Кейтаро Учиха 2

Пролог

Вечер медленно опускался на клановый квартал Учиха, укутывая улицы в мягкую темноту, в которой воздух казался неподвижным, прохладным и наполненным запахом воды, влажной земли и чего-то неуловимо родного. На одном из тренировочных полигонов, в тишине, притаился маленький пруд, чья гладь отражала темное небо, где уже начали мерцать первые звезды, словно напоминание о том, что день окончен, но покой ещё не наступил.

Я стоял на ровной площадке, босыми ногами ощущая каждую неровность земли, каждый камешек, каждую трещину, как будто сама почва проверяла мою стойкость. В руках — привычная тяжесть катаны, давно ставшей не просто оружием, а продолжением тела, частью меня, как будто она всегда была рядом, с самого начала.

Я начал с базового комплекса движений — шаг вперёд, плавный, но быстрый, лезвие скользит по воздуху, оставляя за собой горизонтальный разрез, затем поворот корпуса, перенос веса, и катана уходит вверх, чтобы тут же обрушиться вниз в диагональном ударе, точном и выверенном. Всё отточено до автоматизма: мышцы работают слаженно, дыхание ровное, мысли отключены — тело само знает, что делать, и делает это без колебаний.

Катана продолжает скользить, я двигаюсь вбок, разворачиваю корпус, режу по диагонали, и каждое движение, хоть и быстрое, остаётся плавным, текучим, как вода, что течёт по руслу реки, не встречая преград, не теряя ритма. Я не тороплюсь, но и не позволяю себе замедлиться — всё идёт по отработанному комплексу, как и всегда, как должно быть.

Полгода назад я впервые взял меч в руки, и тогда он казался чужим, неудобным, тяжёлым, словно отказывался принимать меня. Сейчас же — будто он всегда был со мной, будто ждал, когда я стану готов. За это время я продвинулся далеко, и немалую роль в этом сыграл шаринган — настоящий чит, как бы это ни звучало. Один взгляд — и я уже знаю, как должно выглядеть движение, могу повторить его идеально, без ошибки, там, где другим приходится пробовать десятки, а то и сотни раз. Это экономит время. Много времени.

Но шаринган — не волшебная палочка, не короткий путь к мастерству. Он не заменяет тренировку, не делает тебя сильным по щелчку пальцев. Я могу увидеть технику, понять её, но чтобы тело запомнило — нужны повторения, бесконечные, упрямые, изматывающие. Мышечную память не обманешь: даже если знаешь, как должно быть, тело всё равно стремится сделать по-своему, по старым шаблонам, и только после сотни подходов начинает слушаться, начинает доверять.

Я делаю выпад, разворот, блок, катана поднимается на уровень плеча, замирает в лёгкой паузе, я вдыхаю — и снова удар, шаг, переход, всё по кругу, всё по схеме, которую я знаю наизусть. Я понимаю, что это необходимо, даже с шаринганом, а может, особенно с ним — ведь он даёт возможность учиться быстрее, но не отменяет саму учёбу, не избавляет от труда.

Я чувствую взгляд, и мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто стоит на краю полигона, под деревьями, словно тень, неотступная и молчаливая. Акихиро Сатоши — мой наставник, мастер меча с большой буквы, человек, чья сила не нуждается в демонстрации, потому что ощущается даже на расстоянии. Он не двигается, не говорит, просто наблюдает, с лицом, как всегда, каменным, без намёка на эмоции.

Он не делает замечаний, потому что я не ошибаюсь, но это вовсе не значит, что он доволен. Я, честно говоря, никогда не видел его довольным — ни на тренировках, ни вне их. И у него есть причины: он не хотел быть моим наставником, я вынудил его почти шантажом. Не самым благородным способом, но другого у меня не было. Я знал, что он не откажется, если дал слово, а Сатоши-сенсей, если обещает — делает. Всегда. На совесть. Даже если слово дано тому, кого он не уважает.

Я делаю круговой удар, катана уходит вбок, затем — резкий выпад вперёд, и плавный переход в защитную стойку, всё как по учебнику, всё идеально. Но я чувствую, как он смотрит — не с одобрением, а с холодной оценкой, как будто взвешивает, стоило ли это всё его усилий, его времени, его терпения.

С первых занятий он не щадил меня: спарринги были похожи на избиения, я не успевал даже понять, откуда прилетал удар, он бил быстро, точно, без злобы — но и без пощады. А потом отпускал комментарии — ядовитые, но точные. «Если бы ты махал катаной чуть медленнее, я бы успел заснуть». Или: «Ты уверен, что это стойка, а не попытка упасть красиво?» Он не переходил границу, но подходил к ней вплотную, как будто проверял, выдержу ли.

Я злился, дико, яростно, мысленно обещал отомстить, сверкал шаринганом, но молча, сжав зубы, выполнял указания, потому что другого пути у меня не было. Я хотел стать сильнее, и кендзюцу казался самым прямым способом этого добиться, самым честным. Но чем больше я продвигался, чем увереннее чувствовал себя с катаной в руках, тем яснее становилось: этот стиль мне не подходит.

Да, я могу выйти против более-менее опытного мечника или самурая, и, скорее всего, даже без использования шарингана, сумею победить его в честной дуэли. Но в этом нет смысла. Такие ситуации не происходят. Я не в том мире, где бойцы выходят друг против друга, склоняют головы и сражаются по кодексу. Здесь нет кодекса. Нет чести. Есть только результат.

Я — шиноби. А шиноби не дерутся один на один. Мы нападаем из тени, используем численное преимущество, если оно есть, бьем в спину, если можем, закидываем врага метательным оружием и дистанционными техниками, не приближаясь, если он силён. Здесь никто не даст тебе времени встать в стойку, никто не будет ждать, пока ты закончишь свой красивый выпад. Здесь побеждает тот, кто первым ударил. Тот, кто не дал шанса ответить.

Я делаю очередной разрез, катана уходит вниз, затем — быстрый разворот и блок, всё по форме, техника соблюдена, движения чистые, всё красиво. Но всё это — бесполезно, если подумать. Классическая катана — это дуэльный стиль, один на один, идеальный для поединка, но не для боя шиноби, не для засад, не для миссий. Не для мира, в котором я живу.

Полностью бесполезным этот стиль, конечно, не был. Он давал основу. Структуру. Понимание дистанции, баланса, ритма. С него можно начать, а потом строить что-то свое. Под себя. Придумать, как сражаться не с одним, а с несколькими противниками. Как использовать катану не как символ чести, а как инструмент внезапного удара. Как сочетать ее с техниками ниндзюцу, чтобы не просто махать клинком, а делать это с эффектами.

Но все это – теория. Чтобы превратить ее в практику, нужны годы. Не месяцы, а именно годы. Регулярные спарринги с разными противниками и в разных условиях. С разным уровнем угрозы. Нужно знать техники, иметь доступ к мастерам, которые умеют не только драться, но и учить. А у меня этого нет.

Я сумел выбить из Старого Обезьяна два свободных года на тренировки и развитие. На то, чтобы стать тем, кем я хочу быть. Осталась половина. Один год. И он пролетит так же быстро, как и первый. Я не могу позволить себе роскошь идти по дороге, которая ведет в тупик. Даже если она красивая, даже если по ней приятно идти.

Значит, пора сворачивать. Пора искать другие пути. Пора перестать повторять движения, которые не пригодятся в настоящем бою. Пора думать как стать сильнее не в рамках стиля, а вне их. Как стать тем, кто побеждает – не потому что дерется правильно, а потому что дерется эффективно.

Тем не менее, даже если я сам пришел к выводу, что классическое кендзюцу мне не подходит, это вовсе не означает, что оно бесполезно в целом – особенно, если речь идет о Саске. У наследника есть все что нужно: живой ум, маниакальное стремление к учебе, активный шаринган, и шило в заднице, которое не дает ему спокойно сидеть на месте. А главное – у него есть время. Много времени, чтобы экспериментировать, ошибаться, пробовать снова, и, в итоге, создать свой собственный путь.

Если он действительно заинтересуется кендзюцу с тем же упорством, с каким он изучает все остальное (а так же достает меня), то при должной поддержке он может добиться впечатляющих результатов. Особенно, если повезет с наставником. И вот здесь начинается самое сложное – потому что, как бы я не надеялся, что Сатоши-сенсей сможет увидеть в Саске потенциал, который стоит развивать, я прекрасно понимаю, что второй раз затянуть его на роль учителя будет куда труднее, чем в первый.

Мне тогда повезло – я сумел подловить его на слове. Воспользовался его принципиальностью, зная, что если он пообещал, то не отступит.

Я надеюсь, что неприязнь старого (хотя какой он старый? Мужик в самом расцвете лет, крепкий, собранный, с холодным взглядом и железной выдержкой) полицейского направлена исключительно на меня – Учиху Кейтаро, а не на весь клан. И уж, тем более, не на восьмилетнего мальчишку, который пока еще никому не успел перейти дорогу.

Тогда, перед первой тренировкой я извинился перед будущим наставником – искренне, без попыток оправдаться, и пообещал компенсировать потраченное время. С тех пор я исправно, каждую неделю, плачу ему зарплату по самой высокой ставке. Без задержек и напоминаний. Вначале он хотел отказаться, демонстративно, как бы подчеркивая, что делает это не ради денег, но мне удалось его убедить, что любая работа, особенно такая, требует уважения. И оплата – это не подачка с плеча аристократа, а признание его времени и усилий.

Он тогда молча взял конверт и ушел, не сказав ни слова. И пусть между нами до сих пор нет ни доверия, ни особого тепла, я уважаю его – за принципиальность, за силу, за то что, не смотря ни на что, он продолжает обучать меня честно и на совесть. И если он, все же, согласится передать свои знания Саске, я буду считать это не просто удачей, а настоящим подарком для будущего моего клана.

Собственно, а чего я жду? Сколько можно откладывать то, что давно решено? Если я понял, что этот путь мне не подходит, то зачем продолжать делать вид, будто все еще сомневаюсь?

Я резко прерываю тренировочный комплекс на середине движения. Катана замирает в воздухе, затем опускается вниз, я медленно выпрямляюсь. Все внутри уже давно определено, осталось только оформить это решение в действие. Я разворачиваюсь и направляюсь к Сатоши-сенсею, который все так же стоит неподвижно в тени деревьев, наблюдая за тренировкой с тем же непроницаемым выражением лица.

- Благодарю вас за все, Сатоши-сенсей. За науку, за терпение, за то, что не отказались, не смотря ни на что. Простите меня за то, как все начиналось. Я больше не буду вашим учеником.

Он молчит. Ни движения, ни реакции. Только ветер слегка шевелит край его кимоно. Я не поднимаю голову, не жду ответа – знаю, что он заговорит, если сочтет нужным. А если промолчит, значит, так оно и должно быть. Но я чувствую, что момент еще не завершен. Решение принято, но есть еще одно немаловажное дело, которое я должен озвучить – прямо сейчас, не откладывая, пока не стало поздно.

- Сенсей, - говорю я, не поднимая головы, - у меня есть еще одна просьба. Последняя.

Пауза затягивается, но я продолжаю говорить спокойно, без давления, без эмоций, только с уважением:

Я прошу вас стать наставником Саске. Он – наследник клана Учиха, и у него есть все, чтобы стать выдающимся мечником. Ум, стремление, талант и время. Все, чего не хватает мне. Он сможет пойти дальше, чем я. Сможет создать свой стиль, если будет рядом тот, кто умеет учить по-настоящему.

Сатоши-сенсей не двигается. Его лицо остается таким же непроницаемым, как всегда. Я не знаю, что он думает. Я не знаю, услышал ли он меня – или просто слушает из вежливости. Но я продолжаю:

- Я понимаю, что вы не обязаны. И что после всего между нами, у вас могут быть причины отказаться. Но Саске – не я. Он другой. И он заслуживает шанса.

Я замолкаю. Все сказано. Ответа нет. Но я и не жду немедленного согласия. Я просто надеюсь, что он хотя бы подумает.

- Разогнись, - наконец произнес Сатоши-сенсей. Голос его был ровным, но в нем чувствовалась легкая усталость. – Мне не очень приятно любоваться на твою спину.

Я медленно выпрямился, не поднимая взгляда выше уровня его плеч. Он смотрел прямо на меня, как всегда – спокойно, без эмоций, но с той самой проницательностью, от которой не спрячешь ни сомнения, ни ложь.

- Запомни, - продолжил он, - только я решаю, ученик ты мне, или нет. Не ты. Не Хокаге. Не кто-либо еще. Я хочу услышать причину, по которой ты решил бросить тренировку.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Говорить много не имело смысла – он не любит лишних слов, а я не люблю оправдываться.

- Я понял, что этот стиль мне не подходит, - сказал я спокойно. – Он требует времени, которого у меня нет, и ведет туда, куда я не собираюсь идти. Я не самурай. Я – шиноби.

Сатоши-сенсей молчал. Ни кивка, ни вздоха. Только взгляд – прямой, тяжелый, как лезвие катаны, остановившееся в миллиметре от кожи.

- Что ж, я рад, что, наконец, это произошло, - его голос был ровен и сух. – Печально только, что осознал ты это так поздно. Но ты говоришь о времени… Куда ты так спешишь, Кейтаро-кун? Для чего ты хочешь стать сильнее?

Я молча выдохнул, глядя в сторону. Его вопрос повис в воздухе. Ай, ладно, Акихиро – нормальный мужик, он заслуживал ответа, и я не стал юлить.

- Через год, - начал я, стараясь говорить спокойно, - я буду вынужден окунуться в ту часть жизни, от которой не отвертеться. В политику. В интриги. В игры, где слабых не щадят. Где тебя сожрут, если ты не умеешь защищаться – не только словами, но и действиями.

Я перевел взгляд на сенсея, впервые за все время глядя ему прямо в глаза.

- Мне нужна сила, чтобы сохранить клан. То немногое, что от него осталось. Чтобы те, кто мне дорог, могли чувствовать себя в безопасности за моей спиной. Чтобы никто не посмел тронуть их, пока я стою на ногах. И чтобы, когда придет время, я мог говорить от имени Учих не с мольбой, а с весом.

Бывший полицейский не ответил сразу. Он просто смотрел, будто оценивая не слова, а то, что стоит за ними. Наконец, произнес:

— Что касается Саске… я подумаю. Не обещаю, но подумаю. Я не тренирую тех, кого мне навязывают. Но если он сам придёт — и если я увижу в нём то, что стоит усилий — возможно, я соглашусь.

Я кивнул, не пытаясь благодарить или уговаривать. Он сказал больше, чем я ожидал, и это уже было шагом вперёд. Однако, как оказалось, разговор еще не был закончен.

— Теперь касаемо тебя. Есть еще один стиль боя на мечах, — сказал Сатоши-сенсей негромко. — Не совсем кендзюцу. Не то, чему я тебя учил. Мой. Личный. Я никогда ни кого ему не обучал.

Он сделал паузу, затем продолжил:

— Этот стиль не для дуэлей. Не для демонстраций. Он возник не в додзё, а в реальных схватках — там, где нет времени на красоту, где важен не ритуал, а выживание. Ты владеешь обеими руками одинаково. Это редкость. И ты не теряешь равновесия, даже когда мир вокруг рушится. В моем стиле нет красивых движений. Нет зрелищных выпадов. Только короткие, точные удары. Работа на ближней дистанции, без предупреждения. Контроль, скорость, результат. Он подходит тем, кто действует первым. Кто не ждёт. Я не собирался никого ему обучать. Но, возможно, тебе он подойдёт. Если ты готов. И если ты хочешь ему учиться.

Он замолчал, давая мне время подумать. В этой паузе не было ни давления, ни ожидания — только тишина, в которой я мог спокойно принять решение, которое, по сути, уже давно назрело. Всё, что было раньше, вело к этому моменту, но теперь он предлагал не просто продолжить, а пойти другим путём. Не потому что надо, а потому что можно — если захочу.

— Это не часть нашего договора, — сказал он, не меняя интонации. — Это отдельный выбор. Мой — предложить. Твой — согласиться или отказаться.

Я не стал тянуть с ответом. Всё, что нужно было взвесить, я уже взвесил. Всё, что могло удерживать, давно потеряло силу.

— Я хочу, — произнёс я спокойно. — Если вы готовы — я приму.

Он кивнул едва заметно, словно подтверждая, что услышал не только слова, но и то, что за ними стоит. Его взгляд оставался прямым, внимательным, но в нём не было ни сомнения, ни раздражения — только деловая сосредоточенность человека, который принял решение и теперь переходит к следующему шагу.

— Тогда завтра начнём с нуля, — сказал он. — Забудь всё, чему я тебя учил до этого. Здесь другие принципы, другая логика, другой темп. Это не развитие прежнего — это совершенно иной подход к бою.

Глава 1

Приглашение на встречу с Хокаге мне доставили прямо на дом. Точнее, к воротам кланового квартала прибыл генин-посыльный из Администрации Деревни и, дождавшись меня, вручил свиток с оформленным по всем нормам официальным приглашением - чунину Кейтаро Учиха следовало явиться через три дня к определенному времени в кабинет к Главе Конохагурэ за получением нового назначения. И да, это было именно приглашение, а не приказ, вот только разница была лишь в более вежливых формулировках, суть же была одна и та же: мой отказ не предусматривался. Впрочем, попросить меня поставить отметку в получении свитка с точным указанием времени вручения посыльный тоже не забыл.

В принципе, чего то подобного я ожидал уже последние две недели, сразу после того, как нашу Специальную команду чунинов под началом Риочи Курама расформировали. Официально, потому что командиру-наставнику стало нечему нас больше учить, и мы достигли той планки, чтобы работать самостоятельно и руководить уже собственной командой. А по факту, просто подошли к концу два свободных года, обещанных мне Старым Обезьяном на восстановление и тренировки. А раз свою часть сделки Хокаге честно выполнил, пришло время и мне выполнять свою – вливаться в общую систему управления и баланса сил внутри Деревни. Без поблажек и отсрочек.

Я знал, что это произойдет. Слишком много было вложено в эти два года: наведение порядка в делах клана, восстановление сначала после первого ранения, а потом и после второго, возвращения контроля чакры, переосмысление доступных мне техник и способов стать сильнее. Да и вообще, много времени было потрачено на, как говорили забавные девочки из мира Сани Краснова, поиск самого себя. Не скажу, что прям нашел, но, по крайней мере, за то недолгое время, прошедшее с момента резни Учих, сделал я не так уж и мало. Херней, конечно, тоже маялся (как же без этого?), но в меру. Полезных действий было больше.

Хм, даже и не знаю, с чего и начать? Пожалуй, расскажу, чего добился.

Само собой, круче гор за это время я не стал, да и до уровня сил каге мне так же далеко, как пешком до Острова Луны, но понимание - как и куда стремиться, мне кажется, я таки нащупал. Об S-ранге, естественно, можно даже не мечтать, но вот о следующем звании пора задуматься. Не прямо сейчас, конечно, но через годик-два «джонина по специализации» я, пожалуй, потяну. Но это не точно.

Не-не, шучу, через пару лет точно токубецу-джонином стану. Вопрос, есть ли в этом смысл, и стоит ли себя проявлять? Пока не знаю, но есть у меня подозрения, что придется. Слишком уж важен в Мире Шиноби такой ресурс, как индивидуальная сила.

Тут ведь как? У тебя может быть какой угодно высокий статус, должность, принадлежность к какому-нибудь клану или роду, но без личной силы ты будешь лишь отбросом, не стоящим внимания. Возможно, со стороны это будет выглядеть как свобода действий, но, тебя будут использовать, плюя на твое мнение и заслуги. Конохагурэ – не место для слабых, даже если они умные, добрые и стратегически полезные. А потому, испокон веков главной валютой каждого шиноби является индивидуальная сила. Ее можно накапливать, можно тратить, можно демонстрировать, а можно и скрывать. Но если ее нет – ты банкрот, и участь твоя печальна. Зато имея «капитал», ты можешь стать личностью, имеющей право на выбор, на голос, на неприкосновенность личного пространства.

Я банкротом быть не хочу, но и настоящей личностью еще не стал, хотя некоторые предпосылки к этому есть. Даже со старта мои активы, скажем так, были выше, чем у большей части моих ровесников в Деревне. Принадлежность к сильному клану и высокий статус его Главы, наличие пробужденного кеккей-генкая, звание чунина, доступ к техникам и неограниченные финансовые возможности – что еще надо, чтобы подняться выше? К сожалению, как и в том старом анекдоте, был нюанс, причем, далеко не единственный – на каждый мой плюс находился и минус.

Клан Учиха был силен на столько, насколько были сильны его члены, и, в данном случае, говорить о поддержке родичей не имело смысла. Статус Главы? Ну, тут, да, штука полезная в общении как с аристократами Страны Огня, так простолюдинами, и рядовыми шиноби. Что не говори, а Учихи сумели наработать в свое время авторитет, который местами все еще котировался. Вот только далеко не всеми: для настоящих власть имущих и тех, за кем стоит реальная сила, лично я, несмотря на красивую фамилию и такой же красивый статус, нет никто и звать никак.

Активный кеккей-генкай – опять же, да. Шаринган – это ультимативный чит как в бою, так и во время тренировок. Но и он – не гарантия. Шаринган открывает двери сознания, позволяя видеть то, что скрыто, отслеживать мельчайшие детали, реагировать быстрее, копировать техники, ломать чужую волю. В тренировках – вообще подарок: можно отслеживать мельчайшие ошибки, подбирать ритм, выстраивать тактику почти в реальном времени. Вот только додзюцу раскрывает весь свой потенциал только в том случае, если ты можешь им безгранично пользоваться, а, главное, умеешь это делать. А еще шаринган активно расходует чакру и перегружает мозг, что тоже не всегда идет на пользу. Особенно если ты не умеешь грамотно распределять ресурсы, а опыта — кот наплакал.

А кто научит и объяснит все секреты шарингана по сути мальчишке, который только недавно вступил на путь познания своего наследия предков? Да, вроде как есть клановая библиотека и учебные свитки. Ага, вот только разбираться в них можно годами, и быть настоящим гением в освоении нового. Пробовали когда-нибудь учиться по бумажному самоучителю каким-нибудь единоборствам вроде самбо или дзюдо, да еще и без напарника-противника для отработки приемов? Попробуйте, оригинальный метод.

Все то же, кстати, касается и техник ниндзюцу. Теория – это прекрасно, особенно когда она изложена на хрупком, пожелтевшем свитке с пометками от какого-нибудь давно умершего мастера, который, судя по стилю письма, считал, что все вокруг должны быть гениальными. А вот практика – совсем другое дело. Техники ниндзюцу, как, в принципе, и все остальные направления, требует не только понимания, но и минимального соответствия необходимым требованиям для использования: от плотности и количества чакры и физической подготовки, до устойчивости к побочным эффектам.

Ты можешь знать технику досконально, можешь понимать ее принципы, даже видеть как она работает у других – но если твои пальцы не успевают за мыслями, если чакра не однородна, если тело не держит нагрузку, если ты не чувствуешь момент, когда ее надо «отпустить», - все это знание превращается в бесполезную теорию.

Техники ниндзюцу – это не просто знания, это навыки, оттачиваемые до автоматизма. Это реакция, которая должна вырабатываться в бою, а не в уютном кресле клановой библиотеки. Это способность не просто вспомнить, а произвести – быстро, точно, и в нужный момент. И как этому научиться в одиночку? Без наставника, без спарринг-партнера, без живого примера? Только ты, свиток, и попытка понять – почему техника не сработала, хотя вроде бы все сделано правильно.

Схема, последовательность ручных печатей, рекомендации – все это было в свитках, а вот как почувствовать технику, как встроить ее в себя – этому учат либо наставники, либо боль. И у меня был только второй вариант.

Что там еще у нас в плюсах? Звание чунина?

Еще раз, да, формально – это плюс. Оно означает, что я прошел экзамен или выдержал проверку службой, доказал, что могу принимать решения в бою и нести за них ответственность. Не просто исполнитель, а потенциальный командир. Неплохо ведь, да?

Да хрен там плавал! Ибо как показывает практика – чунинов много. Это основа любой деревни: серая масса исполнителей, патрульных, пограничников, телохранителей, наставников и чиновников – если повезет. Шиноби, что делают работу и не задает вопросов. Уровня чунина может достичь почти любой генин, если у него есть хоть немного таланта, если не облажается во время службы, если не сломается, и доживет. Это не подвиг, это статистика.

Вполне себе уважаемое звание, если бы не очередной нюанс – на уровне Глав кланов в Совете Конохагурэ, где я уже два года имею честь состоять, нет ни одного чунина, кроме меня.

Про финансовые возможности говорить не буду, они, конечно, значительно просели со времен здравствования клана, но и уходят деньги на обеспечение двух «сироток» далеко не в том количестве, как на содержание и обеспечение сотен шиноби и их семей. Так что позволить себе самое дорогое оружие и снаряжение нам с Саске вполне по возможностям.

Печально, что Кейтаро-прошлый был тем еще засранцем. Это ж надо было так зафоршмачить свою репутация, что даже спустя два года и немало добрых дел мною сделанных от лица клана Учиха и одноименного благотворительного фонда, лично знакомые с ним раньше люди смотрят все равно с подозрением. Будто ожидают от меня, что я вот-вот сорвусь. Что за вежливым тоном и аккуратными формулировками снова вылезет тот самый Кейтаро — надменный, самоуверенный, недалекий. Тот, кто говорил о «чистоте крови» с таким убеждением, будто это не мнение, а закон природы. Кто делил шиноби на «настоящих» и «второсортных» по признаку клановой принадлежности, и делал это вслух, громко и пафосно. В общем, начну себя вести, как рафинированный Учиха.

Хотя, в принципе, насрать. Самый кризис таких отношений я уже пережил, а теперь, пусть медленно и печально, создаю о себе другую легенду среди знающих меня нового людей.

Что-то я начал говорить о своих достижениях, а начал описывать стартовые условия. Ну да пофиг, достижения тоже присутствуют, и это не может не радовать.

В первую очередь, хочется рассказать о своем восстановлении после ранения. Можете меня поздравить, благодаря странной технике по замедлению чакры в кейракукей и использования какого-то спецпрепарата, моя чакросистема пришла в норму. Я полностью восстановил свой прежний уровень контроля чакры, и в несколько раз его улучшил. Не скажу, что это было просто, да и даже так он все равно не котируется на уровне элиты, но и после полудюжины использованных низкоранговых техник ниндзюцу, на травке с чакроистощением полежать не хочется.

Ведь контроль чакры – это не про силу, это про точность. И, как показывает практика, именно точность решает в бою куда больше, чем объём. И наработка этого контроля требует времени, тренировок. Главное ведь — не в том, чтобы иметь много чакры, а в том, чтобы использовать ровно столько, сколько нужно. Избыточная чакра — это потери (из-за чего я и страдал раньше). Недостаточная — это провал техники. Я научился формировать её с точностью до задачи. Не «на всякий случай», не «с запасом», а по формуле, по ситуации, по цели.

А знаете, что самое приятное? Как сказал Адзума-сан из Госпиталя Конохагурэ, что ни в одном официальном медицинском документе не указано о полном восстановлении после повреждения моей кейракукей. Вернее, не совсем так. В медкарте как раз сказано об этом, вот только это внесено таким скучным канцелярским языком с использованием кучи профессиональных терминов, что поймет только специалист. Иные же заинтересованные лица, сумевшие вдруг получить доступ к документам, увидят лишь что-то вроде: «в пределах нормативно допустимого диапазона параметров биоэнергетической проводимости по приоритетным каналам чакральной циркуляции, включая кейракукей, наблюдается устойчивая положительная динамика функциональной реабилитации, сопровождающаяся стабилизацией интегративных характеристик энергетического обмена без выявленных клинически значимых девиаций в рамках текущего протокола мультидисциплинарного наблюдения». Звучит, как будто это писали три старших медика, один юрист и один поэт, и все они пытались не согласовать, а переиграть друг друга в сложности формулировки, и где же тут понять, что это означает, что я совершенно здоров и снова в строю без всяких ограничений.

Вот Хирузен-то обломается, если вдруг решит, что я всё ещё «временно ограничен». Он-то, наверное, рассчитывает, что я буду сейчас осторожничать, отказываться от опасных миссий, ссылаться на «неполную проводимость» и «риск перегрузки чакральной системы». Так, а я и буду! Ведь оно как? Чем меньше противники о тебе знают, тем больший шанс их фатально огорчить. И если кто-то решит, что я всё ещё слаб, потому что не смог расшифровать медицинскую поэзию — это его проблема. А моя — использовать восстановленную чакросистему на полную мощность.

Тем более, одной прокачкой контроля чакры я не ограничился. Еще одно направление, которое я считаю для себя приоритетным, это кендзюцу. И тут мне повезло просто невероятно уговорить такого наставника, как Акихиро Сатоши, меня обучать. Нет, ну я, конечно, слышал, что бывший полицейский – мужик серьезный. Джонин, ветеран нескольких войн по умолчанию не может быть слабаком, но то, что он творил с мечами в руках… да у меня просто слов нет, чтобы это передать!

А ведь я мог это и не оценить. Начинались наши тренировки с классической катаны, которой, кстати, владеют на достаточно хорошем уровне немало шиноби как в Конохагурэ, так и в других конкурирующих Деревенях. Да что там говорить, если те же АНБУ поголовно с катанами ходят, и обучение кендзюцу у них поставлено на поток.

Не скажу, что учеба в этом стиле «не шла» и у меня ничего не получалось — просто проблема была в том, что она почти ничего не давала мне в плане усиления и получения личной силы. (Тьфу, блин, уже в Саске превращаться начал — оцениваю всё со стороны: усилит это меня или нет). Я даже собирался забросить обучение, но тут мне повезло в очередной раз (Что-то часто мне стало везти — не забыть бы забежать в храм, поставить свечку или что там полагается покровителю клана Учих, чтобы удача и дальше мне сопутствовала). Сатоши-сенсей предложил попробовать другой стиль владения мечом — тот, что он разработал сам, вне стандартных школ. Не знаю, почему он принял такое решение, учитывая начало наших с ним отношений, но, видимо, что-то во мне разглядел. В прочем, объяснять он ничего не стал, просто сделал предложение, от которого я не смог отказаться.

Стиль боя, который разработал Мастер меча Акихиро Сатоши, оказался не просто набором техник или красивых движений с оружием. Это была полноценная система, построенная на непрерывном движении, высокой скорости и полном контроле пространства вокруг бойца. Всё в ней было подчинено одной цели — не дать противнику ни малейшего шанса на инициативу. Даже сами мечи, которые он использовал, выбивались из привычной для шиноби традиции: не катана, не вакидзаси, а два прямых обоюдоострых клинка длиной около шестидесяти сантиметров. По форме они больше напоминали гладиусы — оружие древнеримских солдат, чем что-либо из арсенала ниндзя.

Когда Сатоши-сенсей вышел в центр тренировочного полигона и начал двигаться с мечами в руках, изображая бой с тенью, я буквально застыл на месте, не отрывая от него взгляда. Почти сразу активировал шаринган — просто чтобы не упустить ни одной детали. Но даже с додзюцу всё выглядело странно. Он не вставал в стойку, не выстраивал дуэльные дистанции, не следовал привычной логике боя. Удары сыпались под разными углами, движения сменялись без пауз, шаги казались бессвязными, а траектории — хаотичными. Казалось, он просто размахивает мечами, не имея чёткой цели, будто импровизирует на ходу.

Но чем дольше я наблюдал, тем яснее становилось: это не хаос. Это — система. Просто она не работает по тем правилам, к которым привыкли большинство мечников. Благодаря тому небольшому опыту, который у меня уже был, я начал замечать повторяющиеся элементы — как он перекрывает пространство, как каждый удар не просто атакует, а закрывает потенциальную траекторию движения противника, как паузы между связками на самом деле являются ловушками, а не ошибками. Он не бил — он давил. Он не искал цель — он создавал ситуацию, в которой цель сама входила в зону поражения.

И тогда я понял, что этот стиль — не про защиту, не про выжидание, не про реакцию. Он про инициативу. Про то, чтобы не дать противнику ни секунды на восстановление, ни сантиметра свободного пространства, где тот мог бы собраться и начать действовать. Ты не просто дерёшься — ты навязываешь темп, перекраиваешь поле боя под себя, заставляешь врага играть по твоим правилам, даже если он этих правил не понимает. И если ты хочешь выжить в этом стиле — ты должен быть быстрым, точным и уметь видеть бой не как обмен ударами, а как систему, в которой ты — тот, кто ведёт бой, а всё остальное лишь переменные, которые ты контролируешь.

Чем дольше я смотрел, тем отчётливее понимал: этот стиль будто создан под меня. Он не просто подходит — он резонирует. Он требует симметрии, а я уже владею обеими руками на равных. Он требует мгновенного анализа пространства, а шаринган даёт именно это — возможность видеть не только то, что происходит, но и то, что вот-вот произойдёт.

Каждое движение в этом стиле — не просто атака, а осознанное решение, принятое на основе десятков микросигналов: положение плеча, угол бедра, напряжение пальцев, смена дыхания. Всё это шаринган считывает без усилий. Я не просто вижу бой — я разбираю его на слои, как инженер разбирает схему, как стратег анализирует поле.

Со скоростью, к счастью, тоже всё в порядке. Благодаря последней встряске, как я уже говорил, мой кейракукей и танкецу разработаны на уровне опытного оператора чакры. Пропускная способность выросла, отклик стал стабильным, а энергетическая нагрузка распределяется равномерно. Это значит, что я могу выдерживать интенсивный темп, где каждое движение требует точной отдачи чакры, а паузы попросту не предусмотрены.

Шаринган, конечно, не зависит напрямую от физики тела, но всё равно требует ресурса. Он активно расходует чакру и перегружает мозг, особенно если использовать его долго и без перерывов. Без надёжной внутренней системы — никуда. Потому что додзюцу — штука капризная: даёт многое, но требует не меньше. Если не умеешь держать темп — он тебя же и подставит. Но в этом стиле, где каждое движение встроено в общую структуру, шаринган не просто уместен — он идеален.

Я не просто смотрел на Сатоши-сенсея, когда он демонстрировал свой стиль. Я видел, как его движения, его подход к бою, буквально встраиваются в мою собственную систему. Всё, что я делал раньше — прокачивал контроль чакры, учился управлять потоком энергии, адаптировался к изменившейся моторике после попадания — всё это вдруг обрело смысл. Оказалось, что это не просто разрозненные шаги, а подготовка к чему-то большему. И теперь, наконец, я нашёл то, что связывает всё воедино, как центральный узел в сложной схеме.

Так что вопрос, стоит ли изучать этот стиль, у меня даже не возник. Я просто начал, без колебаний. За прошедший год я продвинулся довольно далеко — не столько в отработке конкретных техник, сколько в понимании самой логики боя. Здесь ведь дело не в том, чтобы запомнить движения и повторять их, как в классических школах. Тут нужно научиться встраивать эти движения в себя, подстраивать их под свою скорость, свою реакцию, свои особенности тела. Это не просто техника — это способ мышления, который должен стать твоим собственным.

Конечно, даже с этим прогрессом я всё ещё очень далёк от уровня настоящего мечника, не говоря уже о мастере. Чтобы достичь такого уровня, нужно пройти через десятки, а то и сотни настоящих боёв — не тренировочных, а смертельных, с разными противниками, в разных условиях, когда каждая ошибка может стоить жизни. Только тогда стиль начинает работать по-настоящему, не как набор движений, а как инстинкт.

А у меня пока был только один источник практики — спарринги с Сатоши-сенсеем. Он, конечно, опытный наставник, и умеет создавать напряжение, заставлять думать, выстраивать связки. Но он никогда не атакует в полную силу. Он учит, а не убивает. И я понимаю, почему — он не хочет меня сломать, не хочет, чтобы я выгорел или потерял мотивацию. Но всё равно, это значит, что я пока не проверен.

Я чувствую, что стиль мне подходит. Я вижу, как он ложится на мою структуру, как будто был создан именно для неё. Но пока это — теория. Хорошо отработанная, уверенная, но всё ещё не прошедшая настоящую проверку. И я знаю: рано или поздно этот момент наступит. И тогда всё, чему я научился, либо сработает — либо нет.

Чем ещё могу похвастаться? Ах да — всё это время я числился в Специальной команде чунинов. Не просто в какой-то стандартной тройке, а в группе, собранной по личному распоряжению Хокаге — для «золотых деток», как нас называли за глаза. В составе были я, Сарутоби Сэми — внучатая племянница самого Обезьяна, и Мика — бесклановая, но с замашками оперативника Корня, хладнокровная и молчаливая, как будто её вырастили в архиве АНБУ. Руководил нами элитный джонин Риочи Курама — бывший капитан АНБУ, человек с таким послужным списком, что даже авторитетные джонины предпочитали не спорить с его методами.

По договорённости между мной и Хокаге, наша команда выполняла официально высокоранговые миссии, но на деле — статусные, безопасные, тщательно отфильтрованные. Сопровождение делегаций, демонстративные патрули, участие в церемониях, где нужно было показать, что Деревня держит шишку. Все это добавляло нам очков в личных делах, позволяло накапливать заслуги без риска, и, честно говоря, выглядело как классная халява.

А ещё был один период, когда я несколько месяцев исполнял обязанности командира. Курама-сенсей после какого-то странного пожара в клановом квартале временно выбыл, и мне пришлось взять на себя руководство. Не формально, а по-настоящему — с распределением задач, с отчётами, с координацией действий. И пусть миссии были не боевыми, всё равно это был опыт. В послужном списке об этом, кстати, есть отдельная отметка. Так что, если кто-то решит копнуть глубже — увидит, что я не просто тренировался, а ещё и командовал. Пусть и временно.

