«Кхарр. Хроники низшего демона»

Глава 1

Глава 1. Я родился, и это уже неплохо

Всем привет. Меня зовут Кхарр. Так меня обозвал один из старших, когда тыкнул в меня когтем и сказал: «Этот мелкий слишком много пялится. Пусть будет Кхарр». Не знаю, что это означает на нашем шипяще-каркающем — может, «глазастый», может, «зануда», а может, и вовсе «корм номер семнадцать». Имена у нашего брата — штука редкая, обычно никто не заморачивается, пока ты не дорастёшь хотя бы до среднего. Но раз уж кличка прилипла, буду Кхарром. Звучит, в общем-то, неплохо.

И да, я демон. Хотя громко сказано — «демон». Я низший. Самый что ни на есть низший из низших, новорождённый бес, на которого даже плюнуть жалко — слюна дороже выйдет. Ростом я сантиметров двадцать, тощий, чёрно-сизый, с тонкими ручками-веточками и куцыми рожками, которые ещё даже не пробились нормально, а так — две шишечки на лбу. Хвоста нет. Крыльев нет. Пока что у меня вообще из достоинств только глаза, зубы и желудок.

Что я могу о себе рассказать? Ну, наверное, я перерожденец. Хотя это не точно. Просто иногда в моей маленькой курчавой голове всплывают какие-то странные образы: серые коробки домов до неба, ревущие железные повозки, светящиеся прямоугольники, в которые люди втыкаются взглядом часами. Помню вкус чего-то солёного и хрустящего, помню женский смех, помню усталость от чего-то, что называется «работа». Только вот не уверен я, что это мои воспоминания. Возможно, это память кого-то из тех, чьи души пошли на то самое варево, из которого я и слепился. А слепили меня, надо сказать, забавно.

Видите ли, мы, демоны, размножаемся... своеобразно. Особенно низшие. У нас нет ни мам, ни пап, ни роддомов, ни даже банального процесса. У нас есть — обжорство, лень и эманации.

Объясняю на пальцах, благо ручки у меня хоть и тощие, но шевелятся.

Когда демон жрёт души, он растягивает свой внутренний мир (об этом я ниже расскажу подробнее). Но усваивается далеко не всё. Душа — это сложная штука: эмоции, мысли, привязанности, какие-то остаточные образы. Демон, особенно жадный, заглатывает её целиком, а внутри начинается процесс... ну, как кишечник, только духовный. Что-то усваивается. Что-то — нет. И вот это «нет» никуда не девается — оно выходит наружу. Не через тот выход, о котором вы подумали. Через все возможные. Через дыхание, через ауру, через ману. Эманации, одним словом. Тёмная пыль, которая оседает на стенах, на полу, на брусчатке двора, на ржавых железках в подвалах.

Если один демон обожрется душь — это, считай, ничего. Так, мусор накапливается, его потом ветром Хаоса сдувает. А вот если демонов на одной территории много, и все они обожрались, и дальше жрут, жрут, жрут... тогда эманации накапливаются. Сгущаются. Тяжелеют. И в какой-то момент, эта чёрная пыль начинает шевелиться. Закручиваться. Слипаться в комок. Потом — тянуться в форму. Потом — открывать глаза.

И вот стоит этот комок, моргает, оглядывается. Не знает, кто он. Не знает, где он. Но в голове у него уже есть базовый набор: «я — демон, низший, моя стихия — огонь, моя цель — расти, к старшим обращаться почтительно, и да, кстати, вон тот большой и страшный — это Господин, его сердить нельзя».

Откуда эти знания? А вот это, как раз, самое странное. Эманации ведь — это остатки душ. То, что не усвоилось. И когда из них собирается новое существо, в нём оседают огрызки чужих личностей. Чужие воспоминания. Чужие умения. Иногда — целые куски чужого мировоззрения, измененного хаосом. Не цельные, конечно, а такие... мозаичные. У кого-то всплывает, как точить меч. У кого-то — как разделывать тушу. У меня вот — как делать ядерные бомбы. Шучу. Как тыкать в светящиеся прямоугольники и читать что-то под названием «новостная лента». Полезный навык, ага.

И что особенно весело — эти эманации не разбирают, чьи именно души породили их. Туда сваливается всё: то, что вытряхнули из людских душ во время рейда наверху; то, что просочилось из крысиных огрызков; то, что осталось от какого-нибудь несчастного среднего демона, которого старший слопал в неудачную минуту. Всё это перемешивается, спрессовывается и в какой-то момент рождает нас, новорождённых. Сборная солянка. Каждый из нас — это маленький гибрид нескольких десятков несостоявшихся усвоений.

Поэтому у меня в голове и человеческие воспоминания, и куски демонической родовой памяти, и теоретическое знание магии, которое мне досталось от кого-то, кто этой магией явно владел. Может, от какого-то мага, чью душу здесь когда-то жрали. Может, от среднего демона, которого Венсагор лично перемолол на собственные нужды. Не узнаю никогда. И знаете что — мне даже не очень-то интересно. Я цельный. То есть ощущаю себя цельным «я», а не лоскутным одеялом. Может, это иллюзия, может, такова природа моего нынешнего существования. Но я — это я. Кхарр. И точка.

В общем, родился я так: где-то в подвале нашей крепости, в углу, куда давно никто не заходил, скопилось достаточно эманаций после последнего обжорства. Они закрутились, слиплись, потужились — и выплюнули меня. Вместе со мной, кстати, в том же подвале появилось ещё штук восемь таких же. Кто-то крупнее, кто-то мельче. Одного из новорождённых, помню, тут же сожрала здешняя крыса, выскочившая из щели в стене. Он даже пискнуть не успел. Я тогда сделал важный для своей будущей карьеры вывод: моргать надо быстрее.

Ладно, продолжаем по делу.

Представьте себе свой внутренний мир. Душу, если хотите. У человека там, наверное, целые дворцы, сады, библиотеки воспоминаний. А у меня — комнатка. Метр на метр. Серая, пустая, с шершавыми стенами из чего-то, что напоминает застывший пепел. И всё. За пределами этой комнатки — Хаос. Не метафорический, а самый настоящий, бурлящий, ревущий бесконечностью. И если ты, дурья твоя башка, высунешься за границу своей комнатки хотя бы кончиком ногтя — всё, развоплотит тебя. Растащит по молекулам, по искрам, по запахам. И не соберёшь обратно никогда, хотя вышие демоны наверное могут и покидать свой внутренний мир, но это не точно.

Так что вся демоническая жизнь, по сути, сводится к одному — раздвинуть стены своей комнатки. Стать больше. Сильнее. Получить право на «два на два», потом на «три на три», и так далее. И каждое такое расширение — это не просто плюс к размеру. Это эволюция. Низший → средний → старший → высший. Между каждой — пропасть. И, как правило, океан чужих душ, в котором ты должен переплыть от берега до берега.

Наш Господин — его, кстати, зовут Венсагор, и да, его имя я уже знаю, потому что не знать имя своего господина — это самый верный способ долго не прожить — так вот, наш Господин совсем недавно стал старшим. Перешёл со средней ступени на старшую. То есть он теперь, считай, серьёзная фигура. А до этого был обычным средним, каких в нашей округе — пруд пруди. Эту крепость, где мы живём, он отжал у предыдущего владельца примерно тогда же, когда и эволюционировал. Подробностей я не знаю, но судя по тому, что в одном из дальних залов до сих пор лежит куча обугленных костей вперемешку с расплавленной бронёй — переговоры были интенсивные.

А вся наша территория — крепость, окрестные пустоши, выжженные равнины, лощины с крысами, ущелья с тварями похуже крыс — всё это часть владений высшего демона Балора. Высшего, понимаете? Четвёртая ступень. От слова «высокая» и от слова «сожрёт тебя, не заметив». Балор — это не местная знаменитость, это местный закон природы. Раз в три месяца к нему уходят налоги. И знаете, что мы платим? Правильно, души. И демонов в его армию. Куда и зачем ему армия — не моё дело, у меня пока стен внутреннего мира на такие вопросы не хватит.

А ещё — если тебя вдруг призовёт какой-нибудь маг из мира людей и ты успеешь там что-то сожрать, по возвращении изволь отдать восемьдесят процентов добычи. Венсагор — он считать умеет. И сбежать с его территории просто так не получится. Никто толком не объясняет как, но факт: метит он своих, и метки эти ощущают все, кто на его земле родился. Что-то вроде поводка. Дёрнешь — и тебя выдернет обратно. К нему лично. Очень не вовремя.

А как раздвигать стены и расти? Можно медитациями. Сидишь себе тихонечко, концентрируешься, выдавливаешь из стенки по миллиметру в год. Но, судя по доставшейся мне родовой памяти, так не делает никто. Дураков нет. Гораздо проще сожрать чью-нибудь душу, затащить её в свою комнатку, порвать на британский флаг — и пусть себе медленно усваивается, питая стены. Этакий духовный бульончик с фрикадельками из чужой личности. С побочкой в виде эманаций, которые потом сложатся в кого-нибудь такого же, как я, если я переем душь. Круговорот демонов в природе, я бы сказал.

Только вот есть нюанс. Если ты, новорождённый, попытаешься сожрать душу взрослого человека... ну, или душу взрослого демона... тебя разорвёт. Как перекаченный воздушный шарик. Душа окажется больше твоей комнатки, и стенки твоего внутреннего мира просто лопнут от напряжения. Поэтому новорождённым нельзя жрать всё подряд. Нам можно только то, что меньше нас. Крысиные душонки. Тараканьи. Может, если повезёт, души совсем мелких людских младенцев — но это деликатес, думаю нас таким кормить точно не будут.

И вот тут самое интересное. Низшие демоны друг друга, вопреки расхожему мнению, не едят. То есть, теоретически, могут попытаться — и регулярно пытаются, особенно по большой жадности — но кончается это почти всегда плохо. Когда низший пытается сожрать другого низшего, происходит две неприятности сразу. Во-первых, сожранный обычно сопоставим по размеру внутреннего мира, и силы у вас раны, и то что он находится в твоем внутреннем мире не значет что ты его сильней, там могут и тебя порвать. Во-вторых, даже если как-то получилось — ты не вырастешь линейно. Ты не пройдёшь эволюцию. Низший, обожравшийся другим низшим или достаточным количеством душ, чувствует, как у него внутри что-то трещит, плавится, переплавляется — и из кокона выползает уже не низший. Средний. Новый. С новыми возможностями, новой формой и, что важно, новыми правилами выживания.

Ладно, теперь, наверное, о самом интересном — о магии. Потому что вот это в моей голове — самое странное.

Я родился пять дней назад. Я ничего не учил. Я даже толком стоять начал только через полдня после рождения. Но я уже маг. И знаю это абсолютно точно, потому что это знание просто... есть. Лежит в голове готовое, как чужая мебель в новой квартире. Не моя, но я пользоваться могу.

Огонь — это наша природная стихия. У всех низших, во всяком случае, эта первая и основная стихия. Поднял ладошку, представил язычок пламени — и пожалуйста, над пальцами пляшет огонёк размером с горошину. Маленький, чахлый, но мой. Чисто на интуиции, без всяких заклинаний и формул. Я даже не уверен, использую ли я для этого магию, или это просто часть моей физиологии — как для человека дышать. Огонь во мне просто есть. Точно так же, как кровь в человеке.

А вот настоящая магия — это уже сложнее. И опаснее. Потому что в моей голове, в этом наследственном багаже, лежит полноценное знание о том, как складывать огненные стрелы, как делать огненный шар размером с голову, как поджигать чужую душу прямо в груди — нехорошим таким, нелечимым огнём, который сжигает не плоть, а внутренний мир, правда тогда если ты так кого-то убьешь останешься голодным. Знание есть. Понимание принципов есть. Только вот применить я это не могу. Если я, новорождённый, со своим жалким «один на один» внутреннего мира, попытаюсь сложить даже простенький огненный шар — меня вывернет наизнанку. Магическая энергия пойдёт сквозь меня, как селевой поток сквозь ивовый прутик. И от меня останется чёрная лужица. Как от тех двух идиотов во дворе, которые что то пытались наколдовать.

Так что я знаю, как быть магом, но пока что я могу только зажигать спичечного размера огонёчки. Это как если бы человек родился с энциклопедией по ядерной физике в голове, но без рук. Знаешь всё, можешь объяснить любому — а сделать ничего не можешь.

Подозреваю, что это знание тоже досталось мне в эманациях. Кто-то из тех, чьи души осели в той пыли, был магом. Или несколько кого-то. Поэтому у меня в голове и крутятся обрывки чужих воспоминаний вперемешку с теорией демонического чародейства. Тёплая компания, нечего сказать.

Что ещё рассказать? Ну, давайте о быте.

Живём мы в руинах какого-то старого замка. Видимо, когда-то это была настоящая крепость — из крепких каменных блоков, с башнями, с воротами. Кто-то её разнёс к чертям задолго до моего рождения, ещё до Венсагора. Кто именно — никто не помнит и не интересуется. Демоны вообще не очень-то склонны к историческим изысканиям. Но даже руины — это уже шикарно. У большинства соседей и того нет, ютятся в норах да расщелинах. Так что мы тут, считай, аристократия. С потолком и стенами.

Питаться нам, в принципе, не обязательно. То есть совсем. Можно сидеть и медитировать, потихоньку расширяя своё «один на один». Но если хочешь расти быстро — придётся жрать. Причём желательно мясо вместе с душой, потому что мясо даёт магическое усиление телу, а душа — внутреннему миру, когда есть перекос в одну из сторон, одно другое подтягивает за собой. Как это всё между собой переплетается на тонком уровне — я не знаю. Знаю только, что работает.

И знаете что? Сейчас я, мелкий пятидневный бес, с гораздо большим энтузиазмом смотрю на местную крысу, чем на самую углублённую медитацию. Хотя про местных крыс — это отдельная история, и история эта неприятная.

Местная крыса — это не та милая зверушка, которая шуршит в подвале у бабушки. Местная крыса — это облезлая тварь без хвоста, с красной кожей, мелкими костяными рожками, пеной у пасти и красными, как угли, глазами. Кидается на всё, что движется. На обычного демона она, конечно, не полезет — её одним щелчком пальцев испепелят. А вот низшего, особенно новорождённого, такая может разорвать и сожрать раньше, чем он успеет понять, что произошло. Особенно из засады. Откуда они вообще берутся — никто не знает. Как размножаются — тоже. Всем плевать. Они просто есть, как камни, как пыль, как Хаос. Лично у меня есть подозрение, что крысы — это тоже какая-то форма эманации, но более грубая, мясная. Но это так, теория одного очень молодого беса.

Иногда, кстати, призывы бывают массовые. Какой-нибудь чернокнижник или демонолог, наверху, развязывает войну и зовёт нас, демонов, как пушечное мясо. Мы — расходный материал. Зато на поле боя, среди свежеубитых, можно успеть наесться. Если ты, конечно, сам не окажешься в чьём-нибудь чужом желудке раньше. Так что путешествие в мир людей — это лотерея с тремя исходами: ты разжирел, ты сдох, или ты сдох сразу.

Кушаю я хорошо. Ну, по меркам новорождённого. Венсагор расщедрился и приказал старшим низшим наловить нам, крыс. Старшим достаются души — хотя им от этих крысиных огрызков уже ни жарко ни холодно, всё равно что нам — глоток воздуха. А вот нам, малявкам, достаётся мясо. И вот это уже праздник, который думаю скоро закончится.

Я думаю, нас на халяву покормят ещё с недельку. Может, и больше. После последнего рейда наши выжившие так обожрались душами, что еле передвигаются. Перекатываются, как откормленные тюлени, и злобно зыркают друг на друга. Думаю, через пару недель низших станет ещё меньше — кто-то рискнёт и сорвётся в эволюцию, или она спонтанно происходит я пока еще не разобрался.

Интересно, чем Венсагор будет платить дань Балору? Хотя, может, отдаст тех кто эволюционирует к нему в воины. Господин у нас умный. Если бы был дурак — давно бы кто-нибудь его сместил.

Я смотрю на крысиную тушку, которую мне швырнул один из старших — облезлая красная мерзость с торчащими костями и обугленной мордой. Раньше — в той, другой жизни, чьи воспоминания иногда всплывают — меня бы стошнило при одном виде такого. А сейчас... сейчас я просто чувствую голод. И никакого отвращения. Как будто всю жизнь только крыс и ел. Странно. Хотя, наверное, не странно. У демонов, видимо, желудок не подключён к моральным ориентирам.

Я откусываю кусок. Хрустит. Тёплая, влажная, с привкусом серы и чего-то медно-тёмного. Вкусно? Не знаю, есть ли у меня вообще понимание, что такое «вкусно». Но в животе становится горячо, а где-то на границе моей маленькой пепельной комнатки внутри — едва заметно, на волосок — отодвигается стена. На волосок. Но отодвигается.

Я улыбаюсь. То есть пытаюсь — на моей мордочке пока не очень-то много мимики, рот в основном предназначен для жевания. Но что-то похожее на улыбку получается.

Жить, в общем-то, можно. Пока ты ешь, а не тебя.

О магии я вам расскажу подробнее завтра. Когда выясню, могу ли я хоть что-то из своего наследственного багажа применить, не превратившись в склизкую лужицу. А сегодня я обожрался крысятиной и хочу спать. И да — никакого отвращения. Ни малейшего. Как будто я всю жизнь только этим и занимался.

Может быть, это и есть моя жизнь.

Меня зовут Кхарр. Я низший демон. Я родился из пыли, оставшейся от непереваренных душ. Я хочу стать средним. Потом старшим. Потом высшим. Потом, может быть, самим Балором.

А пока — спать.

Глава 2

Доброе утро. Хотя какое тут утро? У нас ведь нет ни солнца, ни рассвета. У нас — багровое марево, которое тянется через весь небосвод и иногда чуть темнеет, чуть светлеет, словно кто-то наверху в Хаосе ворочается во сне. Местные старики говорят, что когда небо становится почти чёрным с прожилками медного цвета — это «ночь», а когда багровое с оранжевыми пятнами — это «день». Разница между ними примерно как между тёплой лужей и горячей лужей. Особенно не разгуляешься, но какой-то режим есть.

Я проснулся в той самой расщелине, куда забрался накануне. После сытного крысиного ужина меня разморило, и я нашёл себе угол поукромнее — между двумя обвалившимися каменными блоками в стене внутреннего двора. Узко, тесно, никто здоровый туда не пролезет. Если на меня попытается напасть взрослый низший — я просто вжмусь поглубже, и хрен он меня оттуда выковыряет. Если крыса — у меня будет секунда-другая, чтобы заорать и привлечь внимание. А если кто-то крупнее низшего... ну, тогда уже неважно, где я. Тогда лучше сразу закрыть глаза и не отсвечивать.

В общем, я выспался. И, пока тело подёргивалось, переваривая вчерашнюю крысу, голова работала. А она у меня, как я уже говорил, работает в режиме «лоскутное одеяло из чужих воспоминаний». И сегодня я решил наконец разобраться с одной важной темой.

С магией.

Понимаете, в чём фокус. Мне досталось знание. Полноценное, теоретическое, с формулами. Я знаю, как делать огненный шар. Знаю последовательность: концентрация, формирование контура, наполнение энергией, активация. Знаю, что энергии для среднего файрбола нужно столько-то, что внутренний мир должен иметь определённую устойчивость, что струна между ладонью и точкой выхода должна быть натянута равномерно, иначе сорвётся. Знаю, что если в момент активации сорвётся — отдача пойдёт обратно по каналу и достанется кастующему.

Я знаю всё это так, будто учился годами. Будто стоял где-то в круге из таких же, как я, юных учеников, и нам показывал что-то старик с длинной бородой и пронзительным взглядом. Иногда я даже почти слышу его голос: «Не торопись. Магия не любит торопливых. Магия любит понимающих».

И знаете что? Мне почему-то очень хочется назвать его Дамблдор. И сказать ему: «Добрый дедушка, отстань от меня. Я не твой Гарри Поттер, я Кхарр, мне пять дней, мой потолок — крысиный хвост, и со своими мудрыми советами ты, конечно, очень мил, но засунь их пожалуйста в свою воображаемую бороду». Странно ещё то, что я почти уверен — ни того ни другого никогда не существовало. То есть мне совершенно точно вспоминается, что и сам Дамблдор, и какой-то очкастый мальчик со шрамом — это всё было нарисованное. Книжки. Картинки. Светящиеся прямоугольники. Кто-то всё это придумал, а кто-то прочитал — и эти прочитавшие, видимо, тоже потом попали в чей-то желудок. А может, мне и кажется. Когда у тебя в голове такая каша из чужих воспоминаний, отличить «было» от «не было» — это, скажу я вам, отдельный спорт.

Так или иначе, старик в моей голове был, видимо, неплохим учителем. Жаль только, что он, скорее всего, в какой-то момент попал в чей-то желудок, а его душу перемололи на бульон, частицы которого осели в эманациях, из которых слепили меня. Так и живём.

Кстати, ещё одна штука. По объёму того, что лежит у меня в голове, я, кажется, тяну на мага средней руки. То есть не на ученика, который только-только научился жечь огоньки на пальцах, а на полноценного, обученного волшебника — где-то середины пути. Третий круг, четвёртый, может, даже что-то с пятого подкрадывается. Насколько такой маг считается сильным в этом мире — я понятия не имею. Может, это уровень деревенского знахаря. А может, целый придворный чародей с башенкой и учениками. Сравнить мне не с чем. Но сама мысль, что у меня в башке лежит инструментарий, скажем так, не самого слабого специалиста, — это одновременно и приятно, и пугающе. Это как найти в кармане ключи от сейфа банка, не зная, в каком ты городе и где этот банк стоит.

Так вот, проблема не в знании. Проблема в применении. Я как ребёнок, которому подарили ключи от грузовика. Ключи в кармане позвякивают, я знаю, как их вставить в замок зажигания, я даже знаю, где у грузовика педали, — но ножки у меня до этих педалей не дотягиваются. И сцепление выжать нечем. И руль не охватить.

Мой внутренний мир — «один на один». Маленькая пепельная комнатка. Вся та магия, которую я знаю в теории, требует пропускать через себя такие объёмы силы, которые мой внутренний мир физически не выдержит. Стенки лопнут, и от меня останется тёмное пятнышко.

Но! Но есть у нас, низших, одна полезная штука.

Инстинктивный огонь.

Это не магия в полном смысле. Это что-то вроде... как дыхание. Как сжимание кулака. Часть тебя, твоей физиологии. Огонь в нас есть. Он горит где-то под рёбрами — у тех, у кого есть рёбра, у меня они вроде намечаются. Это не запас энергии в каком-то магическом смысле, это сама природа низшего демона. Мы — это маленькие угольки. И мы умеем выпускать наружу частичку этого внутреннего жара.

Чтобы зажечь огонёк, мне не нужно ничего делать сознательно. Просто протянуть руку и захотеть. И вот он — на ладони пляшет язычок пламени размером с горошину. Тёплый. Свой. Не отнимает у меня сил, не давит на стенки внутреннего мира. Он просто... выходит. Как пар изо рта на морозе. Если бы у нас тут был мороз.

Я долго экспериментировал с этим огоньком прямо в своей расщелине. Сначала просто зажигал и гасил его. Получалось. Потом попробовал сделать огонёк побольше. Получилось, но с трудом — он стал размером с фасолину, и я почувствовал лёгкую усталость. Значит, всё-таки есть какой-то предел и какая-то цена, просто очень небольшая. Потом я попытался удержать огонёк дольше. Минута. Две. Пять. На пятой я отвлёкся, и он погас сам по себе. Значит, требует постоянного внимания. Не как костёр, который сам горит, а как мысль, которую ты держишь в голове.

Потом я попробовал сделать что-то поинтереснее. Передать огонёк с ладони на ладонь. Получилось почти сразу. Перебросить с руки на камешек — получилось. Камешек, правда, не загорелся, огонёк просто посидел на нём пару секунд и погас, потому что я перестал его держать. То есть мой огонёк — это пока ещё не настоящий огонь, который сам поддерживает горение. Это скорее... фокус. Иллюзия с горячими свойствами. Тепло настоящее, обжечься можно, но если я перестаю его удерживать вниманием — он исчезает.

И всё-таки это уже что-то. Это уже значит, что я могу драться. Не победить в бою, конечно — кого я этой горошиной запугаю? — но в нужный момент сунуть огонёк крысе в глаз я смогу. Глаза у крыс, как известно из любых миров, штука нежная. Даже у инфернальных крыс.

А вот тут я сделал ошибку. Я расхрабрился.

Понимаете, когда у тебя в голове есть знание о настоящей магии, а в руках только спичечный огонёк, очень хочется попробовать что-то посерьёзнее. Хоть чуть-чуть. Просто проверить, на что я способен.

И я попробовал.

Я решил собрать огненную искру. Это самое простое из «настоящих» заклинаний — даже не первый круг, а нулевой, ученический. Маленький импульс энергии, который вылетает из ладони и бьёт точечно. Радиус действия — метра три. Урон — примерно как лёгкий щелчок раскалённой иглой. Безобидная штука, которой в чужих воспоминаниях ученики разжигали свечи на занятиях.

Я сосредоточился, как учили меня (точнее, как учили того, чьи воспоминания мне достались). Сложил пальцы нужным образом — указательный и средний вытянуты, остальные подобраны, большой прижат к среднему. Представил контур искры в воздухе, прямо перед кончиками пальцев. Начал тянуть энергию из своего внутреннего мира к контуру.

И в этот момент моя пепельная комнатка взвыла.

Это сложно описать тому, у кого нет внутреннего мира размером с гречневое зёрнышко. Представьте, что вы попытались надуть воздушный шарик, в который заранее налили воды. Стенки прогнулись, заскрипели, начали растягиваться в местах, где их растягивать нельзя было. Воздух пошёл через все возможные щели, кроме той, через которую должен был. У меня в груди что-то застонало. В глазах потемнело. Из носа потекло что-то тёплое — то ли кровь, то ли дым, не знаю, я не разглядывал.

Я мгновенно оборвал связь. Контур искры распался, не успев активироваться, энергия рванула обратно в комнатку, ударила в стенки изнутри и расплескалась там жгучим эхом. Меня согнуло пополам, я кашлянул чёрной слюной на камень, и минут пять просто сидел, прислонившись спиной к стене, и пытался понять — жив я или уже не очень.

Жив.

Жив, но с большим минусом к самоуверенности. И с пониманием, что мой учитель в чужих воспоминаниях был прав: магия не любит торопливых. Магия любит тех, у кого хватает мудрости не лезть в неё прежде, чем ты к ней готов.

«Один на один». Я даже на ученическую искру пока не тяну. Что уж говорить про огненный шар.

Я стал на одну попытку умнее. И на одну попытку ближе к тому, чтобы случайно превратиться в лужицу.

После этого эксперимента я выполз из расщелины и осмотрел двор. Утренняя суета шла своим чередом. Старшие низшие сидели на стене и о чём-то лениво переговаривались — судя по интонациям, обсуждали. Двое мелких таких же, как я, дрались за обгорелый крысиный хвост. Один в итоге убежал с трофеем, второй сидел и шипел.

А вот ещё одна новость, которая до меня дошла, пока я слонялся по двору. Пока я спал и кашлял чёрной слюной у себя в расщелине, у нас в крепости прибавилось демонов средней силы. Целых три. Три низших дозрели до средних — кто-то ночью, кто-то под утро. И, надо сказать, выглядят они... ну, мягко говоря, по-разному. Один — здоровенный, мускулистый, с двумя загнутыми вперёд рогами и кожей цвета застывшего угля, ходит на двух ногах, широкие плечи. Второй — длинный, тощий, на четвереньках, со змеиной шеей и тремя парами глаз, тёмно-синий с фиолетовыми прожилками. А третий вообще похож на здоровенный сгусток подвижного дыма, у которого из глубины этого дыма иногда показывается что-то вроде лица с одним большим красным глазом. Все трое — средние. Все трое — нашей крепости. И ни один не похож на другого даже близко.

Я попытался понять, от чего такая разница. И не понял. Видимо, эманации каждого формируют как-то по-своему, наследственная каша играет роль, может, ещё что-то. Может, ты на момент эволюции о чём-то очень сильно подумал, и оно проросло в твою новую форму. Я не знаю. Это вопрос на будущее, к тому моменту, когда у меня будет не такая срочная необходимость в выживании.

Хотя приятная мысль: если у среднего такая разнообразная внешность, то у меня, если я когда-нибудь дотяну, есть шанс получиться приличным. Например, не дымным сгустком. С руками, ногами и нормальным количеством глаз. Это, в общем-то, тоже цель.

Я отметил для себя интересную вещь. Двор условно поделён на зоны. Не явно, не флажками с обозначениями — но если присмотреться, видно, что у каждого старшего низшего есть свой угол, в который другие не суются. Кто-то залёг под обвалившейся аркой, кто-то устроился на верхней ступени разрушенной лестницы, кто-то облюбовал брусчатку рядом со старым ржавым котлом. Это их территории. Маленькие, но свои. И между этими территориями ходим мы, мелочь, как бродячие коты в чужих дворах.

А ещё я заметил одну деталь, на которую вчера не обратил внимания. У стены, в дальнем углу двора, на брусчатке — то самое тёмное пятно. Лужица от тех двух дураков, которые вчера пытались во время драки применить магию. Только лужица уже не лужица. Она подсохла. Превратилась в тонкую плёнку чёрной пыли. И вокруг неё, в радиусе примерно полуметра, воздух чуть-чуть... уплотнялся. Не глазами видно, а как-то иначе. Как будто там было больше «весомости», что ли. Тяжелее. Гуще.

Эманации.

Те самые. Я смотрел на это и понимал: вот так и происходит. Сейчас эта пыль будет копиться, копиться, к ней будут добавляться эманации от наших с собратьями переваренных крыс, от того, что выдыхают старшие, может быть, от каких-то ещё процессов. И когда-нибудь — через неделю, через месяц, я не знаю — там, в этом углу, кто-то скрутится в комок, потужится и откроет глаза. И будет такой же, как я. Только, может быть, чуть с другим набором обрывков в голове.

В груди шевельнулось что-то странное. Не страх. Не отвращение. Что-то похожее на родство. Я ведь тоже из такого пятна вылез. Может быть, прямо из этой же лужи когда-то — кто его знает.

Решив, что снизу я насмотрелся достаточно, я подтянулся, цепляясь за щели в кладке, и полез наверх. На крепостную стену. Лезть на двадцати сантиметрах роста — это, скажу я вам, отдельное приключение. Но я добрался. И впервые за свою короткую жизнь увидел то, что снаружи нашей крепости.

Окрестности.

Скажу честно — впечатления странные. Я ожидал чего-то более... я не знаю, более адского, что ли. Огненные реки, лавовые озёра, бесконечные пыточные столбы с воплями грешников. То, что лежало бы в чужих воспоминаниях под тегом «ад как мы его представляем». А тут — тёмно-серый пейзаж. Серая, пыльная равнина с проплешинами выжженной земли. Низкие холмы вдалеке, чёрные, словно обугленные. Небо, как я уже говорил, багровое, и от этого вся серость отдаёт тусклым медным оттенком. Кое-где торчат острые скалы — будто чьи-то рёбра, выпирающие из дохлой туши мира.

Огонь есть, но он не везде. Где-то на горизонте, на юго-востоке от нашей крепости, виднеется отблеск — там, видимо, какая-то лавовая трещина или горящая равнина. Оттуда иногда тянет горячим ветром, приносит запах серы и чего-то ещё, чему я названия пока не знаю, но которое почему-то будит у меня очень тревожный отклик в чужих воспоминаниях. Что-то вроде «не ходи туда, дурак». Не пойду. Мне до того отблеска шагов на двадцати сантиметрах — года три топать. Если меня раньше не сожрут.

А ещё, что меня удивило, — здесь есть какие-то растения. Я их вижу в отдалении. Пучки чего-то длинного, тёмного, шевелящегося. Не от ветра — ветра-то почти нет, так, лёгкое марево. Они шевелятся сами по себе. Похоже на ленты водорослей, но на сухой земле. Цвет — тёмно-фиолетовый, с переливами в чёрный. Растут пучками возле тех самых обугленных холмов.

И вот что-то мне подсказывает, что подходить к ним не стоит. Категорически. Я не могу объяснить, почему. Это не знание, это интуиция — может, та же родовая память, может, чужие обрывки, может, моё собственное чутьё, которое уже что-то нашёптывает. Но ощущение чёткое: подойдёшь — станешь удобрением. Не добычей, не съеденным, не разорванным. Именно — удобрением.

И вот ещё что забавно. Слово «удобрение» в моей голове есть. Я его знаю. Я даже смутно понимаю, что это что-то такое, что помогает расти растениям. Кто-то из тех, чьи воспоминания мне достались, явно знал про сельское хозяйство. Но как именно я, демоническая горошина двадцати сантиметров росту, стану удобрением для этих фиолетовых сорняков? Тут моя интуиция уже даёт лёгкий сбой. Логичное предположение — меня просто сожрут. Что-то быстро выскочит из земли, обхватит, утащит, переварит, и моё тельце пойдёт в почву, питая корни. Но это всё домыслы. Может, там вообще другой механизм. Может, они тянут не плоть, а душу. Может, прямо высасывают эманации, и от тебя остаётся сухая шкурка. Не хочется проверять.

Я мысленно поставил в этой части пейзажа красный флажок. «Опасно. Не ходить. Даже если очень голоден».

Если присмотреться, можно ещё разглядеть в дальней дали какие-то постройки. Что-то вроде наших руин, только сильно поменьше. Скорее всего, нижестоящие соседи — какие-то мелкие старшие демоны или средние со своими норами и шайками. До них далеко, и нам, надеюсь, ничего общего с ними не светит. Хотя, как я понял из родовой памяти, иногда такие соседи устраивают друг другу набеги. Особенно когда сборщик от Балора подгребает — обчистить ослабевшего соседа после налогов — это, считай, традиция.

Прямо под стенами нашей крепости — ров. Сухой, конечно, какая тут может быть вода. На дне рва — кости. Много костей. Самых разных. Я не специалист, но среди них точно есть и человеческие черепа, и что-то покрупнее с рогами, и какие-то длинные позвоночники с шипами. Старые кости. Бурые, чёрные, кое-где с прилипшими ошмётками сухого мяса. Никто не убирает. Зачем убирать? Демоны не брезгливы.

За рвом — какая-то протоптанная тропа. Уходит в сторону тех самых дальних холмов. Видимо, по ней приходят рейды, уходят отряды, и по ней же будет идти сборщик.

Господин Венсагор вышел из главного входа замка примерно через четверть... ну, чего там у нас вместо часа. Через четверть оборота этого багрового неба. Я к тому времени уже устроился на безопасном выступе — высоко, между двумя зубцами на стене, откуда я мог наблюдать, но куда никто здоровый не залез бы и не заметил.

Венсагор был... впечатляющим. Я видел его впервые так близко. Метров три с половиной ростом, темно-багровая кожа с прожилками светящихся трещин, будто под ней застывала, а потом снова раскалялась лава. Четыре больших изогнутых рога. Хищное лицо без носа, чёрные глаза с горящими оранжевыми зрачками. Когда он шёл — кажется будто каменная брусчатка под ним чуть прогибалась. Когда он говорил — у меня в груди что-то отзывалось, будто там тоже была струна, которую дёргали.

Аура. Я только сейчас понял, что это такое, на собственной шкуре. Аура старшего демона — это давление. Не физическое, не магическое — какое-то иное. Просто рядом с ним ты чувствуешь себя меньше. Глупее. Слабее. Как будто все твои стенки внутреннего мира одновременно сжимаются, понимая, кто здесь главный.

Другие старшие низшие во дворе моментально согнулись в подобии поклона. Мелочь — те, кто был на виду — попадали на брюхо. Три новых средних, кстати, вышли встречать его на ступенях замка — стояли там более-менее прямо, но всё равно с явным почтением. Я на своём выступе тоже инстинктивно прижался к камню. Не от страха даже, а от чего-то более глубокого. От признания.

Венсагор обвёл двор взглядом. И мне показалось, на секунду показалось, что его взгляд скользнул по моему выступу. Может быть, и нет. Но если да — он точно меня увидел. И решил, что я не стою его внимания.

Что меня, честно говоря, очень устраивало.

Венсагор сделал шаг — каменная брусчатка под его когтистой ногой треснула — развернулся и ушёл обратно в замок. Аура медленно отступила, и я смог снова нормально дышать. Хотя «дышать» — это, конечно, фигура речи. Я не уверен, что мне дыхание вообще для чего-то нужно.

Я слез с выступа и направился к своему жилищу.

Глава 3

Прошла неделя.

Думаете, я всё это время только ел и валял дурака? Ну... в общем-то, да. Ел и валял дурака. Но это, во-первых, было заслуженно — я всё-таки новорождённый, мне положено наращивать силы. А во-вторых, я не просто ел и валял дурака. Я ел, валял дурака и тренировался. Это уже звучит совсем по-другому. Деловито. Целеустремлённо. Почти как у настоящего демона с амбициями.

Хотя, если честно, основное моё достижение за неделю — это то, что я не умер. На двадцати сантиметрах роста и при общем уровне сил «слабее голодной крысы» это, между прочим, очень достойный результат. У нас тут не курорт. Тут жизнь котируется примерно так же, как в моих чужих воспоминаниях котировалась мелкая разменная монета — берёшь горсть, теряешь половину по дороге, и никто этого даже не замечает.

Так вот, о тренировках.

После того позорного инцидента с попыткой собрать огненную искру, когда я кашлянул чёрной слюной и почти отправился в склизкую лужицу пополнять эманации, я был осторожнее. Гораздо осторожнее. Первые два дня после той попытки меня вообще выворачивало при одном только воспоминании о том, чтобы тянуть энергию через свой бедный «один на один» внутренний мир. Думаю, дело было не столько в том, что я слабый — слабый я и так знал, что слабый, — сколько в том, что моя душа... ну, или то, что у меня вместо неё, я не уверен, есть ли у демонов душа в человеческом понимании, или у нас просто внутренний мир заменяет её роль, неважно — короче, эта моя то-ли-душа и моё тело попросту не привыкли пропускать через себя магию. Я ведь родился неделю назад. До этого они вообще ничего не пропускали. Чужие воспоминания мне говорят: «Делай так и так», а мой организм отвечает: «Слышь, мужик, я тебя первый раз вижу, ты вообще кто? Зачем ты в меня лезешь?»

Поэтому я взял низкий старт.

Я начал не с искры, а с подготовки к искре. То есть просто прокачивал энергию по тем же каналам, что и при подготовке заклинания, но не доводил до активации. Сложил пальцы, представил контур, начал тянуть силу — и в момент, когда внутренний мир заскрипел, отпустил. Тут же. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый раз чуть-чуть дольше держал нагрузку. Каждый раз чуть-чуть приучал стены своей пепельной комнатки к тому, что через них что-то проходит.

Это как растяжка для тела. Если ты пытаешься в первый же день сесть на шпагат — ты порвёшь себе всё, что только можно, хотя я и не знаю что можно порвать. Если ты потихоньку, каждый день, на чуть-чуть тянешь — через год ты, может быть, сядешь. А может, и нет. Но точно не порвёшь что то так память подсказывают. Кому-то из тех, чья память лежит в моей голове, кто-то умный когда-то объяснил этот принцип, и я ему за это бесконечно благодарен, наверное такой умный был очень сытным.

К концу первых трёх дней я снова попробовал искру. И — о чудо — она получилась.

То есть не сразу, конечно. Но к концу третьего дня тренировок маленькая красноватая искорка с тихим пшик сорвалась с моих пальцев, пролетела сантиметров двадцать и плюхнулась на каменный пол моей расщелины, бессильно погаснув. Меня при этом не выкрутило. Меня даже не покачнуло особо — просто ощущение лёгкого головокружения и пустоты в груди, как будто я бежал и устал. Это была не победа. Это был первый шаг. Но какой же это был сладкий первый шаг.

Я просидел потом ещё полчаса, любуясь тёмным пятнышком на полу — следом моей искры, хотя тут все в темных пятнах. Дамблдор из моей головы, кажется, одобрительно похмыкивал. Хотя, может, мне это показалось. Я ему вообще-то ещё в прошлой раз сказал не лезть со своими советами. Старый перец, и что такое перец я не знаю.

К концу недели я мог пускать искры более-менее уверенно. Раз в несколько минут. С отдачей. С усталостью. Но мог. Это всё ещё было ничтожно мало — я бы вряд ли убил даже инфернального таракана, — но это был принципиальный сдвиг.

Параллельно с тренировками я наблюдал. А наблюдать было за чем.

За эту неделю ряды наших средних демонов пополнились ещё на тридцать рыл. То есть на тех самых трёх, что прошли эволюцию в первый день, наслоилось ещё тридцать. Тридцать! За неделю! Когда я об этом услышал от какого-то старшего низшего, который трепался с другим над крысиными костями, я аж присел. Вернее, я уже сидел, я просто чуть ниже опустился. На двадцати сантиметрах нюансы оседания мало заметны.

И вот тут до меня дошло одно неприятное соображение. Те низшие, которые до сих пор остались низшими, после такой массовой эволюции — это, видимо, те, кто эволюционировать не смог. То есть либо они уже не дозреют никогда, либо им нужно гораздо больше «материала», либо у них с внутренним миром какие-то проблемы. Среди них теперь есть «успешные» (хотя их уже и нет среди низших, они в средних) и «остаточные». И я, видимо, отношусь к «остаточным» — только потому, что слишком молод. Шансов на скорую эволюцию у меня практически нет. Просто потому, что мой «один на один» внутренний мир физически не вместит столько душ, сколько нужно для перехода. Я ещё расширяться и расширяться должен.

Хотя, с другой стороны... все эти тридцать новых средних — для меня всё равно как мастодонты. Они меня плевком перешибут. Они меня не заметят и наступят. И вот я сижу, тренирую искры, чувствую гордость, потому что у меня получилось, — а через двор шагает очередной средний демон, у которого внутренний мир, наверное, «маленькая планета» как минимум, и он от моей искры даже не моргнёт. Полезный отрезвляющий факт. Когда у тебя есть прогресс, очень легко начать думать, что ты крут. А ты не крут. Ты просто чуть-чуть менее жалок, чем неделю назад.

Так что я тренируюсь дальше. И готовлюсь.

К чему готовлюсь? К охоте.

Скоро старшие низшие перестанут нас кормить. Это очевидно. Халява не вечна, и Венсагор не благотворительная организация — он временно «откармливает выводок», чтобы выжило побольше будущего расходного материала. Когда период «бесплатной столовой» закончится, нам, мелочи, придётся самим что-то добывать. А «что-то» — это, в первую очередь, крысы.

Те самые. Облезлые, красные, с пеной у пасти и горящими глазами. Которые с радостью сожрут любого новорождённого, если поймают его одного и врасплох.

Вопрос даже не в том, как её убить. Если повезёт, я смогу убить крысу. Огоньком в глаз, потом куснуть в горло, рвать когтями. Это всё реально. У меня уже есть план, я его прокручиваю в голове уже несколько дней — где сидеть в засаде, как подкрадываться, куда бить, как уворачиваться, если она бросится на меня первой.

Так что физически крысу я, наверное, одолею. Если повезёт. Если не выскочит вторая. Если первая не окажется крупнее обычного.

Проблема в другом. Проблема в душе крысы.

Понимаете, физическое убийство — это одно. Ты её повалил, ты её разорвал, мясо съел — всё хорошо, плоть усваивается, тело набирает массу. Но настоящий смак, настоящий рост — он идёт от поглощения души. А поглощение души — это процесс не во внешнем мире, а во внутреннем. Ты затаскиваешь её в свою пепельную комнатку, ты её там «обрабатываешь», ты её разрываешь на куски и "развешиваешь по стенам как припасы". И вот здесь — внимание — есть ненулевая вероятность, что ты окажешься не охотником, а ужином.

Душа крысы, конечно, мелкая. Меньше моей комнатки. По логике, я должен с ней справиться. По логике, во внутреннем мире хозяин всегда сильнее гостя — это территория, я её знаю, я в ней главный, я с её стенами одно целое.

Но это всё в теории. А в практике у меня может оказаться, что я физически крысу одолел, а её злобная маленькая инфернальная душонка во внутреннем мире взбрыкнётся, упрётся, начнёт бить меня изнутри своими маленькими зубами — и пока я с ней разбираюсь, моя пепельная комнатка получит трещины. И эти трещины потом не зарастут. Или, в худшем случае, она меня там реально прижмёт — и я вылечу обратно во внешний мир уже не победителем, а полудохлым шарфом, размазанным по брусчатке.

В общем, охота — это лотерея. С тремя билетами. Первый — «ты сожрал крысу и вырос». Второй — «крыса сожрала тебя, и ты больше не существуешь». Третий — «ты сожрал крысу физически, но её душа разорвала тебя изнутри, и ты остался без половины внутреннего мира». Третий, кстати, самый неприятный — потому что ты вроде жив, но искалечен, и это нельзя залечить никаким мясом и никакими медитациями. Такие демоны, говорят, потом становятся «надломленными» — внешне нормальными, но с дырой внутри, через которую медленно сочится их сущность. И в конце концов они просто... выпадают. Истончаются. Развеиваются.

Не хочу выпадать. Хочу есть и расти.

Так что я тренируюсь. И жду момента, когда придётся выйти.

А пока я жду, хочу вам ещё кое-что рассказать. Очень важную штуку, о которой я раньше молчал, потому что сам только-только начал её понимать.

Зов.

Да, с большой буквы. Потому что это не «звон в ушах» и не «шум в голове». Это отдельное явление, у которого даже название отдельное.

Объясняю.

Когда какой-нибудь маг, демонолог, ведьма, чернокнижник или просто очень умный дурак там, наверху, в мире смертных, совершает призыв — мы все его слышим. Все демоны. Кто-то лучше, кто-то хуже — это, как я понял из родовой памяти, зависит от чувствительности и от того, насколько твой внутренний мир «настроен» на восприятие тонких энергий. У старших и высших Зов слышен ясно, у нас, мелочи, — это как далёкий шёпот.

В повседневности Зов вообще не заметен. Он становится фоном, как шум телевизора в чужой квартире — если не прислушиваться, ты его не услышишь. Но если сосредоточиться, если «настроиться» на него — то можно начать его рассматривать. Да-да, именно рассматривать, я не оговорился. Потому что Зов — это не один звук. Это не один сигнал. Это целая россыпь сигналов, идущих со всех сторон, и каждый из них — со своими параметрами, со своим вкусом, со своим смыслом.

Я попробовал на третий день. Сел в своей расщелине, закрыл глаза, сосредоточился, как меня (то есть Дамблдора) учили концентрироваться. И — да, это работает. Я услышал.

Это сложно описать. Будто стоишь на огромной площади, и со всех сторон одновременно говорят разные голоса. Один кто-то шепчет: «нужен фамильяр для лесной ведьмы, на семь лет, питание гарантировано, защита от других магов, опыт работы желателен». Другой: «требуются демоны для рейдовой группы, направление — северные пустоши, оплата — души павших врагов». Третий: «вызов на ритуал плодородия, нужен низший уровень, срок — одна ночь». И так далее. Десятки. Сотни. Постоянно, это конечно все не так происходит но смысл понятен.

И ты можешь к любому из этих сигналов подключиться. Ответить. Принять. Если ты ответишь — Зов тебя выдернет. Это не моментально, но быстро. Ты окажешься в круге призыва, в чьём-то подвале, лаборатории или ритуальной комнате, и перед тобой будет стоять тот самый маг (или маги), которые тебя позвали. И начнётся торг по условиям контракта.

Так вот, типы Зовов. Я их условно разделил, копаясь в собственной памяти и слушая шёпотки старших, которые между собой это обсуждают.

Первый тип — направленный. Маг знает, кого хочет. Указывает критерии: сила, природа, специализация. Например, «низший огневой демон». Такой Зов слышат только те, кто подходит под параметры. Это, в принципе, безопасно — обычно условия известны заранее, и если ты соглашаешься, то идёшь.

Второй тип — ненаправленный. Маг не уточняет критерии. Просто кричит в пустоту: «нужен демон!» Этот Зов слышат все. От самого новорождённого беса до Высшего демона. И тут начинается интересное.

Теоретически — теоретически! — даже Высший демон может откликнуться на такой Зов. Если ему вдруг стало скучно, или если он почуял, что мага можно неплохо переварить, или просто из любопытства. Маг при этом будет, скажем мягко, удивлён. Потому что слабосильный недоучка, который не уточнил критерии, физически не имеет столько маны, чтобы притянуть Высшего. И вот тут самое забавное: по той же теории, Высший демон может подцепиться к призыву и помочь недоучке своей маной. То есть Высший как бы говорит: «давай, малыш, я тебе подсоблю» — и через канал призыва вливает собственную энергию, чтобы материализоваться. После чего съедает призывателя, как пельмешку, и спокойно возвращается домой.

Хотя я думаю, на практике Высшие на такое не дёргаются. У них и без бесплатных закусок закусок хватает. Скучно, наверное, ради одного зазевавшегося чародея ломать свои важные планы. Но прецеденты, говорят, бывали. По крайней мере, в родовой памяти что-то такое мелькает.

Третий тип — массовый Зов. Это когда призывают сразу много демонов. Обычно для войны. Тут уже совсем другая кухня — там идут жертвоприношения, чтобы подпитать призыв чужими душами (своей маны магу не хватит), и таким образом сэкономить на собственных ресурсах. Маги — они вообще существа экономные, когда их душь не касается. Массовые Зовы — это для военных кампаний, для крупных ритуалов, для тех случаев, когда «много мяса» нужнее, чем «качество отдельной единицы». Выживаемость моего брата там... ну, скажем так, я бы не сказал, что она «низкая». Она мизерная. Особенно у низших. Да что там, на массовых Зовах и старшие свои головы складывают. Это та лотерея, в которой проигрывает большинство.

Четвёртый тип — через Балора. Это когда какой-то маг наверху заключил контракт с самим Балором, нашим высшим. Маг делает Зов лично Балору, а тот... переадресовывает. Берёт кого-то из своих, из тех, кто живёт на его территории, и отправляет вместо себя. При этом подпитывает призыв своей маной — чтобы канал не порвался под собственной тяжестью. Мы идём, выполняем, что велено, возвращаемся (если возвращаемся), а Балор получает свою долю с условий контракта. И мага кушать не надо, и заказчик доволен, и сам Балор не отвлекается от своих высших дел.

Насколько я понял из обрывков разговоров, наш Господин был именно на таком, на четвёртом типе. На том самом, после которого у него от пятисот низших осталось девяносто, а от одинадцати средних — двое. И где он потерял почти четыре пятых своей свиты.

Хотя — вот что забавно — я думаю, Венсагор особо и не расстроился.

Прикиньте арифметику. До рейда у него было: одиннадцать средних демонов и пятьсот низших. После рейда и двух недель восстановления у него уже: тридцать пять средних (трое сразу после рейда, плюс тридцать за эту неделю) и низшие, которые «ещё народятся, не считая». Я не думаю, что демон такой силы вообще считает низших. Мы для него — пыль. Перхоть. Эманации с лапками. А вот средние — это ресурс. И этот ресурс у него почти утроился, при условии что он сам был демоном средней силы, просто был как бы это сказать посильней всех остальных.

Из этих тридцати пяти, как я подслушал, десять отправятся на службу к Балору. То есть как раз в счёт «налогов», которые скоро придут собирать. И двое «стареньких» — то есть из тех, кто служил у Венсагора с самых давних времён.

И, кстати, — пополнение в семье. Среди тех тридцати, что эволюционировали за неделю, оказались две сукубы.

Да, сукубы. Не сукуб, а сукубы. Женского рода. И мне нужно остановиться и рассказать вам, почему это меня немного выбило из колеи.

Дело в том, что мы все — низшие — себя ассоциируем в мужском роде. Не знаю, почему. Просто так есть. Когда я думаю о себе, я думаю «я», и это «я» — мужское. Когда демоны обращается к другому демону, он говорит «он», «этот», «мелкий». Я ни разу не слышал, чтобы кто-то из низших думал о себе или говорил о себе в женском роде. Может, это потому, что у нас, по большому счёту, нет пола в физиологическом смысле. Мы — комки эманаций с разнообразной гуманоидной формой. У нас нет ни мужских, ни женских признаков. Мы просто... есть.

Но почему-то ассоциация идёт мужская. Видимо, что-то в составе тех душ, которые легли в наш бульон, тянет к этому. Может, людей-мужчин в эманации попадало больше. Может, у демонической природы базовая «настройка по умолчанию» — мужская агрессия. Не знаю, и кажется мне досталась память какого-то философа.

И тут — двое из эволюционировавших становятся сукубами. Женскими демонами. С чёткими, ярко выраженными женскими формами. С женскими голосами. С женским мышлением (тут не за мысли идет разговор, а о том что им нравятся демоны мужского пола, ну это не точно), насколько я могу судить по тому, как они себя ведут.

И сразу же — внимание — стали любимицами Венсагора. Не надо вам объяснять, для чего сукуба нужна старшему демону. У сукубов это, как бы, основная специализация. Они и в человеческом мире на этом специализируются — соблазнение, питание эмоциями страсти, контракты через интимные ритуалы. И в Аду тоже у них примерно та же ниша, только клиентура другая.

Я смотрел на это и думал: ну хорошо, Венсагор себя устроил, я искренне за него рад. Но как? Как из низших — из таких же, как я, бесполых пеплов с гуманоидной болванкой — получаются полноценные женщины с грудью, бёдрами, длинными волосами и выраженным женским архетипом? Откуда оно вообще берётся?

У меня есть несколько теорий, но все они так себе.

Теория первая: при эволюции внутренний мир «выбирает» себе форму на основе того, какие фрагменты душ в нём преобладают. Если в бульоне было много женских душ — низший эволюционирует в женскую форму. Если мужских — в мужскую. И поскольку базовое распределение, видимо, перекошено в мужскую сторону (по тем самым причинам, что я уже сказал), то сукубы — это редкость. Эволюционировало тридцать, из них две сукубы — это где-то семь процентов. Похоже на правду, если статистика душ примерно три к одному.

Теория вторая: форму определяет не статистика, а какие-то более тонкие факторы. Например, склонность к определённому типу взаимодействия. Те, кто склонен к манипуляциям, к соблазну, к мягкой силе — становятся сукубами или инкубами. Те, кто склонен к прямой агрессии и доминированию — инкубами или мускулистыми громилами вроде того угольного, которого я видел в первый день эволюции. Те, кто склонен к чему-то ещё — становятся... ну, чем-то ещё. Дымными сгустками с глазом, например. Это объясняло бы такое разнообразие внешности у средних, о котором я говорил в прошлой раз.

Теория третья: всё решает случайность. Эманации — это хаос, и из хаоса выходит что угодно. Сегодня сукуба, завтра трёхголовый гриб с щупальцами, послезавтра ещё что-то. И никто это не контролирует. Лично мне эта теория не нравится, потому что в ней слишком много допущений. Но и исключать её нельзя.

В общем, две сукубы есть. Венсагор доволен. Из его покоев на верхнем этаже замка теперь иногда раздаются звуки, которые я и описывать-то постесняюсь, тем более что мне самому пока непонятно, почему меня эти звуки немного напрягают. У меня же нет "тела" для таких вещей. У меня нет инстинктов, направленных в ту сторону. Я — бесполая комнатка размером с пепельницу. И тем не менее... что-то отзывается. Видимо, опять обрывки чужих воспоминаний шевелятся. Спасибо, Дамболдор, и за это тоже.

Ладно, всё это меркнет на фоне главного.

Скоро придут.

Скоро придут от Балора. За налогами. То есть за теми десятью средними демонами, которых Венсагор выделил, и, возможно, за чем-то ещё — обычно сборщики тащат с собой и какие-то дополнительные требования. Может, попросят душ из закромов. Может, заберут какие-нибудь артефакты, если у Венсагора такие есть. Может, просто посмотрят на нашу крепость оценивающим взглядом и оставят мысленную пометку «надо бы попозже сюда наведаться без приглашения».

И вот это мне гораздо интересней, чем сукубы, чем тренировки, чем даже предстоящая охота на крысу.

Кто придёт?

Понимаете, кого пришлёт Балор за данью? Кого-то из своих средних — самих по себе серьёзных существ, перед которыми наш Венсагор будет почтительно склонять рога? Или старшего, равного нашему Господину, которого у Балора наверняка имеется? Или вообще кого-то экзотического — какую-нибудь специализированную тварь, которая занимается именно сбором дани? Может, демона-счетовода с шестью глазами для проверки записей? Или демона-карателя, на случай если Венсагор окажется недоимчиком?

Я уже наметил себе хорошую точку наблюдения. Тот же выступ на стене, откуда я в прошлый раз смотрел на Венсагора. С него отлично видно и главные ворота, и внутренний двор. Если я заберусь туда заранее и буду сидеть тихо, как маленькая каменная горошина, — никто меня не заметит. А я увижу всё.

В голове у меня уже шевелится знакомое любопытство — то самое, которое в прошлой жизни (если она у меня была) заставляло человека таращиться в светящиеся прямоугольники и читать «новостную ленту». Желание знать. Желание быть в курсе. Желание понимать, что вообще происходит вокруг.

Это, кстати, странное чувство для существа, которому положено думать только о еде и о выживании. Но я уже привык, что я странный демон.

Глава 4

И так, давайте расскажу, как прошёл мой день и как пришёл Старший демон за налогами.

Сразу хочу уточнить. По сравнению с нашим Господином Венсагором, демон, который пришёл за налогами, — это как сравнивать меня и нашего Господина. Понимаете масштаб? Я — двадцать сантиметров, тощий, с двумя шишечками вместо рогов, могу зажечь огонёк размером с горошину и раз в несколько минут пустить ученическую искру. Венсагор — три с половиной метра, четыре рога, аура, от которой каменная брусчатка трескается под ногами.

Разница между мной и Венсагором — огромная. Невообразимая. Я для него — пыль, перхоть с лапками, эманации, которые ещё не до конца стряхнули с себя память о том, что когда-то были частицами чужих душ.

Так вот. Разница между Венсагором и тем, кто пришёл сегодня — такого же порядка.

Когда я это понял, я не сразу поверил. Я думал, такое в принципе невозможно — чтобы кто-то возвышался над Венсагором так же, как Венсагор возвышается надо мной. Это казалось нарушением какой-то фундаментальной логики мироздания. Но... оказалось, возможно.

Возможно и ещё как.

Но давайте всё по порядку.

С утра, ещё до того, как небо успело сменить свою «ночную» медно-чёрную раскраску на дневное багровое марево, я уже знал — сегодня тот самый день. Когда придет сборщик податей от Балора.

Поэтому я первым делом — внимание — поел.

Это, может, прозвучит как-то слишком прозаично для главы, в которой я обещал рассказать про эпического Старшего демона. Но поверьте, это было разумно. Я понятия не имел, сколько придётся ждать. Может, сборщик появится через час, а может, через десять. И сидеть голодным на жёстком каменном выступе, наблюдая судьбоносное событие, — это, во-первых, дискомфортно, а во-вторых, вредно для концентрации. Голодный демон думает только о еде. А я хотел думать о происходящем.

Так что я заранее перехватил половинку крысы, которую мне выделил один из старших, который, оказывается, ко мне как-то привык. Половинка — это, по нашим меркам, прямо-таки сытный завтрак. Я её разжевал быстро, сосредоточенно, без церемоний, после чего вытер морду тыльной стороной лапки и полез наверх.

На свой выступ. Между двух зубцов на стене. Высоко, незаметно, всё видно.

Идеальная позиция для маленького демона, который очень-очень хочет посмотреть, но очень-очень не хочет быть замеченным.

Я устроился поудобнее, поджал тонкие ножки под себя, обвёл двор взглядом. Внизу шла обычная суета — мелкие новорождённые сновали туда-сюда, старшие низшие лениво сидели по своим закуткам, средние демоны расположились ближе к главному входу замка — видимо, ждали. Венсагора видно не было. Господин, по-видимому, готовился к встрече где-то внутри.

Я ждал.

Долго ли — не помню. У меня, как я уже говорил, со временем здесь сложные отношения. Может, час. Может, два. Я успел заскучать, потом снова сосредоточиться, потом снова заскучать.

А потом был хлопок.

Не звук — именно хлопок. Будто кто-то очень большой ладонью прихлопнул муху, только муха была размером с гору, а ладонь — размером с континент.

Воздух перед главными воротами уплотнился. Сам по себе. Без вспышки, без дыма, без театральных эффектов. Просто реальность в одной точке стала тяжелее, плотнее, насыщеннее — и в этой точке появился ОН.

Я лежал на пузе уже к тому моменту, как у меня в голове сформировалась мысль о том, что надо лечь на пузо. Тело отреагировало раньше, чем сознание. Какой-то древний инстинкт, доставшийся мне в эманациях, заорал: «ЛОЖИСЬ. НЕМЕДЛЕННО. НЕ ОТСВЕЧИВАЙ» — и я лёг. Прижался к камню так, что, мне показалось, стал с ним одним целым. Дыхание (которое мне, как мы помним, и не очень-то нужно) пропало само собой.

Я смотрел.

Перед воротами стоял демон.

Пять с половиной метров роста. Я знаю, потому что прикинул на глаз относительно ворот, а ворота я уже знал — их высота примерно шесть метров, и сборщик дотягивался верхушками своих горящих рогов до перемычки.

Четыре руки. Две верхних — массивные, мускулистые, такие что одной рукой, наверное, можно сломать Венсагора пополам. Две нижних — чуть меньше, но тоже здоровенные, с пятипалыми когтистыми кистями, заканчивающимися удлинёнными чёрными когтями.

Тело — кроваво-багровое, с венами расплавленного золота и яркой оранжевой лавы, светящейся в глубоких трещинах по всей коже. Эти трещины пульсировали. Не равномерно, как у Венсагора, — а в каком-то своём, более сложном ритме. Будто внутри него работали несколько печей одновременно, и каждая со своим режимом. Местами кожа темнела до обсидиановой черноты, особенно на плечах и предплечьях — словно естественные доспехи, наросшие от тысячелетий ношения брони и боёв.

Лицо. Ох, лицо. Аристократическое, угловатое. Глаза — омуты жидкого золота с чёрными вертикальными зрачками. И вот эти глаза, когда они скользнули по двору, чуть задержавшись на каждом существе в нём, — это было самым страшным. Потому что я понял: он видит. Видит каждого. Включая меня, на моём выступе. Видит — и решает, что я не стою его внимания.

Это сложно объяснить. Когда на тебя смотрит существо такого уровня и решает, что ты ничего не стоишь, — это одновременно великое облегчение и великое унижение. Облегчение — потому что ты жив. Унижение — потому что ты понял, насколько ты ничтожен.

Я попискивал. Очень тихо. Я не уверен, что я это контролировал. Просто из меня выходил какой-то звук — что-то среднее между «и-и-и» и «ы-ы-ы» — и я ничего не мог с этим поделать. Кажется, я толи начал ему молиться, толи просто пищал от страха. Возможно, и то и другое одновременно.

Какой-то человеческий обрывок воспоминаний в моей голове в этот момент очень настойчиво посоветовал мне поменять штаны. Хотя у меня нет штанов. И зачем их вообще носят люди, я толком не понимаю. Но совет, видимо, был дельный, потому что какая-то логика в нём прослеживалась.

Из его черепа росли рога. Много. Самые большие — метр длиной, изогнутые полумесяцами вверх и в стороны. Меньшие — поменьше, но всё равно внушительные. Всё вместе образовывало настоящую корону — естественную, выросшую из плоти.

И эта корона горела.

Не «была украшена факелами», нет. Горела сама. Живым, ярким, оранжево-золотым пламенем, которое текло вверх по рогам как огненные ленты, и над всей этой композицией поднимались искры — медленно, торжественно, как от костра в безветренную ночь. Пламя не обжигало его. Оно было им. Когда он чуть повернул голову, я увидел, как пламя на одном из рогов на долю секунды сложилось во что-то похожее на руну — а потом снова рассыпалось в обычное пламя.

Я смотрел на него, и в моей голове бились две мысли. Первая — о том, что я лежу и пялюсь на него, как на какого-то... мне почему-то всплыло в памяти слово «айдол». Хотя кто такие эти айдолы — я не понимаю. Видимо, в чужих воспоминаниях кто-то очень фанател от каких-то существ. И вот это лежание на пузе и смотрение с открытым ртом, по ощущениям, было очень похоже на то, как на тех айдолов смотрят.

Вторая мысль была проще: «это и есть мой тёмный бог, и сейчас, наверное, надо начинать молиться».

И я, кажется, начал. Не словами. Просто... всем своим жалким двадцатисантиметровым существом. Мысленно. Чем-то на уровне инстинкта.

Венсагор появился из главных дверей замка ровно в тот момент, когда сборщик начал делать первый шаг внутрь.

И вот тут было самое поучительное зрелище за всю мою короткую жизнь.

Я никогда раньше не видел нашего Господина в таком состоянии. Он не пресмыкался — нет, до раболепного поклонения дело не дошло, Венсагор всё-таки старший демон с собственным достоинством. Но всё, что было между «нормальным поведением хозяина крепости» и «полным раболепием», — он отыграл идеально. Очень учтивый поклон. Очень. Такой, что у него рога чуть не коснулись брусчатки. С наклоном корпуса градусов под сорок пять. С полусогнутыми коленями. С прижатой к груди когтистой рукой. Я даже не знал, что Венсагор так умеет.

Мне в чужих воспоминаниях всплыло сравнение — что-то про маленьких служащих и большого начальника в их странных стеклянных зданиях. Что-то на тему «как правильно встретить инспектора из главного офиса». Видимо, принципы вселенские.

