Кентурион

Пролог

Валерий Большаков

КЕНТУРИОН

Пролог

Египет, Дельта Нила, Буколия.[1] 118-й год н.э.

Длинная стрела на излете вошла Неферит в правое плечо. Девушка вскрикнула от боли, тут же сжала зубы, но поздно – еще одна стрела с грязным оперением вонзилась в левую ягодицу. Невидимый стрелок метил на голос, значит, догонял…

Неферит замерла, неустойчиво качаясь на шаткой кочке. С обеих сторон узкой протоки поднимались заросли донакса – высоких камышей, шуршащих под ветром. Из воды тянулись тростники с пышными метелками, трепетавшими в такт течению.

Приподняв руку, Неферит вытащила стрелу, засевшую неглубоко. Щекоча бок, потекла струйка крови. Сдерживая дыхание, девушка изогнулась, дотягиваясь левой рукою до оперенного жала, так больно воткнувшегося пониже спины. Теперь, если она выживет, останется некрасивый шрам… Сожмурившись, закусив губу, девушка ухватилась за древко и потянула. Дыхание ее прервалось, из глаз брызнули слезы, закровоточила прокушенная губа. Вынув стрелу, Неферит не бросила ее, а осторожно воткнула в илистое дно. И отдышалась.

Одета она была в обычный для египтянок каласирис – длинную юбку из мягкой шелковой ткани, облегавшую ноги от талии до икр, с высоким поясом. Юбка соединялась в одно с «жакетом» – двумя широкими бретельками, сильно оголявшими груди. Ходить в таком наряде можно было лишь мелкой поступью, почти что семеня, а уж бежать…

Пришлось срочно делать разрез. Было очень жалко портить дорогую вещь, но, когда речь идет о жизни и смерти… Неферит тихо-тихо просунула лезвие ножа под бретельку и отрезала ее у пояса. Завела руку за спину, отделяя шелковую ленту и, взяв нож в зубы, кое-как перевязала раненую ягодицу.

Легкий всплеск прозвучал как команда «Замри!» Неферит ощерилась и отшагнула здоровой ногой за сноп тростника. Осторожно хлюпавшие шаги преследователя мало выделялись из журчания воды и шелеста зеленовато-бурых листьев, но смертельная опасность отточила слух девушки, равняя его со звериным чутьем.

Лучник показался неожиданно. Одетый в изгвазданную набедренную повязку мужик крался отмелым берегом, отыскивая ступней место потверже. Шел он, пригнувшись, поводя луком с наложенной на тетиву стрелой. Его рыхлое тело еще хранило следы знакомства с атлетикой, но годы обжорства и пьянства добавили лицу припухлости, а животу – складок.

Мужчина зорко смотрел по сторонам, с прищуром, будто целясь. Против места, где только что стояла Неферит, лучник хищно оскалился – муть от стронутого ногою ила еще не осела. Жертва близко!

Неферит медленно вдохнула, и с силою метнула нож. Стрелок дернулся, натягивая лук, но острый клинок поразил его в шею, входя по рукоять и прерывая биение жилки. Тренькнула тетива – стрела, сорвавшись, булькнула в воду. Колени лучника подогнулись, он опустился в ил, тараща глаза и клекоча кровью.

– Ты останешься без погребения![2] – прошипела девушка и задержала падение мертвого тела, опустив его в воду без шума и брызг.

Из-за камышовых зарослей донеслись приглушенные голоса, заплескали весла. Неферит поспешно сорвала с убитого колчан, навесила на себя, и подняла лук. Перенеся вес на здоровую ногу, она достала стрелу, наложила ее, оттянула тетиву.

– Далеко не уйдет! – послышался уверенный голос. – Пуэмра и не таких выслеживал!

– Тише ты! – шикнул голос помоложе. – Она все ж таки жрица, не кто-нибудь!

– Ага! Ты еще это Зухосу скажи!

– Что я, дурак, что ли?..

Между зарослями тростника просунулся острый нос лодки. На носу ее греб пожилой, насупленный роме,[3] а на корме сидел молодой и растерянный, трусливо вжимавший голову в острые плечи.

Первым жрицу, загородившую протоку, приметил старший. Он бросил весло и резко подался назад, нащупывая топор… И уронил его в замахе – стрела прошила широкую грудь с колечками седых волос. Младший пискнул и кувыркнулся за борт. Так он и умер – стоя на карачках в грязной воде, бессмысленно пялясь на оперение стрелы, доставшей трусливое сердце.