Отношения, кстати, между членами команды складывались вполне устойчиво, хоть и без нюансов. С Микой все было по-прежнему – то странное притяжение и влечение, которое я ощущал изначально, никуда не исчезло, просто через какое-то время я научился это чувство игнорировать, и со временем оно стало чем-то привычным, почти фоновым. Я так и не понял, в чем дело – то ли это какие-то подобранные под меня феромоны, то ли просто совпадение биохимии, то ли еще какая-то хитрая генетическая надстройка, о которой никто бы мне все равно не рассказал, но, в любом случае, я научился с этим жить. Держал себя в руках, не позволяя чувствам мешать работе, и просто принимал как факт: рядом с ней спокойно, комфортно и надежно.

С самой Микой проблем не было вообще. Она — опытный шиноби, с повадками оперативника, с холодной головой и точной реакцией. Телохранитель, прикрытие, разведчица — всё в одном лице. Работала чётко, без лишних слов, и никогда не лезла в чужие дела. В бою — как стена, в тылу — как тень. Я быстро понял, что ей можно доверить спину, и с тех пор особо не напрягался.

Командир – тоже мужик конкретный. Надежный, как швейцарские часы: если что-то сказал, можно не перепроверять. Как в старой рекламе мятных конфет – «Настоящий бизон! Сказал – как отрезал!». Опыта у Курамы-сенсея на пару десятков таких чунинов как мы будет, и еще останется – ветеран, Мастер гендзюцу и просто очень уважаемый джонин. Навряд ли ему нравилось работать нянькой в команде мажоров, вот только он ни разу за эти два года не дал нам это почувствовать. Профессионал с большой буквы, что тут еще можно сказать?

Да и наставником он был просто прекрасным. Буквально на пальцах объяснял достаточно сложные темы в искусстве иллюзий — так, что даже тугодум вроде меня, с тогдашними проблемами с контролем чакры, начал разбираться в базовых принципах. Ни кто из нас не собирался делать гендзюцу своей основной специализацией, но, благодаря Кураме-сенсею, получили неплохие практические навыки: как распознать иллюзию, как не попасться, как сбросить, если уже внутри. Выучили несколько простых, но рабочих техник — на случай, если придётся действовать в условиях ментального давления. И это, пожалуй, было самым ценным.

Я в тот момент все еще искал свой путь, и уже начав практиковать классический стиль кендзюцу, даже, как мне кажется, придумал, как совместить простенькое гендзюцу с боем на мечах, решил спросить совета у наставника. Выслушав мои сбивчивые объяснения, Курама на секунду задумался, а потом раскатал в блин все мои надежды, объяснив, что конкретно эта техника тут не подойдет, хотя идея неплохая, и пообещал свести меня со своей бывшей личной ученицей, которая, по его словам, как раз и специализировалась на нужном мне направлении.

И познакомил, кстати. Это оказалась - кто бы вы думали - Юхи Куренай, будущая наставница учебной команды № 8. Красивая, но излишне серьезная брюнетка лет двадцати в ранге токубецу-джонина, в стандартной форме шиноби Конохагурэ. Видимо, свое знаменитое красное короткое платье с бинтами, которое потом появится в аниме, она придумает позже. А пока, строгая и собранная, и, как оказалось, очень толковая в вопросах восприятия и ментального давления, девушка быстро разобралась в моих наработках и посоветовала нужную под них технику, а так же помогла ее изменить и доработать. За что я был ей весьма благодарен, и даже в шутку предложил записать её в соавторы, когда закончу дзюцу и пойду регистрировать его официально как ранг S. Куренай, конечно, не отреагировала — просто кивнула, как будто это был обычный рабочий момент, а не моя попытка разрядить обстановку, но я заметил, как чуть дрогнули уголки ее губ в легкой улыбке.

А, я ж еще про Сэми Сарутоби не успел рассказать - моей, вроде как, официальной девушке, между прочим. Ну да, вот уже почти полтора года мы «встречаемся». В смысле, не целуемся в засос и не лапаем друг друга за интересные места в общественных местах на глазах кучи свидетелей, и не посещаем лав-отели – все же, представители клановой аристократии, коей мы по факту являемся, так себя не ведут. Просто гуляем по улицам, целомудренно держась за руки, да иногда, после миссий, заходим посидеть в кафе, где нас могут видеть «случайные» люди, ну и появляемся под ручку на церемониях и праздниках. Всё отработано идеально: частота встреч, публичные жесты, даже «случайные» упоминания друг друга в разговорах - в общем, ведем себя ровно настолько близко, чтобы никто не сомневался в наших отношениях. Сами же… занимаемся своими делами: тренировками и подготовкой к тому, чтобы стать сильными и независимыми.

По началу, Сэми немного «дичилась», но со временем поняла, что я не собираюсь лезть в её личное пространство, и не задаю лишних вопросов, полностью соблюдая наши с ней союзнические соглашения. Даже немного оттаяла и стала вести себя не как куноичи на задании, а как простая девчонка, да и ко мне стала относиться намного проще и лояльнее, что ли. Сокровенными секретами делиться не начала, но забавными историями из жизни Деревни и свежими слухами - вполне, да и про себя немного рассказала.

Например, я узнал, что помимо изучения техник ниндзюцу, Сэми очень любит читать классическую литературу и стихи - особенно, старые сборники, которые хранились в библиотеке ее клана – с пожелтевшими страницами и закладками, оставленными кем-то из предков. Она не афишировала это, конечно, но пару раз, когда мы сидели в кафе после совместных тренировок, вдруг начинала цитировать строки – негромко, чтобы услышал только я. Не потому, что хотела произвести впечатление, а просто так, между делом, как будто эти слова сами просились наружу. Я тогда чуть не спросил, откуда это, но по взгляду понял: не стоит. Это было её, личное, и я просто кивнул, как будто понял больше, чем на самом деле.

Такие моменты были редкими, но запоминались. Я тогда увидел в ней не двоюродную внучку Хокаге, не куноичи из клана Сарутоби с идеальной репутацией и послужным списком, а человека — немного усталого, с тонким вкусом и каким-то тихим, но красивым внутренним миром, который она прятала от всех. И, честно говоря, это немного сбивало с толку. Не потому что я вдруг воспылал чувствами — нет, договоренность о «без близости» все еще оставалась в силе. Просто в такие моменты мне самому начинало хотеться большего. Даже плюнуть на все и просто быть человеком – открыться, сказать что-то неуместное, сделать комплимент, неуклюже пошутить. Рассказать, что я тоже иногда читаю стихи, что записываю фразы в блокнот, который никто не должен увидеть. Что и мне бывает тоскливо и страшно, и я устал от вечной необходимости быть собранным, серьёзным и вежливым. Устал от постоянного одиночества и тренировок до потери сознания. Устал от этой бесконечно гонки за силой.

Но я знал, что не могу это сделать.

Не потому что не хочу — а потому что не имею права. Слишком тяжелый путь я уже прошел, чтобы бросить все на половине дороги. У меня есть цель, у меня есть задачи, и у меня есть те, кто на меня надеется. И если я позволю себе дрогнуть, позволю себе быть живым — всё рухнет. Не сразу, но точно. А я не могу позволить всему рухнуть. Не сейчас. Не здесь. А потому, как бы хорошо я не относился к Сэми, я останусь по ту сторону границы, что мы когда-то очертили.

Тем более, я Учиха. Глава пусть теперь маленького, но все еще гордого клана, а значит должен быть во всем безупречен. Все вокруг должны видеть во мне человека сильного, уверенного, решительного — того, кто не боится трудностей, кто знает, что делает, и способен справиться с любыми обстоятельствами. Даже если на самом деле я таким не являюсь, даже если внутри я чувствую усталость, сомнение или страх — это не имеет значения, потому что то, что происходит внутри, никто не видит, а вот то, как я выгляжу со стороны, определяет отношение ко мне и к тому, что я представляю. И какой пример я подаю тому же наследнику. Мы с ним – последнее поколение, и только от нас зависит, сумеет ли клан Учиха оправиться после резни и встать на ноги, или останется лишь в рассказах стариков, которые со временем перестанут передаваться дальше.

А Саске… Блин, как же с ним тяжело!

Большую часть времени он ведёт себя вполне адекватно, как и положено сыну бывшего Главы — он умный, серьёзный, собранный и упорный, и кажется, понимает, насколько важна наша роль, но стоит только заговорить о силе, о способностях, всё меняется. Он сразу напрягается, начинает спорить, чуть ли не обвиняет меня в том, что я мешаю ему становиться сильнее. Ага, блять! Как будто мне делать больше нечего! Итак, немалую часть своего времени трачу на его тренировки, подбор подходящих техник, поиск учителей, объяснения, что сила — это не просто мощь, а ответственность, контроль, понимание. Но каждый раз, когда речь заходит о том, как стать сильнее, он будто отключается от всего остального, и в его взгляде появляется эта одержимость, эта сосредоточенность, которая уже не про развитие, не про защиту, а исключительно про то, как однажды оказаться сильнее Итачи. Он не говорит это прямо, но я вижу, как он сжимается, как напрягается, как в нём всё сводится к одной цели — убить брата, и всё остальное становится просто фоном, ненужным, мешающим.

Гребанный мудак – Итачи! Да что б у тебя член на лбу вырос, с огромными «коками», но обязательно короткий. Чтобы два раза стыдно было – за то, что на лбу, и за то, что маленький! А основной исчез – ты, малолетний дебил, им все равно по назначению не пользуешься! Ну не умеешь ты в детскую психологию и правильную мотивацию, куда ты, блять, лезешь, со своим гендзюцу?! Такой херни навертел, что даже Иноичи Яманака руками развел и сказал, что даже лезть «на посмотреть» туда не будет…

Ладно хоть, Сатоши-сенсей начал с Саске заниматься, все мне полегче стало. Да и корешок его, Наруто, наследника в покое не оставит. Вот уж у кого энтузиазма «за любой кипишь» на десятерых мстителей хватит. Все ж я огромный молодец, что сумел привлечь Узумаки к «делам клана». Они там в аниме более-менее сдружились с Саске, а тут, с моей помощью, начали общаться еще раньше. Глядишь, к выпуску из Академии мой мелкий родственник не будет такой задницей, как был показан в мультике.

Сам Наруто меня, кстати, чуть до инфаркта не довел. Заявился к нам домой через пару дней после инцидента на Празднике середины осени, чтобы поблагодарить за подарок. Посреди ночи, мать его, прямо в клановый квартал. А у меня сигнализация пересечение периметра защиты квартала мощным источником чакры показала – я ж чуть ёжика не родил, думая, что это Итачи на огонек заглянул. В смысле, чтобы развести этот огонек под столбом, к которому я привязан буду, ага.

В общем, встречал одетого в больничную одежду Узумаки я во всей своей чунинской готовности во дворе дома с катаной наперевес. А он выходит, бледный, в тапках, с каким-то пакетом в руках, и улыбается во все тридцать два, как будто всё нормально. Я, честно говоря, секунду думал, что это иллюзия. Ну не может ребенок просто так заявиться ночью, без предупреждения, без сопровождения, без мозгов, в конце концов, в чужой клановый квартал. А он мне: «Спасибо за нож, он был очень крутой!» И я стою, с катаной, в боевой стойке, сердце колотится, а он мне про нож. Я даже не сразу понял, о чём речь. Потом как вспомнил — я же ему через врача подогнал свой собственный танто, сделал подарок на день рождения. Ну и всё, с этого момента он решил, что мы друзья.

Вы б знали, как тяжело было перевести стрелки с себя на Саске. Как сложно объяснить восьмилетнему пацану, не говоря правды, почему я не могу в открытую с ним общаться из-за приказа Хокаге, причём сделать это так, чтобы он не обиделся и не решил, что я просто отмахиваюсь от него, как от назойливого ребёнка. Да я тогда так дипломатию «прокачал», что даже Старому Обезьяну, будь он хоть трижды политическим лисом, стоило бы у меня пару уроков взять на тему общения с детьми.

Я ему тогда начал объяснять, что у нас в клане, свои порядки, строгие и старые традиции, и что взрослые редко напрямую общаются с детьми из других семей, особенно если это касается клановых дел. Сказал, что это не потому, что он плохой или я его не уважаю, а потому что так заведено, и если я начну нарушать эти правила, то подставлю и себя, и Саске, и вообще всё, что мы пытаемся сохранить. Он слушал внимательно, не перебивал, только глаза у него становились всё шире, и я уже начал думать, что перегнул, что сейчас развернётся и уйдёт, расстроенный, как будто я его оттолкнул. А он вдруг говорит: «А если я просто буду приходить к Саске, это же не нарушает ничего, да?»

Я сказал, что не буду возражать, и с тех пор он стал приходить — сначала редко, с осторожностью, потом всё чаще, а вскоре уже почти каждый день, как будто это было само собой разумеющимся. И, честно говоря, я не жалуюсь, потому что, несмотря на то, что он шумный, до омерзения позитивный, вечно лезет туда, куда не просят, и говорит быстрее, чем успевает подумать, он остаётся живым — настоящим, непосредственным, не боящимся ошибаться, чувствовать, быть собой, и именно это, как ни странно, оказалось тем, чего так не хватало рядом с Саске. Пусть они иногда ссорятся, спорят, даже дерутся или просто сидят молча, но это — живое общение, не выстроенное на боли, не пропитанное ожиданием мести, а простое, человеческое, и, возможно, именно оно даёт Саске ту передышку, которую я сам не могу ему обеспечить. Я всё больше думаю, что наследнику сейчас нужны не наставления, не очередные тренировки, не разговоры мести, а кто-то, кто будет рядом без условий, без давления, кто просто не даст ему окончательно замкнуться в себе и раствориться в той тени, которую он сам себе выстроил. Потому что именно с появлением Наруто началась та тонкая, почти незаметная трещина в стене, которую Саске воздвиг вокруг себя, и если Узумаки сможет её расширить, если он сумеет пробиться внутрь — я только за, даже если это будет сопровождаться ночными визитами, внезапными всплесками чакры и регулярными приступами сердечного напряжения. А если я могу хоть как-то помочь этому процессу — я постараюсь, потому что, возможно, именно в этом и заключается моя настоящая роль.

Тем более, по бабочкам я, как ни странно, успел потоптаться вволю — не то чтобы специально, но последствия оказались вполне ощутимыми, и, надо признать, в некоторых случаях даже полезными. Например? Да пожалуйста. Та же Сакура, которая должна была продолжать обучение в своём классе, вдруг совершенно неожиданно была переведена в другую группу Академии, начиная со следующего года. Разумеется, не одна — вместе с ней ушли ещё несколько детей, но, будем честны, кому интересны какие-то ноунеймы, если среди них оказалась Харуно? Теперь она усиленно изучает ирьендзюцу, причём в условиях, где доступ к наследникам кланов ограничен, и, честно говоря, я к этому напрямую руки не прикладывал, хотя в планах у меня действительно было что-то подобное, просто чуть позже, когда всё устаканится и перестанет шататься на каждом шагу. Похоже, моя весточка, переданная через Шикаку Нара, всё-таки долетела до главы клана Яманака, и тот, не откладывая, решил на всякий случай ещё раз проверить сознание девочки, чтобы убедиться, что там нет ничего, что может быть опасно и, скажем, создать нежелательные риски для его дочери. И, судя по тому, как быстро произошла перетасовка классов, пусть даже и выглядевшая очень естественно, можно с уверенностью сказать, что решение было принято не спонтанно, а после вполне конкретных выводов, сделанных в результате той самой проверки.

Сакура исчезла из поля зрения Саске так, будто её там и не было, и, что самое удивительное, без истерик, без попыток вернуть всё назад, без тех навязчивых жестов, которые раньше были нормой и раздражали не только его, но и меня. Теперь она занята — у неё новый круг общения, новые задачи, новые приоритеты, и, что особенно важно, она теперь под присмотром тех, кто умеет работать с ментальной нагрузкой и знает, как перенаправить эмоциональную фиксацию в более конструктивное русло , не ломая при этом саму личность.

Я, конечно, не могу утверждать, что всё это произошло исключительно благодаря моей инициативе, но если моя весточка сыграла хотя бы роль катализатора, запустив нужный процесс — я доволен, потому что в итоге у Саске появилось чуть больше свободы, меньше напряжения, и больше возможностей расти спокойно, без того, чтобы на него постоянно устраивали загонную охоту, превращая каждую его реакцию в повод для чужих фантазий.

В общем, покрутила меня жизнь слегка за последние два года: по бабочкам потоптался, по нервам прошёлся, как по своим, так и по чужим. И теперь, пожалуй, могу честно сказать, что к новому этапу своей жизни я подхожу не то чтобы спокойным, но точно подготовленным. Не идеальным, не всезнающим, не с планом на двадцать лет вперёд — но с пониманием, где мои слабые места, где чужие, и как не дать всему этому развалиться в самый неподходящий момент. Нет, я не готов ко всем неожиданностям — кто вообще к ним готов? — но я, по крайней мере, знаю, что они будут. И если уж встречать бурю, то лучше с открытыми глазами, с проверенной связью, и с теми, за кого стоит держаться. А всё остальное — разберёмся по ходу. Как обычно.

Глава 2

Позднее утро. Свет в башне Хокаге мягкий, рассеянный — солнце уже высоко, но его лучи пробиваются внутрь только через узкие окна верхних этажей. Я прохожу через главный вход, небрежно кивнув двум джонинам-охранникам, те кивают в ответ, провожая меня внимательными взглядами. На мне похожая по фасону, но все же, не стандартная форма шиноби – черные камуфляжные тактические брюки с множеством карманов и жесткими вставками на коленях и такая же легкая куртка-анорак с клановым моном Учиха на левом плече. Чунинский жилет так же был перекрашен (а, точнее, переобтянут) в камуфляж, похожий на черный мультикам. Дополняли образ высокие ботинки на шнуровке, черные кожаные перчатки без пальцев, и черное клановое хаори с короткими рукавами. В общем, строго подобранный индивидуальный стиль одежды, выделявший меня на фоне других шиноби.

Вернее, ну как — выделявший? В мире шиноби стиль — это не просто вопрос внешнего вида или эстетики, это способ выразить свою философию, показать, кто ты есть на самом деле, и где ты стоишь по отношению к системе. Через одежду, аксессуары, прическу или даже походку можно подчеркнуть свою принадлежность к клану, к Деревне, к определённой идеологии — или, наоборот, дистанцироваться от всего этого, заявив: «Я сам по себе».

Стандартная форма деревни, конечно, удобна и практична. Она узнаваема, она создаёт ощущение дисциплины, единства, общей структуры. Но именно в этом и её ограниченность — она обезличивает. В ней ты просто один из многих, один из шиноби, без индивидуальности. Поэтому почти каждый, рано или поздно, начинает «дурковать» по-своему — кто-то осторожно, добавляя небольшой символ, меняя цвет повязки хитай-ате, чуть модифицируя жилет; а кто-то — радикально, превращая форму в полноценный манифест, в заявление о себе.

Стоит вспомнить хотя бы Юхи Куренай — её короткое красное платье, переплетённое бинтами, на первый взгляд казалось совершенно неуместным для боевых условий. Но в этом образе была своя логика: он создавал иллюзию хрупкости, отвлекал внимание, контрастировал с её специализацией на гендзюцу, где восприятие — ключевой элемент. Или взять Хатаке Какаши — его маска, скрывающая лицо, давно стала его визитной карточкой. Она не просто добавляла загадочности, она была символом его закрытости, внутренней боли, нежелания быть полностью открытым миру. Это был его способ держать дистанцию, сохранить личное пространство в мире, где всё слишком близко.

А Майто Гай? Его зелёный тренировочный костюм и стрижка «под горшок» — это уже не просто стиль, это вызов. Он буквально бросал вызов всему шиноби-сообществу, всем представлениям о том, каким должен быть настоящий ниндзя. Он выглядел смешно, нелепо, даже странно — но при этом был одним из сильнейших бойцов Конохагурэ. И его образ говорил: сила не обязана быть мрачной, стиль не обязан быть стандартным, а индивидуальность — это не слабость, а часть характера.

Так что да, в какой-то момент каждый шиноби начинает искать свой собственный стиль. Это не просто одежда — это способ быть собой, даже если весь мир вокруг требует быть частью строя. Но не в моем случае.

Если честно, то я бы не хотел выделяться. Ну вот на хрен оно бы надо, если меня вдруг начнут узнавать на улице? Я что, знаменитость какая, чтобы фанатов своих иметь? Да уж лучше тихонько пешочком в сторонке постою, никак себя не обозначая – все ж проще жить было бы. К сожалению, уже не получится. Выделился, получив отдельную страничку в Книге Бинго со своим именем и описанием внешности и предполагаемых возможностей, а так же неслабой такой суммой за голову, отделенную от тела. Неслабый такой результат для шиноби моего возраста, есть чем гордиться и хвастаться. Но, почему-то, совсем не хочется это делать. А потому, изменение стиля моей одежды, это не прихоть, а, я бы сказал, даже, некая необходимость. Даже минимальное преимущество в бою может оказаться решающим, и я не имею права его игнорировать.

Так что мой костюм — это не просто камуфляж, подобранный по цвету, чтобы сливаться с тенями. Это не эстетика, не попытка выглядеть круто. Это — снаряжение. И мало кто, даже из опытных шиноби, способен с первого взгляда определить, из чего он сделан.

Ткань, из которой пошит мой костюм, была привезена из Страны Болота — места, куда редко кто суётся без особой нужды. Там, среди топей и водяных зарослей, растут особые ряска и водоросли, из которой местные мастера умеют делать уникальный материал. На ощупь он мягкий, почти как обычная хлопчатобумажная ткань, но при этом невероятно прочный, устойчивый к влаге, не промокает даже под сильным дождём, и при этом позволяет телу дышать, не перегреваясь и не скапливая пот. Кроме того, у этой ткани есть особые свойства, которые особенно ценны для шиноби: она слегка скрывает чакру, делает её менее заметной для сенсоров, а также обладает слабой способностью к мимикрии — то есть немного подстраивается под окружающую среду, помогая слиться с фоном.

Такой ткани в год изготавливается очень мало — сырья не хватает, технология сложная, мастера работают медленно и неохотно, да и пошить из нее что-то из-за ее прочности – тот еще квест. Поэтому цена у такого костюма соответствующая. Даже опытный джонин, которому такая экипировка была бы в тему, скорее всего, не решится отдать за неё свой годовой доход. Потому что, несмотря на все плюсы, в бою костюм может пострадать — порваться, сгореть, быть испорченным взрывом или техникой. И тогда — деньги на ветер.

Но в моём случае всё иначе. У меня есть доступ к клановой кубышке, и если этот костюм даст хотя бы два-три процента дополнительной защиты, если он поможет остаться незамеченным хотя бы на несколько секунд дольше, если он скроет мою чакру в критический момент — то вопрос цены вообще не стоит обсуждать. Жизнь стоит намного дороже.

Нижние этажи башни заняты административными отделами. Здесь всегда шумно и суетно: по коридорам снуют чиновники, шиноби, курьеры, заказчики и простые жители деревни, пришедшие по каким-то своим вопросам. Кто-то спешит с кипой свитков в руках, кто-то спорит у стойки приёма, размахивая расписанием, кто-то просто идёт вперёд, не глядя по сторонам, будто опаздывая куда-то. В воздухе стоит характерный запах — смесь старой бумаги, свежих чернил и лёгкого аромата зелёного чая, доносящегося откуда-то с подоконника, где кто-то из клерков оставил свой термос. Этот запах — не резкий, не навязчивый, но он впитывается в стены, в одежду, в саму атмосферу места, где всё крутится вокруг информации, приказов и решений.

Я прохожу мимо, не задерживаясь. Несколько человек оборачиваются, кто-то кивает, кто-то просто провожает взглядом. Я не отвечаю — не из высокомерия, а потому что не хочу отвлекаться, настраиваясь на предстоящий разговор.

Поднимаюсь по лестнице на этаж, где расположен кабинет Хокаге. Ступени каменные, немного стертые, но чистые. На стенах — свитки с кандзи, гербы кланов Конохагурэ, портреты уже почивших каге и знаменитых шиноби. У двери в приёмную — пара джонинов, ожидающих своей очереди на доклад или инструктаж. Я прохожу мимо, не останавливаясь, киваю дежурному секретарю и протягиваю свиток-приглашение, тот, взглянув на свиток, потом на часы, жестом разрешает мне пройти в кабинет.

- Здравствуйте, Хокаге-сама, - привычно кланяюсь сидящему за столом в удобном мягком кресле худощавому старику в бело-красной одежде и традиционной четырехугольной шляпе Хокаге.

Сарутоби поднимает глаза от бумаг, на секунду задерживает взгляд, будто оценивая моё состояние, и кивает в ответ.

— Здравствуй, Кейтаро-кун, — говорит спокойно, указывая на кресло напротив. Голос у него спокойный, слегка усталый, но всё ещё уверенный. На столе — несколько свитков, открытая папка с какими-то отчётами, чашка с недопитым чаем. – Ты как всегда пунктуален. Присаживайся.

Я сажусь, не спеша, стараясь держать спину прямо. В кабинете тихо, только за окном слышен слабый шум деревни — далёкие голоса и смех, шелест ветра, шевелящего бумажные занавески окон.

- Как дела в клане? — интересуется Хокаге, не повышая голоса. - Как здоровье Саске-куна?

- Дела идут просто замечательно, Хокаге-сама, - отвечаю я, стараясь говорить так же спокойно. – Со здоровьем Саске тоже все хорошо.

- Рад это слышать, - Сарутоби кивает, слегка прищурившись, будто оценивая, насколько в моих словах отражается реальность. - После всего, что пережил ваш клан, стабильность — не просто благо, а достижение. Особенно для Саске. Он… непростой ребёнок. Но в нём есть сила.

Он делает паузу, откидываясь в кресле. Пальцы сцеплены перед собой, взгляд устремлён в окно, будто на мгновение отвлёкся на шум деревни.

— Знаешь, Кейтаро-кун… — голос его звучит чуть мягче, почти задумчиво. — Когда я думаю о Саске, я невольно вспоминаю Сэми. О том, как по-разному дети реагируют на тень, в которой растут.

- Как, кстати, проходит ее подготовка к экзамену на джонина? – с радостью перевожу разговор с не очень для меня приятной темы.

На лице Хокаге появляется лёгкая, почти дедовская улыбка.

— Упрямая, как всегда, — отвечает он с тихим удовольствием. — Тренируется у нас в клане, с утра до вечера. Я пытался убедить её сделать перерыв, но ты же знаешь, какая она бывает, когда решит что-то.

— Знаю, — киваю, слегка поморщившись. — Спорить с ней – то еще удовольствие.

— Это она от отца унаследовала, — говорит Сарутоби, чуть грустнее. — А вот терпение — от матери. Хотя, если честно, я не уверен, что оно у неё вообще есть.

Он делает паузу, затем смотрит на меня чуть внимательнее.

— Знаешь, Кейтаро-кун… — начинает он, будто невзначай. — Я всё думаю: зачем Сэми этот экзамен? Джонин — это миссии, командование, ответственность, риск. Когда, возможно, пора бы уже подумать о другом.

Он переводит взгляд на меня, и теперь в нём — не просто интерес, а тонкий намёк, почти семейный.

— Ты ведь человек серьёзный. И уже больше года рядом с Сэми, как я понимаю, не просто как товарищ.

Я недолго молчу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Наконец, осторожно отвечаю:

— Мы… действительно проводим много времени вместе, Хокаге-сама. Она мне дорога. И я благодарен вам за доверие.

— Вот и я думаю, — говорит Сарутоби, чуть улыбаясь. — Может, хватит ей бегать по лесам с кунаями. Пора бы уже остепениться. Дом, дети, спокойствие. А экзамен… ну, пусть будет формальностью.

Он не давит, но в его голосе — ожидание. Я вновь выдерживаю паузу, затем отвечаю так же вежливо:

— Сэми сильная. И умная. Если она решила пройти экзамен — значит, ей это нужно. А всё остальное… мы ещё слишком молоды, Хокаге-сама, чтобы связывать свои жизни официально.

— Молодость — вещь обманчивая, — говорит Сарутоби, с лёгкой тенью усталости. — Она быстро проходит. А потом остаётся то, что ты успел построить. Семья, дети, дом. Всё остальное — пыль.

— Возможно, вы правы. Но это наш обоюдный выбор. И, с вашего позволения, я бы попросил не вмешиваться в наши решения. Как и в то, когда и как мы… будем двигаться дальше.

Старый Обезьян усмехается, не обижаясь.

— Понимаю. Но я всё же надеюсь, что вы не будете тянуть слишком долго. Клан Сарутоби — не любит неопределённости.

— Я это учту, — отвечаю, чуть склоняя голову. — И обещаю — если будет что сказать, вы узнаете первым.

Он кивает, принимая ответ, и снова откидывается в кресле, молчит ещё мгновение, будто давая моим словам — и моему молчанию — осесть в воздухе. Затем приступает к тому, для чего я, собственно, и был вызван сегодня сюда.

— Что ж, раз тут мы все решили, — говорит Хокаге, и в голосе появляется чуть больше официоза. — Я хотел обсудить с тобой твоё дальнейшее назначение.

Я не отвечаю, просто внимательно смотрю на него. Он продолжает:

— Ты ведь понимаешь, — продолжает старик, голос его становится чуть строже, — что так дальше продолжаться не может. Последние два года, по нашему уговору, я делал все, чтобы у тебя было время и возможности стать сильнее. Дал хорошего наставника, подобрал сильную команду, отправлял на не опасные, но высокоранговые миссии – все это лишь для того, чтобы ты пришел в себя и смог встать на ноги после той трагедии, случившейся в клане Учиха. Но ты же понимаешь, что у людей есть глаза, а, главное, языки, и я не могу запретить им обсуждать то, что они видят. А видят они, прежде всего, протекционизм со стороны Главы Конохагурэ какому-то чунину, пусть даже фамилия этого самого чунина – Учиха, - он жестом прерывает мою попытку что-то ответить и продолжает: - И да, я прекрасно понимаю, что ранения тобою полученные, были слишком тяжелые, и оправиться после них было достаточно сложно. Это понимаю я, но не окружающие нас шиноби. А потому, как мне кажется, Кейтаро-кун, пришло время, тебе выйти из моей тени и показать всем заинтересованным лицам, что ты – самостоятельная фигура. Не просто чунин Кейтаро, а Глава Великого клана Учиха.

Я слегка киваю, давая понять, что услышал и понял всё сказанное. Собственно, именно этих слов я и ожидал, придя сюда, на встречу с Хокаге.

А вообще, за последнее время, в этом кабинете я, как ни странно, становлюсь частым гостем. Минимум, раз в месяц захожу сюда на огонек, и реально занятой Глава Деревни находит немного времени со мной пообщаться.

Началось все, наверное, после того инцидента в парке с Наруто во время праздника Середины Осени. Я тогда пришел отчитываться за свои действия, но перед этим так себя накрутил, что по наитию выбрал очень своеобразную манеру общения. Разговаривал с Хокаге, как будто с бизнес-партнером или политическим союзником – такие перлы загибал, не в каждом специализированном политическо-экономическом дайджесте и найдешь. Что-то на тему рискованных инвестиций, ценных активов, тактического и стратегического оружия и ошибок системы – да я там с перепугу едва половину понял от того, что сам же и говорил, а идею, что хотел изначально донести, к концу беседы так извратил, что получилось что-то совсем противоположное. Однако ж мои слова отчего-то очень обрадовали Старого Обезьяна, и ему почему-то показалось, что он нашел во мне единомышленника своих идей.

Собственно, я же обещал ему на Совете кланов в поддержку свой голос, и если раньше в общении со мной он ограничивался лишь несколькими фразами о том, чего от меня ждет, или переданной запиской с несколькими тезисами, которые я должен высказать от своего имени во время ближайшего собрания, то теперь он приглашал меня к себе в кабинет заранее, и достаточно подробно объяснял, чего он хочет добиться тем или иным решением, какие цели стоят за каждым шагом, какие риски он учитывает, и какие последствия могут возникнуть, если всё пойдёт не по плану.

Он больше не воспринимал меня как просто представителя клана Учиха. Скорее, как политического партнёра, пусть и младшего. Поначалу меня это немного стремануло, но я побоялся идти на открытый конфликт с этим зубром, а потом, когда он начал втягивать в обсуждение решений заранее, я понял, что отступать уже поздно. Постепенно, разобравшись понемногу во внутренней кухне Конохагурэ (а к действительно серьезным вопросом старик меня, все же, не подпускал), я понял, что это может пойти на пользу мне и моему клану. Тем более, Сарутоби не давал прямых указаний — он раскладывал ситуацию, показывал, где тонко, где может порваться, и ждал, пока я сам сделаю вывод. Это было не наставничество, а проверка. И, похоже, я её пока проходил.

Более того, чем больше я учился такому грязному делу, как политика, тем больше начал понимать некоторые мотивы такого сложного человека, как Третий Хокаге Сарутоби Хирузен. И если раньше у меня было мнение, что Хирузен – редкостный гад, просто потому что он гад сам по себе, и приносит всем горе и неприятности просто «потому», то узнав его поближе, (а Старый Обезьян в разговорах со мной иногда был достаточно откровенен (ну, по крайней мере, буду надеяться, что все это так, а не какой-то хитрый план)), я начал видеть в нём не только политика, но и человека. Уставшего, осторожного, временами жестокого — да. Но не бессмысленно жестокого. Он не делал ничего просто так. Даже когда казалось, что он тянет время или уходит от прямого ответа, это было частью какой-то более широкой конструкции, которую он выстраивал в голове.

Иногда я ловил себя на мысли, что он разговаривает со мной не как с подчинённым, а как с кем-то, кто должен будет однажды занять его место — не буквально, конечно, но в смысле ответственности. И вот с этим ощущением — что меня не просто используют, а готовят — я начал относиться к нашим встречам иначе. Уже не как к формальности, не как к попытке выжать из меня политическую лояльность, а как к своеобразному обучению. Не в смысле наставничества, как я уже говорил, а скорее как к серии испытаний, где каждое слово, каждый намёк, каждая пауза — это часть экзамена. Он не говорил прямо, но я чувствовал: если я хочу играть в эту игру, называемой - политика, мне придётся научиться читать между строк, понимать, что стоит за словами, и что — за их отсутствием.

Поначалу это выматывало. Я выходил из кабинета с ощущением, будто финишировал в марафоне, ни шагу не сделал, а вымотался до дрожи. Мозг гудел, как после долгой физической тренировки с использованием шарингана, и я ловил себя на том, что пересматриваю разговор по памяти, пытаясь понять, где допустил ошибку, что упустил, что сказал не так. Иногда — да что уж там, почти всегда — я возвращался домой и записывал всё, что помнил, чтобы потом проанализировать. Это стало привычкой. И, как ни странно, именно она помогла мне начать видеть скрытый смысл в его словах. Хокаге не просто говорил — он выстраивал словами целые этажи конструкций, а я пытался разобраться, на каком фундаменте они стоят, где там вход, а где располагается лифт.

Постепенно у меня начала появляться своя точка зрения — не всегда совпадающая с официальной, не всегда удобная, но, как говорится, с гарантией от производителя. И Старый Обезьян это, конечно, заметил. Иногда кивал, иногда усмехался, иногда просто смотрел на меня так, будто проверял, не подменили ли меня ночью. Но я видел: он мои слова учитывает. Не потому что я стал каким-то особо важным, а потому что стал понятным. В хорошем смысле. Надёжным. Таким, чью логику можно просчитать без калькулятора, чьё мнение можно встроить в план, даже если оно слегка мешает общей картине. Типа: «этот будет ворчать, но в пределах допустимого — можно брать в расчёт».

И вроде бы всё шло к тому, что между нами начал выстраиваться какой-то хрупкий, но рабочий формат взаимодействия — он говорил, я слушал, иногда даже спорил, и в этом обмене мнениями появлялось нечто, отдалённо напоминающее доверие. Не настоящее, конечно, а такое, политическое: с поправкой на выгоду, на осторожность, на то, что каждый из нас всё равно держит при себе пару козырей. И вот в этой почти партнёрской атмосфере, где я уже не просто исполнитель, а собеседник, возникла одна маленькая, но принципиальная деталь — уважение. Да, я стал уважать старика, но…

Уважать — не значит прощать, особенно когда за вежливой улыбкой скрывается память о крови, пролившейся не по воле случая, а по чьему-то тщательно выверенному плану. Причины желать увидеть Хирузена и его присных в горизонтальном положении в белой обуви у меня, как ни крути, имеются — и они не исчезают от того, что я начал лучше понимать его мотивы. Так что улыбаемся, машем, благодарим за ценный опыт и продолжаем спокойно ждать, когда звёзды наконец сойдутся.

- Что вы хотите мне предложить, Хокаге-сама?

- Назначение, которое я предлагаю, Кейтаро-кун, позволит тебе остаться в пределах Конохагурэ, сосредоточившись на стратегически важных внутренних вопросах, — старик вытащил из ящика стола курительные принадлежности и привычно стал утрамбовывать табак в трубку. — Возглавив Отдел общественной безопасности АНБУ, ты не только займёшь должность, соответствующую твоему статусу главы клана, но и официально перейдёшь в категорию оперативного состава. Это, в свою очередь, означает, что клан Учиха будет освобождён от обязательства выполнять установленный норматив миссий — как ежемесячных, так и годовых. Такая мера создаёт прецедент: ты берёшь на себя ответственность, а взамен получаешь пространство для укрепления влияния и внутренней консолидации.