Низшие во дворе попадали на землю. На животы. Распластались, как тряпки, и приветствовали сборщика, как верные рабы своего настоящего хозяина. Никакой команды на это не было — это был чистый, неконтролируемый рефлекс, ответ на чужую ауру. Я-то на своём выступе тоже лежал на пузе, я уже сказал. Просто скрытно.

Средние демоны — те, кто эволюционировали за эту неделю и в первый день, — встали на одно колено. Все тридцать три. Синхронно, без команды. Тот огромный угольный с бычьими рогами, тот длинный шестиглазый змееподобный, тот дымный сгусток (он вообще скрутился в почти сидячую позу, что для дыма — отдельное достижение), и все остальные — все опустились. Признали.

И только Венсагор стоял. С тем самым полупоклоном.

Сборщик прошёл во двор. Каждый его шаг — тяжёлый, размеренный — заставлял каменную брусчатку дымиться. Не трескаться, как под Венсагором, а плавиться. Слегка, неглубоко, но видно: после каждого его шага оставался отпечаток в виде застывающей лужицы расплавленного камня. Это потом, когда он уйдёт, всё застынет уродливыми кляксами, и через год-два эти отпечатки ещё будут видны.

Воздух вокруг него искажался. Я видел это даже со своего выступа в двадцати метрах от него — реальность вокруг сборщика играла, как поверхность горячего асфальта летом. Хотя что такое асфальт, я тоже только из чужих воспоминаний знаю.

Он подошёл к Венсагору. Остановился метрах в трёх. Посмотрел на него сверху вниз — благо разница в росте позволяла. И заговорил.

Голос его... я не могу его описать словами. Это был не звук в обычном понимании. Это была вибрация, которая шла прямо через камень, через воздух, через мой внутренний мир. От его голоса моя пепельная комнатка дрожала, как будто кто-то снаружи дёргал её за стены. У меня в груди что-то завибрировало в унисон. Я не разобрал слов. Не потому что было неразборчиво, а потому что мой мозг не смог обработать слова, он вообще не думал.

Что-то вроде: «Венсагор, Балор доволен твоим ростом».

И всё. Никакого диалога. Никаких переговоров. Никаких «как поживаете, как дела». Сборщик пришёл, обозначил, что ему нужно, и обозначил, что Балор «доволен» — что, видимо, и было главной частью визита. Признание. Похлопывание по плечу. «Молодец, расти дальше».

Венсагор повторно склонился и махнул рукой.

Десять средних демонов, выбранных как дань, подползли. На коленях. По кругу обходя сборщика, чтобы оказаться перед ним лицом к лицу, не поднимая глаз. Сами. Без принуждения. Без слова от Венсагора. Они уже знали, что от них требуется. Им, видимо, объяснили заранее. И они подползли — десять полноценных средних демонов, каждый из которых на нашем дворе считался силой, перед которой меня бы размазало одним взмахом, — подползли как побитые щенки.

Сборщик даже не посмотрел на них. Он просто поднял свой обсидиановый посох с горящим кристаллом наверху — тем самым, что пульсировал энергией души — и взмахнул им.

Десять средних демонов исчезли.

Не вспыхнули, не растворились в дыму, не растащились в портал. Просто — были и не стало. Как будто кто-то взял невидимую тряпку и стёр их с реальности. На брусчатке остались десять кругов слегка более тёмного оттенка, в которых только что стояли их колени.

Сборщик ещё раз окинул двор взглядом. На этот раз даже не задерживаясь нигде. Не посмотрел ни на Венсагора, ни на средних, ни на меня.

И — хлопок.

Воздух у ворот вернулся к нормальной плотности. Сборщика не было.

Жара в воздухе оставалось ещё минут десять. Брусчатка под местами, где он шёл, продолжала тлеть. На стенах, мимо которых он проходил, кое-где появились лёгкие подпалины — просто от его близости. Никто во дворе не двигался. Даже мелочь не пыталась подняться с пузов.

Прошла, наверное, минута. Может, две. Только тогда Господин сделал глубокий выдох — настолько глубокий, что из его ноздрей пошёл чёрный дым.

И вот тут начался хеппи-энд. Точнее, должен был начаться.

Понимаете, я думал, что после ухода сборщика всё пройдёт спокойно. Венсагор удалится в свои покои, мы все вздохнём, помоем штаны (у кого они есть), займёмся своими делами. Но я недооценил состояние нашего Господина.

Сборщик, может, и сказал, что Балор «доволен ростом», — но это, как я теперь понимаю, было сказано исключительно для протокола. Сам факт визита, сам факт того, как сборщик вёл себя — как хозяин с рабом, не утруждаясь даже минимальной вежливостью, — это, кажется, очень больно ударило по самолюбию Венсагора. Он только-только стал старшим демоном. Он только-только осознал себя серьёзной фигурой. И тут приходит вот это вот, и одним своим присутствием показывает Господину его место — место мелкого служки на службе у Балора.

Я думаю, в этот момент Венсагор очень не любил себя. И ещё больше не любил весь окружающий мир.

И когда мелочь — мы, низшие, новорождённые, в том числе те, кто наблюдал из щелей и расщелин — начала потихоньку выползать, делать первые робкие шаги, попискивать о пережитом, — Венсагор посмотрел вниз. На нас.

И его взгляд был не очень хорошим.

Он сделал шаг к двору, и в следующую секунду пара языков чёрно-багрового пламени сорвалась с его пальцев. Просто так. В порыве страсти, как сказал бы какой-нибудь поэт. Без цели, без причины, просто чтобы дать выход всему, что в нём кипело.

Двоих низших — тех, кто оказался ближе всех к нему и кто не успел среагировать — прибило. Не убило в смысле «развеяло в эманации» — а именно прибило, припечатало пламенем к брусчатке. От них остались два чёрных контура на камне. Тонкие, почти как тень. И всё.

Никто во дворе не пискнул. Никто. Даже те, кто стоял в полуметре от мест, где это произошло, не двинулись — потому что двинуться означало привлечь внимание, а привлекать внимание Господина в таком настроении было самой большой глупостью, которую можно совершить.

Венсагор постоял ещё секунд десять. Подышал. Потом развернулся и пошёл обратно в замок. Я узнал его маршрут — он шёл в покои на верхнем этаже. К сукубам. Снимать стресс.

Я этому даже обрадовался, если уж честно. Лучше пусть он там стресс снимает с теми, кто для этого предназначен, чем здесь, с нами.

Лежал я на своём выступе ещё долго. Пока совсем не убедился, что аура полностью ушла, что никто внизу не дёргается, что воздух в очередной раз стал просто горячим, а не «горячим с привкусом смерти». Потом аккуратно сполз по стене вниз и тихо-тихо отправился к своей расщелине.

Ах да. Чуть не забыл.

Перед уходом в замок Венсагор отдал короткий приказ. Голос его звучал устало, раздражённо, но очень чётко — так что слышал весь двор.

«Низших больше не кормить. С завтра — каждый сам добывает себе еду».

И ушёл.

То есть всё. Халява закончилась. Сегодня — последний день, когда нам, мелочи, приносят крысиные тушки. Завтра — добывай или дохни. И с учётом того, что нас, новорождённых, по двору сейчас слоняется уже где-то сотни три...

Триста.

Триста маленьких голодных бесов, которым с завтрашнего дня надо самим себя кормить. Все триста выйдут на охоту. Все триста будут гоняться за одними и теми же крысами.

И вот тут возникает простая арифметика: если на сотню крыс приходится триста охотников, то двести охотников останутся без ужина. И эти двести охотников — это в основном такие же, как я, наивные новорождённые бесы.

А поскольку демон — существо неленивое, когда дело касается еды и роста, то двести голодных бесов, не нашедших крыс, очень быстро начнут искать другие источники роста. Например, друг друга. Не сразу. Не открыто. Но через неделю-другую, когда голод как следует прижмёт а жажда силы затмит разум, в окрестностях нашей крепости начнётся настоящая мясорубка между низшими.

Мне срочно нужны компаньоны.

Не один — это слишком ненадёжно. Не толпа — это слишком привлекает внимание и порождает споры из-за добычи. Двое, максимум трое. Достаточно, чтобы охотиться вместе и прикрывать друг другу спину. Не настолько много, чтобы кто-то решил кинуть остальных и сбежать с добычей в одиночку.

Кого взять — это вопрос. Среди новорождённых попадаются совсем тупые, попадаются нервные, попадаются такие, у которых в голове только инстинкт «жрать всё, что движется». Мне нужны те, у кого хоть какие-то остатки разумных мыслей и хоть какой-то базовый инстинкт самосохранения. Желательно — те, у кого тоже в эманациях осели куски более-менее разумных душ.

Завтра буду искать.

Ах да, ещё. Пока я лежал на выступе после ухода сборщика, я попробовал кое-что новое.

Помните, я говорил, что инстинктивный огонь — это часть нашей физиологии, как дыхание? И что я научился создавать огоньки на ладони, перебрасывать их, делать чуть побольше?

Сегодня — после того, как я насмотрелся на сборщика с его горящей короной, — я попробовал сделать так, чтобы огонь прошёл по когтям.

То есть не отдельный огонёк рядом с лапой, а сами когти — напитанные внутренним жаром. Изнутри.

Я сосредоточился на ощущении огонька. Поймал его. И вместо того, чтобы выпустить наружу в виде язычка пламени, направил по руке. Тонко, медленно. К кончикам пальцев. К когтям (у меня они уже есть — маленькие, чёрные, но настоящие).

И — получилось.

Не сильно. Не страшно. Просто кончики когтей засветились изнутри тусклым красноватым свечением. Как угольки. Они стали тёплыми на ощупь. Очень тёплыми. Если я кого-нибудь полосну такими когтями — это будет не просто царапина, это будет ожог.

Я с восторгом смотрел на свои светящиеся когти. Получилось! Без боли, без отдачи, без выкручивания внутреннего мира. Получилось просто потому, что я не «пытался колдовать», а использовал то, что у меня и так есть, — внутренний огонь — но направил его по-новому.

Когти с огнём. Огонь побольше. Огонь подольше. Огонь не только на ладони, но и в плевке (хочу попробовать в ближайшие дни — должно быть похоже на маленький огнемёт).

И знаете что? Мне это нравится. Мне нравится создавать огонь. Мне нравится смотреть, как он танцует на ладони, как он подсвечивает мои когти, как он отбрасывает крошечную, но мою собственную тень на каменную стену расщелины. Что-то внутри меня — не знаю, инстинкт, природа, что-то третье — отзывается на огонь с тихой нежностью. И мне кажется... мне кажется, что если я когда-нибудь что-нибудь подожгу — что-нибудь живое, например — это будет очень, очень приятно.

Я знаю, это звучит как заявление маньяка. Но я демон. У меня нет морали в человеческом смысле. У меня есть инстинкты, цели и удовольствие от их реализации. И моё удовольствие — это огонь.

Глава 5

Прошёл уже месяц с моего рождения.

Месяц! Целый месяц я существую. По меркам человеческой памяти, которая у меня иногда всплывает, это вроде бы немного — там детишки в этом возрасте ещё толком глаза не открыли и только орут да жрут. По меркам демонической жизни — это уже что-то. За месяц я успел научиться пускать искру, поджигать когти изнутри, придумать как ловить крыс без риска для собственной шкуры, обзавестись парой полузнакомых соседей и даже немного подрасти.

Сегодня — мой персональный праздник. Месяц. Я решил это дело отпраздновать как положено приличному молодому демону — устроить охоту. И не на какую-нибудь там мелочёвку, а на крупную, матёрую крысу. Из тех, что встают на задние лапы и оказываются ростом с меня. Может, даже больше.

Я уже готов. Думаю, готов. Сейчас расскажу, почему думаю так, и заодно — что было за этот месяц.

Начнём по порядку.

После того, как у нас побывал тот огромный четырёхрукий сборщик от Балора и наш Господин нашёл утешение в покоях своих новых сукубов, мне нужно было решать вопрос пропитания. Венсагор, как вы помните, объявил, что халява заканчивается и с завтрашнего дня — каждый сам по себе.

С утра я первым делом пошёл искать компаньонов. Не друзей — слово «друг» для нашего брата звучит примерно так же, как «вкусный обед» с точки зрения крысы. Просто компаньонов. Партнёров. Подельников по охоте.

И, надо сказать, нашёл я их довольно быстро.

Это были двое таких же, как я, новорождённых. Один — приземистый, плотный, с какими-то крученьими маленькими рожками — я мысленно прозвал его Кругляш. Второй — наоборот, длинный, тощий, с непропорционально большой головой и нервным дёргающимся хвостом-обрубком — я его прозвал Дёрг. Имён у них, как и у меня изначально, не было. Никто не заморачивался.

Кругляш был жадный, но не агрессивный. Дёрг — нервный, но шустрый. Я — голова с теорией, не очень-то полезной на практике, но способной хоть что-то спланировать. Идеальная троица для одной охоты. Подчёркиваю — для одной. Я даже тогда уже понимал, что эта компания продержится ровно столько, сколько потребуется, чтобы поймать первую добычу.

И не ошибся.

Втроём на одну молодую крысу — это, как вы понимаете, не охота, а пьеса с заранее известным финалом. Мы её взяли в простой коробочке Кругляш с Дёргом погнали её на меня. А я уже встретил её огоньком в морду.

Огонёк, конечно, был хилый — горошина, и всё. Но в морду! В нежную крысиную морду с горящими красными глазёнками! Она заверещала, ослепла на секунду — и этого хватило. Дёрг прыгнул сзади, вцепился в загривок, Кругляш — в брюхо, я добавил с третьей стороны, напитав когти огнём (да, я уже умел и тогда, я об этом рассказывал в прошлый раз). Через минуту мы её разорвали. В буквальном смысле — на три неравные части.

И вот тут начались проблемы.

Куски достались неравномерно. Это была первая ошибка — мы не договорились заранее, кто что забирает. Кругляшу досталось самое жирное мясо — брюхо и задняя лапа. Дёрг урвал шею и голову. Мне — переднюю часть с тощими лапками и грудкой. На троих — это была даже не маленькая порция, а такая... разочаровывающая. Видимо, крыса была совсем молоденькая, ещё толком и не наросла.

Но это бы ещё ничего. Хуже было то, что Дёрг — сам того не зная — урвал не только мясо, но и душу.

Понимаете, я тогда ещё толком не понимал механики. Я не знал, что душу крысы можно «поймать» — что она остаётся возле тела секунд десять после смерти, и в это время её можно затащить к себе во внутренний мир. Дёрг ее съел. Но у него на это сработал чистый инстинкт — он вцепился в голову, и в этот момент что-то у него внутри щёлкнуло, и он машинально втянул освобождающуюся душу. Не сознательно. На рефлексе.

Я понял, что что-то произошло, по его виду. Дёрг раздулся. Я не преувеличиваю. Только что был тощий длинный нервный шкет — и вдруг за пять секунд он надулся как воздушный шарик, добавил процентов тридцать к массе тела, кожа на нём натянулась, глаза вытаращились в какой-то наркотической эйфории, и он стоял, покачиваясь, с тушкой крысиной головы в когтях и блаженно булькал.

Кругляш на это посмотрел с возрастающим неудовольствием.

— Ты! — буркнул он, дожёвывая своё брюхо. — Ты ж не один её валил.

— А чего ты, — отозвался Дёрг, мутно глядя поверх Кругляша, — она ж ко мне головой повернулась. Естественный отбор.

— Естественный отбор — это вот сейчас будет, — резонно ответил Кругляш и дал ему в лоб.

В лоб у Дёрга прилетело хорошо. С чавком. Я отступил на шаг, оценил траекторию — Кругляш, кажется, был сильнее, чем выглядел, — и принял очень мудрое решение.

Я ушёл.

Просто развернулся и тихо потопал в сторону замка. Они там что-то ещё кричали друг другу, потом начали лупить. Потом, кажется, один уже пытался не лупить, а откусить. Я не оглядывался. Мне эта арифметика была понятна сразу: душу съел Дёрг, значит, формально в нём «больше еды». Кругляш чувствует себя обманутым. Они будут разбираться. Один из них победит. Один — нет. Может быть, оба — нет, потому что они оба низшие, и если разойдутся всерьёз, то развоплотят друг друга, как те двое во дворе в первую неделю.

Мне в этой математике места не было. Я свою долю мяса проглотил — не такую большую, но хоть что-то — и ушёл.

Кстати, охотились мы на территории замка, это я не упомянул. На крепостной двор крысы периодически забегали — то ли воду искали, которой у нас тут нет, то ли запах нашего собратства их привлекал, не знаю. В общем, далеко идти за добычей не пришлось.

После этой охоты я сделал важный вывод: в команде охотиться можно ровно один раз. Дальше начнётся делёжка добычи, и команда превратится в очередную драку за ресурсы. Так что либо я охочусь один, либо я охочусь с теми, кому могу диктовать условия. А диктовать условия я никому пока не могу — я двадцать с чем-то сантиметров росту, кому я там что продиктую.

Значит — один.

И заодно я понял ещё одну важную штуку.

Раньше я боялся есть душу крысы. Помните, я в прошлой раз про это переживал? Что я её, может, во внутреннем мире не одолею, что она меня там порвёт изнутри.

А оказалось, что я просто трус. И трусость моя — не моя. Она досталась мне от человеческой памяти.

Понимаете, когда я смотрел на раздутого, кайфующего Дёрга — он же сожрал душу крысы как раз, прямо у меня на глазах, на чистом инстинкте, без всякой подготовки. И ничего страшного с ним не произошло. Душа крысы оказалась мелкой, его внутренний мир её спокойно переварил. Он раздулся, ему было кайфово, всё. Вся моя тонкая теория про «надломленных демонов» и «риск разрыва внутреннего мира» применительно к крысиным душам — оказалась просто моей человеческой осторожностью, наложенной поверх демонических инстинктов.

Демоническая моя часть, как я теперь понимаю, изначально знала, что душу крысы есть можно. На уровне рефлекса. Так же, как она знает, что нельзя есть душу демона сильнее себя. А вот человеческая часть, та самая, что помнит светящиеся прямоугольники и Дамблдора, надстроила сверху массу собственных страхов: «а вдруг», «а если», «а лучше подождать», «а ещё подумай». Это всё — человеческие надстройки. Демону они не нужны. Демону нужно есть и расти.

Хотя, конечно, бывают ситуации, когда инстинкт говорит «жри» — а ты, как умное существо, должен этот инстинкт придержать. Например, когда «жри» направлено на демона раз в десять сильнее тебя.

В общем, слушай инстинкт, но фильтруй его через мозг. А вот человеческие страхи, которые не подтверждены ни инстинктом, ни логикой, — можно смело откладывать.

Это, кстати, и было моё главное открытие за первую охоту. Не мясо. Не опыт командной работы. А вот этот вывод: доверяй демонической природе чуть больше, чем человеческой памяти. Природа знает, что делает. Память — это просто фон.

Так вот, после всей этой истории с Кругляшом и Дёргом я решил, что больше с компаньонами не охочусь. Один. Только один.

Но один на крысу — это рискованно. У меня двадцать сантиметров, у крысы — почти столько же, плюс пасть, плюс когти, плюс злоба.

Значит, надо хитростью.

И тут мне очень помогла человеческая память.

В голове всплыла картинка — простая, древняя, чуть ли не доисторическая. Камень. Палка. Приманка. Когда жертва тянется к приманке — палка выбивается, камень падает. Жертва либо мертва, либо оглушена. Подходишь, добиваешь.

Человеческая память из моей головы одобрительно похмыкивала. Видимо, эта примитивная идея даже на его вкус была вполне приемлема.

Я нашёл подходящий камень — не слишком большой, чтобы не надорваться, не слишком маленький, чтобы крысу прибить. Размером с меня, и широкий, а приманкой...

Тут я сходил в ров.

Ров вокруг крепости, как я уже рассказывал, заполнен костями. Старыми, бурыми, с прилипшими сухими ошмётками мяса. Я выбрал кость с самым жирным куском мумифицированного мяса — что-то от давно почившего то ли орка, то ли крупного огра, — и приволок её к ловушке. Закатил под камень. Всё.

Засел в засаде неподалёку.

Полдня я сидел. Серьёзно, полдня. С учётом местного времени. Я сидел тихо, как камень, не дышал (это легко, когда дыхание тебе не очень нужно), пялился на свою ловушку и ждал. Признаться, я уже начал думать, что зря потратил время, что крысы тут не появятся, что вообще вся эта затея — ерунда.

А потом — пришла.

Молодая, не очень крупная — поменьше меня раза в полтора. Учуяла мясо. Подкралась, понюхала кость, посомневалась — крысы, оказывается, не такие тупые, как я думал, у них есть какая-то базовая осторожность. Но мясо победило. Она ткнулась мордой в кость, начала её обгладывать, дёрнула — и...

И большой камень упал. С сочным бух.

Крыса даже пискнуть не успела. Лежит, дёргает лапками, придавленная.

Я выскочил из засады со всей доступной мне скоростью — то есть очень медленно, но изо всех сил. Подбежал, напитал когти внутренним огнём (одно из моих любимых упражнений в последнее время), ткнул её пару раз в бочину. Сначала справа, потом слева — для надёжности. Крыса дёрнулась последний раз и затихла.

Готово.

Я постоял над тушкой, переводя дух (опять же, фигура речи). Меня не покидало странное ощущение — будто я не на охоту сходил, а провёл какую-то сложную научную операцию. Никакого превозмогания. Никакой битвы. Никаких героических моментов. Я устал больше, когда подкладывал кость под камень, чем когда добивал жертву.

И, знаете что? Мне это очень понравилось. Я понял — вот этот стиль охоты мне подходит. Никаких драк, никакого риска, никаких напарников. Терпение, мозги, маленькая хитрость — и крыса твоя.

А теперь — самое интересное. Душа.

Я не забыл, что надо её поймать. Подошёл к тушке, наклонился, открыл свой внутренний мир (это сложно описать — это что-то вроде «открой глаза наизнанку») — и почувствовал её. Маленький, тёплый, дрожащий шарик, висящий над тушкой. Уже начавший тускнеть, уже почти готовый рассеяться в эманации.

Я схватил его. Не руками — внутренним миром. Втянул в свою пепельную комнатку.

И на меня сразу навалилась тяжесть.

Будто к моему весу добавилось столько же. Или даже больше. Я аж присел на одно колено — реальное, физическое колено, во внешнем мире — потому что меня шатнуло. Это было неожиданно. Я думал, душа крысы — это маленькая лёгкая штука. Оказалось, она ощущается как валун, который ты только что положил себе в карман.

Но тяжесть тяжестью, а душу надо «доедать», пока она "тёплая". Я сосредоточился и перенёс своё сознание во внутренний мир.

Это, кстати, отдельный навык, который я только-только осваивал. Любой демон может, в принципе, «нырнуть» в свой внутренний мир — это для нас естественно, как для человека закрыть глаза и представить себе пейзаж. Только у нас этот «пейзаж» — настоящий, со своими физическими законами, со своей геометрией, со своими правилами.

Я нырнул.

И увидел свою пепельную комнатку. Маленькую, серую. Один на один — но почему-то изнутри она казалась куда больше, чем должна быть. Может, потому что я там сам становлюсь меньше. Или потому что восприятие во внутреннем мире другое. Не знаю.

Главное — посреди моей комнатки сидела крыса.

Не совсем такая, как снаружи. Это была не плоть и не мясо. Это был... образ. Сущность. Тёмно-красный полупрозрачный силуэт крысы, с горящими красными точками вместо глаз и с маленьким хвостиком, который нервно подёргивался. Она ещё не отошла от шока — сидела, поводила мордой по сторонам, пыталась понять, где она и что происходит.

И вот тут я понял ещё одну важную штуку.

Огонь на моих когтях горел гораздо ярче, чем снаружи. Сами когти казались длиннее. Я сам — кажется, выше, плотнее, мощнее. То есть это всё, может, и иллюзия — нет у меня под рукой зеркала, чтобы сравнить, — но ощущение было чётким: тут я главный. Тут это моя территория. Тут моя сила.

Я не стал давать крысе время на ориентировку.

Прыжок — на четырёхкратном расстоянии, чем я мог бы прыгнуть снаружи. Когти — напитанные ярким, насыщенным внутренним пламенем. Удар — в голову.

И крысиный силуэт разлетелся.

Не на куски. Не на кровь. Не на эктоплазму. На... пыль. На мелкую, тёмно-красную с золотистыми искорками пыль, которая разнеслась по всей моей комнатке, осела на стены, на пол, на потолок. Впиталась.

И тут произошло это.

Это сложно описать. Я попытаюсь — но заранее предупреждаю, любые мои слова будут неточными.

Представьте, что вы всю жизнь дышали воздухом без кислорода. Углекислым газом. Каким-то застойным, тяжёлым, серым воздухом, который вроде бы поддерживает вашу жизнь, но не приносит ни радости, ни лёгкости. Просто фон. Просто чтобы не умереть.

И вдруг — в этот воздух появляется кислород. Настоящий. Свежий. Бодрящий. И ваши лёгкие, которые всю жизнь только и делали, что лениво гоняли по себе мёртвый газ, вдруг начинают жить. Дышать. Радоваться каждому вдоху.

Вот примерно так оно и ощущалось.

Или, представьте, что вы неделю шли по пустыне без воды. Губы пересохли, язык — деревяшка, в горле песок. И вдруг вы вышли к роднику. И не просто попили — а нырнули в него с головой, окунулись в холодную, чистую, живую воду.

Каждая частичка той крысиной души, осевшая на стенах моей пепельной комнатки, начала впитываться. Медленно, по чуть-чуть, но непрерывно. Стены становились чуть менее серыми. Чуть более... объёмными, что ли. Будто наполнялись чем-то изнутри. И вместе с этим я чувствовал, как внутрь меня самого вливается что-то — какая-то приятная, тёплая, наполненная энергия.

Я опустился на пол рядом с тушкой крысы, прилег, и смотрел в небо.

В этот момент мне было так хорошо, и надо мной — багровое марево с всполохами инфернального огня.

Я лежал и кайфовал. Просто кайфовал. Бессмысленно, бессовестно, расслабленно.

Я даже забыл про тушку крысы.

И вот тут меня выдернула — спасибо ей — человеческая память. Прямо в момент блаженства подкинула картинку: вот я лежу, разнеженный и беспомощный, в трансе. И тут к моей тушке подходит крыса. Крупная. Матёрая. Раза в три больше той, что я только что съел. И спокойно откусывает мне голову.

Я подскочил.

Дёрнулся в сторону, схватился за тушку. Крысы вокруг не было — но память подкинула хороший урок. После поедания души нельзя расслабляться. Тебе будет хорошо. Тебе будет очень хорошо. Тебе будет хотеться лежать и таращиться в небо. И именно в этот момент твою тушку доедят.

С тушкой крысы я пошёл в свою расщелину. И тут возникла новая проблема. После того, как я переварил душу, я был сыт. Сыт по горло. Сыт так, как никогда в жизни. Душа крысы дала мне столько энергии, что я даже подумать о том, чтобы запихнуть в себя ещё и мясо, не мог. Это было всё равно что после плотного праздничного ужина начать ещё уплетать торт. Не лезло.

Я спрятал тушку в дальний угол расщелины, прикрыл камешком, чтобы запах не сильно расходился, добоался до своего логова. Просто лёг и заснул.

Лучший сон в моей жизни. Я даже не помню, что мне снилось — что-то про солнечный свет (которого я никогда не видел) и про какие-то странные летающие машины (это, видимо, опять человеческая память шалила).

Утром я съел тушку. Целиком, за один присест. То есть это, считай, был мой завтрак. Праздничный.

А рост мой пошёл вверх.

Не сразу, конечно. Но за следующие несколько дней я заметил, что меня прёт. Я обрастаю мясом. Маленькие ручки-веточки стали чуть плотнее. Грудная клетка наметилась — раньше у меня было что-то условное, а тут уже стали проступать рёбра как форма, а не как намёк. Шишечки рожек выросли в полноценные, хоть и маленькие, рожки — сантиметра в полтора каждый. Когти стали чёрнее и острее. И я подрос. Не сильно — может, сантиметр. Но подрос.

Это была первая душа. И эффект от неё был такой, что я уже не сомневался — это быстрый путь.

Дальше пошло легче.

Я наладил процесс. Моя ловушка работала. Не каждый день, конечно — крысы тоже не идиотки, в одно и то же место по два раза попадаются редко. Но я переносил ловушку, варьировал приманку (костяшки в рве, к счастью, не заканчивались), менял точку засады. Раз в два дня — крыса. Иногда повезёт — и две за день.

Был, правда, нюанс. Иногда в ловушку попадались матёрые крысы. Те самые, которые встают на задние лапы и оказываются ростом со взрослого низшего демона. С такими я не связывался. Подходил, оценивал — если крыса размером с меня или меньше, бил огнём в морду и резал когтями. Если больше — отступал. Просто отступал. Гордости моей это не задевало (а если задевало, я давил её логикой: мёртвый я никаких рекордов не поставлю), а вот лазить в ров за новой костью приходилось каждый раз заново, потому что приманку матёрая крыса уносила с собой, а ловушку, естественно, выламывала.

Раз пять или шесть я так лазил. Человек в моей голове, кажется, посмеивался. Я ему мысленно показывал палец. Какой именно — не уточню, у меня их всего четыре, но один из них был очень выразительным.

За месяц я подрос на десять-пятнадцать сантиметров. Это много. Это очень много. Я уже был не двадцатисантиметровый бес, а где-то тридцать пять сантиметров, плюс-минус. Учитывая, что первые разы мне хватало одной крысы, чтобы наесться, а к концу месяца я уже за раз лопал две — плюс мясо, плюс душу, — рос я стабильно.

И ещё одно важное наблюдение.

Те, кто застыл в развитии, становятся закуской.

Это я заметил постепенно, наблюдая за двором. Среди новорождённых, моих ровесников, начался естественный отбор. Те, кто не научился охотиться, или научился плохо, или ленился. А голодные низшие — это очень плохая компания. Они начинают дёргаться, нервничать, искать любую возможность поесть. И постепенно — постепенно, начинают поглядывать на всех с гастрономическим интересом — становятся целями для старших низших.

Да-да. Я был неправ, когда говорил, что низшие друг друга не едят. Не едят — в норме. Когда есть выбор.

К концу месяца наше поголовье низших перевалило за пятьсот. Спросите, откуда столько? Оказывается, на близлежащей территории замка, в окрестностях, постоянно рождаются и умирают новые низшие. Из эманаций, из тех самых, что копятся, копятся, копятся — и потом выплёвывают новых нас. И эти новые — они дикие. Совсем дикие. Кидаются друг на друга, на крыс, на всё, что движется. Естественный отбор у них во всей красе — кто выжил, тот сыт.

И вот этих «диких» — то есть полудикую мелочь с окрестностей — старшие низшие начали подбирать. Точнее, не старшие низшие, а средние демоны. Я наблюдал, как этот шестиглазый длинный гад с фиолетовыми венами притащил во двор десятка два мелких диких, и они вели себя при нём... не то чтобы покорно, но управляемо. Слушались. Какой-то базовой иерархии.

Я долго не мог понять, как он их подчинил. Не похоже, чтобы они были с ним связаны магически — никаких видимых нитей или поводков. Но они слушались. Боялись. Не разбегались.

В итоге я для себя сформулировал теорию (она пока не точная, я её сам выдумал): средние демоны могут брать низших под контроль. Не всех. Не любых. Видимо, это работает на тех, кто молод и слаб настолько, что просто инстинктивно признаёт чужую волю выше своей. Стареньких низших — так не возьмёшь. Они уже сформировались, у них своя личность, своя гордость. А вот свежевыпеченных диких можно собирать в стайку.

Возможно, эта способность открывается у демона после эволюции — как часть «нового пакета умений». Возможно, дело в чём-то ещё. Лезть с расспросами я ни к кому не стал — спросить можно у равного, но тут ничего конкретного про средних не знают, а напрямую подойти к среднему демону и спросить «как ты их подчиняешь?» — это, мягко говоря, не лучший способ долго прожить. Поэтому я просто наблюдаю.

Что ещё.

Недавно я в первый раз убил крысу один на один, без ловушки. Не матёрую, конечно, а обычную, среднюю — где-то моего размера. Поймал её на бегу. У меня было какое-то странное чувство — будто я знал, как она будет двигаться, ещё до того, как она начала. Я знаю, чем это объясняется: повышенная скорость реакции, выросшая после поедания нескольких душ. Плюс — наверное — какие-то охотничьи инстинкты, которые тоже подкачались по мере моего роста. Я её перехватил, ткнул когтями в шею (когти теперь стабильно держат огонь, не приходится каждый раз сосредотачиваться), она дёрнулась и обмякла. Душу я съел уже привычно. Уже без той пьяной эйфории, как в первый раз — рутина, спокойствие, и приятное послевкусие.

И ещё — мой внутренний огонь стал сильнее.

Не сильно сильнее, но заметно. Раньше я мог зажечь горошину, теперь — фасолину легко, без усталости. Раньше искра у меня была раз в несколько минут — теперь раз в минуту, а то и чаще. Раньше когти у меня светились тускло — теперь горят ровно и ярко. И, главное, я чувствую, что в груди что-то накапливается. Запас. Внутренний резерв. Раньше его не было — было только то, что я могу пустить здесь и сейчас. Теперь же есть ощущение, что у меня там, под рёбрами, начала формироваться этакая «батарейка», в которую я могу копить и из которой могу брать.

Жду не дождусь, когда я этим огнём смогу выжигать целые замки.

Хотя — вот тут моя человеческая память, та самая, что досталась от того старого мага в моей голове, говорит: «Что это уровень Высшего демона, минимум. До тебя ему — тысячелетия».

Дамблдор, оставь меня в покое. Я знаю, что я ещё мелкий. Просто мечтать-то можно? Дай уже мне помечтать!

Что ещё мне сегодня сказать?

Завтра — праздник. Месяц как я родился. Я планирую устроить охоту на матёрую крысу.

Если получится — это будет для меня прорыв. Душа матёрой крысы — это не то же самое, что душа молодой. Раза в три-четыре больше. Это может дать мне такой скачок, после которого я уже буду себя чувствовать уверенно. Не как мелкий бес, а как полноценный, состоявшийся низший с амбициями.

А не получится — ну, тоже не катастрофа. У меня уже отлажена обычная охота на молодняк, голодным не останусь.

А сейчас — я поел, я пузатый, я в своей расщелине, и надо мной кружит сон. Завтра — праздник.

Спокойной ночи, моя шизофрения.

Спать.

Глава 6

Лежу. Смотрю в наше инфернальное небо — багровое, с золотыми трещинами, как треснувшая чугунная сковорода, забытая на адском огне лет на тысячу. Красиво, чёрт побери. Особенно когда смотришь на него снизу вверх, лёжа на спине, потому что встать ты сейчас не можешь.

Рука держится на честном слове. Серьёзно — я её слегка шевелю и вижу, как сухожилия натягиваются поверх обнажённой кости, а кожа, точнее то, что от неё осталось, болтается лоскутом где-то у локтя. Бок располосован тремя бороздами от лопатки до бедра. Из одной выглядывает что-то, что в моей человеческой памяти подписано как «ребро».

В общем, я пытался убить и сожрать крысу. Крыса, как выяснилось, имела зеркально противоположные планы.

Но давайте по порядку. Можно даже с самого начала.

Проснулся. Потянулся. Хрустнул всеми тремя позвонками, которые у меня уже срослись в нечто похожее на хребет. Морально приготовился к охоте.

Воображение моих постояльцев (мага и человека — их я для краткости зову «постояльцами», а сам себя успокаиваю тем, что это просто шиза, а не реальные жильцы в моей голове) рисовало мне славную картину будущей битвы.

Я выхожу на пустырь. Матёрая крыса выходит навстречу. Мы смотрим друг другу в глаза — секунду, две, три. Потом — рывок. Она несётся на меня, я несусь на неё, и пока сокращается дистанция, я закидываю её магией: искры, плевки огня, мелкие вспышки в морду. К моменту, когда она добегает, у неё уже выжжены глаза. Я грациозно ухожу с траектории её слепого прыжка, захожу сбоку, всаживаю напитанные огнём когти ей под рёбра — туда, где у крыс находится сердце, и одним движением вырываю его наружу. Дымящееся. Пульсирующее. Красиво.

Маг в голове одобрительно покивал.

Человек в голове предложил альтернативу. Подкрасться сзади. Запрыгнуть на холку. Оседлать. И сверху уже спокойно, методично, без суеты — долбить когтями в загривок, пока тварь не перестанет дёргаться.

Оба плана были хороши. Оба плана были логичны. Оба плана не имели ни малейшего отношения к тому, что случилось дальше.

Потому что охоту устроили на меня.

Откуда эта махина взялась — я до сих пор не понимаю. Я выкладывал приманку (кусок бедра с прошлой крысы, аккуратно подгнивший до нужной кондиции), я выбирал позицию, я просчитывал ветер — хотя у нас тут ветра почти нет, но я просчитывал. Я делал всё правильно.

А она была уже там.

Раза в два крупнее меня. То есть метра полтора в холке, если поднимется на задние лапы. Шипы вдоль хребта — длинные, чёрные, с красноватым отблеском у основания. Глаза — две маленькие злые угольки без белков.

Я её даже толком разглядеть не успел.

Как она прыгнула — я не видел. Я только почувствовал, что мир внезапно стал очень тяжёлым, очень близким и очень зубастым. Зубы вошли мне в бок с тем сухим хрустом, с каким человек надкусывает крекер. Я заорал — впервые в жизни заорал по-настоящему, не пискнул, не вякнул, а именно заорал, на всю свою маленькую глотку.

Дальше из-за боли я соображал плохо.

И вот тут начинается самое интересное. Потому что у меня в голове три версии того, что произошло в следующие минуты, и все три — разные.

Версия мага. Он подкидывает мне картинки — яркие, чёткие, как иллюстрации в учебнике. Вот я выдыхаю ей в морду струю огня — не плевок, а именно струю, длиной сантиметров тридцать. Вот мои когти наливаются красным, пышут жаром, и я раз за разом всаживаю их в её бок, в шею, в брюхо. Вот я разворачиваюсь под ней, как угорь, и резким ударом снизу вверх вспарываю ей горло. Красиво. Героично. С отблесками пламени в каждом кадре.

Версия человека. Он предъявляет мне совсем другую картину. Две сцепившиеся кошки во дворе пятиэтажки. Орут, шипят, рычат, переплетаются в единый визжащий клубок шерсти и когтей, катаются по асфальту, и никто со стороны не может понять, где чья лапа и кто кого вообще убивает. Просто два зверя, которые очень хотят друг друга порвать и оба примерно одинаково в этом плохи.

Моя собственная версия. Боль. Очень много боли. Запах горелого мяса — не уверен, чьего. Вкус крови во рту — точно не моей, потому что моя пахнет иначе, серой и углём, а эта была железистой, живой. Где-то в районе третьей минуты — щелчок внутри, в комнатке, как будто в стене лопнула жила, и оттуда хлынул жар. Этот жар пошёл по рукам, по когтям, по зубам. После этого я перестал чувствовать боль и начал чувствовать только ярость. А ярость — она помнится плохо. От неё остаются не картинки, а ощущение.

Знаете, мне кажется, маг ближе к истине. Не потому что его версия красивее (хотя и поэтому тоже), а потому что у меня на когтях запеклась кровь и кусочки шерсти, а в боку у крысы (которая теперь лежит в трёх метрах от меня и уже не лежит, а медленно оседает чёрной кашицей) — четыре аккуратных прожжённых отверстия. Не рваных. Прожжённых. Значит, когти были горячие. Значит, маг прав.

Но человек тоже прав в одном: подрала она меня знатно.

Душу я съел.

Не помню как. Помню только, что в какой-то момент склонился над её мордой и втянул в себя что-то тёплое, плотное, тяжёлое — как глоток густого бульона после трёх дней голода. Душа матёрой крысы — это вам не душа крысёнка, которую ты заглатываешь не жуя. Это серьёзный кусок. Серьёзный настолько, что я её не доел.

И вот тут — внимание — главная новость дня.

Я лежу здесь, на спине, под багровым небом, с рукой на честном слове и с боком, в котором сквозит, не потому что меня подрали. То есть — да, подрали. Но это не главное. Главное в том, что я переел.

Душа оказалась больше того что могло находиться в моей комнате. Не критично больше — я её затолкал, продавил, утрамбовал, — но теперь она занимает примерно девяносто процентов внутреннего пространства, давит на стены изнутри, медленно растворяется и выделяет такое количество жара и силы, что меня просто вырубило. Не от ран. От обжорства.

Человек в голове говорит: «Слышь, гениальный, между прочим, от потери крови вообще-то можно и помереть. У тебя там артерия не задета случайно?»

Маг отвечает ему снисходительно: «Демоны от такого не умирают. У них кровь — это не кровь, это эманация в жидкой форме. Утечёт — натечёт обратно. Главное, чтобы внутренний мир выдержал, а он выдерживает.»

Человек: «А если не выдержит?»

Маг: «Тогда мы все втроём станем чьим-нибудь удобрением, и это будет твоей последней умной мыслью.»

Я слушаю их перепалку и тихонько подвываю. Точнее, пытаюсь ржать — получается какое-то сиплое шипение, потому что грудная клетка протестует против любых резких движений диафрагмы.

И когда я очухаюсь — а я очухаюсь, потому что душа во мне сейчас переваривается со скоростью адского реактора, — я буду сильнее. Заметно сильнее. Может, даже сантиметров на пять подрасту за одну ночь. И когти станут крепче. И комнатка расширится. И огонь, который я теперь умею держать на когтях в течение, кажется, целых двух полных вдохов, станет держаться три. Или четыре.

Это, друзья мои, называется прогресс.

И вот, пока я валяюсь и жду, когда срастётся то, что должно срастись, человек в моей голове, паршивец, подкидывает мне новую идею.

— Слышь, — говорит. — А что если тебе в фамильяры податься?

Я даже моргнуть забыл от неожиданности.

— Куда?

— В фамильяры. Ну, к магу какому-нибудь. Зов, договор, контракт — ты же сам нам про это рассказывал на той неделе. Сидишь себе у хозяйки на попечении полный пансионат, она тебе души подносит, ты растёшь большой и сильный, никаких больше крысиных зубов в боку, никакого валяния в пыли с распоротой грудью. Цивилизованная жизнь.

— У хозяйки, — медленно повторяю я.

— У хозяйки, — кивает человек. — Розововолосой. С двумя сосками вместо груди. Отзываться будет на Луизу.

Маг в голове кашляет.

Я тоже кашляю. У меня от этого образа что-то странное происходит — какая-то непонятная смесь смущения, любопытства и подозрения, что человек в моей голове в прошлой жизни смотрел то что-то специфическое.

— Слушай, — говорю я ему осторожно. — А почему именно розововолосая? И почему именно Луиза? И что значит «два соска вместо груди»? У всех людей два соска. Это базовая комплектация.

Человек делает в моей голове такое лицо, какое делает учитель, осознавший, что объяснять придётся очень долго, и решивший не объяснять вообще.

— Просто поверь мне, — говорит. — Это правильный образ. Это работающий шаблон. Розововолосая, маленького роста, характер противный, но привязчивая. Доверься старшему.

Маг в голове задумчиво произносит:

— А знаешь, юноша, в этой бредовой идее есть здравое зерно. Не в розововолосой, конечно, — это уже личные тараканы нашего соседа. А в самой концепции. Фамильяр взрослеющего демона при адекватном маге — это очень выгодная позиция. Маг кормит душами (а у магов всегда есть доступ к душам — пленники, преступники, жертвенные животные), маг защищает от старших, маг иногда даже учит магии напрямую, а не через смутные образы в твоей голове. В обмен — небольшие услуги. Боевая поддержка.

— Минусы? — деловито уточняю я.

— Минусы, — продолжает маг, — следующие. Первое: если маг сдохнет, ты можешь сдохнуть вместе с ним. Зависит от типа контракта. Второе: если маг окажется сильнее, чем ты думал, он может тебя пустить на ингредиенты. Третье: если на твоего мага охотится другой маг, ты становишься разменной монетой.

Я лежу, смотрю в небо и думаю.

Контракт — это, конечно, заманчиво. Стабильный поток душ, защита, обучение. Никакой больше борьбы с крысами в два раза крупнее меня. Никакой больше валяния в пыли с распоротым боком и переевшей душой, которая давит на стены комнатки.

Но и никакой больше свободы.

Хотя… если хозяйка будет действительно розововолосая и действительно с интересным характером — почему бы и не попробовать. В конце концов, контракт всегда можно постараться разорвать. А опыт жизни рядом с настоящим магом, доступ к настоящим книгам, настоящим формулам, настоящим источникам душ — это бесценно. Это рывок на полступени вверх, минимум.

— Ладно, — говорю я вслух. — Давайте так. Сначала срастаюсь. Потом доедаю эту тушу. Потом подрастаю ещё немного — хотя бы до сорока сантиметров, чтобы выглядеть не совсем уж посмешищем. А потом — да, поэкспериментируем. Послушаем Зов. Может, и вправду призовет какая нибудь розововолосая.

Человек в голове торжествующе хмыкает.

Маг в голове тяжело вздыхает.

Я закрываю глаза.

Где-то в комнатке тёплая, тяжёлая, медленно растворяющаяся крысиная душа продолжает кормить мой огонь. Где-то снаружи, наверху, в багровом небе с золотыми трещинами, проплывают тени — то ли облака, то ли что-то крупное и крылатое, мне сейчас всё равно. И при этом я живой, и я расту, и у меня даже планы появились.

Планы, чёрт побери. У низшего демона. На исходе первого месяца жизни.

Ну не идиотизм ли?

…А может, и не идиотизм. Может, это и называется — стать кем-то.

Поспим.

Завтра разберёмся.

Итак, я начал слушать.

Описать процесс прослушивания Зова сложно — у людей в голове нет ничего похожего, а у демонов это вообще одно из базовых ощущений, как у вас слух или зрение. Представьте, что вы сидите в большом подвале, и со всех сторон сквозь стены пробиваются голоса. Не слова — скорее ощущения. Один голос пахнет страхом и ладаном. Другой — гарью и металлом. Третий — болью и какой-то приторной сладостью, от которой хочется немедленно блевануть. Это и есть Зов.

Нужно «настроить фильтр». Поставить критерии. Чтобы не вслушиваться в каждый чих очередного деревенского колдуна, у которого помер петух и он решил вызвать демона возмездия.

Я подошёл к этому делу основательно. Сел поудобнее — то есть прислонился спиной к тёплой от вечного жара стене руин, подтянул колени к груди, закрыл глаза, — и составил список требований к будущему хозяину.

Пункт первый. Кормление — ежедневное. Регулярное. Без пропусков и постов.

Пункт второй. На первое время — души младенцев. Маг в голове объяснил: душа младенца — это чистая, ещё не загаженная страстями эманация, которая усваивается легче всего и идёт прямиком в рост. Что-то вроде грудного молока, только для демонов. Я покивал.

Человек в голове на этом пункте поперхнулся.

— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал? — спросил он осторожно.

— Понимаю, — ответил я. — Я демон. У меня в меню крысы и души. Души бывают разных категорий. Младенческие — самые питательные на старте. Это не моральный выбор, это диетология.

— Ты раньше был человеком, — напомнил он.

— Я не уверен, — честно сказал я. — Может, был. Может, мне это всё снится из чужой головы. Но сейчас я — Кхарр. И у Кхарра растущий организм.

Человек что-то проворчал и отошёл в дальний угол моей головы дуться. Маг же одобрительно кивнул и предложил продолжить.

Пункт третий. Когда я подрасту до приличных размеров — переход на души взрослых смертных. Опять же ежедневно. Без перебоев.

Пункт четвёртый. Когда я отъемся ещё крепче — можно переходить на магов.

Вот тут маг в голове меня остановил.

— Юноша, — сказал он мягко, тем самым тоном, каким опытные учителя останавливают ученика перед тем, как тот сделает большую глупость. — Маги — это редчайший зверь. Маг — это человек, прошедший инициацию, накопивший в себе резерв, овладевший хотя бы базовыми формулами. Один маг рождается на десятки тысяч обычных людей. Душа мага по питательности равна примерно ста — ста пятидесяти душам смертных, а по сопротивлению при поедании может тебя саму разорвать, если ты не дорос. Ни один смертный маг в здравом уме не будет расплачиваться с тобой душами других магов. Это всё равно что платить уборщику золотыми слитками. Магами расплачиваются разве что с очень крупными старшими и высшими демонами, и то — в исключительных случаях, когда нужно убрать конкретного очень мешающего колдуна, ил за участие в войне.

Я внимательно выслушал и вычеркнул четвёртый пункт. Не из жадности — из реализма. Зачем требовать то, чего тебе всё равно не дадут.

Список ужался до трёх пунктов. Я повторил его про себя как мантру и приготовился слушать.

И вы знаете что?

Никому я не сдался.

Вот так буквально — сижу, такой весь сиятельный, тридцать сантиметров чистого инфернального изящества, шкура после охоты на матёрую крысу отливает чёрно-багровым с золотыми отблесками от каждой шевельнувшейся жилки, на когтях запекшаяся кровь придаёт серьёзный вид, в комнатке догорает остаток крысиной души. Готов к контракту. Открыт к диалогу. Жду предложений.

А предложений — нет.

То есть Зовы идут. Постоянно. Гул со всех сторон. Но ни один не подходит.

Маг и человек в моей голове по тихой грусти начали надо мной стебаться.

— Дорогой, — говорил человек, — может, ты немножко завышаешь? Ты осознаёшь, что ты низший демон месяца от роду? Что у тебя на счёт сейчас полторы убитых крысы и одна нормально съеденная душа? Что в очереди к нормальным магам стоят средние демоны лет по триста?

— Юноша, — добавлял маг, — я понимаю ваши амбиции, я их даже отчасти разделяю. Но позвольте напомнить: вы сейчас в положении пятнадцатилетнего подростка, который требует от работодателя пятизначную зарплату, личную карету, отдельный кабинет и обед из душ. На бирже труда вам предложат разносить листовки.

— Что предложат? — не понял я.

— Метафора устаревшая, — отмахнулся маг. — Суть в том, что вы — никто, а требуете как кто-то.

Я обиделся, но виду не подал.

В какой-то момент один из них (думаю, человек, у него такой юмор) подкинул мне мысленный образ. Маленькая красная пластиковая штука, похожая на машинку для закатки консервных банок, только меньше. И подпись: «губозакаточная машинка».

— Это что? — спросил я.

Они мне обстоятельно объяснили. Целый рассказ выкатили. Что есть такая воображаемая вещь, которой положено пользоваться, когда у тебя губа раскатана на то, чего ты не заслуживаешь. Что она символически закатывает губу обратно, чтобы человек (или демон) трезво посмотрел на ситуацию.

Я выслушал.

Подумал.

И сказал:

— Губу закатывать не буду. А вот сильнее стать — хочу. Поэтому давайте корректировать критерии.

Маг крякнул. Человек развёл руками. Мы продолжили.

Магов из меню я уже вычеркнул. Теперь стал слушать внимательнее — не ради того, чтобы быть капризным, а ради того, чтобы понять, что вообще предлагают.

И знаете, картина прояснилась. Зовы делятся примерно на такие категории.

Первая — это слабенькие колдуны, которые могут предложить максимум души своих врагов. У таких контракты длинные, обязанности расплывчатые («защищай меня и помогай в моих начинаниях»), а оплата — слёзы. К ним идут совсем уж дохлые низшие, у которых нет даже резерва на нормальную охоту. Я туда не хочу.

Вторая — это магистры посерьёзнее. Они предлагают по десять-двадцать душ смертных в год, обязанности конкретные (слежка, доставка, ассистирование при ритуалах), но критерии у них тоже конкретные: демон от среднего ранга и выше. На меня они даже не смотрят. То есть Зов проходит мимо, как поезд мимо щенка на платформе — щенка он замечает, но останавливаться ради него не будет.

Третья — это совсем уже зубры. Тут условия роскошные: десятки душ магов, артефакты. Но критерии такие, что я подозреваю — там либо Балора пытаются дозваться, либо ещё кого посерьёзнее. Не моя весовая категория. Даже не моя весовая лига.

И вот четвёртая категория, самая обидная. Это нормальные средние маги, которые могли бы стабильно платить тремя-пятью душами смертных в месяц. Но они ищут конкретных демонов — с конкретными способностями, конкретного происхождения, конкретного темперамента. Никто из них не пишет в условиях «низший демон месяца от роду, имя Кхарр, шерсть чёрно-багровая, склонен к самоиронии». Их Зовы проходят мимо, потому что я просто не вписываюсь в их шаблон.

В итоге, после двух недель внимательного прослушивания, я вынужден был признать: с моими критериями я не подхожу никому. А те, кто подошёл бы мне, не зовут таких, как я.

Пришлось пересматривать стратегию ещё раз.

Сел. Подумал. Маг и человек участвовали в обсуждении на равных, что само по себе было редкостью — обычно они грызутся, как две голодные крысы за одну кость.

— А что, если, — медленно начал я, — забить на критерии оплаты вообще?

— То есть? — насторожился маг.

— То есть согласиться на минимум. Главное — попасть в мир смертных. Там я уже как-нибудь сам разберусь. Смертных много, они хрупкие, защищаются плохо. Найду способ добывать души сам, в обход хозяина. Главное — оказаться там.

Человек в голове крякнул.

— Слушай, — сказал он, — это уже похоже на план. Не очень моральный, но похожий на план.

— Один нюанс, — добавил маг. — В контракте обычно прописывают, что фамильяр не может действовать самостоятельно во вред окружению хозяина, не может убивать без приказа, не может покидать определённый радиус. Если попадётся хозяин, который пропишет всё это жёстко — будешь сидеть у него на плече и хлопать глазами, как декоративный попугай.

— Значит, — кивнул я, — главное — чтобы хозяин попался разгильдяй. Или поленился прописать ограничения. Или сам был тот ещё негодяй, которому в радость, если его фамильяр по ночам ходит и закусывает соседскими детишками.

— Звучит как очень специфический запрос, — заметил человек.

— У меня вообще всё специфическое, — согласился я. — Я демон.

В общем, месяц с небольшим я только тем и занимался, что охотился на крыс (двух взял в одиночку, без приключений, методично — стало уже скучно) и слушал Зов. Подрос до пятидесяти сантиметров. Шкура уплотнилась. Рога-почки на лбу затвердели и стали ощутимыми — пальцем не продавишь. Внутренняя комнатка расширилась примерно вполовину. Огонь на когтях держится теперь полминуты без подпитки.

И вот наконец — услышал.

Зов был… странный. Без чёткой направленности. Без конкретных требований к виду демона, к ранг-силе, к специализации. Только одно ограничение: «не сильнее старшего демона». То есть отсекали всех от старшего и выше — видимо, чтобы случайно не призвать себе хозяина вместо слуги. Разумная предосторожность.

И второе условие: пожизненный контракт фамильяра. До смерти смертного мага.

Я обдумал это условие отдельно. Маг в голове помог посчитать.

— Средний срок жизни мага, — прикидывал он, — это сто двадцать — сто пятьдесят лет, если он хоть немного шарит в продлении. Двести — если шарит хорошо. Триста — если очень хорошо.

— Сто лет, — задумчиво произнёс я. — Демоны бессмертны. То есть я в принципе бессмертен, если меня не убьют. Сто лет в контракте — это вообще ни о чём. За сто лет я успею вырасти до Высшего, и тогда плевал я на любые контракты, потому что контракт со старшим демоном теряет силу, если демон стал высшим.

— Юноша, — мягко сказал маг, — в теории всё красиво. На практике вас тысячу раз убьют раньше, чем вы доберётесь до Высшего. Особенно если вы будете в мире смертных, в виде чьего-то фамильяра, без защиты родного куска Ада за спиной.

— Да тебя завалят всем миром, как только заметят, что ты слишком быстро растёшь, — поддакнул человек. — Маги между собой грызутся за источники силы, как собаки за кость. Заметят на чьём-то плече подозрительно быстро прогрессирующего демона — и всё, конец.

Я подумал. Покачал головой.

— Ну и пусть. Лучше попробовать и сдохнуть, чем сидеть в этих развалинах ещё сто лет и ждать, когда меня съест очередной средний во время голодного периода. Здесь у меня шансов вырасти — ноль целых хрен десятых. Там — хоть какие-то.

Маг и человек переглянулись где-то у меня в голове.

— Решение принято? — уточнил маг.

— Принято, — подтвердил я.

Я сел поудобнее. Прислонился к стене. Прикрыл глаза.

Зов гудел низко, ровно, не назойливо. Без отчаянных нот — значит, хозяин не в панике, не загнан в угол, никто его не убивает прямо сейчас. Просто плановый призыв. Спокойный.

Я мысленно потянулся навстречу.

Внутри меня щёлкнуло. Как когда защёлкивается ремень безопасности — был один щелчок, и теперь ты пристёгнут.

И мир выгнулся.

Стены руин рядом со мной поплыли, как нагретое стекло. Багровое небо над головой свернулось в воронку и стало стекать куда-то в сторону. Земля под ногами растворилась — я почувствовал, как падаю, но не вниз, а вбок, и одновременно куда-то внутрь себя.

Дезориентация была чудовищная. Я хотел заорать, но заорать было нечем — рта у меня в этот момент, кажется, тоже не было. Тело словно вывернули наизнанку и протащили сквозь игольное ушко, причём ушко находилось внутри моей собственной комнатки, и я при этом ещё и был самим этим ушком.

Маг в голове успел прохрипеть: «Не сопротивляйся, расслабь резерв, иначе разорвёт…»

Человек в голове успел сказать: «Если она и вправду розововолосая, я тебе год спокойного сна обещаю…»

А потом наступила темнота.

Не та темнота, которая «закрыл глаза». А полная. Глубокая. Без верха, без низа, без меня самого. Я растворился в ней, как чернила в воде. Я чувствовал только, что меня тянет — куда-то, через что-то, мимо чего-то огромного и дышащего. Один раз показалось, что мимо проплыло чьё-то лицо — огромное, размером с континент, со спокойными золотыми глазами. Лицо посмотрело на меня без интереса, как смотрят на пылинку, и отвернулось. Не Балор ли это, мельком подумал я. Не он ли пропускает через себя все Зовы своей территории, как таможенник…

Потом тянуть перестало.

Меня плюхнуло.

Куда — пока непонятно. Но плюхнуло ощутимо: я почувствовал твёрдую поверхность под лапами, прохладный воздух (прохладный! у меня тысячу лет не было прохладного воздуха — там, в Аду, либо горячо, либо очень горячо), и какой-то странный, незнакомый запах. Свежий. Растительный. С нотками воска и старой бумаги.

Я медленно открыл глаза.

И первое, что я увидел…

Глава 7

Сегодня у меня был не самый удачный день.

Хотя, если уж быть честной перед самой собой, последние полтора года у меня в принципе не было ни одного по-настоящему удачного дня. Так что выражение «не самый удачный» — это, пожалуй, скорее констатация некоторой статистической нормы, чем жалоба. Жаловаться, как любил говорить отец, должны крестьяне. А баронетта дю Вернье должна решать.

Решаю.

Началось всё со скверной новости, которая пришла ещё года полтора тому назад. Соседнее королевство Кальмерия — наш западный сосед, с которым у нас уже триста лет то мир, то набеги, то официальная торговля, то официальное взаимное непризнание — начало «мутить воду», как изящно выразился наш капитан стражи покойник Ольгер. Подтягивать полки к границам. Учащать «торговые миссии», которые на деле были разведкой. Все понимают, что это подготовка к войне. Никто не делает вид, что не понимает.

Если бы у нас в королевстве всё было в порядке — Кальмерия бы не рискнула. Но у нас не в порядке.

Год и семь месяцев назад умер наш король Людвиг Третий. Внезапно, посреди ночи, не успев толком даже объявить наследника. Официальная версия — сердечный приступ. Неофициальная — десять версий, одна другой ужаснее. Осталось у него четверо детей: три сына (Альбер, Леопольд, Кассиан) и одна дочь (Иоланта). И все четверо считают, что трон по праву принадлежит именно им.

У старшего, Альбера, — формальное первородство, но слабая поддержка в армии. У среднего, Леопольда, — наоборот, армия за ним, но мать была не из королевского рода, и церковь его не признаёт. У младшего, Кассиана, — деньги, потому что он успел жениться на дочери самого богатого банкирского дома, и финансисты горой стоят за него. А Иоланта — она просто самая умная из четверых, и за неё стоят те, кто это понимает. Таких немного, но они влиятельны.

Аристократия раскололась. Армия раскололась. Церковь раскололась. Города заперли ворота и ждут, кто победит.

И уже бы давно полыхнула гражданская война — кровавая, грязная, с осадами и пожарами, — если бы не Кальмерия. Кальмерия подтянула регулярные войска к нашей западной границе и встала. И этим спасла нас от войны внутренней, потому что теперь все четверо претендентов понимают: если они начнут резать друг друга, кальмерийцы перейдут границу через сутки. И тогда некому будет резать.

Так что у нас сейчас патовая ситуация. Все тянут одеяло на себя. Никто не делает решающего шага. Каждый ждёт, что соседний претендент допустит ошибку, и тогда можно будет вмешаться, вдело идет подкуп, и заказные убийства.

А страдают в этом патовом положении такие, как я. Приграничные баронства.

Мой отец, барон Готфрид дю Вернье, сделал свою ставку. Поддержал старшего, Альбера. По принципу первородства, по старой дружбе с покойным королём, по убеждению, что «закон есть закон». Отец был хорошим магом — третий-четвёртый круг уверенно, пятый — на пределе, и в плане боевой магии один из лучших в провинции. Год и два месяца назад он поехал в столицу — официально на королевский совет, неофициально — чтобы привести Альберу присягу баронства и обсудить дальнейшие действия.

С ним отправились двадцать пять элитных воинов нашей дружины. Ветераны. Каждый стоил десятка обычных солдат, а отец в придачу — это был такой отряд, который никакая придорожная банда не возьмёт. Хоть сто разбойников, хоть двести, хоть пятьсот — они бы отбились и доехали.

Они не доехали.

Пропали без вести где-то на полпути. Ни тел, ни лошадей, ни обоза. Только обугленный край дороги в одном лесу и оплавленные камни — говорят, там была магическая засада. Серьёзная. Уровня боевого архимага или нескольких хороших магистров. Никаких обычных бандитов.

Кто это сделал — официально неизвестно. Неофициально — все понимают. Кто-то из четырёх претендентов. Скорее всего, тот, кому Альбер был неудобнее всего, — но конкретного я сказать не могу, потому что улик нет, а догадки в нашем мире ничего не значат.

Через четыре месяца мой брат Эжен — старше меня на три года, наследник, не маг, но неплохой воин — решил что надо переметнуться к тому, кто сильнее и кто, возможно, защитит нашу семью. Выбрал Леопольда — за которым армия. Забрал последних пятнадцать ветеранов, которые оставались в баронстве, и уехал.

Это было десять месяцев назад. Эжен жив — иногда пишет короткие письма, что у него всё хорошо, что Леопольд оценил его службу, что скоро он вернётся. «Скоро» длится уже десять месяцев. Я даже не знаю, искренне он это пишет или его заставляют. Не знаю, увижу ли я его вообще когда-нибудь.

Воин он, может, и неплохой. Но не маг. А в армии Леопольда таких воинов — пруд пруди. Он там никто. Один из многих.

А я — я маг-недоучка.

Не то чтобы совсем недоучка. По теории я тяну на мага средней руки. Знаю формулы вплоть до пятого круга. Понимаю принципы построения большинства боевых, защитных и бытовых заклинаний. Могу с закрытыми глазами расписать на доске структуру огненного шара, ледяного копья, барьера отражения и щита первой линии. Папин учитель, мэтр Орвальд, в своё время говорил отцу: «Аделина пойдёт дальше тебя. У неё голова правильно устроена».

Только вот резерв у меня — на одно заклинание четвёртого круга. Одно. После этого я выпотрошена на сутки и всё.

Мэтр Орвальд говорит, что это нормально для моего возраста (мне девятнадцать, я начала серьёзное обучение поздно — папа считал, что благородной девушке не пристало торопиться с магией) и что резерв ещё разовьётся. «Какие ваши годы, баронетта», — говорит он. Может быть. Только вот «годы» у нас идут, а соседи у границ — стоят. И я не уверена, кто из нас успеет первым.

Мэтр Орвальд — отдельная история. Друг отца, мой нынешний учитель. Когда-то был подающим надежды боевым магом, шестой круг, специализация — стихии и призыв. Лет двадцать назад он попробовал призвать какого-то особенно сильного демона — что именно произошло, он рассказывать не любит, отмахивается и переводит разговор. Я знаю только, что после того призыва он перестал быть боевым магом. Резерв ему повредило что-то такое, что не лечится. Точнее, лечится — но за такие деньги, что нам и за жизнь не собрать. Он остался прекрасным теоретиком и неплохим учителем, но огненный шар уже не бросит. Зато демонологию знает, кажется, лучше всех в провинции. После того инцидента — изучил всё, что только можно. То ли мстит профессии, то ли пытается понять, что с ним сделали.

И вот именно мэтр Орвальд, два месяца назад, после очередного отчёта моего управляющего о том, что разбойники сожгли ещё одну деревню, сказал мне:

— Аделина. Вам надо призвать демона.

Я тогда возмутилась. Конечно, возмутилась. Я воспитана в семье, где призывы — это крайняя мера, на которую идут только в самом отчаянном положении. У отца была лицензия на призывы — он за всю жизнь использовал её три раза, и каждый раз тщательно обдумывая последствия.

А я даже не лицензированная демонолог. Я — баронетта, у которой умер отец, пропал брат, болеет мать, разбегаются крестьяне, а в дружине — вчерашние пахари, которым меч в руки сунули позавчера.