Неферит устало сгорбилась. Проклятый Зухос…[4] Все он виноват!

С трудом вывалив пожилого из лодки, она забралась в хлипкий челн и погребла к Нилу. Прочь из Буколии! Подальше от ее унылых равнин с бесчисленными солеными озерцами, с безрадостными песчаными грядами и зарослями тростника. Куда угодно, лишь бы не видеть угрюмых буколов, тупых и злобных, их жирных жен и болезненных детей.

– Прощай, Зухос, – процедила Неферит, – сын гиены и дерьмо гиены, порази тебя Сохмет[5] от колена до пупка!

От автора: значения некоторых слов можно найти в примечаниях - в конце последней, 29 главы.

[1] Буколия – болотистая местность в дельте Нила, населенная буколами – «волопасами».

[2] Остаться без погребения для египтянина было страшным проклятием и наказанием.

[3] Роме - египтянин

[4] Зухос (эллин.) – крокодил.

[5] Сохмет – супруга бога Пта, богиня войны, повелительница болезней; изображалась с головой львицы, поэтому ее называли Львиноголовой.

Глава 1

Глава 1. ЧЕТЫРЕ ПРЕТОРИАНЦА

Трирема «Тетис» бодро надрезала верхушки волн, оставляя по себе кильватерную струю, словно расшивая синее Mare Nostrum[1] – от Брундизия, давно уж скрывшегося из глаз за горизонтом, до далекой еще Александрии Египетской.

На выпуклости главного паруса гордо значились четыре буквы – «SPQR»[2] – корабль был правительственным и направлялся в Египет по делу государственной важности. Впрочем, ни его экипаж, ни восемь пассажиров не выглядели отягощенными думами.

Матросы-классиарии дрыхли в тени ветрил, а пассажиры загорали. Эдик Чанба, он же Эдуардус Сармат, устроил лежбище на полубаке, слева от столба, к которому был привязан перекидной абордажный мостик-корвус. С другого боку лежал да покряхтывал Гефестай сын Ярная. Искандер Тиндарид нежился, свесив голову за борт и подмигивая кувыркавшимся дельфинам, а Сергий Роксолан удобно развалился на бухте якорного каната. Вооружившись чернильницей и песочницей, он корябал тростинкой-калямом по желтоватому папирусу и вид имел отрешенный.

Четверо рабов – Регебал Дадесид из даков, венед Акун сын Олимара, египтянин Уахенеб Фиванец и галл Кадмар сын Каста – дремали, привалясь к скатке запасного паруса.

– Искандер, – гугниво сказал Эдик, не отрывая щеки от палубы. – Не строй рожи китообразным! И чему тебя только в школе учили?

– Учили старших уважать, – лениво отозвался Искандер, убирая с лица длинные волосы, наброшенные ветром. – Я тебя, между прочим, старше на тыщу восемьсот… с чем-то лет.

– И это заметно! – с воодушевлением подхватил Эдик. – Какой-то ты у нас дементный стал. Пр-роклятые годы!

– Рыбам его скормить, что ли? – сказал Искандер задумчиво. – Не, жалко… Ихтиологи мне этого не простят. Сбросить в море семьдесят кило высокотоксичных отходов – это ж экологическое преступление! Ладно, живи…

– Спали вас Митра… Поспать спокойно не дадут! – проворчал Гефестай, переворачиваясь на спину и оглядываясь на Сергия. – Завидую я тебе, Лоб. Ноль внимания!

– Они ж не могут не ругаться, – проговорил Сергий, продолжая писать, – порода такая…

Он раскатал свиток и вычитал, правя ошибки:

«Меня зовут Сергей Лобанов. Мне тридцать три года…» – так начинались его мемуары.

Сергий проглядывал корявые строчки, а в памяти оживали образы минувшего – заварушка в памирских горах, путешествие во времени, осада Антиохии, плен, рабство, школа гладиаторов, бои в Колизее, преторианский спецназ, заговор четырех консуляров, любовь и смерть Авидии Нигрины…

Сергий длинно и тоскливо вздохнул, снова нашарил перо, макнул в чернильницу…

«…Новым префектом претории император назначил Квинта Марция Турбона Фронтона Публиция Севера, мужика крутого, но справедливого. Он нам с ходу, не садясь, выдал новое задание: отправляться в Египет, сыскать там одного типа по кличке Зухос и ликвидировать его на хрен. Эдик мигом стал возбухать: а почему сразу мы?! «А потому вы, – нахмурил брови Марций Турбон, – что этот типус, в смысле Зухос – враг государства и народа римского».