- Я же всего-лишь чунин, - едва удерживаю лицо, чтобы не показать свое отношение как к предложенному назначению, так и чтобы выразить свое отвращение к запаху табака. – Сомневаюсь, что старшие и более опытные шиноби воспримут это назначение всерьёз.

Хокаге слегка усмехается, будто заранее знал, что я зацеплюсь за формальный статус.

- Это не проблема, — говорит он, раскуривая трубку с ленивой уверенностью человека, который уже всё решил. — Не обязательно начинать с громких заявлений и официальных церемоний. Начнём с малого: ты займёшь пост заместителя начальника Отдела. Посмотришь на работу изнутри, наберёшься опыта, наработаешь связи. Тем более, ты ведь уже работал в полиции — специфика тебе знакома. А сотрудники отдела, как ты знаешь, в основном из тех же кадров, просто теперь в другой форме.

Он делает паузу, выдыхает дым, и продолжает, чуть тише:

- А дальше — всё по ситуации. Не сразу, но и не через десятилетие. Когда придёт время, ты сможешь официально возглавить отдел. Экзамен на джонина, если потребуется, можно провести в упрощённой форме — с соблюдением процедуры, но без излишнего внимания со стороны. Главное, чтобы всё выглядело естественно, и чтобы ни у кого не возникло вопросов. Ты получишь статус, соответствующий уровню ответственности, а твой клан – освобождение от обязательств.

- Хокаге-сама, позвольте говорить откровенно, — произношу я ровным, почти нейтральным тоном, не повышая голоса. — Я видел, во что превратилась полиция после гибели клана Учиха и её переподчинения АНБУ. Это не структура — это болото. Большая часть боеспособных и подготовленных сотрудников была переведена в другие оперативные подразделения АНБУ. Остались старики, инвалиды — одноглазые, хромые, те, кого просто некуда было деть. А потом и их убрали. Сейчас в отделе — одни слабосилки и неопытная молодежь, которую даже на патрулирование без сопровождения не отпускают.

Я делаю паузу, сдерживая раздражение, и продолжаю, чуть жёстче:

- Это даже не подразделение, а его тень. Функции охраны центральных кварталов давно дублируются силами АНБУ, а Отдел общественной безопасности лишь изображает активность. Бумаги, отчёты, формальные обходы — всё для вида. И я, при всём уважении, не собираюсь связывать своё имя с этой декорацией. Лучше пойду обыкновенным боевиком на случайную миссию, чем стану частью механизма, который давно не работает. Это не служба, это имитация. И я не собираюсь быть её лицом.

Хокаге выслушивает молча, не перебивая. Лицо у него спокойное, но я вижу, как он оценивает — не мои слова, а мою реакцию. И когда говорит, голос звучит ровно, почти буднично:

- Тогда, может быть, подумаешь о другом варианте. Не встроиться в существующее, а создать новое. Воссоздать полицию с нуля. Под твоим контролем, по твоим принципам. Без балласта, без имитации. Настоящая структура, с реальной функцией и доверием Деревни.

Да ладно?! Старый маразматик ёбу дал, мне такое предлагать? Ну да, Хокаге тут едва от проблемных Учих в Конохе избавился, чтобы сейчас дать нам восстать из пепла? Вот не верю я, что клика старперов позволит воссоздать военизированную структуру, преданную лично мне. Не рискнут. Нет, денег на реформирование полиции уйдет изрядно, и, уверен, из бюджета Деревни пойдет на это лишь малая часть. А остальное – ну крутись, Кейтаро, Учихи ж раньше как-то справлялись. Ну пусть, есть у меня под подушкой их изрядный запасец, который с удовольствием примут. Поддержку пообещают, по плечу с напутствием похлопают, а вот реальную власть в руки – нет, не дадут. В лучшем случае, поставят на старте, а потом отодвинут. Назначат кого-то «более надёжного». И я останусь у руля структуры, которая мне не принадлежит. Которая будет работать не на меня, не на клан Учиха, а на тех, кто её контролирует сверху. А зачем мне такая структура?

Я поднимаю взгляд на Хокаге. Он ждёт. Не давит, но и не отступает.

- Мой ответ - нет, — говорю чётко и уверенно. — У меня нет ни опыта в управлении, ни понимания, как строить с нуля административную структуру. Я не командовал подразделениями, не занимался логистикой, не работал с бюджетами. Я — полевой шиноби, не штабной администратор. И если вы хотите, чтобы я занялся реформой полиции, то это ошибка. Я не тот, кто вам нужен.

Старый Обезьян не удивляется. Ни малейшего намёка на разочарование. Наоборот — в его взгляде появляется то самое выражение, при виде которого я обычно начинаю искать глазами ловушку, желательно с табличкой «вход для дураков», чтобы сразу понять, где моя роль. Спокойное, почти ленивое удовлетворение. Как будто я только что подтвердил его расчёты.

Блять! Он выглядит слишком довольным. Слишком спокойно принимает отказ, который должен был хотя бы немного его расстроить. И это меня пугает. Потому что если старик улыбается, когда я говорю «нет» — значит я уже никуда не денусь. Я знаю этот взгляд. Это не «жаль, не получилось». Это «отлично, теперь можно перейти к настоящей части плана». И если я хоть что-то понял за последние годы, так это то, что когда Хокаге выглядит так — моя задница вот-вот окажется в положении, которое не описывается в уставе, но точно требует мази от ожогов. Или любой другой смазки.

- Вот и хорошо, — удовлетворенно произносит он, стряхивая пепел в керамическую чашу. — Раз опыта нет — значит, пора его получить. И получишь ты его в таком месте, где даже самые упрямые быстро его набираются. В этот раз отказаться ты уже не сможешь.

Глава Деревни тянется к столу, перебирает свитки, как будто выбирает не документ, а блюдо на обед. Я молчу, но внутри ору благим матом: я, наконец, вспомнил.

Старая традиция. Первое назначение — можно отвергнуть без объяснений. Второе — с аргументами, если повезёт. Но третье… Третье — это уже не просьба. Это приказ, завёрнутый в вежливость. Отказаться — значит поставить под сомнение саму иерархию Скрытого селения. И я, идиот, только что вежливо отработал два отказа подряд.

Наконец, нужный свиток найден и брошен его мне через стол. Я ловлю, разворачиваю, быстро читаю — и на несколько секунд замираю, просто тупо пялясь на текст.

- Серьезно? – едва ли не кричу от охреневания. – Отдел допросов и пыток?

***

Сарутоби медленно выдохнул, глядя на тонкую струйку дыма, поднимающуюся из трубки. Вкус табака был привычным — как знак того, что он продолжает то, что когда-то начинали другие, те, чья трубка давно остыла. Он был учеником Тобирамы Сенджу, Второго Хокаге, но многое в его понимании Деревни пришло не от учителя, а от его брата — от Хаширамы, Первого Хокаге. Именно эти двое — один строгий и серьезный, другой добрый и жизнерадостный — когда-то «заразили» его идеей, которую называли Волей Огня. Тогда он был ещё мальчишкой, слишком юным, чтобы спорить, но достаточно внимательным, чтобы запомнить: Деревня — это не просто структура, это семья. И каждый должен заботиться о каждом.

Он усмехнулся краешком губ. Семья. Вот в этом и была самая большая сложность.

Он знал, с чего всё начиналось. Эпоха Воюющих Государств, бесконечные потери, кровь, договоры, предательства. И потом — союз двух кланов: Сенджу и Учиха. Начало Конохагурэ. Начало надежды. Но ключевое слово было не «деревня». Ключевое слово — «кланы».

Кланы — это не просто группы шиноби с общим кеккей-генкаем и фамилией. Это автономные, гордые, часто закрытые сообщества, со своей внутренней иерархией, со своими традициями, обидами, амбициями. И когда он слышал, как кто-то говорит о деревне как о единой семье, он всегда вспоминал: каждый клан — это уже семья. Со своими интересами. Со своей болью. Со своей историей. И далеко не каждый готов раствориться в общем «мы», особенно если это «мы» диктуется сверху.

Сенджу и Учиха — основа Конохагурэ, но и её первый конфликт. Хаширама мечтал о мире, Мадара — о контроле. Учиха хотели признания, Сенджу — стабильности. И с самого начала между ними была напряжённость, которую не смогли полностью сгладить ни идеалы, ни политические договоренности. Он знал это, потому что вырос в этом. Потому что видел, как даже самые добрые намерения разбиваются о страх и гордость.

А ведь были ещё и безклановые. Те, кто не принадлежал ни к одному из великих родов, но всё равно стал частью Конохи. Их было много — дети сирот, выходцы из мелких семей, беженцы, просто те, кто не вписывался в клановую систему. Они не имели политического веса, не участвовали в заседаниях Совета, не могли рассчитывать на защиту старейшин. Но именно они, по сути, и были тем «народом», на который должна была опираться идея деревни как семьи. Потому что они не требовали власти — они искали дом.

Он затянулся, медленно выдохнул. Кланы борются за влияние. Они защищают своих, но при этом легко жертвуют чужими. А безклановые — они были теми, кто не мог ни на кого рассчитывать, кроме самой Деревни. И если Коноха не заботилась о них, то никакой Воли Огня не существовало. Только слова. Только дым.

Эту проблему понимал ещё Первый. Хаширама Сенджу был не просто сильнейшим шиноби своего времени — он был редким примером лидера, который умел говорить с каждым на его языке. Он мог вести переговоры с Главами кланов, не теряя достоинства, и в то же время — с простыми шиноби, чтобы они чувствовали себя услышанными. Именно благодаря этой способности он сумел убедить Учиху Мадару, пусть и ненадолго, что союз возможен. Он не строил Деревню как административную структуру — он строил её как идею. Как обещание, что в этом месте можно жить иначе.

Но идея — это не система. И когда Хаширама погиб, Тобирама взял на себя управление. Началась институционализация. Появились экзамены, ранги шиноби, внутренние службы, контролирующие кланы. Всё это было необходимо, чтобы Коноха не распалась. Но с каждым новым правилом, с каждым новым ограничением, «семья» становилась всё больше похожей на аппарат. А жители — на обслуживающий персонал.

И всё же без этой системы деревня бы не выжила. Потому что система — это не просто бюрократия. Это совокупность механизмов, которые удерживают Коноху от распада. Это политическая структура, где Совет, Хокаге и кланы вынуждены договариваться. Это военная организация, где каждый шиноби знает своё место, свои задачи и пределы полномочий. Это гражданская инфраструктура, без которой не будет ни госпиталей, ни школ, ни снабжения. Это идеология, которая связывает всех — от ученика академии до АНБУ — в общее «мы», даже если каждый понимает его по-своему. И, наконец, это неформальные связи: доверие, наставничество, личная ответственность. Всё это вместе и есть та самая система, которую он годами пытался удержать — не ради порядка как такового, а ради того, чтобы в этой деревне можно было жить, расти, выбирать, ошибаться и всё равно оставаться частью целого.

Хирузен сидел в кресле, глядя на клубящийся дым, медленно поднимающийся к потолку. Он не торопился. В этом возрасте спешка уже ничего не решала. Он знал, что вырос между двумя мирами — между харизмой Хаширамы и системной жёсткостью Тобирамы. Один верил в людей, другой — в порядок. Один строил мосты, другой — стены. И он, Хирузен, примерив шапку Тени Огня, поначалу пытался удерживать равновесие, не склоняясь ни к одному из крайних полюсов. Но чем дольше он правил, чем глубже погружался в реальную политику, в клановые интриги, в бесконечные компромиссы, тем яснее становилось: кланы не хотят быть частью деревни. Они хотят быть её хозяевами.

Он видел, как старейшины саботируют решения Совета, как Главы родов торгуются за ресурсы и влияние, как даже в мирное время каждый шаг администрации приходится согласовывать с десятком внутренних феодалов, и всё это — под прикрытием риторики о «Воле Огня», которую сами же кланы превратили в инструмент давления, в удобную ширму, за которой прячется всё то, что они не хотят менять. И тогда, не отказываясь от идеалов, но понимая, что сохранить систему можно только через её перераспределение, он начал действовать — плавно, незаметно, но методично и последовательно, используя своё положение, чтобы со временем ослабить клановую вертикаль и усилить институциональные механизмы Деревни.

Он стал продвигать безклановых шиноби — тех, кто не имел фамилии, но имел голову на плечах и совесть. Он назначал их на ключевые посты, особенно в тех отделах, которые подчинялись напрямую Хокаге и не зависели от кланового давления. Он усилил Академию, чтобы талант мог пробиваться без родословной, без поддержки семьи, без клановой протекции. Он реформировал распределение миссий, убрав приоритет кланов и внедрив систему оценки по результатам, а не по происхождению. Он создал внутренние отделы АНБУ, действующие вне поля зрения Совета, и начал выстраивать сеть доверенных людей — не по крови, а по лояльности к Конохагурэ как целому, а не к отдельным ее частям.

В этой стратегии у него был союзник — Шимура Данзо. Давний друг. Соперник в юности. Человек, с которым он когда-то спорил, дрался и учился. Один из немногих, кто понимал: Коноху нужно защищать не только словами и законами, но и действиями, в том числе такими, о которых никто не должен знать. Данзо с самого начала поддержал курс на ослабление клановой автономии и укрепление централизованной власти, но при этом взял на себя ту сторону, которую Хирузен, как публичный лидер, не мог себе позволить: скрытую, жёсткую, часто кровавую.

Корень АНБУ, созданный и управляемый Данзо, стал инструментом теневых операций — устранение потенциальных угроз, подавление мятежных настроений, контроль над информацией, вмешательство в дела кланов, если те начинали действовать слишком независимо. Это были действия, которые шли на пользу деревне, укрепляли её устойчивость, защищали от внутренних расколов, но о которых не знали ни гражданские, ни большинство шиноби. И так должно было быть. По замыслу самого Хокаге.

Несмотря на автономность Корня и репутацию Данзо как человека, действующего по собственным убеждениям, он никогда не был самостоятельным центром власти. Все ключевые решения, все стратегические направления, все приказы — исходили от Хирузена. Именно он определял, что допустимо, а что — нет. Данзо мог предлагать, мог исполнять, мог брать на себя грязную работу, но он не был равным. Он был частью связки, в которой Сарутоби оставался главным — не только по титулу, но и по сути. И хотя между ними бывали споры, иногда — тяжёлые, особенно когда речь заходила о допустимых методах, оба понимали, что действуют ради одного и того же: ради сохранения Конохи.

Они шли вместе. Не как равные, не как друзья, не как идеалисты, а как двое старых шиноби, которые знали, что сохранить Коноху — значит жертвовать. Не словами, не обещаниями, а людьми, кланами, связями, иногда — даже собой. И они не жалели никого. Не потому что были жестоки, а потому что понимали: если начать жалеть — система не выдержит. Она треснет, как трескались союзы, как нарушались клятвы, как менялись люди, когда приходило время выбирать между общим и своим.

Почти исчез клан наставника — Сенджу. Великий род, основатели Деревни, символ мира и силы. Но с годами их становилось меньше, их слава - всё тише, всё незаметнее. Новый глава, Тока Сенджу, самоуверенная старуха, не хотела слушать ни чьих советов. Она упрямо гнула свою линию, ежечасно напоминая, что Сенджу были первыми, а значит, имеют право. Но право без ответственности — это уже не власть, а напоминание о прошлом, которое ничего не стоит. И Сарутоби, хоть и с болью в сердце, начал отодвигать их от решений, не потому что хотел, а потому что должен был.

Кедоин, Курама, Инудзука — когда-то многочисленные, гордые, влиятельные. У каждого — свои техники, свои традиции, свои амбиции. Но с годами они теряли позиции. Не потому что стали слабее, а потому что не успели адаптироваться. Они держались за старое, за внутренние уставы, за клановую гордость, и в этом — их слабость. Система, которую строил Хирузен, не давала им прежнего веса. И они уходили — не физически, но политически. Их голоса звучали всё тише, и всё меньше людей прислушивались к ним.

Данзо — он не пожалел даже своих. Клан Шимура, хоть и не великий, был старым, уважаемым, с глубокими корнями. Но когда пришло время выбирать между интересами рода и интересами деревни, Данзо не колебался. Он положил своих на алтарь Конохи, так же, как других. Он не просил исключений, не искал защиты, он просто делал то, что считал нужным. И в этом — их сходство. В том, что они оба понимали: Коноха — это не сумма кланов. Это не союз. Это не компромисс. Это конструкция, которую приходится удерживать, несмотря на внутреннее сопротивление.

Хирузен затянулся. Медленно. Глубоко. Вкус табака был привычным — не приносил удовольствие, а помогал вспоминать. Он не думал о себе как о герое. Он не считал себя правым. Он просто знал: если бы он не делал то, что сделал — деревни бы уже не было. А всё остальное — можно обсуждать потом. Если будет кому.

Он боялся не успеть. Не потому что был трусом — нет, он прошёл войны, терял близких, видел, как рушатся идеалы, как умирают те, кто надеялся, и как выживают те, кто рассчитывал. Но он понимал: система, которую он строит, держится не на бумаге, не на уставах, не на печатях, а на людях — на тех, кого он успеет расставить, обучить, убедить, укрепить. И если он погибнет или потеряет власть раньше, чем эта конструкция станет устойчивой, всё может рухнуть — не сразу, но быстро, болезненно, с треском, который будет слышен даже тем, кто не знает, что именно треснуло.

Он видел, как быстро меняется настроение Совета, как легко кланы объединяются против центральной власти, если чувствуют угрозу своим интересам. Он знал, что в случае его ухода — добровольного или насильственного — начнётся борьба за влияние, и первым под ударом окажется всё, что он пытался выстроить: Академия, реформы миссий, внутренние отделы АНБУ, сеть безклановых координаторов, вся та тонкая ткань, которую он годами штопал, чтобы Деревня не распалась на феодальные осколки. Всё это могли зачистить за считанные месяцы, если не будет кому защищать.

Именно поэтому он не просто правил. Он искал преемников. Не одного, а сразу нескольких. Он вкладывался в тех, кто мог удержать равновесие, пусть даже не сразу, пусть даже не в одиночку. Он говорил с ними, спорил, проверял, иногда — через доверие, иногда — через давление, иногда — через молчание. И всё это было не ради личной власти, не ради славы, не ради титула, а ради того, чтобы система пережила его. Чтобы Конохагурэ не зависела от одного имени.

Он понимал, что Данзо не сможет стать Хокаге. Слишком мрачный. Слишком жесткий. Слишком неприемлемый для открытой власти. Его боятся. Его ненавидят. Его не примут ни главы кланов, ни старые друзья, кто когда-то сражался рядом. Но Данзо мог удержать тыл, если начнётся хаос. Мог зачистить угрозы, пока кто-то другой займёт пост. И Сарутоби рассчитывал на это — не как на идеальный сценарий, а как на страховку. Он не любил методы Данзо, но знал, что без них — не выжить.

Он долго думал о троих. О тех, кого когда-то считал своим наследием. Джирайя, Орочимару, Цунаде — каждый из них был силой, каждый — возможностью, каждый — выбором, который так и не стал реальностью.

Он понимал, что Джирайя, несмотря на силу, талант и редкую способность видеть суть, не хочет власти. Не потому что боится ответственности, а потому что слишком хорошо знает, что она делает с людьми. Он умеет быть хорошим наставником, защитником, разведчиком, но он не умеет быть тем, кто сидит за столом и подписывает приказы. Власть требует не только горячего сердца, но и холодной руки, а Джирайя — слишком живой, слишком свободный, слишком честный, чтобы стать частью механизма принятия сложных решений.

Орочимару — другое дело. Он подавал надежды. Блестящий ум, безупречная логика, стратегическое мышление, способность видеть на несколько шагов вперёд. Но именно это и стало проблемой. Он не искал равновесия — он стремился к превосходству. Не интересовался самой системой, а искал выхода за ее пределы. Он не хотел управлять Деревней — он хотел изменить саму природу власти, подчинить её своим экспериментам, своим теориям, своим амбициям. И чем дальше он шёл, тем яснее становилось: он не просто опасен — он непредсказуем. А непредсказуемость в Хокаге — это не риск, это угроза.

Цунаде — сильная. Не только физически, но и внутренне. Она знает цену жизни, знает цену потерь, знает, что значит быть последней из клана, который когда-то был символом. Но именно эта боль — эта рана, которую она носит, не даёт ей стать лидером. Она слишком хорошо понимает, что может потерять, и потому слишком боится снова вложиться, в то, что может не оправдать надежд. Её сила — в лечении, в защите, в упрямом отказе сдаться. Но власть требует не только лечить. Иногда приходится резать. Не из жестокости — из необходимости. Как хирург, который понимает: если не отделить мёртвое, погибнет всё. Нужно вовремя разрезать, вычистить, остановить гниение, даже если это значит потерять часть. И Цунаде — не может. Не потому что слаба, а потому что слишком человечна.

Хирузен смотрел на них — на троих, на тех, кого когда-то считал будущим деревни — и понимал: ни один из них не сможет удержать бремя власти. Не потому что они слабые. А потому что каждый из них — слишком яркий, слишком индивидуальный. А Конохе нужен был не герой, а тот, кто сможет быть частью системы. Кто не сломается, когда придётся делать трудный выбор.

И вот однажды, кажется, он увидел такого человека. Личного ученика Джирайи — Намикадзе Минато. Ещё в бытность Минато юным генином, Хирузен заметил в нём то, чего не хватало всем остальным кандидатам: не просто силу, не просто талант, а редкое сочетание ума, сдержанности, стратегического мышления и искренней приверженности идеалам Конохагурэ. Минато не стремился к власти, но умел брать на себя ответственность. Он не был клановым, но пользовался уважением в Академии даже среди наследников кланов. Он не был жестким, но обладал той внутренней собранностью, которая позволяла принимать решения спокойно, не поддаваясь внешнему давлению. И главное — он умел слушать. Не просто слушать, а вникать, не теряя контроля над ситуацией.

Хирузен начал поддерживать его — сначала осторожно, назначая нужных наставников, подкидывая свитки с полезными техниками, организовывая подходящих спарринг-партнёров. Потом — открыто. Он лично рекомендовал Минато на ключевые задания, давал ему доступ к внутренней информации, и даже свёл с Кушиной Узумаки — не только потому что видел в ней подходящую партнёршу, но и потому что понимал: союз с носительницей Девятихвостого, с девушкой из рода, связанного с Деревней Водоворота, укрепит позиции Минато в глазах тех, кто смотрит на происхождение.

Когда пришло время передавать пост, Хирузен не колебался. Он с радостью уступил Минато место, считая, что нашёл того самого — преемника, который сможет не просто удержать равновесие, но и развить систему, которую он так долго строил. Он считал, что Минато продолжит линию: укрепление деревни через институты, через равенство, через отказ от клановой монополии.

Но как же он тогда ошибся.

Минато, получив власть, начал действовать иначе. Не резко, не демонстративно, но достаточно заметно. Он стал чаще консультироваться с главами кланов, особенно с Учиха, Хьюга и Нара. Он начал возвращать им влияние в распределении миссий, в кадровых назначениях, в стратегических вопросах. Он говорил, что это нужно для консолидации, для укрепления доверия, для стабилизации. Но по сути — он начал заигрывать с кланами. Не потому что был слаб, а потому что хотел быть принятым ими. Хотел, чтобы его решения поддерживали безоговорочно. Хотел, как он говорил, чтобы Коноха не раскололась.

Хирузен видел это. Сначала — с тревогой. Потом — с горечью. Он не вмешивался, не критиковал, не подрывал авторитет Минато. Но уже понял: тот не продолжит его линию. Система, которую он пытался выстроить, снова начинает смещаться — в сторону клановой политики, в сторону старых схем, в сторону тех, кто умел ждать.

И тогда Сарутоби начал готовиться снова. Не к возвращению, а к тому, что придётся вмешаться, если всё зайдёт слишком далеко. Он не собирался забирать власть, но должен был быть уверен, что сможет вовремя остановить своего молодого приемника. И когда случилось то, чего никто не ожидал — нападение Девятихвостого, гибель Минато и Кушины — он снова занял пост. Не потому что хотел. А потому что некому было.

Он затянулся снова, медленно, глубоко, и дым, вырвавшись наружу, повис в тишине кабинета, где каждый предмет — от массивного стола до чуть потёртого кресла — хранил следы решений, принятых в моменты, когда выбора, по сути, не было. Вкус табака стал горчить, не от сорта, не от времени, а из-за воспоминаний, которые, как ни старайся, всё равно возвращаются — особенно ночью, особенно в одиночестве.

Он вспоминал то время, когда Конохагурэ, едва оправившись от потерь войны, снова оказалась на грани — не из-за внешнего врага, а из-за удара, пришедшего изнутри, из самого сердца. Нападение Девятихвостого стало не просто катастрофой, а проверкой всей системы: целые кварталы лежали в руинах, госпиталь был переполнен, шиноби — истощены, гражданские — напуганы, а кланы — напряжены до предела. Все тогда искали виноватых, но не предлагали решений.

Он помнил, как в первые дни после трагедии приходилось не столько управлять, сколько удерживать — удерживать равновесие, удерживать доверие, удерживать саму идею Деревни, которая, казалось, вот-вот рассыплется под весом потерь, страха и взаимных претензий. Он не спал — не потому что не мог, а потому что не успевал: каждый час приносил новые проблемы, новые вызовы, новые угрозы, и все они требовали ответа, немедленного, точного, без права на ошибку.

Он помнил, как пришлось идти на уступки — не из слабости, а из понимания, что если сейчас не договориться, если не показать соседям, что Коноха всё ещё способна вести диалог, всё ещё держит себя в руках, всё ещё умеет быть над схваткой, то начнётся новая война, которую Деревня уже не выдержит. Он отправлял эмиссаров, поднимал компромат, тратил ресурсы, закрывал глаза на старые обиды — всё ради того, чтобы сохранить хотя бы внешнюю стабильность, хотя бы видимость контроля.

И среди всего этого — среди руин, среди тревожных совещаний, среди бесконечных ночных заседаний — он даже не сразу осознал потерю Бивако. Она принимала роды у Кушины, была рядом, когда печать начала разрушаться. Погибла первой во время нападения неизвестного шиноби в маске, перед тем, как Девятихвостый вырвался наружу. Он узнал об этом не сразу, не от очевидцев, а из сухого отчёта расследования, принесённого на стол среди десятков других. Он не был даже на похоронах. Не смог даже проститься. Потому что был занят делами Деревни.

Чувствовал ли он себя виноватым? Да. Не сразу, не в первые дни, когда всё вокруг горело, когда решения принимались на бегу, когда каждый шаг был попыткой удержать то, что ещё не рухнуло. Но потом — когда наступила тишина, когда отчёты стали короче, когда кланы притихли, когда улицы начали очищать от строительного мусора, а госпиталь опустел. Тогда пришло то, чего он долго избегал: осознание.

Он знал, что Минато был талантлив. Знал, что тот старался быть хорошим лидером. Но он также знал — слишком хорошо знал — что одного желания недостаточно. Власть требует не только силы и выдающейся харизмы, но и опыта. Не только приверженности идеалам, но и понимания, где они заканчиваются. И он, Хирузен, должен был быть рядом. Не просто наблюдать. Не просто надеяться. А направлять, вмешиваться, задавать вопросы, проверять решения. Он должен был понять, что Минато слишком торопится, слишком полагается на удачу.

Хирузен потерял в тот день многое. Приемника, которого поначалу считал достойным. Систему, которую строил годами. Жену, с которой прожил жизнь. Но главное — он потерял доверие к людям. К самой идее, что можно передать власть и быть уверенным, что его Волю Огня не исказят, не переоценят, не упустят.

Он затушил трубку медленно, с той осторожностью, что приходит к тем, кто слишком долго живёт среди решений, в которых нельзя ошибаться. В кабинете снова воцарилась тишина, и в ней остался только слабый запах табака, впитавший в себя тени мыслей, которые он не осмеливался произносить вслух уже много лет.

Третий Хокаге давно понял: достойной смены нет. И дело не в том, что никто не хочет — желающих хватает. Но никто не подходит. Быть героем легко, но кто готов стать опорой? Все стремятся к славе, но мало кто готов взять на себя ту незаметную, тяжёлую работу, без которой Деревня просто развалится. А значит, время для отдыха ещё не пришло.

Возможно, тот, кто однажды станет настоящей опорой для Конхагурэ, сейчас только растёт в тихом домике где-то на окраине, или, может быть, уже делает первые шаги по крышам, выполняя простые миссии ранга Е, и ещё не зная, что с ними придёт не только опыт, но и ответственность. А может, он только недавно впервые вошёл в здание Академии, с глазами, полными решимости, с руками, ещё не знающими крови, и с сердцем, в котором пока нет ни горечи, ни усталости — только вера в то, что добро побеждает.

Хирузен знал: он должен дождаться. Не просто дожить — а быть готовым передать всё, что знает, всё, что умеет. Не только Волю Огня, не только искусство войны, но и то, что не записано ни в одном свитке: как принимать решения, когда все варианты плохи; как сохранять лицо, когда внутри — только пепел; как не потерять себя, когда власть становится тяжестью, а не наградой.

А пока приемник ещё не вырос, не проявился, не стал очевидным — он должен продолжать держать систему в равновесии. Расставлять на ключевые позиции тех, кто способен не просто исполнять приказы, а думать, видеть и чувствовать. Тех, кто не рвётся к власти, но не отступит, если её придётся взять. Тех, кто умеет молчать, когда нужно, и говорить, когда страшно. Потому что Коноха — это не только стены и улицы. Это люди. Их страхи, их надежды, их слабости. И если не удержать их сейчас — некому будет передавать дальше.

И одним из таких исполнителей будет, вот уж насмешка судьбы, Учиха. Неожиданно было видеть в числе ключевых исполнителей представителя этого клана — того самого, который годами создавал Сарутоби массу проблем своей замкнутостью, клановой гордостью, склонностью к изоляции и постоянными попытками отстоять свой особый статус.

Кейтаро, нынешний Глава клана, несмотря на возраст, оказался человеком с холодным умом и трезвым взглядом на происходящее. Он не верил в Волю Огня в её традиционном понимании, не разделял идеалистических представлений о единстве Деревни и самопожертвовании ради общего блага. Точнее, у него было своё, более прагматичное и рациональное понимание этой идеи — как принципа, который можно использовать для поддержания порядка и предотвращения внутренних конфликтов.

Кейтаро не стремился к популярности, не пытался понравиться, не искал признания. Он действовал с расчётом, опираясь на факты, анализ и понимание структуры власти. Его прозорливость, подкреплённая аналитическим мышлением, позволяла ему видеть то, что другие упускали — слабые места в системе, риски, возникающие на стыке интересов, и способы их нейтрализации. Он не просто понял, как устроена система, которую Хирузен выстраивал десятилетиями, — он самостоятельно разобрал её, оценил эффективность, выявил уязвимости и, что самое важное, признал её жизнеспособной. Не как идеал, а как рабочий механизм, который можно улучшать, если подходить к нему без эмоций и иллюзий.

По мнению Хирузена, Кейтаро был слишком молод для тех задач, которые начал решать, но возраст — это недостаток, который проходит сам собой, если человек способен учиться и не теряет ясности мышления. Ему не хватало опыта в политике, особенно в тонкостях межклановых договорённостей, в нюансах распределения влияния, в понимании того, как одно неосторожное слово может изменить баланс внутри Совета. Но это было поправимо. Здесь Хирузен мог помочь — объяснить, натаскать, передать то, что сам собирал десятилетиями. Если не сделать из него полноценного соратника, то хотя бы подготовить надёжного координатора, способного удерживать одну из опорных точек, на которых держалась Деревня.

Несмотря на то, что Кейтаро уже был Главой клана, он не оглядывался на него как на единственный источник силы или авторитета. Он мыслил шире, смотрел на Коноху целиком — как на систему, где кланы, гражданские, администрация и шиноби должны работать не параллельно, а согласованно. И это, по мнению Хирузена, было самым важным. Он не пытался защищать только своих, не выдвигал требований, не мыслил категориями крови и принадлежности.. Он задавал вопросы, которые касались всей Деревни, и предлагал решения, в которых интересы Учих были лишь частью, а не центром.

Хирузену он чем-то напоминал Орочимару — не внешне, не в поведении, а в том, как смотрел на мир. Холодно, точно, без иллюзий. В нём была та же способность разбираться в сути происходящего, а не ограничиваться внешними признаками, та же тяга к пониманию механизмов, а не к поиску признания. Но в отличие от Орочимару, Кейтаро не искал бессмертия, не стремился к исключительности. Он просто хотел, чтобы система работала. И именно это делало его ценным.

Как жаль, что после полученных ранений он уже не сможет добиться серьёзных успехов в карьере шиноби. Повреждённая кейракукей — участок чакросистемы, отвечающий за распределение энергии между органами и каналами — не восстановится полностью. Ему придётся отказаться от сложных техник и боевых задач, где необходима точная работа с чакрой и устойчивость к нагрузкам. Но в этом, возможно, есть и своя польза. Кто знает, чего бы он достиг, сохранив боевую форму и получив силу, сравнимую с силой Итачи? Не исключено, что его путь оказался бы совсем иным — более опасным для Конохагурэ, более разрушительным.

Хирузен ещё раз внимательно изучил заявление, поданное Учихой. Кейтаро просил допуск к полной программе подготовки оперативников АНБУ — не ограниченной аналитическим блоком, а включающей весь спектр дисциплин: боевые направления, полевые задачи, тактические тренировки, курсы маскировки, слежки, контрслежки, актёрской игры, работы с агентурой, а также освоение каналов связи и методов передачи информации. Хокаге понимал, что с его травмами участие в боевых операциях практически исключено. Кейтаро не сможет выдерживать те нагрузки, которые требуют быстрой реакции, точного контроля чакры и физической выносливости. Тем не менее, Хирузен дал согласие.

Он не питал иллюзий относительно перспектив Кейтаро как боевого оперативника, но считал, что в данном случае лучше позволить тому пройти через собственное разочарование, чем пытаться объяснять ограничения словами. Пусть сам убедится, что не справляется с физической частью, пусть столкнётся с пределами своих возможностей — это сделает его более реалистичным, менее амбициозным в тех вопросах, где амбиции неуместны, и, возможно, более покладистым в дальнейшем. А всё остальное — аналитика, координация, наблюдение, работа с информацией — ему вполне по силам, и в этих направлениях он может быть полезен.

В целом, Кейтаро — неплохая находка. Он умеет думать, умеет находить структурные связи в информации, способен анализировать риски и предлагать решения, которые учитывают интересы не только своего клана, но и всей Конохагурэ. Но при этом он остаётся представителем Учих, а значит, полностью доверять ему нельзя. Клановая принадлежность — это всегда фактор, который требует дополнительного контроля. Даже если сейчас он действует в интересах Хокаге, никто не может гарантировать, что его преемник будет столь же благоразумен. И сам Кейтаро может пересмотреть свои взгляды, если изменится политическая обстановка, усилится напряжение или возникнут факторы, способные повлиять на его расчёты.

Поэтому его нужно держать в поле зрения, регулярно проверять, отслеживать динамику решений и окружить теми, кто лоялен лично Хокаге. Новое назначение — шаг в этом направлении. В структуре, куда он теперь войдёт, достаточно людей, которым Хирузен доверяет, и которые смогут не только передавать информацию, но и корректировать действия, если это потребуется. Пока — пусть учится, набирается опыта, осваивает инструменты, которые позволят ему стать фигурой в политической системе Деревни. Не самостоятельным игроком, но координатором, способным удерживать одну из опорных точек. А дальше — будет видно. Если потребуется — Хирузен подправит его позицию в системе.

Глава 3

ПДП. Подразделение Допросов и Пыток. Сказать, что я охренел от такого назначения, значит не сказать ничего! Да я был в полном ахуе! С моей фамилией и клановым статусом – попасть в это подразделение? Это все равно, что направить знатного аристократического отпрыска, выпускника Пажеского корпуса Российской Империи середины XIX века в Отдельный корпус жандармов. Не в элитные гвардейские полки, не дипломатическая миссия, не кабинетная должность, а грязная, мрачная, почти позорная служба. Меня будто выдернули из мраморного зала дворца и швырнули в подвал с тусклыми лампами и запахом подземелья.

Но посмотрев на хитрую рожу Старого Обезьяна, я не стал сразу скандалить, а решил все хорошенько обдумать. И сразу же некоторые нестыковки, на которые я никогда не обращал внимания (да и нахрен оно мне надо было раньше об этом думать?), полезли наружу.

Работая в полиции Конохагурэ, Кейтаро-прошлому не доводилось пересекаться с сотрудниками ПДП напрямую, но слухи об этой организации он слышал не раз. И какие они только не были: что в Подразделении Допросов и Пыток работали только те люди, что прошел через такое, что обычному шиноби и не снилось. Что они не просто выбивают информацию – они вытаскивают все правду из самых темных уголков сознания, и используют для этого запрещенные даже в АНБУ техники, что могут заставить говорить даже мертвого. Что после встречи с ними человек уже никогда не будет прежним, если вообще останется человеком. Некоторые утверждали, что сотрудники ПДП никогда не спят, что никого из них нет семьи. Что они вообще не люди, а инструменты, созданные Деревней для самых грязных задач.

Ага. Даже удивительно, сколько всего рассказывают про это подразделение. И самое смешное — где? В скрытом поселении шиноби, где люди, казалось бы, заняты куда более важными вещами, чем пересуды. Про них шепчутся в чайных лавках, перешёптываются на тренировочных площадках, переглядываются в коридорах Академии и на собраниях кланов. Даже гостям Конохагурэ об этом страшном подразделении АНБУ, с которым очень опасно связываться, доносят в первую очередь.