— Аделина, — сказал тогда мэтр Орвальд, неторопливо поглаживая бороду, — посмотрите правде в глаза. У вас нет ни денег, ни людей, ни времени. Война на пороге. Через три месяца, может, через полгода — кальмерийцы пойдут. И первыми сгорят такие баронства, как ваше. Защищать вас будет некому. Герцог сидит в столице, поддерживает третьего принца, и про вас вспомнит в лучшем случае на ваших похоронах. Брат ваш у Леопольда — это другая сторона политических раскладов, помощи оттуда не будет. У вас есть один ресурс, которым вы ещё не пользовались: вы — маг. Пусть неопытный, но обученный. У вас есть круг. У вас есть я — теоретик с большим опытом ассистирования. У вас есть пленники в подвале — двое, как я слышал.

— Один браконьер и один воришка, — пробормотала я.

— Прекрасно. Двух смертных душ хватит на первоначальную плату любому среднему демону. Призовём кого-нибудь среднего, заключим контракт на пять-десять лет, и у вас в баронстве появится боевая единица, перед которой разбойники будут разбегаться, едва завидев. А если повезёт — если демон окажется на контракте с демоном средней милы, со способностью звать собратьев, — то и от кальмерийского полка отбиться можно.

— А если он меня съест? — спросила я прямо.

— Не съест, — мэтр Орвальд улыбнулся. — Я при призыве буду. Круг я начерчу сам. Структуру контракта мы пропишем заранее. Я хоть и не боевой маг больше, но в призыве, поверьте, понимаю достаточно. Главное — не паниковать и помнить ритуал.

Два месяца я думала.

Два месяца отказывалась. Потом передумывала. Снова отказывалась. Снова передумывала. Молилась — да, я молюсь, у нас в семье это принято, хотя как именно сочетается молитва и подготовка к призыву демона — это вопрос, на который у меня пока нет хорошего ответа.

В итоге согласилась. Потому что три недели назад разбойники сожгли ещё одну деревню. Уже шестую за этот год. У меня в баронстве было двадцать три деревни. Теперь семнадцать. Из этих семнадцати в пяти жители уже наполовину разбежались. Если так пойдёт дальше — через полгода у меня не будет баронства. Будет название и пустой замок.

А с замком, между прочим, тоже не всё хорошо. Северная стена в трещинах, ров заилен, ворота держатся на честном слове, мост подъёмный заедает. На ремонт денег нет. На наёмников — нет. На приличного боевого мага в найм — даже думать смешно, такие к девятнадцатилетним баронеттам приграничных огрызков не идут.

У меня есть выход — демон.

Мы готовились две недели.

Мэтр Орвальд лично выверял каждую линию ритуального круга в подвальном зале — там, где когда-то отец делал свои три призыва. Зал хороший, выкопан глубоко, стены укреплены гранитом и базальтом, потолок армирован. Если что-то пойдёт не так — оно не вырвется наружу. По крайней мере, в теории.

Пленников привели накануне. Браконьер — мужик лет сорока, угрюмый, побитый жизнью. Поймали его в королевском лесу с тремя оленями — третий раз за два года. Воришка — парень лет восемнадцати, обчищал торговые лавки в городе при замке. Тоже не первый раз. Обоих по закону полагалось повесить, я просто откладывала приговоры. Теперь оба связаны, во рту кляпы, у каждой стены зала по одному. Оба видят круг. Оба, кажется, что-то начинают подозревать. Браконьер молчит. Воришка хнычет через кляп. Я стараюсь на них не смотреть.

Да, я знаю. Гуманно ли это — отдавать пойманных за браконьерство и воровство демону на закуску? Нет. Не гуманно.

А что делать-то? Если придут кальмерийцы, моих крестьян никто гуманно не повесит, их просто вырежут вместе с детьми. Если придут разбойники — то же самое, только с предварительными надругательствами. Если ничего не делать — баронство развалится, и я пойду по миру, и крестьяне за мной — те, кого не зарежут раньше.

Я выбираю между плохими вариантами. Это плохой вариант. Но другие — хуже.

Мэтр Орвальд кладёт мне руку на плечо.

— Аделина. Готовы?

— Готова.

— Да.

— Чудесно.

Мэтр Орвальд бледно улыбается.

— Иногда, Аделина, ничто так не дисциплинирует, как чёткое понимание последствий. Начинаем.

Я делаю шаг к кругу.

Я поднимаю руки. Произношу формулу. Голос у меня дрожит на первом слове, но к третьему выравнивается — отец в детстве учил меня говорить ровно, что бы ни творилось внутри.

Круг наливается светом.

Сначала по линиям пробегает серебристое мерцание. Потом мерцание собирается в ровное, спокойное сияние — значит, контур замкнулся, никаких разрывов. Хорошо. Мэтр Орвальд кивает мне через плечо — продолжай.

Я произношу второй блок формулы. Открытое приглашение. «Демон, не сильнее старшего, пожизненный контракт фамильяра, услышь и приди».

Круг светится ярче. Воздух над центром начинает дрожать. Я чувствую, как из меня медленно вытягивается резерв — не весь, но значительная часть.

Жду.

Ничего не происходит.

Я бросаю быстрый взгляд на мэтра Орвальда. Он чуть хмурится, делает мне знак рукой: ещё чуть-чуть, потерпите.

И тут — туман.

Над центром круга появляется лёгкая дымка. Очень лёгкая. Серовато-сизая, почти прозрачная. Я даже сначала подумала — у меня в глазах от усталости плывёт. Но нет, мэтр Орвальд тоже смотрит на неё, и брови у него медленно ползут вверх.

Дымка не сгущается. Она… проливается.

Падает на пол круга, как пролитая жидкость, и начинает растекаться. По полу. Тонким серым слоем. Во все стороны.

И — в мою сторону тоже.

Я машинально делаю шаг назад. Сердце колотится. Это не похоже ни на одно описание призыва из всех учебников, которые я читала за последние два месяца. Демоны не приходят в виде растекающейся жидкости. Демоны материализуются. Принимают форму. Сразу. С первой секунды показывают, кто они и какие они, потому что демоны кичатся силой и хотят произвести впечатление.

А этот — растекается.

Дымка доходит до края круга. До сдерживающего контура.

И отскакивает обратно.

Я выдыхаю. Хорошо. Хотя бы круг работает.

Дымка собирается обратно к центру. Медленно. Как ртуть, которую кто-то невидимый сгребает в ладонь. И сворачивается в комок.

Комок небольшой. Сантиметров пятьдесят в высоту. Дымчатый, клубящийся, без чётких очертаний. Не принимает форму. Просто висит и тихо колышется, как сгусток дыма от тлеющего костра.

Я снова смотрю на мэтра Орвальда. Он медленно, очень медленно поглаживает бороду. На его лице — то выражение, которое у него бывает, когда он сталкивается с чем-то, чего нет в учебниках. Я видела это выражение всего два раза в жизни. Оба раза — когда что-то шло сильно не по плану.

Хорошо.

Прекрасно.

— Мэтр, — говорю я очень тихо, не отводя глаз от комка, — это нормально?

— Это, — так же тихо отвечает мэтр Орвальд, — необычно. Аделина, ауру чувствуете?

Я прислушиваюсь к своим ощущениям. У среднего демона аура давит, у старшего — пригибает, у высшего — раздавливает с порога. У этого…

— Почти ничего не чувствую, — признаюсь я. — Слабенькая совсем.

— Хм, — говорит мэтр Орвальд.

«Хм» в его исполнении бывает четырёх видов. Это, кажется, был второй — «не понимаю, но интересно». Это лучше, чем третий («не понимаю, и плохо») и четвёртый («бегите, Аделина»). Но хуже первого («всё идёт по плану»).

В голове у меня бьются две противоречивые мысли. Первая: если у него ауры почти нет — значит, это какой-то ничтожно слабый демон, может быть, низший. Зачем нам низший? Низший не защитит баронство. От низшего никто не побежит. Низший — это позор и впустую растраченные две души.

Вторая: но он мог пробить ненаправленный призыв и прийти. Это значит, у него либо есть в активе что-то, чего я не понимаю, либо… либо это вообще не то, что я думаю. Высшие иногда маскируются, чтобы выманить призывателя из круга. Высшие, говорят, могут притворяться чем угодно. Если это высший в личине дымного комка — мы с мэтром Орвальдом покойники через минуту.

Но если это высший — он бы не остановился у контура. Он бы прошёл сквозь него, как сквозь паутину.

А этот — остановился.

Значит, не высший. Значит, что-то другое. Значит — пробуем диалог.

Я выпрямляюсь. Расправляю плечи

— Я, — говорю я, — Аделина дю Вернье, баронетта дю Вернье, хозяйка этого замка и этого баронства. Я призвала тебя. Назови своё имя.

Тишина.

Долгая. Долгая. Долгая.

Я уже начинаю думать, что комок вообще не слышит. Или не понимает человеческой речи. Или просто издевается. И мне приходится подавить очень острое желание оглянуться на мэтра Орвальда.

И тут из комка раздаётся голос.

— Кхарр.

Один звук. Короткий, шипяще-каркающий, с привкусом чего-то нечеловеческого, что не должно произноситься обычным горлом. Слово стелется по полу зала, отдаётся в каменных стенах, заставляет огоньки на свечах присесть и снова подняться.

«Кхарр».

У меня в голове щёлкает.

У демона есть имя.

Это важно. Это очень важно. Низшие демоны имён не имеют — они получают их только после того, как поднимаются хотя бы до среднего уровня, и обычно имя — это либо самоназвание, либо то, как их назвали старшие. Имя — это статус. Имя — это возраст. Имя — это сила.

«Кхарр» — короткое, древнее, с тем самым шипяще-каркающим произношением, какое бывает только у тех, кто уже долго существует.

Значит, передо мной — не низший. Минимум средний. Может быть, старший.

Я бросаю быстрый взгляд на мэтра Орвальда. Он всё ещё поглаживает бороду, но уже как-то иначе — задумчивее, увлечённее. Кажется, в его глазах появляется что-то вроде интереса. У учёного, который увидел редкий феномен.

Я начинаю жалеть, что согласилась на эту авантюру.

Но потом я думаю.

Если это и вправду старший демон — то моё положение меняется радикально. Старший демон в фамильярах — это всё равно что ходить по улицам в сопровождении верховного мага. Все приграничные баронства будут обходить меня по десятой дороге. Разбойники забудут дорогу к моим деревням. Кальмерия задумается, стоит ли вообще соваться через нашу границу. И, что забавно — три принца и принцесса сами прибегут искать со мной дружбы, потому что баронетта со старшим демоном в активе — это уже фигура. Это не девятнадцатилетняя сиротка из приграничного огрызка.

Если это старший. Если получится договориться. И если он не сожрёт меня в первый же час.

Слишком много «если». Но другого выхода у меня всё равно нет.

— Кхарр, — повторяю я, стараясь произнести его имя как можно ближе к тому, как он сам его произнёс, — я благодарю тебя за то, что ты пришёл на мой зов. Я ищу фамильяра. На пять лет службы. В качестве первоначального взноса я предлагаю две души смертных — они здесь, в этом зале. В дальнейшем — две души смертных ежемесячно, либо эквивалент в виде душ моих врагов, в зависимости от обстоятельств. Условия службы: защита баронства, защита моей особы, выполнение моих приказов в рамках, не противоречащих природе договора. Готов ли ты?

Тишина.

Комок дыма медленно поворачивается. Я не уверена, что у него есть передняя сторона, но что-то в его движении напоминает поворот головы. Будто меня рассматривают.

И тут начинается то, чего я никак не ожидала.

Я слышу — не ушами, а где-то прямо внутри головы — что-то похожее на пробное покашливание. Будто кто-то прочищает горло перед тем, как заговорить.

А потом из комка дыма раздаётся вопрос. Спокойный, рассудительный, со странной такой интонацией — будто говорит не злой древний демон, а вежливый купец, который пришёл обсудить условия поставки шерсти.

— Пять лет, говоришь. А почему не два?

Я моргаю.

«Почему не два».

Это не та реплика, которую я ждала. Я ждала рёва, или утробного смеха, или презрительного шипения. Я ждала угроз и торга на повышение цены. Я не ждала, что демон будет торговаться на понижение срока.

Это очень странно.

И — почему он так и не принимает форму? Демоны кичатся силой. Демоны хотят выглядеть грозно. Демоны материализуются с громом и пламенем. А этот висит дымным комком и спокойным голосом купца спрашивает «почему не два».

Это либо очень умный демон, который намеренно скрывает свою истинную форму, чтобы я недооценила его в торге, — либо…

Либо что-то совершенно другое, чего я пока понять не могу.

Я снова бросаю взгляд на мэтра Орвальда. И вижу, как у него на лице расцветает выражение, которое я не видела никогда раньше. Что-то среднее между восторгом учёного и тревогой человека, осознавшего, что он стоит на краю чего-то очень большого.

Он встречает мой взгляд и едва заметно качает головой. «Не отвечайте поспешно, Аделина. Думайте. Это не обычный призыв».

Я перевожу взгляд обратно на дымный комок.

Кхарр. Демон с именем. Без формы. Без ауры. Торгуется как купец.

Что же ты такое, мой потенциальный фамильяр?

Что же ты такое.

Глава 8

После того, как Кхарр (если это действительно его имя, а не подло выдуманная издёвка) спокойным купеческим тоном спросил меня «почему не два», у меня случилось то, что у учеников магических академий называется «торговая концентрация».

Это особое состояние, когда ты на чистом профессионализме отбрасываешь все эмоции, страхи, недоумение и неудобные вопросы — и работаешь только с условиями сделки. У отца это получалось виртуозно. У меня — терпимо. Но сегодня, видимо, отчаяние и адреналин сложились в нужную пропорцию, и я провела торг достойно.

Две души предоплатой — те самые двое в зале — он согласился взять сразу.

Дальше — две души в месяц. Тут мы поторговались. Кхарр предложил три. Я ответила, что три не потяну, у меня всё баронство — семнадцать оставшихся деревень, и я не буду переводить собственных крестьян. Кхарр поинтересовался, есть ли в окрестностях разбойники и прочий нежелательный элемент. Я ответила, что есть, и много. И тогда он предложил гениально простую формулировку, от которой я даже растерялась: «две души смертных в месяц, при этом я сам могу охотиться на враждебный элемент в твоих владениях и засчитывать их в счёт оплаты».

То есть он сам себе будет находить пропитание из тех, кого я и так должна была переловить и повесить. А если в каком-то месяце не найдёт — тогда я обязана предоставить двоих из своих запасов (пленные браконьеры, воры, разбойники, военнопленные при случае).

Это было настолько выгодно для меня, что я едва не выдала свою радость. Это вообще не плата. Это идеальная сделка: я получаю боевую единицу, которая сама же чистит мои леса от того сброда, что мне самой не по силам разогнать.

Мэтр Орвальд за моей спиной тихонько кашлянул — это был его условный знак «не показывай вида, соглашайся быстро». Я и согласилась.

Контракт мы оформили устно, потом мэтр Орвальд начертил вокруг круга вторую руническую дугу — закрепляющую — и провёл через неё все три ключевых пункта. Срок: два года. Оплата: две души в месяц с правом самостоятельной охоты на сброд. Условия службы: защита баронства, защита моей особы, выполнение приказов в рамках природы договора. Утешительный приз в случае нарушения мною условий — моя душа. В случае нарушения им — его внутренний мир разрывается (стандартная формула, на которую соглашаются все демоны при честном контракте).

Демон согласился на все пункты.

Я почувствовала, как из меня вытек ещё один небольшой остаток резерва — это контракт «прошёл» через мою магическую сущность и привязал нас обоих. Кхарр в кругу слегка вздрогнул, его дымный комок на секунду уплотнился — видимо, он почувствовал то же самое со своей стороны.

— Договор заключён, — формально произнёс мэтр Орвальд. — Демон Кхарр, контракт фамильяра, два года, с настоящего момента.

Я выдохнула.

Я расслабила плечи.

Я даже позволила себе слабую улыбку. Я призвала демона, провела торг, заключила выгодный контракт, не была съедена. Через минуту-другую он примет настоящую форму, и я наконец увижу, кого я себе нанимаю.

Старший демон. Или, на худой конец, серьёзный средний. Кто-то с именем. Кто-то, перед кем разбойники будут падать ниц, едва завидев его силуэт над верхушками деревьев.

Кто-то, кто наконец защитит моё баронство.

Я уже представляла, как въезжаю в нашу столицу с этим существом за плечом. Как смотрят на меня все четверо претендентов на трон. Как герцог, наш сюзерен, кусает себе локти за то, что не помог девчонке вовремя, потому что теперь у этой девчонки — собственный демон, и это меняет всё.

Я представляла. Я улыбалась. Я ждала.

И тут дымный комок в кругу начал уплотняться.

Сначала он стянулся в более плотный шарик. Потом этот шарик начал темнеть — из серовато-сизого превратился в тёмно-серый, потом в почти чёрный. Потом из него начали выпрастываться очертания: вот рука, вот вторая рука, вот ноги — две, маленькие, тощие, как веточки. Голова. Что-то на голове, похожее на маленькие рожки.

Я смотрела, затаив дыхание.

Это явно был не старший демон. Старшие — это три-четыре метра роста минимум. Этот формируется явно гораздо меньше. Видимо, средний.

Очертания продолжали уплотняться.

Это явно был не средний.

Средние — это два-три метра, мощное телосложение, грозный вид. У этого… у этого голова сформировалась на уровне моих коленей.

Очертания продолжали уплотняться.

Я почувствовала, как у меня медленно сводит скулы.

Когда последние клочки дыма впитались внутрь, и существо в кругу окончательно обрело форму — я увидела перед собой низшего демона.

Низшего!

Ростом ровно пятьдесят сантиметров. Тощий. Чёрно-багровая шкура с золотистыми отблесками. Маленькие рожки длиной в пол пальца. Тонкие ручки-веточки с чёрными когтями. Два больших жёлто-янтарных глаза с вертикальными зрачками, в которых блестит явное любопытство.

И — самое возмутительное — это маленькое недоразумение смотрело на меня и скалилось.

Скалилось всеми своими зубами. А зубов у него было — я машинально, по магической привычке к фактической точности, попыталась пересчитать — много. Очень много. Невозможно много для такой маленькой пасти. Шестьдесят? Семьдесят? Я подсчитала примерно шестьдесят восемь, прежде чем поняла, что я вообще-то стою и считаю зубы у демона, который меня только что развёл как ребёнка.

Я стояла. Я смотрела. Я не дышала.

В голове у меня медленно, по частям, как обвал в горах, выстраивалась картина того, что только что произошло.

Это не старший демон. Это не средний демон. Это даже не молодой бес. Это низший. Самый что ни на есть низший из низших. Размер — пятьдесят сантиметров. Аура — нулевая, я её, как теперь понимаю, не чувствовала, потому что её там физически не было. Возраст — судя по виду, недели две-три от рождения.

И этот детёныш только что переторговал меня. Меня. Баронетту дю Вернье. С пятилетнего срока — на двухлетний. С трёх душ в месяц — на две, причём он ещё и охотиться будет сам, то есть фактически я ему буду должна предоставлять души только в те месяцы, когда он почему-то не сможет найти разбойников в моих лесах.

Я повторно подсчитала зубы. Шестьдесят восемь.

Шестьдесят восемь маленьких острых зубов в скалящейся ухмылке.

И тут мне в спину раздался звук.

Это был не смех. Это было что-то на грани приличия и истерики. Мэтр Орвальд, мой почтенный учитель, мудрый теоретик, человек, посвятивший двадцать лет жизни демонологии, — мэтр Орвальд захрюкал.

Он пытался сдержаться. Он зажимал рот рукой. Он отвернулся. Но плечи его ходили ходуном, и из-под его ладони прорывались негромкие, давящиеся, абсолютно неприличные для седого учёного звуки.

— Мэтр, — сказала я очень ровным голосом. — Вам, очевидно, весело.

— Аделина, — выдавил мэтр Орвальд из-под ладони. — Аделина, я… я прошу прощения, я…

И захрюкал снова.

И тут — что-то внутри меня лопнуло.

Я не помню, в какой момент я сорвалась с места.

Я помню, что во мне образовалась бешеная, чистая, ослепительная ярость. На себя — за то, что я повелась. На мэтра Орвальда — за то, что он смеётся. На судьбу — за то, что она у меня такая. И в первую очередь — на это маленькое скалящееся недоразумение, которое стояло в кругу и явно наслаждалось ситуацией.

Я сделала шаг к кругу. Потом второй. Потом третий.

Сдерживающий контур, как я смутно вспомнила сквозь пелену ярости, уже не работал — контракт был заключён, демон формально стал моим, круг свою задачу выполнил и потух. Я могла войти внутрь.

И я вошла.

— Ты! — сказала я. — Маленькое! Подлое! Скользкое! Недоразумение!

Кхарр перестал скалиться. Глаза у него расширились — кажется, до него начало доходить, что я в данный момент могу натворить.

— У тебя нет имени! — продолжала я, наступая. — У тебя не может быть имени! Тебе максимум три недели от роду! Ты меня обманул! Ты!..

И тут я с ноги пнула.

В жизни не пинала ничего одушевлённого. Меня этому никогда не учили. Не пристало благородной девице. Но в этот момент я отбросила всё, чему меня учили, потому что иначе у меня бы лопнули жилы.

Я пнула с замаха. От бедра. С разворота. Острым носком придворной туфли — прямо в это маленькое наглое недоразумение.

Кхарр отскочил.

С удивительной для своего размера скоростью. Носок туфли просвистел у него над макушкой и врезался в каменный пол с такой силой, что я ушибла большой палец и едва не упала. Зашипела от боли.

А Кхарр — Кхарр припустил.

Маленькими, быстрыми, на полусогнутых лапках. Вдоль стены. От меня. С таким видом, будто его прямо сейчас спасают от смертельной опасности.

— Стоять! — рявкнула я. — Контракт! Подчиняйся!

— А меня не приказали стоять, меня приказали пинать! — отозвался Кхарр на бегу. Голос у него теперь был совсем другой, не тот купеческий из дыма, а высокий, тонкий, с шипяще-каркающей шепелявинкой. — Уточняйте формулировки, баронетта!

Я взвыла. Не магически, не аристократически — обычным человеческим воем разъярённой девушки, у которой только что украли последнюю надежду. И бросилась за ним.

И вот тут начался цирк, которого мой родовой подвальный ритуальный зал не видел со времён моего прадеда (а тот, говорят, как-то призвал демона-комара, и они с дедом гонялись за ним полночи с мухобойками).

Кхарр бежал, петляя между свечами, поднимая дымные клубы дотлевающего ритуального ладана. Я бежала за ним, путаясь в подоле тёмно-синей мантии, в которой бегать было совершенно невозможно. Туфли мои стучали по граниту, как кузнечные молотки. Шпильки в причёске одна за другой выпадали и звенели об пол, оставляя за мной шлейф из пепельно-светлых волос.

— Стой, мерзавец! — кричала я. — Стой! Я тебе сейчас покажу «почему не два»!

— Не буду! — отвечал Кхарр, ловко проскальзывая под лавкой. — Договор не предусматривает добровольного получения пинков!

— Я тебе сейчас все пункты договора в зубы запихаю!

— В шестьдесят восемь зубов? Это будет довольно долго, баронетта!

Я взвыла второй раз.

Будь у меня сейчас резерв — клянусь матерью, я бы запустила в него огненным шаром. Четвёртого круга. Прямого попадания. Чтобы от этого недоразумения остался только дымный отпечаток на полу. Но резерв был пуст. Я выплеснула всё на призыв и закрепление контракта. У меня в груди сейчас было сухо, как в осеннем колодце.

Поэтому я просто бегала. И пыталась его пнуть. И не могла попасть.

Кхарр оказался возмутительно ловким. То ли пятьдесят сантиметров росту давали ему преимущество в манёвренности, то ли он просто целый месяц уворачивался от инфернальных крыс — но он петлял так, что я раз за разом промахивалась.

Один раз я почти его догнала — он застрял на повороте у жаровни. Я замахнулась с ноги — и в этот момент он юркнул прямо у меня между ног, проскочив под подолом мантии, и я по инерции крутанулась на месте, как пьяная балерина, и едва не свалилась на жаровню.

Мэтр Орвальд за это время уже не сдерживался.

Он стоял у дальней стены, сполз спиной по граниту до сидячего положения, держался обеими руками за бороду и рыдал от смеха. По-настоящему. Со слезами. Седые усы его дрожали, борода прыгала, плечи ходили вверх-вниз, и из горла его вырывалось то «о-хо-хо», то «ха-ха-ха», то совершенно неприличное хрюкающее «фыр-фыр-фыр».

— Аделина! — давился он. — Аделина, остановитесь! Это же ваш фамильяр! Вы его… фыр-фыр… вы его покалечите!

— Я его убью! — выкрикнула я в ответ, делая очередной разворот. — Я ему контракт через горло выверну!

— Условиями контракта это не запрещено, кстати! — ввернул Кхарр на бегу. — Не запрещено наносить лёгкие телесные! Так что вы в своём праве, баронетта! Но я тоже в своём праве уворачиваться!

— Стой! Я приказываю!

Кхарр остановился.

Вот так — раз — и встал. В двух метрах от меня. Опустил руки. Посмотрел на меня снизу вверх своими янтарными глазами и сказал с подчёркнутой кротостью:

— Стою. Приказ выполнен. Хозяйка.

Я тяжело дышала. Грудь у меня вздымалась, прядь волос прилипла ко лбу, лицо горело, левая туфля где-то потерялась по дороге, и я понятия не имела, что делать дальше.

Если я его сейчас пну, у мэтра Орвальда случится разрыв сердца от смеха. Если не пну — я останусь стоять как идиотка перед собственным фамильяром, который только что бегал от меня по всему залу.

Я медленно выдохнула.

Сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом до пятидесяти.

Когда я дошла до семидесяти трёх — это было больше, чем у него зубов, и поэтому мне стало чуть спокойнее, — я смогла произнести почти ровным голосом:

— Кхарр.

— Да, баронетта.

— Ты меня обманул на торге.

Кхарр чуть наклонил голову. Подумал. Потом ответил — спокойно, без издёвки, очень рассудительно:

— Нет, баронетта. Я не обманывал. Я не назвал свой возраст, потому что вы не спросили. Я не назвал свою силу, потому что вы не спросили. Я ответил на ваше предложение. Я согласился на торг. Я предложил свои условия. Вы их приняли. Это всё была ваша работа, баронетта. Я ничего не нарушил.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

Мерзавец был формально прав.

Я ни разу не уточнила его статус. Я ни разу не потребовала, чтобы он принял форму до заключения сделки. Я приняла на веру, что раз у него есть имя, то он минимум средний. Это была моя ошибка. Ошибка девятнадцатилетней неопытной баронетты, которой надо было торговаться не с книжкой по демонологии в голове, а с реальным расчётом.

Я попалась на собственной самонадеянности.

В дальней стене подвала мэтр Орвальд издал особенно сочный всхлип и принялся вытирать слёзы рукавом.

— Аделина, — выдавил он, — простите меня, старого дурака, ради всего святого… но это… это классика, Аделина. Это войдёт в учебники. «Случай дю Вернье». Самый успешный для демона торг за последние сто лет.

— Мэтр, — сказала я не оборачиваясь, — если вы сейчас ещё раз хрюкнете, я вас выгоню из замка.

— Не выгоните, — отозвался мэтр Орвальд, сморкаясь. — Я единственный, кто может вам объяснить, как теперь с ним работать. И, между прочим, фыр-фыр… между прочим, я считаю, что вы выиграли.

Я медленно повернулась к нему.

— Выиграла?

— Конечно, выиграла. — Мэтр Орвальд утёр глаза и наконец смог говорить почти ровно. — Подумайте сами, Аделина. Низший демон в фамильярах — это, конечно, не та фигура, на которую вы рассчитывали. Но. Этому низшему — две, может, три недели от роду, а у него уже имя, дар речи, развитое мышление, навык торга и формальная логика на уровне университетского правоведа. Вы понимаете, что это значит?

Я молчала.

— Это значит, — продолжил мэтр Орвальд, — что у него исключительный потенциал. Если у новорождённого беса в голове такая ясность — он вырастет очень быстро. У вас в фамильярах сейчас не просто слабая боевая единица. У вас в фамильярах — семечко будущего среднего демона. А может быть, и старшего. И вы будете кормить и растить это семечко два года. И за эти два года из него может вырасти такое, что вашим врагам мало не покажется.

Я медленно перевела взгляд на Кхарра.

Кхарр стоял в той же позе — руки опущены, лицо нейтральное. Только в янтарных глазах его теперь читалось что-то, чего я раньше не замечала — какое-то спокойное, очень не детское внимание. Он слушал мэтра Орвальда. И, кажется, понимал.

Может, мэтр прав. Может быть.

Но я всё равно его пнула бы. Просто из принципа. Чтобы запомнил.

— Кхарр, — сказала я.

— Да, баронетта.

— Я тебя сейчас отпускаю. Без пинков. Но запомни: если ты ещё раз сделаешь что-то подобное — если ты ещё раз попробуешь воспользоваться тем, что я чего-то «не уточнила», — наш контракт станет очень, очень неприятным для тебя. Я найду способ.

— Понял, баронетта, — кивнул Кхарр. — Буду стараться быть полезным.

— И ещё, — я подняла палец. — Если ты ещё раз скажешь «уточняйте формулировки» — я тебя пну. Вне контрактно. По чисто человеческим основаниям. И мэтр Орвальд мне поможет.

— Помогу, — с готовностью отозвался мэтр Орвальд от стены. — С большим удовольствием.

Кхарр посмотрел на одного из нас, потом на другого. И — клянусь — снова улыбнулся. Шестьюдесятью восемью зубами. Но на этот раз улыбка была другая. Не наглая. А какая-то… примирительная, что ли. Как у щенка, который понял, что переборщил, и теперь старается выглядеть мило.

— Принято, баронетта, — сказал он.

Я отвернулась. Сделала несколько глубоких вдохов. Подобрала туфлю, потерявшуюся где-то у жаровни. Поправила волосы — насколько это было возможно после такой пробежки. Одёрнула мантию.

Глянула на пленников у стен.

Они оба смотрели на меня, на демона и на хрюкающего в углу мэтра Орвальда такими глазами, что я даже отвлеклась на секунду от своей злости. Браконьер, кажется, начал молиться. Воришка обмочился.

Я их понимала. Со стороны, вероятно, это выглядело как сцена из дешёвого балагана: благородная баронетта в растрёпанной мантии гоняется по подвалу за пятидесятисантиметровым демоном, пожилой маг рыдает от смеха у стены, а они двое связаны и ждут, когда их съедят.

— Кхарр, — сказала я, не оборачиваясь к нему. — Твой первый взнос. У стен. Делай, что положено.

— Сразу обоих? — деловито спросил Кхарр.

— Сразу обоих.

— Понял, баронетта.

И мне не хотелось смотреть, как именно это происходит.

Я повернулась к мэтру Орвальду — он наконец перестал смеяться, поднялся и отряхивал свою серую мантию. На лице его всё ещё была эта раздражающая стариковская улыбка «я-всё-понимаю-но-не-могу-сдержаться».

— Мэтр.

— Да, Аделина.

— Завтра, на рассвете, в моём кабинете. С утра вы мне будете объяснять всё, что вы знаете о демонических контрактах, о торгах и о том, как не становиться посмешищем при призыве. Полный курс. Заново. С самого начала.

— Слушаюсь, баронетта.

— И запомните, мэтр.

— Да?

— Никому. В замке. В деревнях. В городе. В герцогстве. В королевстве. Никто не должен узнать, что я призвала низшего.

Мэтр Орвальд серьёзно поклонился.

— Не узнает ни одна душа, баронетта. Клянусь честью моего дома.

— Хорошо.

Я ещё раз вдохнула. Поправила выбившуюся прядь.

И пошла к выходу из подвала, стараясь не слушать звуки, доносящиеся от стен, где Кхарр получал свой первый взнос.

На лестнице я остановилась. Положила руку на холодный шершавый гранит. Закрыла глаза.

И — впервые за полтора года — позволила себе тихонько посмеяться.

Это был не весёлый смех. Это был смех человека, который понял, что его жизнь только что окончательно сошла с рельсов и понеслась куда-то в неизвестном направлении. С пятидесятисантиметровым демоном в качестве спутника. С шестьюдесятью восемью зубами. И с торговой хваткой университетского правоведа.

«Случай дю Вернье», — сказал мэтр.

Войдёт в учебники.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Я вытерла глаза рукавом — то ли от смеха, то ли от чего-то ещё, что у меня там накопилось за этот безумный вечер, — и пошла наверх. У меня впереди было два года совместной жизни с этим недоразумением.

Два года.

И за эти два года, как сказал мэтр Орвальд, из этого недоразумения может вырасти что-то очень серьёзное.

Я даже не знала, надеяться мне на это или бояться.

Глава 9

Когда меня дёрнуло за Зов и протащило сквозь то самое игольное ушко в самом себе, я на какое-то время перестал быть. Не в смысле «умер» — а в смысле, что у меня не было ни тела, ни ощущений, ни даже толком сознания. Только направление движения. Меня тянуло, я тянулся. Всё.

Потом меня плюхнуло.

Я открыл глаза — точнее, попытался открыть, но открывать оказалось нечем. Тела у меня не было. Совсем. Я попробовал шевельнуть рукой — рука нашлась, но не там, где я её ожидал найти. Она была где-то сбоку и снизу, и одновременно сверху, и одновременно вообще не имела формы. Я попробовал шевельнуть второй рукой — она оказалась перепутана с первой. Я попробовал моргнуть — моргать было нечем, потому что глаза мои были растворены во всём остальном моём существе.

Я был туманом.

Серовато-сизой клубящейся дымкой, размазанной по полу какого-то ритуального круга в каком-то незнакомом помещении. Очень странное ощущение, скажу я вам. Не то чтобы неприятное — скорее, озадачивающее. Будто ты вылил себя из стакана, и теперь надо как-то собраться обратно, а ты не очень помнишь, как именно у тебя ноги растут из туловища, а руки — из плеч.

«Это нормально», — спокойно сообщил маг в моей голове. Постояльцы, как ни странно, переехали со мной — видимо, они часть моего внутреннего мира, а внутренний мир протащило вместе со мной. — «При первом призыве многие новорождённые материализуются не сразу. Природа не любит спешки. Подожди, само соберётся».

«Если у нас есть на это время», — встрял человек. — «Ты в кругу. Это сдерживающий контур. Если соберёшься в форму внутри круга — будешь зависеть от хозяина круга. Не торопись формироваться, пока не разберёмся в обстановке».

Дельный совет. Я попробовал замереть в туманообразном состоянии и просто посмотреть. Глаз у меня не было, но восприятие — было. Я видел всё пространство вокруг себя сразу, со всех сторон. Очень странный угол зрения. Очень удобный.

И первое, что я заметил, — это была связь.

Тонкая, почти невидимая нить, уходящая куда-то вверх и в сторону. Не магическая в обычном смысле — что-то более глубокое, ощущаемое не глазами и не сознанием, а каким-то внутренним нутром. Эта нить тянулась от меня — нынешнего, туманного, дезориентированного — назад, в Ад. К моей расщелине. К моему двору. К моим знакомым руинам.

«Ого», — отметил маг. — «Канал ещё открыт, у тебя сейчас есть окно. Пока ты не материализовался и не подписал контракт — ты можешь дёрнуть себя обратно. Просто потянуть за эту нитку. Через секунду будешь в своей расщелине, и никакого тебе призыва, никакого хозяина».

«Серьёзно?» — заинтересовался я.

«Серьёзно. Это базовая механика. Призыв удерживает только материализованного, контрактованного демона. До того ты ещё свой. После — собственность».

Я задумался.

Точнее, мой туман задумчиво поколыхался. Сбежать сейчас обратно — это значит остаться в Аду, продолжать охотиться на крыс, ждать, когда меня сожрёт очередной средний во время голодного периода, и медленно расти на крысиных душах ещё лет десять, прежде чем чего-то добьюсь. Не вариант. План был — попасть в мир смертных и тут устраиваться.

Но иметь запасной выход — это всегда хорошо. Это очень хорошо.

«Запомнили эту нитку», — сказал я постояльцам. — «На крайний случай. Если хозяин окажется совсем уж сволочью или попытается съесть прямо в кругу — рвём контракт и обратно».

«Согласен», — кивнул маг.

«Поддерживаю», — кивнул человек.

Договорились.

Я перевёл туманное внимание на хозяев.

Передо мной стояла самка человека.

Молодая. По человеческим меркам, кажется, лет восемнадцать-двадцать (точно не разбираюсь, но в чужих воспоминаниях были подсказки о пропорциях лица и осанки). Бледная. Худенькая. Темно-синяя мантия с серебряной вышивкой, какие-то руны по подолу — судя по обрывкам магической памяти, простые защитные и фокусирующие знаки.

В её ауре — слабый, очень слабый, полностью истощённый магический резерв. Бедняжка вылила в призыв всё, что у неё было. Сейчас она физически не способна сделать против меня ни одного боевого заклинания. Если бы я был, скажем, чуть посильнее и понаглее — я бы мог её прямо сейчас сожрать, и она бы ничего не успела сделать.

К счастью для неё, я не настолько глуп.

«Маг», — отметил я. — «Молодая. Слабая по факту, но не по знаниям — посмотрите, как у неё руны идут на мантии. Это академическое образование. Знает гораздо больше, чем может применить».

«Похоже на тебя в зеркале», — хмыкнул человек.

«Заткнись, человек».

Чуть в стороне — пожилой бородатый мужчина. Серо-седая борода, серая мантия, в руках какой-то свиток. Аура у него очень странная — будто у него когда-то был большой резерв, а потом его… повредили. Я такого раньше не чувствовал, но магическая память подсказала: это «выжженный маг», то есть кто-то, у кого магические каналы серьёзно надломлены. Может колдовать понемногу, но крупных вещей делать уже не способен.

«Учитель», — определил маг в голове. — «Скорее всего. Раз он не у круга, а в стороне, значит — ассистирует. И судя по его виду, он-то понимает в призывах гораздо больше, чем девчонка».

«Опасен?»

«Не как боец. Как наблюдатель — да. Этот старик заметит любую нестыковку. С ним надо быть аккуратным».

«Принято».

И ещё двое — у дальних стен. Связанные. С кляпами во рту. Мужик помоложе, лет двадцати, и мужик постарше, лет сорока. Оба смотрят на меня с разной степенью ужаса.

«Подношение», — сообщил мне магический инстинкт изнутри. — «Жертвенные души. Это плата за призыв или плата по контракту. В любом случае — еда».

Я мысленно облизнулся. То есть, у меня не было ни рта, ни языка, ни губ — но если бы они были, я бы облизнулся. Две человеческие души! Целые две! После месяца на крысиной диете это было всё равно что после полугода в пустыне выйти к шведскому столу. Я даже сглотнул, хотя глотать тоже было нечем.

«Спокойно», — сказал маг. — «Сначала контракт. Потом еда. Не торопись».

Девчонка тем временем заговорила. Голос у неё дрожал на первом слове, но к третьему выровнялся — видно, что её учили говорить ровно, что бы ни творилось внутри.

— Я, — сказала она, — Аделина дю Вернье, баронетта дю Вернье, хозяйка этого замка и этого баронства. Я призвала тебя. Назови своё имя.

Молчу. Думаю.

«Имя дать или нет?» — спрашиваю постояльцев.

«Дать», — отвечает маг. — «У тебя есть имя — это маркер статуса. Низший без имени не интересен никому. Низший с именем — уже фигура. Дашь имя — она подумает, что ты как минимум средний, может быть, старший. Это резко изменит её настрой на торге в твою пользу».

«А если она сразу разочаруется и порвёт контракт?»

«Контракт ещё не заключён. До заключения — она просто проведёт торг. И если ты сторгуешься выгодно, она будет вынуждена согласиться, потому что отказаться от призванного демона — это огромный удар по её резерву.

«Ого. Полезная информация. Откуда ты это знаешь?»

«Видимо, я в прошлой жизни сам был магом. Или ассистировал кому-то очень опытному. Не помню точно. Но знание есть — пользуйся».

«Пользуюсь».

Я собрался — то есть мой туман немного уплотнился в районе центра — и произнёс:

— Кхарр.

Произнёс это так, как у нас в Аду имена произносятся — с тем самым шипяще-каркающим оттенком, который у людей даже близко не получается. Звук пошёл по подвалу, отскочил от стен, заставил огоньки на свечах присесть. Эффектно вышло, ничего не скажешь. Я даже сам собой остался доволен.

Девчонка вздрогнула. Старик за её спиной задумчиво погладил бороду.

«Хорошо», — отметил маг. — «Она купилась. Видишь, как у неё расширились зрачки? Она сейчас прикидывает, что у неё перед ней минимум средний. Может, даже старший».

«Идеально», — согласился я. — «Слушаем дальше».

Дальше пошёл собственно торг.

Она предложила пять лет службы. Две души предоплатой. Три души смертных в месяц в дальнейшем.

Я задумался. Точнее, мы задумались втроём.

Пять лет — это, конечно, не так чтобы много для бессмертного демона. Чисто арифметически — ерунда. Но давайте смотреть правде в глаза: я-то прожил всего два месяца. Пять лет — это в тридцать раз больше всего моего жизненного опыта. По моим внутренним ощущениям — это очень много. Это всё равно как если бы человеку двадцати лет предложили контракт на шестьсот лет. Никто в здравом уме не подпишет.

«Сбиваем», — решил маг.

«До двух?» — уточнил человек. — «Это нормальный срок. За два года Кхарр успеет вырасти, набраться опыта мира смертных и при этом не застрянет в зависимости надолго».

«До двух», — согласились все трое.

Я выдержал паузу — для солидности — и произнёс спокойным, рассудительным тоном:

— Пять лет, говоришь. А почему не два?

И вот тут — это была чистая, незапланированная удача — я попал в самое яблочко. По выражению её лица я увидел: она не ожидала такого вопроса. Она ждала, что я начну торговаться на повышение платы или на расширение прав. А я попросил сократить срок. Это её сбило с толку, и она в первые секунды не нашлась, что ответить. А пока она искала ответ — я уже почувствовал, что выиграл этот раунд.

Через минуту мы сошлись на двух годах. С первой попытки.

Дальше я добил её по плате.

«Предложи три», — посоветовал маг. — «Она скажет нет. Согласись на две. Она подумает, что выторговала».

Так и сделали. Я предложил три, она категорично сказала, что не потянет. Я подумал — для виду подумал, хотя решение у нас уже было готово — и предложил гениальную формулировку: две души в месяц, при этом я сам охочусь на разбойников и прочую дрянь в её владениях и засчитываю это в счёт платы.

Она едва не выдала свою радость. Старик за её спиной кашлянул — «соглашайся быстро». Она и согласилась.

«Победа», — подытожил маг.

«Чистая победа», — согласился человек. — «По всем фронтам. Срок, плата, источник еды».

Я мысленно потирал лапки. Хотя лапок у меня ещё не было, я был всё ещё туманом. Но если бы они были — я бы потирал.

Старик с бородой что-то проделал у круга — добавил вторую руническую дугу, закрепляющую. По ощущениям — нормальная стандартная процедура, ничего опасного. Маг в моей голове подтвердил: «честный контракт, никаких ловушек, всё по правилам».

Через канал контракта прошёл толчок энергии. Я почувствовал, как от меня к этой Аделине протянулась тонкая, тёплая нить — связь фамильяра. С её стороны через эту нить отлилось немного её собственной сущности — это часть контракта, маг привязывает себя к демону, демон к магу. И одновременно — я почувствовал, как та нить, что тянулась обратно в Ад, тоже потеряла часть силы. Не оборвалась полностью. Но истончилась. Теперь по ней я мог уйти обратно только в случае разрыва контракта — а разрыв контракта означал, что меня бы и так разорвало по правилам сделки.

То есть с этого момента я официально застрял здесь на два года.

«Договор заключён», — объявил старик.

«Поздравляю», — мрачно сказал маг в моей голове.

«Спокойно», — ответил я. — «Это и был план. Мы в мире смертных. У нас есть хозяйка, которой нужна сила, и которая не будет нас ограничивать в охоте. Это лучший расклад из возможных».

Я выдохнул — не лёгкими, а всем туманом одновременно, — и начал уплотняться.

Это, кстати, оказалось приятным процессом. Мне не нужно было ничего делать сознательно — я просто разрешил себе принять форму, и форма пришла сама. Руки нашлись там, где у них положено быть. Ноги тоже. Голова вернулась на плечи. Глаза собрались на лицо, и я наконец смог моргнуть.

Я моргнул несколько раз, осмотрелся — теперь уже нормальным зрением — и скалилился.

Скалилился я ей. Аделине. От всей души. Шестьюдесятью восемью зубами (точнее, я не считал, но рот у меня сейчас был широченный, потому что эмоции переполняли). Вид у меня, наверное, был ещё тот — пятидесятисантиметровый чёрно-багровый бес, в когтях запеклась крысиная кровь, рожки торчат, шкура блестит, глаза горят. И ухмылка во всю морду.

Я думал, она оценит.

Я сильно ошибся.

Сначала она просто смотрела. Долго смотрела. Молча. Лицо у неё в этот момент менялось — сначала недоумение, потом понимание, потом очень интересное выражение, для которого у меня в человеческой памяти нашлось определение «ярость аристократки в десятом поколении».

И вот эта ярость аристократки в десятом поколении сделала шаг ко мне.

— Ты! — рявкнула она. — Маленькое! Подлое! Скользкое! Недоразумение!

Очень тихо сказал маг в моей голове, — «беги».

«Куда?»

«Куда-нибудь. От неё».

И я побежал.

Я едва успел увернуться от её ноги. Какой-то острый предмет — кажется, носок туфли — просвистел у меня над макушкой и впечатался в каменный пол с таким грохотом, что я подпрыгнул. Я понёсся вдоль стены, на полусогнутых, виляя между жаровней, свечами и собственной тенью.

«Контракт!» — взвыла она за моей спиной. — «Подчиняйся!»

Я мысленно проверил — она не приказала мне стоять. Она просто кричала. Контракт активируется на чётких прямых приказах с использованием связки «приказываю» или прямой формулировки. Просто крик — это эмоция, а не приказ.

— А меня не приказали стоять, меня приказали пинать! — крикнул я ей через плечо. — Уточняйте формулировки, баронетта!

Простонал маг. — «Ты что, специально нарываешься?!»

«А что, нельзя?» — удивился я. — «Она же не убьёт. Контракт запрещает».

«Она тебя пнёт! И это контракт не запрещает!»

«Уворачиваться от пинков контракт тоже не запрещает!»

Я проскочил под лавкой. За мной с гулким стуком приземлилась её туфля. Я вильнул, обогнул жаровню, подпрыгнул, юркнул мимо.

В углу зала старик с бородой издавал странные звуки. Я мельком зыркнул на него — оказывается, он смеётся. Сидит у стены, сполз по граниту, держится за бороду и рыдает от смеха. Седые усы дрожат. Плечи трясутся. Это, кажется, ему очень нравится.

Я бы тоже посмеялся, если бы не был занят выживанием.

Аделина гонялась за мной с упорством, которое я раньше видел только у голодных инфернальных крыс. Мантия её путалась в подоле, шпильки выпадали из причёски, лицо горело, прядь волос прилипла ко лбу — а она бежала, и бежала, и пыталась меня пнуть, и не попадала.

«Не дразни», — посоветовал человек в голове. — «Она в опасном состоянии. Когда человек так заводится, он может натворить дел, о которых потом сам пожалеет. И ты пожалеешь».

«Понял».

В какой-то момент она замахнулась с такой силой, что чуть сама не свалилась на жаровню. И тут я понял — пора заканчивать.

— Стой! Я приказываю!

Слово «приказываю» прозвенело в воздухе, и я почувствовал, как контракт активировался. Между нами вспыхнула невидимая нить, и она дёрнула меня — мягко, но ощутимо. Тело само остановилось. Я и сам не успел подумать, как уже стоял в двух метрах от Аделины, опустив руки, в позе примерного фамильяра.

— Стою, — сказал я. — Приказ выполнен. Хозяйка.

Она тяжело дышала. Грудь вздымалась, прядь прилипла ко лбу, левая туфля где-то потерялась — кажется, у жаровни. Лицо красное. Очень.

«Не улыбайся», — предупредил маг.

«Не буду».

«Молодец».

Старик в углу наконец перестал смеяться и сказал что-то важное про мой «исключительный потенциал». Что я, мол, в свои две-три недели от роду уже умею говорить, торговаться, мыслить логически — а это маркер очень хорошего будущего развития. И что Аделина, мол, не проиграла, а наоборот, выиграла, потому что у неё в фамильярах не низший, а семечко будущего среднего, а то и старшего.

«Старик умный», — отметил маг. — «Очень умный. Запомни его. Он тебя видит насквозь. Никогда не пытайся его обмануть».

«Принял».

Аделина в конце нотации поставила мне условие: никогда больше не повторять трюк с «не уточнили — не моя проблема». Иначе пинать будут и она, и старик. Я согласился. Я даже искренне согласился — потому что один раз такой фокус прокатывает, два раза — уже нет, а на третий тебя действительно отлупят. Плюс — у меня контракт, а контракт лучше не доводить до того, чтобы хозяйка начала искать в нём способы меня наказать законно. У меня есть подозрение, что Аделина теперь будет очень внимательно изучать каждый пункт этого контракта.

— Принято, баронетта, — сказал я и снова улыбнулся. На этот раз — попроще, без всех зубов, по-щенячьи. С видом «я всё понял, я больше не буду».

Она хмыкнула. Кажется, поверила. Или сделала вид, что поверила. С этой Аделиной, как я уже начал понимать, всё непросто.

Она отвернулась. Подобрала туфлю. Поправила волосы. Глянула на пленников у стены.

И — наконец — сказала то, чего я ждал всё это время:

— Кхарр. Твой первый взнос. У стен. Делай, что положено.

— Сразу обоих? — деловито уточнил я, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько я ждал этого момента.

— Сразу обоих.

— Понял, баронетта.

Она развернулась и пошла к выходу. Старик за ней. У двери она ещё что-то говорила старику — про утренний разговор и про то, что никто не должен узнать, что фамильяр у неё низший. Я слушал краем уха. Меня сейчас гораздо больше интересовало другое.

Обед.

Они ушли. Дверь закрылась. Я остался в подвальном зале с двумя пленниками, привязанными к стенам.

Я медленно повернулся. Сначала к одному, потом к другому. Прикинул.

Воришка — молодой, лет двадцати, тощий, дрожит, в штанах у него мокро (это, я заметил, ещё во время погони — он не справился с эмоциями). Душа у него, должна быть, лёгкая, нежная, неотягощённая большим жизненным опытом. Прекрасный десерт.

Браконьер — лет сорока, угрюмый, мускулистый, на лице сжатая злость. Душа у него будет потяжелее. Поплотнее. Посложнее в усвоении.

«С кого начать?» — спросил я постояльцев.

«С молодого», — посоветовал маг. — «Десерт сначала. Душа лёгкая, легко переварится, и ты сразу почувствуешь насыщение. Потом возьмёшься за более плотного — он усвоится медленнее, и пока он будет перевариваться, у тебя будет ровный поток энергии».

«Сладкое перед основным блюдом?» — хмыкнул человек. — «У нас в детстве так не разрешали».

«Мы тут не в детстве», — отрезал маг. — «Мы тут в Аду, точнее, в мире смертных, но это сейчас одно и то же».

Я подошёл к воришке. Он смотрел на меня глазами размером с блюдца. В этих глазах было всё: ужас, мольба, непонимание, надежда. Слюна стекала из угла рта через кляп — он, видимо, уже несколько раз пытался что-то сказать, но не получалось.

Я посмотрел на него снизу вверх — рост у нас сейчас был как раз такой, что мои глаза приходились примерно на уровень его колен. Маленький демон, большой человек. Никакого величия в этой сцене не было. Только практический интерес.

«Запытай», — посоветовал маг. — «Запомни эту технику. Запытанная душа становится мягкой, податливой, она не сопротивляется при затаскивании во внутренний мир. Это не садизм, это диетология. Гораздо безопаснее, чем хватать целую, ещё бодрую душу — она тебе там, в комнатке, такого устроит».

«А как запытать?»

«Боль. Длительная, нарастающая, но не убивающая сразу. Душа должна сломаться раньше тела».

«Когти с огнём подойдут?»

«Идеально».

Я напитал когти внутренним пламенем — они засветились тёплым красным, привычно и приятно. И начал аккуратно втыкать их в воришку. Не глубоко, нет. Поверхностно. По одному когтю за раз. В разные места. В бедро. В предплечье. В бок. Прижигая каждую ранку, чтобы кровь не текла слишком быстро.

Воришка дёргался. Мычал через кляп. Глаза у него медленно стекленели, теряли осмысленное выражение, превращались в мутные, бессмысленные омуты. Слюна теперь текла обильно. На лбу — пот. Тело тряслось.

«Готов», — определил маг. — «Душа сломана. Добивай и тяни».

Я воткнул когти в шею, прижёг, и тут же — пока тело ещё дёргалось — нырнул во внутренний мир.

И в кои-то веки ноль сопротивления.

Душа воришки висела над телом мягким, бесформенным сгустком — серовато-белым, дрожащим, абсолютно покорным. Я её зацепил, втянул в комнатку. Она пошла легко, без рывков, без попыток вырваться.

В комнатке моей за два месяца стало просторно. Раньше было «один на один», и крысиная душа казалась в ней валуном. Теперь — метра три на три, может, и побольше. Душа взрослого человека еле вместилась, но вместилась. Не пришлось её там утрамбовывать, как ту матёрую крысу.

Я взял эту душу — мысленно, во внутреннем мире, где я гораздо сильнее, чем снаружи — и порвал её на лоскуты. Аккуратно, методично, на двенадцать или тринадцать частей.

Стены комнатки тут же начали впитывать. И — это было прекрасно. Это было как глоток свежего воздуха после долгого сидения в дыму. Душа человека — это вам не душа крысы. Это совсем другой уровень эманации. Тёплая, насыщенная, с тонкими нотами чужих чувств, чужих мыслей, чужих страхов. Я бы сказал, что это вкусно, если бы у меня было чем сказать.

Я вынырнул обратно во внешний мир.

Воришка обмяк на верёвках. Тело пустое — душу я забрал полностью, ничего не оставил. Хорошо.

— Один готов, — сказал я вслух, обращаясь больше к себе, чем к кому-либо.

«Передохни», — посоветовал маг. — «Усвой первую душу хотя бы наполовину, прежде чем браться за вторую. Иначе получится как с матёрой крысой — переешь, и снова будешь валяться сутки».

«Точно», — согласился я. — «Полежу».

Я отполз в угол подвала, к самой тёплой стене (где-то за ней, кажется, проходил дымоход), уселся, прислонился спиной и закрыл глаза.

И — поплыл.

Это было ощущение, которое я не забуду никогда в жизни. Никогда. Если я через тысячу лет стану Высшим демоном и буду пожирать души архимагов на завтрак, я всё равно буду помнить этот первый момент.

Тёплый, ровный поток энергии шёл изнутри моей комнатки наружу — по всему моему маленькому телу. Я чувствовал, как наливаются плотностью когти. Как уплотняется шкура. Как маленькие рожки на лбу становятся на полмиллиметра длиннее — буквально вот, я почувствовал, как они тянутся. Как «батарейка» под рёбрами, та самая, что я начал ощущать ещё в Аду, заполняется. Не доверху — пока ещё нет, — но процентов на тридцать ощутимее.

И в комнатке тоже шла работа. Стены раздвигались — миллиметр за миллиметром, медленно, незаметно, но точно. К концу обеих душ я, наверное, прибавлю в ней процентов десять-пятнадцать. Это, если переводить на человеческий, как если бы человек за один обед прибавил в росте сантиметра четыре. Невозможный темп. Но я-то не человек. Я демон, которому только-только дали наесться по-человечески.

«Вот теперь ты понимаешь», — сказал маг, и в его голосе звучало что-то вроде гордости, — «зачем мы пошли на этот контракт. Здесь, в мире смертных, у тебя темп роста будет в десять раз быстрее, чем там, в Аду. За два года ты успеешь стать минимум средним. А если повезёт и плата будет регулярной — может, даже выйти к старшему».

«Если меня раньше не пнут до смерти», — буркнул человек. — «Эта Аделина — характер у неё, я тебе скажу. Не зли её. Сегодня тебе повезло, что она была без резерва. С резервом она бы тебе выписала четвёртого круга в лоб, и был бы у неё фамильяр в виде угольной кляксы на полу».

«Спасибо за предупреждение», — серьёзно сказал я. — «Учту».

Я полежал ещё немного — может, минут двадцать, может, час, у меня тут с временем сложно, — пока не почувствовал, что первая душа усвоилась процентов на шестьдесят. Дальше она будет долго ещё перевариваться, ничего страшного, можно браться за вторую.

Я поднялся. Подошёл к браконьеру.

Браконьер смотрел на меня — и в его глазах не было такого ужаса, как у воришки. У него были глаза человека, который давно понял, что жизнь его подошла к концу, и теперь просто ждёт, как именно это произойдёт. Он не дёргался. Не мычал через кляп. Просто смотрел.

Мне это даже понравилось. Уважительно. Достойно.

— Уж извини, — сказал я ему вслух, хотя он, конечно, не понимал моей речи. — Ничего личного. Я тебя должен. Это работа.

И запытал. Так же, как и первого, — но в этот раз быстрее, потому что у меня уже был опыт. Когти, прижигание, методично. Душу затянул в комнатку, порвал на лоскуты.

Эта душа оказалась более плотной, более сопротивляющейся (даже сломанная, она во внутреннем мире чуть-чуть пыталась дёргаться, не так, чтобы серьёзно, но я почувствовал — характер у мужика был). И более питательной. Прямо ощутимо. С её усвоением комнатка пошла раздвигаться чуть быстрее.

Когда я закончил, оба пленника висели на верёвках пустыми оболочками, а я был сыт.

Не «переел до колик», как тогда, с матёрой крысой. А именно приятно, ровно, по-хорошему сыт. Так, как, наверное, чувствует себя человек после хорошего обеда из трёх блюд.

Я опустился обратно в свой угол к тёплой стене. Уселся поудобнее. Прикрыл глаза.

«Поваляться надо», — лениво сказал я постояльцам. — «Хотя бы часик. Пусть всё усвоится как следует».

«Только не расслабляйся», — добавил человек. — «Завтра тебе расскажут, что именно от тебя ждут. И вот тогда начнётся настоящая работа».

«Завтра — это завтра».

«Согласен», — кивнул маг.

Я устроился поудобнее. Подложил под голову одну из ладошек. Закрыл глаза.

И — впервые в жизни — заснул сытый по-настоящему.

Где-то наверху, в замке, ходила злая баронетта Аделина дю Вернье, ругала про себя нерадивого фамильяра и составляла планы на завтра. Где-то рядом с ней седой мэтр Орвальд гладил бороду и обдумывал, как же так получилось, что на ненаправленный призыв среднего уровня откликнулся месячный низший с именем, речью и логикой правоведа.

А я лежал в подвале человеческого замка, в углу у тёплой стены, и мои стены в комнатке медленно раздвигались, питаясь двумя человеческими душами.

Завтра — это завтра.

А сегодня — я сыт.

И это уже само по себе — счастье.

Глава 10

Проснулся я в подвале, в том же углу у тёплой стены. На потолке плясали отблески догорающих свечей в круге — мэтр Орвальд, кажется, оставил их специально, чтобы я не сидел в полной темноте. Заботливый старик. Или просто практичный — не хотел, чтобы фамильяр в первый же день переломал ноги, выбираясь из подвала.

Я потянулся. Хрустнул позвонками. Зевнул широко, во все шестьдесят восемь зубов.

И в этот момент на меня обрушилось.

Я знал. Теоретически — знал. Маг в моей голове, когда мы только обсуждали поедание душ, упоминал, что вместе с эманацией к демону переходят остаточные воспоминания съеденной души. Кусочки личности. Огрызки чужого опыта. Я это слышал, я это знал.

Но я понятия не имел, что эти «кусочки» окажутся настолько плотными.

Когда я ел крыс — да, что-то перепадало. Какие-то смутные тёмные впечатления: запах гнили в норе, страх перед большим хищником, голод, бег по щелям. Я их пропускал мимо. Они были фоном, едва различимым. Крысиная жизнь — она вообще-то небогата на содержание, ну побегал, ну подрался, ну сожрал кого-то, ну сожрали тебя. Память крысы — это короткая, тёмная, инстинктивная лента, которая усваивается за секунды и оставляет в голове только лёгкое послевкусие.

А память человека…

Я просто прожил две жизни.

Не «вспомнил». Не «увидел картинки». А прожил. Со всеми ощущениями, эмоциями, болью, радостями, разочарованиями, скукой, любовью, ненавистью — всё. Каждую жизнь от первого осознания до последнего вздоха.

Я сидел в углу подвала, прислонившись к тёплой стене, и переживал жизнь воришки. Его звали Гриль (или Грильо? — у его матери был мягкий говор, точно не разобрать). Родился в нищем квартале при городе, отец пил и бил, мать умерла рано от какой-то лёгочной болезни, дальше — улица, мелкое воровство сначала с дружками, потом в одиночку, попался в первый раз в двенадцать, выпороли, попался во второй раз в пятнадцать, обещали отрубить руку, отпустили (на руку у судьи не хватило духу), попался в третий раз — на лавках в баронстве дю Вернье, и тут уже всё.

Я знал его страхи. Я знал, как пахнут пирожки, которые он украл однажды у пекаря на углу площади в шестнадцать (горячее тесто, мясная начинка, корица). Я знал, как он впервые поцеловал девочку — её звали Эльза, она работала прачкой, и от неё пахло золой и щёлоком. Я знал, как у него болело в груди в последние недели в подвале баронетты — он понимал, что отсюда уже не выйдет, и пытался смириться. Не очень получалось.

Это длилось… не знаю сколько. Минут. Часов. По внутреннему ощущению — лет. Двадцать лет жизни Гриля прокрутились во мне в спрессованном виде, и я прожил их все.

Потом, в каком-то трудно уловимом моменте, на это наложилась вторая жизнь. Браконьер. Его звали Дрог. Сын лесника, вырос в лесу, отца уважал, отец рано умер, мать перебралась к новому мужу — пьянице, Дрог сбежал в подростковом возрасте, прибился к промысловикам, потом стал ходить один, женился на тихой женщине из дальней деревни, родились двое — мальчик и девочка, мальчик умер в шесть лет от лихорадки, девочка выросла, вышла замуж, уехала, жена умерла два года назад. Дрог остался один. Браконьерил на господских землях, чтобы выжить, попался в третий раз, и теперь уже его душа сидит в стенах моей комнатки.

И я прожил сорок четыре года Дрога. Знал каждый стук топора по сосне. Знал, как пахнет мокрый осенний лес. Знал, как у него тряслись руки, когда он надевал петлю на зайца в первый раз — ему тогда было десять, и старший товарищ показывал, и Дрог боялся, что заяц закричит как ребёнок (заяц, к счастью, не закричал, удавился молча).

Когда я наконец выплыл из этих двух жизней, я долго не мог сообразить, кто я сам. Кхарр? Гриль? Дрог? Или вообще кто-то третий, в чьей голове все эти трое теперь живут?

Я несколько раз моргнул. Посмотрел на свои когтистые лапки. Чёрно-багровые. С маленькими аккуратными чёрными когтями. У Гриля были руки бледные, тонкие, с обкусанными ногтями. У Дрога — широкие, грубые, мозолистые, с глубокими въевшимися линиями от верёвок и ножа.

У меня — когтистые лапки.

Я — Кхарр.

«Очухался?» — раздался в голове голос мага. — «Поздравляю с выходом из транса. Это самый плотный момент усвоения. Дальше будет легче — память осядет фоном, ты сможешь к ней обращаться, когда понадобится, но она не будет на тебя так давить».

«Сколько я… был там?» — спросил я.

«По внешнему времени? Часа три. По внутреннему — две жизни целиком. Ничего, бывает. Это нормальная реакция новичка на первые человеческие души. С опытом ты научишься фильтровать сразу — забирать только полезное, а лишнее отбрасывать».

«А сейчас?»

«А сейчас у тебя в голове две полные биографии. Со всеми личными подробностями. Воспользуйся».

И я воспользовался.

Сначала — то, что лежало сверху и было свежее всего. Последние недели Гриля и Дрога. Подвал, цепи, страх, ожидание. Тут полезного не нашлось — оба ничего не знали о баронстве, кроме того, что баронетта молодая, странная, что-то затевает, что с ней живёт пожилой маг, и что замок наполовину в запустении.

Глубже — детство, юность, средние годы. Огромный массив информации. Карта города. Имена соседей. Названия трав, которые применял Дрог от лихорадки. Имена воров, с которыми Гриль работал в детстве. Кому из городских стражников можно сунуть монету, чтобы тебя «не заметили». Какой мельник в селе при замке кормит крыс на чердаке отравленным зерном (полезно — теперь знаю, где не ловить мышей).

Полезно? Да очень полезно. Но не критично пока.

А вот в самой глубине, в той прослойке, где у Дрога лежали недавние воспоминания — последние полгода до ареста — я нашёл золото.

Дрог был не просто браконьером.

Он был соучастником лесной банды.

Я даже сел поудобнее, чтобы лучше «вспомнить».

Банда. Её главарь — мужик по кличке Седой, лет пятидесяти, бывший дезертир из королевской армии, рубака, неплохой воин, но с давней раной в боку, которая мешает ему по-настоящему серьёзно драться. Седой умеет читать, умеет считать, и единственный из всей банды более-менее представляет общую обстановку в королевстве — потому он и главарь.