Короче говоря, мутит воду Зухос, сбивает «вооруженные бандформирования» и готовит мятеж. Самое интересное, что типус этот не прост. Если верить Турбону, то он – подобие Волдеморта, пакостливый чародей и злой волшебник. Я понял так, что Зухос здорово владеет гипнозом и всякими такими штучками, а ля Вольф Мессинг. Того даже Сталин опасался, и совершенно зря – Мессинг был воспитанным человеком и скромным ученым. А будь у него гены негодяя? Зомбировал бы Иосифа Виссарионовича, Лаврентию Павловичу приказал бы застрелиться – весь СССР лег бы к его ногам…»

Сергий подумал, чего бы еще такого написать, и склонился к пергаменту:

«Премию императорскую мы потратили на дело – улучшили жилищное положение, переехав в соседнюю квартиру, побольше. Теперь у нас, у каждого, по комнате-кубикуле, а рабы ютятся в экседре… Шучу! Там такая экседрища… Хоть танцуй! Там мы, пока нас не будет, Киклопа поселили. Сдал Киклоп… Грива его поседела вся, и глаз потускнел. Худо Киклопу без Авидии… Никто его больше не окликнет нежным голоском: «Киклопик!»

Лобанов зажмурился, пережидая прилив тоски, и вяло, пересиливая натуру, дописал: «Когда я его позвал, он сразу согласился. «Сейчас, говорит, только вещички перетащу…»

И перетащил – три здоровых воза! Дорогущую мебель вывез из дома Нигринов – субселлии всякие, картабулы, кровати бронзовые… Одна моноподия чего стоит. У нее столешница из редкостного цитрусового дерева, и цена ей – триста тысяч сестерциев! Десять пудов серебра. «А чего такого? – бурчал Киклоп. – Имею право… Это наследство Авидии!»

А я будто спорю. Так что сейчас наша квартирка обставлена, как в лучших домах Рима…»

Сергий скатал папирус и сунул его в тубус. Хватит на сегодня… И задумался. А если археологу будущих веков повезет, и он эти мемуары откопает? Расправит дрожащими руками древний папирус, а там все по-русски! Нет, так дело не пойдет. Роксолан вынул папирус обратно, порвал написанное, а клочки выбросил в море.

– Сползайтесь, тюлени, – проворчал он, – разговор имеется…

– Мне отсюда хорошо слышно, – уверил его Гефестай, копаясь в бороде и не открывая сожмуренных глаз. Котяра на солнышке…

– Подползай, давай! Не нарушай режим секретности.

Гефестай вздохнул тяжко и перевалился, передвинулся на четвереньках. Опустился на колени и присел на пятки в манере индейского вождя.

– Вас это тоже касается! – окликнул Сергий рабов. – Эй, угнетенные!

«Угнетенные» живо приблизились и сели «во втором ряду», оказывая почтение «хозяевам». Для начала Роксолан провел политинформацию.

– Рим давно уже облизывался на Египет, – начал он, – а когда его орлы закогтили-таки Нильскую долину…

– Аки пиит глаголешь! – восхитился Эдик.

– А по сопатке? – поинтересовался Сергий и продолжил: – Египет для Рима важнее всех провинций, он на особом положении и подчиняется напрямую императору, а тот назначает префекта Египта, должность высокую и почетную, сенаторы за нее в драку лезут. Кстати, наш Марций Турбон тоже как-то удостоился повязок префекта Египта. Главное, он тогда из Мезии не вылазил, «контртеррористической операцией» руководил, даков «в сортире мочил», и повязки ему для пущей важности занадобились… Если разобраться, в Египте, кроме Нила и берегов, ничего больше и нет. Вон, Уахенеб в курсе!

Раб-египтянин важно кивнул бритой головой.