Прям страшилки об НКВД и 37-м году, и байки про здание «Госужаса», из окон которого Магадан видно, на местный мотив.

Вот только, еще раз повторюсь, а где эти слухи, про Подразделение Допросов и Пыток, бродят – в Деревне, скрытой в Листве, можно сказать, секретном военном поселении Страны Огня, доступ в которое сам по себе ограничен для большинства населения. А если это самое население в лице некоторых гостей, являющихся, в большинстве своем, чиновниками аппарата дайме, проверенными торговцами и особо доверенными заказчиками все же и попадают сюда, причем, строго по пропускам и в сопровождении шиноби Деревни, они вынуждены следовать строгому временному регламенту нахождения и соблюдать достаточно жесткие правила поведения.

Что же касается постоянных жителей Конохагурэ, то каждый из них знаком с таким термином, как «военная тайна», и прекрасно осведомлен, что за «длинный язык» даже не может, а обязательно будет, подтянут соответствующими органами. А говоря по простому, в Конохе принято «за базар» отвечать, и горе тому, кто не сумеет это сделать.

Вот почему о том же Секторе Анализа Рисков и Устойчивости (аналитическом отделе АНБУ) или Управления по Вопросам Внутренней Стабильности (контрразведки) никаких слухов нет? Да потому что просто за произнесенные не вовремя и не к месту аббревиатуры этих служб говоруну запросто и по ушам прилететь может!

Зато Подразделение Допросов и Пыток склоняют все, кому не лень, причем, без всяких последствий для организма. Из этого можно сделать простой вывод: если кто-то придумывает такие слухи, а они не просто появляются, а упорно циркулируют, обрастают подробностями, передаются из уст в уста, что, в свою очередь, показывает, что их кто-то поддерживает и не дает заглохнуть — значит, это кому-то нужно. Ведь где проще всего спрятать лист? В лесу, вестимо!

И особенно эта фраза звучит в контексте Конохагурэ.

Вот кому интересно разбираться в том, чем занимается какой-то там заштатный отдел, если и так это понятно из его названия? И, таки, да, допросами и пытками он занимается, ведь располагается он в здании тюрьмы, где ж еще-то? А вот хрен! Вовсе даже и не там, а, судя по адресу из моего направления, где-то совсем недалеко от Башни Хокаге, и, если память не изменят, я даже знаю это небольшое трехэтажное здание без вывески, относящееся к службам администрации Деревни.

Не лучший выбор для пыточной, правда?

Ну да пофиг, занимаются сотрудники ПДП допросами и пытками в том числе. И если подумать, то в любой спецслужбе такие люди необходимы. Кто-то должен делать грязную работу, задавать неудобные вопросы, вытаскивать правду, когда на кону безопасность государства и жизни жителей. Это неприятно, но необходимо — как канализация во дворце.

Вот только отношение к ним со стороны рядовых шиноби, естественно, отдает некоторой опаской, а так же, легкой брезгливостью и презрением – типа, понятно кто там у них работает, нормальный то человек таким только по необходимости заниматься станет, во время полевого допроса, когда времени совсем нет. А вот в спокойной обстановке, да еще и при «работе» со своими - только кровавый маньяк или палач, получающий удовольствие от чужой боли.

Ну, вернее, не буду говорить за всех шиноби Конохагурэ, но прошлый Кейтаро и его ближайшее окружение имело мнение об ПДП и его сотрудниках именно такое. Что, кстати, довольно странно для ниндзя, уже по моему мнению, говорить о каких-то принципах вообще, как и иметь чувство брезгливости в частности. Но ладно, эта тема для отдельного большого разговора, и не хотелось бы сейчас ее затрагивать.

Возвращаясь же к теме наших баранов, а, точнее, садистов и маньяков, я обратил внимание на такой момент — сколько таких специалистов нужно? Сколько в среднем требуется палачей и заплечных дел мастеров даже в Деревне шиноби, где войны случаются, но всё же не каждый день? Как часто им приходится выполнять свою работу?

Что-то подсказывает — не часто. Это не массовая практика, а точечная, редкая, специфическая задача. С этим справится один человек. Ну, максимум — несколько, с парой помощников, если уж совсем туго. А здесь — полноценное подразделение в несколько десятков джонинов чунинов.

И вот тут становится по-настоящему интересно, потому что если их работа действительно настолько узкая и специфическая, то зачем им такой масштаб? Зачем столько людей, столько ресурсов, столько полномочий и столько… хм… фонового шума? И главный вопрос – чем же, все-таки, занимаются сотрудники ПДП на самом деле?

Хокаге, все это время с интересом наблюдавший за мной во время умственных упражнений (кстати, надо срочно прокачивать покерфейс, это не дело, что по моему еблету все эмоции и мысли прочитать можно), буквально в двух словах пояснил: помимо основной своей специализации, ПДП занимается сопровождением спецмероприятий и особо секретных операций, а, главное, контролем как отдельных шиноби, так и целых служб Конохагурэ, в определённом смысле, дублируя функции контрразведки и службы собственной безопасности.

Как говорили древние латиняне в мире Сани Краснова: Quis custodiet ipsos custodes? - Кто наблюдает за самими наблюдателями?

Намек ясен, да? Контрразведка ищет шпионов и предателей в рядах шиноби Деревни, ССБ контролирует саму контрразведку, а ПДП следит и за теми, и за другими, и вообще за всеми.

Теперь-то становится понятным, почему вокруг отдела столько слухов и страшилок. Ведь проще всего скрыть истину под маской ужаса. Пусть все думают, что это «палачи», «кровавые маньяки». Пусть боятся. А на деле — это сеть наблюдателей, сопровождающих миссии, фиксирующих малейшие отклонения, проверяющих лояльность не только рядовых шиноби, но и их командиров, и, даже, членов АНБУ.

И вот тут самое интересное начинается. Полномочия сотрудников ПДП, особенно тех, кого называли «теневыми контролёрами», были поистине огромными. Ходили упорные слухи, что такой контролёр имел право прямо в процессе миссии или секретной операции остановить её и отменить, если посчитает нужным. Более того, он мог сменить командование на месте, фактически переподчинить отряд себе, а командира отправить в сторонку — и никто не имел права возразить.

Говорили также, что контролёры могли давать прямые указания послам Конохагурэ, вмешиваться в дипломатические миссии, корректировать переговоры, а иногда и вовсе диктовать условия от имени Хокаге. И при этом отчитывались они тоже только самому Хокаге. Ни один командир, ни один полномочный представитель Деревни на местах, ни даже члены Совета не имели права требовать у контролёра пояснений - его слово было законом.

Сам я с теневыми контролёрами напрямую не сталкивался, но несколько раз слышал такие истории. Естественно, такое назначение неслабо так меня напрягало, ведь что не говори, а стать эмиссаром-проводником воли Хокаге – это в моменте получить огромную власть, распорядиться которой можно очень по-разному. Потому что власть – это всегда сила, пусть и заемная, в данном случае. Вот только, как говорил любимый дядюшка одного персонажа американских комиксов – «чем больше сила, тем больше ответственность», и за все принятые решения придется потом отвечать. И главный вопрос заключается в том – а нужна ли мне эта ответственность?

Почему я об этом вообще задумался? Ну так не просто ж так Старый Обезьян возжелал, чтобы я оказался в составе ПДП, и даже запросто поделился информацией, которая тянет на категорию «перед прочтением уничтожить». Явный намек на то, что в рядовой должности я там недолго задержусь, а иначе в этом назначении нет никакого смысла.

Нет, можно, конечно, допустить, что Хирузен замыслил полностью зафоршмачить мою и так невеликую репутацию среди шиноби тем, что официально мне придется числиться палачом-дознавателем в не очень уважаемой службе под началом Морино Ибики. А там, насколько я помню, и Митараши Анко работает, на минуточку, ученица предателя-Орочимару, что тоже увесистым таким камушком лежит на чаше весов негативного отношения к Подразделению Допросов и Пыток.

Вот только смысл в этом был лишь в том случае, если бы я был простым безклановым шиноби, стремящимся сделать карьеру. Это там любое, даже самое маленькое пятнышко на репутации способно перечеркнуть все начинания пробиться в элиту Конохагурэ. Я же и так являлся этой элитой просто по факту рождения в клане с улучшенным геномом. Более того, приобретя статус главы своего клана, мне можно было расслабленно поплевывать с верхушки горы Хокаге на то, что обо мне подумает окружающее безклановое быдло. А вот те, чье мнение что-то стоило, в смысле, мои коллеги по членству в Совете, сами, между прочим, занимающие значимые посты в разных службах Деревни, подозреваю, и так в курсе, что из себя на самом деле представляет ПДП.

Но хрен бы с ними, с вопросами репутации, буду разбираться по мере их возникновения. Пока же стоит задуматься о новых перспективах. И тупому понятно, что контролером прямо со старта я не стану. Кто ж допустит к реальным рычагам власти, пусть и ситуационным, неопытного мальчишку? Прежде чем меня подпустят к серьезным делам, по любому предстоит пройти немалый путь от какого-нибудь младшего помощника третьего подавателя документов на подпись, до старшего промокателя пота со лба четвертого запасного эмиссара, и займет эта карьера несколько лет (кто думает, что это много – три раза ха), которые будут наполнены испытаниями на профпригодность и проверками на лояльность как Конохагурэ вообще, так и ее Главе в частности.

И если с первым у меня особых проблем нет – я прекрасно понимаю, что в Мире Элементальных Стран одиночки не выживают, будь они хоть трижды S+ ранга, то вот по второму вопросу ко мне могут быть некоторые вопросики, если когда-нибудь моя настоящая позиция станет достоянием окружающих.

За последние пару лет, благодаря достаточно частому общению, совмещенному с уроками политики, я неплохо изучил Третьего Хокаге Сарутоби Хирузена, и начал понемногу понимать его действия и поступки. Не все из них я одобрял (все же, клановое воспитание и такое же эго никуда не делись, а меня с детства учили, что клан превыше всего), вынужден признать, почти все они шли на благо Конохагурэ и его жителей. Конечно, себя и свой клан Сарутоби тоже не забывал, но это, как раз, было понятно и привычно – быть у воды, да водички не напиться – глупо. Но, все же, основные стремления Хокаге были направлены на обеспечение безопасности и поддержание стабильности в Деревне. По крайней мере, в том виде, как он сам это видел.

Надо признать, такая позиция не могла не вызывать уважения, и я бы даже всемерно поддерживал такую политику и того, кто за ней стоит, если бы не один маленький такой нюансик: на алтарь благополучия Конохагурэ был положен именно мой клан. Мои родители, родственники, друзья и знакомые погибли ради того, чтобы Деревня прожила мирно и спокойно еще несколько лет. И такого размена я Хирузену простить не могу.

Вы спросите меня – причем тут Хокаге? Отвечу словами одного одиозного журналиста из 90-х, сказанными про тогдашнего столичного градоначальника: «А он всегда не причем. Задумайтесь об этом!».

Официальная версия гибели клана Учиха звучит красиво и в чем-то даже логично – Итачи, старший сын главы клана, свихнувшийся из-за, в одночасье, получения огромной силы, а так же, взваленной на него отцом большой ответственности, вырезал свой клан и сбежал из Деревни.

Да, такое случается иногда, что шиноби сходят с ума, превращаясь в кровавых маньяков. Работа ниндзя сложна и опасна, и не каждый может справиться с тяжелым психологическим давлением. Тем более, Итачи, насколько бы гением он не был, все же оставался тринадцатилетним подросткам, который уже в юном возрасте принимал полноценное участие в последней войне с Ивакагурэ, да и потом хлебнул достаточно крови, служа командиром отряда АНБУ. Ну и неожиданная смерть друга – Учиха Шисуи, в которой, кстати, его же поначалу и обвиняли, сильно по нему ударила. В общем, предпосылок поехать крышей у мальчишки было более чем предостаточно, так что случившемуся особо никто не удивился.

Гуляли, кстати, и осторожные слухи по Конохе, что кровожадные Учихи замыслили устроить государственный переворот, чтобы сместить ничего не подозревающего добряка-Хокаге, но пацифист-Итачи, истинный патриот своей Деревни, пошел против собственного клана, чтобы не допустить кровавого беспредела. В общем, куда не ткни, а в гибели Учих виноват Итачи, ну и они сами, естественно.

Вот только есть у меня подозрения, что в официальную версию в Конохагурэ верит один лишь Саске, ну и, может быть, незнакомые с делами шиноби гражданские жители. Вторым на резню Учих давно похрен – ну было и было, чего вспоминать? А вот Саске… тут случай особый. Наследник сейчас просто живет идеей мести брату. Тренируется до изнеможения ежедневно, словно каждый удар кулака или взмах клинка приближает его к той единственной цели – убить Итачи. В его глазах нет ничего, кроме жажды мести, и это довольно печально.

В своем мире, к сожалению, я видел только первую часть сериала про Наруто. Не знаю, каков в этой истории будет финал, но, почему-то, уверен, что Саске добьется своего. Он слишком упорен, слишком одержим, чтобы остановится, и у него просто огромный потенциал развития, чтобы со временем превзойти по силам брата. Превзойти и убить. Другой вопрос – останется ли Саске человеком, после свершения своей мести, или же превратится в выжженную внутри оболочку, потерявшую смысл существования?

Ладно, отвлекся. Возвращаясь к теме вырезанного клана Учиха, Итачи был, конечно, гением, которых рождается один-два на поколение, и к своим тринадцати годам был невероятно силен, но вот вырезать за одну короткую ночь несколько сотен опытных шиноби, да еще и проделать это без шума, не поднимая тревоги – на такое даже он не был способен. Кроме того, не смотря на службу в АНБУ, и даже командование собственной оперативной тактической командой, Итачи был лишь боевиком-исполнителем, неплохим тактиком поля боя, но навряд ли смог бы продумать и, тем более, осуществить, операцию такой сложности, как полное уничтожение далеко не слабого и многочисленного клана шиноби подчистую.

Отсюда делаем вывод – Итачи в ту ночь в клановом квартале был не один, и как минимум, виноват хотя бы в том, что впустил на закрытую территорию настоящих убийц (как официальный наследник клана, Итачи имел доступ к управлению фуин защиты). Какими бы благими намереньями он не руководствовался в своих тогдашних действиях (а все мы помним, чем вымощена дорога в ад), это уже не имеет значения. Смерть он заслужил уже за это, и мне, в общем-то, уже и не важно – принимал ли он после участие в резне Учих, или ограничился только своими родителями, как показывал брату в гендзюцу.

Но, думаю, этим уже займется сам Саске, тем более, он буквально выбил у меня клятву не убивать Итачи, если мы с ним когда-нибудь пересечемся координатами. Как там было в том старом фильме? «Встретишь Джавдета, не трогай его, он – мой!» Ну, мне, конечно, приятно, что мелкий родственничек так в меня верит, вот только что-то подсказывает, что такую встречу надо избегать как можно дольше, ибо не факт, что я ее вывезу.

Тьфу, опять отвлекся.

Итак, кто же были те таинственные силы, которые «помогли» Итачи в противостоянии с собственным кланом? Нукенинов и чужих шиноби исключаем сразу, потому что это на территорию клана Итачи мог протащить любую шваль, как и вывести обратно, но для этого их нужно было провести сначала в саму Конохагурэ, а проделать это скрытно попросту невозможно. Нет, тут замазан кто-то из своих, но не из официальных структур, потому что, опять же, не скрыть, так как потери со стороны напавших были по любому – Учихи по праву носили титул сильнейшего клана Деревни.

И если исключить все официальные военизированные формирования Конохи, то остаётся лишь одна организация, которой такая «работа» была вполне по силам. Более того, благодаря некоторым особенностям ее структуры, запросто могла провести зачистку тихо и без лишних следов, потому что именно на таких «мутных» и «грязных» делах она и специализируется. Кто не понял, я имею в виду Корень АНБУ и ее создателя и бессменного лидера Шимуру Данзо.

Формально Корень числился частью АНБУ, но на деле же - замкнут сам в себе, и живёт по собственным законам и правилам. Одно то, что Данзо, являясь заместителем Главы АНБУ, но не подчинялся ему напрямую – говорит о многом. Отчитывался, между прочим, он только и непосредственно перед Хокаге, и то в той мере, в какой считает нужным, и никакой Совет Конохагурэ, членом которого, впрочем, он так же является, ему не указ. Старый параноик никогда не светил своих людей в отчетах и о многих миссиях Корня Совет даже не догадывался.

Именно это, кстати, и позволило Корню существовать столь долго, практически автономно, в тени. Если возникала необходимость провести “грязную” операцию, не оставив следов и свидетелей, это поручалось именно Данзо и его людям. Таинственные исчезновения, странные несчастные случаи, внезапные “сердечные приступы” у потенциальных мятежников и предателей — всё это раз за разом списывалось на злую судьбу либо происки врагов, но никогда не выводило наружу Корень и его обитателей. Он очень искусно балансировал на грани между управляемым хаосом и порядком.

Любимая поговорка Данзо, кстати, была такой: “Порядок нуждается во тьме, чтобы не погрязнуть во лжи”, а тьмой для Конохи, я так полагаю, он считал самого себя и своих подчиненных, работающих без имени и лица.

Так что если задуматься — кого еще, кроме людей Данзо, можно было пустить вырезать сильнейший клан Конохагурэ, а потом спихнуть все наследника этого же клана? Доказательств, кроме жопной чуйки, у меня, естественно, никаких, но, почему-то, кажется, что истина не где-то рядом, а прям вот тут и есть.

Но вот что любопытно: даже если допустить, что Данзо со своим Корнем действительно был исполнителем, то кто стал заказчиком?

У дедушки-Шимуры хватало амбиций, как и скелетов в шкафу, а потому, какие бы гадости и страшилки про него не говорили за глаза, дураком его не посмеет назвать никто. Так же, как и усомнится в его патриотизме Конохе. А потому, просто так, по собственной прихоти, чисто из-за чувства глубокой неприязни к красноглазым, Данзо не пошел бы вырезать всех поголовно. Ибо потеря целого клана боевиков (а, как бы там не пыжились те же Хьюга, но Учих тогда называли сильнейшим кланом шиноби Страны Огня не только за красивые глаза) сильно бы повлияла на обороноспособность и авторитет Конохагурэ.

Да и вообще, клановые разборки — вещь в Деревне привычная. Кланы у нас, как кошки на базаре: шипят друг на друга, подсиживают, интригуют, пытаются урвать себе место под солнцем побольше и потеплее, но всё это — внутренняя кухня, которую власть традиционно предпочитает не замечать, пока никто не лезет за красную черту. Потому что есть одно простое правило: пока клан предан Конохе, ему можно многое. Очень многое.

Ведь как только запахнет настоящей войной, все эти вечные домашние враги, которые вчера грызлись за должность, кусок земли или очередной выгодный заказ на миссию, встанут плечом к плечу и будут рвать любого внешнего противника с такой яростью, что самый свирепый враг позавидует этой сплоченности. Это и есть фундамент Конохагурэ — кланы могут ненавидеть друг друга сколько угодно, но Деревню они защищают как единый монолит. И уж точно никто, ни один здравомыслящий лидер, не станет просто так, по прихоти или из-за личной неприязни, вырезать под ноль целый клан, который в случае большой заварушки станет щитом и мечом Конохи. На такое нужны причины не просто веские — чудовищные.

Так вот. Причина была. И для кого-то, раз уж это все-таки произошло, она стала единственно приемлемой.

Я ведь уже говорил, что Кейтаро-прошлый (я имею в виду, до объединения его сознания с мужиком из другого мира, с коего момента уже я сам себя стал с ним ассоциировать), был парнем не блестящего ума. Жил в простых парадигмах, что кланы – превыше всего (особенно тот, у которого мон с бело-красным веером), «старшие товарищи», такие как глава, его советники и старейшины знают лучше, как каждому члену клана жить и что делать, и, разумеется, не сомневался ни на секунду, что всё это — естественный порядок вещей.

Потому простой парень Кейтаро совершенно не обращал внимания на ту движуху, что творилась в клане Учиха и за его пределами за некоторое время, предшествующее «трагическим событиям». Ну а чего обращать-то, если лично его это никак не касалось. Дом, работа, редкие миссии, да тренировки, а что «старшие» чего-то мутят, ну так им положено, а до него доведут информацию и дадут напутственный пендаль, если от него чего то понадобится. А не понадобится, так еще лучше, пешком в сторонке постоит. В общем, обстановкой он не интересовался совсем, и даже на слухи не обращал внимания, ибо был на редкость приземленной личностью. А дела тогда творились более чем интересные.

Например, как вам такая новость, что последний месяц, так сказать, своей жизни, шиноби Учиха перестали выполнять миссии за пределами Деревни, даже, «обязательные» и «статусные», а за две недели «до» были отозваны обратно даже те шиноби, кто имел долгосрочный найм, даже если для этого клану пришлось нести репутационные и финансовые потери.

Приблизительно в это же время был проведен полный аудит принадлежащего клану имущества, бизнеса и недвижимости на территории Деревни. Кстати, благодаря именно этим отчетам в первые дни попадания-осознания себя как личности, мне удалось отбить притязания Хокаге и Советников с наименьшими потерями. Ведь намного легче торговаться, или обсуждать какие-то финансовые вопросы, когда ты понимаешь о чем идет речь, а так же имеешь полное представление о количестве долей, процентов, предполагаемой прибыли на каждого участника, а твоя уверенность полностью подкреплена наличием правильно оформленных документов. Ну да не суть.

Как выяснилось, эти два момента были лишь верхушкой айсберга. Чем глубже я копался в том, что происходило в клане в последние недели, тем больше всплывало странностей — таких, которые в одиночку можно было бы списать на совпадение, но вместе они складывались в очень оригинальную мозаику.

Вот вам первый факт: библиотека и архивы клана Учиха официально сгорели во время резни, а остатки конфисковала АНБУ. Я потом вытурил их у Хокаге обратно, а когда начал разбирать, то не слегка охренел – самые важные разделы в них отсутствовали, похоже, еще до пожара. Родословные, договоры, старые контракты, отчёты о клановых исследованиях – ничего этого не было. Упоминания и ссылки на них в других, менее важных документах – да, но не сами разделы.

Я даже поначалу бочку на Старого Обезьяна покатил, что эта сволочь в треугольной шапке меня кинула, разведя как ребенка, оставив жизненно необходимые клану бумаги себе, скинув мне лишь маловажную макулатуру, но перепроверив все несколько раз, немного успокоился. Исчезнувшие документы точно изымал человек, который наверняка знал где, что, и в каком порядке хранится, что понадобится в дальнейшем, а чем можно поступиться. И я даже догадывался кто – отец Кейтаро-прошлого, то есть, мой, который был Хранителем Знаний и отвечал за библиотеку и архив клана.

Кстати, описания техник, которые от меня хотел Хокаге, в библиотеке тоже было не так уж и много. Вернее, всякого шлака из дзюцу С и Dрангов было более чем до хрена, на любой вкус, цвет, стихию и направление, а вот чего-то по-настоящему серьезного из ранга А – всего полтора десятка, да и те были либо общеизвестны, либо вообще специфические, требующие для их создания улучшенного генома или каких-то особых условий, а S-ранговых не было и вовсе. И это у клана профессиональных похитителей техник?

Факт второй: клановая сокровищница и оружейка. Не та, где лежали стандартные кунаи и сюрикены, кибакафуды и прочие расходники, а хранилище артефактов, редких печатей и свитков, дорогих ингредиентов, запасов драгметалов и ценных ресурсов – в общем, всего того, что хранит на черный день всякий уважающий себя клан, преумножая из поколения в поколение. Так вот, после «той ночи» хранилища оказалась практически пустыми. Не разграбленными, не взломанными — пустыми. Полки аккуратно очищены, печати сняты, следов хаоса нет, и всё ценное куда-то вывезено.

А я ведь уверен был, что это АНБУ позже постарались, и за счет Учих пополнили свои арсеналы. Но Хирузен в одном из разговоров со мной как-то мимоходом посетовал, что мои родственники куда-то дели большую часть оружейных расходников, не говоря уж обо всем остальном, а они бы очень даже пригодились Деревне. Даже самые простые и дешёвые «одноразовые» кунаи и сюрикены пригодились, хотя бы для той же академии шиноби. Но Учиха оказались слишком жадные, и даже после смерти поднасрали доброму дедушке.

А теперь факт третий: договоры. Для меня оказалось некоторой неожиданностью, когда после официального признания и.о. главой клана, ко мне обратились представители нескольких торговых домов. Как оказалось, где-то за месяц до «ночи длинных ножей» клан Учиха заключил парочку крупных контрактов с этими торговцами на закупку походного продовольствия, медикаментов, палаток, инструментов, одежды и даже строительных материалов. Формально — «для нужд клана». На деле — набор, рассчитанный на длительное автономное существование. И объёмы были такие, что хватило бы на несколько сотен человек минимум на пару месяцев.

Пришлось мне тогда сильно покрутиться, чтобы все это пристроить куда-то, так как, сами понимаете, чего бы там не планировали «старшие», оно уже стало не сильно актуально. Не без финансовых потерь, конечно, но какую-то часть потраченных денег в клановую казну удалось вернуть.

Четвертый факт: заявки на временный выезд. Задолго до печальных событий несколько гражданских семей (не шиноби, подчеркну этот момент) из клана Учиха подали в администрацию Конохагурэ заявку на выезд в соседние страны «по семейным обстоятельствам». Кому-то надо было срочно родственников навестить, кому-то – на горячих источниках отдохнуть, а кому-то на морском побережье здоровье поправить. Заявки, разумеется, не успели одобрить. Или, скорее, не дали.

Пятый факт: экономическая активность. За две недели до резни Учихи начали массово закрывать свои лавки, мастерские и точки влияния в Конохе. Не продавать, не передавать партнерам, не сдавать в аренду. Владельцы-Учихи снимали вывески, сворачивали деятельность, освобождали помещения. Как будто готовились к тому, что скоро их здесь не будет.

И, наконец, факт шестой, финальный: открытый конфликт. Прошлый глава клана Учиха, батя Саске и Итачи, Фугаку-сама был, на минуточку, мужиком жестким и конкретным. Ни для кого в Деревне не было секретом, что он был сильно недоволен положением своего клана в политических раскладах Конохагурэ в последнее время. Все же, благодаря политике Хокаге, направленной на продвижении бесклановых шиноби, Учих сильно отодвинули от рычагов реальной власти и их влияние стало распространяться лишь на полицию внутри деревни, да и ее все чаще и чаще урезали и ограничивали ее функции, как силового подразделения. Естественно, Фугаку находился в жесткой оппозиции к главе Деревни, что не могло не сказываться еще в более худшую сторону на отношении ко всему клану Учиха. Но это, так сказать, преамбула.

Амбула же состоит в том, что буквально за несколько дней до «резни, устроенной Итачи», Фугаку имел приватный разговор с Хокаге в его кабинете, по итогам которого покинул его, в ярости хлопнув дверью и источая Яки во все стороны, а оставшийся Хирузен наоборот был чем-то огорчен и опечален. По некоторым слухам, которые начали бродить по кабинетам администрации Конохи, Учиха посмел угрожать, и, даже, поставил какой-то ультиматум Главе Деревни.

Какой? Я думаю, не трудно догадаться, сложив вместе все эти факты.

Про мятеж и военный переворот говорить не будем – это даже не смешно. Потому что люди, которые действительно собираются устраивать переворот, обычно начинают с чего‑то более логичного, чем массовое закрытие собственных лавок, аккуратное сворачивание бизнеса, подачу заявлений на выезд гражданских семей и методичное вычищение архивов и хранилищ. Учихи готовились к исходу из Деревни, причем, делали это спокойно и неторопливо, но достаточно показательно, совершенно не опасаясь удара в спину.

Мог ли допустить такое Хокаге? Не, ну чисто теоретически, конечно мог. Хирузен хоть и является Главой всея Деревни, но полномочия у него далеко не диктаторские, да и рабовладение в Стране Огня как-то не приветствуется. Ну пакуют Учихи чемоданы, так это их личное дело – когда-то Деревню основали, сейчас пойдут, может быть, другую построят. Или в уже существующую другую переедут, кто ж им запретит?

Вот только судьба Третьего Хокаге в этом случае будет незавидной. Мало того, что при его правлении и так уже один клан‑основатель практически исчез, превратившись в музейный экспонат — формально существующий лишь благодаря одной‑единственной представительнице, Цунаде Сенджу, которая давно покинула Коноху и даже не помышляла о возвращении.

Если же из Деревни уйдут Учихи, второй клан-основатель, посчитав, что Воля Огня больше не стоит их крови и жертв, то, о каком единстве вообще может идти речь? Коноха просто-напросто лишиться смысла своего существования, потому что создавалась она когда-то, как символ преодоления вражды, и союз Сенджу с Учиха были первым примером этого.

В общем, уход клана Учиха из Конохагурэ, это не просто потеря боевой силы Деревни, это стратегический удар по всей той политике Воли Огня, которую Сарутоби поддерживал многие годы. Как и приговор его карьере как Хокаге. Полный, окончательный, публичный политический крах. Такого не простят ни враги, ни, тем более, союзники.

Так что задам вопрос еще раз – мог ли Хокаге такое допустить?

Подозреваю, мало кого из тех, кто был в курсе всей этой ситуации, удивил ее исход. Слишком вовремя Итачи Учиха – гений и любимец клана, старший сын и наследник самого Фугаку «слетел с катушек и вырезал весь свой клан». Буквально за день до того, как красноглазые собирались официально и во всеуслышание заявить на Совете о своем уходе из Конохи. Не успели.

Ну, а раз слова не были сказаны, то и намерений таких не было, а произошел внутренний конфликт, так сказать, отцов и детей, закончившийся трагедией. Это, естественно, печально, ведь в результатеКонохагурэ потеряла целый клан шиноби с улучшенным геномом, но вся эта ситуация только доказала правильность политики Хокаге – по крайней мере, эта была официальная позиция главы Деревни. А кто с ней не согласен? Ну так пусть встанет на Совете выскажутся вслух. Что? Нет таких? Ну и не о чем тогда говорить, надо думать теперь, как решать проблему репутиционных и административных последствий, раз Учихи так внезапно «самовыпилились», и, желательно, быстро, пока конкуренты не начали прощупывать обстановку.

В общем, как бы там не было, я теперь стою перед выбором, а что мне, собственно, делать?

Я не толстовец, прощать не умею, да и не хочу. Я теперь Учиха, а наш клан всегда славился своей злопамятностью и жестокостью и нетерпимостью к врагам. Один Мадара чего стоил в свое время? Как там было в старом мультфильме: - "одни боялись Ханзо Саламандру, другие - Первого Райкаге Эя, а Мадару… хе-хе-хе… боялся даже Тобирама Сенджу". Приятно, конечно, иметь таких предков, но вот беда — никто из них не поймёт, если я спущу случившееся на тормозах. Представляю, как они там, в загробном отделе кадров у Шинигами, переглядываются: «Ну и кто это у нас такой мягкотелый выдался?»

Но и бежать мстить всем и каждому, тупо не разобравшись в ситуации, — идея уровня «подержи моё сакэ». Я ведь далеко не Мадара, меня тот же Хирузен плевком на старте собьёт. Да и вообще, доказательств у меня никаких — лишь догадки и жопная чуйка, а их к делу не пришить. А даже если и пришить, то кто я сейчас такой, чтобы меня услышали. Очередной юный гений, который «всё понял»? Да таких в Конохе каждый второй, особенно после академии.

Отсюда вывод — надо действовать по уму и не спеша. Выяснить, в первую очередь, что, где, почему и как, и только потом действовать. Так ещё и момент подобрать удачный, чтобы не получилось, что я мщу, а в итоге мстят мне.

И вот тут самое забавное: чем дольше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что мстить всей Конохе — это даже не жестоко, это просто тупо. Деревня мне, как ни крути, родная. Не по названию — по крови. Мои предки её строили, защищали, умирали за неё. И даже когда их почти довели до края, Учихи не стали лить кровь, а просто решили тихо (ну или не очень) покинуть ставшее негостеприимным место. И если сейчас я начну махать мечом направо и налево, то первым делом ударю не по врагам, а по тем, кто вообще ни при чём. По обычным жителям. По самой идее Скрытой Деревни, которую когда‑то придумали Мадара и Хаширама — и которую, как ни странно, я всё ещё считаю правильной. Да, даже после всего случившегося, видимо, у меня наследственная наивность проявляется в извращённой форме.

Так что дело не в Конохе, дело в отдельных персонажах, которые решили, что могут играть судьбами клана, как фишками на доске. Вот им — да, им я должен. И долг этот надо вернуть так, чтобы не пострадала сама Деревня. Чтобы никто потом не смог сказать, что Учиха разрушили то, что сами же создали. Чтобы было видно: проблема была не в клане, а в тех, кто решил его убрать. А я всего лишь навожу порядок. Ну, насколько вообще можно «навести порядок» руками человека, который ещё вчера не мог нормально завязать хитай-ате на лбу.

В чём я действительно не сомневаюсь, так это в причастности к гибели Учих Третьего Хокаге. Тут даже думать особо не надо — слишком уж много совпадений, слишком уж удобно всё для него сложилось. Вот только сделать с этим я ничего не могу, не в тех мы весовых категориях. Он — политический тяжеловес, старый стратег, любимец большей части Деревни. А я — кто? Молодой да дерзкий чунин с багажом травм и амбиций и звучной фамилией? Прекрасная пара для честного поединка – как политического, так и физического. Слон и муравей, мать его итить.

А ждать, пока я сравняюсь с ним по политическим и физическим параметрам… ну да, конечно. К тому времени он уже кони двинет от старости. Или не от старости?.. Хм.

А ведь Старому Обезьяну коптить-то осталось не так уж и долго! Как я мог забыть, через несколько лет его любимый ученик придёт по его душу, техникам и ещё какой‑то ерунде, которую Орочимару зачем‑то понадобится. Не помню, что именно Змею было нужно, но факт остаётся фактом: момент для мести — идеальный.

Мне ведь много не надо. Достаточно того, что старик умрёт от руки собственного ученика. А если я ещё и успею в последний миг шепнуть, что его так лелеемая Воля Огня будет разрушена, и он никак не сможет на это повлиять — вообще замечательно. Само собой, ничего рушить я не собираюсь, но он‑то об этом не узнает. Пусть уходит в мир иной с ощущением, что всё, что он строил, трещит по швам. Маленькая такая, аккуратная месть. Почти гуманная.

Ирония в том, что я не собираюсь трогать деревню, просто хочу, чтобы один конкретный человек понял, что его решения имели последствия. И что последствия эти — не абстрактные, не политические, а очень личные. Настолько личные, что догонят его прямо перед смертью.

Хотя нет — политические реформы понадобятся. И не какие‑то там «мягкие корректировки курса», а такие, чтобы старые кадры почувствовали: воздух в кабинетах стал как‑то подозрительно свежим. Помнится, в аниме после смерти Третьего и провозглашения Пятой Хокаге политика Конохагурэ не изменилась ни на йоту. Потому что все чиновники остались сидеть на своих местах, и смерть Хирузена никак на них не повлияла.

Сенджу тогда так увлеклась своим Госпиталем, что на управление Деревней у неё оставалось разве что время между операциями и стаканом сакэ. Впрочем, если выбирать между спасением жизней и попытками объяснить Советникам Хомуре с Кохару, что эпоха динозавров закончилась — я бы тоже выбрал первое. Там хотя бы есть шанс на успех.

А эти двое, вместе с Данзо с его Корнем и прочими чиновниками, так и продолжили дело Старого Обезьяна, даже не делая вид, что собираются учитывать мнение нового Каге. Они сидели в своих креслах так же уверенно, как и при прошлом начальстве, и каждый был абсолютно убеждён, что знает, как «правильно» управлять Конохой. Особенно когда «правильно» совпадало с их личными интересами.

И вот это — проблема. Не Хирузен, и даже не Данзо - а вся эта система стариков, которые уверены, что Деревня — их личная игрушка, а все остальные — временные гости. Система, которая переживёт любого Каге, если её не тронуть. Система, которая пережила уже трёх.

Так что если я хочу, чтобы история не повторилась, придётся вмешаться в расстановку фигур. Вот только не ломать доску, а аккуратно поменять пару ключевых фигур — это уже искусство, которым я пока только начал овладевать под руководством того самого Третьего. Забавно, не правда ли?

Но если оставить всё как есть, то даже смерть Хирузена ничего не изменит. Уйдёт один старый стратег, а его место тут же займут три новых, ещё более уверенных в своей непогрешимости. И каждый будет продолжать ту же линию: «Кланы виноваты, клановые шиноби опасны, они должны сидеть тихо». Прекрасная политика, если твоя цель — еще больше ослабить Деревню.

Но я не собираюсь давать им этот шанс.

Мне не нужна власть как таковая, мне нужна возможность. Возможность сделать так, чтобы больше никто не мог решить судьбу любого клана за закрытой дверью, под предлогом «высшего блага». Возможность вытащить из руководства Конохи тех, кто считает себя вечным.

И после смерти Третьего у меня будет только одна такая возможность свалить старичьё, пока отголоски политического кризиса все еще будут трясти Коноху, и пока кресла под Советниками не успели снова прирости к полу, а они сами — к креслам. Этот момент будет коротким, как вдох перед ударом, и если я его упущу — всё, дальше придётся ждать следующей возможности. А я не настолько терпелив.