Заместитель — Корж. Молодой, лет двадцати пяти, дурной, наглый, но хваткий. Видит в Седом стареющего шефа и потихоньку готовится сместить, когда подвернётся случай. Внутри банды — лёгкое напряжение, две фракции, но пока всё под контролем.

Всего в банде — двадцать пять человек.

Из них — никого, кто умел бы магию. Ни одного.

Из них — настоящих воинов, способных драться против обученного человека один на один, — человека три. Седой (с поправкой на рану), Корж и ещё один — здоровяк по кличке Бык, бывший кузнец, чудовищной силы и с топором. Остальные двадцать два — это сброд. Бывшие крестьяне, бежавшие от голода и поборов. Бывшие подмастерья. Бывшие солдатики, дезертировавшие из обозов. Пара пьяниц, у которых кроме злобы и ножа за пазухой нет ничего. Один — беглый мельник с собственным сыном-подростком.

Этой банде даже на самую захудалую деревню напасть — большой риск. Потому что в деревнях у крестьян могут найтись отставные ветераны, которые знают, с какой стороны браться за меч. Один такой ветеран при копье или топоре, поставленный на оборону околицы, может задержать четверых-пятерых таких разбойников до подхода соседей. И банда это знает. Поэтому работают они в основном по проезжим купцам, по одиноким путникам, по караванам без хорошей охраны, и изредка — по совсем уж заброшенным хуторам.

Я знал, где их лагерь.

В Дроговой памяти он лежал чётко, со всеми деталями. Глубоко в Чёрной Пуще, к северо-востоку от замка, день пути обычным шагом, ночь — для меня, если бегом. Там, в овраге у заброшенной охотничьей сторожки, у них основной лагерь. Три землянки, навес для лошадей (двух кляч и одного мула), коптильня. Лагерь скрытый — сверху не видно из-за крон, со стороны замка не подойдёшь незаметно, потому что есть посты.

И вот посты — это самое интересное.

Я знал, где они стоят.

Дрог, как один из разведчиков банды (он же лес знал лучше всех), регулярно ходил между этими постами и носил Седому донесения. У него в голове сидела точная карта.

Пост первый — на старом дубе у развилки трёх троп. На дереве дозорный сидит днём (один человек, чаще всего парень помладше, потому что для них это лёгкая служба).

Пост второй — на холмике у ручья, оттуда видно дорогу к замку. Тоже один. Сменяется через каждые шесть часов.

Пост третий — у самого лагеря, на подходе. Двое.

Ночью посты снимают. Полностью. Потому что разбойники, как и большинство людей, ночью в лесу не видят, и считают, что в это время никто на них напасть не может — никакой добрый поселянин ночью в Чёрную Пущу не сунется.

И вот тут начиналось самое прекрасное.

«Я думаю, — сказал я, — что у меня двадцать пять обедов, разбросанных по землянкам и постам в одном лесу. И знание точных координат каждого».

«И ночное зрение», — добавил человек. — «Ты у нас, между прочим, ночью видишь не хуже, чем днём. Это базовое демоническое умение, оно у тебя с рождения. А разбойники ночью слепы».

«А ещё», — добавил я, начиная улыбаться, — «у нас есть формальное разрешение от баронетты охотиться на враждебный элемент в её владениях и засчитывать в счёт оплаты. Это прописано в контракте. Это абсолютно законно. Я ни одного пункта не нарушу».

«Юноша», — сказал маг очень осторожно, — «есть нюанс. Двадцать пять человек — это, конечно, восхитительно. Но если ты будешь жрать по одному за ночь — банда заметит. Через две-три ночи они поймут, что у них пропадают люди. Через четыре — они или разбегутся, или сменят лагерь. Если они разбегутся — ты потеряешь огромную часть пирога».

«Значит, действовать аккуратно», — кивнул я. — «По одному за ночь. И не из лагеря. С постов».

«Точно. Пост — это одинокий часовой в лесу. Если он пропал — никто сразу не поймёт, куда он делся. Может, сбежал. Может, заснул и упал с дерева, и его съел медведь. Может, сбежал к крестьянам, к женщине. Подозрение на тебя падёт не сразу».

«И ещё», — добавил человек, — «надо оставлять следы, которые уведут подозрение в сторону. Если у тебя жертва пропала — пусть на месте найдут оторванный лоскут, отпечаток лапы крупного зверя, что-нибудь такое. Пусть думают, что в Чёрную Пущу зашёл какой-нибудь крупный волк или ещё кто. Это даст тебе несколько лишних дней до того, как они начнут что-то подозревать всерьёз».

«Принято. Идеальный план».

«Идеальный для тебя», — поправил человек. — «Не идеальный для тех двадцати пяти. Но это, как говорится, не наша проблема».

«Это вообще не моя проблема», — согласился я. — «Они разбойники. Грабят, насилуют, убивают. По нашим законам — то есть, по законам этого мира — их и так положено вешать. Я просто исполняю отложенный приговор. Заодно с пользой для собственного развития».

«Юноша», — улыбнулся маг, — «вы рассуждаете как опытный судебный исполнитель».

«Спасибо. Я учился у лучших».

Я медленно поднялся. Размял лапки. Проверил себя на ощущениях.

И тут до меня дошла ещё одна приятная новость.

Я подрос.

«Сколько?» — спросил я мага.

«Прикидываю», — задумался маг. — «По соотношению с твоими руками и пропорциями… думаю, ты прибавил сантиметров десять. Может, двенадцать. За одну ночь. Две взрослые человеческие души — это очень большая еда для новорождённого. Считай, ты прыгнул сразу через несколько ступенек».

Десять сантиметров. За одну ночь.

Я был теперь не пятьдесят, а шестьдесят. Это, может, по человеческим меркам и немного, но по моим — это огромный скачок. У меня уже не такие тощие лапки. Шкура заметно плотнее. Рожки — два сантиметра, может, два с половиной. И самое главное — комнатка.

Я нырнул внутрь себя — мельком, чтобы только проверить, — и обнаружил, что она стала просторнее. Метра четыре на четыре, может, четыре с половиной. Стены тёплые, наполненные, с явными разводами свежих эманаций двух душ. В центре комнатки — батарейка, та самая, что я начал ощущать ещё в Аду. Она теперь была плотная, тёплая, наполненная процентов на сорок.

Это, между прочим, ученический уровень мага. Я. Двух месячный бес. Теперь могу пустить полноценный ученический файрбол.

«Я планирую много практиковаться», — сказал я. — «В лесу. Ночью. По мишеням, которые сами разбегаются».

«Юноша, вы — мерзавец», — с любовью сказал маг.

«Я учусь у лучших», — скромно ответил я.

И тут до меня дошла ещё одна простая мысль.

Если я в самом деле сожру всех двадцать пять разбойников — по одному за ночь, методично, аккуратно, не вызывая подозрений, — то к концу месяца я получу прирост в двадцать пять взрослых душ.

Двадцать пять. Подряд. Без перерыва.

«Что нужно для эволюции?»

«Накопить критическую массу души. Когда комнатка переполнится настолько, что стены начнут трещать — она либо лопнет, либо переплавится. Переплавление — это и есть эволюция. После неё ты выходишь уже не низшим, а средним, с другой формой, другими возможностями и значительно большей комнаткой».

«А когда меня может прижать?»

«Сложно сказать. Зависит от качества душ. Двадцать пять взрослых разбойников — это, по моим прикидкам, дотолкнёт тебя до самой границы. Может, на эволюцию хватит. Может, не хватит — придётся подкормиться ещё парой душ, чтобы пройти через перерождение».

«А что мне даст эволюция?»

«Очень многое», — серьёзно сказал маг. — «Рост — до двух метров примерно. Аура — впервые появится по-настоящему, люди будут её чувствовать. Резерв — раз в пять-семь больше. Магия — выйдешь на третий-четвёртый круг свободно, без перенапряжения. Дополнительные способности — у каждого среднего своя специализация, какая именно у тебя проявится, заранее не сказать. И самое главное — ты сможешь подчинять диких низших. Помнишь того шестиглазого, который собирал стайку?»

«Помню».

«Так вот, у тебя появится возможность делать то же самое. В этом мире, конечно, диких низших нет — здесь и одного-то демона на провинцию редко встретишь. Но если ты когда-нибудь вернёшься в Ад — у тебя сразу будут возможности для строительства собственной свиты».

Я долго молчал. Внутри меня всё пело.

Это был не просто план. Это был сюжет. Понятный, поэтапный, с ясными вехами.

— Пройти эволюцию. Стать средним.

Самое интересное только начиналось.

«Только», — добавил маг, — «не упоминай, что ты можешь съесть всю банду. Скажи: "буду охотиться по одному, чтобы не вызывать подозрений". Иначе она занервничает, что у её фамильяра внезапно вырастет аппетит без её контроля. Маг должен чувствовать, что управляет ситуацией. Дай ей это чувство».

«Принято».

Я выбрался из подвала. Лестница оказалась довольно крутой и длинной — для шестидесятисантиметрового беса это было целое приключение. Я подпрыгивал, цеплялся когтями за щели в кладке, подтягивался. Один раз чуть не сорвался — спасибо, успел воткнуть коготь в трещину. Полез дальше. Подумал, что надо бы попросить, чтобы для меня где-нибудь сделали отдельный лаз поудобнее. Но это не сегодня. Сегодня — работа.

Наверху, в коридоре первого этажа, я встретил служанку с подносом — пожилая женщина с худым лицом несла кому-то, видимо, завтрак. Увидев меня, она ахнула, прижала поднос к груди, и попятилась.

— Доброе утро, любезная, — вежливо сказал я. — Не подскажете, где сейчас баронетта дю Вернье?

Служанка посмотрела на меня круглыми глазами и шёпотом сказала:

— У-у-утром-м… к-кабинет… в-восточная башня, в-второй этаж…

— Премного благодарен, — серьёзно кивнул я. — И простите, что напугал. Я фамильяр баронетты. Кхарр. Будем теперь видеться часто. Привыкайте.

Она всхлипнула и убежала, гремя подносом. Я проводил её взглядом и почесал в затылке.

«Это будет долго», — заметил человек. — «Привыкание прислуги к фамильяру — это, по моим воспоминаниям, обычно занимает несколько недель. Сначала боятся. Потом просто стараются обходить. Потом привыкают. Потом начинают подкармливать».

«Подкармливать — это хорошо», — оживился я. — «Любят люди — подкармливают. У меня по контракту две души в месяц, а вне контракта — пожалуйста, кто чего вкусненького принесёт».

«Не обнаглей», — предупредил маг.

«Я в меру».

Я нашёл восточную башню — это было несложно, потому что замок у баронетты оказался не такой уж большой, и башня была одна. Лестница на второй этаж. Дверь. За дверью — голоса. Аделина и мэтр Орвальд, разговор негромкий, по интонациям — серьёзный.

Я постоял перед дверью. Потом аккуратно поскрёбся когтем.

— Войдите, — раздался её голос.

Я толкнул дверь.

Аделина сидела за большим тёмно-дубовым столом, заваленным свитками и книгами. Перед ней на столешнице была развёрнута карта баронства. Мэтр Орвальд стоял рядом, держал в руках чашку чего-то горячего и неторопливо помешивал ложкой. Оба обернулись на меня.

И на лице Аделины медленно, очень медленно, проступило выражение — что-то среднее между «опять ты» и «ладно, посмотрим».

— Доброе утро, баронетта, — поклонился я (поклон у меня получился, надо признать, довольно низкий — в основном потому, что я и так был невысокий). — Доброе утро, мэтр Орвальд. У меня есть новости. И предложение.

— Новости? — приподняла бровь Аделина.

— Я съел двух человек, — серьёзно сообщил я, — и узнал от них очень много полезного. В том числе — где находится разбойничья банда, которая пакостит вашему баронству. И сколько в ней людей. И как до неё добраться. И почему я могу её всю съесть за месяц, не вызвав подозрений. Если вы дадите добро.

В кабинете повисла тишина.

Мэтр Орвальд медленно опустил чашку на стол. Очень медленно. Так медленно, как если бы боялся расплескать. Потом он посмотрел на Аделину. Потом на меня. Потом снова на Аделину.

Аделина встала, прошла мимо меня, заперла дверь на ключ. Вернулась за стол. Взяла перо. Развернула чистый лист поверх карты.

— Рассказывай, Кхарр, — сказала она. — Всё. С самого начала. И не упускай ни одной детали.

Я улыбнулся. Не нагло. По-деловому.

И начал рассказывать.

Глава 11

Чёрная Пуща оправдывала своё название.

Деревья здесь стояли так плотно, что кроны сплетались в сплошной чёрный потолок. Лунный свет — а ночь была лунная, я сам убедился, выглянув из подвального окошка перед выходом, — внутрь Пущи почти не пробивался. На опушке ещё было серовато-сизо, видны стволы и тропа, а уже метров через пятьдесят начиналась настоящая тьма. Густая. Тяжёлая. Пахнущая мокрой землёй, прелыми листьями и чем-то слабо-кислым на самой границе восприятия. Кровь, давно высохшая. Лес помнит.

Для человека это был бы кошмар. Для меня — отлично.

Демоническое зрение в темноте работало не хуже, чем днём. Картинка была без цвета, в оттенках серого и угольно-чёрного, но контрастная, чёткая. Каждый ствол. Каждая ветка над головой. Мокрая жаба, шарахнувшаяся от меня в куст. Тонкие нити паутины между деревьями — я обходил их, чтобы не оставлять следов.

Шёл я уже часа три. По меркам моих шестидесяти сантиметров — серьёзный поход. Если бы не ровная тропа от заброшенной охотничьей сторожки, по которой Дрог в своих воспоминаниях прошёл раз сорок, я бы и до полуночи не добрался.

Замок Аделины остался далеко позади. Я вышел через специально оставленную для меня щель в задней стене кухни. Мэтр Орвальд провожать не пошёл, но перед уходом сунул мне в когти маленький костяной амулет на тонком кожаном шнурке.

— Связь, — объяснил он. — Если случится беда и ты не сможешь вернуться — раздави. Аделина почувствует, где ты, через контракт, и призовёт. Амулет одноразовый, и она сильно ослабнет, выдёргивая тебя обратно. Так что не балуй.

Я повесил амулет на шею. На моей шее он смотрелся как ошейник у щенка. Но мысль о том, что у меня есть аварийный выход, грела. И то, что меня заодно через эту штуку отслеживают, — тоже было понятно без объяснений. Поводок с двойным назначением. Я бы на месте мэтра тоже подстраховался.

Шёл и думал о другом.

О Зове. Точнее — о том, что я понял о нём за день, пока возился с Аделиной и разбирал в голове память Дрога с Грилем.

Когда какой-нибудь маг там, наверху, делает призыв — он расходует ману, чтобы пробить канал между мирами. И вот тут есть нюанс, который раньше был для меня только теорией, а теперь стал инструкцией. Если силы мага не хватает — а её часто не хватает, особенно у молодых, — призываемый демон, услышав Зов, может подхватить призыв с другой стороны и докинуть собственной маны для переноса. Это, между прочим, как раз то, что произошло со мной у Аделины: её резерва на средний ранг не хватало, я услышал, что зовут «не сильнее старшего», и сам докинул сверху.

То есть, в принципе, любой демон, услышавший Зов, может его подхватить и сам себя притащить — если ему интересно.

Это раз.

А два — это метка призыва.

В наследственной памяти у меня про метки лежал отдельный кусок — видать, кому-то из тех, чьи души собрались в моё «я», эта тема была близка. Метка — это магический отпечаток конкретного демона, который позволяет звать именно его, не наугад. Не «низший огненный, кто откликнется», а — по имени, по сути, по индивидуальному следу, по ауре. Зов такой адресный, очень дешёвый по мане (потому что половину работы делает сам демон, идя на собственный отпечаток), и его не слышит больше никто.

Раздавать метки демоны могут сами — на себя. У низшего такая метка слабенькая: её хватает на одного-двух магов, и то на короткий срок, потом она истирается. У среднего — крепче. У старшего — не на сто лет, конечно, но надолго.

Я — низший. И моя собственная метка пока никому не пригодится: я ничего серьёзного не вытяну, да и для Аделины она не нужна — контракт уже сидит во мне, и через него она может позвать меня к себе в любой момент. А вот наоборот — я как раз хочу обзавестись чужой меткой. Хочу найти кого-то посильнее, договориться и получить его отпечаток. Тогда я смогу звать его сам, когда понадобится силовая помощь. И — что ещё интереснее — поделиться этой меткой с Аделиной, чтобы и она могла его призвать, если меня рядом не будет.

Эта мысль крутилась у меня в голове с утра. Но сначала надо было закончить дела с бандой.

Я подошёл к первому посту за полночь.

Старый дуб у развилки трёх троп. Дерево было в три обхвата у комля, с хитрой деревянной площадкой метрах в четырёх над землёй. На площадке кто-то сидел, прислонившись к стволу, и негромко похрапывал.

Я замер у соседнего куста и присмотрелся.

Парень. Лет семнадцати. Худенький, в драном плаще, в кожаной шапке набекрень. У ног — охотничий лук и колчан. На поясе — короткий нож. Спит крепко, рот приоткрыт.

«Странно, — отметил я про себя. — По памяти Дрога, ночью на постах никого не оставляют — банда не настолько боится леса, чтобы морозить людей зря. Этот тут либо по собственной глупости, либо в наказание».

Я порылся в Дроговой памяти ещё немного — на «постовых» она была подробной. Картинка сложилась. Корж. Корж постоянно ставил мальчишек на дозор в наказание — за всё что угодно, от неудачной шутки до косого взгляда. Дрог несколько раз видел, как Корж пинал такого мальчишку в спину и говорил: «До утра, гнида, сидеть тебе на дереве». Мальчишек у Седого было два — один лет четырнадцати, шустрый, и второй постарше, забитый. Похоже, на дереве — второй.

Значит, это исключение, а не пост по уставу. Хотя какой устав у бандитов — это, наверное, словечки из человеческой памяти прорываются. И значит, его никто хватиться особенно не будет — Корж сам же его и услал.

Подходит идеально.

Я отвлёкся и попробовал прикинуть, как именно его взять. Лезть на четыре метра, когда ты ростом с маленькую собаку, — задача. Если просто полезу, парень может проснуться от хруста коры и ткнуть в меня ножом или — хуже — скинуть с площадки. С четырёх метров вниз я, может, и не разобьюсь, но синяков соберу.

Усыпить.

Сонные чары первого круга у меня в голове лежали готовые.

Я сосредоточился. Сложил пальцы. Произнёс слова — четыре коротких звука на каком-то языке, которого я не знал, но который сидел во мне ровно так же, как сидело имя Кхарр.

Из моей внутренней «батарейки» выдоилась хорошая порция — примерно треть. Заметно. Сонные чары первого круга для новорождённого беса — это не дёшево, что бы там ни писали в учебниках. С моих пальцев слетела тонкая голубовато-серая ниточка, поплыла к парню на дереве, окутала его лёгкой дымкой. Он всхрапнул сильнее, потом обмяк и захрапел уже совсем глубоко, ровно.

Полез наверх.

Кора шершавая, когтям зацепиться легко, но мои тощие лапки то и дело ныли от напряжения. Дважды я едва не сорвался. Один раз когтем угодил в трещину, набитую муравьями — они ринулись по руке вверх, и я едва не заорал, отряхивая их. Не от боли — щекотно.

Когда я наконец взобрался на площадку, я был мокрый от пота, запыхавшийся и злой. Парень спал. Лицо у него во сне было совсем мальчишеское, мягкое, с россыпью прыщиков на лбу.

Постоял над ним секунду. Поднял когтистую лапку. Напитал когти огнём.

И перерезал горло.

Получилось легко. Слишком легко. Я ожидал хрящей и сопротивления — а горячий коготь прошёл сквозь мягкое горло как нож через тёплое масло. Парень даже не дёрнулся, только из артерии хлынула тёмная кровь. Я отскочил, чтобы не запачкать шкуру.

Открыл внутренний мир, нашёл душу, затянул в комнатку. Душа пошла мягко, без сопротивления, в полусонной растерянности. Я разорвал её на лоскуты.

И сразу же начал получать впечатления.

Микко. Семнадцать лет. В банду пришёл четыре месяца назад из деревни в соседнем графстве. Сбежал от старшего брата, который избил его за украденную у деда серебряную пряжку. Прибился к Седому. Седой брал мальчишек неохотно, но Микко был сообразительный, и его пристроили в дозор — самую лёгкую службу. Микко боялся остальных, особенно Коржа. Корж его пинал и шутил, что когда-нибудь продаст работорговцу для забавы. Микко по ночам плакал в землянке, под плащом. У него в деревне осталась сестрёнка тринадцати лет, она единственная провожала его и плакала на дороге.

…Так.

Я сидел над тёплым телом и переваривал. Впервые за всё своё демоническое существование почувствовал нечто странное.

Это не было раскаяние. Я демон, у меня нет совести в человеческом понимании. Это было неудобство. Тяжесть. Будто я только что развязал узел, который не должен был развязывать.

Микко был дрянь. Соучастник в нескольких грабежах. Один раз стоял на стрёме, пока Корж резал глотку купцу. По законам этого мира — заслужил. По моим — еда.

Но он был ещё ребёнок. И где-то в его памяти жила тринадцатилетняя сестрёнка, которая ждала, что брат вернётся. Теперь эта сестрёнка тоже жила во мне — маленьким тёплым воспоминанием, осевшим в стенах комнатки.

Я мысленно сделал то, что научился делать ещё с Грилем и Дрогом: взял этот узел и положил его на полку «потом». Полка была у меня внутри. Маленькая такая, на которую я складывал всё, что не хотел разбирать прямо сейчас. С Микко она прибавила в весе.

А теперь — к практической стороне.

Просто бросать столько мяса было бы расточительством. Спросите: зачем мне еда, если душу я уже поглотил? А вот зачем. Мясо помогает наращивать магическую силу — и внутренний огонь, и резерв маны. Демоны ведь не совсем живые существа. Мы, скорее, энергетические элементали, и тело у нас условное — оно отражает то, насколько демон силён, не больше. Чем плотнее физическая оболочка, тем устойчивее канал, тем больше ёмкость батарейки. Так что мясо человека для меня — это не еда в привычном смысле, а строительный материал.

Слез с дерева, сволакивая тело за собой. На земле принялся за работу: рвал, прижигал когтями, расщеплял на полезную мне энергию. Получалось не быстро и не очень аппетитно — желудок у меня формальный, основное всасывание идёт где-то на стыке физической плоти и комнатки. Пусть прибавлю не много, но даже один сантиметр в росте за такое — это уже хорошо.

Когда от Микко осталось только то, что я физически не мог переработать, я занялся уборкой. Вещи — лук, колчан, нож, остатки одежды — закинул в густые кусты подальше от тропы. Потом наложил на залитую кровью траву нулевого круга очищение. Простенькое бытовое заклинание, в моей наследственной памяти оно лежало в разделе «то, чем маги моют посуду и стирают пятна с мантий». Стоит копейки, чары первого порядка, тратит едва заметную струйку маны. Зато никаких следов крови, никаких характерных пятен, никакого запаха для собак, если у банды есть собаки.

Через сутки кто-нибудь обнаружит, что у них пропал один человек. Поищут, не найдут. Подумают, что сбежал — Микко-то как раз был из тех, кто давно мечтал сбежать, это в его памяти лежало плотно. На Коржа повесят: «довёл пацана, тот и драпанул». Хорошее объяснение. Естественное.

Подходит.

К второму посту шёл медленно.

Не от усталости — от переедания. Резерв за время возни с телом уже восстановился до полного и даже подрастал по мере усвоения души Микко. Но дорога была длинной, а в животе тяжело.

Шёл медленно ещё и потому, что думал.

И не о Микко. Точнее, не только. Я обкатывал в голове идею с меткой.

Если у меня будет канал к одному конкретному среднему демону — не «открытая дверь в Ад нараспашку», а адресный, тихий канал, — расклад меняется полностью. Аделине не надо тратить остатки резерва на ненаправленный призыв и молиться, чтобы не вылез кто-нибудь с шестью лапами и аппетитом на баронетту. Она зовёт конкретного демона. По метке. С его согласия, заранее оговорённого. Маны на это нужно в разы меньше, потому что половину работы делает сам зовущийся, идя по уже проложенной тропе.

Тут стоит уточнить вопрос, который у вас наверняка крутится в голове: а почему она просто не призовёт кучу демонов, не заключит с ними кучу контрактов и не натравит их на своих недоброжелателей?

А вот почему.

Для поддержания любого демона в мире смертных — точнее, в любом не своём мире — призыватель тратит свою ману. Постоянно, фоном. Если маг сильный, он этот от-ток даже не замечает: подкармливает низшего, как капля из колодца. Низший на такой подпитке, между прочим, развивается быстрее, чем у себя дома, — не так быстро, как от пожирания душ, но всё равно ощутимо. А вот среднего держать уже накладно, особенно молодому магу. Старшего — это вообще задачка для архимага, и то ненадолго. Высшего в чужом мире удержит разве что бог.

Спрашивается, почему так? Просто. Сам мир выталкивает демонов. Он нас не любит, считает чужеродным элементом. А ещё есть боги — и тёмные, и светлые. Светлые понятно: мы для них вообще нелегальные мигранты. Но и тёмные не в восторге — если только мы не служим лично им. Они вешают на свой мир защиты. Их можно сравнить с хозяином, который запирает кладовую: кому понравится, когда с его стола начнут таскать еду не пойми кто, наглые черти из соседнего двора? Вот и я думаю — никому.

Поэтому магу выгодно держать одного-двух демонов, с которыми у него есть надёжный контракт, а не толпу. Толпу не вытянет ни один резерв.

Поэтому же демоны таких контактов с миром смертных не любят раздавать налево и направо.

Призывают-то нас чаще всего демонологи. И обычно — в момент жопы. Сидишь ты, такой, у себя в Аду, ковыряешь крысиную кость или дремлешь после хорошего обеда, и тут тебя выдёргивает призыватель. И ты появляешься у него в башне, а напротив — отряд паладинов с жрецом. Пришли убивать злого некроманта, и как раз в разгаре душеспасительной беседы о том, как сильно тёмный маг заблудился по жизни. Беседа ведётся, само собой, не словами, а боевыми заклинаниями с вкраплениями божественной маны.

А божественная мана для нас, демонов, — это очень больно.

И вот появляешься ты в этой компании, и тебе сходу прилетают пара святых заклинаний против тёмных тварей, любого из которых хватило бы среднему демону, чтобы раскинуть свои потроха по всему пыточному залу, или куда там тебя призвали.

Я думаю, теперь понятно, почему демоны не любят делиться метками. Метка — это, по сути, аварийная кнопка, через которую тебя могут выдернуть в любой момент в самую неудобную ситуацию. Никаких гарантий, что призыватель сделал это в безопасном месте.

Но если предложить нормальную плату — то есть смельчаки, которые рискуют заключать такие контракты.

Кого звать — вопрос отдельный. Я перебрал в памяти средних, которых видел во дворе нашей крепости.

Шестиглазый длинный — нет. Он собирал стайку из диких низших, чтобы их жрать. Самовлюблённый, голодный. Такому дашь палец — отгрызёт всю руку вместе с Аделиной.

Дымный с одним красным глазом — спокойный, расчётливый, держит достоинство. Хорош для разведки и тихой работы. Но мне сейчас нужна не разведка. Мне нужен танк. Кто-то, кто выйдет в лоб и просто переломает Седому и его банде хребты.

Угольный громила с бычьими рогами. Прямолинейный. Хороший боец, без особой головы, но в моей задаче голова и не нужна — нужны крепкие плечи и пара мощных кулаков. Будет валить всё подряд. То что надо.

Решено. Угольный громила с бычьими рогами.

Имя его я не знал, но видел его собственными глазами — и этого достаточно, чтобы выпустить тонкий пробный Зов в его сторону. Не сейчас, не из леса, а позже, в подвале, спокойно. Если он откликнется — поговорим. Если нет — поищу следующего.

«Юноша, — подал голос маг, и в голосе у него был непривычный оттенок, — а ты думал, что Венсагор скажет на это всё?»

«Думал. Скажет, что я охренел. Поэтому Венсагор пока ничего не знает. И не узнает, пока я не подрасту».

«Канал-то к нему через тебя всё-таки есть».

«Не к нему. От меня в Ад. Это нить родовая, она связывает меня с местом моего рождения. По ней я могу вернуться назад в случае разрыва контракта — и больше ничего. В обратную сторону я Венсагору весточку не передам».

Маг помолчал и согласно хмыкнул.

Второй пост — на холмике у ручья — был пуст.

Я подошёл осторожно, обошёл по дуге, проверил всё — и убедился. Никого. Пень, на котором, по памяти Дрога, обычно сидел дневной часовой, был пустой. Только примятая трава под ним, ещё не успевшая до конца распрямиться, — значит, тут сидели вечером, а с темнотой ушли.

Всё совпадало. Ночью банда посты не выставляет. Микко был исключением, наказанием Коржа. Здесь по уставу — пусто.

Значит, надо ждать.

Утренняя смена должна была появиться часа через два-три, к рассвету. Один человек заступает на дневной пост и сидит до вечера. Кто именно — Дрог в памяти не подсказывал, расписание у банды менялось, но из десятка более-менее серьёзных мужиков обычно посылали кого-то из второй очереди.

Я выбрал место для засады. Под корнями старой ольхи у самой тропы — там, где шёл подъём на холмик, неминуемо приходилось проходить. Между корнями было углубление как раз под мой размер. Сверху — мох, сбоку — лопухи, меня не разглядеть даже с пяти шагов.

Устроился. Замер. Стал ждать.

Лес постепенно сереет. Где-то заворковала ранняя птица. Запахло сыростью предутренней росы. Я лежал в углублении, считал собственное дыхание (которое мне, в общем-то, не нужно, но я научился считать его как часы) и вёл в голове разговор сам с собой.

Об Угольном. О метке. О том, как именно её формировать. О том, что Аделину придётся убедить, — а это будет непросто, потому что она и без того нервничает от одного моего существования.

И о Микко на полке «потом», которую я старался не трогать.

Шаги я услышал, когда серая муть уже плотно лежала между стволами. Один человек. Тяжёлый шаг, размеренный, но не настороженный — идёт привычной дорогой, не озирается, ещё не до конца проснулся. Хорошо.

Я прижался к корням так, что слился с ними.

Из-за поворота тропы вышел мужик. Лет тридцати, кряжистый, бородатый, в кожаном жилете. На плече — копьё. На поясе — короткий тесак. В одной руке — узелок с едой, в другой — глиняная баклажка. Идёт зевая, лицо помятое.

Подошёл к подъёму на холмик. Поправил копьё. Зевнул. Сделал шаг.

Я рванулся из-под корней.

Подсёк ему сзади под коленку — напитав когти огнём в последнюю долю секунды, не для удара, а для крепости. Мужик крякнул, пошатнулся, ноги его подломились, он начал заваливаться назад. Узелок и баклажка полетели в траву. Я успел отскочить, чтобы он не приземлился на меня, — а в следующий момент уже был на нём, на груди, как маленькая злая жаба. Лапки на горло. Когти в кадык. Огонь.

Он успел только хрипнуть. Глаза его в упор уставились на меня, и за эту секунду в них прошло понимание, ужас и оцепенение. Я уже резал. Глубоко. Он дёрнулся раз, второй — и затих.

Душа пошла тяжело. Сильнее, чем у Микко. Эта была плотная, агрессивная, напитанная злобой и недосыпом, и она во внутреннем мире билась в стены комнатки, не хотела рваться. Но я был хозяин территории. Догнал, прижёг, разорвал.

Память: Хорст. Тридцать четыре года. Бывший наёмник из южных провинций. Ушёл с отряда после того, как зарезал собственного капитана за невыплаченное жалованье. На счету полтора десятка трупов, преимущественно случайных путников. Изнасилований — точно не считал, как минимум семь. Семьи нет. Будущего не планировал. Заступал на дневную смену второго поста, чтобы выспаться: после ночной попойки у Седого днём в лесу было тихо.

Память Хорста я воспринял спокойно. Никакой тяжести. Никаких сестрёнок. Просто плотный, питательный кусок биографии, который вошёл в стены комнатки и начал растворяться.

Не все души одинаковы. С этой работалось проще.

Так же, как и в прошлый раз, я съел тело — методично, по кускам, расщепляя на энергию. Хорст оказался крупный, провозился я дольше, чем с Микко, но и навара вышло больше: тело плотнее, мышцы жёстче, прибавка ощущалась явно. Вещи закинул в кусты подальше, копьё переломил и обломки спрятал отдельно. На траву и землю наложил то же нулевого круга очищение. Никакой крови. Никакого запаха.

Со стороны — как будто Хорст просто не дошёл до поста. Сбежал. Удрал к женщине в дальнюю деревню. С его репутацией поверят сразу: за наёмником с пятнадцатью трупами и семью изнасилованиями такое не первый раз.

Можно было бы заглянуть и на первый пост — но я решил, что не стоит. Спать мне не требуется, резерв полный и даже подрастает по мере усвоения двух душ, тело гудит от переработанного мяса. Самое время заняться не охотой, а главным.

Призывом.

Если получится договориться с Угольным громилой — и если объединиться с Аделиной, чтобы вытянуть среднего, — то банду можно будет накрыть не за месяц по человеку, а в одну хорошую ночь. Лоб в лоб. Громила пройдёт через лагерь как через сухую траву, а я подберу души тех, кто попытается убежать.

Это, конечно, при условии, что мы вообще сможем его дотянуть. И что он согласится. И что плата, которую я ему предложу, его устроит.

Но это уже не «если получится», а «как сделать».

Я двинулся в сторону замка.

А по дороге начал прикидывать — что именно я скажу Аделине, когда она проснётся и увидит, что её низший фамильяр предлагает призвать ей среднего демона за её же мановский счёт.

Разговор будет интересный.

Глава 12

Вернулся в замок ещё затемно, но Аделина уже не спала. И мэтр Орвальд при ней — сидят в её кабинете, обсуждают что-то над картой, перед ними чашки чего-то горячего. Когда я просочился в дверь — оба обернулись.

— Кхарр, — сказала Аделина. — Жива банда?

— Двух я уже съел, — отрапортовал я. — Микко и Хорст. Постовых. Концы спрятал, следы прибрал, тел не осталось. Со стороны выглядит, как будто оба сбежали. Аделина, у меня к тебе разговор.

Я заранее настраивался, что убеждать придётся долго. Готовил аргументы, перебирал в голове отговорки. Зря готовил. Аделина выслушала меня про метку, про Угольного, про объединённый ритуал — и почти сразу кивнула.

— Делаем, — сказала она. — Сегодня. Мэтр, что нам понадобится?

Мэтр Орвальд только погладил бороду — у него, кажется, была своя версия слова «наконец-то».

— Один смертник для платы, — сказал он.

— Со смертником у нас как? — уточнил я.

Аделина посмотрела на меня без выражения.

— В соседней деревне поймали поджигателя, — сказала она. — Третий случай за месяц. Подожжённая мельница, обвинения свидетелей, вина установлена. Сидит в нижнем подвале с позавчера. Я хотела его повесить публично, для острастки, но… — она пожала плечами. — Я его пожертвую. На контракт с Угольным.

— Договорились.

Через час мы все были в подвальном зале.

Мэтр Орвальд лично выверял каждую линию круга. Аделина переоделась в ту же тёмно-синюю мантию с серебряной вышивкой, что и в день моего призыва. Бледная, осунувшаяся — ясно, что после моего призыва резерв у неё восстановился не до конца. Но решительная. Поджигателя притащили двое стражников, бросили у дальней стены, обвязали так же, как когда-то Гриля с Дрогом. Кляп. Глаза круглые. Глядит, всё понимает.

Я встал в центр в позиции фокусировщика. Мэтр пометил это место мелом — там, где обычно стоял он сам при ассистировании. Теперь моя очередь.

— Готовы? — спросил мэтр.

Аделина кивнула.

— Готов, — сказал я.

— Начинаем.

А я держал фокус.

Это особенное состояние. Я закрыл глаза, потянулся внутренним вниманием туда, в наш двор у крепости. К Угольному. Я хорошо его помнил — мускулистый, кожа цвета застывшего угля, два загнутых вперёд бычьих рога, широкие плечи. Поза, в которой он стоял перед сборщиком от Балора, — на одном колене, спина прямая, голова чуть опущена, но без пресмыкания. Помнил, как он шёл по двору — тяжело, не размахивая силой, но так, что мелочь сама расступалась.

Этого образа должно было хватить.

Я подал в канал маны. Чуть-чуть, только чтобы пометить адрес. Дальше пусть тратит свою, раз ему интересно прийти. Зачем я буду расходовать собственный резерв на гостя?

Откликнулся.

Что-то с той стороны двинулось ко мне. Тяжело, как туша через узкий проход, но уверенно. Я понял, что Угольный услышал, узнал и принял предложение — он сам взял ману с моей стороны и докинул свою, чтобы пройти.

Воздух в круге уплотнился. Удар.

Перед нами стоял он.

Три метра ростом. В подвале с потолком в четыре с половиной — еле помещался, рога едва не задевали свод. Чёрный, как полированный обсидиан, с прожилками тусклого красного по плечам и предплечьям. Лицо угловатое, нос приплюснутый, нижняя челюсть выдаётся вперёд, и из неё торчат два клыка. Глаза маленькие, красные, расположены глубоко под надбровьями. Аура — давит, но не как у сборщика. У сборщика было раздавливание. У этого — просто плотный, тяжёлый ветер, который упирается тебе в грудь.

Он лупает на меня. Я лупаю на него. Похоже, не меня он ожидал увидеть. На лице — нет, ничего такого, как у Аделины при моём появлении. Просто тяжёлое недоумение. «Зачем меня выдернули? И кто этот мелкий?»

Я приосанился. Шестидесятисантиметровым телом приосаниться сложно, но я постарался.

— Привет, — сказал я на нашем шипяще-каркающем. — Я Кхарр. Меня ты, скорее всего, не помнишь — я молодой, родился у нас во дворе пару месяцев назад. Я тебя видел в день прихода сборщика. Ты держался лучше многих. Поэтому позвал именно тебя.

Угольный издал утробный звук — что-то среднее между ворчанием и рыком. Аделина за моей спиной слегка напряглась. Мэтр Орвальд даже не моргнул.

— Условия, — продолжил я. — Хозяйка этого замка — баронетта Аделина дю Вернье. Я её фамильяр. Нам нужен боец на разовые вылазки, по моему сигналу. Платить будем душами. За сегодняшний приход — одна душа смертного прямо сейчас, в дар. Это плата за установление меток. Дальше — каждый раз, как мы тебя зовём, ты сам ловишь себе обед в том месте, куда мы тебя отправляем. Сегодня — нападение на банду разбойников. Можешь брать столько, сколько успеешь съесть.

Угольный наклонил голову. Подумал.

— Метки, — прохрипел он. Голос у него был такой, будто из горла вылезали камни. — На двоих?

— На меня и на хозяйку, — кивнул я. — Чтобы и она могла тебя позвать, если меня рядом не будет.

На кого укажем — того не трогаешь. Остальные — твои.

— Не понял.

Сказано это было так, будто он реально не понял. Демон смотрел на меня, и в его маленьких красных глазах было искреннее удивление: как это — мне нельзя кого-то есть? Все, кто слабее меня, — моя законная еда. О чём вы вообще говорите?

Я почувствовал, как Аделина за моей спиной перестала дышать.

— Слушай меня внимательно, — сказал я медленно. — Тут вокруг — много смертных. Подданные хозяйки. Крестьяне в её деревнях. Слуги в её замке. Стражники. Мы их не едим. Вообще. Никогда. Если хозяйка укажет тебе врага — врага можно. Если не указала — нельзя.

Угольный продолжал смотреть. Я видел, как медленно в его голове проворачивается шестерёнка.

— Зачем тогда они? — спросил он наконец, и в голосе у него было настоящее недоумение.

— Они её, — сказал я. — Это её еда. На будущее. Если их съешь — ей нечего будет есть. Ты понимаешь?

Сравнение с едой Угольный понял. Лицо его прояснилось.

— А-а, — сказал он. — Стадо.

— Стадо, — согласился я с облегчением. — Её стадо. Не трогаешь.

— Договорились.

Я выдохнул. Аделина за моей спиной — тоже. Мэтр Орвальд только хмыкнул, и в этом хмыке было всё, что он думал о наших переговорах.

— Хозяйка, — обратился я к Аделине через плечо, не сводя глаз с Угольного. — Можно подавать плату.

Аделина кивнула стражникам. Те втащили поджигателя в круг, вернее, к самой его границе, где Угольный мог дотянуться. Угольный смотрел на смертника, и из уголков его пасти потекла слюна — настоящая, чёрная, дымящаяся, прожигающая каменный пол маленькими точками.

Аделина выполнила ритуальное убийство сама. Один аккуратный жест — кинжалом в сердце, как её учил мэтр. Смертник дёрнулся раз и затих. Душа взмыла из тела, и в этот же момент Угольный втянул её в себя — одним коротким движением, как лягушка муху.

Морда у него стала такая довольная, что мне стало завидно. Я подумал, что если когда-нибудь дорасту до среднего, у меня тоже будет такая морда после еды.

Дальше — метки. Угольный поднял лапу, провёл когтем по своему предплечью. По чёрной коже пробежала красная искра, оторвалась — как капля масла на воде — и поплыла ко мне. Я подставил тыльную сторону лапки. Искра впиталась под кожу, чуть жгло секунд десять. И всё — на левом предплечье у меня осталась маленькая красная отметина, формой как куриный след.

Вторая искра ушла к Аделине. Та подставила запястье. У неё отметина легла под рукав мантии, не видно, но я чувствовал — она там. Связь сразу натянулась тонкой нитью, я её ощущал на самой границе восприятия.

— Двенадцать часов, — сказал я Угольному. — Сегодня к ночи позову тебя на охоту.

— Двенадцать часов, — повторил Угольный, кивая.

— И, — добавил я, — пора возвращаться.

Он не торопился уходить. Я заметил, как его маленькие красные глазёнки скользнули по углам подвала — оценивающе, как у пса, который прикидывает, что бы такого схомячить, пока хозяин не видит. У меня волосы на затылке встали дыбом. Вернее, не волосы — у меня их нет, — но что-то аналогичное.

— Помогаем ему обратно, — быстро сказал я. — Аделина, толкаем.

Аделина навалилась на канал с той стороны. Я — со своей. Угольный нехотя поддался. Воздух в круге уплотнился ещё раз, потом расслабился, и среднего демона в подвале не стало. Только запах серы и тонкий дым от прожжённой слюной брусчатки.

Я выдохнул. Аделина — тоже.

— Ну, — сказала она, и голос у неё был хриплый, — поздравляю всех с заключением второго контракта.

Я посмотрел на неё. Сияет, как начищенный золотой. Ясное дело — у неё в активе появился среднего ранга боец. По метке. Адресный. Без рисков и сюрпризов. Это для девятнадцатилетней приграничной баронетты — практически победа в её маленькой войне.

— С Угольным, — добавил я, — надо быть аккуратнее. Видела, как он по углам смотрел? Это тебе не я. Этот при первой возможности укусит. Если выпустим его без присмотра — пойдёт жрать всех подряд, кого встретит. Поэтому призываем только под конкретную задачу, на короткий срок, и сразу же выпихиваем обратно. Минут на тридцать максимум, чтобы он там успел поработать, но не успел никуда сбежать.

— Поняла, — кивнула Аделина. — А почему тридцать минут?

— Потому что держать его тут больше — дорого. Сам мир выталкивает демонов, в первую очередь чужих, и того, кто не родился здесь, удерживать стоит маны. У меня резерва на пару часов хватит без напряжения. Дольше — уже сяду пластом. Так что лучше короткими сериями.

— А я могу его держать своей маной?

— Можешь. Но твой резерв не намного сильней моего. Так что лучше держу я, а ты — на подхвате, если со мной что-то случится.

Аделина серьёзно кивнула. Мэтр Орвальд только пробурчал что-то одобрительное в бороду — видимо, ему нравилось, как мы делим обязанности.

— Я пошёл, — сказал я. — Заканчиваю с лесной проблемой.

— Иди, — сказала Аделина.

Я ушёл.

К первому посту я вышел уже около полудня. Шёл осторожно, по той же тропе, на этот раз скрытнее — днём в лесу обычно появляются грибники, охотники, дети из ближних деревень. Лучше никого случайного не встретить.

Метров за двести от дуба я остановился, прислушался. И — да. Кто-то крутится у дуба. Лёгкие шаги. Молодой голос вполголоса зовёт: «Микко! Эй, Микко!»

Я подполз ближе и присмотрелся из кустов.

Парень. Лет четырнадцати. Худой, шустрый, в холщовой рубахе и кожаном жилете на голое тело. На поясе — кинжал, простой, в потёртых ножнах. Тот самый младший мальчишка из банды, шустрый — у Дрога в памяти он лежал под именем Дойл. Не двадцатидвухлетний рыжий Дойл из моих первых планов, а маленький, четырнадцати лет. Старшие у Седого, видимо, не любили мальчишеских имён — называли обоих похоже, и за глаза, и в глаза.

Пришёл проведать друга. Микко, кажется, единственный, кто с ним по-человечески разговаривал.

Ну вот и мой обед подоспел.

Я засел плотнее в кустах. Подождал, пока он развернётся ко мне спиной, и шевельнул веткой — несильно, имитируя движение зверя.

Не угадал. Дойл сразу подобрался, схватился за кинжал.

— Микко? — позвал он, и в голосе была надежда. — Это ты?

И вот тут — нюанс. Ответить нельзя. Любой мой звук, кроме «Микко!», он сразу опознает как чужого. И уйдёт орать на всю Пущу. А я ещё не готов поднимать тревогу. Так что — молчу. Жду.

Жду, когда он подойдёт ближе.

Можно было бы, конечно, дать ему магией по голове. Сонные чары, потом подобрать готовенького. Но не хочется. Резерв у меня ещё нужен — много нужен. Метка с Угольным висит, и хоть он сам тратит свою ману на призыв, но и с моей стороны вложиться придётся. Я, в отличие от Аделины, в этом мире не родился, у меня нет такой плотной связки с местным эфиром, и моя мана в призывной канал утекает гораздо быстрее. Так что мне для удержания Угольного на земле смертных понадобится в разы больше резерва, чем Аделине.

Расходовать сейчас сонные чары на одного мальчишку — глупо. Возьму руками.

Дойл подошёл. Десять шагов. Семь. Пять.

Я напитал когти огнём, выпрыгнул, целясь в горло.

Промазал.

Точнее, попал, но не туда. Дойл оказался шустрее, чем выглядел: успел увернуться вправо, и мой удар скользнул по его щеке. И — паршивец — пока я перелетал мимо него, успел махнуть кинжалом. Мне по руке. Полоснул сверху вниз, от плеча почти до локтя. Лезвие у него было дрянное, кованое из неважного железа — но острое, заточил недавно. Мне оно прошло по шкуре, как нож по тонкой коже. Боль вспыхнула моментально.

Шипя, я отскочил.

Проверять, кто из нас сильнее, в рукопашной — не вариант. Он выше меня в два с половиной раза, в руке у него железо. Я разозлился сразу — на промах, на руку, на самого себя за дурацкое решение взять руками.

Магическая стрела.

Это уже не сонные чары, это поплотнее. Простенькое перво уровненное заклинание, такая короткая жгущая стрела, что летит метров на десять и пробивает мягкие ткани. Сложил пальцы. Слова. Из батарейки выдоилось процентов двадцать пять, источник уже подрос. Стрела сорвалась с моей лапы тонким красным росчерком и врезалась Дойлу в живот, под рёбра.

Сложило его пополам. Он осел на колени, потом завалился на бок. Кинжал выпал из руки.

Я подбежал. Когтями в горло — снова с огнём — добил.

Душу втянул. Пошла шустрая, испуганная, мечущаяся. Догнал во внутреннем мире, прижёг, разорвал.

Память: Дойл-младший. Четырнадцать лет. В банду попал случайно — деревню сожгли солдаты из соседнего графства год назад, мать с младшими убили, Дойл прибился к проходящему обозу беглецов, потом к Седому. Микко был его единственным другом. Других детей в банде не было. У Коржа на Дойла были «планы» — какие именно, Дойл толком не понимал, но боялся. Сегодня шёл к дубу с краденым у Быка ломтём вяленого мяса — хотел угостить Микко, потому что тот наверняка голодный после ночи на холодной площадке.

Хороший пацан, в общем. По меркам банды.

— Приятного мне аппетита, — пробормотал я вслух.

Тело Дойла на этот раз скрывать не стал. Маскировка под «несчастные случаи» больше не нужна — к вечеру я приведу сюда Угольного, и через пару часов от всей банды останется столько, что один пропавший мальчишка никого не заинтересует. Кинул тело в кусты, на ту сторону тропы. Кинжал забрал — мало ли пригодится мне, какой-никакой клинок по моему росту.

Двинулся в сторону логова.

Хутор стоял там, где в памяти Дрога и был: в широкой ложбине между двумя пологими холмами, окружённый частоколом из заострённых брёвен. Когда-то это была настоящая лесная заимка — изба, сарай, навес для скота, маленькая баня. Седой со своими занял её года три назад, выгнав или зарезав предыдущих хозяев. Теперь это была их основная база.

Я подбирался к нему долго, осторожно, по дуге. Резерв уже восстановился до полного — пока я шёл, душа Дойла растворялась и кормила батарейку. Это хорошо. Это очень хорошо: вечером мне понадобится каждая капля.

С опушки я разглядел два поста.

Двое мужиков перед воротами. Сидят на брёвнах, развалившись, один с самострелом на коленях, второй с топором поперёк. Лениво переговариваются. До хутора метров триста-четыреста.

Я задумался. Можно было бы и самих этих двоих снять — резерв полный, на пару сонных чар хватит. Но рисково. Один может устоять, начнёт орать. Лучше обойти по широкой дуге и зайти с тыла.

С тылу у хутора есть, по памяти Дрога, второй пост — на крыше избы, сидит человек с луком, видит дальний лес. Этот тоже видит метров на двести.

Я начал обход.

Кусты, овраг, через мелкий ручей вброд (тут вода мне по подбородок, пришлось пробираться, выгнув шею), снова кусты. Километра полтора огибал. К тыльной стороне хутора подошёл уже после полудня — солнце стояло высоко, но в Пуще всегда сумрак, и тени были глубокие.

Через щель в частоколе я увидел двор.

Тихо. Народа особо нет — двое во дворе, один с топором рубит дрова у сарая, второй сидит на крыльце и точит что-то железное. На крыше избы (хотя какая это изба, полноценный дом) — да, сидит лучник, как Дрог и говорил. Полуразвалившись, ноги свесил, лук рядом. Не смотрит толком — задремал, видимо. Лето, тепло, в лесу тихо. Что им смотреть.

Бухают, наверное, остальные. И правильно, кстати, — что им ещё делать? Купцов сейчас почти не ходит. В королевстве больше года длится холодная война между претендентами на трон, и в первую очередь от этого страдают как раз купцы. Дороги перегорожены, пошлины задирают, патрули у каждого моста разные — у кого-то Альбера, у кого-то Леопольда, у кого-то Кассиана. Многие феодалы, чтобы пополнить мошну, открыто разбойничают на своих и чужих землях — мол, времена сложные, всех нужно проверять. От настоящих банд их теперь отличить трудно, разве что у феодальных шайки чище одеты, лучше вооружены.

В общем, в Чёрной Пуще купец сейчас — гость нечастый. Седому особо некого грабить, только деревни. Сидят, пьют что у них есть, ждут лучших времён.

Я попытался прикинуть, сколько от поста до меня. Метров сто. Сонные чары на такой дистанции лягут плохо — на пределе радиуса. Надо подобраться хотя бы метров на пятьдесят.

А до пятидесяти — открытое место. Площадка перед задней частью частокола вытоптана, кустов нет, спрятаться негде.

Пришлось ползти.

Ползком, на брюхе, переставляя лапки по одной. Если лучник проснётся и посмотрит вниз — я в его поле зрения с расстояния метров в семьдесят буду виден как тёмное пятно на серо-зелёной земле. Шестидесятисантиметровое пятно. Маленькое, но всё-таки.

Я молился первородному Хаосу, чтобы пронесло. Молитва демона Хаосу выглядит странно, и я это понимаю, но в моей наследственной памяти других обращений не нашлось, а молиться людскому богу я не собирался — он бы меня скорее проклял, чем помог.

Пронесло.

Я добрался до середины открытой площадки, замер. Лучник на крыше шевельнулся, зевнул, потёр глаза, посмотрел поверх частокола вдаль — на лес, не вниз. Не заметил.

Я подполз ещё ближе. Метров пятьдесят. Сонные чары теперь возьмут уверенно.

Сложил пальцы. Произнёс слова. С батареи ушло около трети. Ниточка поплыла к крыше избы.

Лучник дёрнулся. Я замер, готовый отскочить. Но он только зевнул второй раз, осел поглубже, голова свалилась набок. Лук тихо съехал по скату и зацепился за выступающую балку, не упал. Хорошо.

Я подбежал к самому дому, прижался к брёвнам. Изнутри — никаких звуков тревоги. Никто не заметил. Те двое во дворе занимались своими делами.

В частоколе у заднего угла был лаз — не для людей, а для собак. Дыра, через которую местные псы (две худые шавки, которых я заметил ещё с опушки) бегали наружу справлять нужду. Псы сейчас спали в тени у сарая. На меня они не реагировали — то ли спят крепко, то ли запах демона им не нравится настолько, что они предпочитают делать вид, что меня нет.

Теперь надо к лучнику или к пленникам, те что были во дворе уже зашли в дом. У Дрога в памяти я уже знал, что в сарае справа держат пленных. Лучник на крыше — это уже минус один пост на потом. Но он спит зачарованным сном, разбудить его никто не разбудит, пару часов так точно. Пленники интереснее.

Я двинулся вдоль внутренней стороны частокола, в тени, низко пригнувшись.

Дозорный у передних ворот не смотрел в эту сторону — он смотрел наружу. Я подобрался к нему сзади.

Подождал, пока он отвернётся снова. Прыжок — на спину. Лапки на горло, когти в кадык. Огонь.

Он успел только хрипнуть, без замаха, без шума. Душу — в комнатку, разорвать. Память не разбираю, оставлю на потом. Тело сложил у самого частокола, прикрыл какой-то старой рогожей, которая валялась рядом. Найдут — но не сразу.

Дальше — сарай.

Аккуратно подкрался. Дверь подперта снаружи деревянным брусом. Сдвинул брус когтями — тихо, чтобы не скрипнул. Приоткрыл дверь.

Темно. Пахнет мочой, потом, сеном и страхом. Я заглянул.

Двое. Связаны, лежат на боку, во ртах кляпы. Глаза в темноте сверкнули — увидели меня. Один — мальчишка лет шестнадцати, крепкий, в рубахе, у него синяк во всю скулу. Второй — мужик лет пятидесяти, тощий, в когда-то приличной, а теперь рваной одежде.

Прям праздничный обед мне подготовили. Чуть слюной не захлебнулся.

— Ну что, — пробормотал я тихо, — приятного мне аппетита.

Запытывать долго не стал — не было времени. Когти, по одному, прижигая, чтобы душа меньше сопротивлялась. Сначала мальчишка — он отключился быстро, душа пошла лёгкая. Потом мужик— этот сопротивлялся дольше, в нём ещё было много жизни, но я его обработал так же. Обе души — в комнатку, разорвать на лоскуты.

Получая память.

Мальчишка — Янек, шестнадцать лет, сын кузнеца из деревни Тёмные Камни на южной окраине баронства. Его выкрали неделю назад, в банду, передали записку для отца: десять копий, три меча, иначе сына не увидишь. Кузнец как раз заканчивает заказ. Завтра должна быть передача.

Купец — Гленн, пятьдесят два года, мелкий торговец из города при графском замке. Возил соль и железо по приграничью. Полтора месяца назад его перехватили на дороге. Выпытали схроны — где спрятаны деньги, где склад. Деньги забрали. Самого Гленна не зарезали только потому, что у него с собой была дочь, восемнадцать лет, и Седой посчитал её более ценным имуществом. Сейчас дочь в избе, у Коржа. Гленна оставили в сарае на случай, если потребуется выпытать что-то ещё.

Сидел в сарае, сытый. Думал, что меня сейчас порвёт на десяток маленьких Кхарров — три души за раз для шестидесятисантиметрового беса это серьёзно. Но обошлось. Комнатка у меня уже не та, что была три дня назад, плотные стены. Вместила. Принялась переваривать.

Я сидел на сене в углу сарая, прислонившись к старому мешку с овсом, и слушал хутор.

Никакой паники. Никаких бегущих шагов. Лучник на крыше под чарами, пропавшего дозорного никто пока не хватился, в сарай к пленникам собирались зайти только под утро — попить дать. На то, что они спят в собственной моче и говне, всем плевать.

И я сидел и думал.

Идеально. Лучше не придумаешь. Хутор бухает, охрана почти снята, никто ничего не подозревает. Седой со старшими сидит в избе, пьёт. Корж в задней комнате с дочкой Гленна. Бык где-то в одной из землянок снаружи. Остальной сброд в избе.

К вечеру тут будут потёмки. К ночи — полная тьма.

И тогда я призываю Угольного.

Двадцать минут, может, тридцать. Этого ему хватит, чтобы разнести Седого с Коржем и большинство сброда. Тех, кто побежит — добью я.

Я прибавил, кажется, ещё сантиметров десять. Точно посмотреть негде — зеркала в сарае нет. Я уже под семьдесят, росту потихоньку.

И пока обед усваивается, глядишь, ещё подрасту.

Эх, как приятно иметь дело с обычными смертными.

Снаружи хутора начало смеркаться.

Я закрыл глаза и потянулся внутренним вниманием к красной отметине на левом предплечье. Угольный там, на той стороне канала, дремал в каком-то полусне. Я мягко тронул его сознание — «готовься».

Он что-то проворчал в ответ. Что-то одобрительное.

Глава 13

Полночь висела над Чёрной Пущей, как мокрая тряпка. Луны не было — её закрыли низкие облака, набежавшие с запада ещё к вечеру, — и в лесу стояла та самая тьма, в которой человек слепнет окончательно, а я начинаю видеть лучше всего. Деревья выходили из черноты резкими контурами, мох под лапами светился чуть теплее камней — там, где недавно прошёл какой-нибудь мелкий зверь и оставил тёплый след. Хорошая ночь для работы.

Я лежал в сарае, на сене, и слушал хутор.

Дозорный у передних ворот лежал у частокола, накрытый рогожей — я снял его ещё засветло, когда подбирался. Лучник на крыше избы спал зачарованным сном — на нём держались мои сонные чары первого круга, и спать ему так ещё часа полтора, пока я не сниму или они сами не выдохнутся. Два пленника в сарае — Янек и купец Гленн — лежали рядом со мной, оба пустые. Я с ними разобрался ещё днём, и память их сидела во мне отдельной тяжестью, на полке «потом», которая будет трещать ещё не раз.

Резерв у меня после трёх дневных душ восстановился до полного и даже подрос на чуть-чуть — батарейка стала чувствоваться плотнее, словно к ней добавили ещё один тонкий слой. Не сильно. Но я отчётливо понимал: каждая взрослая душа что-то делает не только со стенами комнатки, но и с самой ёмкостью батарейки. Это полезно.

Из избы доносился пьяный смех, потом ругань, потом снова смех. Где-то уронили посуду. Где-то — судя по тонкому всхлипу — Корж развлекался с дочерью Гленна.

Дверь сарая скрипнула.

Я и забыть успел, что кто-то должен был покормить пленных. Кто-то трезвый — или почти трезвый — вспомнил под утро про обязанности, потому что наутро Седой обещал передачу с кузнецом, и за сына ему нужен был товарный вид. В проёме встал мужик с миской баланды и кружкой. Обе руки заняты. За меч сразу не потянется.

Подорвался я с сена раньше, чем он успел разглядеть, что пленники лежат как-то не так. Магическая стрела первого круга — пальцы сложить, четыре звука, тонкий красный росчерк. Из батарейки выдоилось процентов двадцать. Стрела пошла в горло — пока я кидал чары, уже бежал, и расстояние сократилось до трёх шагов, так что попал точно. Мужик хрипнул, миска полетела на пол, баланда расплескалась по сену.

Душу — в комнатку. Этот пошёл лёгкой, испуганной — он умер раньше, чем успел понять, что вообще произошло. Я разорвал её на лоскуты автоматическим движением, к которому за последние сутки уже привык, и затащил тело в дальний угол сарая, к Янеку с Гленном. Кровь в сене.

Аккуратно выглянул из двери.

Двор пустой. Над избой через щели крыши уже выбивается тонкий дым — кто-то внутри подкинул в очаг лишнего. Лучник на крыше — куда-то ушёл со своего места, видимо проснулся. И отлично. На крыше его сейчас нет — значит, не помешает. Лучше не придумаешь.

Я подождал, пока резерв полностью восстановится — это заняло, наверное, минут двадцать, душа кормильца как раз растворилась и пошла в батарейку. Полный.

Подошёл к сортиру.

Сортир стоял в дальнем углу двора, за сараем — бревенчатый, на два очка, с приставной дверью на верёвочной петле. По памяти Дрога я знал: ночью сюда заходит мало кто, большинство ссыт прямо с крыльца, не отрываясь от важных дел. Но рано или поздно у кого-нибудь живот скрутит. От местной браги — обязательно скрутит.

Я притаился в тени за сортиром.

Час, может, полтора простоял неподвижно. Тело у меня по-прежнему дыхания не требует, и неподвижность даётся легко — я научился ей ещё в крепости у Венсагора, когда лежал в расщелине и слушал двор. За это время резерв подкрался к ста процентам, ещё немного — и батарейка начнёт переливаться, и увеличиваться в размерах, потом произойдет скачкообразный рост.

Шаги. Тяжёлые, неровные. Пьяный.

В сортир зашёл здоровенный мужик в распоясанной рубахе, без штанов. Дверь не запер. Сел. Из-за тонкой бревенчатой стены пошёл звук, который ни с чем не спутаешь.

Я выждал, пока он будет полностью занят делом, и тихо приоткрыл дверь.

Он успел поднять глаза. В них — секунду — было осознание: маленький чёрный силуэт в дверях, два жёлто-янтарных глаза снизу. Не поверил. Открыл рот, чтобы что-то сказать.

Не успел. Я прыгнул — лапы на горло. Когти с огнём — в кадык. Голос у него превратился в шипение, а потом и в тишину. Через секунду он начал заваливаться назад и медленно сполз с очка вниз, в выгребную яму. Я едва не свалился туда вместе с ним — пришлось вцепиться когтями в косяк двери, и одно мгновение я висел над чёрной булькающей жижей, обнюхивая перспективу.

Удержался. Спрыгнул обратно на пол.

Душу поймать успел — она поднялась из ямы тонким сероватым облачком и пошла в мою комнатку как миленькая. Имя — Гнур. Тридцать восемь. Бывший подёнщик, ушёл из своей деревни после того, как зарезал жену, когда та попыталась уйти к другому. В банде — год. Здоровья много, ума мало. Память его легла плотным комом и пошла в усвоение спокойно, без сопротивления. На полку обычная биография без светлых пятен.

Тело в яме. Никто не сразу полезет проверять, если хватятся.

Из батарейки на эту работу почти ничего не ушло — резерв я не тратил, всё сделал когтями и огнём, который у меня и так горит без подпитки. Полный.

Пора звать Угольного.

Я отошёл от сортира к тени у сарая, прижался спиной к нагретым за день брёвнам, закрыл глаза. Левое предплечье горело — отметка, наша с ним метка, отозвалась сразу, как только я к ней потянулся. Угольный там, на той стороне канала, не спал. Ждал.

Я подал в метку маны. Не половину, как казалось бы простым — а ровно столько, сколько нужно на начало адресного перехода. Около трети резерва. Дальше его дело — он сам докинет свою ману на переход, потому что половину работы делает зовущийся, идя по собственному отпечатку. Я только обозначаю место.

Канал щёлкнул.

В углу двора, рядом с крыльцом избы, воздух уплотнился и взорвался чёрно-красным сполохом. Из этого сполоха поднялась тень — три метра, чёрная как обсидиан, с двумя загнутыми вперёд бычьими рогами. Угольный пришёл. Морда у него была сосредоточенная, деловая — он понимал, зачем его позвали.

И вот тут я почувствовал утечку. Едва заметную, но постоянную — как тонкий ручеёк, который сочится из батарейки фоном. Этот мир не любит чужих демонов, и удерживать Угольного на земле смертных стоит мне маны каждую секунду. Минут тридцать на полном резерве — потолок. Больше — я лягу пластом. Но пока есть души которые перевариваются, моя регенерация ускоренная.

Я указал лапой на избу.

— Мясо там.

Угольный кивнул. И — собака — побежал не к двери, как сделал бы любой нормальный демон. К стене. Тараном.

У этого дурня дури не занимать. Бревно с глухим хрустом провалилось внутрь, потом второе. Получился такой технологичный проход в дом, в обход двери, по-демонически элегантный. Внутри что-то заорало. Потом заорало ещё громче.

Угольный шагнул в пролом, и я увидел, как у него от предвкушения загорелись рога — настоящим, живым огнём, оранжево-золотым. Сухие брёвна вокруг пролома начали тлеть от одного его присутствия.

Через минуту изба уже горела всерьёз.

Быстро оббегаю дом, притаился у двери, жду.

Выбегает старый мужик, весь седой, в одних подштанниках, с мечом наголо.

Ба, какие люди. Сам Седой.

Ага, половина резерва есть, можно и раскошелиться на магическую стрелу. Но не стал. Прыгнул сбоку и снизу — когти с огнём, заточка в почку. Как раз до почки я только и доставал.