– Долины нильской плодородней не сыщешь, – продолжал Сергий, – египтяне снимают по несколько урожаев в год. Сеют пшеницу, жнут, обмолачивают, а потом все зерно уходит римлянам – налоги в Египте страшенные…

– Не то слово… – пробурчал Уахенеб. – Они как камень на шее – утонуть легко, а на воде держаться… – он помотал головой. – Мечутся роме, мечутся, пашут от зари до зари, а толку нет! Бывает, что и бросают свои наделы – уходят с отчаяния в Буколию. Пробираются в Дельту по одиночке, темными ночами. В шайки сбиваются по злобе своей, сначала одних римлян грабят, а потом и всех подряд… А налоги-то дерут по-прежнему! И всей общине приходится расплачиваться за беглецов, оставивших свои делянки.

– Понятно теперь, откуда у Зухоса пополнение… – проговорил Искандер. Фиванец мрачно кивнул.

– Римляне вывозят пшеницу огромными ситагогами-зерновозами, – подхватил Сергий, – и раздают босякам, которым, кроме хлеба, еще и зрелища подавай… Политика!

– А чего ж они у нас зерно не берут? – удивился Эдик. – Я имею в виду, у сарматов? Там же золотые земли!

– А кому там пахать? – фыркнул Гефестай. – Сарматам в тех землях ковыряться желания нет. Они с коней не слазят, даже отливают с седла.

– Уж кто бы говорил! – вскинулся Эдик. – Последний из кушан! Представитель исчезнувшей цивилизации!

И тут огромный Гефестай, нерушимый памятник сдержанности и спокойствия, яростно рванулся к Эдику – как сидел на пятках, так и подпрыгнул, вымахивая здоровенными кулачищами. Сергий метнулся на перехват, уберегая говорливого Сармата от серьезной травмы.

– Тихо, тихо! – выдохнул он, с трудом удерживая рассвирепевшего сына Ярная, и поворотил голову к Эдику, резко обронив: – Язык прикуси, понял?

Рабы сидели и моргали удивленно, а Искандер сказал Чанбе, морщась:

– Ты дурак или притворяешься?

– А чего я такого сказал? – пробормотал Чанба, отводя взгляд.

Гефестай напрягся, и Сергий посоветовал Эдику:

– Заткнись!

Гефестай, угрюмый и злой, присел на палубу и отвернулся, чтобы не видеть Чанбу.

– Ну, давайте… – заговорил Сергий холодно. – Давайте передеремся, набьем друг другу морды. А, может, сразу на мечах сойдемся?… Кто целым останется, тот и победит!

– Не говори ерунду… – пробурчал Гефестай.

– А ты ее не делай! – отрезал Лобанов.

Сын Ярная ничего не ответил, только голову повесил и громко засопел.

– Между прочим, – обернулся Сергий к Эдику, – мы в родном времени этого кушана. И его империя раскинулась от Амударьи до Инда, от Китая до Парфии. А вот наших с тобой наций, Эдичка, еще и в проекте нет!

– Я же не то имел в виду, – стал бестолково оправдываться Чанба, – я вообще о двадцать первом веке…

– А сейчас – второй, – раздельно сказал Сергий. – А попади мы в четвертое тысячелетие? В какой-нибудь, там, тридцать восьмой век? Где бы ты тогда искал своих? Да за две тысячи лет все расы смешаются, и не останется ни русского, ни иудея, ни абхаза! Кому тогда морду бить? Кхмеро-русско-эвено-испано-китайцу? Или японо-банту-арабо-узбеко-британцу?

– Процесс пошел! – хохотнул Искандер. – Слыхал я, в Воронежской области – помните такую? – раскопали могилу времен палеолита. Двадцать пять тысяч лет назад там похоронили двоих – мужчину-арменоида и женщину-китаянку. Вон когда все началось. И зря ты, Гефестай, обижаешься! Лет триста пройдет, и на землю Эллады повалят славяне, не оставив на развод потомков Перикла и Аристотеля. Никаких шансов! И что мне – Акуна мутузить? Он же венед, значит, в родстве со славинами! Бей венедов, чтоб эллинов не ассимилировали? И надо еще экипажу намекнуть, что живых носителей латыни приблизительно к веку шестому не останется – растворятся в варварах! Пусть нам пачек накидают! Ты этого хочешь?

– Да что вы на меня накинулись? – огрызнулся Гефестай. – Я ж не нарочно! Жара…

– Короче, – тяжело сказал Сергий. – Чтоб этого больше не было. Замечу еще хоть раз… Изуродую! Нас в этом времени и так четверо всего. И я это говорю не одному Эдику. Понял, Гефестай?