Но для этого мне будут нужны союзники в совете Деревни и убойный компромат, способный уничтожить Советников. И если по союзникам вопрос открыт — хотя и тут есть некоторые наметки, где и как их искать, — то по компромату на советников… Хм. Тут, как ни странно, тоже идеи.

Вот уж кто поверит, что, курируя бюджетную и финансовую комиссию Конохи, имея такие возможности, Советники ни разу не воспользовались ими себе во благо. Это же не люди — это ходячие мешки с откатами. Да далеко ходить не надо: недели не прошло после трагедии в клане Учиха, а меня попытались обобрать как липку. И не скажу, что это у стариков совсем не получилось — делиться тогда пришлось. Прямо по‑семейному: «сынок, мы понимаем, что у тебя тут траур, но ты всё равно занеси».

Так вот, имея «крышу» Хокаге, советники привыкли действовать открыто и нахраписто. Жаловаться всё равно никто не побежит, ибо — а кому? Им же. А они рассмотрят жалобу, и вынесут решение, и ещё сделают вид, что это всё «в интересах Конохи». Прекрасная схема, от которой чиновники в мире Сани Краснова хлопали бы в ладоши.

Вот только что станет, когда эту «крышу» они в какой‑то момент потеряют? Когда Хирузена не станет, а нового Каге ещё не успеют взять за яйца (ну, или, посадить на крючок или надавить на больное)? Когда старые связи ослабнут, а новые ещё не сформированы? Когда каждый из них внезапно обнаружит, что он — не вечный, не неприкасаемый, а просто старый чиновник с длинным списком врагов?

А обиженных ими очень немало. Прямо очередь можно выстраивать. И я, между прочим, в этой очереди не последний. Но в отличие от остальных, у меня должно быть к нужному моменту не только желание, но и возможности.

Что же касается Данзо – тут разговор другой. Искать на него прямые улики — это как искать следы у тени. Он всю жизнь работает так, чтобы за ним ничего не оставалось. Ни документов, ни свидетелей, ни даже намёков. Всё, что он делал, растворялось в воздухе, как будто его и не было. И это, кстати, лучший показатель масштаба фигуры: мелкие чиновники оставляют бумажки, большие — оставляют страх. Но страх — это тоже след.

Так что косвенные улики на Данзо — это не папки и не отчёты. Это несостыковки, исчезновения, странные совпадения, финансовые отчеты, подозрительные миссии, мертвые концы, которые почему‑то всегда ведут в одну и ту же тень.

И предложение поработать в Подразделении допросов и пыток мне играет не просто на руку, оно дает возможность покопаться там, куда ни при каких иных условиях меня даже рядом постоять не пустили. Например, архивы Деревни – как их открытые, так и закрытые секции, те самые, куда обычных шиноби допускают только под присмотром и с заранее утверждённым списком вопросов. А контролер обязан их посещать по служебной необходимости, никому не отчитываясь о своих поисках, кроме собственного начальства.

Кроме того, как у сотрудника ПДП, у меня появится доступ к разведывательным и статистическим данным, что для обычного шиноби будет лишь скучной бюрократией, а для толкового аналитика – нормальным рабочим инструментом. Большинство даже не понимает, что можно вытащить из сухих цифр. А Саню Краснова когда-то учили работать с базами данных, и, есть подозрения, эти умения передались мне-Кейтаро по наследству. В общем, пусти козла в огород.

А еще, числясь оперативником ПДП, у меня будет свободный выход за пределы Деревни. По оперативной необходимости, само собой. И никто не станет уточнять, почему именно мне понадобилось попасть в тот населенный пункт, а не в другой, почему я задержался на день дольше, чем указано в маршруте, и почему в моём отчёте фигурируют люди, которых в официальных документах нет. Оперативная работа — она такая. Всегда что‑то не сходится, всегда что‑то «по обстоятельствам», всегда что‑то «в процессе уточнения». Главное — отчитаться по основным задачам вовремя.

А выход за пределы Деревни — это для меня не прогулка, а возможность получить доступ к агентурной сети, которая, как оказалось, мне досталась по наследству от клана Учиха. Откуда? Да передали кое-какие документы в первые дни моего попадания. Мой наставник по работе в полиции Наоки Томео. Вот только не было у меня тогда ни времени, ни сил, не понимания, что с этим делать. А когда возможность появилась, спрашивать стало не у кого – Томео-сенсей уже покинул деревню. И вот сейчас появился шанс наконец‑то разобраться в том, что мне тогда сунули в руки.

В общем, чем больше я это обдумываю, тем спокойнее принимаю простую мысль: что бы ни происходило, всё в итоге складывается так, как должно. Не потому что мир справедлив, а потому что любые обстоятельства можно обратить себе на пользу, если не суетиться и смотреть шире. Служба в Подразделении допросов и пыток как раз из таких случаев — не подарок судьбы, но возможность, которую глупо игнорировать. Она открывает передо мной новые направления работы, новые источники информации, новые способы влиять на то, что раньше казалось недосягаемым. И только от меня зависит, что я с этим сделаю: превращу ли это в инструмент, в защиту, в рычаг или в тихий путь к тем ответам, которые мне нужны. Пока же остаётся одно — дождаться, когда начнётся работа, и проверить, насколько слухи о ПДП совпадают с реальностью.

Глава 4

Базой Подразделения допросов и пыток было небольшое трехэтажное здание неподалеку от Башни Хокаге, мало чем отличающееся от нескольких соседних, в которых располагались хозяйственные службы администрации Конохагурэ. Хотя, не удивлюсь, если и там, вместо дворников, слесарей и сантехников заседают какие-нибудь разведчики-контрразведчики, аналитики, или еще какая сверхсекретная спецслужба. Это Коноха здесь все возможно.

На удивление, на входе меня не встречала охрана из хмурых мужиков в фарфоровых масках и форме АНБУ. Пустое крылечко, простенькая деревянная дверь с потертой ручкой. Никаких вывесок, кстати, на здании не было.

Дверь оказалась открытой. Войдя в нее, я оказался в небольшой приемной с административной стойкой, за которой сидел парень лет двадцати в стандартной форме шиноби Конохагурэ с нашивкой токубецу-джонина на жилете. Еще один джонин – широкоплечий мужик лет тридцати пяти с большой чашкой чая в руках стоял ко мне полубоком, облокотившись на стойку и заразительно зевал.

- Здравствуйте, - дружелюбно поздоровался парень, увидев меня. – Меня зовут Юза. Могу я вам чем-то помочь?

- Здравствуйте, Юза-сан, - изображаю легкий поклон. – Меня зовут Учиха Кейтаро, и если… э-э-э… не ошибся адресом, - в чем, если честно, и сам уже не уверен, - я ваш новый стажер, - вытащив из нагрудного кармана жилета свиток с направлением, двумя руками с поклоном передаю его парню.

- Ты по адресу, Кейтаро-кун, - Юза-сан на секунду развернул свиток, предвкушающе улыбнулся, и вернул мне его обратно. – Рад приветствовать тебя в Подразделении допросов и пыток.

- Э-э… спасибо, наверное.

Что-что, а шаблоны это приветствие порвало конкретно. Не то чтобы я ожидал от базы ПДП чего-то особенного… Хотя кому я вру? Именно что ожидал – ну не прям с ходу, конечно, пыточные подвалы и логово палачей увидеть, или, с учетом узнанной от Хокаге информации об их реальных задачах, штаб-квартиру а-ля «агент 007», но как минимум представлял себе закрытое заведение со строгим пропускным режимом под серьезной охраной оперативников АНБУ. А где же крики избиваемых-пытаемых предателей и шпионов, несмываемые кровавые брызги на полу и стенах, ощущение страха и безнадежности? А нет этого всего. Как будто в офис торговой фирмы или логистической компании средней руки пришел. Даже как-то обидно стало.

- Пойдем, я отведу тебя к шефу, - произнес Юза-сан, вставая со стула. – Заодно и экскурсию по зданию проведу и с коллегами познакомлю. Хирано, приглядишь за входом? – он обратился к сонному здоровяку с кружкой в руках. Тот даже не взглянув на меня, лениво взмахнул рукой и вновь широко зевнул.

Собственно, показывать было пока особо и нечего. Сразу за приемной – коридор с закрытыми дверями кабинетов упирался в лестницу на следующий этаж, рядом с которой находилась небольшая рекреационная зона с всевозможными растениями в горшках и кадках. Тут же стоял небольшой столик, за которым, сидя в удобных креслах, вели беседу за чашкой чая двое шиноби. Когда мы с Юза-саном проходили мимо, они даже не подняли на нас взгляды, полностью поглощенные разговором между собой.

На втором этаже была схожая планировка – коридор, кабинеты, зеленая зона, но задерживаться там мы не стали, сразу же поднявшись на третий. Тут коридоров не было, мы оказались в просторном помещении, залитом дневным светом из широких окон, распахнутых настежь. В моем прошлом мире его, наверное, назвали оупенофисом: десяток рабочих столов, заваленных папками с какими-то бумагами и свитками. В углу – чайно-кофейная зона и традиционные кадки с живой зеленью. В общем, все было устроено почти так же, как и у нас, Учих, в общем зале управления полиции Конохи.

Само собой, кабинет не пустовал. В этом помещении занимались своими делами дюжина шиноби разного пола и возраста. Несколько человек сидели за столами и писали, по всей видимости, какие-то отчеты, а кто-то, как вон те двое джонинов, ничуть не заморачиваясь конспирацией, играли в карты, и, судя по достаточно громкому спору между ними, призом в игре был более удобный график дежурств. Лысый чунин, наливавший себе кофе в углу, так и вообще, кажись, был с явного похмелья. Но большинство здесь находящихся просто общались между собой, разбившись на мелкие кучки, на самые обыденные темы.

Не, ну про порванные шаблоны я уже говорил, а тут потихоньку начал выпадать в осадок тихого охуевания. Куда я, на хрен, попал?

- Народ, внимание! – мой сопровождающий громко хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. – У нас тут стажер свеженький. Зовут его Кейтаро, если что.

Положа руку на сердце, не такого знакомства с потенциальными коллегами я ожидал. В Конохе, все же, превалирует традиционное общество, и по правилам сначала нужно было представиться будущему начальнику, который уже представит меня остальным - ну там миллион поклонов, просьбы позаботится обо мне, и так далее. Но, смотрю, народ тут особо не заморачивается, и не скажу, что это мне не нравится.

Правда, будущие сослуживцы, как раз, на мое появление отреагировал как-то вяло. Я удостоился лишь нескольких равнодушных взглядов, и лишь парочка парней моего возраста невнятно прокричала что-то вроде «Привет!» и «Добро пожаловать в ад, стажер!» явно в шутку, да один джонин, проходя мимо, кивнул и одобрительно хлопнул по плечу.

Правда, стоит отметить, были тут и те, кого мое появление очень даже заинтересовало. Отвлекшись на приветствие, я чуть не отшатнулся от внезапно оказавшейся прямо передо мною невысокой девушкой лет двадцати с темными, стянутыми в короткий конский хвост, волосами. А ведь секунду назад я отметил ее стоявшей возле окна.

Ну кто бы сомневался, Митараши Анко собственной персоной. И, честно говоря, то, что я сейчас видел мне нравилось гораздо больше, чем в виденном когда-то аниме. На свой образ она, конечно, была похожа, но в то же время была другой — более живой, не мультяшной, без преувеличений и карикатурности, именно такой, какой и могла существовать в реальности.

Невысокая, но и миниатюрной я бы ее не назвал: крепкое, очень даже фигуристое тело куноичи, привыкшей к тяжелым физическим нагрузкам. В аниме её изображали какой-то хищно‑сексуальной, подчеркнуто эффектной, нарисованной так, чтобы цеплять взгляд, — а в реальной жизни это, конечно, в ней присутствовало, но не так явно. Да и фигура была не идеальной: бёдра чуть широковаты, талия не тонкая, но отчетливо очерченная, с естественным мягким изгибом, ноги крепкие, с рельефными мышцами, но без нарочитой спортивности.

Лицо — мягкое, но не кукольное. В мультике её черты были упрощены, сглажены, сделаны «симпатичными» по шаблону. Здесь же щёки имели лёгкую естественную округлость, нос был аккуратным, но не идеальным, а большие карие глаза — живыми, внимательными. Улыбка — фирменная, широкая и ехидная, создающая впечатление, что она сейчас выдаст какую‑нибудь колкость, но не злую, а, скорее, смущающую. Эта улыбка не была нарисованной маской: уголки губ поднимались чуть асимметрично, на щеках появлялись маленькие ямочки, и всё это вместе делало её лицо не просто выразительным, а очень живым.

Одежда у неё была… ну, анковская. Не тот мультяшный фетишизм, конечно, а что‑то куда более жизненное: короткая сетчатая кофта, поверх неё лёгкий плащ светло-коричневого цвета, застёгнутый ровно настолько, чтобы не мешать движению. Короткая юбка и шорты под ней, на другом человеке выглядели бы вызывающе, на ней казались рабочей формой — удобной, функциональной, и при этом почему‑то чертовски привлекательной. На бедре — оружейный подсумок, на запястье — тонкая кожаная повязка, явно самодельная.

Кстати, руки ее тоже о многом говорили. Тонкие запястья, изящные кисти, длинные пальцы, на подушечках которых я рассмотрел маленькие мозоли, почти незаметные, но всё же говорящие о ее специализации на ниндзюцу. На фалангах — тонкие, еле заметные шрамы старых порезов, что остаются от лески или проволочных ловушек, если их неудачно перехватить. В аниме такого не покажут, но в реальности именно такие мелкие детали больше всего дают информации о человеке.

Видел это я, кстати, только потому, что она стояла совсем близко — на расстоянии вытянутой руки, где такие детали сами бросаются в глаза.

Между тем, девушка широко, я бы даже сказал, предвкушающе мне улыбнулась, протянув в приветствии руку.

- Ну что, стажер, добро пожаловать в наше «Подразделение пыток».

То, что это будет какая-то подстава, моя жопная чуйка сообщила сразу. Не в том смысле, что мне заранее приготовили какую-то «подляну», нет – тут, скорее, банальная и совершенно спонтанная проверка на вшивость от будущих коллег, безопасная, но достаточно провокационная,чтобы увидеть, как я себя поведу в неожиданной ситуации. Начну ли истерить от простой шутки, или смогу вывернуть ситуацию себе на пользу.

Собственно, хотелось, конечно, именно последнего, но как пойдет. Тем более, я даже напрячься не успел, отметив, краем сознания, что в комнате ничего не изменилось, народ как занимался своим делами, так и продолжал это делать, совершенно не обращая на меня внимания, вот только даже не будучи сенсором, моя чуйка шиноби, привыкшего излишнее внимание к себе локализовывать, взвыла дурниной. Этот аналог «паучьего чутья» сообщал, что за мной пристально и очень внимательно наблюдает большинство присутствующих здесь шиноби. И нет, в этом внимании не было злобы или злорадства, лишь какой-то доброжелательный интерес, вроде того, смогу ли я достойно пройти «прописку», или облажаюсь.

Все эти мысли пролетели у меня в голове за доли секунды, вот только осознать вероятность подставы и приготовится к ней – разные вещи. В тот самый момент, когда я должен был ощутить тёплую женскую ладонь, в моей руке оказалось что‑то совсем другое — скользкое, холодное, живое. Я даже не сразу понял, что держу: пальцы автоматически сомкнулись, и только потом мозг догнал, что это голова змеи, аккуратно выскользнувшая из рукава Анко. Тело скрывалось где-то в складках плаща, а из ладони раздалось громкое, возмущенное шипение.

В общем, вздрогнул и чуть отшатнулся я чисто рефлекторно, без шансов сохранить покерфейс. И в ту же секунду вокруг раздался смех. Не обидный, злой или издевательский, а именно тот самый, рабочий, когда старшие коллеги видят, как новичка слегка подловили, и получают своё невинное удовольствие от момента.

Анко, конечно, не упустила момент.

- Ой, ну не говори, что испугался маленькой змейки, - протянула она, улыбнувшись еще шире. – А ведь мы еще даже до пыточных подвалов не дошли, стажер.

Тон был колкий и ехидный, но почему-то совершенно не обидный. Да оскорблять и издеваться надо мной она и не собиралась, так, показала, что «шутка друга слаще меда».

- Если это был приветственный жест, - улыбнувшись, говорю ровным тоном, хотя и хотелось матернуться, показав где, а, главное, на чем я видел ее приколы, но пришлось себя пересилить, - то в ваши пыточные подвалы мне идти совсем не хочется. Тем более, кто-то испугался сильнее меня, - наклоняюсь к змее, благо хоть, серпентофобией не страдаю, и осторожно, но уверенно провожу пальцами по ее голове. Та вновь зашипела, но уже не громко и не угрожающе, скорее возмущенно, и вновь спряталась в рукаве. – Красивый питомец, - и подняв глаза, добавляю: - Как и его хозяйка.

Анко подняла бровь, уголок губ дернулся, я бы даже сказал, немного смущенно, но привычка острить, по поводу и без, все же взяла свое.

- Запомни, стажер, не ты решаешь, достоин ли ты заходить в эти подвалы сам, или тебя туда доставят, - произнесла она мягко, почти лениво, но с тем самым оттенком, от которого по спине пробегает холодок. – Поверь, второй вариант куда менее приятный. В допросную лучше заходить самому. На своих ногах, и с чувством собственного достоинства, - она чуть наклонилась ко мне и почти прошептала, - и возможностью выйти обратно.

- Так, Митараши, хватить запугивать нашего новичка, - вклинился в наш обмен любезностями Юза-сан. – У тебя дел других больше нет?

- Мне это, кстати, тоже интересно, - раздался за моей спиной низкий голос без капли эмоции.

Анко, еще секунду назад сиявшая улыбкой, съежилась и попыталась спрятаться за спиной Юзы-сана. Оглянувшись, я увидел здоровенного мужика в расстегнутом черном плаще и такой же черной бандане на голове с иполосованным шрамами лицом. С его появлением в комнате как будто повеяло холодом и шерсть на спине встала дыбом даже у меня, а инстинкт самосохранения ненавязчиво посоветовал замереть на месте и не отсвечивать.

Причем, я был тут такой не один. В помещении как будто прошла невидимая волна. Еще секунду назад обстановка тут была достаточно неформальной, но я и глазом моргнуть не успел, как окружающие меня шиноби разом перешли в «рабочий» режим - синхронно залистались бумагами, задвигались стулья, люди уткнулись в отчёты и папки, будто у каждого внезапно появилось срочное дело, требующее внимания именно сейчас. Причем, происходило это все без единого звука, как будто никто не хотел привлекать к себе внимание.

Мда, вот что значит повадки настоящего хищника. Ибики Морино, а не узнать начальника Подразделения Допросов и Пыток, даже не зная его в лицо, было совершенно невозможно. Человек с такой устрашающей аурой даже без использования Яки как никто другой был на своем месте. Альфа-начальник, умудрившийся застроить подчиненных одним своим появлением. И это еще «стружку» ни с кого снимать не начал, но, похоже, сейчас начнет.

- Что там с отчетом по прошлой мисси, Митараши? Он уже готов?– произнес «ужас, летящий на крыльях ночи».

- Э-э… он почти готов, Ибики-сан, - протянула Анко, быстро сообразившая, что спрятаться не получилось.

- Почти, - задумчиво повторил он, будто пробуя это слова на вкус, и судя по выражению лица, в смысле, застывшей каменной маски вместо лица, где не дрогнул ни один мускул, вкус ему не понравился. – Это значит, что я могу его прочитать?

Анко сглотнула.

- Э… ну… теоретически…

Ибики чуть наклонил голову, пристально глядя на подчиненную, и от этого холодного взгляда даже мне стало не по себе.

- Теоретически, - вновь повторил он. – Митараши, ты же знаешь, что я люблю точность.

Девушка моментально выпрямилась и замерла как столбик, глядя на «любимое начальство» снизу вверх.

- Да, Ибики-сан.

- Тогда скажи точно: я могу его прочитать сейчас?

Пауза была короткой, но очень выразительной.

- Нет, Ибики-сан, - выдохнула Анко. - Он еще не готов.

Мужик кивнул – спокойно, без осуждения, но от этого напряжение в помещении только повысилось.

- Хорошо. Тогда у тебя есть ровно час.

Девушка едва заметно вздрогнула.

- Час?..

- Час, - подтвердил он. – И если через час он будет все еще «почти», мы с тобой обсудим, почему твои отчеты в последнее время так часто оказываются в этом состоянии, - он говорил без угрозы, вот только оказаться на месте Анко никто из присутствующих не желал.

Ибики перевел взгляд на меня – холодный и равнодушный, непроницаемая маска покерфеса. Вот у кого уроки держать лицо в любой ситуации брать надо!

- Новичок?

- Да, Ибики-сан, - ответил Юза-сан за меня.

- Понятно, - односложно бросил он и уже разворачиваясь, добавил. – Пойдем со мной.

Мой будущий начальник даже оглядываться не стал, чтобы убедится, последую я за ним, или нет. Да и зачем? И так понятно, что последую. Куда ж я денусь с подводной лодки? Вот только сочувственные взгляды Митараши Анко и Юзы-сана мне не очень понравились – они как будто на неминуемую и мучительную смерть меня провожали.

Да какого хрена? Я – Учиха, мать вашу! Глава Великого клана, на минуточку! И никаким мужикам, одетым в стиле гачи-мучи, меня не напугать!

В несколько быстрых шагов догоняю начальника и следую за ним по коридору.

Кабинет, куда мы попали, оказался просторным, но почти лишенным каких либо индивидуальных особенностей. Ни фотографий в рамках, ни сувениров, ни даже банального кактуса в горшке на подоконнике – ничего, что выдавало бы личность хозяина кабинета, или намекало на его привычки. Лишь массивный стол, пара шкафов и несколько стопок бумаг, разложенных с идеальной точностью на одинаковом расстоянии друг от друга.

Ибики сел в кресло за столом и жестом указал мне на одинокий стул напротив. Пристроив задницу на этом и впрямь не очень удобном предмете мебели, я поднимаю глаза и встречаюсь со своим новым командиром взглядом. Он смотрит молча, холодно и равнодушно, будто проверяя, сколько секунд я выдержу, прежде чем опущу глаза. Секунд, сука, даже не минут!

Да хрен тебе, морда резанная, но воротник! Сдохну, но не прогнусь!

Мне казалось, битва взглядов длилась целую вечность. Даже воздух в кабинете в какой-то момент стал вязким и тяжелым, а мое дыхание зазвучало оглушительно громко. Шерсть на загривке и так стояла дыбом, и только невероятным усилием воли я удерживал себя, чтобы не активировать шаринган, вскочить, вытащить оружие и встать в стойку. Но взгляд не опускал.

Да, Морино Ибики опасаются в Конохагурэ, да и прочих Скрытых поселениях не зря, «давить» он умеет. Более того, делает это без использования Яки, гендзюцу и каких либо «запугивающих» или «допросных» техник – на голом контроле и интуиции.

- Что ж, - наконец произносит он низким сухим голосом без намека на эмоции. – Добро пожаловать в отдел, парень.

И меня вдруг отпустило - именно так, резко, почти нелепо, как будто кто‑то щёлкнул выключателем внутри головы. Напряжение, которое давило на плечи, грудь, виски, исчезло без предупреждения, будто его выдернули из меня целиком. Воздух в кабинете стал легче, свежее, и я вдруг понял, что дышу нормально, без этого звериного, прерывистого полухрипа. Даже солнечный свет из окна, до этого казавшийся тусклым и каким‑то пыльным, стал ярче, теплее, будто кто‑то протёр стекло.

- Я смотрел твое личное дело. И не скажу, что впечатлен. Подразделение допросов и пыток – это серьезная организация, и сотрудников сюда я предпочитаю набирать сам.

Ибики сделал короткую паузу, и напряжение снова вернулось. Не как в начале разговора, но достаточное, чтобы я снова подобрался.

- Тебя же, - произнес он медленно, - мне навязали. Сам понимаешь, кто. И эта ситуация мне не нравится.

- Понимаю, Ибики-сан, - выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но это было не моей инициативой, я тоже не мог отказаться от этого назначения.

Шрамолицый мужик откинулся в кресле, переплел пальцы на животе и равнодушно продолжил:

- Как бы там не было, парень, в любом случае тебе придется доказать, что ты здесь оказался не зря. Подготовка у тебя пока сомнительная, но ты – Учиха, а, значит, должен быстро учиться. Я в курсе, что параллельно работе у нас ты будешь проходить обучение на оперативника АНБУ. Не забудь согласовать график дежурств у Юзы, ну и начинай вливаться в работу. Мы тут не в игрушки играем, поэтому, если накосячишь, второго шанса я тебе не дам. Свободен.

***

АНБУ. На человеческий язык эту аббревиатуру можно было перевести, как Специальный отряд убийств и тактики.

Что вообще известно об этой организации?

Исторически АНБУ назывался небольшой отряд сильнейших шиноби тогда еще только образованной Деревни Скрытой в Листве, созданным Первым Хокаге, Хаширамой Сенджу. Естественно, никого не удивляет то, что первым командиром этого подразделения стал родной брат Первого, в будущем, сам надевший треугольную шапку Хокаге под номером два, Сенджу Тобирама. Ну а кому еще доверить такое серьезное дело, как не родному брату?

В общем, по факту, тогда это было несколько команд сильных джонинов из разных кланов, выполнявших функции СОБРа (специального отряда быстрого реагирования) из мира моего альтер эго. Не в смысле бандитов кошмарили (хотя и это тоже происходило по необходимости), а непосредственно выполняли миссии особой сложности и опасности.

Напомню, что зарождение подразделения происходило в процессе создания Скрытых Деревень и Первой Великой Войны шиноби – времена, надо сказать, далеко не спокойные. Карты стран тогда кроились только в путь, а вырезанные под ноль поселения так и вовсе никто не считал. Соответственно, и задачи перед АНБУ стояли ого-го какие!

К сожалению, почти все из них так и останутся скрытыми в архиве под секретными визами «перед прочтением сжечь», но, даже просто послушав байки стариков, можно представить, чем приходилось заниматься тем первым составам АНБУ. Ночные рейды в тыл врага, когда нужно было не просто пробраться сквозь дозоры, а сделать это так, чтобы противник даже не понял, что мимо прошла смерть. Уничтожение отрядов диверсантов так оперативно и быстро, что те даже не успевали начать исполнять свою задачу. Дипломатические операции — когда нужно было не убивать, а предотвращать - убирать угрозу до того, как она станет поводом для новой резни. Прикрытие отхода целых отрядов шиноби, когда ситуация становилась совсем безнадёжной. И не ради славы, не ради наград — просто потому, что кто‑то должен был остаться, чтобы другие смогли уйти. И эти «кто‑то» нередко не возвращались, не оставляя о своей судьбе даже слухов.

А ведь стоит вспомнить, что тех же Хвостатых зверей Хаширама не в одиночку отлавливал в то время. Да, его сила и способность управлять древесиной казались чем‑то из легенд — будто сама природа слушалась его воли. Но даже у такого титана бывали моменты, когда одного могущества было мало: ведь Хвостатый — это не просто огромная гора чакры, это ярость, воплощённая в плоти, способная стереть с лица земли целую долину.

И вот тут в дело вступал АНБУ. Не чтобы сражаться наравне с Хаширамой — тут бы никто не потянул, — а чтобы делать то, без чего даже величайший шиноби мог бы не справиться. Расставлять ловушки, отвлекать, удерживать потоки чакры, не давая зверю вырваться из формирующихся барьеров. Проскальзывать сквозь вихри энергии и закреплять печати там, куда сам Хаширама добраться не мог, потому что был занят тем, чтобы просто не дать монстру разнести всё вокруг.

И вот именно эта ранняя школа — работа рядом с Хаширамой, сопровождение его в операциях, где ставка была не просто высока, а запредельна — и сформировала тот фундамент, на котором позже выросло подразделение АНБУ.

Но чем дальше развивалась Деревня Скрытая в Листе, чем больше становилась её армия, чем сложнее становились политические игры между странами, тем очевиднее становилось, что нужен не просто элитный отряд сильных шиноби, а структура, способная работать по разным направлениям, не выходя из тени. Со временем АНБУ перестал быть только группой боевиков, которых бросали на самые сложные задачи.

Появились специализированные подразделения, вроде разведывательных команд — те самые «глаза и уши», что неделями могли находиться на чужой территории, наблюдая и отслеживая всё, что говорило о жизни врага — от случайных разговоров до едва заметных изменений в распорядке. Возникли аналитические группы, которые сами не бегали с кунаями по лесам, а сидели над отчетами и разведданными, сопоставляя информацию из разных источников и выявляя маршруты, привычки и слабые места вражеских командиров. Появились специалисты по внедрению — мастера маскировки и перевоплощения, способные годами жить под чужой личиной, создавая вокруг себя целые агентурные сети или спящие ячейки, чтобы в нужный момент нанести удар изнутри. Отдельные команды занялись контрразведкой: вычисляли кротов, ставили ловушки для шпионов и зачищали тылы, чтобы свои же не получили нож в спину.

Силовые подразделения, в свою очередь, тоже перестали быть просто тупыми боевиками. Из единого отряда они разделились на команды узкоспециализированных направлений, которые со временем выросли из отдельных групп в фактически самостоятельные спецподразделения — каждое со своими тыловыми и обеспечивающими службами и собственным порядком подчинения, при том, что формально всё это продолжало числиться внутри структуры АНБУ. Вот только задачи у них были разные, как, соответственно, разная и подготовка.

Те же диверсанты – «Ночные призраки», о которых и в самой Конохе знал далеко не каждый джонин. По факту – смертники, потому что работают малыми группами, а то и вообще в одиночку глубоко в тылу вражеской территории, где можно даже не рассчитывать на поддержку Деревни, лишь на собственный опыт, да навыки маскировки на местности. Любая ошибка, даже самая мелкая, могла стоить им жизни — и они это прекрасно понимали и принимали. Поэтому диверсанты и были элитой АНБУ, теми самыми жёсткими профессионалами, о которых ходили легенды: людьми, у которых нервы были крепче стальных тросов. Враги ненавидели их лютой ненавистью — тени, что приходили бесшумно, делали своё дело и так же бесшумно и незаметно исчезали. Настоящие ССО в шинобийском исполнении.

Их извечные антогонисты – Подразделение быстрого реагирования АНБУ. Если диверсанты — это игла, то они — это молот. Команды быстрого реагирования не планировали операции на месяцы вперёд: их работа начиналась в тот момент, когда поступал сигнал тревоги, и времени на раскачку не было вовсе. Прорыв границы, внезапное нападение, захват ключевых точек, пересечение барьерной защиты, силовая поддержка — всё это их зона ответственности. Они действуют там, где счёт идет на минуты, где нужно не выжидать, а входить в ситуацию сразу, без раскачки. Сила ПБР не в одиночном мастерстве, а в слаженности: четыре-пять оперативников стандартной команды работали как единый механизм, где каждый жест, каждый взгляд, каждый шаг был отточен до автоматизма.

А были еще и «Тихие убийцы». Так называли в Листе охотников за головами, у которых был свой особый путь. Их не интересовали массовые сражения, не тянуло их и в рейды по тылам. Их целью была конкретная фигура — тот, кто мог переломить ход войны одним своим присутствием. Предатель Деревни, вражеский полевой командир, стратег, носитель редкого кеккей-генкай — любой, чьё устранение меняло баланс сил. Охотники могли месяцами выслеживать цель, изучая её привычки, маршруты, слабые места, чтобы нанести один-единственный удар — идеальный, точный, неотвратимый.

Ну и, наконец, особая каста силовиков АНБУ – телохранители. На первый взгляд, их работа казалась едва ли не самой «спокойной» во всём АНБУ: сопровождение, охрана, проверка помещений. Никаких рейдов в тыл неприятеля, никаких смертельно опасных миссий, никаких погонь и драк. Спокойно, стабильно, даже благородно — стоишь рядом с Хокаге, с советниками, с ключевыми шиноби, от которых зависит судьба Деревни. Что тут сложного?

Все.

Телохранители АНБУ были теми редкими бойцами, чья работа шла против привычной логики ниндзя. Если обычный шиноби стремится проникнуть, обмануть, ударить первым, то телохранитель делает обратное: он знает все эти методы, все трюки, все лазейки — и закрывает их одну за другой. Именно потому их и отбирали из тех, кто сам когда‑то работал в поле: только тот, кто умеет убивать, способен по‑настоящему защитить.

Но это не делало их жизнь спокойной. Наоборот — телохранитель жил в режиме постоянной бздительности, без права на ошибку. Он должен был замечать малейшие изменения в поведении людей вокруг, чувствовать движение чакры, предугадывать намерения, которые ещё даже не оформились в голове у врага. Их работа не была ни лёгкой, ни спокойной — просто её трудности редко становились видимыми. Ведь если телохранитель сделал всё правильно, никто даже не узнает, что опасность была рядом.

Что объединяло подразделения силовиков — это жёсткая дисциплина и конфиденциальность их личного состава. Настоящим АНБУ — в том виде, в каком эту аббревиатуру знали и боялись другие Скрытые Деревни — можно было назвать только шиноби в серой форме с фарфоровыми масками, скрывающими лицо. Безликие, безымянные, люди без прошлого — по крайней мере, для всех, кто не входил в узкий круг посвящённых. Маска была не просто снаряжением, она была символом: надевший её переставал быть собой, становясь инструментом Деревни. И именно по этому символу их опознавали — союзники с уважением, враги с ненавистью.

А вот обеспеченцы, аналитики, связисты, те же контрразведчики из ПДП — хоть формально и относились к главной спецслужбе Деревни, единую форму не носили, ибо это им было, по большому счёту, и не нужно. Наоборот — их задачей было растворяться среди обычных шиноби, выглядеть как самые обычные рядовые ниндзя, какими они, по сути, и являлись. Они могли сидеть в архиве, стоять на воротах или выполнять рутинные поручения — и никто бы не догадался, что этот «обычный паренек в жилете» держит в голове половину секретов Конохи. Но маску они не надевали. Маска была для тех, кто ходил в тени, кто работал там, где ошибка стоит слишком много.

Кстати, традиция со скрытием личности появилась не на пустом месте. На заре Скрытых Деревень, когда АНБУ ещё только формировался, в команды подбирали шиноби из самых разных кланов — а это были люди, которые ещё вчера резали друг друга на поле боя. Вчерашние враги, у которых на руках была кровь родичей друг друга. И вот им говорят: теперь вы одна команда, работайте вместе, защищайте общую Деревню. Просто? Нет. Нормально? Тоже нет. Обиды никуда не делись, они просто ушли вглубь, тлели под скорлупой нового порядка, как угли под пеплом. И любой конфликт — а конфликтов тогда хватало — мог раздуть эти угли в пожар.

А обстановку в молодой Конохе на тот момент тоже спокойной назвать было нельзя. Деревня только становилась на ноги, кланы ещё привыкали жить бок о бок, территориальные споры, разделение ресурсов, старые счёты — всё это регулярно вылезало наружу. И когда разговоры и увещевания не помогали, в дело вступали специальные команды, которые гасили конфликты силой. Понятно, что радости это никому не приносило: клан, которого приструнили, затаивал обиду не на абстрактное «руководство Деревни», а на конкретных людей — тех, кто пришёл и сказал «хватит». А у людей этих были имена и клановые принадлежности, семьи, и, конечно, дома, где их можно было найти ночью.

Вот именно поэтому маска и стала не просто атрибутом, а необходимостью. Безликий оперативник — это не Сенджу и не Учиха, не Хьюга и не Нара. Это АНБУ. Точка. Не с кем сводить счёты, не кому мстить, некого искать. Маска снимала с бойца клановую принадлежность, личную историю, всё, что могло стать мишенью. А заодно — и соблазн. Потому что и сам оперативник, надевший маску, переставал быть бойцом конкретного клана, выполняя приказ Деревни — даже если приказ шёл против интересов его родни. Маска была щитом с двух сторон: защищала шиноби от мести — и защищала от соблазна приспособить службу к собственным счётам.

Собственно, именно об этом была вводная лекция, прочитанная мне, а так же еще шестерым соискателям на должность оперативников АНБУ, но было это немного позже.

Направление, которое мне выдали в администрации Хокаге, содержало обычный, ничем не примечательный адрес в торговом квартале. Я перечитал его трижды, думая, что ошибка – но нифига, ошибки не было. По указанному адресу располагалась заурядная дешевая закусочная — одна из десятков таких же, каких в Конохе разбросано на каждом шагу.

Ожидаемо пахло жареным мясом и какой-то дешевой выпивкой, за стойкой хлопотал толстый дядька, а немногочисленные посетители — два-три работяги, даже не подняли глаз, когда я вошёл. Я постоял в дверях, разглядывая меню на стене, как идиот, потому что понятия не имел, что делать дальше. Хозяин, не отрываясь от сковородки, бросил мне через плечо:

— Ты по делу или пожевать?

— По делу, — ответил я, и сам не понял, откуда взялась эта уверенность в голосе.

Хозяин кивнул на узкий коридор в глубине заведения, за стойкой. Работяги так и не подняли глаз от своих тарелок.

В коридоре меня встретил невзрачный тип в форме чунина — из тех, кого в толпе не заметишь, даже если специально искать. Ни слова не говоря, он провёл меня в служебное помещение — каморку размером с кладовку, где пахло чаем, какими-то специями и пылью. Дальше — люк в полу, и под ним — каменная лестница, уходящая вниз, в темноту.