Седой охнул, нога подломилась, меч выпал из руки. Он попытался ещё развернуться ко мне — но я уже был на нём, добил вторым ударом, под рёбра. Душу — в комнатку. Эта пошла тяжело, плотная, злая, с длинной нехорошей биографией. Догнал во внутреннем мире, прижёг, разорвал. Память — на полку «потом», разбирать сейчас некогда.

В общем, приятного мне аппетита.

Ага, ещё смотрю — ломятся на меня. Трое в дверях. Сначала встали — думали, ещё одна образина будет. А тут я, семидесятисантиметровый ужас, который и не ужас. В общем, ломанулись на меня.

Пожалуй, откажусь — с вами тут трое на одного бодаться. Тем более у них железо в руках, а у меня резерв на половине.

Перебираю быстрее ноги, бегу туда, где пролом.

Ого, кто-то со второго этажа спрыгнул. Да только, походу, ногу сломал — лежит на боку, держится за бедро, скрипит зубами. Ну, ничего, сейчас добрый доктор Кхарр вылечит. Не сворачивая с маршрута, на бегу — напитал когти огнём, по горлу резанул. Всё, больной готов, больше ничего не болит. Душу — в комнатку.

Ага, преследовать меня никто не стал — на выход побежали. Им бы не догнать меня, а уйти от Угольного и от пожара. И я их понимаю.

Мда, а изба за какую-то минуту уже вся полыхает. Соломенная крыша, сухие брёвна, горящие рога демона внутри. Ну и пусть.

В общем, побежал за этими тремя.

Вон как драпают. Уже до ворот добежали, возятся с засовом — в темноте, в панике, в подштанниках. Спотыкаются друг о друга.

Усиливаю себя своей маной, пытаюсь собрать весь свой внутренний огонь в одной руке. Это упражнение я раньше не делал — собирал огонь только на отдельные когти. А тут — попытка слепить в ладонь полноценный комок.

Пока они там с дверью, подбегаю к ним — смотрю, обратили на меня внимание. Один даже развернулся.

Кидаю получившийся огненный шарик.

Сразу чувствуется упадок сил, стены комнатки прогнулись от напряжения. Маленький, размером с грецкий орех, ярко-красный, плюющийся искрами. Не файрбол второго круга — на него у меня маны не хватило бы. Что-то среднее между инстинктивным огнём и настоящим заклинанием.

Ну, в принципе, шар урона не нанёс, но ослепил их — целился-то я в глаза. Может, кому из них и выжег чего.

В общем, подбегаю — тут буквально пять метров осталось. Ага, вижу, один уже готовится меня встретить, развернулся с топором.

Ну — магическая стрела в лицо. Резерв упал до четверти. Готов, упал назад.

Второй так и держится за глаза — видимо, всё-таки ослеп. А третий в ворота ломится, убежать хочет.

Подбегаю до того, который хотел отпор дать. Только и осталось, что душу поймать и разорвать во внутреннем мире. С ростом силы даже концентрироваться на этом уже не надо — это стало автоматическим, как у человека сглатывать.

Так. Ослепшего — кинжалом в печень. Тем самым, что у Дойла отобрал утром. Аккуратно, под рёбра, с поворотом. Дёрнулся, осел. Душу втянул.

Третий уже юркнул за дверь и бежит во всю отсюда.

Ну, в догонку — магическую стрелу в спину. Резерв ушёл почти в ноль. Ага, упал. Догоняю, кинжалом в горло. Готов.

Ну и умаялся же я.

Так, силы в ускоренном темпе возвращаются. С одной стороны это хорошо — душа в ускоренном режиме перерабатывается, резерв заполняется на глазах. А с другой стороны плохо тем, что от этого сильней я не становлюсь. Когда душа уходит в чистую ману, она почти не оседает в стенах комнатки. То есть силу я от неё получаю, но не расту. А эти трое и третий, который у самых ворот, — мужики были плотные, мне в роста дали бы прилично. Жалко.

Так, возвращаюсь назад. Оббегаю здание.

Ага, уже кто-то через забор перемахнул. Ну этого, видимо, я не догоню — он там по росе ушёл, темп набрал, мне на семидесяти сантиметрах за ним не угнаться. Так, запомнил, куда убежал. Может быть, по следу догоню.

Так, смотрим, что там у нас.

Ага, изба уже вовсю пылает. Ну, как пылает — для меня этот огонь ощущается как приятный огонёк, что-то очень родное, инфернальное, успокаивающее. Стою и смотрю. Ну, думаю, живых там точно уже нет — можно и за беглецом отправиться.

А этот амбал — а что ему будет.

Угольный, оказывается, сидит на остатках крыльца. Развалился, привалился к обугленному столбу, морда сытая, довольная, чёрная слюна стекает по подбородку и прожигает доски крыльца маленькими точками. Глаза прикрыл. Наверное, почувствовал себя как дома — вот и присел где-то отдохнуть. С десяток человек то точно съесть успел. Хотя думаю, он сожрал всех, кто там был.

Интересно, он о налоге вспомнил, что отдавать будет?

Так-то даже я на своём уровне уже могу души в твёрдую ману заключать, кристаллизовать — чтобы потом Венсагору сдать в счёт дани. У меня в комнатке пока такого нет — рано, не наловчился, но возможность чувствую. В принципе, думаю, демон средней силы может и в своём внутреннем мире души держать как НЗ на чёрный день. Свернуть в плотный комок и положить в угол. Ну, это его дело. Налог — его головная боль, не моя.

В общем, в любом случае он минут через пять отсюда уже назад в Ад отправится — мой резерв на удержание перекрыт. А даже если и захочет продолжить пир — не успеет до ближайшей деревни добраться. Километров пять до неё, а его уже сам мир выпихивать начнёт.

Подошёл ближе. Угольный приоткрыл один красный глаз. Хмыкнул — звук такой, будто завалился небольшой каменный обвал.

— Хорошо, — прохрипел. — Толстенькие были.

— Угу, — сказал я. — Сиди, переваривай. Через пять минут сам уйдёшь.

— Угу.

А я пока за беглецом побежал.

Ну, в общем, пару километров по пересечённой местности данный индивид пробежать успел. Хорошо бежал, кстати, — мотивация работает. В обычное время такой бы столько не пробежал. А сейчас присел — видимо, слишком сильно умаялся.

Сидит у поваленного дерева, прислонился спиной к стволу. Лет тридцати, лысоватый, в исподнем и в одном сапоге — второй, видимо, потерял где-то в траве. Лицо в саже, грудь ходит ходуном.

Бедный, несчастный — вон как дышит тяжело.

Ну, сейчас добрый доктор Кхарр проверит твоё здоровье и выпишет в почку кинжалом или в лицо магическую стрелу.

Пока по лесу бежал, уже мана восстановилась — душа того, последнего, у ворот, как раз доплавилась в чистый резерв. И чувство раздутости прошло. Я снова чувствую себя голодным, с час наверное преследовал.

Не стал мудрить.

Магическая стрела в лицо. Душа во внутренний мир.

Ну вот.

Теперь и самому можно отдохнуть.

Опустился под ту же сосну, прислонился к стволу, за эту ночь я пробежал, наверное, столько, сколько за всю предыдущую жизнь. В голове гудит — слишком много новых биографий за сутки, полка «потом» трещит. Микко, Дойл, Янек, Гленн, Седой, тот, что в сортире, тот, что прыгнул со второго этажа, кормилец, тройка у ворот, этот последний — десять моих за ночь и день. Плюс долю Угольного с избы — но это уже не мой счёт.

Стены комнатки гудят ровным басом. Не трещат, не расходятся — а именно гудят, как туго натянутая струна. Из съеденного за сутки часть пошла в стены, нарастила толщину, часть — в чистую ману. И вот эта часть, которая в ману, — она роста мне не даёт. Просто плещется в батарейке.

Жалко мужиков. С троих у ворот и беглеца я мог бы прилично подрасти, может, ещё пять сантиметров за ночь. А так — может, два, может, три. Они почти все мне в резерв ушли, не в комнатку. Это потому, что я в бою тратил много и быстро — организм пополнял первоочередное, не стены.

Ну, ничего. В следующий раз буду тратить экономнее.

Закрыл глаза. Лес шуршит. Где-то далеко за мной, на хуторе, догорает изба, а к утру сюда придут крестьяне из ближайшей деревни, увидят дым, побоятся подойти, доложат старосте. Староста доложит в замок. Аделина пошлёт стражу.

А пока — лежу под сосной. И эх, как приятно иметь дело с обычными смертными.

Глава 14

Лежал я под сосной долго.

Не от усталости тела — от того, что в голове наконец улеглось то, чего я и сам не сразу понял.

Маг с человеком — те мои постояльцы, которые с первого дня сидели у меня в голове отдельными голосами и вечно мне советовали то одно, то другое, спорили между собой через мою же черепушку, — больше со мной не разговаривали. И не потому, что обиделись что я им не отвечаю. Просто я перестал слышать их как отдельные. Маг был мной. Человек был мной. Я был ими. То, что они знали — я знал. То, что они помнили — я помнил. Никакого больше «маг сказал, человек возразил». Один голос. Мой.

Когда это произошло — не уловил. Может, ночью, когда полка «потом» затрещала от перегруза и всё внутри встряхнулось. Может, постепенно, по чуть-чуть, с каждой съеденной душой. Не суть важно. Важно, что теперь я был цельный. И от этого внутри стало просторнее — будто из маленькой комнаты вынесли две лишние ширмы, и оказалось, что комната-то ничего себе.

Воспоминания тех, кого я съел ночью, я переваривал в ускоренном темпе — так быстро, что нормальных, плотных биографий, как у Микко или Дрога, у меня не выходило. Только обрывки. Лица, имена, куски ремесла, обиды, два-три самых ярких эпизода — и всё, дальше душа уходила в ману, в расширение моего внутреннего мира.

В обрывках, впрочем, кое-что прорезалось.

Седой знал не только про свою банду. Седой знал про вторую.

Вторая банда стояла на границе двух баронств — на самом стыке земель Аделины и её северного соседа. Седой с ней не работал, но был в курсе: люди оттуда иногда приходили к нему перепродать награбленное по дешёвке, обменяться пленными, узнать новости. Народу у них больше — человек сорок, по последним прикидкам. И база у них поплотнее — не лесной хутор, а какая-то небольшая усадьба или охотничий домик с пристройками. Точно Седой не знал.

В общем, думаю, за сутки-двое до них доберусь. Хотя пешком в одиночку через лес, без троп — может и дольше выйдет. Но это нестрашно. Опасное зверьё в этих лесах люди стараются убивать, потому что иначе крестьяне в окрестные деревни ходить за грибами и валежником не будут, а без грибов и валежника они с голоду помрут. Так что в лесу мне особо опасаться нечего. Можно даже немного покемарить под сосной.

Спать мне не обязательно — демоны вообще без сна обходятся, если припрёт. Но ментальная усталость чувствуется. Пока обработал все знания, которые ко мне свалились, пока набегался на этом хуторе, пока разобрался с собственным голосом без постояльцев — подустал. Подремать пару часов до рассвета — самое то.

И, кстати — я опять подрос.

Не сильно. Сантиметров десять, наверное, добавил, и это в основном по росту и по плотности рук-ног. Учитывая, сколько душ я за эту ночь поглотил, я думал — больше вырасту. Думал, проснусь, и буду метр или метр десять. А вышло восемьдесят. Это потому, что половина съеденного у меня в бою ушла в ману, а не в стены комнатки — резерв сейчас полный, плещется, переливается, но рост не дал. Жалко. В следующий раз буду тратить экономнее.

Через метку на левом предплечье я тихонько дёрнул нить контракта — не к Угольному, а к Аделине. Через контракт между нами всегда висит тонкая связь, и я могу через неё передать короткий импульс. Не слово, не фразу — а ощущение. Что-то вроде «жив, занят, не жди скоро». Аделина это почувствует — может, во сне, может, проснётся от лёгкого толчка в груди и поймёт. Подробнее объясню, когда вернусь.

Она ругаться будет, конечно. Я ушёл без разрешения, на трое суток, в чужое баронство. Это даже не «вышел за границы контракта», это нагло. Но если я вернусь с зачищенной второй бандой — она простит. Аделина, насколько я её успел понять, человек практичный. Сначала пнёт, потом подумает, потом скажет «молодец». В таком порядке.

Так, маленько отдохнул — пора и в путь.

Добирался я, в общем, трое суток.

Думал — за двое, но пришлось переться по оврагам да через лес, в обход всех троп. Не стоит мне выходить к людям. Восьмидесятисантиметровый чёрный бес на тропинке — это даже на закате выглядит как «нечисть проснулась, надо звать священника». А днём в открытом месте меня могут и заколоть с перепугу, и стрелу пустить, и облить чем-нибудь, и попробовать сжечь. Если кто-то догадается — не факт, что выгорит, я уже не та горошина, что была в первую неделю. Но проверять не хочется.

Шёл я не торопясь. Резерв за это время полностью устаканился — то, что осталось в мане после хутора, частично переплавилось в стены комнатки, и я понемногу прибавил ещё пару сантиметров, не больше. Но это нормальный, ровный рост, не рывками. На таком темпе мне до среднего демона ещё долго.

Через метку пару раз приходил тонкий ответ от Аделины — не слова, а такое же ощущение: «слышу, жду, разозлюсь, но жду». Хорошая хозяйка. Я её, наверное, заслужил.

К исходу третьих суток я вышел к предполагаемому месту.

Седой точно не знал, сколько там человек, но предположительно — сорок. Хотя если там деревенские увальни в основном — то что они против Угольного сделают? Только посолить себя и поперчить и смогут. С другой стороны, на Угольного я не могу полагаться постоянно, да и не будет он делиться душами, что успею слопать то и мое. Так что сейчас — разведка. Сам, тихо, без помощников.

Дождался ночи.

Тут с темнотой повезло. Луны опять не было — третий вечер подряд мутные облака с запада, и небо как чёрный войлок. Демоническое зрение работало на полную: каждый куст, каждый стебель травы, каждая тень от стены домов виделась чётко, без цвета, но контрастно. Идеально.

Начал незаметно красться к домам — и сразу понял: дела плохо для них, хорошо для меня. Никаких постов. Никакого охранения. Тишина, только из одного дома доносится пьяная песня вразнобой и стук кружек о стол.

Я аккуратно обхожу всё по широкому кругу — посмотреть, вдруг где есть пост, который притаился. Может, кто-то умный лежит в кустах и просто не выдаёт себя. Обошёл. Ничего. Совсем ничего. Эти ребята тут сидят как у себя дома — видимо, считают, что их территория, защищать не от кого. Я мысленно поблагодарил их за гостеприимство.

Потихоньку крадусь к домам. Торопиться мне некуда. Посмотрим, что тут и как.

Пять домов и пара пристроек — видимо, сараи для хранения продуктов. Так выглядит зарождающаяся деревня, если ей хватило сил пережить свой начальный период взросления. Этой, похоже, не повезло — её перехватили раньше, чем она успела стать настоящим селом. Один дом больше похож на усадьбу — двухэтажный, добротный, с навесом крыльца и каменным фундаментом. Пара других — на казармы: длинные, низкие, с маленькими окнами под крышей. И ещё два — на дома прислуги, поменьше.

Скорее всего, это был охотничий домик соседнего барона. Как раз хутор — то есть весь этот мини-комплекс — стоит больше на стороне соседнего баронства, не Аделининого. Видимо, с соседним бароном что-то сталось.

Ну и ладно. Разберусь, что именно сталось.

В усадьбе гулянка — это понятно по голосам и стуку. Хотя не сказать, чтобы прям все там гуляли. Голосов — пять-шесть, не больше. Остальные либо уже отрубились, либо спят по казармам. Что мне на руку.

Проберусь в один из бараков. Как раз уже стемнело окончательно — на улице не видно толком ничего, даже луна-щёлочка, если бы вылезла, мне бы только мешала.

Шмыгнул в один барак — тот, что больше похож на казарму. Тихонько прикрыл за собой дверь. Стою, не шевелюсь.

В комнате темень. И это прекрасно — для меня.

Длинный барак с двумя рядами коек вдоль стен, всего пятнадцать. На двух из них валяются два тела — то ли бухие, то ли просто спят, разница в данном случае невелика. И это хорошо.

На одного — сонные чары первого круга. Сложить пальцы, четыре звука, тонкая голубоватая нить с ладони. Из батарейки выдоилось процентов двадцать — то, что я отдохнул, и то, что вырос, сказалось: чары обходятся дешевле, чем месяц назад. Тело на койке всхрапнуло сильнее и обмякло.

Второму — кинжалом в горло, аккуратно, чтобы кровь не брызнула в стороны. Поймал душу. Уже автоматически это происходит, как привычка — даже концентрироваться не надо. Так, теперь первый.

Спящего под чарами тоже кинжалом в горло. Душу — в комнатку.

Сижу на полу между коек, перевариваю обе души одновременно. И думаю, что делать дальше.

А дело, оказывается, не в банде.

Дело гораздо хуже.

Местного барона убили разведчики из соседнего королевства. Кальмерийского. Зашли через границу, скрытно, не армией, а небольшой группой — человек двести, опытных, с парой магов. Барон не успел поднять дружину. Его взяли в его же замке, ночью, через подкупленного слугу. Замок был занят за одну ночь. Это случилось месяц назад.

С тех пор кальмерийцы сидят в замке и тихо работают. По крестьянам никаких объявлений — никто им не сказал, что барон мёртв. Знамёна на башне те же, что и были, баронские. С виду всё как обычно. Только хозяин теперь другой.

А местная банда — это, как бы это сказать, их резерв добровольцев в армию. Когда придёт время большого вторжения, эту банду быстро вооружат как следует, дадут командиров и пустят первой волной — расходное мясо, чтобы вскрыть оборону Аделининого королевства. Ну или не совсем добровольцев — деваться-то им особо некуда: тех, кто пытался уйти, кальмерийцы вешали на въезде в усадьбу для острастки. Зато разрешили им пощипывать местные деревеньки, и наберать добровольцев в свою банду, пока сидят и ждут команды. То есть и при деле, и под контролем.

В замке сейчас пара магов и воинов человек двести. Это уже не отряд — это серьёзная сила. Тем более если маги сильные — то это армия в миниатюре, способная сама по себе захватить два-три приграничных баронства подряд. А когда подойдёт основная армия Кальмерии — эти двести станут плацдармом, который её встретит и направит дальше.

Я сидел между коек и переваривал не только души, а вот это знание.

Аделина об этом не знает. Никто не знает. Соседнее баронство официально молчит — мол, барон занят, барон уехал, барон болеет. Через границу не доходит ни слухов, ни жалоб — кальмерийцы всё аккуратно зачищают. Я первый, кто узнал.

И я — низший демон ростом восемьдесят сантиметров, фамильяр одной девятнадцатилетней баронетты, у которой в дружине двадцать вчерашних пахарей и калека-мэтр без резерва. Прекрасно. Просто прекрасно.

Так, обед усвоен. Можно заглянуть и во второй барак.

Захожу в общем в дом для прислуги — как я полагаю по обстановке: тут не казарма, а нормальная жилая комната, кровать одна, стол, лавки. И — мне повезло — там всего пара человек. Трахаются.

Ну, как трахаются — скорее один бандит с большой дороги насилует какую-то женщину, которая только и похныкивает, лёжа лицом в подушку. Здоровый, потный, в одной рубахе, спиной ко мне. Удобно.

Мне в общем без разницы. Аккуратно подкрадываюсь. Кинжал в печень по старой схеме — слева под нижним ребром, с поворотом. Выдёргиваю рывком. Мужик хрипнул, выгнулся и завалился набок. Душу — в комнатку.

И этой женщине кинжал в лицо.

Не задумался. Сделал на автомате, по той же схеме, по которой убирал свидетелей на хуторе. Душу — в комнатку. И только когда она пошла внутрь.

Она была не из банды. Она была пленная, которую держали для… вот для этого. И ещё для чего-то такого же. Память её — обрывочная, я её перерабатывал слишком быстро — но один кусок я выхватил: её сюда привели полгода назад из деревни в двух часах ходу. Семьи нет, муж погиб ещё до того, как банда пришла в эти места. И теперь её каждый день — а иногда по нескольку раз в день — берут разные мужики. Сегодня — этот.

Она оказалась не старая. Лет тридцать. Просто её жизнь не готовила к тому, что её тридцать потных мужиков будут любить по очереди двадцать четыре часа в сутки полгода подряд. От такой жизни молодая женщина за полгода становится бабкой. Лицо обмякло, волосы поседели прядями, в глазах ничего не осталось — только усталость и тихое ожидание, когда это уже закончится.

Я ей это и обеспечил. Закончилось.

Положил это на полку «потом». Полка приняла молча, без скрипа — у меня там за эту неделю столько накопилось, что одной женщиной больше или меньше — фон. Но фон тяжелее. И я почувствовал, что фон становится мне неудобно нести. Не невыносимо. Но неудобно.

В общем, ничего интересного больше в их памяти нет. У бандита — обычная биография: деревня, голод, прибился к банде год назад, грабил, насиловал, особо ни о чём не задумывался. У женщины — то, что я уже видел. Никаких полезных сведений ни от того, ни от другой.

Ладно. Иду ко второму дому для прислуги.

Ага, тут тоже парочка. Вообще эти дома, как я понимаю, используют только так скажем элита местной банды, его заместители, может, пара особо лютых приближенных. У остальных — общая казарма. Либо в усадьбе ночуют.

А это парочка — видимо, тут по любви.

Мужик не молодой, лет сорока пяти, в чистой рубахе, с аккуратно подстриженной бородой. Женщина — его возраста, тоже опрятная, в простом сером платье. Спят, обнявшись, под одним одеялом. На столе — две кружки и кусок хлеба.

Не бандиты, а прислуга, оставшаяся от прежнего барона. Те, кто не сбежал, потому что бежать было некуда. Те, кому бандиты разрешили жить в обмен на тихую службу. Те, кто нашли друг друга в этом аду и теперь делят одну кровать, потому что вдвоём не так страшно.

Я постоял над ними.

Можно было уйти.

Но я думал не очень долго. Ну что ж, жили они долго и не совсем счастливо.

Ведь пришёл голодный Я.

Сначала мужика — кинжалом, аккуратно, она даже не проснулась. Потом её — тем же ножом, по горлу. Обеих душ — в комнатку. Они пошли тихо, удивлённо, не сопротивляясь, как будто и не поняли, что что-то случилось. И в этом было самое приятное.

В этом доме больше никого нет.

А вот в соседней казарме — человек десять точно есть. Это, как я успел узнать по обрывкам памяти двух первых, — типа новобранцы из деревни неподалёку. Не вооружённые толком, не обученные, согнанные неделю назад под угрозой смерти. Их бандиты держат отдельно от старой банды — те уже служат, эти ещё притираются. Спят все в одной казарме.

В общем, их я наверное оставлю на потом. А то мало ли — десять человек разом, если хоть один проснётся не вовремя, могут поднять крик. А резерва у на всех, сонные чары, повесить на казарму с десятью спящими, даже наспящих, мне сейчас не хватит. Если попробую — кого-то возьму, кого-то нет, и тот, кого нет, поднимет всех.

Я отошёл за стену второго дома прислуги, в тень между домом и сараем. Сел на корточки, прислонился спиной к холодному бревну. Чую — переел. Не в смысле «не лезет», а в смысле «уже четыре души за час, надо дать им осесть, иначе следующие пойдут плохо, как у меня с матёрой крысой в Аду».

Решил отдохнуть пару часиков.

В усадьбе ещё гуляли — голоса доносились приглушённо, кто-то засмеялся, кто-то завопил тост, что-то разбили. Хорошо. Пусть гуляют. Чем дольше — тем больше их к рассвету будет в отрубе.

А я пока — посижу, переварю четверых, посмотрю на чёрное небо без луны, послушаю.

Глава 15

Просидел в тени за вторым домом пару часов. Гулянка в усадьбе наконец-то поутихла — пьяные хрипы, редкий смех, где-то баба взвизгнула и снова затихла. Думал зайти к новобранцам в казарму, но передумал: слишком много мяса в одной куче. Конечно, можно было бы накладывать сонные чары, ждать, пока мана восстановится, и так, по одному, дойти до последнего — но выхлоп смешной. Одна чара жрёт треть резерва, а пока он накапает обратно, во дворе уже три раза рассветёт. Проще пройтись по поместью, собрать одиночек и парочки, которые в уединении дрыхнут. К новобранцам, может, ещё вернусь.

Обошёл поместье по кругу, прислушиваясь к окнам. Где-то характерные звуки парочек, где-то ставни наглухо — что внутри, не разобрать. Решил заходить со стороны кухни. По памяти тех, кого уже сожрал, оттуда пропало человек пятнадцать — кто куда, никто не знал, кроме босса и его зама. Мне это только наруку, меньше мороки.

Залез через кухонное окно. У печки спит тело — мальчишка лет двенадцати, полуслуга-полушестёрка из банды. Ужин сам пришёл, приятного мне аппетита. Душу поймал, память пролистал — оплеухи, объедки, страх, пустышка. Дальше.

В главный зал соваться не стал — пошёл по комнатам. Везде двери настежь, пьяным запираться лень. Где парочки, где по трое-четверо мужиков на одну бабу — всем плевать, кто рядом храпит. Пока обошёл первый этаж — небо за окнами начало сереть. Спрашивается, что так долго шлялся? Всё просто: пока столько пузо переварит и не лопнет — приходится ждать. Душ двадцать пять уже, половина бандиты, половина местные крестьянки. Бандитов даже многовато — память у них однотипная, перегар и хвастовство, копится как мусор. Надо торопиться до местного босса, а то без информации останусь.

Еле передвигая ногами, поковылял на второй этаж. Обжорство до добра не доводит, кто бы спорил.

На втором — элита из элиты. По крайней мере, местные бомжи себя таковыми считали. У каждого отдельная комната со служанками-рабынями-пленницами, нужное подчеркнуть, и двери на ночь запираются. Дети собаки, в общем. Нашёл одну открытую — местную парочку прирезал, обоих. Попытался через окно перебраться в соседнюю по карнизу — нога соскользнула, и я красиво шмякнулся во двор. Лежу, смотрю на сереющий рассвет. Не, всё, на сегодня по карнизам набегался.

Доковылял до казармы — приземистый сарай на десяток коек. Подтащил к двери бочку, телегу, всякий мусор — заблокировал выход. Кто внутри проснётся — пусть сначала помучается. Теперь надо звать бугая, пусть дальше сам со всеми разбирается. Кто сбежит — плевать, моё дело сегодня — босс.

И да, поздравьте меня: росту уже метр. Ударными темпами, на ростишке из местных душ. Ляпота.

Подошёл к усадьбе со стороны парадного, открыл двери нараспашку — чтобы бугай не громыхал рамами и стенами, делаю ему фору. Призыв прошёл нормально, метка тёплая, нить тугая. Появился Угольный — и я аж присвистнул. Совсем не в форме. Один рог обломан у основания, левой руки нет по плечо, правая нога вывернута и обугленная, как головешка. Кто-то не отдал налоги — и ему наглядно объясняли разницу между средним и старшим демоном. Кулаками. Не только.

Ба, да нас тут ещё и отпиздить могут, вот же харя. Про налоги, видать, и не вспоминал — он вообще считать-то умеет? Откуда такие тупни берутся? Поглощаешь души — асемелируешь память, считай, планируй. На ком он только до средней силы дожрался и остался таким идиотом — загадка природы.

Мелькнула мысль: может, добить, чтоб не мучился, и сожрать. Он ведь не уточнял, что его нельзя убивать. Но — где я другого такого бойца возьму? Да и не факт, что я ему хоть что-то сделаю, несмотря на его нынешнее состояние. Пока я стоял и лупал на него, нога уже выровнялась, рука бодренько отрастает — медленно, но идёт. А, ладно, пусть сам со своим обедом разбирается как хочет.

Показываю на казарму:

— Мясо там. Десять штук, дверь заблокирована. Жри, восстанавливайся.

— Оооо, — поковылял.

Прежнего задора в нём не замечается. Проламывает вход плечом — внутри сразу переполох. Я отступил за угол второго дома, сел в тень. Лезть под раздачу не собираюсь.

Что-то вяленько он там всех убивает. Вон уже в усадьбе беготня началась — вооружились арбалетами и луками, посылают стрелы в его сторону, пока он в казарме доедает тех, кто не успел повыпрыгивать в окно. Ага, вон местный босс — пытается поставить новобранцев под копьё, тех самых, кто из казармы выпрыгнул. Что-то его не особо слушать хотят. Каждый сам за себя.

Здоровяк переключился на арбалетчиков. Утыкан уже как ёжик, казарма за его спиной задымила и загорелась— выглядит он теперь ровно как ёжик в дыму. Попёр на стрелков, те от него давай бегать и поливать стрелами и болтами. Да его такими темпами ещё и убить смогут. Регенерация у него вообще проседать начинает — а ведь на такой подкормке из душ он должен внутренним огнём швыряться как чарами второго круга. Видимо, чужой мир сосёт его силы, как губка, или души решил оставить для налога.

Придётся помогать, а то завалят дурака. Выцелил группу побольше — шестерых у телеги с сеном, рядом с ними старая бочка с паклей. Остатки маны в огненный шар, рвануло, паклю разнесло горящими ошмётками, троих накрыло прямым огнём, остальных троих посекло и подожгло. Орут, катаются. Здоровяк бодренько в их сторону поковылял.

Зато теперь мне надо ноги делать или затаиться: в мою сторону тоже стрелы полетели. Не дурак же в дверном проёме стоять, пока в меня стреляют. Откатился в тень.

Угольный доковылял до тех, кто под шар попал, и подровнялся — рука уже до локтя. Защитников сразу в два раза меньше, и оставшимся стало совсем грустно. Парочка последних новобранцев дала стрекача. Местные защитники добра — то есть бандиты — тоже сообразили: ну его нафиг, эта образина подыхать не собирается. После первых трёх ударов и трёх трупов, расплескавшихся по двору, желающих лезть в ближний бой не нашлось. Побежали кто куда, и Угольный за ними. Ну и отлично, ну и замечательно — заодно регенерацию добьёт до нормы в полях.

В усадьбе ещё крестьянки оставались. Это мой заслуженный обед. Поднялся по ступенькам — пузо уже подсело, место освободилось. Прошёл по второму этажу, теперь все двери нараспашку — элита разбежалась или валяется. Шесть душ местных, заел стресс. Память — крохи, но в стены комнатки ложатся ровно.

Теперь внимание, вопрос. Если наш господин такое сделал со средним демоном силы, чтобы неповадно было — что он сделает с низшим? Что-то как-то совсем не охота назад возвращаться. Надо будет уточнить у Аделины, можно ли продлить контракт.

Подпитку Угольному прекращаю — нить истончается, он сам выпадет обратно в Ад, как только вложенная манна на призыв закончится. Долги между нами разберём после. Бегу к границе — соседнее баронство, та самая деревня по дороге.

Из-за того что столько душ за раз закидываю, КПД смешной. Если бы по одной, не спеша, гурманствовал — был бы уже метра тридцать. А так еле за метр переваливаю. Зато внутренний мир разрастается: получает травмы и за счёт подпитки душ заживает ударными темпами, как при тренировке мышцы. Источник маны прежний — шесть чар первого круга или две второго. Пока он не вырастет, больше маны в него не влезет. И есть подозрение, что не вырастет, пока я не стану демоном средней силы.

С Аделиной был уговор: в её деревнях не пакостить. Про соседние — разговора не было. А до соседней как раз дойду к темноте, и мана к тому времени восстановится полностью.

Ляпота.

К ночи добрался до деревни. Дворов на шестьдесят — а это минимум сто двадцать душ, да ещё с учётом, что у крестьян по трое-четверо детей в каждой избе, а то и пятеро. Чувствую — с этой деревни я смогу перейти в разряд средних демонов. Ну что ж, посмотрим.

Залезаю в первый дом. Хорошо, что сейчас лето — ставни особо никто не закрывает, духота, мужики спят, открыв окна настежь. Что могу сказать: парочка детей на полатях плюс муж с женой на лавке. Никто даже не проснулся. Чары не понадобились, сонные мухи и без меня обходятся. Кинжалом — четверых, душ четыре в карман, память — поле, репа, сенокос, староста с кнутом. Однотипная пустышка, но даже пустышка — это масса.

И начался хоровод по домам.

Сейчас я уже не торопился. Тот опыт с двадцатью пятью душами разом, после которого пузо отказывало переваривать и КПД падал до смешного, я запомнил намертво. Лучше медленно и со вкусом, чем оптом и в стены комнатки впустую. За ночь обошёл только десять домов. Попадались и одиночки — видимо, местные охотники, кто-то пришёл с дальних угодий, кто-то вдовствует. Этих было удобнее всего: один человек, одна душа, никакого шума.

Тридцать душ за ночь. Правда, попадались дети, и с них особо много не получишь — душа есть, а памяти в ней с воробьиный коготь, и ёмкость стенок такая же. Пять детских душ примерно как одна взрослая, а то и хуже. Зато идут в чистый рост, без мусора в голове. Метр десять. Метр двенадцать. Чувствую, как пальцы на руках чуть удлинились, когти прорезались плотнее, и кинжал в ладони сел иначе — увереннее.

Пузо наел под завязку. Можно было бы залечь в лесу на день, переждать, переварить — но это потеря времени. Лучше дотопаю до соседней деревушки, там примерно столько же жителей, и эти ровно за ночь и день расслабятся, перестанут вздрагивать на каждый шорох — если вообще заметят, что соседи затихли. Сено в полях ещё не косили, бабам в первую деревню зайти не с чем, мужики у себя по хозяйству. Дня два у меня есть. Сказано — сделано.

За день дотопал до второй деревни. Шёл краем леса, по овражкам, на людей не выходил. Дважды залезал на дерево, высматривал местных воинов — не от страха, просто лишний свидетель сейчас лишний. К сумеркам уже сидел в кустах напротив крайних дворов. Деревня поменьше первой — дворов сорок-пятьдесят, но плотнее, дома стоят кучнее, и есть один большой — видимо, староста.

Дождался полной темноты. Повторил то же самое, что делал в первой. Те же открытые ставни, те же спящие семьи, те же дети на полатях, тот же кинжал по горлу. Чары первого круга в этот раз потратил ровно одну — на дом где спали впятером и кто-то из них чутко дышал. Остальное — тихо, по-домашнему. Опять десять-двенадцать домов за ночь, опять около тридцати душ. Метр пятнадцать. Метр восемнадцать, и это еще новые только начали перевариваться.

К рассвету сел на околице, на старом пне, смотрел, как туман ползёт по полю. Эх, надо теперь возвращаться в первую деревню — там ещё пятьдесят дворов нетронутых. Ну почему они сами не идут в очередь, чтобы я рос большим и сильным? Сложно ведь — построиться в колонну, подойти по одному. Никакой организации у людей, что с них взять.

Внутренний мир тоже отзывается. Стены комнатки гудят плотнее, потолок будто чуть приподнялся — или мне кажется. Если эта догадка верна — что мир растёт только при переходе в среднюю силу, — то порог где-то совсем рядом. Может, после первой же деревни на обратном пути. Может, после половины.

К следующей ночи двинулся обратно. Шёл медленно — пузо ещё переваривало вчерашнее, бежать смысла не было. К полуночи был на околице первой деревни. Тихо.

Залез в одиннадцатый дом по счёту — стоит на отшибе, мужик-вдовец с двумя сыновьями-подростками. Подростки — это уже почти полноценные души, не детские. Резал по очереди, начал с младшего, чтоб не успели сообразить. Старший всё-таки дёрнулся — успел сесть на лавке, увидеть, как я выгляжу, и попытаться заорать. Сонные чары на полрезерва — обмяк прямо с открытым ртом. Дорезал, душу втянул. Память — подростковая каша, девки, кулаки, обиды на отца — но плотная.

И тут меня тряхнуло.

Не от его памяти. От чего-то изнутри. Стенки комнатки вдруг ухнули, как будто кто-то ударил по ним кулаком снаружи, потолок прыгнул вверх, душа младшего, ещё не уложенная, метнулась куда-то вглубь, и я почувствовал, как внутри открылся ещё один зал — пустой, гулкий, с холодным эхом. Тело свело судорогой. Я свалился с лавки на пол, рядом с трупом подростка, и пару минут просто лежал, скрюченный, пока внутри что-то перестраивалось.

Когда отпустило, я попробовал встать. Не получилось с первого раза — равновесие сбилось, центр тяжести съехал. Когда встал — макушкой задел потолочную балку, по которой раньше проходил спокойно. Метр сорок. Может, чуть больше. За одну душу подростка — двадцать сантиметров. Так не бывает.

Это не подросток дал двадцать сантиметров. Это порог. Я перешёл.

Сел на лавку, рядом с трупом, и попробовал прислушаться к себе. Резерв маны — прежний по ощущению, но это потому, что источник ещё не догнал тело. Догонит за пару дней — должен дать раза в три больше, если канон работает как я подозреваю. Когти длиннее. Зубы — провёл языком — теперь не помещаются, как раньше, во рту, чуть выпирают. Зрение в темноте стало резче, тёплые пятна тел в соседних домах вижу сквозь две стены.

И ещё одна штука. До этого, чтобы призвать Угольного, мне нужна была метка и канал, и я держал его маной. Сейчас я чувствую, что могу позвать его без метки — просто потянуть за ту нить, что между нами осталась, и она сама найдёт его. И ещё чувствую, что в Аду он сейчас не один — кто-то рядом с ним, кто-то крупнее, и этот кто-то меня тоже чует. Неприятное ощущение. Свернул нить, спрятал.

Глава 16

Думал, спрятал нить — и всё, меня не заметили. Ну как бы не так. С той стороны кто-то потянул в ответ, и потянул так, что я аж сел на пол рядом с трупом подростка. И ведь понятно кто.

Посыл был примерно следующий. Знаете, когда вы задолжали кому-то огромную сумму, и он вам звонит. И сразу всё ясно: чего он хочет, зачем он вышел на связь, и что у вас в голове в эту секунду крутится только одно — что ему сказать и как побыстрее отдать. Хотя до этого момента вы вообще не задумывались, каким способом будете рассчитываться. Это моя людская память подсказывает аналогию. Только тут есть нюанс. В человеческом мире, если ты должен и не отдаёшь, тебе максимум вынесут мозги, возможно поломают ноги, и ты как-нибудь извернёшься. А этот некто, который сейчас держит другой конец нити, ждать может и не захотеть, а открутить мою головёнку.

И вот тут внимание, вопрос. А старший демон вообще может вытащить меня по связи обратно в Ад? Или связь работает только в одну сторону — я зову, он приходит?

Соображалка заработала на пределе. Если может — то у меня минуты. Если не может — то всё равно минуты, потому что он, скорее всего, отправит ко мне кого-нибудь из своих, кто пройдёт по нити в этот мир сам. Угольного, например. Или кого пострашнее. И ситуация будет такая: я в чужой деревне, метр сорок ростом, резерв пустой, ядро маны ещё не догнало тело, и ко мне сейчас придут собирать долги.

Так. Стоп. Если придут собирать — надо иметь чем рассчитаться. Раньше я налогами вообще не парился: в контракте у Аделины про налоги в Ад ни строчки, я думал, это её забота как призвавшей. Но Угольный со сломанным рогом — наглядное пособие, что бывает с теми, кто так думает.

Чем платят демоны? Душами. Какими? Желательно много. Желательно прямо сейчас.

В темпе вальса рванул в сторону замка — того, где раньше жил местный барон, который теперь под кальмерийцами. Рядом с замком, по памяти убитых, есть большое село — две, может три тысячи человек. Ритуал призыва я умею собирать в общих чертах, в башке остатки знаний из памяти мага и обрывки собственных уроков. Сами кальмерийцы со своим гарнизоном — отдельный вопрос, до них пока не моё дело.

Пока бежал лесом, начал думать о другом, не менее неприятном. Об эволюции.

Тут вот какое дело. Я про этапы взросления демонов знал — в общих чертах, по обрывкам памяти. Но как-то не обращал внимания. Вы, наверное, подумаете, что я про переход между рангами — низший, средний, старший. Не угадали. Внутри каждого ранга есть свои подэволюции, ступени взросления. И у меня, по идее, как у низшего, должна была уже быть как минимум вторая ступень. А прошёл я только первую. И сразу за этой первой — порог во второй потом средний демон.

Внимание, вопрос: я какой-то бракованный? Или дело в том, что я души, которые ко мне попадают, сразу разрываю на куски и пускаю на стенки внутренней комнатки, не обращая внимания на то, что там вообще-то должно происходить дальше? И посоветоваться не с кем. Аделина не знает — она людской маг, у неё про демонов чисто теория из свитков. Угольный — Угольный, по нему видно, насколько он разбирается в своей же собственной природе.

Ладно. Доберусь до деревни — сделаю привал. Ночи всё равно ждать. Заодно сяду медитировать. Полирну свой дань-тянь, как пишут в людских книжках. И сразу оговорюсь: я понятия не имею, в чём разница между сянсей и уся, и подозреваю, что её нет. Люди мастера придумывать названия для одного и того же. Но суть простая — сесть и разобраться, что у меня внутри творится.

Пока бежал, заметил ещё одну штуку. С ядра маны словно сняли ограничение. Оно перестало упираться в потолок и потихоньку поползло вширь. Медленно, но идёт. Догоняет тело.

По дороге пришлось пару раз нырять в кусты — местные защитники зашевелились. Куча трупов в двух деревнях кого-то наконец взволновала. Правильно: то ли маньяк завёлся, то ли волки-оборотни, то ли соседский барон чудит. Разъезд в три копья прошёл по тракту в сторону первой деревни — этих я переждал в овражке.

Дошёл до деревни. До заката ещё часа четыре. По уму следовало бы выждать ещё пару часов после темноты, чтобы все улеглись наглухо, — но не получится. По нити дёргают всё настойчивее. Раньше это были редкие толчки, теперь — постоянное натяжение, как будто кто-то держит леску и ждёт, что я сам выберусь по ней наружу. Терпения у него явно меньше моего.

Сел в овражке у крайних дворов, закрыл глаза. Четыре часа на медитацию — больше у меня просто нет.

За эти четыре часа я понял, что я дурак.

Нет, я и до этого догадывался, что делаю что-то не то, — но с другой стороны, ничего катастрофического вроде не случилось, рос исправно. Сейчас, копнув внутрь по-настоящему, я разложил всё по полочкам.

Самое первое: душу, которую поглотил, надо дать усвоить. Это банально и я это знал. Но есть нюанс. Тот строительный материал, который из неё перерабатывается, идёт на разное развитие — в зависимости от того, чем ты в этот момент занимаешься. Хочешь усилить внутренний огонь — гоняй его по телу, чтобы оно к нему привыкало; материал из души пойдёт на огонь. Занимаешься рукопашной или машешь мечом — пойдёт в тело, в мышцы, в реакцию. Льёшь чары — качается ядро маны. Всё ровно как в людских книжках про сянсю или ушу, только без поэтических выкрутасов.

А у меня всё уходило куда? Правильно — в развитие своей души. Точнее, комнатки. Причём не самой души, а её крепости — стенок. КПД полезного действия был минимум: я не рос изнутри, я наращивал броню на внутреннем мире.

С одной стороны — это даже плюс. Если меня на моём ранге кто-то попытается съесть — какой-нибудь низший на пике, готовый к переходу в среднего, — я ему встану поперёк горла. Не подавиться, так зубы обломать. На этом плюсы, пожалуй, и заканчиваются. Дальше идут сомнительные.

Сомнительный плюс номер один: за раз я могу поглощать очень много душ — стенки большие, влезает. Если жрать не спеша, по одной, КПД с души будет не двадцать процентов, а двадцать два. Не «вау», но всё-таки. Сомнительный плюс номер два, и вот тут уже интереснее: если раньше я мог за раз мог слопать три-четыре души с КПД пять-шесть процентов, то теперь — тридцать с тем же шестью-семью. Объём вырос на порядок, потери остались те же.

А вот реальный плюс. Если поглотить тридцать душ и сесть вдумчиво качать что-то одно — огонь, тело, ядро, процентов десять полезного действия я выжму. На фоне моих прежних пяти — это уже разговор. Просто раньше я этого не делал. Жрал и бежал. Теперь буду жрать и сидеть. По крайней мере — между набегами.

Открыл глаза. Стемнело. Нить дёргается уже почти непрерывно. Пора.

Пробрался в дом старосты — самый большой, с двумя пристройками, в центре, как у них тут принято. На входе постоял, прислушался: внутри двенадцать тёплых пятен сквозь стену. Раньше я через стену видел силуэты, теперь — считаю людей в соседних комнатах. Зрение тоже подросло, между делом. Две стены для меня теперь не помеха.

Сонные чары — на весь дом разом. Резерв ушёл в ноль, но это и не страшно, тут уже не до экономии. Все обмякли. Прошёл по комнатам, перетаскал всех в общую горницу — староста, его баба, сыновья с жёнами, внуки. Двенадцать человек, не семья, а целая дружина. Сложил в кучу, как дрова. Резать пока не стал — они нужны живыми до момента, пока круг не запитается.

Перевернул дом. Староста — мужик хозяйственный, заначка нашлась под полом в сенях: серебра прилично, золота поменьше, но на круг хватит. Этого ритуала я в полном виде никогда не делал — только наблюдал, из памяти мага. Но память у меня теперь в порядке, я её разложил по полочкам ещё во время медитации.

Внутренним огнём расплавил серебро и золото. Литьё на земляном полу горницы — кривое, но мне не на конкурс. Главное — контур замкнутый, символы правильные, узлы на нужных точках. Делаю круг без условий и без оговорок: не «приди и служи», а «приди и забери». Запитка пойдёт от жертвоприношения, а также вбухаю то что накопится из ядра маны. двенадцать душ в круге — это уже не подачка, это аванс. Налоги отдам — и сразу в плюс выйду, вся деревня в налог пойдет.

Не думаю, что кто-то ещё такое делал для моего так сказать лорда. Подарок чисто царский: целая деревня на разграбление прилагается, плюс рядом замок с гарнизоном кальмерийцев и двумя магами. Не моя забота, что он с этим всем сделает.

Молился первородному Хаосу, чтобы мне головёнку сразу не открутили после призыва. До утра еле управился. Литьё, символы, проверка, перепроверка. Пальцы дрожали — не от страха, от усталости, раза три сливал резерв в контур.

На рассвете замкнул контур. Активировал. Двенадцать душ в круге погасли одновременно, как свечи, — староста и его семья ушли в топливо, не успев проснуться. Круг полыхнул.

Венсагор откликнулся сразу. Появился в круге, как будто стоял за дверью и ждал, когда позовут. Круг даже наполовину не просел по мане — ему ещё хватит, чтобы и своих помощников при необходимости призвать. Это я отметил отдельно: значит, расчёт был верный.

Подлетел ко мне так быстро, что я сообразить ничего не успел. Схватил за голову, поднял на уровень своих буркал. Когтистая лапа охватила череп полностью — пальцы сомкнулись где-то на затылке, большой палец на лбу. Думал — всё, сейчас моя головёнка лопнет, как переспелая ягода. Висел в воздухе, не дёргался. Смысла нет.

Посмотрел он на меня. Хмыкнул. И отбросил, как тряпицу.

Я отлетел в стену, проломил доску, шлёпнулся в углу. Лежу, дышу. Жив.

Ну правильно. Если меня убьёт сразу — мир начнёт его выталкивать обратно в Ад. А так, благодаря подпитке от маны Аделины, моей призывательницы, у меня мана смешанная — частично местная, частично моя демоническая. И я могу подпитывать круг призыва своей маной, чтобы Венсагора и его помощников не вышвырнуло отсюда сразу. Правда, мана из круга будет уходить быстрее, чем прибывать, — я один источник, а удерживать надо такую тушу. Хотя если меня душами до отвала накормить, может, и потяну подольше.

Поднялся, отряхнулся. Венсагор стоял в круге, осматривал горницу старосты — низкие балки, развешанные пучки трав, образа на стене. Не глядя на меня. Дал понять: моя очередь говорить.

Откашлялся.

— Долг признаю. Налоги не отдавал по дурости и по молодости. Деревня на две-три тысячи человек прилагается. Рядом замок, гарнизон человек двемти, два мага. Это всё ваше, мой лорд. Если останется что после — буду признателен, если зачтёте в счёт будущих налогов.

Венсагор медленно повернул голову. Угольки в глазницах разгорелись чуть ярче. Молчит.

Ну, посмотрим, что главный босс решит.

P.S.: давайте лайки ставьте=)

Позязя

Глава 17

После призыва, Венсагор сразу озаботился своей свитой.

Не думайте, что он мог через мой круг призвать всех. Круг был запитан от меня, и на души крестьян, и тащить через него армию означало бы выпотрошить его в ноль за минуту. Учитывая, что я свои три резерва туда слил, запитан он был не слабо — но и для уровня старшего это, считай, чих. Поэтому он сделал умнее: пять средних демонов и сотню низших, по одному, по два, аккуратно, как сборщик грузит подводу. Каждый приходил со своей маной, шёл по адресной нити от Венсагора, садился на якорь круга.

Свита, как только материализовалась, разошлась по поселению. Венсагор не отдавал приказов словами — он распределял волей. Я это видел впервые в жизни так близко и могу теперь сказать: разница между старшим и средним демоном — это не плюс метр роста и не пара лишних рогов. Это вот это умение — посмотреть на сотню разнородной мелочи и без единого звука раскинуть, кому куда идти, кому что тащить, кому стоять на охране периметра. Закладывать ментальные команды одновременно во всю свою свиту, и каждый знает свою задачу, как будто сам её придумал.

Через пять минут притащили первые кристаллы с душами.

Тут стоит маленько углубиться в тему — что такое кристаллы и с чем их едят.

Если коротко, всё просто. Когда твоя душа сильнее того, кого ты пытаешься съесть, ты можешь эту душу заключить в кристалл. А чтобы она приняла материальную форму и не ушла на перерождение или к своему богу, её надо запечатывать в материальную ману — твою же, демона. Для среднего демона это немного, где-то одна двадцатая резерва. Для меня — половина. Поэтому сам я кристаллы пока не делаю: не хватает запаса. Слишком дорого выходит.

А вот когда мне эти кристаллы дали для подпитки круга призыва — я был просто счастлив. Ну правильно, как тут не радоваться. По сути, мне приказали бросать всё на раскачку источника маны и его восстановление. При поглощении кристаллизованной маны я как минимум извлеку половину обратно в свой резерв, плюс ещё что-то даст душа внутри — она же восстанавливает и раскачивает энергию по мере усвоения. То есть сидя у круга призыва, меня будет раскачивать старший демон — чтобы самому удержаться в этом мире. Ну не фантастика ли это?

Просто шикарно. Сливай ману в магический круг — да жри души. О чём ещё можно мечтать?

С одной стороны — благо. Подкормка ровная, регулярная, я магический резерв качаю, как кузнец молотом по наковальне. Чувствую, как ёмкость батарейки расширяется — медленно, но безостановочно. Каждую душу затаскиваю в комнатку, рву на лоскуты, часть в стены, часть в чистую ману. Стены гудят, потолок ползёт вверх. Ещё пару дней такого ритма — и я выйду на эволюцию, без оговорок.

С другой стороны — свободной охоты мне теперь не видать, пока господин не свалит обратно в Ад. Всё, что мы здесь добудем, идёт в общий котёл, и пропорции в этом котле определяет не Кхарр, а Венсагор. Налог. Долг. И ещё какие-нибудь пункты, которые мне до конца не разъяснили. Ну да ладно. Грех жаловаться: я только что отдал такой подарок. Главное — чтоб меня после откормки не зарезали, как свинку, для дальнейшего употребления.

Кстати, круг призыва не простаивал. Призывались всё новые демоны — низшие и средние. Мне даже охрану выделили: одного среднего, похожего на летучую мышь с четырьмя рогами и шлейфом тьмы за спиной, и десяток низших. И тут стоит уточнить — не стоит недооценивать низших, несмотря на их рост. Даже простой низший, прошедший первую эволюцию, уже сильнее обычного человека. А учитывая, что мы в большинстве своём поголовно маги в той или иной степени — нет, чистых магов как таковых среди нас нет, но каждый обладает той или иной внутренней энергией, — обычный смертный, даже воин, нам не страшен. Тут стоит оговориться: обычный воин. Потому что даже размен ударами раз в раз — обычный воин умрёт, в отличие от демона. У нас регенерация плюс шкура плотнее кольчуги.

Первые два часа особо ничем не отличались.

Смертные пытались дать какой-то отпор. Ну я вас умоляю — какой отпор может быть, если низший демон раза в два сильнее обычного человека? О средних не может быть и речи: возьми любого силовика из той пятёрки — они одним ударом расплещут обычного мужика по бревенчатой стене так, что от мужика остаётся мокрое пятно и пара костей. Причём не напрягаясь, без всякого подключения внутреннего огня или энергии, нужное подчеркнуть — чистая физика тела, которое плотнее камня и быстрее лошади.

Забор вокруг поселения, который раньше служил защитой, теперь работал ровно наоборот. Загоном. Низшие шли по дворам цепью, выгоняли всех к центральной площади, к моему кругу. Кто пытался лезть через частокол — встречали Венсагоровы средние, расставленные по кругу. Кто запирался в избах — тех вытаскивали через крыши, разбирая брёвна руками. Двое попробовали отстреливаться из охотничьих луков с чердака. Лучников потом стащили вниз вместе с куском чердака.

Каждые два часа мне подносили партию — пять-десять душ. Темп выбран был не от моей жадности, а от моей пропускной способности: больше за раз я переварить ровно не успевал, чтобы покрывал полезность действия души, и Венсагор это рассчитал заранее. Видимо, по моей собственной ауре определил, какой у меня сейчас аппетит и какая регенерация маны. Точная работа. Я отметил это для себя — пригодится, когда я сам начну командовать свитой. Лет через сто. Или двести. Если доживу.

Из сорока с лишним душ за первые шесть часов я успел поднять рост ещё на десять сантиметров — метр пятьдесят. Стены комнатки перестали гудеть и начали ровно звенеть, как туго натянутый барабан. Резерв ушёл за прежний потолок: теперь в нём помещается уже не шесть чар первого круга, а ближе к двенадцати. Источник догоняет тело. Венсагор, делая своё дело, попутно докармливал меня — мне очень удобно, ему почти бесплатно. Хороший расклад.

Тем временем в замке кальмерийцев маги уже всё почуяли.

Прорыв из Инферно такого масштаба не заметить невозможно. Старший демон в чужом мире — это маяк, который видно на сотни километров любому, кто хоть что-то понимает в потоках. Местные кальмерийцы — не лесные знахари, это боевые маги из войсковой школы, и они со своим вторжением сюда пришли не с пустыми руками: у одного из них, по обрывкам памяти убитых, был полевой жезл-сканер. Эта штука работает как маяк наоборот — показывает чужие источники силы в радиусе десятков километров. Своеобразный сканер для магов и разных элементалей.

Стянули войско к границе деревни. Двести воинов, два мага, по уставу выдвинулись на ближний рубеж, оцепили дорогу. Дальше — встали. Нападать пока не собираются. Да и думаю, не решатся. Скорей всего побегут к себе на территорию королевства — здесь не абы кто, а полноценный прорыв Инферно. Венсагор уже призывает не своих, а просто диких низших из Ада, беря их под контроль. Не стоит забывать, что инфернальный план большой, и диких низших там миллионы и миллионы. Это на нашей территории их не так много, тут штучные экземпляры, а у нас за пеленой — сколько угодно. Бери и пользуйся, лишь бы хватило воли удержать.

Не знаю, чего они ждут.

На их месте я бы уже драпал. Не сюда — отсюда, через перевал, обратно в Кальмерию, к своим архимагам. Демон средней силы высшей планки примерно равен архимагу. Это такая сила, с которой считаются местные короли, а не приграничные сотники. А тут у нас не средний — старший. И с ним уже двадцать средних в свите, и под тысячу низших расходного материала. Это, по их меркам, не «опасный противник» — это конец света на целом герцогстве.

Видимо, маги ещё толком не поняли, кто именно тут ошивается. Венсагор не спешит давать о себе знать. На круг он не возвращается, по деревне ходит мало, всю работу делает через помощников. Аура его, если он не хочет, размазывается фоном — старший умеет себя приглушить, если ему это надо. Да и средние могут себя скрывать, если это не дуболомы вроде того угольного бугая. Они, наверное, считывают «средний демон, может, парочка средних, какая-то непонятная толпа низших». Это страшно, да, но не паника. Это можно осадить, можно дождаться подкрепления, можно попробовать выдавить из деревни в леса, разрушить ритуальный круг — а там подпитка и закончится. Они сейчас, наверное, магическое послание уже отправили в свою приграничную крепость. Ждут указаний, жреца в подкрепления.

Кстати, мелочь, но я заметил: у Венсагора с собой меч.

Я его как бы и раньше видел, но не обращал внимания — ну меч да меч. А сейчас понял: он скорей всего идёт по развитию не как большинство демонов, которые делают своё тело своим оружием, а сосредоточился на каких-то внутренних техниках для воинов. Что-то вроде того, что в людских книжках называют путём клинка — когда внутренняя энергия гоняется не просто по телу, а конкретно через оружие, и клинок становится продолжением.

У остальных — никакого оружия. Средние и низшие обходятся врождёнными способностями, у них тело и есть оружие. А у Венсагора — клинок. Длинный, чёрный, с прожилками тусклого красного по лезвию, рукоять без перекрестья, обмотанная чем-то вроде застывшей лавы. Он его не достаёт, носит в кольце. Я видел, как на территории руин он с ним занимался — отрабатывал какие-то связки, медленно, отточенно. Это не украшение и не статусный аксессуар. Это рабочий инструмент.

Венсагор вернулся к моему кругу. Сел метрах в двадцати, на старостином крыльце. Развалился, спина к столбу, одна нога вытянута, вторая согнута в колене. Не сводит с меня глаз. Не пристально — фоном, как хозяин держит в поле зрения подопечного, занятого работой. Делать ему толком нечего: свита раскинута, души идут, я работаю. Можно и понаблюдать. Как другие работают, да таскают к нему людей и кристаллы с душами.

Я бы тоже так сидел на его месте.

А я уже еле успеваю круг призыва маной наполнять — столько развелось демонов. Хорошо, что он не полностью от меня запитывается, а ещё от ритуальных жертв. Скоро ночь. Думаю, после темноты вся эта орда побежит по окрестностям шерстить — соседние деревни, дороги, может, и до замка кальмерийцев докатятся. Какой-то НЗ из жертв Венсагор для круга оставит, я в этом уверен. А средних, думаю, от себя не отпустит вообще — это его руки, его ноги, его удлинение воли. Через них он покрывает территорию, через них он видит и слышит на расстоянии. Отпустить средних — это всё равно что оставить себе только одну руку.

Хорошо устроился старший демон. И на чужом пиру повеселился, и не сдвинулся с крыльца.

Я перевёл взгляд с него обратно на круг. Низший с обугленными рогами подносил следующую партию — три кристалла на ладони, тёмно-багровые, с тонкими прожилками внутри. У каждого внутри — пойманная душа, заплечатанная маной кого-то из свиты. Низший осторожно положил кристаллы у края круга. Поклонился. Отошёл.

Я потянулся к первому.

Метр пятьдесят два. И ещё одна порция в комнатку.

Лепота.

P. S. — Иврах. Чем занят? — Да тут людишки повадились, мой лорд. Читать научились. А лайки не ставят. И не подписываются.

Глава 18

Магистр Тойвен Лорис, второго ранга боевой школы Кальмерии, спал урывками уже четвёртые сутки. И ничего хорошего это не предвещало.

Интуиция у боевых магов — штука дорогая. За неё в Академии берут отдельную плату, её гоняют по всем кругам обучения, её отращивают, как породистую борзую, и потом всю жизнь стараются не разругаться. А если уж она шепчет — слушай. Спорить с собственной интуицией — это, по словам его старого наставника, всё равно что спорить с собственной печенью: можно, конечно, но дорого выйдет.

И вот четвёртые сутки она шептала.

Не громко. Не отчётливо. Просто — фон. Тонкое неприятное царапанье где-то на границе сознания, которое не давало уснуть нормально, гнало вон из тёплой постели в захваченном замке, заставляло раз в час выходить на стену и смотреть на восток. На востоке ничего не было. Туман в низинах, тёмные пятна лесов, бледное предрассветное небо. Но что-то там было. Что-то, что его очень не любило.

Утром четвёртого дня артефакт-сканер на его поясе наконец-то нагрелся.

Лорис снял его с крючка, положил на стол в дежурной комнате, разложил рядом записные таблички. Сканер — полевая модель, не самая чувствительная, но в нужном радиусе показывает любые засветки выше определённого порога. Сейчас порог был выкручен на максимум, и стрелка всё равно дёргалась так, что её бросало о упор.

Первая мысль была спокойная: королевство, в которое они вторглись месяц назад, наконец-то собралось и послало отряд. Логично. Запоздало, конечно — обычно такие операции откатывают в первую неделю, — но у этих, с их грызнёй между четырьмя претендентами на трон, всё запоздалое. Боевой маг в составе отряда — две, может, три засветки, плюс воины с зачарованным оружием, плюс жрец на всякий случай — вот вам и стрелка на упоре.

Он снял показатели. Аккуратно, в три прохода, с поправкой на местные потоки.

И посидел молча.

Потом снял ещё раз. С другой стороны. С перепроверкой.

Цифры не совпадали с отрядом боевых магов. Цифры не совпадали с двумя отрядами боевых магов. Цифры не совпадали даже с архимагом в сопровождении полевой школы.

Цифры говорили: демоны. Очень много демонов. И как минимум один — старший.

— Чтоб тебя, — тихо сказал Лорис.

Он сложил таблички ровной стопкой и пошёл будить коллегу.

Королевство Кальмерии тёмных не любила.

И не из религиозного рвения — в Кальмерии светлая церковь хоть и была главной силой, но боевых магов вербовала отдельно, и в их корпусе хватало людей с гибкими взглядами. Просто практика. От тёмных всегда одни проблемы. Сегодня где-то завёлся некромант — поднял пару могильников, объявил себя королём мёртвых, до утра не успели прихлопнуть, и вот уже из соседнего села идут мертвяки, и приходится поднимать гарнизон. Завтра в глухом хуторе нашли алтарь — лужи крови, обугленные кости, перевёрнутая пентаграмма.

С этими была отдельная морока. Старший демон, или даже просто средний, иногда мог одарить смертного крупицей своей силы. Потом этот этот бездарь начинает его развивать, но у такой силы есть придел, и вот он не один из тысячи неудачников, а уже что то из себя представляющий воин, со специфическими способностями, он хочет больше а чтобы получить больше нужны жертвы, и вот этот бездарь уже сооружает алтарь чтобы приносить жертв в подношение демону.

А расплата за дар — известно какая. Душа. Иногда сразу — после смерти на стол покровителю. Иногда в рассрочку — жертвы, по уговору, соразмерные дару. И тот, кто принял такой подарок, обычно начинал быстро катиться по проторённой дорожке: сначала забредал в маленький хутор, проводил жертвоприношение, призывал какую-нибудь мелочь. Потом, окрепнув, шёл на село. Потом собирал вокруг себя таких же неофитов — а покровитель щедро делился с новичками, потому что чем больше культистов, тем больше душ. Потом — город. И где-то на этом этапе обычно случался прорыв.

Прорыв в Инферно.

Лорис в Академии видел отчёты о трёх прорывах за последние сто лет, и каждый раз это была катастрофа уровня «эвакуируйте провинцию». Один раз светлая церковь справилась сама — пришёл архиепископ с тремя паладинами, очертил большой круг, два дня молились хором, и прорыв затянуло. Второй раз пришлось вызывать жречество с других королевств. А третий — и об этом писали уже не в открытых отчётах, а в закрытой летописи, к которой Лорис допустился по особому разрешению — третий случай был самым неприятным.

Тогда какая-то группа особо ушлых культистов смогла протащить через прорыв не просто демона, а что-то иное. То, что в летописи назвали уклончиво — «инфернальной сущностью неустановленной природы». И силами — не уступал богу.

Кончилось тем, что в мир спустились два светлых бога. Лично. И, по свидетельствам очевидцев — а они там были, потому что свидетели богов после такого обычно остаются, — даже двум богам пришлось как следует попотеть.

Лорис не хотел повторения этой летописи на своём фронте.

Он сел за магический передатчик — серебряная пластина в кожаном футляре, активируется на семь сообщений в сутки — и отправил рапорт в штаб. Коротко, сухо, без эмоций. Засветки такие-то. Радиус такой-то. Предположительная численность такая-то. средний демон в наличии, подтверждено. Запрашиваю инструкции.

Ответ пришёл через час.

Локализовать. Не атаковать. Ждать подмогу — жречество уже выдвинулось из приграничной крепости, дойдёт за двое суток. Армия вторжения — та самая, что готовилась перейти границу для большой кампании, — разворачивается в режим противодемонической операции. Командование переходит к старшему жрецу.

Лорис прочитал, сложил пластину обратно в футляр. Потёр переносицу.

«Локализовать». Замечательное слово. В переводе с штабного языка означает: подойди, посмотри, не дай им разбежаться по округе, и при этом сам не сдохни. На двух магистров и двести воинов. Против старшего демона со свитой.

Он спустился во двор, отдал распоряжения. Гарнизон поднимался без суеты, но и без энтузиазма — кальмерийцы готовились к войне с людьми, к штурму крепостей и встречному бою на равнине, а не к этому.

К вечеру они стояли в двух лигах от деревни.

Лорис не стал лезть ближе. Деревню он определил даже не сканером — определил тем способом, который у боевых магов вырабатывается опытом. Когда в селе пляшут культисты, из села бегут люди. По дорогам, по тропам, по полям, ночью с детьми на руках — но бегут. А когда из села не бегут — это значит одно из двух: или там уже некому бежать, или из села не выпускают.