Великан мрачно кивнул.

– Не забыл еще, какой у тебя псевдоним был на арене?.. Портос! Ну, так и ведите себя как мушкетеры! А вы как… не знаю, кто. Как пассажиры такси – сели вчетвером и вышли на разных остановках. Короче, мириться я вас не зову и руки тянуть друг другу не заставляю…

– «Мирись, мирись, мирись, – насмешливо пропел Искандер, – и больше не дерись!»

– Обойдутся, – буркнул Лобанов. – Сами как-нибудь разбирайтесь, не дети. А еще раз такое повторится… Сделаю оргвыводы и приму меры. Все! Тема закрыта. Продолжим политинформацию… На чем я там остановился?

– На босяках, – подсказал Тиндарид, ухмыляясь.

– Эти босяки – граждане Рима, – пробурчал Сергий, хмурясь. – Вот их и подкармливают, чтобы голосовали, за кого надо. Да и Орк[3] с ними, со всеми… Жертвовать собой за этих голодранцев, равно как и за сенаторов-толстопузиков, я лично не собираюсь, и вам не советую. У нас другое задание – спасти Египет!

– Делов-то! – фыркнул Эдик, и покосился на Лобанова.

– Зухос желает скинуть римлян и править в Египте самому, по-фараонски. Если ему удастся сделать Египет «самостийным та нэзалэжным», вся империя зашатается – пойдут восстания в Дакии, в Германии, в Палестине, в Мавритании… Мигом найдутся желающие тоже отделиться – вспомните СССР! А начнется развал – будет и беспредел…

– Это как всегда, – кивнул Искандер.

– Да знаем мы про все… – заныл Эдик.

– Я знаю, что вы знаете! – отрезал Сергий. – Повторение – мать учения, – усмехнулся он. – Кто виноват и что делать – определим по прибытии. Все, можете расползаться!

* * *

Солнце палило как сумасшедшее, а с юга задувал сухой, жаркий ветер, донося горячее дыхание Сахары. Дважды трирема разминулась со стадами китов – добродушные великаны поглядывали с волн круглыми коровьими глазами, пускали фонтаны, и, наверное, от избытка сил, шлепали хвостами по воде, поднимая тучи брызг. Частенько с водяных горок скатывались тюлени – серые самочки и белые самцы. Крутились вокруг, прыгая и кувыркаясь, дельфины, поднимая к людям на палубе свои лукавые, симпатичные морды.

А уж рыбы плавало – невпрогляд. Крупные, в косую сажень, змеевидные лихии с лимонно-желтой полосой вдоль серебристого бока чуть ли не сами прыгали в сачки. Переливчатые дорады, бониты, кефали клевали наперегонки.

…Как-то разом завечерело. Небо, совсем еще недавно индиговое, стало лилово-синим, прираставшим чернотой с востока и почти загасившим багровые ленты на заходе. На Марэ Нострум вообще быстро темнеет. Подул свежий ветерок, обдувая потное тело.

Упарившийся Сергий стоял у борта, с наслаждением вдыхая подсоленный воздух. За последние дни не было ему еще так спокойно и хорошо, как в этот час между днем и ночью. Вся суетность мира и даже тоска по Авидии отступили, не загораживая дорогу покою и отдохновению. Наверное, в такие вот минуты душа человеческая и заряжается оптимизмом, верой в будущее, житейским азартом. Неслышными шагами подошел Искандер.

– Хорошо сегодня… – сказал Тиндарид.

– Хорошо, – согласился Сергий.

Они замолчали, исчерпав тему.

Меж тем ночь поднялась, зажигая крупные, лучистые звезды и складывая из них созвездия. Багровый закатный глянец на волнах давно уж растворился, и две пучины, морская и небесная, слились в неразделенный Хаос. Но очень скоро жизнь помогла людским глазам отделить воду от выси – темная гладь моря внезапно осветилась сверкающими брызгами, словно пошел восходящий огненный дождь. Полчища светящихся комочков – детенышей кальмаров – выскакивали из волн и с шелестом падали обратно.