Под Конохой, как выяснилось, была целая система подземных туннелей. Я и подозревал что-то подобное - естественно, что любая нормальная военная база (а кто докажет мне, что Коноха – это не она?) имеет подземные ходы, — но чтобы настолько разветвлённую сеть... Мы шли минут двадцать, может, больше. Туннели под Деревней представляли собой настоящий лабиринт. Каменные коридоры сменялись бетонными, лестницы уходили вверх и вниз, периодически встречались массивные стальные двери с печатями. Я старался запоминать повороты, но после пятнадцатого или шестнадцатого пересечения сдался — это было бесполезно.

А потом проводник остановился у неприметной двери, открыл её — и за ней оказалась маленькая комната, служившая раздевалкой. Вдоль одной из стен — ряд металлических шкафчиков, вдоль другой – деревянные скамьи. Один из шкафчиков был открыт, и внутри на полке лежала аккуратно сложенная серая форма АНБУ без бронежилета и дополнительной защиты. Обычная ткань, тёмно-серая, неприметная, с глухим капюшоном. А рядом — маска. Простая, безликая, фарфорово-белая, без рисунка и узора — просто гладкая, с прорезями для глаз. Заготовка.

Сопровождающий, я даже вздрогнул, так как пропустил момент, когда он сбросил хенге — а теперь это был, как я разглядел, шиноби в полной форме АНБУ с мечем за плечем в маске кота — жестом указал на шкафчик, потом на форму, потом на меня. Переодевайся, мол. И вышел, не сказав ни слова, как, в принципе, и за всё время пути. Похоже, болтливость тут не в моде.

Я постоял, глядя на форму. Потом потрогал ткань — с виду грубоватая, но, в то же время, достаточно плотная, не то, что стандартное снаряжение, но и до моего эксклюзивного камка далеко. В общем, одежда не для красоты, а для дела: прочная, не цепляется, не шуршит, в темноте не блестит. Что еще нужно?

Маска была неожиданно лёгкой — я думал, фарфор будет тяжелее, но нет. Холодная, гладкая, с едва уловимым запахом какой-то химии.

Через минуту я был одет. Форма оказалась неожиданно удобной. Легкая, не стесняющая движений и явно рассчитанная на шиноби, а не на обычных людей. Маска села чуть хуже. Стоило надеть ее на лицо, как мир будто стал выглядеть немного по-другому, а я сам на секунду увидел в отражении металлической пластины на дверце шкафчика незнакомца – безмолвную серую фигуру с белым овалом вместо лица. Добился, чего хотел?

Дверь неожиданно открылась. Кот стояла в проёме, и, хотя лица его я не видел, готов поклясться, что он ухмыльнулся.

— За мной, — сказал он, и это были первые слова, которые я услышал от него за всё время. — Опоздавших не ждут.

Глава 5

Клановый квартал Сарутоби раскинулся в самом сердце Деревни Скрытого Листа. Размеры, кстати, у него тоже были очень не маленькими, и нет, в отличие от кланового квартала Учиха, или тех же Хьюга или Инузука, он не был огорожен забором с нанесенными на него фуин печатями сигнализации и защиты от проникновения (по крайней мере, основная его часть). Наоборот, клан торговцев хорошо умел зарабатывать деньги, и совершенно не стеснялся это делать – большая часть клановой недвижимости представляла из себя торговые лавки и магазины, рестораны и гостиницы, принадлежащие Сарутоби. Да что там говорить, даже центральный рынок Конохи, и то располагался тут же.

Что забавно, когда-то в давние времена, во времена становления Деревни, почти все эти земли делили два совсем других клана – Сенджу и Учиха, а так же их вассалы из дружественных малых кланов. Основатели были ребятами серьезными, и межевались, особо ни кого не стесняясь. Тем более, Лист строился с изрядным запасом и земли хватало всем. Это потом, когда Коноха выросла и окрепла, администрацию и обслуживающие структуры Деревни потребовалось расширить, и вот тут-то выяснилось, что «изрядный запас» имеет обыкновение заканчиваться.

Чиновники, как известно, размножаются почкованием. Сегодня у тебя один писарь при Хокаге, который ведёт учёт миссий и выдаёт жалованье. Завтра у этого писаря появляются помощник, архив и отдельная комната для хранения свитков. Послезавтра — отдел распределения заданий, налоговая канцелярия, служба снабжения, комиссия по застройке, комиссия по проверке комиссии по застройке и, разумеется, столовая для всех этих уважаемых людей. И всё это требовало зданий, складов и жилья для персонала, причём желательно поближе к Башне Хокаге, а не где-нибудь у чёрта на куличках. Ходить через полдеревни с кипой отчётов не любил никто, даже шиноби.

Первыми потеснили Учиха. Мало уже кто помнит ту мутную историю с отрядом вражеских диверсантов, сумевших прорваться за барьер и наделать немало шума в самом центре Деревни. А поскольку за внутреннюю безопасность поселения тогда отвечали носители шарингана, крайних искать долго не пришлось. Шепотки по углам ходили самые разные — от «проспали» до «а может, и сами пропустили». Последнее, конечно, вслух никто не говорил, но и опровергать особо не торопился. В итоге клан, ещё вчера деливший центр Деревни на равных с Сенджу, оказался чуть ли не на окраине, под самой барьерной стеной.

Само собой, официально была объявлена совсем другая причина — усиление охраны городской стены и периметра, «ответственное и почётное поручение, которое Деревня может доверить лишь самым надёжным». Формулировка, надо признать, была шедевром канцелярского искусства: вроде и не наказание, а попробуй откажись — тут же спросят, а почему это вы, такие надёжные, не хотите охранять родную Деревню?

После смерти Мадары, а тем более после того, как именно она произошла, мало кто из красноглазых осмелился спорить. Учиха молча собрали пожитки и тихо перебрались на выделенное место. Тем более что оно было не так уж и плохо: земли там дали даже больше, чем было, свои тренировочные полигоны, свой храм, никаких соседей за забором. Если не задумываться о том, что от квартала до Башни Хокаге теперь было почти час быстрым шагом — жить можно.

С Сенджу всё произошло немного иначе.

Сначала они сами, добровольно и с песнями, отдали часть земли под нужды административного аппарата. Ну а как иначе, если Хокаге на тот момент был Тобирама Сенджу, свой, клановый? Отказать брату Первого и главе собственного клана в такой малости, как пара участков земли под канцелярию, было бы как-то даже неприлично. Да и выгода казалась очевидной: государственные учреждения рядом с клановыми землями, всё под присмотром, всё под рукой.

А потом пришло время, и клан начал вырождаться. Войны выкашивали Сенджу с методичностью хорошего садовника, сильных детей рождалось всё меньше, побочные ветви одна за другой растворялись в общей массе жителей Листа, теряя и фамилию, и интерес к клановым делам. Дома пустели, сады зарастали, а налоги на землю — да-да, даже великие кланы платили Деревне налоги — продолжали начисляться с завидной регулярностью.

Нынешняя же глава клана, Цунаде, к собственности интереса не проявляла никакого. Ей было глубоко безразлично, кто живёт в старом поместье её деда, что растёт в саду её бабушки и сколько стоит участок земли напротив Академии. Гораздо больше её интересовали саке, игорные дома и возможность находиться как можно дальше от Конохи с её воспоминаниями. Так что как-то совершенно неожиданно (для всех, кроме, пожалуй, Хирузена) земли Сенджу оказались сначала «во временном управлении Деревни до урегулирования вопросов наследования», а потом и вовсе в ведении Хокаге. Временное, как известно, — самое постоянное, что существует в любой администрации.

Как же эта земля в итоге оказалась у Сарутоби? Ну...

Тут надо понимать одну простую вещь: Хирузен Сарутоби был человеком честным. По-своему, конечно. Он никогда ничего не присваивал — это было бы грубо, некрасиво и, главное, совершенно не нужно. Он просто очень хорошо знал, как работают законы Деревни. Многие из которых, кстати, писал лично.

Земли, находящиеся в управлении Деревни, по закону можно было сдавать в аренду — для пополнения казны, разумеется. Аренда выставлялась на открытые торги — чтобы всё было честно. А на торгах, совершенно случайно, раз за разом побеждали торговые дома, так или иначе связанные с кланом Сарутоби. Не потому, что им кто-то подыгрывал, упаси Ками. Просто только у клана торговцев находилось достаточно свободных денег, чтобы платить аренду сразу за двадцать лет вперёд, да ещё и взять на себя расходы по ремонту обветшавших построек. Остальные кланы, увы, вкладывали средства в техники, оружие и обучение наследников, а не в лавки и харчевни. Шиноби, что с них взять.

Ну а дальше всё шло как по маслу. Аренда на двадцать лет плавно превращалась в аренду на девяносто девять. Аренда на девяносто девять — в право преимущественного выкупа. А право преимущественного выкупа однажды пригодилось, когда до Деревни докатились вести о том, что принцесса Сенджу в очередной раз проиграла в каком-то приграничном городке сумму, на которую можно было содержать небольшую армию. Кредиторы оказались людьми серьёзными, скандал грозил ударить по репутации Листа, и клан Сарутоби, движимый исключительно заботой о добром имени Деревни, любезно взял эти долги на себя. В обмен на скромную подпись под одним документом о передаче прав на «неиспользуемые клановые земли».

Цунаде, говорят, подписала не читая. Ей было всё равно. А Совет Деревни в лице Кохару и Хомуры одобрил сделку единогласно, отметив в протоколе «высокую гражданскую ответственность клана Сарутоби».

Данзо, к слову, тогда воздержался. Но не потому, что был против, — просто ему самому кое-что перепало для финансирования любимого детища – Корня АНБУ.

Естественно, сами усадьбы главы и прочих членов клана Сарутоби располагались здесь же, в самом сердце этого торгового муравейника. И вот они-то как раз были обнесены стеной, с печатями, охраной и всем, что полагается месту жительства действующего Хокаге. Хотя «обнесены» — сильно сказано. Этот квартал в квартале был вписан в окружающую застройку настолько искусно, что случайный прохожий мог годами ходить мимо и ни о чём не догадываться.

Глухие стены, сплошь увитые плющом, со стороны выглядели как задворки соседних лавок. Никаких табличек, гербов или ворот с иероглифами клана. Узкие переулки, которые вроде бы ведут куда надо, но почему-то выводят то к чайной, то к складу тканей, то обратно на рыночную площадь. Я подозревал, что без лёгкого гендзюцу, вплетённого в фуин на стенах, тут не обошлось: шаринган время от времени ловил на периферии зрения едва заметную рябь чакры. Ничего агрессивного — так, мягкое «тебе не сюда, иди погуляй». Сарутоби вообще любят решать проблемы мягко.

Но я знал, куда идти. Два поворота у лавки с благовониями, мимо старой кузницы, которая не работала лет десять, но почему-то всегда стояла открытой, затем под арку, похожую на вход во двор жилого дома. И вот они — ворота. Самые настоящие, тёмного дерева, с бронзовыми накладками и обезьяной, вырезанной так тонко, что казалось, она вот-вот почешет за ухом.

Встретили меня как полагается.

Сам Хирузен, разумеется, у ворот не стоял. Не по статусу главе клана и Хокаге лично встречать гостей, будь ты хоть трижды главой клана Учиха. Вместо него меня ждал Сарутоби Гэнсай, глава Торгового крыла и, если я правильно помнил местную генеалогию, троюродный брат Третьего. Сухой, невысокий старик с аккуратно подстриженной седой бородкой и цепкими глазами человека, который за свою жизнь торговался с даймё, бандитами и чиновниками Страны Огня и не уверен, кто из них был опаснее. В молодости, говорят, он был неплохим шиноби, чунином. Ушёл после ранения: левая рука у него до сих пор двигалась чуть скованнее правой. Но я бы не советовал никому проверять, насколько это мешает ему метать сенбоны.

За его спиной — четверо охранников в неприметной одежде, которых нормальный человек принял бы за слуг, если бы не едва уловимые всполохи чакры. Чуть в стороне — несколько девушек в праздничных кимоно и пара подростков, мальчик и девочка лет тринадцати, в одежде с клановыми гербами. Провожатые. У Сарутоби было принято, чтобы гостей внутрь вели младшие члены семьи: и уважение показать, и детей к этикету приучить, и, будем честны, лишний раз продемонстрировать, сколько в клане молодёжи.

— Кейтаро-сама, — Гэнсай поклонился ровно настолько, насколько требовалось. Ни на волосок ниже, ни на волосок выше. Старейшина клана перед главой другого клана, хозяин перед гостем, старший перед молодым. Чтобы выдать такой поклон с ходу, нужно было либо долго тренироваться, либо родиться Сарутоби. — Клан Сарутоби благодарит вас за то, что почтили нас своим присутствием.

— Гэнсай-доно, — поклонился я в ответ, выдерживая ту же выверенную до миллиметра глубину. — Это клан Учиха благодарит клан Сарутоби за приглашение. Для меня честь стать свидетелем такого события.

Обмен любезностями занял ещё минуты три. Здоровье Хокаге-сама, успехи Саске-куна в Академии, погода, урожай риса в южных провинциях. Затем последовал обязательный ритуальный вопрос о том, не утомила ли меня дорога. Дорога от квартала Учиха под барьерной стеной, если кто забыл. Час быстрым шагом. Старик даже бровью не повёл, задавая его, а я так же невозмутимо ответил, что прогулка по Деревне в такой погожий день — сплошное удовольствие. Сарутоби и Учиха обменивались такими шпильками последние лет сорок. Это было почти традицией.

Одет я был не по-парадному. Повод был не официальный приём, а экзамен, и явиться в церемониальном кимоно на полигон, где через час будут летать кунаи и, возможно, гореть деревья, было бы, мягко говоря, странно. Поэтому — черный камуфляжный костюм по образу формы шиноби, жилет чунина, а поверх — клановых цветов хаори. Чёрный, без рукавов, с узором из белых ромбов понизу. Ровно тот уровень формальности, который говорил: «Я здесь как глава клана, но готов, если что, к любым неожиданностям». Гэнсай окинул меня быстрым взглядом и, судя по едва заметному одобрительному кивку, счёл выбор правильным.

Честно говоря, мне не то чтобы сильно хотелось сюда идти. Не из-за Сэми, конечно, а из-за всего остального. Официальное приглашение от главы клана Сарутоби, который совершенно случайно ещё и Третий Хокаге, — это не та бумага, которую можно отложить в сторону со словами «посмотрим по настроению». Это событие. Политическое, общественное и, будем откровенны, в моем случае, немного семейное. А такие события я, в последнее время, особенно не люблю.

Но сегодня на клановом полигоне Сарутоби проходил экзамен на ранг джонина. И сдавала его Сарутоби Сэми — моя девушка, с которой мы вот уже почти год как официально встречались. Официально, то есть с ведома клана, с соответствующими визитами, подарками, чаепитиями со старейшинами и долгими многозначительными паузами в разговорах, когда кто-то из старших родственников Сэми начинал рассуждать о «перспективах укрепления дружбы между кланами».

Только не надо думать, что приглашение я получил из-за этого. Отношения — дело личное, и для Хирузена, при всей его благосклонности ко мне, это ни разу не повод вписывать молодого человека внучатой племянницы в официальный список гостей. А вот глава клана Учиха в роли почётного гостя и свидетеля взятия ранга — совсем другое дело. Особенно глава клана Учиха, который на заседаниях Совета последний год голосует примерно так же, как Хокаге. Не всегда, не во всём и далеко не просто так, но достаточно часто, чтобы кое-кто из членов Совета начал называть меня за глаза «ручным Учихой Хирузена». Мне это было, в общем-то, безразлично. Пусть называют. Зато мой клан этот год пережил спокойно.

Вообще, сдача на новый ранг в Листе — процедура вполне централизованная и привычная. Экзамены на чунина проводятся дважды в год, со всей помпой, с участием других деревень, с трибунами и ставками. Экзамены на джонина — тише, реже и без зрителей, на одном из полигонов Деревни, перед комиссией из трёх-пяти действующих джонинов и представителя администрации Хокаге. Всё чинно, протокольно и скучно.

Вот только до этого скучного экзамена ещё нужно дожить.

Многие почему-то думают, что джонином может стать любой сильный чунин: подал заявку, пришёл, всех победил, получил жилет. Ничего подобного. Для соискания высшего ранга нужно соответствовать целому ряду критериев. Владение минимум двумя стихиями или одним стилем на уровне мастера. Подтверждённый опыт командования группой. Определённое количество выполненных миссий ранга B и обязательно несколько ранга A, причём с успешным исходом и без серьёзных потерь в отряде. Рекомендации от действующих джонинов, а лучше от наставника, если тот сам джонин. Поручительство кого-то из уважаемых людей Деревни. Медицинское заключение. Заключение отдела психологической оценки, о существовании которого половина шиноби даже не подозревает, пока не попадает туда на собеседование.

И всё это нужно не просто иметь, а собрать в пакет документов, который затем пойдёт гулять по канцеляриям. Той самой разросшейся бюрократической машине, ради которой когда-то двигали кланы. Отдел учёта миссий проверит отчёты. Отдел допросов и пыток проверит характеристики. Кто-то в архиве обнаружит, что три года назад ты сдал отчёт о миссии на два дня позже положенного, и пакет вернётся на доработку. Кто-то в Совете вспомнит, что твой наставник однажды поссорился с его наставником, и пакет почему-то затеряется на месяц-другой. Никакой коррупции, упаси Ками. Просто очень много людей, каждый из которых имеет право сказать «а давайте ещё раз проверим».

Есть, конечно, и обходные пути. Например, институт полевых патентов, когда ранг присваивается прямо во время войны или по итогам выдающейся миссии, по представлению командира. Там большая часть условий упрощается, а то и вовсе пропускается. Именно так получили свои жилеты Какаши и Итачи: никто в военное время не стал бы гонять гения по канцеляриям, требуя справку от психолога. Но даже полевой патент имеет свои незыблемые критерии, и подписывает его лично Хокаге. Кланы, в свою очередь, обладают определённым набором привилегий: правом рекомендации, правом проводить экзамен на собственной территории, правом выставить в комиссию своего представителя. Но и у них есть потолок, выше которого не прыгнешь.

В общем, джонином может стать далеко не каждый сильный чунин. Нюансов в этом деле — как блох на собаке Инузуки, и повлиять может что угодно, от репутации наставника до неосторожной фразы, сказанной по пьяной лавочке в присутствии не того человека. В большинстве случаев основная часть соискателей так и остаётся в ранге чунина. Некоторым, особо настойчивым удается получить ранг токубецу джонина, специального джонина. Тоже неплохо, на самом деле: уважение, ответственность, приличное жалованье, право руководить отрядами в рамках своей специализации. Но льготы и бонусы у этого звания совсем не те. Ни права голоса на общем собрании джонинов, ни доступа к запретным архивам второго уровня, ни земельного надела от Деревни, ни, что немаловажно, пожизненной пенсии в полном объёме. Токубецу — это «почти». А «почти» в мире шиноби — понятие очень растяжимое.

Что касается Сэми, тут тоже стоит учитывать несколько моментов.

Во-первых, клан Сарутоби хоть и многочисленный, но его боевое крыло не сказать чтобы большое. Основная масса Сарутоби — это торговцы, управляющие, счетоводы, владельцы лавок, ресторанов и гостиниц. Люди, которые прекрасно умеют считать деньги и куда хуже умеют складывать печати. Боевых шиноби в клане немного, а джонинов можно пересчитать по пальцам одной руки, если не считать самого Хирузена и его сыновей. Так что появление в клане ещё одного бойца высшего ранга — это не просто «приятно», это очень даже очень. Это вес в Совете, это дополнительный голос на собрании джонинов, это аргумент в любом споре о том, является ли клан Сарутоби кланом шиноби или просто очень богатой торговой гильдией с хорошими связями.

Во-вторых, возраст претендентки. Сэми всего семнадцать лет. Нет, само собой, до Итачи и Шисуи ей далеко, как и до Хатаке Какаши, получивших свои ранги в возрасте, когда нормальные дети ещё учатся писать иероглифы без ошибок. Но там была война, полевые патенты и совершенно другие обстоятельства. А стать полноценным джонином до двадцати лет в мирное время, через полный пакет документов, через все канцелярии и проверки, — это явный признак таланта, если не гениальности. И это очень хорошо ляжет на репутацию клана. Причём именно в таком ключе: мы настолько сильны, что даже наши девушки достигают подобных высот. Что уж тогда говорить о наших мужчинах? Сарутоби умели продавать всё, даже собственную силу. Особенно собственную силу.

Ну и в-третьих, личность самой Сэми. Она, на минуточку, внучатая племянница Третьего Хокаге, внучка его младшего брата. Пусть не прямая наследница и не из основной линии, но достаточно близкая родственница, чтобы её успех считался успехом семьи Главы. А в таком клане, как Сарутоби, где каждая ветвь внимательно следит за тем, чьи дети чего добились, это значит очень и очень многое.

Так что Сарутоби было с чего устраивать шоу. И право проводить экзамен на собственном клановом полигоне, перед собственными трибунами, с собственными гостями — привилегия, которой обладает едва ли полдюжины кланов в Деревне, — они собирались использовать на полную.

— Прошу, Кейтаро-сама, — Гэнсай сделал приглашающий жест, и одна из девушек в кимоно, совсем юная, с забавными ямочками на щеках, шагнула вперёд, чтобы проводить меня. — Хокаге-сама уже ожидает гостей на полигоне. И, смею заметить, юная Сэми тоже весьма интересовалась, прибыли ли вы. Последнюю фразу он произнёс с абсолютно непроницаемым лицом. Девушка с ямочками, однако, хихикнула в рукав, а подростки за её спиной переглянулись с таким видом, будто знали что-то, чего не знаю я.

Я вздохнул про себя. Похоже, день обещал быть долгим.

Девушка с ямочками на щеках, представившаяся Сарутоби Ханой, повела меня вглубь усадьбы. Подростки пристроились следом. Мальчишка изо всех сил делал вид, что он здесь по делу, а не из любопытства поглазеть на последнего взрослого Учиху в Деревне.

Усадьба Сарутоби изнутри была совсем не похожа на то, что можно было ожидать от клана торговцев. Никакой показной роскоши, золочёных крыш и каменных львов у входа. Даже наоборот. Всё было построено в старом стиле, ещё времён основания: тёмное дерево, черепица, потемневшая от времени, широкие энгава, отполированные десятилетиями до зеркального блеска. Главный дом стоял чуть на возвышении, а вокруг него на разных уровнях раскинулись дома поменьше. Жилища ветвей клана, гостевые павильоны, хозяйственные постройки. И всё это соединялось крытыми галереями и мощёнными плоским камнем дорожками, петлявшими между деревьями так, что из любой точки сада видно было ровно столько, сколько хотел показать хозяин.

Сарутоби вообще удивительно хорошо умели прятать богатство. Ты видишь простой деревянный мостик через ручей, и только приглядевшись понимаешь, что это цельный ствол криптомерии, которой лет триста, и привезли её откуда-то с севера Страны Огня. Ты видишь каменный фонарь, поросший мхом, и не сразу замечаешь, что мох этот высажен и подстрижен вручную, а сам фонарь, если верить надписи на основании, подарен клану ещё прадедом нынешнего даймё. Деньги здесь не кричали. Деньги здесь тихо и вежливо покашливали, давая понять, что они есть, и их много.

Стояла середина октября, и сад был в самом разгаре осени. Клёны вдоль дорожки полыхали всеми оттенками красного, от алого до тёмно-винного, и опавшие листья лежали на воде пруда так ровно, словно их раскладывали по линейке. Скорее всего, так оно и было. В пруду лениво ходили карпы, жирные, как чиновники из налоговой канцелярии. Где-то в кронах старых сосен перекликались птицы. А ещё по всему саду то тут, то там попадались обезьяны. Каменные, бронзовые, деревянные. Сидящие, висящие на ветках, прикрывающие глаза, уши и рты, почёсывающие затылки. Одна, у поворота к главному дому, держала в лапах свиток и смотрела на проходящих с таким выражением, будто знала, что в нём написано про каждого.

— Это Энма-сама подарил, — шепнула Хана, заметив мой взгляд. — Ну, то есть, не сам подарил, конечно. Скульптор с него лепил. Говорят, Энма-сама потом три дня ругался, что ему нос не так сделали.

Я хмыкнул. Король обезьян, призывной зверь Хирузена, обижающийся на статую. Почему-то в это верилось легко.

Клановый полигон начинался сразу за главным домом, и переход был резким, почти демонстративным. Вот ты идёшь по ухоженному саду, мимо цветущих хризантем и аккуратных дорожек, проходишь под последней аркой галереи, и перед тобой открывается совсем другой мир.

Территория была огромной. Я прикинул на глаз: не меньше, чем пара стандартных полигонов Деревни вместе взятых. И при этом сделано всё с умом. Ближняя часть представляла собой ровное, утоптанное поле, засыпанное мелким песком, для спаррингов и отработки тайдзюцу. Дальше начинался участок пересечённой местности: скальные выступы, поваленные стволы, овраг с ручьём на дне. Ещё дальше темнела полоса настоящего леса, высокого и густого. А на западном краю блестело небольшое озеро, у берега которого торчали из воды столбы для тренировки хождения по воде. Можно было отработать что угодно: бой в открытом поле, засаду в лесу, водные техники, преследование по пересечённой местности.

По периметру всего этого шёл барьер. Я видел его даже без шарингана: тонкая, едва заметная плёнка, мерцающая на солнце, как мыльный пузырь. С шаринганом картина становилась ещё интереснее. Узлы печатей были вплетены в камни, стволы деревьев и столбы ограды с такой плотностью, что внутри можно было, наверное, устроить небольшую войну, и снаружи никто бы ничего не услышал. Очень удобно, если ты хочешь показать гостям кое-что из клановых техник, но не хочешь, чтобы это увидели все остальные.

Для зрителей на возвышении у края песчаного поля поставили павильон. Не трибуны, как на экзамене чунинов, а именно павильон: длинный, открытый с одной стороны, под черепичной крышей, с татами, низкими столиками и подушками для сидения. Чуть в стороне был навес для судейской комиссии, а позади, в тени деревьев, уже суетились слуги. Чай, закуски, сладости. Сарутоби не были бы Сарутоби, если бы не превратили экзамен на ранг в светский приём.

— Гости собираются в павильоне, Кейтаро-сама, — Хана поклонилась. — Экзамен начнётся через час, когда прибудет комиссия. Если вам что-нибудь понадобится, только скажите.

И она исчезла с той скоростью, которая наводила на мысли, что и в этой милой девочке с ямочками на щеках сидит вполне себе неплохой генин.

Гостей было уже немало.

Первым я заметил Нару Шикаку. Трудно было его не заметить: он единственный в павильоне ухитрился принять позу, которая выглядела одновременно вежливой и предельно расслабленной, словно он вот-вот задремлет прямо на подушке. Рядом с ним, точная копия отца, только в уменьшенном масштабе, сидел Шикамару и смотрел на облака над полигоном с выражением глубочайшей скуки. Мальчишке было восемь, как и Саске. Они учились в одном классе Академии.

Чуть дальше устроились Акимичи. Чоуза, огромный и добродушный, с красными полосами на щеках, и его сын Чоджи, который уже успел найти поднос с данго и, судя по количеству пустых палочек рядом, нанёс ему значительный урон. Яманака Иноичи, светловолосый и подтянутый, о чём-то негромко беседовал с Шикаку. Его дочь Ино стояла рядом с отцом и с самым серьёзным видом рассматривала кимоно сарутобовских девушек, явно что-то для себя отмечая.

Ино-Шика-Чо. Старый союз, ещё со времён Второго Хокаге, и традиционная опора Сарутоби в Совете. Было бы странно, если бы их здесь не оказалось.

А вот Инузука я, честно говоря, не ожидал. Цуме, глава клана, сидела на краю павильона, скрестив ноги и совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Рядом с ней лежал Куромару, её огромный одноглазый пёс, и смотрел на окружающих с таким видом, будто прикидывал, кто из присутствующих самый вкусный. Чуть позади стояли её дети. Старшая, тоже Хана, только Инузука, уже генин, спокойная и сдержанная, ничем не похожая на мать. И младший, Киба, вертлявый мальчишка с меткам-клыками на щеках, который вертелся так, будто ему в штаны насыпали муравьёв.

Помимо глав кланов, в павильоне хватало и других людей. Несколько шиноби-чиновников из администрации Хокаге. Я узнал начальника отдела распределения миссий и пожилого джонина из архива, который однажды вернул мне отчёт трижды из-за неправильно поставленной печати. Пара старших чунинов из Академии. Ну и, конечно, Сарутоби. Много Сарутоби. Представители разных ветвей клана, мужчины в дорогих, но строгих кимоно, женщины с идеальными причёсками, старики, которые, судя по всему, помнили ещё Первого Хокаге. Все они улыбались, кланялись и негромко переговаривались, и над павильоном стоял тот ровный, деловитый гул, который бывает на хорошем рынке перед открытием торгов.

Ни Кохару, ни Хомуры я не увидел. Впрочем, это было ожидаемо. Советники Хокаге приходили на подобные мероприятия только тогда, когда это было выгодно им самим. А Данзо, слава всем Ками, не появлялся на праздниках вовсе.

— Кейтаро-кун! — Чоуза махнул мне рукой размером с хорошую сковородку. — Иди к нам, тут данго ещё остались. Чоджи, оставь человеку хоть немного!

— Я оставил, — обиженно отозвался Чоджи, торопливо проглатывая что-то. — Вот, три штуки. Целые.

Я поклонился, обменялся приветствиями со всеми по очереди, как положено главе клана, пусть и исполняющему обязанности. Шикаку лениво кивнул, Иноичи улыбнулся, Цуме оскалилась, что у Инузука, вообще говоря, тоже считалось улыбкой. Я сел на свободную подушку и взял предложенную палочку данго. Отказываться от еды у Акимичи — плохая примета. Не для тебя, для твоих будущих переговоров с Акимичи.

— А Саске-кун придёт? — Ино возникла рядом со мной так внезапно, что я едва не подавился. Глаза у неё горели. — Он же ваш наследник, да? Он должен прийти, если вы глава!

— Ино, — устало сказал Иноичи.

— Саске сегодня на дополнительных занятиях у наставника, — ответил я со всей возможной серьёзностью. — Он решил, что смотреть, как сдают экзамены другие, менее полезно, чем тренироваться самому.

Это была правда, хотя и неполная. Саске в принципе не любил ходить туда, где много людей смотрят на него с жалостью. А на последнего маленького Учиху смотрели с жалостью все. Даже те, кто старался этого не делать. Ино разочарованно вздохнула и удалилась к отцу. Киба фыркнул ей вслед что-то насчёт «крутых зазнаек», Ино обернулась, и на секунду мне показалось, что прямо здесь, в павильоне Сарутоби, состоится первая в их жизни дуэль. Но Цуме, не поворачивая головы, отвесила сыну подзатыльник, и мир был восстановлен.

— Ну что, Учиха, — Цуме повернулась ко мне. Голос у неё был хриплый, весёлый и совершенно не приспособленный для светских бесед. — Нервничаешь за свою?

— С чего бы? Сэми готова.

— Ха! Все так говорят. А потом сидят и ногти грызут. Мой покойный тоже говорил, что спокоен, когда я на джонина сдавала. А потом весь бой просидел, вцепившись в бортик так, что щепки остались.

Где-то справа Шикаку негромко хмыкнул.

— Сарутоби могут, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь, и сделал глоток чая. — Ты посмотри, как всё устроили. Свой полигон, свой павильон, пол-Совета в гостях. И комиссию подобрали...

— А что комиссия? — спросил я.

Шикаку посмотрел на меня поверх чашки с выражением человека, которому лень объяснять очевидное, но придётся.

— Ты не знаешь? Председатель комиссии — Тодо Рэйдзи.

Я едва заметно напрягся. Шаринган, разумеется, не включился, но пальцы на чашке сжались чуть сильнее, чем нужно.

Тодо Рэйдзи. Глава АНБУ. Мой непосредственный начальник. Вернее, начальник моего начальника, и ещё нескольких начальников над ним. Бесклановый джонин, выходец из семьи простых ремесленников с восточной окраины Деревни, который поднялся с самых низов исключительно благодаря собственной силе и, как поговаривали, полному отсутствию каких-либо личных привязанностей. Сорок с небольшим лет, из них двадцать пять в АНБУ. Пережил Третью войну шиноби, нападение Девятихвостого, резню Учиха. Последнее, кстати, расследовал лично и подписывал итоговый отчёт тоже лично. О его боевых навыках ходили слухи, один другого невероятнее, и проверить хотя бы один из них никто не мог, потому что те, кто видел Тодо в бою, по большей части были либо мертвы, либо сами в АНБУ и молчали.

Я пересекался с ним всего несколько раз. На заседаниях Совета, где он сидел в углу, в своей неизменной серой форме без знаков различия, и за всё время произнёс от силы пару десятков фраз. Каждая из которых, впрочем, заставляла замолчать весь зал. В штабе АНБУ я его не видел ни разу. Для рядового бойца в маске глава отряда был чем-то вроде погоды: ты знаешь, что она есть, ты знаешь, что она на тебя влияет, но лично поговорить с ней, как правило, не получается.

— Глава АНБУ судит экзамен на джонина, — Иноичи покачал головой. — Такого не было, если я ничего не путаю, лет пятнадцать. Последний раз, кажется, он лично принимал экзамен у Итачи. Ой, — он осёкся и бросил на меня быстрый виноватый взгляд. — Прости, Кейтаро.

— Ничего, — я пожал плечами. — Он не единственный, о ком в этой Деревне неловко говорить вслух.

— Итачи получил ранг по полевому патенту, — поправил Шикаку тем же ленивым голосом. — Тодо принимал у него вступление в АНБУ. Это другое. А вот экзамен на джонина, полный, с комиссией... Не припомню. И ведь не откажешь же ему. Сарутоби пригласили, Тодо согласился. А раз согласился, значит, Хокаге его об этом попросил. А раз Хокаге попросил...

Он не договорил. Не нужно было.

— Кто ещё в комиссии? — спросил я.

— Маито Гай и Ямаширо Аоба, — Чоуза дожевал очередной данго. — Гай, говорят, весь в восторге. Уже три дня бегает по Деревне и всем рассказывает, что «пламя юности Сарутоби полыхает во всю силу». А Аобу прислала администрация Хокаге. Сенсор, аналитик, человек въедливый. Такой и отчёт о бое потом напишет, и каждую ошибку в нём по пунктам разберёт.

— А сам Хокаге?

— А Хокаге отказался, — с явным удовольствием сообщила Цуме и оскалилась ещё шире. — Благородно. Публично. Сказал, что не будет входить в комиссию, чтобы своим авторитетом не давить на других судей. Ибо Сэми — его родственница, и ни у кого не должно возникнуть даже тени сомнения в честности экзамена.

Я медленно отпил чаю.

Ну да. Конечно. Хокаге сидит в двадцати шагах от судейского навеса, в собственной усадьбе, на собственном полигоне, в окружении собственного клана и союзников, и совершенно не давит авторитетом. Ни на Гая, который смотрит на Третьего как на живое воплощение Воли Огня. Ни на Аобу, которого в комиссию направила канцелярия той самой Башни, где Третий сидит каждый день. Ни на Тодо, которого назначил на должность лично Хирузен и который подчиняется лично Хирузену. Отказ от судейства в такой ситуации — жест исключительно красивый и исключительно бессмысленный. Но, надо отдать должное, очень, очень сарутобовский.

Шикаку, судя по тому, как он посмотрел на меня, думал примерно то же самое. Но промолчал. Нара вообще редко говорят то, что думают, если это можно не говорить.

— Асума-то будет? — спросила Цуме.

— На службе у даймё, — ответил Иноичи. — Двенадцать Стражей никого не отпускают по семейным поводам. Прислал письмо и подарок.

— Надо же. А я думала, он со своим стариком наконец помирился.

— Не помирился, — лениво сказал Шикаку. — Иначе бы не уехал.

— Ну ради сестры мог бы и выбраться.

— Она ему не сестра, — педантично поправил Шикаку. — Двоюродная племянница. Или троюродная сестра. У Сарутоби разберёшься...

Разговор свернул в сторону генеалогии клана Сарутоби, которую, кажется, до конца не понимал никто, включая самих Сарутоби. Я посидел ещё немного из вежливости, а потом извинился и поднялся. Хотелось пройтись. И, если уж совсем честно, хотелось найти Сэми.

Мне пришлось снова пройтись по павильону, раскланиваясь, улыбаясь и обмениваясь любезностями. Пожилой Сарутоби из ветви, ведающей гостиницами на северной дороге, долго тряс мне руку и рассказывал, как его дед торговал с моим прадедом. Начальник отдела распределения миссий как бы между делом поинтересовался, не собираюсь ли я брать миссии ранга A в ближайшее время, и сделал какую-то пометку в маленьком блокнотике. Одна из тётушек Сэми, судя по причёске, весьма высокопоставленная, внимательно оглядела меня с ног до головы, как оценщик оглядывает товар, и, кажется, осталась довольна. По крайней мере, она улыбнулась. Улыбка у неё, правда, была такая, что я на всякий случай мысленно пересчитал все свои активы.

Сэми я нашёл быстро. Вернее, не её саму, а павильон, где она готовилась. Небольшой гостевой домик за прудом, с плотно задвинутыми сёдзи. Шаринган показывал мне внутри ровное, сосредоточенное пламя чакры. Знакомое. Она медитировала.

Но дойти я не успел.

— Кейтаро-сан, — на дорожке передо мной, будто из-под земли, выросла женщина средних лет, в тёмно-зелёном кимоно, с волосами, собранными в такой тугой узел, что от одного взгляда на него начинала болеть голова. Сарутоби Мияко, тётя Сэми по материнской линии. Мы встречались на одном из тех многозначительных чаепитий. — Простите, но Сэми-тян сейчас готовится. Она просила её не беспокоить. Совсем никого.