В этой деревне второе плавно перешло в первое.

Десяток разведчиков, которых он послал на сближение под прикрытием отвода глаз, не вернулся. Ни один.

«Эх, — подумал Лорис, отводя войско ещё на полверсты и приказывая разбивать лагерь, — хорошо бы там оказалась пара средних. Умных, но средних. Со средними можно работать».

Он разделил с коллегой ночное дежурство. Один спит, второй держит круг обнаружения зла — простенькое плетение третьего круга, не боевое, а наблюдательное, показывает движение тварей хаоса в радиусе пары вёрст. Чары держались тяжело — не потому что сложные, а потому что в этом радиусе всё фонило от демонов, и сквозь общий гул приходилось вылавливать конкретные движения.

«Был бы с нами жрец, — подумал Лорис в третий раз за вечер, — посветил бы землю светом. Демонам было бы паршиво». Жрецов с ними не было. Жрецы должны были прибыть с войском.

Ночь прошла тихо. Слишком тихо для прорыва такого масштаба. Лорис, сменив коллегу под утро, сидел на пеньке у догорающего костра, держал чары и думал о том, что эта тишина ему нравится ещё меньше, чем шум.

К полудню сканер начал верещать всерьёз. Засветки расползались — не наружу, а внутрь, концентрировались, складывались в плотные сгустки. Кто-то там методично пожирал души и наращивал свиту. И не просто наращивал — а сортировал, выстраивал, готовил к выходу.

К вечеру они пошли.

Лорис увидел их за версту — даже без сканера, простым зрением. Деревня выплеснула из себя тёмную, неровную ленту, и эта лента поползла по дороге в их сторону. Не строем, не колонной — но и не толпой. Что-то среднее. Чуткое движение хищной стаи, в которой каждый знает своё место и куда вожак укажет, туда и кинется.

Он насчитал четырёх средних. Только насчитал — определить, кто из них именно силовик, а кто маг или ещё что похуже, с такого расстояния не получалось. Низших была туча. Сотен пять.

«Только бы все четверо были силовиками, — подумал Лорис, выстраивая в голове первую цепочку чар. — Силовика можно засыпать стрелами. Силовика можно сдержать стеной щитов. Если хоть один из них умеет колдовать — мы в очень больших трудностях».

Старшего среди них не было.

Лорис отдельно проверил эту мысль и отдельно ей не поверил. Старшие так не делают. Старшие либо ведут свиту лично, либо вообще не вылезают, пока всё не готово. Если старший не вышел — значит, у него план. А план старшего демона — это всегда что-то такое, от чего боевому магистру второго ранга хочется срочно подать прошение об отставке и уехать к двоюродному дяде в деревню разводить пчёл.

— Морозную вьюгу, — сказал он коллеге, не оборачиваясь. — На полный радиус.

Коллега — Грантар, третий ранг, не такой опытный, но в чарах площади хорош, — кивнул и начал готовить плетение.

Седьмой круг на двоих — это не их уровень. По одиночке ни Лорис, ни Грантар такое не вытянули бы. Слишком сложные чары для них, и манно затратные, но у него были накопители маны и сейчас был именно тот случай, ради которого их и носят. Накопители он берёг на самый чёрный день. Кажется, день настал.

Они вытянули вьюгу вдвоём, минут за пять, под прикрытием воинских щитов, которые стрелки выставили на изготовку. Лента демонов к этому моменту подошла шагов на шестьсот.

Вьюга накрыла половину.

Морозная вьюга седьмого круга — это не «холодный ветерок». Это поле льда, в котором температура за секунду падает ниже всех человеческих представлений о холоде, в котором воздух становится ножом, а кровь — стеклом. Низшие демоны от такого крошатся как сухари. Сухой треск, белая пыль, и нет демона. От первой волны осталось дай бог процентов сорок.

Двоих средних зацепило.

Зацепило — а не убило. Лорис увидел, как один из них, тот, что слева, на секунду провалился в белое марево, выскочил оттуда обмороженный, с одной отвалившейся рукой и в инее по самые рога — и побежал дальше. Прихрамывая, но побежал. Регенерация. Они нажрались душ так плотно, что обморожение для них — лёгкое неудобство, минут на пять.

— Второе плетение, — сказал Лорис ровно. — То же самое. Добиваем.

— Лорис, — сказал Грантар. — У меня накопитель на исходе.

— У меня тоже. Стяни последнее.

В этот момент воины уже сцепились с первой волной.

Лорис краем глаза видел: его мастера клинка — двое, оба свежепомеченные на этот ранг, не самые опытные, но хорошие — встали на пути среднего демона, того самого, левого, обмороженного. Шло дело тяжело. Меч мастера клинка с боевым плетением на лезвии при удачном ударе вскрывал среднему шкуру, но регенерация заштопывала рану раньше, чем удавалось добить. Демон ревел, размахивал лапами, и от каждого его маха разлетались простые воины.

Один демон пробил оборону.

Прошёл сквозь строй копейщиков, как сквозь сено, и пошёл прямо на магов. К нему сразу сорвались оба мастера клинка — оставив того, обмороженного, на копейщиков, потому что приоритет был ясен: магов сберечь.

— Грантар, плети, — сказал Лорис, выстраивая щит. — Я держу.

Грантар плёл вторую вьюгу. Лорис держал щит. Демон бежал на них — низкий, плотный, чёрный, с короткими толстыми рогами и пастью на пол-морды. Шагов триста. Двести. Мастера клинка догоняли его сбоку, но не успевали — демон был быстрее, чем они рассчитали.

Сто.

И тут из груди Грантара вышел меч.

Длинный, чёрный, с прожилками тусклого красного по лезвию. Без блеска, без отсвета — клинок словно вбирал в себя свет, гасил его на самой границе. Он вышел из груди Грантара медленно, плавно, как нож выходит из мягкого масла, и вместе с ним из спины Грантара вышло что-то, что Лорис не сразу опознал. Кусок души. Не вся душа — а только обрывок, повреждённый, чёрный по краям, словно прижжённый.

Грантар упал.

Не закричал. Не дёрнулся. Просто сложился пополам и упал лицом вниз, и плетение вьюги, которое он держал, лопнуло, и накопленная в нём мана плеснула наружу холодным ветром, который никого уже не убил.

Лорис повернулся.

За плечом у него стоял старший демон.

Три метра. Лорис не успел оценить точно, потому что аура этого существа давила так, что глаза слезились и колени сами хотели подогнуться. Тёмно-багровая кожа с прожилками светящихся трещин. Четыре изогнутых рога. Хищное лицо без носа, чёрные глаза с горящими оранжевыми зрачками.

И клинок. Тот самый, чёрный с красным.

«Незаметность, — холодно подумал Лорис, в самый последний свой ясный момент, и эта мысль была не от страха, а от чистого профессионального восхищения. — Он не вёл свиту. Он шёл рядом со свитой. Под маскировкой. Старший с подавленной аурой — мы бы и за десять шагов его не учуяли. Свита была отвлечением. Свита была мясом. А он шёл за нами».

Лорис попытался активировать защитный амулет на груди — последний рубеж, личный, академический, рассчитанный на удар архимага. Палец дёрнулся к застёжке.

Клинок прошёл сквозь Лориса от ключицы до бедра.

Защитный амулет не помог.

Это были последние мысли магистра Тойвена Лориса, второго ранга боевой школы Кальмерии. Защитные чары, на которые он молился двадцать лет службы, рассыпались, как сухие листья. Хаос в клинке прошёл сквозь них, словно их и не было.

Венсагор стряхнул с лезвия налипшую серую дымку — остаток повреждённой души магистра.

Слизнул с тыльной стороны лапы каплю чёрного. Не вкусно. Хаос всегда оставляет на душе горький налёт, делает её менее питательной, более рыхлой. Жрать такую не вкусно, не будет чувства насыщения, не будет полной памяти жертвы, хаос пагубно действует на все.

Он оглядел поле.

Свита заканчивала работу. Обмороженный средний, оклемавшись, дробил последних копейщиков. Мастера клинка ещё держались — двое грамотных воинов, на удивление крепкие, — но их уже взяли в кольцо два других средних, и финал был вопросом времени. Минут пять, и все решится.

Венсагор сел на остатках телеги, разложенной обозом неудачливого магистра.

Подумал.

Сначала — о ситуации.

С одной стороны, повезло. Они вылезли на границе. Внутри людских королевств — там, в центре, в столицах — стоят соборы, в которых хранятся реликвии прямого божественного присутствия, ходят паладины с зачарованным железом, живут архимаги, по силе равные Старшим демонам Инферно. Туда соваться без подготовки — кончить плохо. А здесь, на окраине, разве что вот таких магистров второго ранга встретишь. Хороший охотничий участок.

С другой стороны, мир — не охотничий заповедник. Мир — это сцена. И сцена эта сейчас засветилась так, что её видно из любой божественной обители. Соседнее королевство, в которое вторгалась эта самая Кальмерия, теперь отложит свои разборки между претендентами и кинется выбивать прорыв. Кальмерия, потерявшая двух магистров и две сотни воинов, кинется делать то же самое, причём с двух сторон. Жречество — а жречество всегда самое неприятное в таких операциях — уже выдвинулось. И, если повезёт жрецам, светлый бог сам обратит на это внимание.

Венсагор знал, как выглядит «обращённое внимание светлого бога». Он этого никогда не видел лично, потому что демоны, которые видели, обычно не возвращались рассказать. Но в родовой памяти лорда Балора, частицы которой иногда просачивались к нему по вассальной нити, лежит память предыдущих столкновений. От старших, переживших божественное вмешательство.

Связываться напрямую — глупость. Уходить — обидно. Между этими крайностями — пространство для маневра.

Балор.

Лорд Балор. Высший. Тот, кому он, Венсагор, платит налоги, и тот, чью свиту он, Венсагор, в случае большого прорыва пополнит собой, как мясом. Балор, скорее всего, не откажется от приглашения. И вот теперь есть готовый плацдарм, прорыв уже частично подготовлен, ритуал расчищен, души текут потоком. Балор придёт. С собственной свитой.

И вот тут возникал тонкий вопрос: насколько Венсагор хочет, чтобы Балор пришёл.

С одной стороны — защита. Под Высшим ни один светлый бог сразу не полезет, потому что высший это уже совсем другая весовая категория. С другой — под высшим он, Венсагор, превращается из хозяина прорыва в одного из старших на побегушках. Распределение добычи, принятие решений , слава, если получится что-то героическое. А мясо в первой линии при контратаке светлых — его.

Венсагор медленно покрутил клинок. Лезвие отозвалось приятным мурлыканием — клинок любил кровь сильных. Дешёвая, питательная, с тонким привкусом резерва.

«Будем играть тоньше, — решил он. — Балора позову. Но не сразу. Сначала укреплюсь сам — пока есть время, пока подмога ещё в дороге. Возьму на себя то, что мне по силам: вторая деревня, третья деревня, может, ещё одна. Соберу столько душ, сколько успею. Перейду на следующую ступень старшего — первую, может вторую. И только тогда позову Балора.

Теперь — о Кхарре.

Этот мелкий паршивец, надо отдать ему должное, оказался очень полезен. Кругом запитан, налоги начислены, плацдарм готов. И всё это сделал низший — низший — на пороге второй эволюции, с человеческой призывательницей в активе, без чьей-либо помощи.

Венсагор за свою жизнь — а жизнь у среднего, перешедшего в старшие, не короткая — видел, наверное, тысяч сорок низших. Из них с именами — сотен пять. Из этих пяти сотен с такой головой, как у Кхарра, — единицы. И эти единицы, как правило, либо очень быстро становились средними и шли в свиту, либо очень быстро сгорали, потому что лезли туда, куда не надо.

Кхарр, наоборот, нашёл способ кормить себя чужими руками — Венсагоровыми руками, между прочим, что было особенно занятно. Сидит у круга, переваривает кристаллы, растёт. И ему по факту приходится самому, Венсагору, его подкармливать, потому что круг от Кхарра запитан, и если Кхарр осядет — осядет канал, и тогда мир вытолкнет его назад в ад. Хорошо устроился.

Хорошо устроился — и при этом не наглеет. На крыльце Венсагор за ним наблюдал час — Кхарр ни разу не поднял на него глаз без необходимости, ни разу не попытался затянуть лишнюю душу в обход распределения, ни разу не отвлёкся от работы. Дисциплинированный мерзавец. Со страхом — но и со стержнем.

Такого можно взять в свиту. Если доживёт. Можно и съесть

Соблазнительно. Но недальновидно.

Хороший слуга стоит дороже, чем разовое усиление. Особенно слуга, который умеет договариваться со смертными, разбирается в их магии, имеет на той стороне налаженный контракт с действующей баронеттой. Такой слуга, грамотно используемый, может за столетие принести больше душ, чем сам Кхарр когда-либо сумеет подсчитать.

«Дам ему дорасти, — решил Венсагор. — Посмотрю, кем он там станет. Если умным средним — возьму в свиту, выпестую, дам своё благоволение. Если дурак — съем без сожаления. Третьего не дано».

Решено.

Теперь — текущие задачи.

Свита уже доедала остатки кальмерийского отряда. Двое мастеров клинка пали — одного добил обмороженный средний, второго взяли в когти двое других. Десяток воинов попытался удрать в сторону леса — догнали, прибили, души собрали. Хорошая работа.

Венсагор посмотрел в сторону деревни, где над крышами струился тонкий тёмный дымок от ритуального круга. Где-то там, в центре, сидел тощий, до сих пор не дотягивающий до полутора метров низший с янтарными глазами и сотней опасных привычек.

«Расти, мерзавец, — подумал Венсагор почти ласково. — Расти быстро. У тебя есть, наверное, неделя. Потом мне понадобится либо очень полезный средний, либо очень питательный кусок мяса. Выбор за тобой».

Он провёл когтем по клинку, снимая последнюю каплю чёрной дымки, и пошёл обратно к деревне неспешным, размеренным шагом. Земля под его ногами не плавилась — он специально приглушал ауру. Привычка хищника. Никаких лишних следов. Никакой лишней засветки.

Тонкая работа.

Глава 19

Балор сидел на троне и думал.

Думать было о чём.

Трон стоял в верхнем зале его цитадели — чёрный базальт, выплавленный из самых глубоких пород приграничного слоя, отполированный временем и сотней поколений рабов до зеркального блеска. По бокам — две жаровни в человеческий рост, в которых тлели куски застывшего хаоса. Не для тепла — для антуража. Высшему демону тепло без надобности.

Перед троном — пустой зал. Лорда нет, значит, нет и нужды в зрителях. Можно сидеть и думать сколько угодно. Времени у Балора было много. Слишком много, по его собственному ощущению.

Пятьсот лет.

Пятьсот лет он стоял на пике высшего ранга и не мог перешагнуть в лорды. Пятьсот лет — это, по меркам смертных, двадцать поколений; столько живут и умирают целые династии, столько падают и поднимаются королевства, столько боги успевают сменить фаворитов и фаворитов фаворитов. А он всё стоял. Тот же рост. Тот же резерв. То же ядро, упирающееся в невидимый, но абсолютно непробиваемый потолок.

Раньше он думал, что причина — в его прежнем лорде. Тот, кому Балор присягал ещё молодым, прекрасно понимал, что значит держать вассала на коротком поводке. Он не запрещал расти прямо — он просто отказывался отпускать в большую охоту, где можно было поглотить что-то по-настоящему ценное. Аватары божков. Куски сильных лордов из вражеских слоёв. Высшие жрецы с прямым каналом к покровителям. Всё, что давало шанс на прорыв в лорды, тщательно резервировалось за самим лордом. Вассалу — крошки и подачки. Вассалу — служба и налоги. Вассалу — расти столько, чтобы быть полезным, но не настолько, чтобы стать конкурентом.

Балор это терпел.

Балор это терпел очень долго.

А потом его лорд погиб — пал в одной из тех вечных войн, которые лорды Инферно ведут между собой за каждый клочок территории, за каждую душу, которая чем-то выделяется из общего потока. Подробностей Балор не знал. Знал только, что его поводок ослаб — а потом просто рассыпался, потому что сила, державшая поводок, перестала существовать.

И вот тут Балор должен был стать счастливым демоном.

И вот тут Балор стал демоном, который понял: его догнало время.

Пятьсот лет на пике — это не пятьсот лет паузы. Это пятьсот лет, в которые внутреннее ядро привыкло к своему потолку, обросло вокруг него мозолью, окостенело. Снять оковы рабства — это, как выяснилось, не значит автоматически снять оковы привычки. Ядро по инерции продолжало упираться в тот же потолок. Просто потому, что не помнило, как расти дальше.

Чтобы запустить процесс заново, нужен был толчок. Не подачка. Не сотня душ магов. Не даже архимаг — Балор за последние пятьдесят лет, переварил трёх архимагов, и каждый дал ему меньше, чем когда-то давала одна толковая жертва в молодости.

Нужен был бог. Или хотя бы кусок бога.

И вот тут начинались сложности.

Бог богу рознь. Какой-нибудь бог торговли в захолустном людском королевстве — это, по сути, очень разжиревший дух, который кормится с молитв купцов и приумножается на их сделках. Такого можно если не съесть, то хотя бы основательно надкусить, и это уже даст серьёзный толчок. А вот бог войны крупного континента — это уже совсем другая весовая категория. Такой размажет Балора по своему алтарю и не заметит, потому что был занят более важными делами.

Между этими крайностями — широкий спектр. Боги-покровители средних королевств. Боги-сегментники, отвечающие за конкретные стихии или человеческие занятия. Боги-наблюдатели, которые редко вмешиваются в мирские дела, но если уж вмешиваются — мало никому не покажется.

Балор за последние время составил в своей голове подробную карту. Кого он мог бы попробовать — теоретически. Кого не стоило бы трогать ни при каких обстоятельствах. Кого можно было бы подманить, если правильно подвести.

Он подготовился. Артефакты — десятки лет копил, обменивал, выменивал у других высших на услуги, что то перепадала от набегов когда лорд был жив. Каждый артефакт — одноразовая или малоразовая штука, способная пробить божественную защиту хотя бы на мгновение. Кристаллы с очищенным хаосом — самое опасное и самое дорогое, что есть в его арсенале. Жертвенные орудия, заточенные под конкретные сегменты божественного присутствия.

Готов был.

Не было только повода. И, главное, цели — конкретной, выверенной, попадающей в его весовую категорию.

И тут — как будто сам первородный Хаос его благословил.

Один из старших слуг вышел на связь. Имени Балор не помнил — этих слабаков у него столько, что запоминать каждого было бы пустой тратой памяти, и он давно установил для себя порог: помнить только тех, кто перешагнул на пик старшего ранга и готовится войти в высшие. Этот, насколько Балор сейчас выудил из импульса по вассальной нити, до пика ещё не дотягивал. Но дотягивал до того, чтобы быть полезным.

Венсагор. Точно, Венсагор. Какое-то баронство, какая-то крепость. Только-только перешёл из средних в старшие, и налоги начал платить не так давно, отдал из своей свит демонов средней силы. Балор припомнил его лишь потому, что недавно посылал к нему сборщика — обычная процедура, ничего особенного.

И вот этот Венсагор сейчас передавал, что он находится в мире смертных. На границе двух людских королевств. И что в этом сегменте — главная божественная сила это богиня. Любви.

Балор медленно повернул голову. На троне это движение со стороны выглядело бы лениво, почти безразлично. На самом деле в этот момент в его голове прокручивались сотни вариантов одновременно.

Богиня любви.

Не богиня войны. Не бог-громовержец. Не патрон ордена паладинов. Богиня любви — это, в его внутренней классификации, тот самый средне-слабый сегмент, в который Балор и целился все это время. Боги-покровители человеческих эмоций обычно не умеют воевать. У них вся сила — в плетении чувств, в благословениях парам, в неуловимом влиянии на сердца. Бойцовых паладинов у таких богинь не бывает; жречество — мягкое, церемониальное, в основном специализирующееся на свадебных ритуалах и примирении распадающихся семей.

И при этом — это всё равно богиня. Полноценная. Идеально.

Слишком идеально, если честно. Балор задумался, нет ли подвоха.

Подвоха не нашёл. Венсагор — слишком мелкий, чтобы устраивать ловушку такого масштаба. У него и фантазии не хватит, и сил, и связей. Он просто наткнулся на удачное место и докладывает по вассальному долгу.

Венсагор предлагал прорыв.

Прорыв в Инферно — это не то же самое, что обычный призыв. Призыв — это вытянуть одного-двух демонов через канал, удерживать их за счёт маны призывателя, использовать какое-то время и отпускать обратно. Прорыв — это пробить пелену между мирами, истончить её настолько, чтобы орда могла перейти своим ходом, без поддерживающей маны. Обычно прорыв — это быстрый рейд: слуги саранчой проходят по миру, собирают души, пока местные боги не зашевелятся, и в спешке эвакуируются обратно. Потери высокие, но и сбор тоже.

Балор оценил.

Маленькие королевства. Слабая богиня. Прорыв сам по себе — событие, на которое любая богиня обязана отреагировать, иначе её жречество перестанет верить, что она вообще существует, или не останется тех кто в нее верит. Богиня спустится. Не сразу — сначала пошлёт благословлённое воинство, может, лично кого-то из старших жрецов. Когда это не сработает — придётся приходить самой.

И вот тут её и ждёт Балор.

С артефактами. С запасниками хаоса. С десятком старших слуг, которые стоят на пороге перехода в высшие — и которые, если поглотят даже старших слуг богини, перешагнут этот порог. С самой богиней Балор справится сам. А до того момента слуги расчистят ему путь, обеспечат концентрацию, не дадут ее слугам мешать в решающий момент.

План складывался почти сам.

Балор откинулся на спинку трона. Хорошо. Очень хорошо. Но не идеально.

Соседи.

Их слой Инферно — окраинный. Край границы реальности, дальше — хаос а за ним другой слой, другие лорды, другие законы. И в этом — спасение и проклятие одновременно. Спасение — потому что соседи по этому же слою далеко, и за пятьсот лет ни один из них не дотянулся, чтобы поглотить его Лордаи его территорию. Проклятие — потому что соседи из соседнего слоя реальности могут дотянуться, если найдут способ.

Пока не нашли. В их слое из семи лордов выжило трое, и эти трое до сих пор зализывают раны после своей внутренней войны. Из цитаделей не вылезают, армии перестраивают, теряют связи с самыми мелкими провинциями. Балор знал это от своих разведчиков — у него их немного, но они дельные. Соседи опасны, но не сейчас. Не в ближайшие время.

А вот в его собственном слое — другое дело. Шестеро лордов рядом. Каждый со своей цитаделью, со своими вассалами, со своими плана ми. Каждый прекрасно знает, что у Балора недавно умер прежний хозяин, и что Балор теперь свободен. И каждый рассматривает Балора либо как кандидата на присягу, либо как ресурс для собственного роста.

Скоро — через год, может, через два, — кто-то из них решится. Пойдёт по слою, собирая присяги. И когда дойдёт до Балора, варианта будет два: присягнуть или умереть. Присягнуть после пятисот лет ожидания свободы — это унижение, на которое Балор пока не готов. Умереть — нелепо, особенно когда есть план.

Значит, до того, как соседи зашевелятся, Балор должен стать лордом сам.

Прорыв в мире смертных — это в идеале одно-двух недельная операция. До соседей вести разойдутся не сразу — большинство лордов не следит за каждым прорывом, прорывы случаются в среднем раз в десятилетие на каком-нибудь смертном слое. А когда дойдут — Балор уже будет либо новым лордом, либо очень питательным трупом.

И тут возникал ещё один тонкий вопрос. Низший.

Венсагор передал — между делом, как малозначительный довесок к основному рапорту, — что прорыв был организован при участии одного низшего демона. Его контрактника. Точнее, того, кто собственным умом и крайне сомнительными методами пробил круг, призвал Венсагора с свитой и фактически обеспечил всю операцию.

Низший. На пороге второй эволюции, но всё ещё низший.

«Что за демонологи нынче пошли, — подумал Балор с тенью брезгливости. — Даже не догадались проговорить в контракте, что демон без разрешения хозяина не призывает других демонов. Или это и был расчёт у этого паршивца с самого начала?»

Балор поразмыслил.

Если расчёт — то это уже интересная фигура. Не сейчас. Но на будущее. В мире смертных — два королевства, и если в соседних королевствах тоже найдётся какой-нибудь сегментный божок, столь же мелкий, как богиня любви… тогда два бога лучше одного. Аппетит, как известно, приходит во время еды.

С другой стороны — этого низшего можно было бы сделать своим слугой. Дать ему поглотить душу мага — крепкого, толкового мага, — чтобы он развил свои магические способности. А потом в нужный момент использовать как ключ к ещё одному прорыву, в соседнем королевстве. Низшие с человеческой памятью и магической чувствительностью — редкий ресурс. Их умеют ценить только те, кто умеет их находить.

Но и спешить со включением низшего в свой круг — глупо. Особенно следа Венсагора — пусть тот и старался незаметно, но низший с ним связан контрактом, и резкое перетягивание поводка может сломать обоих слуг.

«Решу позже, — постановил Балор. — Пока — только одно: запрещаю своим слугам приближаться к территории его контрактора. Аделина дю Вернье, кажется. Не трогать. Девчонку не трогать, мага не трогать, баронство не трогать. Низшего тоже не трогать без моего личного разрешения. Если кто из моих своевольничает — карать на месте».

Эту команду он мысленно передал по слугам, по вассальной нити, аккуратно вписав её в основной пакет указаний. Сразу ощутил, как команда осела в каждом из десяти старших слуг, кого он намеревался взять с собой, и кто будет разорять королевства. Один из них — тот, кого звали Уленом, — даже мысленно подтвердил: «Принято, лорд».

Хороший слуга Улен. Самый сообразительный из десяти. На него можно будет переложить тактическую часть операции, пока Балор будет сосредоточен на засаде для богини.

И вот тут — последний штрих. Балор задумался о том, чего опасался больше всего.

Не богиня. Богиню он, в общем, представлял. План с ней сложился.

Соседи. И — что хуже — возможный предатель, и шпионы лордов.

Соседи могли почуять прорыв. Не все, но самые внимательные — те, у кого хорошие разведчики и налаженная сеть наблюдения за соседями. Прорыв такого масштаба, как Балор собирался запустить, не спрятать. Любой высший ощутит его как далёкий гул.

Что они решат — другой вопрос. Большинство пожмёт плечами и продолжит свои дела: прорыв на смертном слое для соседнего лорда — не его проблема. Но если кто-то из соседей сообразит, что Балор пошёл на бога — а это вполне можно сообразить, зная контекст и зная, что Балор пятьсот лет на пике, — тот может решить, что момент идеальный. Балор отвлечён. Балор далеко. Балор уязвим в своей цитадели, оставленной на присмотр оставшимся слугам.

И тогда соседи нагрянут.

С этим Балор ничего поделать не мог, кроме одного: пройти прорыв быстро. Очень быстро. Получить толчок к лордству, поглотить богиню, вернуться. Если уложиться в две-три недели — соседи не успеют сговориться.

А если в его стане предатель — это плохо. Очень плохо. Предатель мог послать весть соседям прямо сейчас, и тогда никакая скорость уже не спасёт.

Балор просканировал свой ближний круг ещё раз. Десять старших, готовых к переходу. Каждого он держал на коротком поводке. Каждому давал ровно столько, чтобы тот мечтал о большем и боялся это «большее» получить мимо Балора. Никто не показывал признаков двойной игры.

Но это, как Балор хорошо знал, ничего не значило.

Хороший предатель не показывает признаков. Хороший предатель ведёт себя как идеальный вассал, и узнаёшь о его измене только в тот момент, когда тебе в спину входит чужой клинок.

«Значит, — подумал он, — берём с собой всех. Полностью. Никого не оставляем в цитадели. Если в стане предатель — он тоже идёт с нами. Если соседи приходят в пустую цитадель и не находят меня — пусть забирают камни и пыль. Камни я отстрою заново, когда стану лордом».

Решено.

Балор поднялся с трона. Базальт под когтистыми ногами загудел — лёгкая вибрация, чуть слышная, привычная за пятьсот лет. Поднял лапу, в которой был зажат тяжёлый чёрный посох — посох не для опоры, а как фокусирующий артефакт собственной работы, в который было вложено столько хаоса, что он мог проломить пелену небольшого мира одним ударом.

— Иврах, — позвал он негромко.

Из тени у дальней стены отделилась фигура — личный слуга Балора, не из боевых, а из управляющих, бывший когда-то очень неплохим средним демоном, но потом сознательно отказавшийся от роста ради службы у лорда. Иврах поклонился.

— Слушаю, мой лорд.

— Готовь ритуал прорыва. Большой. По схеме, что мы обсуждали. Точка перехода — мир смертных, координаты передаст Венсагор. Все демоны — со мной.

— Принято, мой лорд. Когда выходим?

— Сутки. Не больше.

Иврах поклонился ещё ниже, отступил, растворился в тени, как и появился.

Балор медленно подошёл к одной из жаровен. Положил когтистую ладонь поверх тлеющего куска хаоса. Хаос отозвался — обжёг бы любого, кроме высшего, обугленным следом, а Балору лишь приятно пощекотал кожу. Он почувствовал, как изнутри в ладонь поднимается ответный поток собственного хаоса, как отзывается на знакомую материю.

Пятьсот лет.

Пятьсот лет ожидания и подготовки.

Один прыжок — и или лорд, или прах.

Третьего не дано.

С той стороны, в мире смертных, Венсагор уже получил его указания и приступил к ритуалу. Балор чувствовал это по тонкому отклику в вассальной нити. Венсагор работал быстро — за сутки приготовил всё, что мог: собрал жертвы, выстроил большой круг прорыва, очертил периметр, согнал к алтарю смертных из соседних деревень. Балор мысленно одобрил. Хороший вассал. Полезный. После того, как Балор станет лордом, можно будет подумать о повышении Венсагора в собственной иерархии.

Если, конечно, Венсагор переживёт. Что, по статистике подобных мероприятий, было совсем не гарантировано.

Ритуал на стороне Балора возводили сутки. Полноценный круг прорыва — не та простенькая конструкция, которую Кхарр лепил на полу старостиной горницы из расплавленного серебра. Это был большой ритуал — двенадцать вложенных контуров, два десятка узловых точек, центральная пирамида из чистого обсидиана высотой в человеческий рост, и вокруг — жертвенные клетки. Полтысячи смертных, собранных за последний месяц со всех окрестных мирков, к которым у Балора был доступ через смертных слуг, он бы и в те миры мог наведаться только там боги достаточно сильные чтобы и от лорда отбиться.

Балор сам встал в центр, напитал ритуал собственной маной — щедро, не экономя. Хаос плеснулся по контурам, нашёл резонанс с теми вибрациями, что шли с той стороны от Венсагорова круга. Два круга сцепились — здесь и там, в мире смертных и в Инферно. Между ними натянулась нить, которая через сутки должна была толстеть и толстеть, пока не превратится в полноценный канал.

Сутки. Балор мог позволить себе сутки.

Жертвы шли в круг одна за другой. Полтысячи человек — пятьсот душ, выпотрошенных одна за другой, и каждая ушла в истончение пелены между мирами. Если бы их хватило — Балор бы не стал ждать. Но не хватило: пятисот человек на прорыв ровно столько, сколько нужно, чтобы пробить дыру, в которую можно пролезть. Чтобы держать эту дыру открытой дольше нескольких часов — нужно постоянное жертвоприношение с той стороны. Это Балор тоже учёл и тоже передал Венсагору — пусть готовит непрерывный поток.

Когда последняя жертва пошла в круг — стены реальности дрогнули.

Балор почувствовал это всем своим существом. Так, как пьющий чувствует первый глоток после долгого воздержания. Так, как замёрзший чувствует первый луч солнца. Так, как старший слуга чувствует, что лорд снял с него опалу. Дрогнули — и приоткрылись.

Шаг.

Балор шагнул в открытую щель.

Мир смертных принял его, как старая знакомая принимает гостя — со всей вежливостью и со всей внутренней неприязнью. Сразу же навалилась знакомая тяжесть: чужая пелена давила на хаос, мир медленно и упорно начал выталкивать незваного. Без поддерживающего жертвоприношения Балор продержался бы здесь в полную силу часов шесть. С жертвоприношением — недели, при удачном раскладе.

Он осмотрелся.

Деревня. Большая, дворов на сотню — но сейчас от деревни осталось мало. По центральной площади — алтарь, рядом — длинный ряд тел; души из них Венсагор уже выпотрошил, и теперь оболочки сложены аккуратными рядами, ждут утилизации. У алтаря — старший слуга. Венсагор. Стоит на одном колене, голова склонена, руки сложены перед грудью.

Вокруг него — на брюхе, в позах полного раболепия — все, кто оказался в деревне. Низшие, средние, выжившая мелочь из диких, какие-то ещё фигуры. Все молча. Все головой в землю. Аура Балора заполнила площадь, как вода заполняет чашу, и каждое существо в этой чаше знало своё место.

Балор медленно прошёл к алтарю. Каменная брусчатка под его ногами не плавилась — просто оставлял за собой тонкий выжженный след, по которому потом ничего живого расти не будет.

Венсагор поднял голову. Только когда Балор остановился в трёх шагах.

— Мой лорд, — голос Венсагора был ровный, без подобострастия, но и без тени фамильярности. Хорошо. Знает своё место.

— Хвалю, — коротко сказал Балор. — Работа сделана.

Венсагор склонил голову ниже.

Балор обвёл взглядом площадь. Найти низшего, о котором было столько разговоров, оказалось несложно — даже под общей волной раболепия его маленькая фигура выделялась тонкой нотой иного типа. Что-то среднее между готовностью к смерти и расчётливым любопытством.

«Действительно интересный, — отметил Балор. — Не такой уж и забитый. Внутри — спокойнее, чем должен быть в моём присутствии. Это либо очень храбро, либо очень глупо. С низшими — обычно второе. С этим — может, и первое».

Он мысленно скользнул по его ауре. Низший. Один шаг до перехода в средние. Ничего особенного — обычный энергетический профиль, обычная плотность ядра. Только одно отличие: дар чувствительности развит сильнее обычного. Не магия, не боевая способность — а именно тонкое восприятие. Слух к каналам, нюх к призывам, понимание того, какой Зов откуда идёт.

«Вот этим он и ухватился, — понял Балор. — Какой-то начинающий маг сделал ненаправленный призыв, не справился со своим собственным заклинанием, а этот низший с развитой чувствительностью услышал щель раньше других и пролез в неё первым. Удачно пролез. Бывает. Не такая уж и редкая удача, но не каждый ею распорядился бы так умно».

Он отвёл взгляд. Решать с ним — позже. Сейчас — текущие задачи.

Прежде всего — снять с этого низшего метку Венсагора и поставить свою. Это было важно по двум причинам. Первая — все, кто пришёл через прорыв или должен прийти позже, должны быть лично его, Балора. Никаких посредников. Вторая — низший теперь должен знать, кому он принадлежит. Никаких иллюзий, что у него есть выбор. Никаких прежних поводков. Только новый.

Балор шевельнул когтем — короткое движение, для постороннего глаза почти незаметное. По нити, что тянулась от Венсагора к Кхарру, прошла волна, и метка Венсагора сорвалась — лёгко, без сопротивления, потому что против воли высшего ни один старший не удержит. На её место Балор поставил свою. Большая. Тяжёлая. Чёрная. Низший вздрогнул всем тельцем — Балор увидел это даже с трёх шагов. Принял.

«Теперь ты мой, мерзавец, — мысленно сказал Балор. — Никуда не денешься. И посмотрим, как ты пригодишься».

Дальше — основное.

Балор передал управление операцией Улену. Тот шагнул вперёд из строя десяти старших, склонил голову, принял команду. Улен был сообразительным — самым сообразительным из десяти, как Балор и подумал ещё в цитадели. Стоял на пике старшего, готовый перешагнуть в высшие при первой же приличной добыче.

Вообще, у Лорда было правило: когда вассал прорывается из старшего в высшие, он автоматически выходит из подчинения непосредственного Высшего— то есть Балора — и переходит в прямое подчинение лорду. То есть в собственное подчинение Лорду. Поэтому в его свите не было высших — все они становились отдельной структурой, но и под более жёстким контролем. После сегодняшней операции количество высших могло увеличиться. А если Балор сам станет лордом — то и устроится новая иерархия, в которой Улен и остальные девять займут места первого эшелона.

Балор оглядел поле ещё раз. Артефакты скрытия в его кольце — все десять — он активировал ещё в момент перехода. Любой божественный взгляд, скользящий по этой территории, видел вместо них пятно тумана. Не подавление присутствия — нет, такого они себе позволить не могли, прорыв есть прорыв, его не спрячешь. Но конкретные фигуры — да, фигуры были замаскированы. Балор приходил инкогнито. Богиня узнает о его присутствии только тогда, когда он сам этого захочет.

— Улен, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все. — Низших — в свободную охоту. Раскинуть веером по округе. Душ собирать столько, сколько успеете. Не задерживаться, не закрепляться, не выстраивать оборону. Цель — собрать критическую массу. Когда подойдёт армия людей — а она подойдёт скоро, я чую — встретим засадой. Не у алтаря. У алтаря оставим только дежурную охрану, я не хочу, чтобы они до круга добрались, и нас перестало в мире смертных подерживать.

— Принято, мой лорд.

— И ещё, — Балор позволил себе тонкую усмешку. — В армии будут жрецы. Возможно, не самые сильные — но даже младший жрец богини любви, через которого проходит её прямой канал, для свежего перехода в высшие — отличное блюдо. Тех, кто на пике старшего.

Улен поклонился ещё раз и развернулся отдавать команды.

Армия людей пришла под вечер.

Балор оценил с возвышения, на котором устроился — небольшой холм в полукилометре от деревни. Артефакты скрытия работали безупречно — снизу, с дороги, его не было видно. А он видел всё.

Около пятнадцати тысяч. Серьёзно — для пограничной операции этого королевства это, наверное, было почти всё, что они могли собрать. Объединённое воинство: из местного королевства, и Кальмерия, на удивление быстро сообразившие, что прорыв в Инферно — беда, которую надо срочно решать. Знамёна разные — синие с серебром, красные с золотым, чёрные с двумя мечами. Жрецы — несколько фигур в белых рясах, с посохами; младшие, по аурам видно. Архимагов нет.

Хорошо. Слишком хорошо. Балор даже немного огорчился — серьёзного сопротивления не предвиделось.

Армия людей встала на привал у границы освящённой жречеством земли, жрецы провели обряд — мягкий, мерцающий, светлая мана вылилась в почву и в воздух. Балор знал: на демонов любого ранга такое освящение давит. Молодых ослабляет вдвое. Средних — на треть. Старших — на пятую часть. На него самого — практически никак.

Когда люди разбили лагерь и расслабились — Улен отдал команду.

В сумерках свита окружила лагерь. Не строем — мелкими группами, по периметру, с разных сторон. Сначала пошли низшие, как авангард — расходный материал, цель которого выявить периметр, спровоцировать первую волну ответных чар. Жрецы и магистры людей послали в них волны света и стихий — низшие гибли пачками, но успевали накрыть периметр и втянуть людей в бой.

А потом, когда жрецы и магистры выдохли половину своего резерва — в дело пошли средние.

Балор смотрел сверху.

Это была не битва. Это была разделочная. Старшие проходили сквозь строй людей, как горячий нож сквозь масло. Жрецы пытались держаться вместе — но рассеять старшего демона совместным светлым плетением можно только если есть как минимум один зрелый старший жрец, а у этих все были младшие. Их разбирали по одному. Каждый старший Балора — съел своего.

Когда последний жрец людей погас под когтями последнего старшего демона, армия людей кончилась.

Часть воинов разбежалась по лесам. Балор отдал распоряжение не преследовать — займёмся позже, в режиме зачистки. Главное сделано: основная сила сломлена, духовное прикрытие выжжено, путь дальше открыт.

Улен повёл войско на запад — в сторону Кальмерии.

Балор оставил при алтаре одного из старших демонов— на охрану периметра и поддержание прорыва. Сам пошёл с Уленом. Не хотел упустить интересного.

В течение суток армия дошла до приграничных гарнизонов Кальмерии и стёрла их с лица земли. Ещё сутки — на разорение округи. Затем — углубление в территорию королевства. Сопротивляться было некому: основная армия Кальмерии стояла у границы соседнего королевства, готовясь к войне с человеками; теперь она спешно разворачивалась, но идти ей было далеко, а Балор шёл быстро.

Две недели — и они подошли к столице Кальмерии.

Балор смотрел на неё с такого же возвышения, с которого две недели назад смотрел на армию людей. Столица внушала уважение — даже ему, видавшему виды.

Не то чтобы он за свои тысячелетия не видел чего-то более грандиозного. Видел. И города людей в более крупных империях, и собственные цитадели лордов Инферно, и развалины эпох, о которых нынешние смертные даже не подозревают. Но всё равно — впечатление было. Высокие стены, ровные кладки, башни, на которых стояли знамёна, шпили храмов разных богов — и среди них, в самом центре, белый шпиль главного храма богини любви. Прямой канал. Прямо к ней. Балор ощущал его, как охотник ощущает водопой, к которому приходит зверь.

У демонов нет таких городов. Даже его собственная цитадель, где жило шесть-семь тысяч демонов, выглядела по сравнению с этим бледно. Дома — только у тех, кто перешёл порог в среднего, и таких в его городе было полторы тысячи. Остальные ютились в землянках, расщелинах и подобиях лачуг местных бедняков. Демоны — народ не строительный. Силу копят, а не уют.

— Улен, — Балор повернулся к своему первому слуге. — Здесь — алтарь прорыва. Дикий. В глубину инферно, к диким.

Улен поклонился, понял с полуслова. Незачем гоняться за каждой букашкой, когда из инферно можно выдернуть толпу диких низших, и пускай эти букашки гоняются за местными букашками сами. Пусть жрецы внутри начнут молиться. Пусть богиня услышит.

— Принято, мой лорд.

Алтарь возвели за половину дня. Это был уже второй прорыв, более мелкий — не для перемещения Балора и его свиты, а для выдёргивания диких низших из глубоких слоёв Инферно. Балор сам не подпитывал его — отдал работу четырём старшим. Они справлялись.

С окрестных деревень начали гнать людей. Пленных. Тех, кого не успели съесть в первой волне. Их выводили под стены столицы, в виду защитников города, и приносили в жертву на алтаре. Очередью. Один за другим. Громко, демонстративно. Чтобы было слышно. Чтобы было видно.

Балор стоял в полукилометре от стен.

Со стен на это смотрели. Воины, жрецы, простолюдины, забравшиеся повыше — все смотрели. Стены столицы пока держались на остатках благословения, на молитвах внутренних храмов. Но Балор чувствовал, как это освящение медленно тает. Каждая жертва на алтаре — это микроудар по ауре столицы. Каждая молитва внутри храма богини любви — это попытка ответить на удар, но молитвы шли слабые, разрозненные, без концентрации. Жречество богини любви не было готово к войне.

Богиня молчала.

«Услышит, — спокойно подумал Балор. — Услышит и спустится. Деваться ей некуда — если её основной храм падёт, она потеряет якорь в этом мире. А мы как раз сейчас будем медленно, аккуратно, изматывающе долго ломать этот храм. Жертвами. Ждать пока богиня сама не явится, чтобы остановить».

Он сел на принесённое слугой кресло — обычное человеческое кресло из ближайшей разорённой усадьбы, но сейчас это его не смущало, правда для этого пришлось уменьшиться в размерах.

Жертвы на алтаре шли одна за другой. Жрецы на стенах столицы пели молитвы.

Балор смотрел на белый шпиль главного храма богини любви и улыбался.

Спешить было некуда.

Спешить было совсем некуда.

Богиня сама придёт.

Глава 20

Говорят, будто время перед открытием пространственного разлома пролетает в одно мгновение. Красивая фраза, не имеющая ничего общего с мерзкой действительностью. Хотел бы я согласиться с этим пафосным бредом, но, увы и ах, суровая правда жизни низшего демона куда прозаичнее.

Когда день за днём твоя законная пайка из душ смертных скудеет, а в последние сутки перед прорывом тебя и вовсе сажают на голодный сухой паёк, это ни капли не добавляет энтузиазма ждать прибытия нашего сиятельного босса из-за Грани. Голод в Бездне — это не урчание в животе, которого у нас порой и вовсе нет. Это сосущая пустота в самой сути, разъедающая духовное тело почище кислоты. Таких как я намеренно морили голодом, распаляя бешенство, чтобы в час штурма мы кинулись вперёд слепой, захлёбывающейся яростью волной.

И вот час пробил.

Песок почернел, воздух над ритуальной площадкой задрожал и закипел, наливаясь тяжёлым запахом серы, горелой меди и озона. Ритуальные демоны завершили заклание последней партии пленников, и ткань реальности с жутким скрежетом, напоминающим визг раздираемого металла, лопнула.

Из чернеющего провала разлома пахнуло таким леденящим космическим холодом и первородной мощью, что даже старший демон инстинктивно вжал рога в плечи. А уж когда оттуда показался сам сиятельный лорд Балор — высший демон, истинный архидьявол и ходячий катаклизм во плоти, — мне мгновенно стало ясно: бесплатной кормёжки больше не предвидится. В голове промелькнула вполне здравая и весьма малодушная мысль: хоть бы меня не бросили в первых же рядах штурмовать какое-нибудь смертное укрепление. Быть размазанным по брусчатке или поймать рогатой мордой хитровывернутое заклинание святых паладинов, которое со стопроцентной гарантией и безболезненно распылит тебя на атомы, в мои скромные жизненные планы явно не входило.

Казалось бы: явился владыка, раздул свои пламенные крылья, зарычал на полнеба и двинул бы дальше по своим грандиозным завоевательным делам. Так нет же!

Внимание этого колосса на долю секунды зацепилось за меня. Одного его небрежного взгляда хватило, чтобы тоненький поводок подчинения, доставшийся мне от прежнего хозяина — чванливого старшего демона Венсагора, — просто испарился, будто паутинка над костром. Раньше я постоянно ощущал эту противную связь, стягивающую мою волю по рукам и ногам. Теоретически, напрягшись и рискнув целостностью ядра, я мог бы разорвать её и сам. Но практического смысла в таком суициде не было: на той стороне меня бы поджидал взбешённый хозяин, которому подобное проявление свободомыслия встало бы поперёк горла, и закончил бы я в качестве подкормки для его любимчиков.

Однако радоваться освобождению не пришлось. Сиятельный лорд Балор не просто смахнул старую верёвку — он взамен повесил на меня такие увесистые кандалы из чистейшей инфернальной воли, что у меня аж дух перехватило. Это был не поводок, а полноценный якорь душ. Случись мне издохнуть — и моя эфирная тушка со стопроцентной вероятностью прямиком притянется в его бездонную утробу. Да что там смерть! Сдаётся мне, лорду достаточно было бы просто мимолётно пожелать — и меня выдернуло бы из любой щели мироздания и приволокло к его копытам пред ясные пламенеющие очи.

В такие секунды особенно остро осознаёшь всю хрупкость и бренность своего мелкого бесовского бытия. Вдобавок бывший господин принялся коситься на меня с плохо скрываемой злобой и подозрением. Ну ещё бы: кому понравится держать в свите мелкую сошку, на которую внезапно нацепил личную метку сам верховный демон?

Впрочем, в наступившей суматохе прорыва никто мне никаких персональных приказов не отдавал, ценных указаний не нарезал. Поводок повесили, метку выжгли — и забыли. А это значило ровно одно: пока старшие собирают войско и устремляются на запад, я волен тихонечко свалить на все четыре стороны.

И повод для этого был самый что ни на есть веский: до следующей ступени эволюции мне оставалось буквально полшага. В глубине моего духовного ядра всё ещё тихо тлели осколки поглощённых ранее душ смертных. Я бережно переваривал их в максимально щадящем, растянутом режиме, выжимая каждую каплю чистой эссенции, чтобы получить максимум отдачи. Оставаться вблизи эпицентра бойни было чистым самоубийством: шальное заклинание магов или случайный взмах чужой секиры — и прощай, светлое будущее.

«Ноги в руки и подальше отсюда», — решил я. План был прост: двигаться в сторону моего контрактера в землях смертных, а по пути отыскать глухой, забытый богами лес, где можно спокойно забиться в нору и завершить прорыв, не опасаясь, что тебя прихлопнут свои, чужие или местное хищное зверьё.

Спустя неделю осторожных перебежек, оставив далеко позади сожжённую дотла приграничную деревушку, я наконец нашёл подходящую глухомань и приступил к попыткам нащупать оптимальный путь развития.

Здесь ведь тоже хватает своих подводных рифов и смертоносных течений. Эволюция демона — штука капризная. Если вовремя не перешагнуть порог, когда сосуд переполнен, рискуешь намертво застрять на текущем ранге на неизвестный срок. Точнее, срок вполне известен: пока не сожрёшь какую-нибудь аномально сильную сущность, чей предсмертный всплеск силой вышибет внутренние затычки.

Да и сам механизм рождения и роста нашей братии полон нюансов. Возьмём тех же безмозглых тварей. По сути, все низшие демоны изначально тупы до безобразия. Это вполне закономерно, ведь они формируются вовсе не на основе полноценной индивидуальной души, а лепятся из грязных эманаций, шлаков и непереработанных излишков сырой силы старших сородичей. Плесните туда щепотку первозданного хаоса, сдобрите каплей инфернального огня — и вуаля: готов полубезумный бес, низший выродок, движимый одними инстинктами.

Чтобы на свет сразу родился младший или средний демон, способный к рассудочной деятельности, должно произойти настоящее метафизическое чудо. Ну или, если без мистики, какой-нибудь древний лорд Бездны должен одолеть и медленно переварить в своём чреве душу падшего полубога. Вот тогда на концентрированных божественных ошмётках и зарождаются по-настоящему сильные, одарённые разумом твари.

Те же бедолаги из низших, кто в процессе мутации не сумел удержать сознание и нащупать собственную грань силы, навсегда деградируют. Они превращаются в аналог наших инфернальных крыс. Мерзкие, суетливые твари: на слабых бросаются скопом, перед сильными стелются, да и то признают лишь сородичей из собственного помёта. Их даже младший демон не сможет толком заставить служить — у них просто нет нужных мозговых шестерёнок для восприятия мысленных приказов. Да и зачем они кому-то нужны? Куда проще набрать выводок обычных низших чертей: они и физически крепче, и есть шанс, что при удачной эволюции у них включится голова. Получишь и бойца, и слугу, понимающего слово «стой». А крысы — это тупиковая ветвь, к эволюционному скачку не приспособленная генетически.

В общем, взвесив все риски, я расчистил уютный пятачок под корнями векового дуба, уселся в позу медитации и погрузился в глубокий транс. Мне предстояло ювелирно нащупать тонкие грани собственного ядра и аккуратно обуздать внутренний огонь хаоса. Чуть дрогнет рука — и хаос с радостью перекрутит тело в нежизнеспособную уродливую кракозябру, вывернет мозги наизнанку или банально аннигилирует всю структуру на элементарные частицы.

И вот сижу я, никого не трогаю, методично постигаю местный аналог дзена...

Как вдруг поводок Балора на моей шее натягивается до звона!

Секунда оглушительного напряжения — и привязь с диким треском лопается!

А следом по разорванному эфирному каналу во все стороны хлынула чудовищная, всепожирающая лавина сырой мощи. Будь это обычная мана, я бы сцепил зубы, переварил её по капле и даже не почесался. Но ведь кто ставил мне этот ошейник?! Правильно — высший демон Бездны, который по самой своей природе вплетает в любые чары концентрированную нестабильную энергию первородного Хаоса!

Для исполинского лорда вложенная в ошейник крупица силы была не больше застрявшей в зубах крошки. Но для мелкого низшего беса эта «крошка» обернулась бушующим девятым валом, океаном жидкого инфернального огня, в пучине которого я начал захлёбываться.

Этот сокрушительный приток моментально сорвал с петель все барьеры и сдетонировал мою эволюцию. Процесс понёсся вразнос! Ни о каком плавном контроле, ни о какой филигранной настройке талантов и способностей речи уже не шло. Всё, что мне оставалось, — это из последних сил судорожно цепляться за собственное «я», молясь всем чертям преисподней, лишь бы не раствориться без остатка в этом ревущем шторме чистой энтропии.

Сознание сорвалось в штопор.

Первой накатила волна первобытного безумия. Разум затопила дикая, клокочущая ярость. Хотелось рвать когтями собственную плоть, крушить скалы, испепелять лес до горизонта и дико, заходясь визгливым хохотом, упиваться разрушением, словно какой-то опереточный злодей из детского мультфильма.

А затем начался настоящий кошмар.

Недопереваренные души смертных, тихо дремавшие в резервуаре моего ядра, под действием хаотического пламени сорвались. Они взбунтовались. Чужие воспоминания, предсмертные вопли, обрывки чужих жизней, надежд и страхов хлынули в моё сознание, перемешиваясь с моими собственными мыслями и выворачивая душу наизнанку.

Наступил момент, когда грани стёрлись окончательно. Я перестал понимать, кто я вообще такой. Кто я? Демоническая тварь, пожравшая человеческие души и теперь сходящая с ума от несварения? Или же я сам — человеческая душа, каким-то чудом захватившая тело рогатого чудовища и ведущая войну за право владеть этой плотью?

Чужие голоса орали, спорили, проклинали и ликовали, празднуя мнимую победу над пленителем. Это была битва за каждый миллиметр собственного сознания, где ценой поражения было полное растворение личности.

Не знаю, сколько часов — или дней? — продлилась эта агония. Сколько времени я провалялся в грязи, корчась в бреду и пытаясь удержать своё естество от распада по кривой дорожке мутаций.

Вообще, самый стандартный и простой путь развития демона — это тупо упереться в одну грань. В девяноста процентах случаев наша братия выбирает стезю прямолинейных силовиков. Нарастил броню потолще, отрастил клыки подлиннее, накачал жилы мышечной массой — и пошёл крушить черепа. В принципе, пойди я по накатанной колее громилы, эволюция завершилась бы в считанные минуты. Вот только дорога в тонкую магию после этого захлопнулась бы навсегда.

А тут в моё ядро с размаху влетел колоссальный кусок силы Балора. Опять же: для него это была микроскопическая пылинка, которую он исторг и не заметил — отщипнул кусочек, зажевал мимоходом тысячу-другую визжащих людишек и пошагал дальше топтать чужие миры. Но для меня этот объём оказался сопоставим с моим собственным резервом, если не превосходил его в разы!

И дураку понятно: усиливать безродного беса сиятельный лорд точно не планировал. Значит, там, у стен осаждённой столицы Кальмерии, что-то пошло грандиозно не по плану. Вышло из-под контроля.

И вот тут холодный пот прошиб бы меня, будь у меня потовые железы. Если высший демон выжил и сообразит, что с меня слетел его поводок (а он сообразит, ведь связь оборвалась, а его энергия вместо возвращения в источник пошла на мою прокачку), то лорд Балор будет, мягко говоря, не в духе. За такой фокус он лично сорвёт с меня шкуру и медленно выпьет душу через соломинку.

Впрочем, был и второй вариант, куда более вероятный: верховного лорда банально прихлопнули. Местные боги, их верховные жрецы и венценосные чемпионы явно не сидели сложа руки. Если богиня любви всё-таки спустилась и привела за собой старших собратьев по пантеону, Балор вполне мог огрести по самое не балуйся. А если командующий пал, то жрецы и паладины прямо сейчас яростно зачищают плацдарм, запечатывают разлом и вырезают остатки демонического авангарда.

Конечно, матёрые средние и старшие демоны в такой ситуации не теряются: они веером разлетаются по округе, устраивая кровавые вакханалии, грабя и вырезая всё живое, попутно призывая из Бездны орды низшего пушечного мяса. Пока царит хаос, каждый пытается урвать столько душ, сколько сможет унести в зубах, ведь ничего другого демоническую натуру в материальных мирах не интересует в принципе.

Но выжили ли сами боги, сокрушившие Балора? Или они разменяли свои жизни на его гибель? Вопрос на миллион. Ясно было одно: нить, связывавшая меня с моим контрактером Аделиной, окончательно угасла. Скорее всего, поместье дю Вернье уже сровняли с землёй. А значит, из этого мира надо было делать ноги, и как можно скорее.

Но вернёмся к главному — к плодам моей безумной эволюции.

Если низший выбирает путь простого вояки, весь его магический резерв без остатка вплавляется в плоть. Он становится единым целым с физическим телом, укрепляя мышцы, кости и когти. После такого о настоящей магии можно забыть раз и навсегда. Максимум, на что способен воин, — напитывать силой собственные кулаки да зачаровывать клинок. Никаких дистанционных чар, никаких сложных плетений — лишь грубые врождённые способности, которые удастся урвать в момент прорыва.

Точнее, даже не способности, а их слепые зачатки. Переход от низшего к младшему демону закладывает вектор развития: то, что идеально для безжалостного мясника первой линии, окажется совершенно бесполезным мусором для заклинателя, и наоборот.

Но путь мага несоизмеримо выгоднее! Истинное колдовство способно компенсировать львиную долю боевых преимуществ чистых силовиков. При этом, если ты стал магом, это вовсе не означает, что в ближнем бою ты превращаешься в беспомощного хлюпика. Отнюдь! Физическое укрепление даётся чародеям тяжелее и требует постоянной концентрации, но парочка толковых заклинаний самобаффа легко нивелирует эту разницу. А уж если ты сумеешь разжиться качественным полудуховным, полумагическим клинком, то и вовсе станешь универсальной машиной смерти.

Хотя, справедливости ради, толковый воин-демон с подобным магическим мечом тоже способен задать жару любому волшебнику. Опытный рубака запускает с лезвия чудовищные серпы спрессованной силы так, что только клочья летят. А если замешать в этот слэш природное внутреннее пламя (а моя порода испокон веков тяготеет к касте огненных демонов), да ещё сдобрить всё это искрами первородного Хаоса... Против такого адского коктейля не устоит ни один защитный полог смертного чародея. Вообще, магические щиты держат удар чистого Хаоса из рук вон плохо — будь то рунный барьер архимага или паладинская стойка несгибаемой веры.

Короче говоря, всё решают те зачатки сил, которые ты сумеешь вырвать у мироздания в миг эволюционного скачка.

И здесь, без лишней скромности, я сорвал настоящий джекпот.

И вовсе не потому, что я оказался таким уж невероятным превозмогателем с несгибаемой волей, способным выжать абсолютный максимум из экстремальной ситуации. Будем честны: я даже толком не представлял, за какие нити хвататься. Всё сделала за меня та самая дикая энергия высшего демона! Она проутюжила моё астральное тело, выплавила дефекты и намертво закрепила за мной уникальный набор талантов.

Задумайтесь: что вообще нужно высшему демону, дабы перерасти свой ранг и стать полноценным Лордом Бездны?

Ему нужна собственная верная паства. Тайный культ в землях смертных, который будет не просто бить поклоны и славить имя своего сиятельного рогатого господина, но и регулярно приносить кровавые жертвы на алтарях. Это обязательное, фундаментальное условие для перехода на уровень Владыки.

Но чтобы взрастить и удержать дееспособный культ, одних угроз мало. Последователей надо прикармливать. Даже самый бездарный смертный червь должен получить от тебя крупицу силы, чтобы передавать тебе собранные души. Значит, владыка должен уметь наделять адептов особыми дарами. Да такими, чтобы эти способности могли расти и развиваться вместе с носителем! А после того как смертная оболочка закономерно испустит дух, вложенная искра обязана вернуться назад к создателю — да не пустой, а впитавшей соки и силу погибшего реципиента, и тех кого он убил. Затем её можно очистить, разделить на дюжину мелких искр и раздать следующему поколению фанатиков.

Более того: идеальный дар должен не просто поражать врагов культа, но и пожирать их души на месте, отправляя львиную долю добычи напрямую владыке в Бездну. А ещё лучше — иметь встроенную лазейку для прямого контроля. Чтобы в критический момент, если культист вдруг вздумает включить мораль и откажется вырезать собственный родной город во славу Тёмного Владыки, можно было перехватить нити управления его тушкой и завершить заклание собственными руками.

Само собой, на начальном этапе развития ни одному мелкому бесу таких богоподобных инструментов никто в здравом уме не выдаст. Низшие о подобных тонкостях даже не догадываются! А ведь лезть в чужие материальные миры собственной персоной — дело чрезвычайно рискованное: там и святая инквизиция начеку, и конкуренты из других инфернальных легионов, и капризные законы пространственной стабильности.

Куда выгоднее работать удалённо: послал сквозь миры духовную проекцию, щедро одарил отчаявшегося смертного чужой силой и сиди себе в тёплой Бездне, попивай магму да стриги дивиденды. Каких-нибудь тридцать-пятьдесят лет — и вложенная сила возвращается сторицей. Впрочем, обычных хрупких смертных такие паразитические дары сжирают куда быстрее: лет пять активного использования — и нетренированная душа истончается в труху, если не подкармливать её постоянными свежими жертвоприношениями.

А ведь есть ещё и демонические пакты посредничества! Навешал на сотню безмозглых низших чертей личные печати подчинения, запитал их сырой маной под завязку и передал смертным колдунам ключ призыва. В итоге все в выигрыше: мелкие бесы счастливы урвать кусок мяса на войне смертных; сами смертные рады, что за жалкую душонку преступника получают в распоряжение взвод яростного пушечного мяса; да даже средний демон не откажется выскочить на часок-другой порезвиться в богатом кровью мире. А я, как мудрый посредник и держатель контракта, гребу со всех участников свой процент чистейшей духовной энергией!

И вот вся эта великолепная база, все зачатки истинного искусства Владыки достались мне! Плюсом в довесок прилетел огромный массив фундаментальных знаний о том, как всем этим хозяйством управлять. Правда, прямо сейчас практической пользы от этих грандиозных откровений было немного. Любой талант — лишь голое семя. Чтобы взрастить его, требуются колоссальные объёмы энергии. А где её взять? Правильно: нужно больше жертв. Больше отборных, сочных душ.

Когда волна первобытной эйфории наконец схлынула, я открыл глаза и с удивлением принялся осматривать свою обновлённую тушку.

Стандартный демон-рубака после эволюции превращается в массивную громилу ростом от двух с половиной до четырёх метров — с бычьей шеей, чешуйчатыми буграми мышц и тупым выражением на морде.

Мой же рост не превышал скромных ста восьмидесяти пяти сантиметров. Тело вышло жилистым, поджарым, на удивление гармоничным и пропорциональным, без уродливых наростов и лишних конечностей. Кожа отливала благородным пепельно-обсидиановым оттенком, а пальцы венчали аккуратные, бритвенно-острые когти.

Если бы кто-нибудь сейчас посмотрел на меня со стороны, то зрелище предстало бы поистине уморительное. Представьте картину: сидит в глухом лесу на голой земле свежеиспечённый младший демон, прямо на собственной пятой точке. Вокруг него в радиусе добрых десяти метров почва выжжена до состояния мерцающего стекловидного шлака, кусты обращены в невесомый серый пепел. А сам этот рогатый умник сидит посреди пепелища, лыбится во всю зубастую пасть, как законченный придурок, и с благоговейным восторгом таращится на собственную ладонь, над которой беззвучно пляшет фиолетово-чёрный лепесток истинного пламени Хаоса.

Первый восторг от удачного перерождения длился недолго. Стоило огненной эйфории окончательно рассеяться, как я всем своим естеством ощутил глухое, нарастающее давление.

Мир смертных отторгал меня.

Материальная ткань чужой реальности реагировала на моё обновлённое тело словно живой организм на занесённую под кожу занозу. Пространство вокруг наливалось вязким сопротивлением, а законы физики настойчиво выталкивали чужеродную инфернальную сущность вон из материального плана.

Сопротивляться этому давлению не имело ни малейшего смысла. Более того — оставаться здесь становилось смертельно опасно. В этом секторе меня больше абсолютно ничего не держало. Случайный взгляд на горизонт подтвердил самые мрачные догадки: небосвод затягивали тяжёлые багровые тучи, сквозь которые то и дело пробивались ослепительные всполохи небесного золотого света. Боги и их верховные иерархи не просто нанесли ответный удар — они методично утюжили приграничные провинции, выжигая святым огнём малейшие очаги демонической заразы.

«Пора уносить ноги», — подумал я и вместо сопротивления охотно расслабил энергетические каналы, помогая миру вышвырнуть меня обратно за Грань.

Пространство с тихим хлопком схлопнулось, и реальность вывернулась наизнанку.

Секунда головокружительного падения сквозь бездонную серую мглу — и под когтями вновь захрустел родной, раскалённый пепел Бездны. Ноздри жадно втянули привычный густой коктейль из запахов серы, горелого камня и застарелой крови.

Едва коснувшись ногами земли, я мгновенно перекатился за базальтовый валун и вжался в расщелину, инстинктивно приготовившись драпать со всех ног от бывшего господина. Однако, хвала Хаосу, вокруг царила мёртвая тишина. Ни свирепого рыка старшего демона Венсагора, ни лязга клинков его надсмотрщиков. Старая стоянка отряда оказалась пуста и заброшена — видимо, весь костяк войска остался удобрять земли смертных под ударами разъярённых паладинов.

Предаваться ностальгическим воспоминаниям о том, в какой именно щели я коротал бессонные ночи в бытность бесправным низшим бесом, я посчитал верхом глупости. Выскочив из расщелины, я со всех ног рванул прочь от руин лагеря, стремясь забиться как можно глубже в бесплодные дикие пустоши.

Только укрывшись в изрезанном трещинами ущелье, в добрых трёх десятках лиг от места прорыва, я позволил себе перевести дух и заняться трезвым анализом ситуации.