— Я хотел только пожелать ей удачи.

— Я ей передам, — Мияко улыбнулась той самой улыбкой, которой в клане Сарутоби вежливо закрывают двери. — Уверена, она будет очень рада. Но сейчас, перед экзаменом... Вы же сами шиноби, Кейтаро-сан, вы же понимаете. Ей не стоит отвлекаться. Особенно на... — она сделала лёгкую паузу, — приятное.

Я понимал. Правда понимал. Но всё равно было немного обидно.

Тем более что мы с Сэми договаривались. Не о том, что я приду пожелать удачи, нет. О другом. О том, о чём в этом саду знали только двое, и оба этих человека сейчас находились по разные стороны тонкой бумажной стены.

Наши «отношения» были сделкой. Честной, взаимовыгодной и абсолютно тайной.

Сэми хотела стать джонином. Хотела, чтобы её называли по имени, а не «внучатой племянницей Хокаге» и не «той девочкой из гостиничной ветви». Хотела ходить на миссии, сама зарабатывать деньги, свободно распоряжаться свей жизнью. В клане Сарутоби у девушки из хорошей семьи не было права выбирать — за неё выбирали. И на этот раз выбор главы клана пал на меня.

Он видел в этом идеальный расчёт: связать Сарутоби с последним взрослым Учихой, укрепить доверие к клану, закрыть вопросы репутации и одновременно «устроить судьбу» внучатой племянницы — с достойным женихом, с которым незазорно породнится. Брак со мной был для него не только и не столько проявлением заботы, а, скорее, политическим решением, оформленным как семейное благо.

Но Сэми не хотела быть разменной монетой в чужой стратегии. Она не собиралась становиться пешкой в игре старейшин своего клана, даже если пешку собирались поставить на «почётное» место. И потому она пришла ко мне — не за спасением, не за романтическим жестом, а с холодным, трезвым расчетом. Рассказала, что глава клана видит во мне решение своих задач, что свадьба уже почти согласована, и что если она не найдёт способ отсрочить этот брак, её судьбу решат без её голоса.

Она не просила меня срывать свадьбу силой. Она просила дать ей время. Время, чтобы доказать, что она достойна звания джонина, чтобы заработать собственный вес в Деревне, чтобы стать настолько значимой фигурой, что клан уже не посмеет распоряжаться ею как частью сделки. И предложила сделку: мы делаем вид, что между нами есть связь. Посещаем приёмы, появляемся вместе, создаём иллюзию, будто всё идёт по плану Хирузена — только брак откладывается. Пока она не станет достаточно сильной, чтобы отказаться от него без последствий.

Мне это тоже давало немало. Официальные отношения с Сарутоби открывали двери, которые для последнего взрослого Учихи после резни были закрыты наглухо. Кредит доверия. Защиту. Голос в Совете, который вдруг начали слышать. И, если честно, ещё и то, что меня перестали сватать самого. А сватали много. Желающих получить в мужья последнего Учиху, вместе с кварталом, шаринганом и местом в Совете, в Деревне было хоть отбавляй.

Мы договорились год назад сыграть пару. Сопровождать друг друга на приёмах. Ходить на чаепития. Делать вид. А когда Сэми получит ранг джонина и станет достаточно самостоятельной, чтобы никто не смел решать за неё, разойтись. Тихо и мирно, «по взаимному согласию», без обид и скандалов.

И вот сегодня этот день мог наступить.

— Передайте ей, что я в неё верю, — сказал я Мияко. — Пожалуйста.

— Обязательно, Кейтаро-сан.

Я развернулся и пошёл обратно к павильону, по дорожке вдоль пруда. Карпы проводили меня ленивыми взглядами.

Хирузена я почувствовал раньше, чем увидел. Не по чакре: Третий умел прятать её так, что даже шаринган видел перед собой просто пожилого человека. А по тому, как вдруг изменилась атмосфера в саду. Слуги стали двигаться чуть быстрее и чуть тише. Разговоры в павильоне затихли и возобновились уже на полтона ниже. Даже птицы, кажется, запели аккуратнее.

Он стоял у каменного фонаря на краю пруда, в простом тёмно-сером кимоно и хаори с гербом клана, без шляпы Хокаге, с неизменной трубкой в руке. Самый обычный старик, вышедший прогуляться по своему саду. Если не знать, что этот старик пережил трёх Хокаге из четырёх и, кажется, собирался пережить ещё парочку.

— Кейтаро-кун, — он улыбнулся, и в уголках глаз собрались морщинки. — Рад, что ты пришёл.

— Хокаге-сама, — я поклонился. Глубоко. Здесь, в его доме, не было смысла мерять поклоны миллиметрами. — Благодарю за приглашение.

— Брось. Тут не Совет, — он махнул трубкой. — Здесь я просто старик, который пришёл посмотреть, как его внучка становится взрослой. Пройдёмся немного?

Мы пошли вдоль пруда. Медленно. Хирузен шагал так, словно у него в запасе было всё время мира, и время от времени останавливался, чтобы рассмотреть какой-нибудь особенно удачный клён или поправить носком сандалии сдвинутый камень на дорожке.

— Как Саске? — спросил он.

— Учится. Злится. Тренируется больше, чем нужно, ест меньше, чем нужно. Как обычно, в общем.

— Он хороший мальчик. Ему повезло, что рядом есть ты.

— Не уверен, что он с вами согласится.

Хирузен рассмеялся. Негромко, по-стариковски, с лёгким хрипом от табака.

— Дети никогда не соглашаются. Асума в его возрасте был уверен, что я самый ужасный отец во всей Стране Огня. Иногда, впрочем, мне кажется, что он так считает до сих пор, — он затянулся, выпустил колечко дыма. — Сэми тоже долго не могла понять, зачем её постоянно гоняют на тренировки, когда все её подруги учатся составлять икебану. А теперь посмотри на неё.

— Она удивительная, — сказал я. И не соврал.

— Да, — Хирузен кивнул. — Удивительная. И упрямая, как её бабка. Знаешь, её ведь дважды пытались сосватать. Внутри у меня что-то тихо щёлкнуло. Будто где-то рядом сработала печать-сигналка.

— Я слышал.

— Дважды, — повторил он, глядя на воду. — И дважды она устраивала такой скандал, что я потом месяц разбирался с обиженными родственниками женихов. А потом появился ты, и скандалы прекратились. Тётушки успокоились. Она получила возможность спокойно тренироваться и брать миссии. Удивительно, как одно правильное решение может разом решить столько проблем.

Он сказал это спокойно, ровно, без малейшей интонации. Как говорят о погоде. Я так же ровно промолчал. Что бы я сейчас ни сказал, это было бы лишним.

— Я старый человек, Кейтаро-кун, — продолжил Хирузен после паузы. — И мне хотелось бы увидеть, как мои внуки устраивают свою жизнь. Почти год вы вместе. Оба кланы довольны. Все довольны. И, если смотреть со стороны, глядя на вас, кажется, что пора бы уже... оформить всё как полагается. Ты так не думаешь?

Карп в пруду выпрыгнул из воды, плюхнулся обратно и ушёл на глубину. Я очень хорошо понимал его.

— Я думаю, Хокаге-сама, — медленно сказал я, — что это решение, которое Сэми должна принять сама. Особенно сегодня.

— Разумеется, — Хирузен улыбнулся. — Разумеется. Я просто старик, который мечтает о правнуках. Не обращай внимания.

Не обращать внимания. Ну да.

Я шёл рядом с ним и думал. Быстро, как учили в АНБУ.

Сегодня Сэми станет джонином. Боевым джонином клана Сарутоби, у которого их и так можно пересчитать по пальцам. Козырем клана в Совете, на собрании джонинов, в любом споре. И при этом сам Хирузен, глава клана, который так дорожит каждым бойцом, предлагает отдать её замуж. В другой клан. В клан Учиха. Где традиционно жена переходит в клан мужа, и её сила, её ранг, её дети становятся силой, рангом и детьми клана Учиха.

Хирузен Сарутоби никогда в жизни не отдавал ничего просто так. Ни земли, ни людей, ни козырей. Значит, он и сейчас ничего не отдаёт. Значит, он что-то получает.

Что? Клан Учиха из двух человек. Квартал под барьерной стеной, огромный, пустой и никому не нужный. Место в Совете. Шаринган. Восьмилетнего наследника, за которым вся Деревня присматривает так, словно он сделан из стекла. И меня, исполняющего обязанности главы клана, который в случае брака с девушкой из клана Сарутоби... будет обязан этому клану всем. Он еще больше пытается привязать меня к себе, хотя по факту, я и так в данный момент принадлежу ему со всеми потрохами. Куда уж больше привязывать?

Я давно уже думал об этом. Если честно, то Сэми, цинично говоря, просто отличный актив, который пригодился бы и клану Учиха. А наш с ней договор… Так я его даже не нарушу, если начну не для вида, по-настоящему ухаживать за девушкой. Все же за это время мы с ней довольно сблизились, да и не вызывала у нее моя кандидатура в женихи отвращение, просто любые отношения были у нее не в приоритете. Но сегодня то все изменилось, и то, что раньше мешало, сейчас выглядит в выгодном ключе. Ведь я мог дать ей то, о чем она так грезила – свободу и независимость как шиноби, в отличии от родного клана.

— Ну а я, — сказал я вслух, и голос мой, к моему собственному удивлению, прозвучал совершенно спокойно и даже немного иронично, — теперь, наверное, должен тоже думать о новом ранге. Неловко как-то получается, Хокаге-сама. Девушка джонин, а жених чунин. Тётушки не поймут.

Хирузен остановился. Посмотрел на меня. Глаза у него были добрые, тёплые, с весёлыми искорками. Глаза дедушки, который угощает внуков конфетами.

— Ты прав, — сказал он, словно я сказал нечто чрезвычайно мудрое. — Неловко. Но это не такая большая проблема, как кажется. У тебя хорошие отчёты, Кейтаро-кун. Ибики-кун о тебе отзывается очень высоко, а он, поверь, не отзывается высоко ни о ком. Рекомендации найдутся. Поручители найдутся. А документы... — он неопределённо повёл трубкой. — Документы иногда проходят через канцелярии удивительно быстро. Если правильно попросить.

«Никакой коррупции, упаси Ками», — вспомнил я свои собственные мысли час назад.

— Я подумаю, Хокаге-сама.

— Подумай, — он кивнул и снова двинулся по дорожке. — Подумай, конечно. У тебя есть время. Немного, но есть.

Где-то со стороны полигона раздался низкий, гулкий удар гонга. Затем ещё один. Разговоры в павильоне смолкли.

— О, — Хирузен улыбнулся. — Кажется, прибыла комиссия экзаменаторов. Пойдём, Кейтаро-кун. Не стоит пропускать самое интересное.

Он зашагал к павильону, неторопливо и спокойно, а я на несколько секунд задержался у края пруда. Карпы снова поднялись к поверхности. Один из них, самый большой, рыжий с чёрными пятнами, смотрел на меня круглыми равнодушными глазами.

— Вот и я так думаю, — пробормотал я ему и пошёл следом.

Глава 6

Когда я вернулся в павильон, гости уже рассаживались. Слуги убирали подносы, девушки в кимоно расставляли свежий чай, а старшие Сарутоби с подчёркнутой неторопливостью занимали места поближе к краю. Оттуда лучше видно, а заодно лучше видно и тебя самого. Хирузен поднялся на возвышение в центре павильона, где для него приготовили отдельную подушку и столик. Он сел, положил трубку рядом с чашкой и всем своим видом показал, что он здесь просто зритель. Старичок, который пришёл посмотреть на внучку.

Мне досталось место рядом с Нара. Не знаю, кто составлял схему рассадки, но этот человек явно знал своё дело. Слева от меня Шикаку, справа край павильона и вид на всё поле, за спиной Акимичи. Почётно, удобно и надёжно прикрыто со всех сторон союзниками Хокаге. Если бы я был параноиком, решил бы, что меня очень вежливо взяли в кольцо. Впрочем, я и был параноиком. Издержки фамилии и профессии.

Гонг ударил в третий раз, и на песчаное поле вышла экзаменационная комиссия.

Первым шёл Тодо Рэйдзи. Без маски, как и на заседаниях Совета: серая форма без знаков различия, коротко остриженные волосы с ранней проседью на висках, лицо, которое невозможно запомнить. Средний рост, средняя комплекция, ничего примечательного. Таких людей на улице не замечают и потом не могут описать. Двигался он так, будто песок под ногами существовал исключительно по его разрешению. Шаринган я, разумеется, не включал: активировать додзюцу при главе АНБУ без приказа примерно то же самое, что начать читать его личную переписку вслух. Но даже без шарингана было видно, что чакру он держит в себе так плотно, что вокруг не колыхался ни единый лепесток.

За ним, на полшага позади, шагал Майто Гай. Зелёный комбинезон, оранжевые гетры, жилет джонина, причёска, похожая на перевёрнутый горшок, и улыбка, от которой можно было ослепнуть. Гай шёл так, словно в любую секунду мог сорваться на бег. Было видно, что сдерживается он с огромным трудом.

Третьим был Ямаширо Аоба. Высокий, худощавый, в неизменных тёмных очках, хотя на небе к тому времени собирались облака. Под мышкой папка, на поясе тубус со свитками, в руке кисть, которую он, кажется, не выпускал никогда. Аоба шёл и что-то писал на ходу. Я готов был поспорить, что он уже начал составлять протокол.

Позади комиссии, на почтительном расстоянии, держались двое ирьёнинов в белом. Нужны они были на всякий случай. По регламенту на любом экзамене выше чунинского обязательно присутствие медиков. Хотя глядя на то, как перекатываются на ногах Гая мышцы, я подумал, что одного ирьёнина может и не хватить.

Комиссия заняла места под судейским навесом. Тодо остался стоять. Он развернул свиток, и негромко, ровно, без всякого усилия заговорил. Каждое слово при этом слышали в самых дальних рядах.

— Комиссия по аттестации на ранг джонина Деревни Скрытого Листа в составе: председатель — Тодо Рэйдзи, члены комиссии — Майто Гай, Ямаширо Аоба. Экзамен проводится на клановом полигоне Сарутоби в соответствии с правом клана, подтверждённым указом Второго Хокаге. Соискатель — чунин Сарутоби Сэми. Заявленная основная дисциплина — ниндзюцу.

По павильону прошёл лёгкий шелест. Не удивление, конечно, о дисциплине знали все. Скорее удовлетворение. Ниндзюцу считалось дисциплиной «чистой», основной. Тайдзюцу у многих ассоциировалось с Гаем, а то, что ассоциируется с Гаем, в приличном обществе принято уважать с некоторого расстояния. Гендзюцу считалось делом тонким и немного подозрительным. А вот ниндзюцу — это всегда классика.

— Экзамен состоит из трёх частей, — продолжил Тодо. — Первая часть: оценка общей боевой подготовки. Физические показатели, скорость, выносливость, рукопашный бой. Оценивает член комиссии Майто Гай. Вторая часть: профильная дисциплина. Соискатель заявил к демонстрации и регистрации личную технику. Оценивает член комиссии Ямаширо Аоба. Третья часть: практический бой с председателем комиссии. Бой продолжается до остановки председателем либо до признания соискателем поражения. Применение заведомо летальных техник запрещено обеим сторонам. Каждый член комиссии выносит отдельное заключение. Решение принимается по совокупности. При несовпадении мнений решающий голос принадлежит председателю. Итоговое решение утверждается подписью Хокаге.

Он свернул свиток.

— Соискатель имеет право отказаться от экзамена до начала любой его части без последствий для повторной подачи документов. После начала третьей части отказ приравнивается к поражению. Вопросы у комиссии или у представителя клана есть?

Гэнсай, сидевший в первом ряду гостей, с достоинством покачал головой.

— Вызовите соискателя.

Я услышал, как сбоку что-то шепнул Шикамару. Шикаку, не поворачивая головы, ответил ему так же тихо, но я разобрал:

— Личную технику? Проблемно...

— Проблемно, — согласился его отец. — Но умно.

А вот я в этот момент не думал ничего умного. Я просто сидел и смотрел на поле, на котором ещё никого не было, и чувствовал, как у меня медленно ползут вверх брови.

Личная техника. На экзамене на полного джонина.

Нет, я знал, что Сэми над чем-то работает. Последние полгода она пропадала на полигоне больше обычного, иногда возвращалась с опалёнными рукавами, один раз со свежим ожогом на запястье, который пыталась спрятать под повязкой. Однажды на посиделках в кафе я заметил, что у неё на кончиках пальцев пляшут крохотные голубые искорки, и она тут же сжала кулаки. Но я не спрашивал, а она не рассказывала. У шиноби не принято расспрашивать о личных техниках. Это как спросить у торговца, сколько он зарабатывает, или у вдовы, каким был её муж в постели. Технически можно. Но после этого с тобой перестанут разговаривать.

Только одно дело — работать над техникой. И совсем другое — выносить её на экзамен.

Создание и регистрация личной техники — это обычно путь в токубецу. Специальный джонин и есть специалист: человек, который умеет одну вещь лучше всех в Деревне. Пришёл, показал своё уникальное дзюцу, доказал, что оно работает, что оно твоё и что оно полезно Деревне. Получил ранг специалиста. Большинство токубецу так своё звание и получили. Ширануи Гэнма, говорят, со своим сенбоном. Митараши Анко со змеями, правда, не своими, а оставшимися от Орочимару. Мой шеф, Морино Ибики с его допросами, и неважно, техника это или просто призвание.

Для полноправного джонина личная техника не требуется. Нужны те самые критерии, о которых я уже говорил раньше: стихии, миссии, командование, рекомендации. Достаточно показать, что ты сильный, разносторонний и надёжный шиноби. Сдать на полного джонина с регистрацией собственного дзюцу — значит сказать: «Мне мало быть просто джонином. Я хочу быть джонином, у которого есть что-то своё». Это заявка на элиту. На то, чтобы через десять лет о тебе говорили не «один из джонинов Листа», а «та самая, которая придумала...». И если техника окажется высокоранговой и по-настоящему сильной, это вообще другой уровень.

Но если что-то пойдёт не так, если техника окажется сырой, нестабильной или просто слабее заявленного, то позор ляжет не только на соискателя. Он ляжет на весь клан, который устроил шоу, пригласил пол-Совета и главу АНБУ в судьи.

Сарутоби либо были абсолютно уверены в ней, либо очень любили рисковать. А Хирузен, как я хорошо знал, рисковать не любили.

— Кейтаро-кун, — Чоуза наклонился ко мне сзади, обдав запахом данго. — А ты знал?

— Догадывался, — соврал я.

Сэми вышла на поле.

Светло-синяя куртка без рукавов, обтягивающие штаны, сандалии, бинты на предплечьях. Длинные тёмные волосы, обычно распущенные, сейчас были просто стянуты на затылке. На поясе подсумки, на бедре кобура с кунаями. Протектор Листа на лбу. Никаких клановых знаков, кроме маленького вышитого красной нитью круга на плече.

Она шла ровно и спокойно. На павильон не смотрела. Ни на Хокаге, ни приглашенных гостей, ни на меня. Смотрела только на экзаменаторов. Правильно. Сейчас все остальные были для неё мебелью.

Перед судейским навесом она остановилась и поклонилась.

— Чунин Сарутоби Сэми. К экзамену готова.

Голос у неё не дрогнул. Я выдохнул.

— Первая часть, — сказал Тодо и сел.

Гай вскочил с места так, что столик под навесом подпрыгнул.

— СЭМИ-НО-ДЗЁШИ... то есть, Сарутоби-сан! — проревел он, и на дальнем конце полигона с деревьев взлетела стая ворон. — Сегодня я, Майто Гай, Зелёный Зверь Конохи, лично проверю, насколько ярко горит пламя твоей юности! Не сдерживайся! Ведь если ты будешь сдерживаться, я тоже буду вынужден сдерживаться, а это будет величайшим оскорблением весны жизни!

— Он что, всегда такой? — прошептала Ино, глядя на Гая с ужасом и восторгом одновременно.

— Это он ещё стесняется, — так же шёпотом ответил ей Иноичи. — При чужих.

Первая часть шла около получаса, и, честно говоря, зрелище было скорее спортивным, чем боевым. Гай гонял Сэми по полигону, как тренер гоняет новобранцев. Бег на скорость по пересечённой местности: овраг, скальные выступы, поваленные стволы, до озера и обратно. Гай бежал рядом, задом наперёд, и что-то бодро выкрикивал. Затем бег по воде. Сэми пронеслась по озеру, почти не касаясь поверхности. На обратном пути Гай начал бросать в неё тупые учебные сюрикены, без предупреждения, с самых неожиданных углов, и проверял реакцию. Из двадцати она отбила семнадцать, увернулась от двух, а один всё-таки попал ей в плечо. Гай торжественно поднял вверх большой палец, словно это была победа.

Потом были броски, подтягивания на одной руке на ветке старой сосны, перенос груза — я так и не понял, где Гай достал на клановом полигоне Сарутоби мешки с песком, — и, наконец, три минуты рукопашного боя.

Тайдзюцу у Сэми было хорошее. Не выдающееся, не уровня Гая, разумеется. Там уровня Гая не было ни у кого в Деревне, включая, наверное, самого Гая во вчерашнем дне. Но крепкое, грамотное, без лишних движений. Клан Сарутоби своих шиноби учил не красоте, а эффективности. Сэми не пыталась бить Гая, это было бы самоубийством. Она играла от дистанции: уходила, разрывала контакт, ловила его на подходе короткими жёсткими ударами по суставам, сбивала темп. Дважды Гай, явно двигаясь вполсилы, всё-таки доставал её. Один раз она полетела кувырком по песку, встала, отряхнулась и пошла обратно, в стойку.

— Три минуты! — Гай отпрыгнул назад, и на его лице было написано такое счастье, что я на секунду подумал, не пустит ли он слезу. Он пустил. — Превосходно! Ты ни разу не сдалась! Ни разу не отступила, отступая! Каждое твоё отступление было наступлением! Это и есть юность!

— «Отступила, отступая»? — переспросил Киба у сестры.

— Не пытайся понять, — тихо сказала Хана Инузука. — Голова заболит.

Сэми поклонилась Гаю. Дышала она тяжело, но ровно. На щеке ссадина, на рукаве песок. Я заметил, как один из ирьёнинов дёрнулся было в её сторону и тут же остановился, когда она едва заметно мотнула головой.

— Хорошая выносливость, — Шикаку говорил негромко, ни к кому конкретно не обращаясь, как будто думал вслух. — И она не тратит чакру. Видел? Ни одной техники за всю первую часть, даже на воде минимальный расход. Бережёт.

— На что? — спросил Шикамару.

— На третью часть, конечно. Не на вторую. Вторая — это показ, там всё отмерено заранее. А на третью нужен запас.

Цуме фыркнула.

— Да тут и думать нечего. Тодо её будет гонять, пока она не свалится. Он всех так гоняет.

— Ты-то откуда знаешь?

— Слышала, — неопределённо отозвалась Цуме и почесала Куромару за ухом. Пёс посмотрел на неё с выражением глубочайшего понимания.

— Вторая часть, — сказал Тодо.

Аоба поднялся из-за стола, взял свою папку и вышел на поле. Встал в десяти шагах от Сэми, поправил очки и раскрыл папку на нужной странице.

— Сарутоби-сан, — голос у него был сухой и деловой, как у чиновника, принимающего налоговую декларацию. — Порядок второй части. Вы представляете комиссии заявленную технику. Сообщаете её название, ранг, на который претендуете, стихийную природу, количество печатей. Затем демонстрируете технику трижды, с интервалом, который определю я. При каждом исполнении фиксируется время формирования, расход чакры относительно вашего общего резерва, площадь и длительность действия, управляемость, возможность досрочного прекращения. Также я проверю, можно ли технику без потерь и с какими модификациями воспроизвести другим шиноби. Это важно для внесения её в Реестр. Вам понятно?

— Понятно, Аоба-сан.

Он кивнул, достал из тубуса тонкий свиток и развернул его на песке. Я видел издалека плотную вязь печатей. Не боевых, измерительных. Я слышал о таких, но видел впервые. Вроде бумаги для определения стихии чакры, только куда сложнее. Печать фиксировала силу и характер выброса, а Аоба, как сенсор, сверял показания со своими ощущениями. Отдельно он вытащил из подсумка карманные часы и щёлкнул крышкой.

— Ваша техника, Сарутоби-сан.

Сэми выпрямилась. Вдохнула. Выдохнула.

— Райтон-Катон: Райхай Кумо. Облако громового пепла. Заявляю ранг А. Двойная стихийная природа, огонь и молния. Без использования кеккей генкая. Девять печатей. Основа — клановая техника Катон: Хайсекишо.

В павильоне стало тихо. Совсем. Даже Чоджи перестал жевать.

Двойная стихийная природа без кеккей генкая — это не сочетание стихий в одну, как у носителей Лавы или Пара. Это техника, в которой две разные природы чакры работают последовательно или параллельно, не смешиваясь, но и не мешая друг другу. Звучит просто. На деле это значит держать в голове два принципиально разных преобразования чакры одновременно, да ещё и так, чтобы они не погасили друг друга. Огонь и молния ещё ладно, они хотя бы не враждебны друг другу. Огонь не гасит молнию, молния не рассеивает огонь. Но всё равно. Таких техник в Листе было немного, и почти все они принадлежали джонинам с очень длинными послужными списками.

Хайсекишо я знал. Техника Сарутоби, одна из немногих клановых, которую их бойцы осваивают почти все. Шиноби выдыхает облако раскалённого пепла, густого, как дым от горящего торфа, а потом щелчком зубов или кремнём поджигает его, и облако взрывается. Против группы противников в замкнутом пространстве — смертельная вещь. На открытом месте пепел легко сдувается ветром. Асума, говорят, довёл её до такого уровня, что умел направлять облако без всякого ветра. Хирузен, по слухам, ещё и умел выдыхать пепел сразу в нескольких направлениях.

Но молния...

Сэми сложила печати. Девять, как и сказала. Я считал. Быстро, но не так, чтобы невозможно было разглядеть. Аоба смотрел на часы.

Она выдохнула пепел.

Облако вырвалось из её рта серой стеной, тяжёлой и плотной. Сначала оно было обычным, таким, каким я видел его у других Сарутоби на тренировках. Но не прошло и секунды, как внутри облака что-то вспыхнуло. Не огнём, нет. Синим. Мелкими, почти незаметными искорками, будто внутри серой массы разом ожили тысячи светлячков. Облако не рассеялось. Наоборот, повисло в воздухе, словно его держала невидимая сеть, а потом медленно растеклось в стороны, накрыв песчаное поле шагов на тридцать в поперечнике.

Шаринган активировался у меня сам собой. Я даже не заметил, как это произошло. Просто мир вокруг вдруг стал резче и глубже, и внутри облака я увидел то, что не видели остальные.

Каждая частица пепла была заряжена чакрой молнии. Не целиком, а тонкой плёнкой по поверхности. И все они были соединены между собой нитями чакры, тонкими, как паутина. Получалась огромная сеть, вроде той, что держит барьер вокруг полигона, только живая и подвижная. Сэми держала её всю целиком, удерживала в воздухе так, чтобы облако не оседало и не расползалось. И когда ветерок с озера попытался сдвинуть край облака, сеть просто натянулась и не пустила.

— Время формирования — две целых три десятых секунды, — сказал Аоба, не отрывая взгляда от часов. — Продолжайте.

Сэми сжала кулак.

Облако вспыхнуло. Не огнём. Оно взорвалось молнией. Тысячи разрядов прошили его разом, от частицы к частице, и всё пространство внутри на мгновение превратилось в сплошную ослепительно-синюю вспышку. Грохот ударил по ушам так, что Куромару вскочил и залаял, а Киба зажал уши руками. Песок под облаком почернел и спёкся. Я видел, как он стал стеклом в нескольких местах.

А потом, буквально через полсекунды после разряда, облако загорелось. Уже настоящим огнём, как классическая Хайсекишо, раскалённым, рыжим. Пепел, только что проводивший молнию, вспыхнул весь целиком. Волна жара докатилась до павильона, даже сквозь барьер, отделявший зрителей от поля. Чоуза шумно выдохнул. Ино вцепилась в рукав отца.

Через секунду всё кончилось. Пепел осыпался на песок чёрным снегом. Над полем стояло облачко пара: кто-то из слуг, видимо, заранее полил дальний край поля водой. Сэми стояла в центре, чуть сгорбившись, и тяжело дышала.

— Расход чакры, — Аоба наклонился к измерительному свитку, — около двенадцати процентов от общего резерва соискателя. Площадь поражения — около тридцати шагов в диаметре. Длительность удержания облака до активации...

— До пятнадцати секунд, — сказала Сэми. — Если ветер слабый. Если сильный, то меньше.

— Вы можете отменить технику после выдоха облака, но до активации?

Вместо ответа Сэми повторила технику. Девять печатей, выдох, облако, пляшущие внутри искры. Потом она разжала ладонь, и облако просто осыпалось. Мягко, на песок, обычным пеплом. Безопасно. Аоба кивнул и что-то записал.

— А частичная активация? Только молния, без огня? Только огонь, без молнии?

Третий раз. И этот был самым интересным. Облако, висящее в воздухе, Сэми активировала не разом, а по частям. Сначала разряд прошёл только по краю, кольцом, как будто она очерчивала периметр. Потом молния пробежала тонкой линией прямо через центр, к столбу на дальнем краю поля, и столб разлетелся в щепки. Остатки облака она подожгла уже обычным огнём, щелчком пальцев. Никакого взрыва, просто ровное пламя, которое тут же опало.

— Направленный разряд через облако как через проводник, — пробормотал Аоба. Мне показалось, что голос у него едва уловимо изменился. — Интересно. А чувствуете ли вы, что происходит внутри облака, пока оно висит?

Сэми помедлила.

— Да, — сказала она, наконец. — Если внутри что-то движется, я это чувствую. Как будто рябь по воде.

Аоба поднял голову и посмотрел на неё поверх очков. Впервые за всё время.

— Вы понимаете, что сейчас сказали?

— Понимаю.

— Это не просто атакующая техника. Это ещё и сенсорная сеть. Вы фактически создаёте себе зону, в которой чувствуете любое движение противника.

— Да, Аоба-сан. Я потому и заявляю ранг А, а не B.

Он помолчал. Записал что-то в папку. Долго, целую страницу. Потом поднял голову.

— Последний вопрос. Может ли технику освоить другой шиноби?

— Шиноби с огненной и молниевой природой чакры — да. Условие обязательное. С одной стихией — нет. Без знания Хайсекишо — очень трудно, практически невозможно. Подробная схема формирования приложена к заявке.

— Благодарю. Вторая часть завершена.

Аоба развернулся и пошёл к судейскому навесу. Проходя мимо Гая, он что-то коротко ему сказал, и Гай поднял оба больших пальца вверх с таким выражением лица, будто только что лично изобрёл огонь.

Павильон загудел.

— Двенадцать процентов, — Иноичи покачал головой. — На технику ранга А. Это хороший показатель. Очень хороший.

— Расход маленький, потому что основная работа идёт до активации, — отозвался Шикаку, лениво потягивая чай. — Она тратит чакру на удержание сети, а не на сам удар. Удар делает сам пепел. Пепел — проводник. Как вода для молнии. Только вода есть не везде, а пепел она всегда носит с собой.

— А сенсорная функция? — спросила Цуме.

— Вот это самое интересное, — Шикаку поставил чашку. — Атакующих техник ранга А в Листе хватает. Сенсорных тоже. Но атакующая техника, которая одновременно даёт тебе полную картину того, что происходит внутри зоны поражения... Это меняет тактику боя. С ней можно вести бой вслепую. Можно держать противника внутри облака и знать каждое его движение. Можно...

Он не договорил и посмотрел куда-то в сторону. На секунду, не дольше. Потом снова на поле.

Я проследил за его взглядом.

В дальнем углу павильона, там, где начиналась тень от деревьев и куда почти не доходил свет, сидел Хатаке Какаши.

Я его не заметил раньше. Не почувствовал. Даже шаринганом не почувствовал, хотя тот был активен последние десять минут. Какаши сидел так, словно был частью павильона. Как столб, как подушка, как тень от черепицы. Серебристые волосы торчали во все стороны, лицо до самых глаз закрыто маской, протектор надвинут на левый глаз. Поверх формы джонина накинуто хаори, тёмно-серое, с гербом клана Хатаке на спине. Хаори сидело на нём так, словно он надел его десять минут назад, по пути сюда, на ходу, через голову, и ещё не до конца понял, как оно застёгивается. В руках у Какаши была маленькая оранжевая книжка. Он держал её на коленях и, кажется, читал.

— Когда он пришёл? — спросил я тихо.

— Через двадцать минут после гонга, — Шикаку не повернул головы. — Сказал, что встретил по дороге чёрную кошку и вынужден был сделать крюк, чтобы не испортить карму соискательнице. Хокаге даже глазом не моргнул. Посадили его там, где он меньше всего мешает. Он сам попросил.

— Глава клана Хатаке, — фыркнула Цуме. — Клана из одного человека.

— Как и некоторые другие, — заметил Иноичи и тут же смутился. — Прости, Кейтаро-кун. Опять я...

— Ничего, — сказал я. — У нас хотя бы двое.

Какаши, словно услышав, что о нём говорят, перевернул страницу. Не поднимая глаз от книжки.

Глава клана. Глава клана Хатаке. Я вдруг подумал, что это, наверное, единственный человек в павильоне, который понимает меня по-настоящему. Пустой дом, в который не хочется возвращаться. Фамилия, которая стала тяжелее с тех пор, как её носят не все родные, а ты один. Хаори с гербом, которое не налезает на плечи. Только у Какаши не было даже восьмилетнего мальчишки, ради которого нужно было вставать по утрам. Только книжка.

А потом я подумал о другом. Шикаку посмотрел на него именно тогда, когда говорил о технике Сэми. Не просто так. Нара никогда ничего не делают просто так.

— А он-то здесь зачем? — спросил я. — Хатаке с кланом Сарутоби не союзники. Даже не близкие знакомые, насколько я знаю.

Шикаку чуть заметно усмехнулся.

— Подожди третью часть, — сказал он. — Поймёшь.

На поле тем временем слуги быстро и умело засыпали спёкшийся песок свежим. Сэми отошла к краю, к ирьёнинам. Те наконец-то получили возможность помахать над ней руками. Я видел зелёное свечение их чакры над её ладонями. Обожглась, значит. Сама своей молнией, пусть и немного. Сырая техника всё-таки, недоработанная, хоть и мощная. Неудивительно. Ей семнадцать.

Я деактивировал шаринган, откинулся назад и долго смотрел на неё.

А ведь я так не умею.

Нет, после восстановления контроля, ниндзюцу у меня неплохое. Огненная природа, как у любого Учиха, плюс молния, вторая природа, которую я раскрыл после объединения сознания со своим альтер-эго из другого мира. Стандартный набор Катон-техник клана, от Гокакью до Хосенка. Несколько полезных Райтон-техник среднего уровня. Шаринган, конечно, многое компенсирует. Скопировать, отразить, предугадать. Но своей техники, личной, придуманной от первой печати до последней, у меня нет.

— Третья часть, — сказал Тодо.

Он встал из-за стола и пошёл на поле. Не торопясь, той же ровной походкой, что и в начале. Снял серую куртку и аккуратно повесил её на спинку стула. Под ней оказалась обычная тёмная водолазка с высоким горлом, какие носят половина джонинов Листа. Никакого жилета, никакого дополнительного снаряжения, только подсумок на бедре и короткий нож в ножнах на поясе.

Сэми вышла ему навстречу. Ирьёнины обработали её руки. Ожоги затянулись, но я заметил, что двигается она осторожнее, чем в начале. И бережёт левую руку.

Они остановились друг напротив друга, в двадцати шагах. Тодо смотрел спокойно, без всякого выражения. Сэми — внимательно, сосредоточенно, как охотник на опасного зверя.

— Начинайте, — сказал Тодо.

И ничего не сделал.

Он просто стоял. Руки опущены, вес ровно на обеих ногах, никакой стойки. Сэми тоже не двигалась. Целую секунду, две, три. В павильоне кто-то нервно кашлянул.

— Почему они не дерутся? — шёпотом спросил Киба.

— Дерутся, — так же шёпотом ответила ему Хана. — Смотри внимательнее.

Сэми атаковала первой. Резко, без предупреждения. Три кунаи, один за другим, по разным траекториям. Сразу за ними сюрикены, веером. И сразу же, не дожидаясь, пока долетят, она ушла в сторону, по широкой дуге, сокращая дистанцию.

Тодо сделал шаг. Один. Кунаи прошли мимо, все три, в ладони от его плеча. Сюрикены он сбил собственным кунаем, даже не глядя, будто отмахнулся от мухи. И повернулся к Сэми ровно в тот момент, когда она оказалась на расстоянии удара.

Они сошлись.

Я снова активировал шаринган. На этот раз намеренно. Наплевать на этикет. Я должен был видеть.

Сэми работала так же, как с Гаем: короткими, точными ударами по суставам, в рваном темпе, не давая противнику войти в ритм. Тодо отбивался почти лениво. Блок, уход, снова блок. Он не атаковал. Он позволял ей бить. Позволял, чтобы видеть, как она бьёт. Он читал её. Как Аоба читал её технику. Как Гай читал её тело. Только Тодо читал всё сразу.

А потом он ударил.