С одной стороны, стратегически я всё сделал абсолютно верно. Пока ты низший демон, твоя первоочередная и единственная задача — выжить любой ценой и как можно быстрее преодолеть низшую планку силы. На одной охоте за инфернальными крысами сыт не будешь. Их мясо ядовито, а крохи скверны в их тушках настолько ничтожны, что на такой диете ты будешь копить ресурс на эволюцию долгие десятилетия, если вообще не закостенеешь и не превратишься в такую же безмозглую серую тварь.

С другой стороны, темп развития я взял чересчур резкий, едва ли не безумный. Я жадно глотал чужие души, не давая силе толком улечься в каналах. Я даже не попытался развить фундамент собственными силами! А ведь то же внутреннее пламя требует железной дисциплины, сотен часов медитаций и ювелирного контроля, чтобы оно грело собственное ядро, а не выжигало сосуды изнутри. Источник магии нужно полировать, словно алмаз, а не заливать его до краёв чужой неочищенной эссенцией в надежде, что авось не разорвёт. Мне хотелось всего, сразу и побольше — классическая болезнь выскочек, за которую в Бездне обычно платят собственной головой.

«Всё, баста, — твёрдо сказал я себе. — Пора сбавить обороты и залечь на дно».

К тому же существовал куда более весомый повод не высовываться: если лорд Балор каким-то чудом уцелел в той мясорубке и уже зализывает раны в своей цитадели, мне жизненно необходимо закопаться так глубоко, чтобы его ищейки не вынюхали след. За самовольно присвоенный кусок силы верховного владыки мне не просто открутят рогатую голову — меня заставят вечность молить об окончательной смерти.

Следующие две недели превратились в бесконечное, осторожное кочевье по бескрайним серым пустошам. Я двигался только по ночам, старательно заметая следы пеплом, и жадно вслушивался в тончайшие вибрации эфира.

Сквозь тонкие слои реальности то и дело пробивались слабые, манящие отголоски чужих призывов. Где-то в далёких мирах смертные маги чертили пентаграммы, жгли благовония, резали жертвенных петухов и заклинали обитателей Бездны явиться на зов.

И только на исходе четырнадцатого дня скитаний до меня наконец дошло, какой же я на самом деле непроходимый идиот!

Ведь вместе с обрывками силы Балора ко мне прилипла целая гроздь его личных межмировых контрактов! А я за всё это время даже не удосужился в них заглянуть! С одной стороны, меня можно было понять: лезть в дела архидьявола было до колик боязно. Мало ли какие скрытые ментальные закладки там понатыканы? Дёрнешь не за ту ниточку — перехватишь чужой контракт, а владыка тут же засечёт маячок и прихлопнет вора одним щелчком когтя.

Но стоило мне повнимательнее вглядеться в структуру своего астрального тела, как пришло озарение: эти связи больше не вели к Балору! Когда его колоссальный ошейник лопнул, оборванные нити контрактов перемкнуло на меня. Для внешнего эфира я теперь сам являлся их полноправным владельцем и держателем печати.

«Ну что ж, была не была», — хмыкнул я.

Сев прямо там, где стоял — на шершавый базальтовый выступ над глубокой расщелиной, — я закрыл глаза, полностью отгородился от звуков и запахов Бездны и погрузился во внутренний взор.

В астральном пространстве это зрелище завораживало. От моей груди в бескрайнюю черноту космоса веером расходились сотни тончайших, мерцающих эфирных нитей. Каждая из них тянулась сквозь толщу измерений к неведомому адресату на той стороне — к безумцам, еретикам, отчаявшимся воинам и жадным до тайных знаний чародеям.

Я осторожно потянулся сознанием к первой попавшейся нити, коснулся её духовным щупом... и тут же в ужасе отдёрнул руку!

Мать честная! По ту сторону канала пульсировала такая исполинская, тяжеловесная аура, что меня чуть не пришибло отдачей. Там находился не просто маг — там восседал древний архимаг или верховный инквизитор какого-то могущественного королевства, способный одним щелчком пальцев настучать по рогам не то что мне, а целому отряду старших демонов! Связываться с такими монстрами было чистым безумием. Да, контракт был оформлен и скреплён древними клятвами, и чисто теоретически я имел право пойти на зов и попытаться вселиться в тело контрактера или навязать ему свою волю. Но на практике опытный заклинатель такого ранга просто запрёт меня в адамантитовую банку, препарирует на рунные составляющие и развеет остатки по ветру. Рисковать шкурой ради сомнительного триумфа мне совершенно не улыбалось.

Сказывался недавний эволюционный переход: похоже, вместе со ступенью младшего демона мне наконец-то отсыпали порцию настоящих рабочих мозгов. Я начал отчётливо понимать простую истину: собственную голову под удар подставлять нельзя ни при каких обстоятельствах. Гордость и демоническое чванство — вернейший путь на тот свет.

Несколько часов подряд я методично перебирал мерцающие нити, безжалостно отбраковывая опасные варианты. Грозные полководцы, безумные некроманты, окружённые армиями нежити, фанатичные культисты, жаждущие конца света, — все они шли лесом.

Наконец, из всего пёстрого сонма я вычленил два наиболее перспективных и безопасных канала.

По первому каналу ощущался робкий, незрелый магический отклик. Судя по характерным вибрациям структурированной маны, зов исходил от молодого ученика мага из какого-то классического цивилизованного мира.

По второму каналу пульсировала совсем иная сила — сырая, дикая, замешанная на природных стихиях, крови и запахе степных трав. Там надрывался молодой ученик шамана.

Я надолго задумался, взвешивая все за и против.

С одной стороны, академический маг сулил огромные перспективы: доступ к библиотекам заклинаний, тайным свиткам, магическим лабораториям и ценным артефактам. Но с другой стороны — риски зашкаливали. Если сопляк обучается в приличной магической академии или состоит в подмастерьях у строгого мастера, у них наверняка найдутся охранные контуры, сигнальные амулеты и ритуальные зеркала, мгновенно выявляющие присутствие демонической скверны. Стоит мне перешагнуть порог его мира — и при первой же проверке старый наставник в два счёта выпотрошит ученика вместе с подселенцем. Закончится всё показательным экзорцизмом и моим полным развоплощением.

А вот с учеником шамана расклад выходил куда более многообещающим!

В диких племенах и кочевых кланах мировоззрение устроено совсем иначе. Шаманы привыкли общаться с духами предков, тотемами животных и духами природы. Для дикаря грань между свирепым огненным тотемом и демоном Бездны практически неотличима. С высокой долей вероятности паренёк примет меня за могущественного духа-покровителя или древнего первопредка и сам, по доброй воле, распахнёт передо мной двери своего разума и впустит в тело! Никаких заумных детекторов, никакой бдительной инквизиции — только костры, бубны и простодушная вера в высшие силы.

«Решено, — оскалился я. — Выбор без выбора. Идём к шаману».

Определившись с целью, я намертво зафиксировал выбранную нить и принялся осторожно проталкивать по ней крошечные порции собственной очищенной маны. Действовать нужно было предельно деликатно: стоило передавить силой — и хрупкий ментальный канал смертного лопнул бы, словно перетянутая струна. Параллельно я напитывал саму эфирную структуру нити, укрепляя её и выстраивая прочный межмировой мост.

На эту кропотливую, ювелирную работу у меня ушли почти целые сутки непрерывной концентрации.

И вот, наконец, пришла долгожданная отдача!

На том конце моста мои импульсы были не просто замечены — смертный паренёк буквально вцепился в появившийся контакт обеими руками. Я отчётливо ощутил, как с той стороны хлынула встречная волна его собственной, пусть и слабенькой, но искренней энергии. Бедняга отчаянно делился последними силами, пытаясь распахнуть духовные врата шире, словно распахивал тяжёлую дубовую дверь желанному гостю, изо всех сил помогая мне преодолеть разделяющую нас бездну миров.

В его мыслях не было ни капли страха — лишь безграничная надежда, отчаяние и жажда помощи.

Тянуть дальше не имело никакого смысла.

Я медленно поднялся с холодного камня, расправил плечи и с лёгкой ухмылкой оглядел серые, унылые пустоши Бездны. Неподалёку, в расщелинах между скалами, копошились голодные инфернальные крысы, провожая меня десятками завистливых алых глазёнок.

— Не скучайте, мелюзга, — негромко бросил я тварям и шутливо махнул им когтистой рукой.

А затем покрепче ухватился за сияющую эфирную нить и изо всех сил рванул её на себя, шагая навстречу неизвестности нового мира.

Глава 21

Сижу я, значит, посреди бескрайней ковыльной степи над распластанной тушей не то гигантского быка, не то лохматого носорога — в общем, местного трирога, — и увлечённо ковыряюсь в его ещё дымящихся потрохах.

И да, можете искренне меня поздравить: отныне я — почтенный шаман! Могу запросто беседовать с духами, повелевать стихиями и вообще слыть загадочной личностью.

Ну, как «беседовать»... Будем честны: эти астральные тупни понимают окружающий мир примерно как бревно — квантовую механику. Даже мы, демоны Инферно, от рождения способны изъясняться на любых языках смертных благодаря прямой мыслеречи, а вот эти элементали — сущая загадка мироздания. Впрочем, какая там загадка: существует отдельный план первородных стихий, который словно слоёный пирог перекрывает и пронизывает материальные миры. Если ты знаешь правильные формулы и ритуалы, как этих бестелесных амёб выдернуть оттуда и привязать к себе, у тебя появится покорный слуга. Вот только ожидать от такого «помощника» глубокомысленных бесед или тактических шедевров явно не стоит. Дали команду — он дует, жжёт или лечит. На большее мозгов у духа нет по определению.

Но вернёмся к нашей аппетитной туше.

Итак, угораздило же меня вселиться в тело полноценного взрослого мужчины. Ага, держите карман шире — пацану только-только стукнуло четырнадцать зим! Но по меркам здешнего общества я теперь считаюсь абсолютно полноправным и взрослым членом племени. Взрослым здесь становятся не по паспорту, а исключительно после прохождения первой самостоятельной одиночной охоты, на которую юношу отправляют аккурат по достижении четырнадцатилетнего возраста. В принципе, никто в стойбище особо и не сомневался, что молодой шаман, пусть даже совсем зелёный ученик, благополучно переживёт это испытание. Для меня эта вылазка была скорее чистой формальностью.

Кстати, о соплеменниках. Если бы меня спросили, как охарактеризовать этот народ, я бы назвал их недолюдьми-недоорками. Хотя, по совести говоря, самые настоящие орки они и есть, просто внешне куда больше смахивают на людей. Ну, если, конечно, закрыть глаза на то обстоятельство, что рост далеко за два метра для них — абсолютная норма даже среди прекрасной половины племени. По сравнению со среднестатистическим человеком они сильнее раза в три, если не в четыре. Подозреваю, наш местный вождь в чистой рукопашной схватке на кулаках вполне мог бы потягаться даже со старшим боевым демоном Бездны.

Специфические ребята, чего уж там. Ведут суровый кочевой образ жизни. В чести у них исключительно прямой, открытый бой лоб в лоб: никаких подлых хитростей, никаких обходных маневров и ловушек. Честь, ярость и крепкий кулак — вот и весь кодекс. Одним словом — орки в человеческом обличье.

Теперь пару слов о моём новом бренном сосуде.

Зовут меня отныне Арс Кет. Живу я под одной крышей со своим наставником — главным шаманом племени. Раса наша... да-да, теперь приходится говорить «наша», ведь жить мне в этой шкуре явно предстоит долго, так что пора привыкать к новым корням... раса наша зовётся Грумами.

Богов в этом мире, насколько я успел выяснить из памяти мальчишки, нет вовсе. Ни тебе сияющих небесных чертогов, ни капризных покровителей любви или войны. Поклоняются грумы исключительно Великим Предкам — древним воинам и вождям, которые чем-то выдающимся прославились в былые эпохи. После смерти души таких титанов не растворяются в небытии, а превращаются в духов-хранителей и защитников племени. Доходит до смешного: когда случается война с соседним кланом, битвы кипят сразу в двух планах. Внизу грумы рубят друг другу топорами, а над их головами в астрале яростно сцепляются духи-предки враждующих родов!

Впрочем, прямо сейчас наше племя ни с кем не воюет. Более того — мы уже очень давно живём в относительном мире. И вот тут кроется главная беда: из-за затянувшегося затишья племя сильно разрослось и уже с трудом способно прокормить само себя на той скудной кочевой территории, по которой мы кружим. Скотоводством грумы не занимаются, разводить домашних животных не умеют и не хотят. Абсолютно всё пропитание добывается исключительно охотой на диких зверей да сезонным собирательством кореньев и ягод во время переходов от одной стоянки к другой.

Родители прежнего хозяина этого тела давным-давно склеили ласты. С семи зим паренёк рос в так называемом «сиротском шатре» — общей палатке, которую всё племя худо-бедно снабжало объедками и где кучковались такие же обездоленные мальцы. Охотиться в одиночку в этих краях — безумие, на промысел ходят крепкими семьями или сбиваются в слаженные охотничьи стаи. И даже при таком раскладе из степи возвращаются далеко не все: местное зверьё на редкость свирепое, бронированное и агрессивное.

Но вернёмся к моему охотничьему триумфу.

У грумов существует непоколебимое поверье: если после победы над могучим зверем вырезать и сожрать его тёплое сердце, охотник заберёт себе частицу силы поверженного зверя. Раньше я думал, точней малец думал, что это типичные дикарские сказки у костра. Однако теперь, собственными демоническими глазами разглядывая истекающий кровью кусок мяса, я с удивлением осознал: никакое это не суеверие, а вполне реальная, осязаемая магия плоти! В глубине мышечных волокон крупного сердца отчётливо пульсировала и переливалась густая золотисто-алая прана — чистая жизненная энергия зверя.

Конечно, одно-единственное сердце не сделает из хлюпика титана. Даже мне эта порция праны погоды не сделает, хотя моя демоническая душа уже принялась потихоньку перекраивать хрупкую смертную оболочку под свои стандарты.

К слову, сама охота вышла весьма своеобразной и мало напоминала благородное искусство следопыта. Выследив на равнине стадо трирогов, я придирчиво выбрал самого матёрого, монструозного вожака — с толстенными боковыми рогами и исполинским центральным наростом на морде. Затем, не мудрствуя лукаво, сплёл полноценную магическую стрелу, влил в неё маны под самую завязку и с филигранной точностью всадил прямо зверю в уязвимый стык шейных пластин. А чтобы оставшиеся разъярённые гиганты не втоптали меня в чернозём, я от души приложил стадо площадной «Волной ужаса». Бедные животные с жалобным рёвом брызнули во все стороны, сшибая ковыль, оставив меня наедине с законным трофеем.

И вот сижу я на туше, любуясь на вырезанное сердце.

Вообще, грумы вполне способны жрать сырое мясо — желудки у них лужёные, переваривают хоть сыромятную кожу. Просто для них это банально невкусно. Поэтому сырым съедают исключительно сердце в ходе священного ритуала окончания охоты, а остальную тушу тщательно разделывают, варят в котлах или коптят над дымными кострами про запас.

Зажмурившись, я отправил кусок сердца в пасть, прожевал и проглотил. Сижу, прислушиваюсь к внутренним ощущениям.

Эффект оказался любопытным. Моё прежнее демоническое тело, как вы помните, не отличалось гигантскими габаритами — сто восемьдесят пять сантиметров для мага Бездны вполне солидно, но здесь, среди двухметровых гигантов, дела обстояли куда плачевнее. Тело молодого Арса Кета было откровенно щуплым. Во-первых, мальчишка — шаман, а они развивают духовные каналы в ущерб грубой физической силе. Во-вторых, голодное сиротское детство на пустой похлёбке не способствовало набору богатырской массы. А в-третьих, когда у него четыре года назад проклюнулась магия, он и вовсе забросил упражнения с топором.

Короче говоря, в родном племени я рисковал стать объектом насмешек и главным кандидатом на звание местного карлика. Тут даже девицы на выданье ростом под два метра и косой саженью в плечах!

И съеденное сердце трирога положения дел кардинально не исправило. Оно действительно укрепило физические кондиции, напитало связки и кости плотной праной, но сделало крепче лишь то, что уже имелось в наличии. Вырасти на полметра за секунду не выйдет.

Хотя, если начистоту, в рукопашной схватке я теперь без труда наломаю бока большинству сверстников: всё-таки моя бессмертная сущность неумолимо подтягивает физическую оболочку под параметры демонического резерва. Но если бы мне удалось вытянуться хотя бы ровно до двух метров — это был бы настоящий праздник! Впрочем, раньше очередного эволюционного скачка души ждать бурного роста наивно.

«Ладно, хватит медитировать, — одёрнул я себя. — Туша сама себя до стойбища не дотащит».

А вот это была поистине монументальная проблема. Как доставить центнеры свежего мяса до племени, я ума не прикладывал. В теории я мог бы без труда поднять всю эту махину заклинанием «Рука мага» и весело парить с ней по воздуху. Вот только местное шаманское сообщество подобного фокуса категорически не оценит. Увидят чуждую, не духами напитанную магию — и прощай, конспирация.

Кстати, о тайнах! При первой же возможности мне жизненно необходимо наведаться в те самые загадочные руины, где юный Арс Кет пару месяцев назад раскопал древнюю табличку с запретным ритуалом.

Сам пацан в написанных закорючках не смыслил ровным счётом ничего, однако умудрился в точности воспроизвести начертание контура. А предназначался тот обряд для фанатичных тёмных жрецов, добровольно впускающих в своё бренное тело частицу божества. Только вот в данном случае призыв был заточен вовсе не под светлого бога, а под демоническую сущность!

Проведя ритуал на коленке, наивный глупец не ощутил мгновенных изменений и благополучно выбросил инцидент из головы. Зато его слабый сигнал засёк в эфире владыка Балор! Верховный демон перехватил зов, шлёпнул на сопляка свою метку про запас и отложил разборки на потом. А после катастрофы у Кальмерии эта нить перекочевала ко мне.

Что это за руины такие — отдельный интригующий вопрос. Грумы капитальных построек не возводят в принципе, презирая оседлость, а те полуразрушенные циклопические залы уходят глубоко под землю. Скорее всего, это памятник какой-то древней цивилизации, давным-давно сгинувшей в межрасовых войнах. Впрочем, гадать бессмысленно — надо будет проверить всё лично.

Пока я предавался философским размышлениям о бренности бытия, руки на автомате завершили разделку туши. Череп трирога я предусмотрительно расколол тяжёлым булыжником в кашу — чтобы скрыть следы аккуратного магического пробития от стрелы.

Тащить мясо на ночь глядя не имело смысла. Набрав по округе целебных трав и ароматных кореньев, я развёл костёр и решил заночевать прямо на месте охоты. Куда спешить? Тело после слияния всё ещё ломало и перестраивало, а на охоту я отправился буквально через пару часов после переселения.

На следующее утро я соорудил из гибких ветвей и ремней подобие волокуш. Разделил мясную гору на две равные половины, впрягся в упряжь и потащил первую партию метров на пятьсот вперёд. Сгрузил, побежал трусцой обратно за второй, подтащил её — и так по бесконечному челночному кругу.

Если налегке до охотничьих угодий я добрался за пару дней бодрого бега, то обратная дорога превратилась в сущий ад и растянулась на целую неделю! Это в родной инфернальной шкуре демону неведомы усталость, мозоли и забитые молочной кислотой мышцы. В бренном же смертном теле за каждый пройденный километр приходится расплачиваться потом и сорванным дыханием.

Когда на седьмой день я наконец доволок драгоценный груз до стоянки клана, меня встретили... да никак меня не встретили! Подумаешь, вернулся сопляк с первой охоты. То, что этот сопляк — шаманский ученик, никого особо не трогало: вернулся с мясом — молодец, не сдох — ещё лучше.

Добравшись до шатра наставника, я с наслаждением скинул окровавленные тюки на землю и принялся разводить очаг, чтобы сварить сытную похлёбку. Самого старого шамана дома не оказалось: старик наверняка шастал по кочевью, врачуя захворавших родичей с помощью призванного духа жизни.

Кстати, о моих штатных духах! В арсенале Арса Кета их числилось ровно три штуки: младший дух огня, дух земли и дух жизни. Но какие же они, чёрт побери, примитивные! Настоящие улитки астрала. Нужно тебе, к примеру, затянуть соплеменнику рваную рану на боку. Ты покорно призываешь этого полупрозрачного головастика жизни, сажаешь на рану, начинаешь монотонно накачивать его собственной маной и сидишь так минут десять, уныло наблюдая, как этот недотёпа еле-еле стягивает края кожи. Главное в такие моменты — не психануть и не прижечь рану нормальным демоническим заклинанием, иначе потом вовек не отбрешешься перед старейшинами.

А вообще, должен признать: этот мир — просто идеальный плацдарм для будущего демонического вторжения! И всё благодаря здешней уникальной системе духов-хранителей. Ведь великие духи предков — это, по сути своей, готовые прото-боги в чистой духовной форме! Конечно, силами одного кочевого племени раскормить бестелесного духа до уровня полноценного бога невозможно. Даже нашего великого заступника... ну кто бы сомневался, что дух племени не будет носить пафосного титула! Звать его, между прочим, Агрим Отважный.

И сдаётся мне: если я подкараулю этого Агрима и аккуратно затолкаю в свою внутреннюю «комнатку», он мне и слова пикнуть против не сможет — переварю за милую душу! Вот только рисковать пока рано. Меня всерьёз беспокоит другой нюанс: когда я начну втихаря пожирать души смертных, заметит ли это дух-хранитель? Обычные грумы точно ничего не почуют, а вот древний духовный защитник вполне способен поднять тревогу.

Шорох полога прервал мои размышления — вернулся наставник. Как раз вовремя: варево в котле уже аппетитно булькало.

— Арс Кет, ты вернулся, — глухо проскрипел старик, окинув цепким взглядом гору мяса у входа.

— Да, учитель, — почтительно склонил я голову. — Хочу обойти племя и выменять излишки на крепкие шкуры для собственного шатра.

Кстати, забавная этнографическая деталь: в нашем племени абсолютно все имена начинаются строго на четыре слога: «Ар-», «Аг-», «Ан-» или «Ак-». Традиция, чтоб её.

— Торопишься ты, Арс Кет, — нахмурился шаман, присаживаясь к очагу. — Ещё не всеми духами обзавёлся, посохом мастера не обзавелся, а уже норовишь из-под крыла учителя упорхнуть.

— Так ведь, учитель, даже если я поставлю свой шатёр неподалёку, я всё равно каждое утро буду приходить к вам на уроки! Службу не оставлю, тем более что до посоха мне ещё расти и расти.

Старик лишь хмыкнул в седую бороду, но спорить не стал.

Прежде чем идти на местный стихийный рынок, следовало соблюсти закон: отдать десятую часть добычи вождю в качестве налога. Единственные, кто освобождён от этой дани в племени, — это главный кузнец да мастера и шаманы. Но поскольку я числился всего лишь безусым учеником, изволь платить на общих основаниях.

Отделив лучшую десятую долю туши, я взвалил её на плечи и поплёлся к центру стойбища.

По дороге нос к носу столкнулся с Анарой. Девушка несла тяжёлую корзину, и стоило нашим взглядам встретиться, как моё молодое тело мгновенно предательски залилось пунцовой краской. Четырнадцать зим — возраст бушующих гормонов, парень уже считался половозрелым самцом, а Анара явно питала к нему самые тёплые чувства. Когда они вместе мыкались в сиротском шатре, она заботилась о неуклюжем Арсе как о младшем брате, то и дело подсовывая лишний кусок лепешки. А когда паренька отобрали в ученики шамана, он при первой возможности бегал к ней — менять мясо, принесённое наставнику за исцеления, на сушёные ягоды, целебные коренья и прочую лесную снедь. Даже плетёная корзина в его руках была когда-то сменяна Арсом на добрый кусок кабаньей ноги.

— Привет, Анара... — выдавил я, старательно отводя взгляд.

— Привет, Арс, — улыбнулась она, стрельнув чёрными раскосыми глазами. — С первой охотой тебя. Живой вернулся. Зайдёшь вечером?

— Зайду... налог только снесу, — пробормотал я, чувствуя себя полным идиотом. Ощущать демоническое сознание в теле смущённого подростка — то ещё изощрённое издевательство Хаоса.

Ставка вождя поражала воображение: колоссальный многослойный шатёр из сотен дублёных шкур. Приёмом налога заведовала старшая жена предводителя — дородная, суровая воительница ростом под два тридцать, с перебитым носом и цепким взглядом. Приняв моё мясо, она придирчиво взвесила его на ручных весах и с неожиданным изяществом занесла каракули в толстую бумажную тетрадь.

Кстати, бумагу в этих краях грумы не производят: её раз в год выменивают на Великом Торге у далёких восточных племён, аккурат перед грандиозным празднеством у Священной Горы Духов.

Сдав дань, я отправился бродить по стойбищу, сбывая остатки мяса. Заглянул и к Анаре — не стоило слишком резко ломать привычки прежнего хозяина тела. Выменял у неё миску сушёных степных ягод и мешочек горьких лечебных трав на сочные куски филе. Стояли, мялись, переминались с ноги на ногу, краснели и упорно разглядывали собственные ноги. В общем, прочувствуй все прелести смертной юности! Сбежал я от неё при первой же возможности.

С обменом шкур для шатра дела шли туго: кочевье только встало на стоянку в богатом дичью распадке, так что охотники были сыты по горло и отдавать ценные кожи за трирожье мясо никто не рвался. Удалось сторговать всего две добротные шкуры.

Вернувшись в шатёр наставника, я приготовил незамысловатый ужин. Поели в привычном для грумов молчании и улеглись на тюфяки пораньше: завтра начинались суровые будни обучения.

Здесь ведь образованием никто централизованно не занимается. Грамоте обучены только вождь, шаманы да штучные узкие специалисты вроде кузнеца или мастера по дереву — тому же оружейнику нужно точно рассчитывать баланс копейных древок.

Самого вождя я, кстати, лично пока так и не лицезрел, но по воспоминаниям мальчишки его стать внушала трепет: за два с половиной метра ростом, с буграми канатных мышц и зубами, напоминающими акульи резцы. С такой чудовищной дурью этот вожак наверняка способен уложить взрослого трирога одним поставленным хуком в челюсть, а затем голыми руками оторвать от него шмат мяса и схарчить без соли и ножа.

Сдаётся мне, раса грумов — это дикая генетическая смесь демонической крови, орка и древнего первобытного человека. Слишком уж много в них заложено первобытной, звериной мощи. Только вот от какого именно демонического предка они ведут свой род — тайна, покрытая мраком.

«Ладно, — зевнул я, заворачиваясь в шкуру. — Хватит на сегодня открытий. Завтра начнётся настоящая игра. А сейчас — спать».

Глава 22

На следующее утро, едва мы с наставником успели проглотить по миске вчерашней пресной похлёбки, начались суровые шаманские будни. Старик молча вручил мне две плетёные корзины, подхватил свой сучковатый костяной посох, и мы выдвинулись в окрестные перелески — собирать лекарственные травы.

Честно говоря, занятие это оказалось на редкость утомительным. Ладно бы мы просто молча драли степную растительность под корень — так нет же! Наставник решил устроить мне тотальный экзаменационный опрос с пристрастием. Шагая впереди с неторопливостью векового дуба, он то и дело тыкал кривым узловатым пальцем в какой-нибудь невзрачный чахлый лопух и глухо ронял:

— Что за корень, Арс Кет? Для какого отвара годен? Как сушить, на каком огне варить?

Приходилось выкручиваться на ходу. Память прежнего хозяина тела досталась мне далеко не в идеальном состоянии: в ней зияли порядочные дыры, словно в старой побитой молью волчьей шкуре. То, что пацан заучивал подзатыльниками четыре года кряду, порой намертво клинило. Выручала демоническая логика и остаточные знания по ядам и алхимии, осевшие в моём собственном духовном ядре ещё со времён Бездны. Где не хватало памяти мальчишки — там я принюхивался к эманациям сока, анализировал структуру листьев и выдавал вполне складные ответы. Старик лишь удивлённо покрякивал в бороду: мол, гляди-ка, вроде бестолочь бестолочью, а соображает.

С раннего утра и до самого зенита мы бродили по влажным низинам и каменистым осыпям. Вернувшись в стойбище к обеду, расслабиться я тоже не успел: началась нудная рутина первичной переработки.

Одни травы следовало немедленно связать в тугие пучки и подвесить под самый свод шатра — вялиться на лёгком сквозняке. Другие требовалось немедля оборвать, перетереть в каменной ступе до состояния склизкой пасты и разложить тонким слоем на широких дубовых досках под солнцем. Третьи — нарезать мелкой соломкой и сразу же отправлять в закопчённый чугунный котёл, смешивая со старыми прошлогодними запасами, дабы получить мази от нагноений и кровоостанавливающие порошки для охотников.

В общем, до самого ужина я крутился как белка в колесе, провоняв всеми мыслимыми видами сушёной полыни, болотной мяты и терпкой смолы. Зато когда вечернее солнце окрасило верхушки шатров в багрянец, я наконец-то получил законное право выдохнуть и выйти прогуляться по лагерю.

То ли остаточная телесная память Арса Кета предательски взяла своё, то ли слепая судьба решила поиздеваться, но ноги совершенно самостоятельно, без моего прямого приказа, вынесли меня к речному перелеску. Туда, где среди густых зарослей дикой лесной малины звенели девичьи голоса.

Анара и ещё три её подружки из сиротского шатра увлечённо обдирали колючие кусты, наполняя глубокие берестяные короба спелой сладкой ягодой.

Спрятавшись за стволом раскидистого вяза, я замер и принялся с чисто академическим любопытством разглядывать девичий стан. Впрочем, разведчик из меня в этом смертном теле вышел откровенно паршивый. Арс Кет никогда не отличался грацией лесного эльфийского следопыта — парень привык топать по кустам на манер сытого степного мамонта, искренне полагая: «Трепещите, букашки, будущий великий шаман шествует!»

Само собой, красавицы срисовали меня в первые же три секунды. И тут же начался негласный концерт: девицы как бы невзначай принялись грациозно потягиваться, наклоняться к нижним ветвям и высоко закидывать гибкие руки, самым недвусмысленным образом подчеркивая тугие прелести под тонкими кожаными рубахами. А уж посмотреть там было на что: у грумов женщины ростом под два метра, статные, косая сажень в плечах, с гладкой бронзовой кожей и хищной грацией пантер.

Я мысленно дал себе крепкую оплеуху. Теоретической базы по скрытному передвижению в моей демонической голове было хоть отбавляй — я ведь поглощал души людей, ассимилировал чужой многолетний опыт профессиональных лазутчиков и воинов. Пора было срочно выбивать из рефлексов эту неуклюжую манеру топтать сухие ветки и начинать отрабатывать нормальную пластику шага.

Полюбовавшись на степных амазонок ещё пару минут, я развернулся и тихонько двинул обратно к стойбищу. Прежний Арс Кет на моём месте непременно вылез бы из кустов, густо залился краской до кончиков ушей и принялся бы неловко мямлить, выпрашивая горсть ягод. Но мне заново переживать пубертатные драмы не улыбалось вовсе. Делать нечего — демону краснеть перед малолетками!

К тому же физическая оболочка всё ещё не до конца синхронизировалась с моим астральным телом. Нужно было выждать ещё дней пять, пока каналы окончательно стабилизируются, и только тогда можно будет осторожно пробовать поглощать души.

Вот только чьи души?

Самый безопасный вариант — призывать слабеньких духов низших стихий и тихонько переваривать их в своём внутреннем мире. Прибавка к резерву от таких астральных каракатиц будет скромной, но верной. Главный вопрос: не нарвусь ли я на мгновенный отпор со стороны высших астральных сущностей этого мира? Не заметят ли вечно бдящие духи-предки, чем именно промышляет молодой шаманский ученик под покровом ночи?

Подаваться в бега с клеймом осквернителя мне категорически не хотелось. В этом диком обществе за подобное святотатство не просто снимут шкуру — старейшины с помощью духов племени развоплотят саму мою сущность, не оставив от демонического ядра даже пыли. Так что спешить было некуда. Куда разумнее пока прокачивать магический резерв классическим, безопасным путём — медитациями, дыхательными упражнениями и циркуляцией внутренней силы.

Кстати, меня не переставал занимать один фундаментальный вопрос: почему этот мир до сих пор не подвергся полномасштабному вторжению Легионов Инферно? Обычно материальные планы, лишённые прямых божественных покровителей и щитов высших богов, служат для демонических лордов самым лакомым, легкодоступным деликатесом. Бери голыми руками, ставь врата и собирай кровавую жатву!

А здесь... Листая обрывки памяти мальчика, я не заметил ни могучих архимагов, ни эпических героев, способных в одиночку свернуть шею старшему демону. Племена грумов сильны физически, яростны в сече, но против армий Бездны и изощрённой инфернальной магии они — не более чем крупная дичь. Либо этот мир надёжно укрыт в глухих карманах реальности какой-то древней защитой, либо Арс Кет в силу своей дремучести просто ничего не знал о внешнем кольце земель. Распорядок его прошлой жизни был однообразен до зубной боли: сбор кореньев, мытьё котлов, редкие рутинные ритуалы да недавняя первая охота. Единственным выбивающимся из колеи событием стали те самые таинственные подземные руины.

Размышляя об этом, я свернул на широкую тропу, ведущую к кузнице. Пора было обзавестись нормальным оружием.

В нашем племени абсолютным фаворитом считался топор. Большой, чудовищно тяжёлый кусок грубого кованого железа на толстом ясеневом топорище. У меня в шатре наставника валялся один такой трофей — громоздкая тупая секира, которой мальчишка толком и замахнуться-то не мог без риска свернуть себе поясницу. Все совместные тренировки, которые воины вождя проводили для подрастающих волчат, Арс Кет благополучно пропустил из-за шаманского затворничества. С семи до десяти зим детей здесь обучали жестокому кулачному бою, а с десяти до четырнадцати натаскивали рубить топором и метать короткие дротики. Меч у грумов и вовсе не прижился — его заменяло нечто вроде исполинского полутораметрового тесака-мачете, но такой экзотикой щеголяли исключительно матёрые волчьи всадники.

В общем, размахивать неподъёмным топором при моих нынешних скромных габаритах было верхом глупости. Зато в моей памяти хранился богатейший пласт человеческих воспоминаний о копейном бое: дистанция, укол в сочленения, рычаг, смертоносный выпад навстречу несущейся туше. Выбор был очевиден: мне нужно копьё.

Возле кузницы стояла благословенная тишина — стука молота по наковальне слышно не было, дневная смена закончилась. Сам мастер-кузнец, коренастый седой верзила с руками толщиной с моё бедро, сидел на дубовом чурбаке у входа и лениво посасывал глиняную трубку, пока его вихрастые сыновья выметали из мастерской шлак и остывшую окалину.

— Мир твоему очагу, мастер, — вежливо склонил я голову, подходя ближе. — Покажи товар. Копьё ищу.

Кузнец медленно выпустил струю сизого дыма, смерил мою щуплую фигуру насмешливым прищуром, но спорить не стал. Молча кивнул в сторону навеса, где в деревянных стойках рядами стояло готовое железо: зазубренные топоры, массивные мясницкие секачи и с десяток копий.

Особого изыска в изделиях не наблюдалось — грубая, кондовая ковка, рассчитанная на сокрушительный удар, а не на изящное фехтование. Перебрав несколько экземпляров, я наконец нащупал идеальный баланс: копьё с самым коротким двухметровым древком из выдержанного горного ясеня и широким тридцатисантиметровым листовидным наконечником. Сталь звенела чисто, лезвие было сведено на совесть, а на втулке темнели грубые насечки для отвода крови.

Я вернулся к кузнецу, держа древко в руке:

— Сколько хочешь за него, мастер?

Тот выколотил трубку о каблук и лениво бросил:

— Мясо, шкуры и витые рога трёх взрослых трирогов. Да ещё сверху — десять мер сухого дубового кругляка на пережиг древесного угля для горна.

У меня аж бровь дёрнулась. Ничего себе расценочки в степи! Трёх трирогов за одно копьё?! Что бы этот скряга заломил за добрый боевой топор — представить страшно, наверное, целое стадо и половину девичьего шатра в придачу.

Впрочем, торговаться с монополистом было бесполезно. Я лишь молча кивнул, подтверждая сделку в долг, закинул копьё на плечо и зашагал к жилью наставника.

План созрел мгновенно: нужно прямо сегодня уломать старика отпустить меня на вольную охоту. Во-первых, надо как можно скорее рассчитаться с кузнецом, дабы не портить репутацию. Во-вторых — набить шкур на собственный шатёр. Жить под одной крышей со старым шаманом становилось попросту опасно для жизни.

Вчера глубокой ночью, когда я делал вид, что крепко сплю, старик неслышно поднялся со своей лежанки, призвал полупрозрачного духа жизни и битых полчаса методично водил светящейся астральной дланью над моей головой, сканируя тело и энергетические каналы. Видимо, хитрый дед всё-таки что-то заподозрил. Парень прожил у него бок о бок четыре зимы, и не заметить резких перемен в повадках, взгляде и речи он не мог при всём желании. Если так пойдёт дальше — старик докопается до моей демонической сути. А значит, надо срочно съезжать в собственную берлогу.

Утренний разговор с наставником прошёл на удивление гладко. На моё твёрдое заявление уйти на дальнюю охоту старик лишь тяжело вздохнул, пожевал губами и пробурчал:

— Беги, коли в одном месте свербит. Всё одно толку от тебя возле котлов нынче мало: мысли твои по степи скачут, а не в ступе толкутся. Только помни, Арс Кет: у того, кто гоняется за чужими рогами вместо учения, в голове отродясь ума не прибавится.

Сильно протестовать он не стал — в конце концов, самостоятельная добыча мяса и шкур считалась у грумов делом священным.

Оставив тяжёлый топор пылиться в углу, я подхватил копьё, охотничий нож, запас сушёного мяса и налегке зашагал прочь из лагеря.

Едва стойбище скрылось за пологими холмами, а запахи костров сменились ароматом дикого ковыля и полыни, я сорвался на размашистый, пружинистый бег.

Какое же это было непередаваемое блаженство! В лагере приходилось блюсти статус: степенному шаманскому ученику не пристало носиться по улицам сломя голову, словно сопливому мальчишке. Но здесь, наедине с бескрайней степью и высоким лазурным небом, меня захлестнула чистая, пьянящая эйфория.

Я выжил! Я сумел вырваться из той грандиозной мясорубки, которая неминуемо раздавила бы меня в мире людей. Я скинул рабский поводок Балора, обманул старших демонов и ускользнул из вечной грязи и убожества Бездны! Никаких обязательств перед архидьяволами, никакого риска получить боевым заклинанием в лоб от паладина. Я был свободен.

Лёгкий бег постепенно перешёл в стремительный спринт. Ноги сами находили упругие кочки, глаза автоматически считывали малейшие примятости травы и заломы веток, а уши ловили каждый шорох ветра. Я методично активировал доставшиеся мне в прошлых жизнях навыки следопыта, стараясь передвигаться совершенно бесшумно и обходить стороной территории крупных стайных хищников.

Времени у меня было в обрез. Через месяц наше кочевье должно было сняться с этой стоянки и двинуться на запад — к пограничным землям соседнего племени Кром Раш.

Там, на ничейной буферной полосе, по давней традиции непременно начнутся кровавые приграничные стычки. Для местной горячей молодёжи это была любимая сезонная забава: выйти на нейтралку и поохотиться не на глупую дичь, а на живых сверстников из соседнего рода. Таким свирепым способом племена веками закаляли юных бойцов в реальной резне и демонстрировали соседям силу топоров.

К этому моменту я был обязан подойти во всеоружии. Нужно было выжать максимум из своего магического резерва!

И вот тут в дело вступала память высшего ранга, перепавшая мне вместе с ошмётками силы Балора. Настоящую высшую боевую магию моё нынешнее смертное тельце потянет ещё очень не скоро — жилы полопаются. Зато пласт знаний по ритуалистике и созданию автономных конструктов был поистине колоссальным!

У меня чесались руки опробовать демоническую технологию создания умертвий. Запереть в трупе зверя осколок собственной воли, задать алгоритм охоты и отпустить бродить по свету. Тварь будет самостоятельно резать дичь, расти в силе, а после неминуемой гибели вложенная искра вернётся назад ко мне — да не пустой, а впитавшей соки десятков разорванных жертв!

Конечно, с первого раза шедевра ждать наивно. Но курочка, как говорится, по зёрнышку клюёт. Заодно можно будет проверить в полевых условиях свойства местных целебных растений и применить кое-какие алхимические рецепты.

Спустя два дня быстрого марша я наконец набрёл в каменистой лощине на крупное стадо трирогов. Схема была отработана до автоматизма: напитал копьё и ладонь маной, сформировал концентрированную стрелу чистого огня, метко всадил вожаку в сочленение панциря у затылка и следом от души приложил опешивших зверей «Волной ужаса». Стадо с паническим рёвом унеслось прочь, ломая кусты.

Душу убитого зверя я поглощать не стал — рано, каналы ещё не окрепли. Вместо этого я немедленно приступил к ритуалу создания нежити.

Существуют быстрые боевые заклинания подъёма зомби, но для моих целей они не годились категорически. Поднятый на скорую руку мертвяк не способен охотиться самостоятельно, быстро гниёт и в отсутствие постоянного некротического фона рассыпается в прах максимум за пару месяцев. Мне же требовалось живучее, автономное создание, способное существовать годами в естественной среде и самостоятельно залечивать боевые повреждения.

По-хорошему, для такого ритуала требовался стационарный алтарный зал, горы драгоценных реагентов и очищенные кристаллы скверны, и то это уже будет не умертвие а полноценное порождение инферно. Ничего этого у меня, естественно, не было. Пришлось импровизировать на коленке, используя универсальные рунические цепочки демонов Бездны.

Шесть долгих часов я ползал вокруг исполинской туши, вырезая на толстой шкуре и костяных пластинах замысловатые рунические круги. Особенно тяжело давались рога — кость была твёрдой, словно гранит, мой охотничий нож то и дело соскальзывал. Пришлось сделать зарубку в памяти: заказать у кузнеца специальный стальной резец для тонкой резьбы.

Особое внимание я уделил контурам повиновения. Подчиняющую печать я продублировал дважды и замкнул на собственное ментальное эхо. Остаться один на один посреди глухой степи без капли маны против обезумевшего зомби, весящего под тонну, мне совершенно не улыбалось.

Наконец всё было готово. Встав у головы трирога, я прижал ладонь к центральной руне и пустил в контур всю свою ману до последней капли.

Ядро опустело до звона. Почувствовав, как линии на шкуре налились серым могильным светом, я благоразумно отскочил назад на добрых тридцать шагов, сжимая в дрожащих руках копьё. Смотреть на чудеса магии в упор, рискуя поймать в живот полуметровый рог, было бы верхом глупости.

Глава 23

Эксперимент, прямо скажем, удался лишь отчасти.

С одной стороны, умертвие получилось абсолютно послушным: гигантская туша послушно замерла по первому ментальному приказу и даже не попыталась на меня кинуться. Но вот со всеми остальными характеристиками вышла полная беда.

Во-первых, трансформация чудовищно изуродовала зверя. В магическом зрении трирог пылал грязно-серым, мертвенным пламенем, а его глаза затянуло бельмами, словно он напрочь ослеп. Мышечная масса буквально на глазах истаяла: колосс, весивший при жизни добрую тонну, усох до жалких двухсот килограммов! Брюхо втянулось к позвоночнику, рёбра выпирали наружу, когти на копытах уродливо удлинились, а зубы в пасти заострились на манер акульих. Мясо, понятное дело, пришло в полную негодность — почернело, налилось трупным ядом и стало пахнуть так отвратительно, что даже степные падальщики и мухи облетали это место за версту.

Боевые качества новоявленного монстра разочаровали меня окончательно. Да, агрессии в нём было хоть отбавляй — мертвяк бросался на всё живое с яростью бешеного пса, скрежеща гнилыми зубами и издавая утробное бульканье. Но в скорости и координации он уступал живому сородичу раза в три!

Когда я натравил своего зомби на пасущихся неподалёку трирогов, соплеменники даже не испугались: они просто взяли уродца на рога и дружно втоптали в степную грязь, не дав ему толком ничего продемонстрировать. Хрупкие, истончённые некротической энергией кости затрещали и рассыпались под ударами копыт, словно сухой хворост.

Вдобавок тварь оказалась феноменально тупой. Пока мы пробирались сквозь перелесок к стаду, зомби намертво застрял в обычном кусте терновника и принялся дурниной реветь на всю округу, судорожно молотя копытами на одном месте и не догадываясь просто сделать шаг назад. А вишенкой на торте стало время его жизни: спустя всего тридцать минут поддерживающие чары начали иссякать, ткани начали стремительно разлагаться прямо на глазах.

«М-да, классическая некромантия в этих краях явно не пляшет, — резюмировал я, брезгливо отряхивая рукава от пепельного налёта. — Без постоянного источника сырой смерти или стационарного склепа такой голем не жилец. Окружающая природа буквально выжигает чужеродную некротику. Надо искать принципиально иной подход».

Охоту на трирогов я повторил на следующее утро, но поднимать нежить больше не стал. Вместо этого я аккуратно разделал туши, нарезал мясо, снял шкуры и двинул обратно в лагерь. Нужно было срочно обзавестись нормальным резцом для кости, походной сумкой для зелий и продолжать искать рабочий симбиоз между инфернальной магией и природными стихиями этого мира.

Следующий месяц превратился в непрерывную череду охотничьих вылазок, ночных ритуалов и бесконечной учёбы. Днём я послушно толок коренья под надзором наставника, а ночами уходил в степь, ставя один метафизический опыт за другим.

Я часами колдовал над экстрактами трав, пытаясь стабилизировать связь между духом и плотью. Растирал в порошок коренья дикого огневика, выпаривал сок белого ковыля, настаивал отвары на речной воде. И упорство принесло свои плоды! Я совершил настоящее фундаментальное открытие на стыке демонологии Бездны и здешнего примитивного шаманизма.

Смысл идеи был гениален и прост: вместо того чтобы оживлять мёртвую плоть грязной некротической энергией, разрушающей органику, я научился связывать угасающую душу убитого животного с его телом и одновременно подселять в этот сосуд призванного **Духа Жизни**!

В дикой природе дух жизни никогда не станет вселяться в мёртвую тушу — для него это бессмысленно и противоестественно. Но если уловить тот краткий миг между жизнью и смертью, начертить руны гармонизации и направить духа мягкой маной, происходит чудо. Дух Жизни проникал в нервную систему, сплетался с угасающей искрой зверя, постепенно ассимилировал её и брал полное управление физической оболочкой на себя!

В итоге получалось не гниющее умертвие, а абсолютно живой, тёплый, дышащий организм. Он мог существовать неограниченно долго, самостоятельно залечивал раны, питался обычной травой и — что самое главное — в астральном плане фонил чистейшей природной стихией! Ни один шаман в мире не распознал бы в таком создании тёмного конструкта. Это был идеальный, вечный «живой тотем».

И сейчас я с нескрываемой гордостью разглядывал своего первого полноценного питомца.

Сначала у меня чесались руки провернуть этот фокус с матёрым хищником, но здравый смысл возобладал: боевой зверь подождёт, сейчас мне до зареза требовался надёжный грузовой транспорт. Выбор вновь пал на трирога.

Ритуал прошёл безукоризненно: зверь почти не изменился внешне, лишь взгляд его стал на удивление осмысленным, кротким и спокойным. Шкура налилась лоснящимся блеском, дыхание выровнялось, а в груди мерно стучало обновлённое сердце. Вкладывать частицу собственной души в тягловую скотину я не стал — зачем? Охотиться за чужой силой он не будет, его святая обязанность — безропотно таскать мои тюки да тяжеленные дубовые брёвна.

Вооружившись топором, я несколько дней кряду валил вековые вязы на опушке, пока не заготовил целую гору отборного кругляка. На трирога я заранее навесил добротную кожаную сбрую, заказанную у шорника за пару сочных окороков.

«Вот шуму-то будет в стойбище, — ехидно усмехнулся я, затягивая подпругу на мощном брюхе великана. — Степной пацан возвращается верхом на живом танке!»

Кстати, за весь этот насыщенный месяц я так и не сожрал ни одной души. Весь духовный ресурс уходил на подпитку духов жизни. Сами по себе эти стихийные амёбы были тупы как пробка: когда я впервые подселил духа в тело зверя без предварительной подготовки, бедняга даже на ноги встать не сумел — лежал бревном и хлопал глазами, не понимая, как шевелить копытами. И лишь после того, как я скормил духу остаточные эманации родной души трирога, до него наконец дошло, как функционирует живое тело. Вдобавок в ходе экспериментов я выяснил, какие степные травы стимулируют регенерацию такого симбиота: отвар из сока кровохлёбки и истолчённого каменного корня затягивал рваные раны на шкуре за считанные часы.

Возвращение в лагерь превзошло все мои ожидания.

Это был настоящий триумф. Представьте картину: из степного марева к стойбищу мерно вышагивает исполинский трирог размером с хорошую хижину. На его широченной спине гордо восседает четырнадцатилетний Арс Кет, высоко задрав нос и снисходительно взирая на мир, а по бокам гиганта волочатся два колоссальных дубовых ствола, которые в одиночку не сдвинула бы и дюжина дюжих грумов!

Подростковое тело буквально распирало от мальчишеского тщеславия, и я благоразумно не стал гасить этот порыв. Соплеменники должны видеть силу и удаль юного шамана, а не мрачного замкнутого нелюдима.

Народ буквально онемел. Женщины роняли деревянные миски, дети с визгом подбегали посмотреть, а суровые охотники хватались за рукояти топоров, не веря собственным глазам. Приручить дикого степного трирога за всю историю клана не удавалось никому!

Дотопав до кузницы, я со смачным грохотом сгрузил брёвна прямо перед раскрытым ртом кузнеца:

— Принимай первую партию, мастер! Ещё три такие ходки — и я в расчёте.

Тот лишь молча почесал затылок закопчённым пальцем, выронив изо рта трубку:

— Ты... это... сам его заломал, парень? Или дед твой помог духами?

— Шаманская тайна, мастер, — подмигнул я. — Принимай дрова, через пару дней остальное подвезу.

Сдав часть долга, я направил своего рогатого мамонта к шатру наставника — сдаваться с повинной и держать ответ перед старым шаманом.

Отбрехаться от учителя удалось малой кровью. Я напустил на себя загадочный вид и выдал вдохновенную псевдошаманскую теорию: мол, зверя нужно сначала аккуратно оглушить, затем нанести на лобную кость метку связи, использовать его череп как временное вместилище для духа жизни — и вуаля, магия предков сделает всё остальное!

Поскольку чёткой школы заклинаний у грумов не существовало в природе, а всё шаманское ремесло держалось на интуиции, личной силе и капризах духов, наставник с глубокомысленным видом покивал и проглотил объяснение целиком. Подозреваю, старик уже прикидывал, как запрячь трирогов таскать пожитки всего клана во время кочевий, и явно гордился столь толковым учеником.

Весь следующий день я без устали возил лес, пока окончательно не закрыл долг перед кузнецом. Теперь мои руки были полностью развязаны. До начала большого похода оставалось меньше трёх недель, и я наконец-то мог приступить к главному этапу — созданию боевого хищника-диверсанта.

На рассвете я вновь ушёл в глубь степи, пустив перед собой духа воздуха в качестве разведчика. Искать хищников-одиночек не имело смысла, мне требовалась сплочённая волчья стая из трёх-пяти особей.

Пока я сидел на каменистом выступе, ожидая наступления сумерек, в голове крутились мысли о природе этого мира. В Бездне всё подчинено праву сильного: старшие пожирают средних, средние выжимают досуха младших, младшие низших, а лорды восседают на тронах из спрессованных душ. Здесь же, под этим чистым высоким небом, царил совсем иной, хрупкий баланс. Даже духи стихий, при всей их примитивности, не стремились уничтожить носителя, а мирно соседствовали с плотью, если уметь с ними договориться.

Воздух в ущелье пах нагретым на солнце чабрецом и сухим гранитом. Мой прирученный трирог тихо пощипывал скудную траву между валунами, изредка поводя массивными ушами и косясь на меня влажным карим глазом. Между нами уже не требовалось заклинаний: влитый дух жизни прекрасно считывал мои поверхностные ментальные команды, словно собака, понимающая настроение хозяина по интонации голоса. Это было странное, совершенно незнакомое для демона чувство — когда живое существо подчиняется тебе не из животного парализующего страха перед мучительной казнью, а потому что ощущает твою заботу и силу.

Удача улыбнулась на третий день пути: в глубоком скалистом каньоне дух нащупал логово трёх матёрых степных волков. Здешние волки — это не земные лесные серяки. Каждый зверь достигал двух с лишним метров в холке и весил добрых три центнера, щеголяя пастью, способной перекусить пополам коня.

Я затаился на каменном карнизе и битый час наблюдал, как эта троица терзает пойманную антилопу. Идеальные машины для убийства: свирепые, быстрые, молчаливые.

Подкравшись с подветренной стороны, я не стал искушать судьбу: влил ману в площадной «паралич», приложил опешивших хищников ментальным молотом, скрутил лапы сыромятными ремнями, намертво завязал пасти и погрузил живой груз на спину послушного трирога.

Затем пришлось потратить ещё сутки на охоту: мне требовались три свежие туши взрослых трирогов в качестве питательного субстрата для масштабного перерождения. Загнав стадо, я быстро уложил трёх отставших быков площадным «параличом» и перетащил туши в укромное место.

Отыскав уединённую поляну в кольце гранитных скал, где завывал лишь холодный степной ветер, я приступил к Великому Деянию.

Прямо на каменистой земле я начертал сложнейшую многоярусную пентаграмму. Чертить пришлось собственной кровью — лучшего магического проводника в походных условиях просто не существовало. В центральный узел лёг самый крупный, матёрый волк-вожак. На его череп я нанёс сложную руническую вязь подчинения и подавления воли, залил в пасть ударную дозу приготовленных зелий и зафиксировал. По трём внешним узлам я разложил туши трирогов, исписав их шкуры и рога фокусирующими рунами распада.

Настала кульминация.

Я призвал самого сильного духа жизни, какого только мог выдернуть из астрала, и буквально под завязку накачал его собственной маной. Жадно зажевал горький корень сердцелиста, ускоряя регенерацию духовного ядра, и аккуратно втолкнул сияющего духа в тело распластанного волка.

Обошёл каждую жертвенную тушу по периметру, активируя каналы вытяжки жизненной силы. Вновь подождал, пока резерв восстановится до краёв.

А затем я сделал то, на что никогда в жизни не осмелился бы ни один смертный маг: я отделил от собственного демонического естества крошечную, микроскопическую частицу души. Добавил к ней искру врождённого инфернального пламени и сдобрил всё это каплей первородного Хаоса, тлевшего в глубине моего ядра со времён моего рождения!

Боль была неописуемой. Демоны от природы малочувствительны к телесным ранам, но когда ты собственными руками отсекаешь лоскут твоей души — это сущий ад. Меня скрутило судорогой, перед глазами полыхнуло багровым пламенем, из носа брызнула горячая кровь. Казалось, будто раскалённые щипцы выдирают самую суть моего сознания. Но я выстоял, сцепив зубы до треска эмали.

На моей дрожащей ладони пульсировал и переливался нестерпимым светом шар из концентрированной маны, чёрного инфернального огня и пляшущих фиолетовых сполохов хаоса.

— Прими перерождение! — прохрипел я и впечатал сферу прямо в грудь волка.

И началось священное безумие.

Туши трёх исполинских трирогов с сухим шелестом осыпались тончайшей пепельной пылью. Этот плотный праховый смерч с рёвом устремился к волку, облепляя его со всех сторон. Тело хищника выгнуло чудовищной дугой. Раздался оглушительный треск дробимых и заново срастающихся костей.

Хаос начал перекраивать живую плоть по своим безумным законам, инфернальный огонь зажигал в груди зверя новое ядро, а влитый дух жизни на пределе сил латал рвущиеся ткани, не позволяя существу погибнуть в процессе мутации! Я непрерывно вливал в контур каждую восстанавливающуюся каплю маны, поддерживая хрупкий баланс между созиданием и распадом.

Волка подбросило в воздух на добрых три метра. Пепельная взвесь уплотнилась, спеклась и превратилась в огромный пульсирующий кокон цвета остывающей лавы.

Секунда звенящей тишины — и кокон с глухим стуком рухнул на камни, расколовшись на тысячи осколков.

Из осевшего облака пыли медленно поднялась тварь, от одного вида которой у любого смертного поседели бы волосы.

Чудовище достигало трёх с половиной метров в холке и добрых шести метров в длину от кончика носа до костяного хвоста! Всё его мощное, мускулистое тело покрывали тяжёлые пластины обсидиановой костяной брони, переливающиеся в стыках зловещим багрово-огненным светом. Лапы венчали двадцатисантиметровые серповидные когти, способные без труда вскрыть железный панцирь рыцаря, а исполинская пасть легко вместила бы меня целиком. Монстр с лёгким хрустом полоснул когтем по гранитной скале — и камень рассёкся на глубину ладони, словно мягкое тёплое масло!

На черепе монстра красовались четыре массивных витых рога: два передних были загнуты вперёд для сокрушительного таранного удара, а два задних прикрывали массивную шею от укусов сородичей.

Между нами мгновенно натянулась прочная ментальная струна. Я заглянул в пылающие янтарные бельма зверя и отчётливо понял: передо мной стоял совершенный суперхищник. Машина смерти, жаждущая лишь одного — убивать, рвать плоть и жадно глотать чужие души.

Держать такое чудовище возле стойбища было чистым самоубийством.

Я мысленно сформировал жёсткий приказ и впечатал маршрут в сознание монстра:

«Беги на закат. Пересеки нейтральные земли. Иди во владения племени Кром Раш и дальше, в глубь диких пустошей. Охоться. Убивай сильных. Жри души. Расти!»

Тварь издала низкий, утробный рык, от которого задрожали окрестные скалы, припала на передние лапы и одним исполинским прыжком сорвалась в степь, растворившись в ночном мареве с пугающей бесшумной грацией.

Эксперимент удался. Мой невидимый жнец отправился на жатву. Теперь оставалось разобраться с двумя уцелевшими волками и готовиться к главному походу.

Глава 24

Переведя дух и как следует выспавшись под надёжной охраной прирученного трирога, на следующее утро я вплотную занялся двумя оставшимися пленёнными волками.

На сей раз мудрить, рисковать целостностью собственной сущности и отщеплять драгоценные крупицы демонической искры я не стал. Никаких кровавых гекатомб, никаких мутагенных печатей и сложных ритуальных кругов — обычный, чистый и выверенный процесс привязки. Я призвал из тонкого плана двух свежих духов жизни и аккуратно соединил их с телами хищников.

Бестелесные духи охотно вошли в плоть, мгновенно перехватили контроль над нервными узлами и принялись неспешно растворять в себе остатки тусклых звериных душ, подпитываясь от моих магических каналов тонким ручейком маны. Через пару часов на поляне передо мной лежали уже не дикие свирепые степняки, а послушные, спокойные стражи, преданно ловящие каждый импульс моей воли.

Жаль только, что под седло эти твари не годились категорически. Степной волк — зверь с характером и весьма специфической анатомией: чтобы сделать из него верхового скакуна, щенка нужно приучать к упряжи и весу наездника с первых месяцев жизни. Только тогда его позвоночник сформирует правильный, пружинящий прогиб, а кости выдержат нагрузку. Взрослые же волки, выросшие на вольных хлебах, были абсолютно дикими. Попробуй взгромоздить на такого седло и центнер живого веса громовского воина — в лучшем случае сорвёшь зверю спину и превратишь в бесполезного калеку.

Зато в качестве чутких ночных сторожей, загонщиков и личных телохранителей они подходили идеально.

Правда, возникла новая, вполне приземлённая проблема: прокорм. Моя новоявленная мохнатая свора требовала мяса, причём в немалых количествах. В дикой природе степные волки способны обходиться без еды до недели, но уж если дорываются до добычи — набивают брюхо до отказа, буквально от пуза, сжирая за присест добрую треть собственного веса.

К вечеру, когда дневной зной спал, я вывел свою маленькую армию на охоту. Долго рыскать по округе не пришлось: в лощине у каменистого ручья паслась знакомая стая трирогов. С двумя быстрыми загонщиками и тяжёлым таранным трирогом-вожаком охота превратилась в избиение младенцев. Волки грамотно отсекли трёх упитанных молодых трирогов, а дальше в дело вступили моя магия и копьё.

В общем, проредил я местное стадо ещё на три полновесные туши. Одного трирога волки прикончили и разорвали прямо на месте, жадно урча и набивая ненасытные утробы парным мясом до состояния тугих бочонков. Двух других я до глубокой ночи методично свежевал, срезая лучшие куски вырезки, снимая толстые шкуры и выламывая смолистые рога.

Разумеется, я не забыл про самое главное лакомство: души убитых тварей.

Смерть трёх могучих зверей высвободила плотное, тягучее облако жизненной силы. Я с наслаждением вобрал его в себя, направляя чистую витальную энергию на латание собственных повреждённых каналов. В смертном теле всё ещё ощущалась противная, ноющая слабость, саму душу слегка саднило и тянуло — сказывались последствия недавнего ритуала, когда я оторвал от себя кусок естества ради создания химерного монстрика. Но свежие души сработали как целебный бальзам. Энергетические раны затягивались, а каналы расширялись, наливаясь упругой силой.

«Ничего, — довольно хмыкнул я про себя, чувствуя, как по жилам разливается приятное тепло. — Такие манипуляции только закаляют дух. Со временем я стану в разы сильнее, а уж когда ко мне вернётся та частичка, что ушла на создание моего карманного жнеца... вернувшись сытой и раздобревшей на чужих душах, она принесёт мне колоссальный скачок мощи».

Разделывая туши при свете костра, я попутно размышлял о природе духов и магии вселения.

Опыт с волками наглядно показал: младшие духи жизни годятся исключительно для животных. У них нет разума, одни примитивные рефлексы и инстинкты, поэтому с подавлением животной природы они справляются играючи. Но вот чтобы переварить личность смертного разумного, сломать волю и удержать под контролем сложное тело — силёнок у мелких астральных амёб явно не хватит. Тут потребуется дух как минимум средней силы, обладающий зачатками собственного самосознания.

«Надо будет проверить эту теорию экспериментальным путём, — сделал я мысленную зарубку. — При первой же удобной возможности на каком-нибудь вражеском разведчике».

❖ ❖ ❖

На следующее утро, нагрузив трирога тюками с мясом, рогами и шкурами, мы двинулись в обратный путь.

Сам я шагал налегке в окружении двух сытых, лоснящихся волков, а позади мерно топали тяжело гружённый трирог. Дорога до временной стоянки клана заняла четыре дня.

По мере приближения к лагерю моё чутьё всё отчетливее подсказывало: стойбище долго здесь не задержится. Дичи в окрестных степях становилось угрожающе мало — сотни голодных громовских глоток выбивали живность со скоростью саранчи, да и полезная трава стремительно скудела. Клан явно готовился сняться с насиженного места раньше обычного срока.

Едва показались первые кожаные шатры, моё эффектное появление вызвало среди соплеменников форменный переполох.

Караульные на въезде чуть не выронили копья, уставившись на двух матёрых степных волков, смирно семенящих рядом со мной. Дети с визгом бросились врассыпную, а старые охотники ошарашенно чесали корявыми пальцами затылки. Уходил зелёный пацан с одним трирогом — вернулся богатый добытчик с целым обозом мяса и двумя прирученными свирепыми хищниками!

Первым делом я направился к шатру вождя, дабы закрыть все формальности. Как раз подошёл срок выплаты второй доли охотничьего налога. Я без тени сожаления сгрузил перед сборщиками первосортную шкуру и мощные витые рога, получив взамен уважительный кивок жены вождя. Закон был соблюдён, долгов за мной не числилось.

А вот на обратном пути к шатру наставника меня подстерегла неожиданная засада.

Прямо посреди утоптанной тропы стояла Анара — та самая девчонка, дочка бывалого загонщика, по которой прежний хозяин этого тела вздыхал все последние три весны.

И тут же смертное подростковое тело предательски взбунтовалось против моего демонического хладнокровия. Лицо обдало густым, удушливым жаром, сердце заколотилось о рёбра, словно перепуганная птица, а на физиономию сама собой выползла абсолютно дурацкая, придурковатая улыбочка.

«Тьфу ты, пропасть! — мысленно сплюнул я, тщетно пытаясь вернуть морде невозмутимое выражение. — Демон Бездны, краснею перед сопливой смертной девкой, как первокурсник духовной семинарии!»

Впрочем, Анара смутилась ничуть не меньше. Щёки её полыхали спелой свеклой, пальцы нервно теребили подол расшитой жилетки, а взгляд был скромно прикован к собственным сапогам.

И понять её можно было прекрасно. По меркам клана я в одночасье превратился в самого завидного жениха во всей округе. Будущий полноправный шаман, удачливый охотник-одиночка, вернувшийся из первой охоты без единого шрама, приручитель диких зверей, да ещё и с богатейшей добычей, которой с лихвой хватит на обустройство собственного просторного шатра! Мужчины в нашем суровом племени гибли пачками — в яростных набегах, пограничных стычках и под копытами степных чудовищ. Найти крепкого, здорового, богатого парня, способного сытно кормить семью, было мечтой любой девушки.

Анара явно пришла сюда не просто так: наверняка старшие подружки подбили её брать быка за рога, пока более расторопные конкурентки не уволокли завидного жениха в свои сети. Более того, эти хитрые бестии наверняка рассчитывали со временем набиться ко мне во вторые и третьи жёны — обычное дело для богатого шаманского очага!