Один раз. Коротко, открытой ладонью в солнечное сплетение. Без всякой чакры, кажется. Сэми отлетела назад шагов на десять, перекатилась по песку и встала. На мгновение медленнее, чем мне бы хотелось.

— Ох, — сказал Чоуза.

— Это он ещё по-доброму, — заметила Цуме.

Сэми сложила печати. Быстро, на бегу, уходя в сторону. Катон: Хосенка. Пять огненных шаров из разных углов, каждый с сюрикеном внутри. Тодо ушёл с линии огня и прыгнул вверх, через огонь. В прыжке бросил в ответ два куная. Сэми увернулась. Он приземлился у неё за спиной.

И тут я увидел то, чего не видели остальные.

Сэми, не оборачиваясь, сложила одну печать. Только одну. Чакра ушла в землю, в песок, в воздух вокруг неё. Едва заметная рябь, ничего агрессивного. Простейшее гендзюцу, иллюзия смещения. Нас учил этому бывший командир, Риочи Курама. Противник видит тебя на полшага левее, чем ты стоишь на самом деле. Против генина работает идеально. Против чунина — через раз. Против главы АНБУ...

Тодо ударил туда, где была настоящая Сэми, а не иллюзия. Даже не сбившись. Даже не замедлившись.

Но Сэми этого и ждала. Она уже уходила, и его удар прошёл по воздуху. Значит, иллюзию она поставила не для того, чтобы обмануть его. А для того, чтобы проверить. Будет ли он реагировать на гендзюцу. Не будет. Хорошо. Теперь она это знает.

Тодо остановился. И я впервые увидел, как его лицо чуть-чуть изменилось. Совсем немного, на волосок. Будто он обрадовался.

— Гендзюцу, — сказал Иноичи. Тихо, но с удивлением. — У Сарутоби? Где она его взяла?

Шикаку посмотрел на меня. Я сделал вид, что не заметил.

Бой продолжился, и дальше он пошёл по-другому. Сэми перестала атаковать в лоб. Она начала играть. Кунаи с взрывными печатями, которые взрывались не там, где ожидал противник. Клон, отвлекающий внимание, пока настоящая Сэми заходит с другой стороны. Ещё одно гендзюцу, на этот раз сложнее: наложенное на звук её шагов, так, что противник слышит её справа, а она атакует слева. Тодо развеял его одним движением пальца, даже не сложив печать. Просто волна чакры, которая прошла по воздуху, как рябь по воде, и иллюзия лопнула. Но в ту же секунду ему пришлось уклоняться от настоящего удара, потому что Сэми снова была рядом.

И каждый раз, развеивая её ловушки, он смотрел на неё с тем же странным выражением. Будто ставил галочку в невидимом протоколе экзамена.

— Она не пытается его поймать, — сказал Шикаку. Медленно, словно рассуждая сам с собой. — Она знает, что не поймает. Она заставляет его тратить внимание. Каждое гендзюцу, даже самое простое, требует от него хотя бы долю секунды, чтобы распознать и сбросить. Доля секунды здесь, доля там...

— Ему от этого ни жарко, ни холодно, — заметила Цуме.

— Ему — да. Но экзаменационной комиссии — нет. Комиссия видит, что она использует весь арсенал. Что она не зациклена на одной дисциплине техник. Что она думает в бою.

Через пять минут Сэми была уже вся в песке и тяжело дышала. На плече у неё алел свежий порез. Кунай Тодо всё-таки нашёл щель в её защите. А Тодо выглядел точно так же, как в начале. Только на водолазке темнело пятнышко от взрывной печати, которое он, кажется, даже не заметил.

А потом Сэми отпрыгнула назад, на середину поля, и сложила девять печатей.

Райхай Кумо.

Облако вырвалось из её рта и разлилось по полю, серое, тяжёлое, искрящееся синим изнутри. В этот раз шире, чем на демонстрации, — шагов сорок, не меньше. Тодо оказался внутри. Целиком.

И исчез из виду.

— Вот оно, — сказал Шикаку. — Сейчас.

Я смотрел шаринганом сквозь пепел. Я видел сеть чакры, натянутую внутри облака, и видел Тодо в центре этой сети, неподвижного. Он понял. Он слышал Сэми на демонстрации, когда она говорила про рябь на воде. Он понимал, что каждое его движение внутри облака — это сигнал для неё. И поэтому он не двигался.

Секунда. Две. Три.

Сэми стояла на краю облака, с закрытыми глазами. Она чувствовала его. Я это видел. Нити сети вокруг Тодо напряглись, сошлись к нему. Она знала, где он. Точно знала.

Почему она не активирует облако?

А потом я увидел.

Её правая рука, опущенная вдоль тела, начала светиться. Ослепительно, невыносимо ярко. Синий свет, синий треск, звук, похожий на щебет тысячи птиц.

Чидори.

В павильоне кто-то ахнул. Кажется, сразу несколько человек.

Я, не отрывая взгляда от поля, повернул голову в дальний угол павильона. Какаши поднял глаза от книжки. И снова опустил. Перевернул страницу.

Ничего. Ни малейшей реакции. Ни удивления, ни гнева, ни интереса.

— Сарутоби купили, — сказал Шикаку. Тихо, только мне. — Право на обучение. Год назад. Хатаке подписал договор, получил деньги и, говорят, даже лично объяснил ей, где у этой техники слабое место. На удивление щедро.

— Купили? — я не удержался. — Личную технику?

— А что тут странного? По закону личная техника принадлежит создателю. Он может держать её в секрете. Может передать ученику. Может зарегистрировать в общем Реестре Деревни, и тогда её будут изучать все джонины. А может продать право на обучение. Не так уж часто это бывает, но законом не запрещено. Кланы, у которых есть деньги, так и делают. Учиха, кстати, так и пополняли свою библиотеку, пока не перестали нуждаться в чужих техниках. А теперь вот Сарутоби. У Сарутоби, как ты знаешь, денег хватает.

Чидори. Техника, которую Какаши придумал в тринадцать лет. Молния, сконцентрированная в одной руке, и рывок на огромной скорости, чтобы ударить ею противника. Ранг А. Смертельная. И у неё есть одна большая проблема, которую знает каждый, кто хотя бы раз видел её в деле: туннельное зрение. На такой скорости невозможно видеть, что происходит по сторонам. Противник может уклониться, контратаковать, подставить ловушку, и ты ничего не успеешь заметить. Какаши решил эту проблему шаринганом. А у Сэми шарингана нет.

Но у Сэми есть облако.

Я понял это за долю секунды до того, как она сорвалась с места.

Облако — это сеть. Сеть — это глаза. Внутри облака Сэми видела Тодо не глазами, а чакрой. Она знала каждое его движение. Не нужно видеть, куда бежишь, если ты чувствуешь, где цель. Чидори через Райхай Кумо. Её собственная техника снимала главный недостаток чужой.

Это было красиво. Это было гениально. И это было абсолютно безумно.

Она рванулась вперёд.

Скорость у неё была не та, что у Какаши, но для семнадцатилетней девушки после двадцати минут экзамена совсем не плохая. Синяя вспышка прорезала серое облако насквозь. Сеть вокруг вспыхнула вся разом: молния Чидори прошла по заряженным частицам пепла, и облако загорелось изнутри сотнями маленьких разрядов, ослепительных и оглушающих. Даже если бы Тодо попытался уклониться, ему пришлось бы уклоняться от всего облака сразу.

Он не стал уклоняться.

Я видел, как он сделал полшага. Ровно полшага. Влево и чуть вперёд, навстречу ей. Не в сторону, не назад, а вперёд. Её рука с Чидори прошла в полупальце от его плеча. Его рука перехватила её запястье. Мягко, почти нежно, но так, что Чидори разом погасло. А его другая рука, с кунаем, остановилась у её горла. Не касаясь кожи. Ровно на толщину волоса.

Облако громового пепла осыпалось на песок. Медленно, тихо, как первый снег.

На поле стало тихо.

Тодо и Сэми стояли посреди почерневшего песка неподвижно. Он держал её запястье и кунай у горла. Она смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша, вся в пепле, с растрёпанными волосами.

Правый рукав его водолазки был обуглен до локтя. На коже под ним краснел свежий ожог. Небольшой, с ладонь, но настоящий.

— Достаточно, — сказал Тодо.

Он отпустил её запястье, убрал кунай в подсумок и отступил на шаг. Посмотрел на свой рукав. Потом снова на Сэми.

— Вы не убили бы меня, — сказал он ровно. Даже громко сказал, не для неё одной, для комиссии. — Но если бы на моём месте был джонин чужой Деревни, а не я, этот бой закончился бы иначе. Поклонитесь комиссии, Сарутоби-сан. Третья часть завершена.

Сэми поклонилась. Медленно, низко. Я видел, как дрожат у неё руки.

Павильон молчал ещё целую секунду. А потом взорвался.

Чоуза хлопнул в ладоши так, что подпрыгнули чашки. Цуме вскочила на ноги и издала звук, больше похожий на вой волка, чем на крик человека. Куромару завыл вместе с ней. Киба тоже. Ино кричала что-то, чего я не разобрал. Иноичи хлопал, Шикамару хлопал вяло, но хлопал. Старшие Сарутоби аплодировали чинно и сдержанно, но лица у них сияли, как начищенные медные тазы. Тётушка с высокой причёской, та самая, что оценивала меня как товар, утирала платком слёзы.

И громче всех, разумеется, был Гай.

— ЮНОСТЬ! — Гай вскочил на стол под судейским навесом. Стол затрещал. — ЭТО И ЕСТЬ ЮНОСТЬ! Сарутоби Сэми! Ты подожгла рукав Тодо-сэмпая! Никто в Листе не поджигал рукав Тодо-сэмпая уже ДЕСЯТЬ ЛЕТ! Я плачу! Посмотрите, я плачу! Это слёзы юности!

Он действительно плакал. Крупными, честными, абсолютно счастливыми слезами.

Тодо вернулся под навес, сел и сказал что-то Аобе и Гаю. Гай, кое-как слезший со стола, энергично закивал. Аоба коротко кивнул и что-то записал. Они совещались не больше минуты. Тодо встал.

Павильон снова затих.

— Комиссия выносит заключение, — сказал он. — Общая боевая подготовка — удовлетворяет требованиям ранга. Профильная дисциплина — превосходит требования ранга. Личная техника Райтон-Катон: Райхай Кумо рекомендуется к внесению в Реестр Деревни в ранге А, с пометкой «двойная стихия, сенсорная функция». Практический бой — соискатель продемонстрировал способность к тактическому мышлению, комплексному применению всего доступного арсенала и самостоятельному решению известных ограничений заимствованной техники. Комиссия единогласно рекомендует присвоить чунину Сарутоби Сэми ранг джонина Деревни Скрытого Листа.

Он развернулся к павильону и посмотрел прямо на Хирузена.

— Решение передаётся на утверждение Хокаге.

Хирузен поднялся. Медленно, по-стариковски, опираясь на столик. Взял кисть, которую ему подал Гэнсай, и подписал протянутый Аобой лист. Не читая, одним ровным движением. Как ставят подпись под делом, которое было решено задолго до того, как ты его увидел.

— Утверждаю, — сказал он.

И павильон снова взорвался.

Я встал вместе со всеми, хлопал вместе со всеми. Улыбался, раскланивался, принимал поздравления от Сарутоби, как будто это была моя победа. Технически так и было: я ведь её официальный парень, потенциальный жених. Все вокруг поздравляли меня так искренне, что на секунду я и сам почти в это поверил.

А потом увидел, что Сэми смотрит на павильон.

Она стояла посреди почерневшего поля, вся в пепле, усталая, растрёпанная, с обожжённой рукой, и смотрела прямо на меня. Не на деда, не на соклановцев, не на гостей. На меня.

И улыбалась.

Я поднял руку и показал ей большой палец. Как Гай. Глупо, конечно. Но ничего лучше в тот момент мне в голову не пришло.

Она рассмеялась. Я видел это даже отсюда.

В дальнем углу павильона Хатаке Какаши закрыл свою книжку, поднялся и неторопливо пошёл к выходу. Проходя мимо меня, он на секунду остановился.

— Хорошая работа, — сказал он негромко, глядя куда-то на поле. — Я бы не догадался использовать облако вместо глаз. Передай ей.

И ушёл, прежде чем я успел ответить.

Шум в павильоне стихал медленно. Так стихает ливень: сначала грохот, потом ровный шелест, потом отдельные капли, которые ещё долго срываются с карниза. Слуги уже несли свежий чай, а кое-где и саке. Сарутоби, по всей видимости, сочли, что официальная часть завершена и строгость можно немного ослабить. Старшие члены клана поднимались с мест, переходили от группы к группе, кланялись, принимали поздравления и раздавали их сами. Над павильоном снова повис тот самый ровный деловитый гул, только теперь в нём звучало что-то праздничное. Как на рынке, где торги закрылись с хорошей прибылью.

Я сел обратно на подушку и сделал глоток. Чай успел остыть.

— Ну, Учиха, — Цуме плюхнулась на подушку напротив, едва не опрокинув столик. Глаза у неё горели, будто это она только что гоняла Тодо по полю. — Что я тебе говорила? Ногти грызть будешь. Покажи-ка руки.

— Ногти целы, — я продемонстрировал ей ладони.

— Ага. А чашку ты сейчас держишь так, будто душишь кого-то.

Я поставил чашку на стол. Цуме довольно оскалилась.

— Я бы на твоём месте вообще с поля не уходила, — заявила она. — Прямо там бы её и хватала. Тодо отпускает, а ты раз, и уносишь. Как добычу. Кто первый схватил, того и невеста.

— Мама, — страдальчески сказала Хана Инузука.

— Что «мама»? Твой отец так и сделал. Правда, я его тогда чуть не загрызла. Но сделал же!

— Клан Сарутоби бы не оценил, — заметил я.

— Сарутоби вообще ничего не оценивают, пока им не назовут цену, — фыркнула Цуме и посмотрела по сторонам, не услышал ли кто. Никто не услышал. А если и услышал, сделал вид, что нет. Сарутоби умели не слышать то, что им невыгодно было слышать.

— А ты ей скажи, — громко прошептал Киба, — что она круче всех!

— Скажу, — серьёзно пообещал я.

Обсуждали экзамен все и везде. Не громко, разумеется, Сарутоби не одобряли громких разговоров в присутствии Хокаге. Но так плотно, что, проходя от одной группы гостей к другой, можно было собрать полный протокол с комментариями специалистов. Чем я, собственно, и занялся. Во-первых, сидеть на месте больше не было сил. Во-вторых, парень новоиспечённого джонина, который никуда не ходит и ни с кем не разговаривает, выглядел бы как минимум странно.

— ...двойная стихия без кеккей генкая, — говорил пожилой джонин из архива, тот самый, что трижды возвращал мне отчёт из-за печати. Он обращался к начальнику отдела распределения миссий, и вид у него был такой, словно он лично присутствовал при сотворении мира. — В Реестре таких техник не больше дюжины. А с сенсорной функцией я не припомню ни одной. Её будут изучать в Академии. Ну, не в Академии, конечно, на курсах повышения для джонинов. Через лет пять. Если у нас найдётся хоть кто-то с огнём и молнией, кто знает Хайсекишо.

— У нас таких немного, — начальник отдела что-то черкнул в своём блокнотике. — Зато у неё теперь будут миссии. Много миссий. Сенсорная сеть с атакующей функцией. Разведка, засады, прикрытие отступления... Вы понимаете, сколько отрядов я смогу закрыть одной Сарутоби?

— Вы понимаете, что сначала её нужно отправить в отпуск? — сухо осведомился архивариус. — После такого-то.

— Отпуск, — повторил начальник отдела тоном человека, который слышит это слово впервые в жизни. — Да. Конечно. Отпуск.

Он снова что-то записал. Я почти уверен, что это было не слово «отпуск».

Чуть дальше, у края павильона, собрались Сарутоби из гостиничной ветви, той самой, к которой принадлежала Сэми. Мужчины в строгих кимоно, женщины с идеальными причёсками. Говорили они тише остальных, но шаринган мне был не нужен, чтобы читать по их лицам. Гордость. Огромная, плохо скрываемая гордость, приправленная лёгким оттенком торжества. Гостиничная ветвь в клане Сарутоби всегда считалась второстепенной. Не главной, как семья Хирузена, не основной, как ветвь Гэнсая. Просто хорошие, надёжные хозяева сети гостиниц в Деревне. А теперь из этой второстепенной ветви вышел джонин. Такой джонин, о котором будут говорить.

Шикаку, разумеется, никуда не ходил. Он сидел на том же месте, в той же расслабленной позе, и вокруг него постепенно собирался кружок из тех, кто хотел услышать, что обо всём этом думает Нара. Иноичи, Чоуза, пара Сарутоби из боевого крыла, один из преподавателей Академии. Шикамару сидел рядом и с видом мученика слушал отца, явно мечтая оказаться где-нибудь на крыше, лицом к облакам.

— Ключевой момент, — лениво говорил Шикаку, глядя куда-то в чашку, — это не Чидори. И не облако. А то, что она сделала с ними вместе. Каждая техника по отдельности известна. Облако — её. Чидори — Какаши. Но связать их вот так, чтобы одна закрывала недостаток другой... Вот за это её и взяли. Тодо так и сказал: «самостоятельное решение известных ограничений заимствованной техники». Канцелярский язык, но суть верная.

— Тодо её всё равно поймал, — заметил один из Сарутоби, крепкий мужчина лет сорока с шрамом через подбородок.

— Тодо поймал бы кого угодно в этом павильоне, — Шикаку пожал плечами. — Включая меня. Включая, подозреваю, Гая. Вопрос не в том, поймал ли. Вопрос в том, чего это ему стоило. А стоило ему это рукава и ожога. Ты давно видел Тодо Рэйдзи с ожогом, Тэнкай-сан?

Тэнкай-сан задумался. Видимо, давно.

— А гендзюцу? — Иноичи повернулся ко мне, едва я подошёл. Вопрос висел у него на языке с того самого момента, когда Сэми сложила первую печать иллюзии. — Кейтаро-кун, это ведь знал об этом? Сарутоби никогда не славились гендзюцу.

Отпираться смысла не было. Да и незачем.

— У нас был общий наставник из клана Курама, — признал я. — Ничему сложному он не учил, но несколько техник показал. Иллюзия смещения, иллюзия звука. Пара техник для сбоя ориентации. Базовая программа, которую в клане Курама дети проходят лет в десять.

— Базовая программа клана Курама, — медленно повторил Иноичи. — Курама не обучали своим техникам чужаков последние лет двадцать. Ты тоже такое можешь?

— Ну, — сказал я, — я не такой талантливый.

Чоуза хмыкнул. Шикаку посмотрел на меня поверх чашки. Это был тот самый взгляд, которым он смотрел на меня, когда Иноичи впервые спросил про гендзюцу, только теперь в нём появилось что-то ещё. Подозрение? Предупреждение? У Нара их сложно различить.

Он молча отпил чай. Разговор как-то сам собой перекатился на другие темы. На Гая, который, судя по доносившимся из-под судейского навеса звукам, уговаривал Аобу немедленно провести с ним спарринг в честь юности. На Тодо, который сидел под тем же навесом, не обращая внимания ни на Гая, ни на ожог, и подписывал какие-то бумаги. На Какаши, которого уже не было в павильоне.

— Сбежал, — констатировала Цуме, вернувшаяся к нам с внушительной чаркой саке. — Вот хитрец. Даже поздравлять не стал.

— Он сказал, что передаст поздравления через меня, — ответил я.

— Через тебя? — Цуме прищурилась. — С чего это вдруг?

— Наверное, через меня ближе.

Цуме захохотала так, что Куромару повернул голову и посмотрел на неё с осуждением.

Поздравить Хокаге требовалось обязательно. Это была, так сказать, официальная часть неофициального праздника, и пропустить её было бы примерно так же, как прийти на свадьбу и не поздороваться с родителями невесты. Хирузен по-прежнему сидел на возвышении в центре павильона. Перед ним выстроилась небольшая, но очень чинная очередь из глав кланов, чиновников и старших членов клана Сарутоби. Каждый подходил, кланялся, произносил положенные слова и отходил. Гэнсай стоял рядом с Хирузеном и улыбался так, будто всё это было его личной заслугой. Возможно, отчасти так и было.

Я встал в очередь после Яманака и Акимичи, но перед Инузука. Цуме, заметив это, добродушно хмыкнула и сказала, что традиционно Учиха всегда лезут первыми. Даже когда их почти не осталось. Я сделал вид, что не услышал.

— Хокаге-сама, — я поклонился. Глубоко, до пола, как полагается в такой момент. — От имени клана Учиха поздравляю клан Сарутоби и вас лично с новым джонином. Сегодня Деревня Скрытого Листа стала сильнее.

Формальные слова. Заученные, положенные. Каждый глава клана сказал примерно то же самое, разве что Чоуза добавил что-то про то, что сильные шиноби нуждаются в хорошем питании, и пообещал прислать в подарок от клана Акимичи бочонок мисо особой выдержки.

— Благодарю, Кейтаро-кун, — Хирузен кивнул, и в глазах у него снова блеснули те самые тёплые искорки. — Клан Учиха всегда был добрым другом клана Сарутоби. Мне радостно знать, что эта дружба продолжается.

Тоже формальные слова. Ровно столько, сколько положено.

Хирузен чуть заметно кивнул, отпуская меня.

Я отошёл, уступая место Цуме. Она тут же громогласно объявила, что от клана Инузука подарком станет щенок из лучшего помёта, если Сэми когда-нибудь захочет напарника, и плевать, что Сарутоби не работают с собаками. Хирузен рассмеялся и сказал, что передаст.

Сэми появилась примерно через час.

К тому времени солнце уже клонилось к закату. Клёны вдоль дорожки стали ещё краснее, почти багровыми, а тени от сосен легли на песок полигона длинными тёмными полосами. Слуги зажгли фонари в павильоне, и мягкий жёлтый свет смешался с оранжевым светом заката, так что всё вокруг стало каким-то тёплым, медовым, будто вырезанным из старой гравюры. Гости, к тому времени уже изрядно расслабившиеся от чая, саке и всеобщей радости, разбились на группки. Гай всё-таки уговорил Аобу на спарринг, и теперь они где-то на дальнем краю поля, у озера, выясняли, чья юность ярче. Судя по доносившимся оттуда звукам, юность Гая пока побеждала.

Тодо ушёл. Незаметно, как и положено оперативнику АНБУ. Просто в какой-то момент его стул под навесом оказался пуст, а серая куртка исчезла со спинки.

И тут вдруг разговоры в павильоне начали стихать. Не разом, как перед появлением Хокаге, а волной, от входа вглубь. Люди оборачивались, и на их лицах появлялось выражение, которое бывает у зрителей, когда на сцену выходит главная актриса.

Сэми стояла у входа в павильон.

Не в боевой форме, испачканной в пепле, песке и крови. В кимоно. Тёмно-синем, почти чёрном, с тонким узором из серебряных облаков по подолу. Таком, какие носят взрослые женщины клана, а не девушки на выданье. Ни розового, ни красного, ни цветочков. Строго, спокойно и очень дорого. Волосы, ещё недавно растрёпанные и стянутые на затылке, были убраны в аккуратную причёску, заколотую простой серебряной шпилькой. На лбу протектор Листа. Его она не сняла. Повязала поверх, на ткань синего цвета, вместо клановой ленты. Маленькая, почти незаметная деталь. Но я заметил. И, судя по тому, как переглянулись ее родственницы, не я один.

Она прошла через павильон, кланяясь гостям. Ровно, неторопливо, с той самой выверенной до миллиметра глубиной, которой меня утром встречал Гэнсай. Никакой хромоты. Никакой бледности. На щеке, где днём была ссадина, теперь только чистая кожа. Левая рука, которую она берегла на поле, свободно лежала вдоль тела, и рукав кимоно прикрывал запястье, где должен был остаться ожог.

Как?

Я видел, сколько она потратила. Видел её чакру шаринганом под конец боя. Два облака громового пепла, одно на демонстрации и одно в бою, плюс три облака на второй части, плюс гендзюцу, плюс Хосенка, плюс Чидори. Чидори, которое жрёт чакру, как Чоджи данго. К концу экзамена её пламя чакросистемы было не ровным, сосредоточенным, каким я видел его в домике у пруда. Оно было тусклым. Неровным. Таким бывает пламя чакры у шиноби, которые возвращаются с тяжёлых миссий, а потом спят сутки. Ей полагалось сейчас лежать в постели, пить отвар из корня женьшеня и не вставать до завтрашнего вечера.

А она шла через павильон так, будто только что вернулась с прогулки по саду.

Активировать шаринган ещё раз было бы уже совсем неприлично. Но мне и без него было видно кое-что. Слишком ровный шаг. Слишком спокойное лицо. Слишком тщательно прикрытая левая рука. Так держатся люди, которые очень устали и очень хорошо это скрывают.

Ирьёнины. Конечно. Те двое в белом, что дежурили у судейского навеса. Я ещё днём заметил, что работают они слишком чисто для обычных дежурных медиков с госпиталя. Зелёное свечение их чакры было ровным, плотным, без лишних всплесков. Так работают специалисты высокого класса. Таких не присылают на экзамены по разнарядке. Таких нанимают. Лично. За очень хорошие деньги.

У клана Сарутоби своих сильных ирьёнинов не было. Торговцы, управляющие, бойцы. Медиков в клане почти нет, а те, что есть, работают на уровне первой помощи и перевязок. Но у клана Сарутоби были деньги. Много денег. А деньги в Листе решают даже то, что не решают законы. Пригласить на один вечер пару лучших медиков из госпиталя — для них это сущая мелочь. Залечить ожоги, восстановить микротравмы, снять мышечную усталость. А там, может быть, и пилюля восстановления чакры, а то и две, из тех, что стоят как месячное жалованье чунина. Чтобы джонин, только что получивший ранг, предстал перед гостями свежей, сияющей, готовой принимать поздравления. Чтобы никто не подумал, что экзамен дался ей тяжело.

Сарутоби умели продавать всё. Особенно собственную силу.

Сам Хирузен, кстати, тоже многое умел. Говорят, за свою жизнь Третий освоил чуть ли не все известные Листу техники, включая основы медицинского ниндзюцу. Мог бы, наверное, и сам подлечить внучатую племянницу. Но Хокаге не лечит. Хокаге сидит на возвышении, принимает поздравления и подписывает протоколы. Лечат специально обученные люди. Каждый должен быть на своём месте. Это, кажется, единственный закон Деревни, который соблюдается всеми без исключений.

Сэми дошла до возвышения, на котором сидел Хирузен, и поклонилась. Низко, на колени, лбом почти до пола.

— Хокаге-сама. Глава.

— Встань, Сэми, — голос Хирузена был тёплым. Даже, кажется, немного дрогнул. Хотя, может быть, мне показалось. — Ты сегодня сделала то, что в нашей семье не делал никто со времён Асумы. Я горжусь тобой.

— Благодарю, дедушка.

Она выпрямилась. Он протянул руку и на секунду положил ей ладонь на голову, как маленькой. Совсем короткий жест, почти незаметный. Но в павильоне кто-то из тётушек снова потянулся за платком.

Потом Сэми принимала поздравления. От Гэнсая, от родственников, от глав союзных кланов, от других гостей. Каждому кланялась, каждому что-то отвечала, каждого благодарила. Цуме стиснула её в объятиях так, что затрещали рёбра. Чоуза торжественно пообещал вручить бочонок мисо. Ино восторженно заявила, что тоже станет джонином в семнадцать лет, и ещё раньше, и вообще в шестнадцать. Шикамару пробормотал что-то про проблемность и отвернулся.

Я стоял в стороне и ждал.

Я не очень понимал, чего жду. Сказать ей «поздравляю» я мог в любой момент: подойти, поклониться, произнести положенные слова, как сделали остальные. Официальный парень, потенциальный жених. Это было бы правильно и уместно. Но мне почему-то не хотелось делать это на глазах у всех.

Мы договаривались, что будем играть наш спектакль до получения ей нового ранга. Ранг получен. Спектакль окончен. Теперь ей не нужен жених, чтобы отбиваться двоюродного деда. Теперь она джонин, и в клане придётся считаться с её мнением. Со мной же… Мавр сделал свое дело, мавр может идти нахрен.

Странное ощущение. Будто у тебя заканчивается миссия, и ты не уверен, хочешь ли, чтобы она заканчивалась.

— Кейтаро.

Она стояла рядом. Я даже не заметил, как она подошла. Хорош из меня шиноби, нечего сказать.

— Сэми, — я поклонился. Не так глубоко, как все остальные. Как полагается парню, а не гостю. — Поздравляю. Ты была великолепна. Правда.

— Спасибо, — она улыбнулась. Устало, но по-настоящему. Не той вежливой светской улыбкой, которой улыбалась всем остальным, а своей. — Пройдёмся?

Мы вышли из павильона. Никто не пошёл следом, и это было показательно. Соклановцы девушки только проводили нас одобрительными взглядами. Гэнсай едва заметно кивнул кому-то из охраны, и я заметил, как пара неприметных людей у дорожки вдруг очень увлечённо занялась разглядыванием клёнов в противоположной стороне. Молодым людям полагалось побыть наедине. Это было понятно всем.

Мы пошли вдоль пруда, той же дорожкой, по которой я несколько часов назад гулял с Хирузеном. Фонари горели вдоль воды, и их отражения дрожали на поверхности жёлтыми пятнами. Карпы поднялись к поверхности, видимо надеясь на ужин.

— Ты знал? — спросила она, не глядя на меня. — Про Чидори?

— Нет. Шикаку сказал, когда ты уже бежала.

— Какаши-сэмпай учил меня полгода. Раз в неделю, по ночам, на дальнем полигоне. Даже ни разу не опоздал. Ни разу, представляешь? — она тихо рассмеялась. — Я до сих пор не понимаю, почему он согласился. Клан, конечно, хорошо заплатил, но ему ведь, кажется, деньги вообще не нужны.

— Он просил передать, что не догадался бы использовать облако вместо глаз.

Сэми остановилась. Посмотрела на меня.

— Правда?

— Правда.

Она отвернулась к пруду. Долго молчала. Потом сказала, совсем тихо:

— Я ведь не знала, сработает ли. На тренировках не получалось ни разу. Облако рассеивалось, когда я начинала Чидори. Слишком много чакры, слишком много контроля, две техники сразу... А сегодня вдруг получилось.

— Потому что сегодня тебе было нужно, чтобы получилось.

— Может быть, — она пожала плечами. И поморщилась, едва заметно. Левая рука. Значит, ирьёнины не всё смогли залечить. Или она не дала им долечить до конца, торопилась.

— Как рука?

— Нормально. К утру пройдёт. Медики сказали не напрягать неделю, — она снова улыбнулась. — Старшие пригласили лучших из госпиталя. Я даже имён их не знаю. Мне сказали только, что они очень дорого стоят и что я должна быть благодарна. Я и благодарна. Но, знаешь, иногда мне кажется, что в моей семье даже ожоги лечат для того, чтобы потом вписать их в бухгалтерскую книгу.

Я хмыкнул. Она тоже.

Повисла пауза. Я понимал, что сейчас должен сказать что-то о договоре. Что-то вроде «ну вот и всё, наши договоренности выполнены полностью, теперь ты можешь дышать свободно».

Только почему-то говорить этого не хотелось.

— Сэми... — начал я.

— Спасибо тебе, — перебила она. Повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. — За всё. За поддержку. За то, что прикрывал. За то, что ни разу не спросил, над чем я работаю. За большой палец, — она снова улыбнулась. — Хотя это было очень глупо. Ты выглядел как Гай.

— Я знаю. Мне ничего умнее не пришло в голову.

— Это было лучшее, что могло прийти в голову, — сказала она. — Правда.

Мы снова замолчали. Карп, самый большой, рыжий с чёрными пятнами, высунул из воды морду и посмотрел на нас с той же равнодушной мудростью, что и днём.

— Мы ведь договаривались изображать из себя пару до взятия тобой ранга джонина, — сказал я, наконец.

— Договаривались, — кивнула она.

— Ну вот. Этот ранг у тебя есть.

— Есть, — снова согласилась она. Помолчала, разглядывая отражения фонарей на воде. — Знаешь, что сказала мне сегодня тётя Мияко, когда помогала надеть кимоно?

— Что?

— Что теперь, когда я джонин, — Сэми очень похоже скопировала интонацию тётушки, тягучую, с лёгким придыханием, — моя ценность для клана выросла. Многократно. И что теперь меня можно будет выдать замуж совсем за другого человека. Например, за кого-нибудь из семьи даймё. Или за наследника из Танзаку. Хорошая невеста-джонин в семнадцать лет. Таких немного.

— Она это всерьёз?

— Тётушка Мияко всегда всё говорят всерьёз, — Сэми пожала плечами. — Даже когда шутит. Особенно когда шутит. Так что, — она посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнуло что-то весёлое, почти озорное, — если ты не против, Учиха Кейтаро, я бы хотела, чтобы наш договор оставался в силе. Ещё какое-то время. Пока я не освоюсь. Пока не наберу миссий. Пока не стану настолько полезной клану, чтобы никто даже не думал меня никуда выдавать. Год. Может, два. Если ты, конечно, не против.

Я молчал. Секунду, две.

— Я не против, — сказал я.

Слишком быстро сказал. Она это заметила. Улыбнулась уголком губ, но ничего не сказала. Деликатность Сарутоби. Иногда она бывала очень кстати.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А то тётушке ты нравишься. Тётя Мияко сегодня сказала, что для Учихи ты очень даже неплохо воспитан.

— Высочайшая оценка.

— Высочайшая, — серьёзно согласилась Сэми.

Мне очень хотелось спросить её про Хирузена. Про то, что глава клана, у которого каждый боевой шиноби на счету, вдруг готов отдать новоиспечённого джонина в чужой клан. Но я посмотрел на неё. Уставшую, бледную под слоем пудры, с перевязанной рукой под рукавом кимоно и счастливыми глазами. И решил, что сегодня спрашивать не буду. Сегодня у неё праздник. Самый важный день в её жизни. А мои подозрения подождут. Они никуда не денутся. Подозрения у Учиха вообще отличаются завидной живучестью.

— Пойдём обратно, — сказал я и протянул ей руку. — А то тётушка Мияки решит, что я тебя украл.

— Цуме-сама предлагала тебе именно это, — хмыкнула Сэми, беря меня под локоть. — Я слышала.

— Ты слышала?

— Я теперь джонин, — сказала она, гордо задрав нос. — Я всё слышу.

Мы вернулись в павильон под руку. Как положено. Парень и девушка, вышедшие подышать воздухом. Тётушка одобрительно улыбнулась. Гэнсай едва заметно кивнул. Хирузен, сидя на своём возвышении, поднял чашку с чаем, как будто в нашу честь, и сделал глоток.

Дальше был вечер. Сарутоби называли его «скромным семейным ужином в честь получения ранга», но скромного в нём было разве что название. Двенадцать перемен блюд, приглашённые музыканты с сямисэнами, саке из личных запасов клана, которому, по словам Гэнсая, было лет тридцать. Чоуза смотрел на стол с таким умилением, что я испугался, не прослезится ли он, как Гай. Гай, кстати, вернулся с озера мокрый с ног до головы, но совершенно счастливый, и объявил, что спарринг с Аобой закончился «ничьей юностей». Аоба, вернувшийся следом, ничего не объявил, только молча снял запотевшие очки и протёр их рукавом.

Я весь вечер играл свою роль. Сидел рядом с Сэми и принимал поздравления так, будто это я сдавал экзамен. Улыбался тётушкам. Обсуждал с Гэнсаем урожай риса в южных провинциях, уже во второй раз за день. Рассказывал Кибе, как правильно держать меч, пока Цуме не утащила его домой. Выслушивал от Чоузы рецепт данго, от Иноичи соображения о новом составе Совета, от Шикаку молчание.

Потенциальный жених. Почётный гость. Союзник Хокаге. Исполняющий обязанности главы клана из двух человек.

Хорошая роль. Я её неплохо играл. Иногда настолько хорошо, что сам начинал в неё верить. И меня даже не воротило от двуличия. Учусь быть хорошим политиком?

Ушёл я поздно, когда фонари в саду уже начали гаснуть. Сэми проводила меня до ворот. Гэнсай поклонился ровно настолько, насколько требовалось, и пожелал мне доброй ночи. Подросток-провожатый, тот самый, что утром изо всех сил делал вид, будто он здесь по делу, теперь клевал носом у ворот и вздрогнул, когда я проходил мимо.

Обратно я шёл пешком. Час неспешным шагом через ночную Деревню. Через торговые кварталы, где уже закрывались лавки, мимо Башни Хокаге, где ещё горело несколько окон в канцеляриях, мимо Академии, где днём учился Саске. Ночь была холодной, прозрачной, с колючими октябрьскими звёздами. Пахло дымом из печных труб и опавшей листвой.

Квартал Учиха под барьерной защитой встретил меня тишиной. Пустые улицы. Тёмные окна. Ни одного живого огня, кроме того, что горел в нашем доме. Саске, как обычно, оставил фонарь на крыльце. Он никогда не говорил, что ждёт меня. И никогда не ложился, пока я не вернусь. Сейчас, наверное, уже спал. Свернулся в комнате, рядом с деревянной катаной для тренировок, которую подарил ему Сатоши-сенсей.

Я постоял немного у крыльца, глядя на звёзды.

Приём был хорош. Сэми получила ранг. Договор продлился. Хокаге доволен. Все довольны.

Доволен ли я?

Я вздохнул, погасил фонарь на крыльце и вошёл в дом.

Завтра снова работа.