— Привет, Арс... — тихо, почти шёпотом выдавила девушка, переминаясь с ноги на ногу. — Я вот... ягод собрала у дальнего ручья. Кореньев сладких накопала. Поменять не хочешь?..

— Хочу! — с готовностью гаркнул я пересохшим горлом, продолжая сиять улыбкой деревенского дурачка.

Я тут же отвалил ей щедрейший, лоснящийся жиром шмат трирожьей вырезки, впятеро превосходящий по ценности всю её корзинку. Плевать мне было на это мясо: чем больше я охотился, тем быстрее росла моя демоническая мощь, а запасы свежатины всё равно некуда было девать.

Анара радостно охнула, прижала мясо к груди, одарила меня сияющей улыбкой и, сверкая пятками, умчалась хвастаться подружкам.

Моя невиданная щедрость моментально сыграла со мной злую шутку. Уже через полчаса у коновязи выстроилась целая очередь из местной детворы всех возрастов. Мелкие сорванцы волокли мне всё подряд: охапки сушёных трав, диковинные перья, птичьи яйца и разноцветные камни, выковырянные из речного гравия.

Я щедро раздавал кусочки вяленого мяса, а сам внимательно перебирал детские находки через магическое зрение. И ведь не прогадал! Среди откровенного речного мусора мне попалась парочка великолепных кварцевых самородков с естественной накопительной ёмкостью — идеальные накопители под будущие ритуальные амулеты.

«Пусть всё племя считает меня чокнутым чудаком, меняющим мясо на булыжники, — посмеивался я про себя. — На общественное мнение дикарей мне глубоко начхать. Главное, чтобы на костёр не поволокли как еретика. Хотя обычный костёр для огненного демона — это так, приятная банька для прогрева костей».

Когда я наконец дотащился со своими волками и тюками до жилища наставника, старик как раз вышел на свежий воздух.

Увидев меня в окружении двух покорно урчащих степных хищников, старый шаман застыл как вкопанный. Его обычно невозмутимая, суровая физиономия, привыкшая не выражать никаких эмоций, вытянулась так, словно он узрел явление Первородного Духа во плоти. Старик моргнул раз, другой, поскрёб корявыми пальцами седую бороду и выдавил хриплое:

— Ну ты и язва, Арс Кет... Откуда псин приволок?

— В степи подобрал, учитель. Сиротки, кормить некому было, — скромно потупил я взор.

Старик лишь тяжело вздохнул и покачал головой. Кажется, шаблон представлений о возможностях зелёных учеников треснул у него окончательно.

❖ ❖ ❖

Моя бурная охотничья активность и демонстрация зверей возымели неожиданный побочный эффект. Старик вдруг осознал, что его ученик развивается куда быстрее, чем положено по вековым канонам, и со следующего же утра намертво насел на меня с учёбой.

Вообще, вся шаманская премудрость нашего племени при желании легко умещалась в один плотный год интенсивных тренировок, и лекций. Но степняки никуда не торопились: некоторые недотёпы ходили в подмастерьях по десять-пятнадцать зим. Причина крылась в самой сути нашей расы. Громы были свирепыми воинами, а не кабинетными мыслителями.

У любого уважающего себя шамана за спиной всегда висел тяжеленный боевой топор с лезвием в два локтя шириной — так сказать, самый надёжный, неоспоримый и веский аргумент в любых межплеменных спорах. И владел этим топором местный кудесник зачастую куда виртуознее, чем хитрыми заклятиями духов. Духи могут закапризничать или иссякнуть, а добрая закалённая сталь пополам с тяжёлой костью вражеского черепа не подведёт никогда.

Так что две недели пролетели в суровом режиме: с утра я махал копьём до кровавых мозолей, днём заучивал названия сотен целебных кореньев, а по вечерам отрабатывал призыв духов.

А затем лагерь снялся с места.

Сезонная кочёвка началась точно в срок. Наше племя было слишком выносливым, чтобы бояться дальних переходов: каждый взрослый охотник без труда тащил на себе груз, равный собственному весу, от рассвета до заката, даже не сбивая дыхания.

Колёсных телег степняки почти не использовали — по каменистым отрогам и оврагам они не пройдут. В ход шли тяжёлые деревянные волокуши, обитые сыромятной кожей. Стоянки меняли регулярно: останься клан на одном месте дольше месяца, и вся дичь в радиусе сотни вёрст снимется и уйдёт широкой дугой, почуяв стойкий запах дыма и крови.

Вот тут-то мой трирог и показал себя во всём блеске! Зверюга, управляемая духом жизни, с лёгкостью тащила на широченной спине тройной вес, мерно покачивая рогатой башкой. К нашему обозу то и дело подходили запыхавшиеся посланцы от вождя, сгружая тюки с припасами разведчиков и раненых воинов, чтобы разгрузить боевой авангард.

Сам наставник со мной в хвосте не плёлся: старик ушёл вперёд вместе с отборной дружиной вождя, обеспечивая магическое прикрытие и сканируя степь на предмет вражеских засад.

«Вот добуду нужные материалы, скрафчу себе собственный шаманский посох — и тоже стану полноправным боевым магом клана, — размышлял я, мерно шагая рядом с трирогом. — А пока повоюем с соседями, посмотрим, чего стоят их воины».

Переход продлился без малого две недели.

Новое стойбище раскинулось в широкой, защищённой скалами речной долине. Едва караван остановился, закипела привычная суета. Первым делом я разбил просторный шатёр для своего наставника — старик едва держался на ногах после тяжёлого перехода, сразу же усевшись врачевать натёртые ноги и вывихи соплеменников.

И только закончив с жилищем учителя, я приступил к главному: обустройству собственного дома.

Выбрав ровную сухую площадку чуть в стороне от общего шума, я срезал дёрн, тщательно утрамбовал каменистый грунт под фундамент. Вокруг уже носилась с гиканьем ребятня, выискивая съедобные клубни и сухой хворост.

По местным строгим традициям охотник никогда не ставил свой первый шатёр в одиночку. Это было сакральное действо! Парень заранее звал на помощь понравившуюся девушку. Если девица соглашалась подавать опорные шесты, держать центральную балку и натягивать шкуры — это считалось официальным признанием перед всем кланом: отныне они пара, а она становится хозяйкой его очага.

Я, как истинный демон-индивидуалист, твёрдо вознамерился растоптать эти патриархальные обычаи в пыль. Пожить в гордом одиночестве, без визгливых баб, сопливых младенцев и чужих советов под боком — вот был мой идеальный план!

Я уже занёс топор, чтобы вбить первый колышек, как вдруг за спиной послышался робкий шорох.

Я обернулся.

На краю площадки стояла Анара.

Лицо девчонки полыхало пунцовым пламенем, пальцы судорожно переплелись на груди, а в глазах плескалась такая гремучая смесь отчаянной решимости и девичьего страха, что у меня перехватило дыхание.

И снова это чёртово смертное тело! Кровь бросилась мне в уши, в горле мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу, а дурацкая счастливая ухмылка вновь растянула губы до ушей. Ну вот что ты будешь делать с этой гормональной физиологией?!

— Помочь... шест подержать?.. — едва слышно пискнула Анара, пряча взгляд.

Я обречённо вздохнул про себя, мысленно похоронив мечты о холостяцкой свободе, и махнул рукой:

— Держи центральный шест, чего стоишь.

Надо было видеть, как мгновенно расцвело её лицо! Счастливая улыбка озарила девичью мордашку, глаза вспыхнули звёздами, и мы дружно принялись за работу. Со стороны это зрелище наверняка выглядело уморительно: два смущённых подростка, переглядывающихся и краснеющих при каждом случайном касании пальцев, слаженно натягивают толстые просмоленные шкуры.

Мимо проходили взрослые охотники, прятали одобрительные усмешки и понимающе перемигивались. Всё, баста! Теперь весь клан официально знал: Арс Кет выбрал себе первую жену. А судя по тому, как издали плотоядно поглядывали её подружки, недели не пройдёт, как они попытаются просочиться в мой будущий очаг в качестве младших жён.

❖ ❖ ❖

Но поставить шатёр было лишь половиной дела.

Здешний суровый степной этикет требовал немедленного продолжения банкета. Когда молодой охотник ставит собственный дом, он обязан закатить грандиозное новоселье! Собрать у своего очага всю молодёжь клана, дабы они оценили достаток, показали себя и присмотрелись к хозяевам.

С пустыми руками на такой праздник гости не приходили: каждый тащил с собой какое-нибудь особое фирменное блюдо, вяленые лакомства или полезную утварь. Но главным блюдом, альфой и омегой стола, обязано было стать мясо от самого хозяина. Чтобы досыта накормить прожорливую ватагу молодых громовских рубак, требовалось притащить тушу как минимум одного матёрого трирога.

А ещё на празднике полагалось выставить хмельное.

Вот с этим в степи была настоящая беда. Зерно и сладкие ягоды ценились на вес золота, больших бродильных чанов никто с собой не таскал, поэтому варкой местного терпкого пива занимались буквально две-три зажиточные семьи в клане. И обмен они вели форменно грабительский, сдирая с бедолаг три шкуры за каждый глиняный кувшин мутного пойла.

Я не стал мелочиться: сходил к пивоварам и твёрдо договорился на целый бочонок густого, ядрёного хмельного эля под залог будущей туши трирога.

Ударить в грязь лицом перед соплеменниками я не имел права. И дело было вовсе не в тщеславии — плевать мне хотелось на мнение сопливых юнцов и девок! Но статус молодого, опасного и богатого шамана-одиночки требовалось держать на недосягаемой высоте. Со дня на день неизбежно должна была вспыхнуть кровавая драка за охотничьи угодья с соседним свирепым племенем Кром Раш.

Идти в бой в гордом одиночестве — верх глупости: много душ один клинок не соберёт, да и со спины прирезать могут. Мне нужна была своя верная, сплочённая ватага отчаянных молодых рубак! Пусть горячие степные парни рубят врагов на куски, а я буду держаться рядом и методично собирать урожай свежих душ, перерабатывая их в питательный демонический бульон для роста собственного ядра.

И чтобы раз и навсегда закрепить за собой статус неоспоримого лидера молодёжи, рядового трирога на праздник мне показалось мало.

Я решил выйти на охоту за зверем, чьё имя в степи произносили с благоговейным трепетом: за местным Копытнем.

❖ ❖ ❖

Копытень — или, как я окрестил его про себя, степной бронемамонт — был истинным владыкой этих бескрайних равнин.

Обычные племена отваживались выходить на эту живую гору лишь раз в год, собирая объединённый отряд из лучших воинов аккурат перед Большой Осенней Ярмаркой. Одиночная охота на Копытня считалась чистым, незамутнённым самоубийством.

Это было исполинское, лохматое чудовище размером с двухэтажный дом, чьё тело сплошь покрывали толстенные костяные пластины, защищавшие зверя получше рыцарских лат. Нагрудные щитки Копытня шли на изготовление несокрушимых башенных щитов для элитных телохранителей вождя, а мелкие пластины вплетали в доспехи лучших воинов.

Но главным сокровищем зверя были его бивни.

В отличие от земных мамонтов с их закрученными рогами, бивни Копытня росли почти абсолютно прямо — два чудовищных пятиметровых монолита из тяжелейшей, сверхплотной кости цвета слоновой кости. Из них вытачивали рукояти для топоров, палашей и секир верховных вождей. Сломать такую рукоять было невозможно в принципе.

«А для меня этот бивень станет идеальной основой под шаманский посох! — азартно предвкушал я, собирая снаряжение. — Тяжёлый, прочный, с колоссальной естественной проводимостью духовной энергии. Заострю наконечник — выйдет смертоносное копьё. Оставлю тупым — сокрушительная боевая дубина. А главное — мощнейший магический фокусиратор для управления духами!»

Правда, убить эту тварь было задачкой не из лёгких.

Копытень славился дурным, вздорным нравом и чудовищной разрушительной мощью. Своим мускулистым, гибким хоботом этот монстр легко вырывал вековые сосны с корнем и швырял их во врагов, словно копья. А уж если под хобот попадался булыжник... Для исполина это был просто камушек, а для смертного охотника — полутонная каменная глыба, летящая со скоростью пушечного ядра! Попадание такого снаряда не просто ломало кости — оно впечатывало бедолагу в землю, оставляя на память лишь бесформенное кровавое месиво.

Оставив трирога в безопасной лощине, я взял с собой лишь двух верных волков и двинулся по следам гиганта вглубь каменистых предгорий.

Выследить исполина оказалось несложно: поломанные деревья, глубокие полуметровые рытвины от тяжёлых копыт и стойкий мускусный дух вели меня вернее любой карты.

Я настиг его в узком скалистом ущелье у пересохшего русла реки.

Зрелище внушало неподдельный трепет. Исполин мирно обдирал кору с поваленного карагача. Его бурая шерсть была свалявшейся и грязной, но из-под неё устрашающе поблёскивали широкие костяные бляхи. Прямые, массивные бивни казались двумя таранами, способными пробить крепостную стену.

«Ну что, туша, проверим, крепче ли твоя шкура пламени Бездны?» — хищно осклабился я.

Я отдал мысленный приказ волкам.

Хищники скользнули по скалистым уступам, заходя зверю в тыл, и дружно зашлись яростным, заливистым лаем, отвлекая внимание титана.

Копытень среагировал мгновенно. Издав оглушительный трубный рёв, от которого с окрестных скал посыпался мелкий щебень, исполин развернулся с пугающей для такой массы грацией. Его хобот взметнулся, подхватил с земли камень размером с добрую бочку и с чудовищным свистом запустил в сторону скал!

Грохот!

Валун врезался в каменную стену, разлетевшись на тысячи смертоносных осколков. Мои волки едва успели отскочить в расщелину.

Пора было вступать мне.

Я вскинул руки, призывая духов земли и воздуха. Магические каналы вспыхнули ровным, гудящим пламенем.

«Земля, разверзнись под его поступью!»

Прямо под передними мощными копытами Копытня каменистая почва мгновенно размякла, превратившись в зыбкую, чавкающую трясину. Многотонная туша покачнулась, передние ноги ухнули в провал, и гигант на мгновение потерял равновесие, оглашая ущелье яростным визгом.

Этого мига мне хватило с лихвой.

Напитав смертные мышцы демонической силой, я сорвался с уступа размытой серой тенью. Никакой нормальный охотник не осмелился бы подойти к Копытню в упор — это верная смерть под ударами хобота или копыт. Но моя реакция превосходила смертную в десятки раз.

Хобот монстра со свистом рассёк воздух, целясь снести мне голову. Я ушёл под удар скользящим подкатом, чувствуя, как ветер от взмаха шевелит волосы.

Прыжок!

Я целился в самое уязвимое место, в глаз титана.

Хрусь!

Сталь вошла по самую рукоять. Из раны брызнул фонтан чёрной, кипящей крови.

Копытень забился в предсмертной агонии, закружился на месте, круша скалы вокруг, и наконец с глухим, протяжным стоном рухнул на правый бок, взметнув к небесам облако вековой пыли.

Земля содрогнулась. Титан был мёртв.

А в следующее мгновение из растерзанной туши вырвался такой ослепительный, колоссальный сгусток духовной энергии, что у меня захватило дух.

Душа такой крупной твари! Густая, плотная, наваристая, словно вековой эликсир мощи!

Я распахнул свои духовные врата и жадно, до последней капли вобрал этот божественный нектар в себя.

О, этот неописуемый восторг истинной жатвы! Горячая, бурлящая сила затопила мои энергетические каналы, выжигая остатки слабости и заполняя резервуары до самых краёв. Моё демоническое ядро запульсировало, увеличиваясь в объёме, а внутри зародилась новая, пугающая мощь.

❖ ❖ ❖

Разделка поверженного колосса заняла у меня больше полутора суток.

Я срубил великолепные прямые бивни, аккуратно снял широкие нагрудные пластины и нарезал сотни килограммов превосходнейшего, сочного мяса. Мой трирог, гружённый этой невероятной добычей, еле переставлял ноги, а волкам пришлось тащить за собой импровизированную волокушу.

Когда на закате второго дня я торжественно въехал в лагерь клана, в стойбище наступила немая, оцепенелая тишина.

Женщины роняли подойники, воины застывали с открытыми ртами, а старейшины крестились на знамёна духов.

Четырнадцатилетний сопляк в одиночку завалил Копытня!

Это было не просто неслыханным подвигом — это было легендой, которую у костров будут пересказывать грядущие поколения.

Чтобы перетащить всё мясо пришлось делать еще три ходки, в конце потратил три дня на первую охоту.

А вечером у моего нового шатра грянул такой пир, какого эта долина не видела от сотворения мира.

Пенилось терпкое хмельное пиво, на гигантских кострах шкворчали сочные куски мяса Копытня, а вокруг звенел задорный смех молодёжи. Анара с сияющими глазами ловко разливала напитки гостям, полноправно хозяйничая у нашего общего очага. Молодые охотники жадно внимали моим скупым словам, наперебой предлагая дружбу и клянясь пойти за мной в любой набег.

А я сидел у входа в шатёр, отхлёбывал холодное хмельное пойло и неспешно обтёсывал тяжёлый, несокрушимый бивень Копытня, выводя на его гладкой кости первые линии тайных демонических рун.

Мой будущий посох шамана обретал плоть.

И скоро соседнему племени Кром Раш предстояло узнать, что бывает, когда на их земли ступает истинный демон Бездны.

Глава 25

Две недели мы прочёсывали пограничные леса, и с каждым днём это бессмысленное блуждание раздражало меня всё сильнее. Десяток охотников племени, привыкших читать следы на прелой листве словно открытую бересту, скользил среди замшелых сосен бесшумными тенями. Воздух полнился сырым предзимним холодом, дыхание вырывалось из ноздрей белесым паром, а под копытами трирогова глухо хрустел валежник.

Обычно на исходе осенней луны нейтральные пустоши между нашими землями и владениями клана Кром Раш напоминали растревоженный муравейник. Любой охотничий поход оборачивался свистом стрел из чащи, короткими яростными стычками у переправ и взаимной резнёй за водопои. Первые пограничные стычки вспыхивали уже на седьмой день пути — таков был негласный закон этих диких предгорий.

Но сейчас вокруг стояла мёртвая, противоестественная тишина.

Ни единого чужого кострища. Ни одного сломанного куста, ни затаившегося дозора. Лес казался вымершим, словно соседнее племя провалилось сквозь землю или вовсе никогда не кочевало по этим склонам. Воины нервничали, до побелевших костяшек сжимая древки топорища и ежеминутно оглядываясь на тени, а командир десятки лишь хмуро сплёвывал под ноги серую мокроту.

— Не к добру это, Арк, — шепнул мне старший следопыт, косясь на мои холодные глаза. — Земля пустая. Либо Кром Раш готовят нам ловушку размером с ущелье, либо у них стряслась беда почище набега.

Я промолчал, лишь слегка прикрыл веки, выпуская наружу духа воздуха на разведку, окидывая его восприятием местность в пару километров. Ни засад, ни скоплений чужой маны, ни скрытых ловушек. Лес был чист. Тратить силы на бесплодные поиски больше не имело смысла, и к полудню четырнадцатого дня десятник отдал приказ поворачивать назад — в главную ставку клана, чтобы доложить совету старейшин и узнать, с чем вернулись остальные охотничие партии.

❖ ❖ ❖

В лагерь мы вошли уже в густых багровых сумерках. Родное стойбище встретило нас привычным гулом: лаем сторожевых волков, едким запахом кизячного дыма, звоном медных котлов и гортанными выкриками загонщиков. После двух недель на промозглом ветру тепло очагов казалось почти осязаемым благословением.

Мой новый статус, добытый кровью поверженного Копытня, давал о себе знать на каждом шагу. Мужчины, ещё месяц назад не обращавшие внимания на четырнадцатилетнего заморыша, теперь уважительно кивали. Женщины у котлов провожали меня долгими, оценивающими взглядами, а сопливые мальчишки с благоговением тыкали пальцами в мою сторону, шепча легенды о юном шамане, одолевшем титана.

Я добрался до своего шатра, сбросил с плеч отяжелевший от дорожной грязи меховой плащ и шагнул под своды войлока.

— Арк! Ты вернулся! — Анара бросилась навстречу, её глаза вспыхнули неподдельной радостью. В её руках уже дымилась глиняная миска с густым, наваристым бульоном, а на углях шкворчало сочное жареное мясо.

Знаете, совместная жизнь под одной крышей удивительным образом меняет восприятие реальности. Для бессмертного демона Бездны бытие всегда оставалось бесконечной, бешеной гонкой за выживание — жри или сожрут тебя, урви чужую силу, не смыкай глаз, не верь ни единой твари. Здесь же, в тепле очага, рядом с суетящейся смертной девчонкой, на меня накатывала странная, непривычная размеренность. Исчезала вечная паническая суета, движения становились плавными, а мысли — ленивыми.

Хотя, конечно, смотреть на смертных сквозь призму демонического голода — то ещё испытание. Для меня Анара оставалась восхитительно пахнущей, сладкой сдобной булочкой. Спать с ней под шкурами было тепло и приятно, но когда ты сидишь на строгой энергетической диете, вид аппетитного десерта под боком пробуждает первобытный аппетит. Сдерживать инстинкты демона требовало изрядной доли самообладания. Каждая поглощённая душа поднимала меня на новую ступень могущества, а отказываться от силы демон попросту не умеет.

К тому же в последнее время вокруг нашего шатра подозрительно часто стали вертеться подружки Анары. Молодые степные красотки стреляли глазками, приносили свежий кумыс и беззастенчиво намекали, что такому могучему воину и шаману негоже довольствоваться одной-единственной женщиной. По негласным законам степи воинам и сильным шаманам полагалось иметь трёх, а то и четырёх жён.

«Мне бы с одной сладкой булочкой совладать и не откусить ненароком голову, а они мне целый гарем пирожных сватают», — с мрачной усмешкой думал я, отхлёбывая горячий отвар.

❖ ❖ ❖

Через пару часов полог шатра шелохнулся, и внутрь протиснулся мой новоиспечённый приятель — один из молодых охотников, с которым мы делили мясо Копытня на победном пиру. Парень искренне мнил себя моим близким другом. Ну, насколько человек может дружить с сочным пирогом? Для меня он был полезным ресурсом: сытной, упитанной закуской, которая пока что исправно бегала, снабжала меня новостями и помогала добывать другие лакомые куски, прежде чем сама когда-нибудь послужит на моё благо.

— С возвращением, Арк! — шумно выдохнул гость, плюхаясь на расстеленную войлочную подстилку. — Слышал, ваш охотничий дозор тоже никого не встретил?

— Лес пуст, словно брюхо нищего зимой, — отозвался я, протягивая ему деревянную кружку с хмельным взваром. — Что говорят в ставке?

— В том-то и дело! — приятель понизил голос до таинственного полушёпота. — Ни один дозор не нашёл даже запаха Кром Раш! Они должны были встать лагерем на старых пастбищах ещё две недели назад, но их там нет. Вождь в недоумении. Он ещё семь дней назад отправил к их границам быстрых парламентёров и разведчиков, чтобы разузнать, какого духа там происходит.

Я внимательно прищурился. Наше племя уже давно задыхалось в тесных границах собственных охотничьих угодий. Рождалось много детей, стада трирогов выбивали пастбища, клан стремительно рос и отчаянно нуждался в экспансии. Мы не шли войной на Кром Раш лишь потому, что соседи были равны нам по силе: свирепые, многочисленные, с сильными родами и опытными шаманами. Полномасштабная резня обескровила бы оба клана, и первый же сосед добил бы выживших. К тому же любая фатальная слабость мгновенно вскрылась бы на межклановой ярмарке — сосчитать количество выставленных шатров и боевых знамён для опытного глаза не составляло труда.

— Значит, если Кром Раш ослабли... — протянул я.

— Если у них война с соседом или они раскололись на рода — вождь поднимет топор войны, — азартно блеснул глазами приятель. — Мы сомнём их, заберём пастбища, скот и женщин. Это будет великая охота!

Перспектива кровавой войны отозвалась в глубине моего демонического ядра тягучим, сладостным предвкушением. Война — это хаос. Война — это реки крови, смертный ужас и тысячи неприкаянных, свежих душ, готовых опуститься прямиком в мою ненасытную утробу.

❖ ❖ ❖

Когда гость ушёл, я вернулся к делу, занимавшему все мои мысли последние дни. В дальнем углу шатра, укрытый промасленной кожей, лежал прямой, массивный бивень Копытня. Несокрушимая кость титана, вываренная в травах и очищенная до молочной белизны, ждала своего часа.

Я достал тяжёлую гранитную ступку. Мелюзга из стойбища за горсть вяленого мяса натаскала мне целую пригоршню редких минералов: крупицы охры, синеватый колчедан, крупицы застывшей вулканической смолы и искрящийся кварцевый песок. С монотонным, глухим скрежетом я принялся растирать камни в тончайшую, невесомую пыль.

Затем я вынул кинжал и резким, выверенным движением полоснул себя по ладони.

Тёмная, густая кровь смертного Арка, уже изрядно пропитанная тёмными флюидами Бездны, закапала в каменную чашу. Я добавил туда же густую выжимку трилистника — священного степного растения, которое местные шаманы настаивали для восстановления истощённых магических каналов. Для моих целей трилистник подходил идеально: его сок обладал феноменальной манопроводимостью.

Минеральный порошок, кровь и сок трав вступили в бурную реакцию, вскипая на дне ступки крошечными фиолетовыми искрами. Получившуюся маслянистую, переливающуюся пасту я аккуратно слил в глиняный кувшин и запечатал — состав должен был настояться и вобрать в себя эманации ночи.

На самой кости бивня уже были глубоко процарапаны затейливые рунические контуры. Это должно было быть не просто церемониальное орудие, а грозный гибрид — посох-копьё. По моему замыслу, нанесённые символы позволяли извлекать душу жертвы прямо в разгаре боя. Достаточно было пробить плоть противника остриём, чтобы чары впились в тонкие духовные оболочки, вытягивая жизненную субстанцию прямиком в накопитель, не требуя сосредотачиваться на поглощение души.

Кстати, о броне: широкие костяные пластины с грудины Копытня я благоразумно отдал лучшим костерезам стойбища. Они уже распиливали их на пластинчатые чешуи, вываривая в жире, чтобы собрать для меня лёгкий, но не уступающий железу доспех.

Оставалось главное — оживить руны на посохе кровной жертвой. И для этого требовалось покинуть пределы клана.

❖ ❖ ❖

На рассвете следующего дня я покинул стойбище. В поводу шёл верный трирог, навьюченный походными сумами, а по бокам бесшумными тенями стлались два моих сторожевых волка — верные псы, вскормленные остатками мистической плоти и понимавшие мои ментальные команды с полувзгляда.

Я ушёл на целый дневной переход в глухие предгорные распадки, подальше от глаз любопытных соплеменников. К полудню чуткий слух уловил глухой перестук копыт: на залитой блёклым солнцем поляне мирно паслось стадо диких трирогов.

Действовать нужно было чисто и молниеносно.

Вскинув руку, я сплёл две плотные ментальные петли заклинания Паралича. Невидимые жгуты магии сорвались с кончиков пальцев и захлестнули двух самых мощных, отборных самцов на краю стада. Животные лишь успели испуганно всхрапнуть, прежде чем их мускулистые тела одеревенели, с глухим стуком заваливаясь в пожухлую траву.

Одновременно с этим я распахнул своё духовное присутствие, обрушив на поляну волну чистейшей демонической ауры Ужаса.

Остальные трироги взревели от слепой, леденящей паники. Задрав хвосты и сшибая подлесок, стадо в паническом бегстве унеслось в чащу, вздымая комья стылой земли. Поляна опустела. В моём распоряжении остались две живые, пышущие первобытной силой туши.

Связав обездвиженных жертв сыромятными ремнями, я принялся за подготовку ритуального круга. И пока мои пальцы чертили на каменистой земле выверенные геометрические линии, мысли текли своим чередом.

По правде говоря, в этом диком племени я начал откровенно скучать.

Бессмертная сущность демона жаждала движения, размаха, великих свершений. Сидеть годами у костра, поедать жареную дичь и спорить со старейшинами о границах пастбищ? Жалкий удел, не для демона. Стать вождём? Но не ради того, чтобы тешить смертное самолюбие титулом «большого босса». Единственный смысл править этим стадом — бросить его в пламя тотальной войны и собрать небывалый урожай душ.

Либо... уйти. Я вспомнил обрывки разговоров, слышанные на Великой Ярмарке. Далеко на севере и западе кочевали племена, ведущие непрекращающуюся войну с совершенно иной, чуждой расой — крылатыми некромантами, полулюдьми-полуптицами. Маленький Арк в детстве видел лишь трофейные клинки этих созданий: чёрные, изогнутые, покрытые зловещими насечками чужой магии. Любые книги заклинаний этих тварей наши суеверные шаманы немедленно предавали огню, страшась неведомой порчи.

«А ведь это настоящая магия Смерти, — хищно усмехнулся я про себя. — Нетронутый пласт знаний. Десятки тысяч трупов, бесконечные битвы, реки тёмной маны...»

Туда стоило бы наведаться. Моё нынешнее смертное тело, конечно, пока оставалось щуплым четырнадцатилетним подростком. Но это лишь вопрос диеты. Дайте мне вдоволь отъесться свежими душами — и плоть нальётся сталью, кости укрепятся демоническим огнём, а наш величавый двух с половиной метровый вождь на моём фоне вскоре будет выглядеть тщедушным недомерком.

❖ ❖ ❖

С подготовительной частью было покончено. На ровной каменной плите я выбил сложную пятилучевую звезду с концентрическими кругами и фокусирующими линзами. В узловые точки лёг ритуальный состав из крови, минералов и трилистника. В центральный фокус я намертво вбил массивный бивень Копытня, а по бокам, в узлах оттока жизненной силы, расположил двух парализованных трирогов.

Я глубоко вдохнул, закрыл глаза и сбросил внутренние ограничители, выпуская наружу всю накопленную мощь.

Магические каналы вспыхнули нестерпимым жаром. Энергия ударила в бивень. Кость титана не загорелась обычным пламенем — она озарилась потусторонним, слепящим сиянием! Пурпурно-багровые протуберанцы первозданного Хаоса яростно переплетались с холодным лазурным свечением нейтральной маны, заставляя воздух вибрировать от озона.

Затем энергия по руническим желобам ринулась к краям круга и впилась в тела жертвенных зверей.

Трироги даже не успели закричать. Их живая плоть под воздействием чар стала истончаться, таять, превращаясь в светящиеся струйки густой багрово-фиолетовой эктоплазмы. Тончайшими светящимися ручейками эта субстанция потянулась по воздуху к посоху. Словно живая вторая кожа, она наползала на полированную кость, затекая в гравированные руны, намертво спекаясь с пористой структурой бивня и напитывая её первородной жизненной силой.

Я вливал в ритуал всё до последней капли. Резервуары энергии опустели, в висках застучали молоты смертельной усталости, но матрица держала форму.

Под конец я попытался провести ещё одну дерзкую манипуляцию — подселить внутрь костяного ядра природного духа в качестве постоянного фокуса. Однако стоило мне раскрыть духовное зрение и послать зов в эфир, как оттуда робко вынырнула лишь горстка мелких бестелесных «мальков» — слабеньких духов, способных разве что выдать короткую вспышку тепла. От них не было никакого проку. Брось такой «огненный шар» даже в низшего беса — тот лишь сыто зевнёт, приняв удар за тёплое дуновение ветерка.

А вот сильные, матёрые духи стихий на мой призыв отвечать наотрез отказались. Пространство звенело ледяным презрением.

«Чёрт подери, да я прямо как должник с наглухо испорченной кредитной историей! — с саркастической усмешкой подумал я. — С точки зрения их тонкого плана я призвал четырёх духов жизни, запер их в своих диких биологических химерах и так и не отпустил обратно в чертоги бытия. Мой рейтинг доверия у духовного мира пробит до абсолютного дна...»

Ладно, с духами разберёмся позже. Главное свершилось.

Сияние угасло. Посох заметно потемнел, обретя глубокий, антрацитово-чёрный оттенок, но под лучами заходящего солнца его полированная поверхность вспыхивала хищными переливами — от огненно-рыжего золота до благородного царственного пурпура. Руны намертво впаялись в кость титана.

Я выдернул обновлённый посох из земли, ощутив ладонью его плотный, гудящий вес, и лёгким взмахом ноги стёр ритуальные борозды. Оставлять свидетельства демонического колдовства степным шаманам не входило в мои планы.

❖ ❖ ❖

Опираясь на новорождённое копьё-посох, я замер, вглядываясь в переплетение линий. И лишь сейчас до меня окончательно дошло то, мимо чего я беспечно проходил все эти месяцы.

Руны.

Ради эксперимента я сосредоточился и попытался соткать в воздухе простейший огненный снаряд, используя чистый человеческий рунический строй, почерпнутый из памяти мага на котором строилась моя личность. Каков же был результат? Заклинание сожрало вдвое больше чистой маны, а на ладони затрепетал жалкий, бледный огонёк, готовый погаснуть от первого порыва ветра.

Затем я начертил ту же формулу, но заменил ключевые узлы демоническими символами.

Мгновенный гул! Пламя взревело свирепым багровым факелом, готовым испепелить гранитную скалу, а расход энергии оказался ничтожным.

«Вот оно как... — потрясённо осознал я, глядя на танцующие искры. — Демонические руны универсальны. Это первородный язык самой Мультиверсии, фундаментальный код мироздания, работающий с математической точностью на любых планах бытия. Человеческие же знаки — лишь узкоспециализированные, неуклюжие костыли, подогнанные под скудные условия их конкретного мирка».

Но самым поразительным было другое. Создавая посох, я на чистой интуиции смешал человеческие рунические матрицы с глубинными демоническими знаками. И этот безумный гибрид не взорвался, а сработал! Человеческая логика структурировала направленность чар, а демонический хаос давал колоссальный приток чистой убойной мощи.

Рунический алфавит — это не просто письмо. Это архитектура самого сущего. Тот, кто постигнет его абсолютную гармонию, сможет навсегда забыть о громоздких ритуальных кругах, пентаграммах и жертвоприношениях, сплетая реальность одной лишь силой мысли.

«Мне позарез нужна нормальная бумага или хотя бы чистый пергамент, — раздражённо подумал я, потирая ноющий лоб. — Мозги попросту не справляются с объёмом вычислений. Попытаешься удержать в памяти все многомерные уравнения — и голова пойдёт кругом. Нужно всё записывать и систематизировать».

К сожалению, поглотить душу местного архимага, чтобы одним махом закрыть пробелы в теории, пока не представлялось возможным. Приходилось двигаться вперёд методом проб, ошибок и хищной демонической интуиции.

❖ ❖ ❖

Отдохнув после ритуала пару часов, я нагнал ещё одну отбившуюся группу трирогов. Двух зверей свалил меткими бросками напитанных силой дротиков: одного скормил своим ненасытным волкам, второго тщательно освежевал, навьючил мясо на верхового зверя и двинулся в обратный путь.

В стойбище я вернулся уже на исходе следующего вечера. Сгрузив тушу у своего шатра, я вручил лучшую заднюю часть Анаре, велев отнести положенный охотничий налог старейшинам и вождю, а сам с наслаждением опустился у тлеющего очага.

Пока закипала похлёбка, я занялся чисткой снаряжения. Обычно этим заведовала женщина, но сейчас мне хотелось покоя. Обтирание кинжала промасленным сукном, правка оселком, осмотр кожаных ремней сбруи — это монотонное механическое занятие действовало на меня подобно глубокой медитации, настраивая мысли на философский лад.

Анара вскоре вернулась, разрумянившаяся от морозного воздуха, и принялась хлопотать у огня, то и дело бросая на меня нежные, собственнические взгляды. Она вновь завела вкрадчивый разговор о том, что совет клана считает меня взрослым охотником, и что к весне мне непременно сосватают ещё пару девиц из знатных родов.

Я лишь хмыкнул, глядя на танцующие угли.

«А ведь если задуматься... что станет с детьми от смертной женщины?» — пришла вдруг в голову циничная мысль.

Демоны размножаются совершенно иначе, нежели теплокровные мешки с мясом. Наше продолжение рода — процесс не столько биологический, сколько глубоко духовный. Чем сильнее и древнее сущность родителя, тем могущественнее рождается отпрыск. Но у этого величия есть цена: чтобы передать потомку истинное могущество Бездны, первородный талант или врождённую власть над хаосом, демон обязан оторвать и вложить в семя частицу собственной бессмертной души.

«Ага, разбежался, — скривился я в душе. — Я тут по крохам собираю каждую крупицу духовной силы, голодаю на смертной диете, и ради чего? Чтобы оторвать от себя кусок сущности и вырастить под боком клыкастого конкурента, который лет через двадцать попытается сожрать папашу?»

Без духовного вклада ребёнок от смертной родится обычным человеком — разве что чуть более крепким физически, выносливым и с задатками к шаманизму. Впрочем, если демон низший и тупой, как лесной вепрь, то и баба от него понесёт тупоголового уродца.

Но была в этой концепции и оборотная, весьма заманчивая сторона.

«А что, если в будущем всё же вырастить выводок полудемонов? — мысль заиграла ядовитыми красками. — Заставить их охотиться, воевать и отдавать мне налог с каждой добытой души. Скажем, скромный семейный налог в семьдесят процентов! Да при таком раскладе я буду выглядеть прямо-таки милосердным, святым ангелом-благодетелем! Сиди себе на троне, пока выводок таскает тебе первосортную духовную пищу...»

Идея была чертовски хороша, но преждевременна. Экспериментировать с потомством сейчас, пока я сам едва закрепился в этом мире, было верхом идиотизма.

❖ ❖ ❖

Утро следующего дня разразилось неистовым грохотом боевых барабанов.

Глухие удары колотушек о натянутую кожу зубра гулко разносились над стойбищем, поднимая воинов из шатров. Лагерь всколыхнулся, забурлил, сотни людей спешно стекались к огромному шатру вождя. Я накинул плащ, взял новый костяной посох и неторопливой, уверенной походкой направился в центр схода.

Оказалось, на рассвете в лагерь буквально ввалились те самые парламентёры, которых вождь отправил к землям Кром Раш семь дней назад.

Сами разведчики походили на оживших мертвецов: осунувшиеся лица, запавшие безумные глаза и лихорадочная дрожь в руках.

Вести, которые они принесли, повергли старейшин в немое оцепенение.

Кром Раш не вымерли. Они не раскололись в междоусобице. Они были заперты на своих стоянках в парализующем, животном ужасе.

В их землях объявилась тварь.

Огромный волк-мутант — исчадие тьмы, обладающее дьявольским умом. Эта тварь уже третью неделю методично кошмарила охотничьи отряды соседей. Чудовище не просто нападало из засады — оно вырезало опытных загонщиков десятками, рвало глотки боевым волкам и бесследно растворялось в тумане, не оставляя следов.

Соседские шаманы попытались устроить облаву. Объединившись с отборной сотней воинов, они почти загнали зверя в ловушку. Но тварь вырвалась, разорвав двух заклинателей. И с того дня волк стал действовать с пугающей разумностью: он научился за версту распознавать ауры шаманов и теперь аккуратно обходил их стороной, продолжая безжалостно истреблять беззащитные охотничьи группы!

Кром Раш не могли выйти на охоту. Они сбились в кучу, дрожа от каждого шороха в темноте, и поэтому так и не явились на традиционные пограничные стоянки.

— Духи разгневались на них! Это кара богов! — гудели в толпе впечатлительные соплеменники.

А я стоял среди галдящей толпы, сжимал гладкую кость своего посоха и с колоссальным трудом сдерживал рвущийся наружу торжествующий, хищный оскал.

«Мой волчонок... Моё маленькое инфернальное творение!»

Пазл в голове сошёлся с идеальной математической чёткостью. Тот самый волк, в которого я несколько месяцев назад ради чистого эксперимента внедрил пойманного духа жизни, осквернённого искрами Бездны! Тварь не сдохла в судорогах отторжения. Она мутировала, адаптировалась и превратилась в идеального, непобедимого альфа-хищника!

И прямо сейчас моё создание методично пожирало плоть и души наших заклятых врагов, стремительно жирея и набирая колоссальную потустороннюю мощь.

Вождь нашего клана уже гневно орал, потрясая боевой секирой и отдавая приказы готовить дружину к походу. Война была неизбежна — слабых и запуганных соседей разорвут в клочья.

«Прекрасно, — ликовал я про себя, чувствуя, как сладко пульсирует демоническое ядро. — Пусть волчонок жрёт дальше. Чем больше вражеских душ он пропустит через себя, тем слаще будет моя жатва. Главное, чтобы при нашей встрече тварь не вздумала взбрыкнуть — осквернённый дух жизни вряд ли обрадуется, когда создатель явится за расчётом».

Впрочем, пожирать его до костей было вовсе не обязательно. Зачем убивать курицу, несущую золотые яйца? Я сниму с него накопленный «жирок» энергии душь, переподчиню своей воле и окончательно сплавлю дух жизни с пламенем хаоса, создав бессмертного личного демонического зверя.

А если со временем поставить это дело на поток и завести под своим началом сотню таких инфернальных духов... С такой армией мне будет тесно не только в степях дикарей, но и на землях тех загадочных птиц-некромантов.

Кровавые жернова истории закрутились. И в этой грядущей бойне главным жнецом предстояло стать мне.

Глава 26

Барабаны из выдубленной кожи степного зубра били так, что в груди вибрировали ребра.

В лагере стоял невообразимый, яростный войлок звуков: рычание боевых волков, визг шлифовальных брусков по зазубренному железу, хриплые проклятия десятников. Воздух пропитался кислым запахом сыромятных ремней, застарелого пота, жира и угля. Это был первобытный, безошибочный запах скорой бойни.

Для людей это было священное безумие племенной войны — захват самок, месть за старые обиды, жирные пастбища и слава, которую слепые сказители будут орать у костров, пока не выплюнут легкие.

Для меня это был шведский стол. Пышный, накрытый на тысячи персон банкет, где главное блюдо подавалось горячим, трепещущим и источающим чистейшую эктоплазму страха.

Я неторопливо шагал сквозь людской водоворот, опираясь на новый костяной посох. После ночной работы в шатре бивень Копытня преобразился. Молочная белизна полированной кости теперь была рассечена тончайшей, словно паутина ядовитого степного каракурта, сеткой темно-бордовых рун. Кровь Арка, замешанная на соке трилистника и тертом колчедане, намертво спеклась с костной тканью. Стоило мне чуть ослабить контроль над демоническим ядром, как посох начинал едва слышно, утробно гудеть, отвечая на биение моего внутреннего пламени.

Воины, попадавшиеся навстречу, инстинктивно шарахались в стороны. Они видели в моих глазах не просто четырнадцатилетнего шамана — они чуяли затылком то, чему у них не было названия на их гортанном наречии. Они чуяли верхушку пищевой цепочки.

У огромного шатра вождя, сшитого из сотен шкур гигантских шерстистых носорогов, яблоку негде было упасть. Здесь собрались старейшины родов, сотники и шаманы старшего круга.

Сам вождь — могучий, словно обтесанная скала, мужик с седой бородой, заплетенной в четыре тяжелые косы, — стоял в центре, опираясь на боевую секиру с широченным полулунным лезвием. На широких плечах лежал плащ из шкуры пещерного медведя с оскаленной мордой вместо капюшона.

— ...Сомнем их до первых снегов! — рычал вождь, брызгая слюной на расстеленную на земле карту из дубленой кожи. — Кром Раш заперлись в своих ямах, как трусливые сурки! Их духи молчат, их шаманы сдохли под клыками твари! Сами предки отдают нам их пастбища и стада! Тот, кто принесет мне голову их старшины, получит треть его табунов!

Толпа взревела, потрясая топарами. Глаза воинов налились кровью. Ничто так не ослепляет смертных, как запах чужой беспомощности. Они даже не задумались, почему свирепый, многочисленный клан, с которым мы безуспешно бодались последние сорок лет, вдруг превратился в испуганное стадо.

— А если тварь повернет на нас? — раздался скрипучий, трескучий голос.

Шум мгновенно стих. Говорил старый Горбах — верховный шаман клана, сморщенный, как сушеная слива, старик, увешанный ожерельями из зубов хищников и сушеных птичьих лап. Горбах не любил меня. С того самого дня, как я приволок в лагерь голову Копытня, старик чувствовал, что его монополия на общение с высшими силами трещит по швам.

— Тварь разорвала двух заклинателей духов Кром Раш, — Горбах буравил вождя единственным зрячим глазом, второй был затянут бельмом. — Мои духи ветра шепчут о чудовище, сотканном из ночи и гнили. Если это кара духов за грехи Кром Раш, не навлечем ли мы гнев предков на свои головы, если сунемся туда?

Вождь нахмурился, в его глазах мелькнуло суеверное сомнение. Степняки были бесстрашны перед клинками и стрелами, но панически боялись невидимой злобы потустороннего мира.

Настало время сделать свой ход. Я сделал шаг вперед, легонько стукнув пяткой посоха о мерзлую землю.

Глухой, утробный звук удара прокатился по шатру, заставив висящие под потолком амулеты качнуться. Тонкие руны на посохе на долю секунды вспыхнули багровым светом.

— Духи не посылают кару просто так, почтенный Горбах, — негромко произнес я. Мой голос звучал спокойно, даже лениво, но благодаря акустике зачарованной кости каждое слово впечатывалось в уши присутствующих. — И предки не помогают тем, кто боится собственной тени. Кром Раш слабы, потому что от их шаманов отвернулись духи предков. Наш клан силен.

Горбах зашипел, сжав сухие кулаки: — Ты слишком молод, Арк, чтобы учить старших, как толковать волю предков! Ты одолел зверя копьем и хитростью, но против черного колдовства железо бессильно!

— Черное колдовство? — я позволил себе холодную, насмешливую улыбку. — Тварь в землях соседей — всего лишь зверь. Большой, хитрый и голодный. Я чуял его след, когда мы шли вдоль пограничной гряды. Воздух там пахнет кровью и падалью, а не гневом духов.

Я повернулся к вождю, проигнорировав брызжущего слюной старика: — Вождь, ты собираешь всю дружину. Три сотни топоров. Вы пойдете по главной тропе через ущелье — не поднимая тучи пыли. Кром Раш не увидят вас до подхода. Дай мне десяток моих охотников. Мы уйдем на сутки раньше, перевалим через Волчий гребень и пойдем впереди войска.

— Зачем? — прищурился вождь.

— Если тварь все еще бродит по предгорьям, мы найдем ее логово и отведем удар от основных сил. А если соседи выставят дозоры на перевалах — мы перережем им глотки до того, как они успеют зажечь сигнальные костры. Ты войдешь в долину Кром Раш без единого предупреждения.

Вождь оглядел воинов. Те согласно заворчали, потрясая топорами. План был прост, дерзок и идеально укладывался в логику степной войны. А главное — он снимал с вождя страх перед неизвестным чудовищем: если юный шаман так рвется подставить свою шкуру под клыки монстра, пусть идет. Погибнет — значит, такова судьба. Выживет — путь для войска будет чист.

— Быть по сему! — рявкнул вождь, ударив кулаком по ладони. — Возьмешь следопытов Черного Лога. Выступаете сегодня в полночь. Если вернешься с новостями о чистом перевале — выберешь себе три лучших топора из моей доли добычи!

Горбах скрипнул зубами так громко, что этот звук услышали даже у входа, но промолчал. Спор был проигран.

Я почтительно наклонил голову, скрывая хищный оскал. Старик даже не подозревал, какую неоценимую услугу он мне только что оказал. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы толпа орущих дикарей во главе с вождем наткнулась на моего волка и затыкала его копьями.

Мне нужно было добраться до моего маленького инфернального чудовища первым. Наедине.

❖ ❖ ❖

Сборы заняли меньше двух часов. В таких походах лишний груз — это смертный приговор.

Когда я вернулся в шатер, Анара молча собирала мой дорожный сидор. Она не задавала глупых вопросов вроде «Опасно ли это?» или «Обязательно ли идти?». В степи женщины слишком рано узнают цену мужской слабости: мужчина, который сидит у костра, пока другие идут за добычей, быстро теряет шатер, стадо и жизнь.

Она сложила в холщовый мешок полосы сушеного мяса трирога, твердый овечий сыр, кресало и запасные кожаные подвязки для сапог. Ее пальцы двигались быстро и уверенно, но я видел, как мелко подрагивали кончики ресниц.

— Возьми, — она протянула мне тонкий кожаный шнурок, на котором болтался выточенный из волчьего когтя амулет. Я взял амулет. Теплый, пахнущий дымом очага и ее кожей. Для меня эта безделушка не имела никакой магической ценности — дешевое суеверие смертных, не способное отвести даже укус голодного слепня. Но жест был понятен. Смертная самка заботилась о своем защитнике и кормильце.

Я провел когтем по костяному когтю, незаметно вогнав в него крошечную крупицу собственной демонической маны. Амулет едва заметно потеплел.

— Оставь себе, — я надел шнурок ей на шею, заправив амулет под ворот теплой овчинной безрукавки. — Пока ты носишь его, ни один волк не посмеет подойти к шатру ближе, чем на пять шагов. Если кто-то из шаманов сунется с расспросами — пошли его к вождю. Я вернусь с добычей.

Анара вспыхнула, прижала ладонь к амулету и быстро кивнула. В ее глазах читалось такое слепое, фанатичное обожание, что внутри меня снова сыто заворчало демоническое ядро. Вкусная, преданная булочка. Пусть живет и дальше стережет очаг — в конце концов, приятно возвращаться с кровавой бойни туда, где тебя ждет горячий суп, а не удар костяным ножом между лопаток.

Натянув меховой плащ и проверив крепление посоха за спиной, я шагнул в морозную тьму.

❖ ❖ ❖

Отряд из одиннадцати человек скользил сквозь ночной лес бесшумными тенями.

Следопыты Черного Лога недаром считались лучшими загонщиками племени. Широкие ступни, обутые в мягкие мокасины из кожи трирога, не ломали даже сухого валежника. Дышали воины через нос, прикрыв рты шерстяными шарфами, чтобы белесый пар не выдавал движения. Впереди неслышно бежал старший следопыт — кряжистый мужик по кличке Барсук, чье чутье на засады спасало его род уже не один десяток лет.

Я шел в центре цепочки, держа посох в правой руке. Мое человеческое тело шло налегке, но мое истинное восприятие давно покинуло пределы черепной коробки смертного Арка.

Поднявшись над верхушками вековых сосен, на высоте пятидесяти метров кружил призванный мною дух воздуха. Бесплотный сгусток ветра, напитанный искрами маны, скользил вперед, прощупывая ущелья, распадки и скальные карнизы. Глазами духа я видел тайгу в странном, серо-зеленом спектре: теплые оранжевые силуэты спящих в норах косуль, синеватые жилы подземных ключей и мертвенно-серые, застывшие каменные россыпи.

Мы шли без остановок шесть часов подряд, поднимаясь все выше по склонам Волчьего гребня. К рассвету колючий предзимний ветер усилился, швыряя в лица мелкую ледяную крупу. Воздух стал разреженным, сухим и ледяным.

На границе нейтральной полосы и земель Кром Раш Барсук резко вскинул руку, сжатую в кулак.

Отряд мгновенно замер, слившись с замшелыми валунами. Следопыты вжались в снег, луки с наложенными стрелами легли на согнутые локти.

Я подошел к Барсуку. Охотник сидел на корточках перед входом в узкую расщелину между двумя гигантскими гранитными плитами. Лицо старого следопыта было серым, словно пепел.

— Гляди, Арк, — едва слышно выдавил он одними губами, указав пальцем вперед.

В расщелине лежали останки.

Это был передовой секрет Кром Раш — шестеро отборных воинов, судя по обрывкам кольчуг из костяных пластин и замерзшим татуировкам на рассеченной плоти. Точнее, то, что от них осталось.

Зрелище заставило бы вывернуть желудок любого неподготовленного горожанина с моей по памяти далёкой Земли. Но дикари видали резню и похуже, а меня, демона Бездны, кровавая анатомия могла только позабавить. Однако даже следопыты тихо втягивали воздух сквозь зубы.

Это не было обычной схваткой на ножах и топорах. Тела были буквально разорваны на куски с чудовищной, механической яростью. Одному воину оторвали голову вместе с ключицей — кость была раздроблена гигантскими зубами, словно сухая ветка. Грудные клетки других были вскрыты, ребра вывернуты наружу, словно лепестки кошмарного цветка. Но самое жуткое было не это.

Плоть вокруг ран не просто замерзла на утреннем морозе. Она почернела. По краям рваных ран виднелись следы глубокого, неестественного некроза, словно плоть варили в кипящей смоле, а затем заморозили.

— Это не медведь, — хрипло прошептал молодой лучник за моей спиной. — И не волк. Ни один зверь не ломает спины ради забавы...

Рядом действительно валялся труп воина из Кром Раш, служившего в передовом дозоре. Шея массивная была свернута под немыслимым углом, а брюхо выпотрошено одним ударом страшных когтей.

— Волк, — холодно констатировал я, присев возле разорванного трупа.

Я опустил голую ладонь на почерневший край раны.

Следопыты суеверно отшатнулись, решив, что шаман творит ритуал распознания. На самом деле я просто считывал остаточный эманационный след.

Пальцы обожгло знакомой, сладковато-гнилостной вибрацией.

Да. Это был он. Мой волчонок.

Но как же он изменился!

Внедренный мною дух жизни должен был просто поддерживать регенерацию и усиливать мышечный каркас. Но искра пламени Хаоса, которую я небрежно швырнул в него для стабилизации матрицы, и как способ переваривания жертв, сотворила с природной сущностью нечто неописуемое. Дух жизни мутировал, превратившись в паразитический поглотитель.

Волк не просто жрал мясо смертных. Он сжирал их витальную силу, их искры жизни и обрывки душ, переплавляя их в чистую физическую мощь и инфернальную силу! Каждая жертва делала его крупнее, быстрее, умнее и опаснее.

И прямо сейчас след тянулся на северо-запад. Вдоль кромки ущелья.

След был свежим. Тварь прошла здесь не более трех часов назад.

— Уходим назад к войску, Арк, — тихо, но настойчиво произнес Барсук. В глазах старого воина племени плескался первобытный, животный ужас. — Мы увидели достаточно. Дазор Кром Раш мертвы. Этот перевал держит чудовище из Преисподней. Пусть вождь ведет сотни с факелами и копьями. Нам здесь делать нечего.

— Войско дойдет сюда только к завтрашнему полудню, — отрезал я, поднимаясь на ноги и стряхивая с колен снежную крупу. — Если тварь почует три сотни людей, она уйдет в верхние пещеры. И будет резать наши дозоры по одному, пока войско не сдохнет в этих камнях.

— Ты хочешь пойти за ней вдесятером?! — опешил следопыт.

— Нет, — я посмотрел ему прямо в глаза. Мой взгляд, тяжелый и немигающий, заставил матерого воина опустить голову. — Вы останетесь здесь. Займете расщелину, и будете ждать подхода головного дозора вождя. Передадите, что перевал свободен от вражеских дозоров.

— А ты?

— А я пойду к зверю.

Следопыты замерли, глядя на меня как на безумца. В их примитивных головах это не укладывалось: четырнадцатилетний мальчишка собирался в одиночку выследить тварь, которая голыми лапами разорвала боевой десяток закаленных рубак.

— Это самоубийство, Арк, — угрюмо буркнул Барсук. — Вождь сдерет с меня шкуру, если я вернусь без шамана.

— Если ты пойдешь за мной — с тебя сдерет шкуру волк, — усмехнулся я. — А вождю скажешь, что такова была воля духов. Сидите тихо, грейте ноги и не высовывайте носа из расщелины до полудня. Это приказ шамана.

Я не стал дожидаться ответа. Развернувшись, я перешагнул через мерзлые кишки и быстрым, стелющимся шагом направился по кровавому следу, уходящему в туманные скалы.

❖ ❖ ❖

Стоило мне отойти на полверсты и скрыться за первым же скальным выступом, как человеческая походка слетела с меня, словно ненужная шелуха.

Я побежал.

Мышцы ног подстроились под ритм бега: мана Бездны тончайшими иглами вонзилась в сухожилия, снимая усталость и разгоняя кровь до бешеных оборотов. Посох Копытня мерно покачивался за плечом, работая как мощный противовес и громоотвод для окружающих хищников.

Я больше не прятался. Наоборот — я распахнул свое демоническое ядро, выпустив в стылый горный воздух тончайшую, еле заметную для смертных, но безошибочно узнаваемую для инфернальных тварей ауру Бездны.

«Ищи меня, пес. Твой хозяин здесь».

След вел все выше, в зону вечных льдов и острых, словно зазубренные наконечники копий, базальтовых пиков. Здесь не росли даже карликовые деревья. Только мертвый черный камень, забитый серым слежавшимся снегом.

Через два часа быстрого подъема тропа вывела меня в глубокую котловину, со всех сторон окруженную отвесными утесами. Идеальный тупик. Идеальное место для засады.

На дне котловины высился завал из гигантских гранитных глыб, образовавших подобие циклопической пещеры. Вокруг пещеры валялись обглоданные до желтизны кости — не только человеческие, но и горных баранов, снежных барсов и даже нескольких громадных медведей.

Я остановился в пятидесяти шагах от зева пещеры. Снял с плеча посох, оперся на него обеими руками и глубоко вдохнул.

Воздух здесь буквально сочился тяжелым, удушливым запахом сырого мяса, озона и серы.

— Хватит прятаться в щелях, — негромко сказал я в пустоту. — Вылезай. Ты ведь чуял меня от самого перевала.

Тишина. Лишь ветер шевелил полы моего плаща.

А в следующий миг с пятиметровой скалы слева от меня бесшумно сорвалась огромная черная тень.

Удар был рассчитан с дьявольской, нечеловеческой точностью — прямо в спину, с расчетом переломить хребет массой падающего тела. Но я ждал этого.

Не оборачиваясь, я крутанул посох за спину и с силой вбил его нижний костяной конец в мерзлый грунт, одновременно выплеснув сквозь гравированные руны импульс маны Хаоса.

Воздух за моей спиной разорвало багровой вспышкой.

Тень с глухим, яростным ревом врезалась в невидимый упругий барьер и отлетела на десяток шагов назад, взметнув тучу снежной пыли.

Я медленно развернулся, перехватив посох двумя руками.

Передо мной стояло чудовище.

От обычного волка в нем остался разве что силуэт — да и тот увеличился втрое. Зверь был размером с матерого трирога. Мощная, бугрящаяся чудовищными узлами мышц грудина была закована в наросты черной ороговевшей кости, напоминающей пластинчатый доспех. Длинная, пепельно-серая шерсть на загривке стояла дыбом, и между шерстинками лениво перебегали крошечные фиолетовые молнии.

Но страшнее всего была морда. Удлиненная, с массивными челюстями, способными перекусить пополам бревно, она щерилась четырьмя рядами загнутых назад зубов. А из распахнутой пасти, капая на снег дымящейся слюной, струился тусклый багровый дымок.

Глаза зверя — четыре горящих рубиновых уголька — уставились на меня с неприкрытой, клокочущей ненавистью.

Он узнал меня.

Память о том жалком черве, который когда-то поймал его в силки и засунул внутрь чуждую, обжигающую дрянь, всплыла в его мутировавшем мозгу. Но теперь он больше не был слабым волчонком. Он был владыкой этих гор. Убийцей шаманов. Пожирателем сотен душ.

Тварь припала на передние лапы, растопырив серповидные когти, и глухо зарычала. Этот рык был физически плотным: мелкие камешки у моих ног задрожали и покатились по склону.

— Взбрыкнуть вздумал? — усмехнулся я, не двигаясь с места. — Думаешь, раз нажрался вонючих дикарей, то стал ровней мне?

Зверь не стал тратить время на пустые звуки.

Взрыв мерзлого щебня под мощными задними лапами — и он превратился в черную размытую полосу. Скорость для туши весом под полторы тонны была просто невероятной. В долю секунды огромная пасть распахнулась в метре от моей шеи, метя оторвать голову вместе с плечом.

Я не стал уклоняться. Это было бы признанием слабости. А со зверями Бездны слабость означает мгновенную смерть.

Вместо этого я шагнул прямо навстречу летящей туше.

«Замри, скотина!» — мысленный приказ, подкрепленный всей тяжестью моего истинного демонического имени, ударил по ментальным связям, которые я сам же когда-то заложил в основу его энергетического каркаса.

Волк дернулся прямо в воздухе. Его движения смазались, словно он влетел в чан с густой смолой. Заложенная в глубине его сущности рабская печать отозвалась мучительной вспышкой.

Этой доли секунды мне хватило.

Я не стал бить магией. Я перехватил посох из бивня Копытня и с размаху, с вложенным в удар весом всего тела и взрывным выплеском маны, опустил костяной набалдашник прямо на переносицу чудовища.

ХРЯСЬ!

Звук был такой, словно кузнечный молот врезался в наковальню.

Костяная броня на морде волка треснула. Чудовищная туша рухнула на камни, пропахав носом глубокую борозду в мерзлом щебне. Волк взвизгнул — тонко, жалобно, почти по-щенячьи, ошалело мотая массивной головой.

Не давая ему опомниться, я прыгнул вперед и опустил колено прямо на его толстую, заросшую костяными шипами шею, вдавливая морду твари в окровавленный снег.

Левой рукой я вцепился в загривок, а правую ладонь, бросив посох, положил прямо на расколотый костяной нарост на лбу зверя.

— А теперь слушай сюда, коврик плешивый, — прошипел я прямо в его дёргающееся ухо. — Я тебя породил. Я дал тебе эту силу. И я могу прямо сейчас выдрать твою жалкую искру вместе с кишками и скормить горным падальщикам.

Волк бешено забился. Чудовищная сила его мышц едва не сбросила меня: человеческое тело Арка трещало по швам, сухожилия натянулись до предела. Зверь попытался дотянуться до меня когтями задней лапы, распарывая мой меховой плащ.

Я перестал сдерживаться.

Я распахнул шлюзы своего демонического ядра на полную мощность.

Пламя Хаоса хлынуло из моих пор. Воздух вокруг нас раскалился добела, снег в радиусе трех метров мгновенно испарился с сухим шипением, обнажив потрескавшийся базальт. Мои зрачки затянуло первородной тьмой, а за спиной смертного мальчика Арка на мгновение соткался призрачный, силуэт истинного порождения Бездны — с рогами, пламенной пастью и когтями, способными в будущем рвать ткань пространства.

Волк замер.

Вся его первобытная ярость, все его звериное высокомерие испарились в одну секунду. Он почувствовал то, что стояло за хрупкой оболочкой человеческого подростка. Он почувствовал бесконечную, ледяную, ненасытную Бездну, перед которой его чудовищная мощь была всего лишь каплей грязной воды в океане.

Тварь заскулила. Огромный хвост судорожно прижался к брюху, уши распластались по черепу.

— Вот так-то лучше, — оскалился я. — А теперь отдавай долги.

Я активировал выкачивание.

Это было неописуемое ощущение.

Через расколотую кость на лбу зверя в мою руку ударил мощнейший, ревущий поток сырой духовной энергии. Волк сожрал слишком много. Его внутреннее ядро было раздуто, перегружено непереваренными осколками душ охотников и шаманов Кром Раш. Для него этот избыток был ядом, делавшим его безумным и неуправляемым.

Для меня это был чистейший нектар.

Черная, маслянистая энергия душ хлынула в мои магические каналы. Мое демоническое ядро запульсировало, жадно заглатывая добычу. Тело Арка выгнуло дугой: сосуд смертного трещал, но напитанный силой бездны каркас выдерживал чудовищное давление. Я высасывал из волка этот накопленный «жирок», методично, миллилитр за миллилитром, очищая его от излишков и забирая силу себе.

Волк вздрагивал под моими руками, теряя лишнюю, раздутую массу, но его сухожилия и кости становились плотнее, тверже, избавляясь от гнилостных мутаций.

Вместо отобранной хаотичной силы я влил в его каналы тонкую струйку очищенного, концентрированного первородного пламени Бездны, выжигая в самой сердцевине его духа нерушимую руну абсолютного подчинения.

Теперь он не был просто взбесившимся диким экспериментом.

Теперь он стал моим Гончим. Моим личным инфернальным цербером.

Когда поток иссяк, я тяжело опустился на камни рядом с тяжело дышащим зверем.

Внутри меня бушевал пожар. Демоническое ядро выросло почти на треть, пульсируя тяжелой, багровой мощью. Еще пара десятков таких подходов — и я смогу без труда преодолеть барьер и перейти в ранг демона, открыв доступ к настоящим заклинаниям разрушения.

Волк медленно поднялся на лапы.

Он стал чуть компактнее — размером с крупную лошадь, но теперь от него веяло не безумной гнилью, а выверенной, смертоносной, разумной опасностью. Черная шерсть легла гладко, словно вороненая сталь. Четыре глаза горели спокойным, преданным рубиновым светом.

Чудовище подошло ко мне, опустило массивную морду и осторожно, почтительно лизнуло мою окровавленную ладонь длинным раздвоенным языком.

— Молодец, — я потрепал жесткую, колючую шерсть на его загривке. — Будешь зваться Пеплом. Тебе подходит.

Зверь глухо, удовлетворенно заурчал, отчего под ногами снова завибрировали камни.

Но в этот момент через ментальную связь, протянувшуюся между нашими сознаниями, в мою голову хлынули образы из памяти волка. То, что он видел за последние трое суток в долине Кром Раш.

Я замер, вглядываясь в чужие воспоминания.

И то, что я увидел, заставило меня грязно выругаться на трех языках — человеческом, демоническом и русском матерном.

Кром Раш действительно не выходили из своей ставки клана. Но они вовсе не сидели сложа руки в ожидании нашей дружины.