– Здорово! – донесся голос Эдика. Голос шел откуда-то с бака корабля. – Гляди, Гефестай, как искры! Ох…

«Ох» относился к оглушительному всплеску прямо по курсу. Пару вдохов спустя огромная фосфоресцирующая масса слева по борту поднялась над водой пугающим квадратом и рухнула обратно. И снова плещущий удар разнесся по морю.

– Это манта играет, – объяснил Искандер, вглядываясь в темноту. – Любит она по ночам прыгать…

– Ух, и здоровый! – завопил Эдик у него за спиной. – Видал?

– Видал, – прогудел Гефестай. – Хоть крышу им накрывай…

Сергий заулыбался: помирились! Слава богам!

– Александрия! – сказал Искандер, и в голосе его тоже звучало облегчение.

Лобанов не стал спрашивать, где та Александрия – яркий огонечек отточился на горизонте. Это горел знаменитый Фаросский маяк.

– Пошли спать, – зевнул Искандер, – нам еще часов пять плыть…

Устроившись на скатке паруса, друзья совершили срочное погружение в крепкий, здоровый сон. Разбудил их голос Эдика, старательно выпевавшего:

– Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!.. Эй! Хватит валяться. А то мой возмущенный разум уже кипит!

– Сними голову с печки… – протянул Искандер, зевая.

Сергий протер глаза и сел. Свежий утренний воздух бодрил.

– Полей мне, – попросил Лобанов Чанбу.

– Слушаюсь, босс! – бодро ответил тот, и щедро плеснул воды из кувшина.

Сергей омыл лицо, утерся и почувствовал себя готовым принять ха-ароший завтрак.

Корабль, между тем, подходил к пункту назначения. В глаза так и лезла «визитка» Александрии – ее маяк, чудо света. Чудо было громадно – с просторной площадки вздымался вверх исполинский квадратный блок с облицованными мрамором стенками, заваленными внутрь. Дальше в небо его продолжала восьмигранная башня, поддерживавшая третью ступень – сам маяк, круглый, с хитроумными зеркалами на верхушке, отбрасывавшими свет за сорок миль. Утренняя заря выкрасила этот античный небоскреб в розовые тона, зажигая желтые блики на золоте и стеклах, сохраняя сгустки тьмы в провалах окон.

– Невероятно… – пробормотал Искандер. – Отец мне рассказывал про Александрийский маяк, но я ему мало верил. Думал, привирает, а он правду говорил…

– Садитесь жрать, пожалуйста! – объявил Эдик, порывая романтичный флер, и раздал по пайке всем восьмерым – по хвосту жареной рыбы на лепешке в одни руки. – Кофе холодный, – добавил он, – называется «сок персиковый, разбавленный».

Набив рот жареной лихией, Сергий вернулся к борту. Берег приближался, стал виден вход в бухту – между краем острова Фарос и крутым береговым мысом. Ближе к мысу из воды торчали скалы, клокотавшие буруны плевались на камни пеной.

Трирема прошла поближе к маяку и вплыла в гавань Эвност. Открылся город – ряды кораблей у причалов, крыши складов, нагромождения пышной зелени, белые дома по пологому склону, крытые красной, желтой, бурой черепицей, полосатые от теней портики храмов.

Удобнейшую бухту, прикрытую с моря островом, разделяла надвое дамба Гептастадион, разорванная у берегов. Там, над широкими проходами для кораблей, поднимались арки мостов на высоченных пилонах. «Тетис» проследовала под южным мостом, и вошла в Большой порт. Оставив по правому борту Посейдоний, храм эллинского бога моря, выстроенный у главной пристани, обогнув островок Антиродос, трирема вошла в Царскую гавань у основания мыса Лохиада. Ближе к причалу белел колоннами храм Изиды Лохийской, а подальности раскинулась Регия – колоссальный дворец Птолемеев, уступами спускавшийся к морю.

Хохоча и переговариваясь, моряки пришвартовали корабль. В решетчатом фальшборте открылась дверца – будто калитка в заборчике – и трап соединил палубу с причалом.

– Станция «Александрийская», – тут же схохмил Эдик, – конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны!

– Топай, топай, давай… – проворчал Гефестай, беря в охапку мечи всей честной компании.

По широкой лестнице, уводившей к царскому дворцу, спустился офицер в красной тунике и в блестящем шлеме, украшенном пышными перьями. Калиги на нем были новенькие, яркого алого цвета. Офицера сопровождали двое лбов в анатомических панцирях. Морды наели такие, что нащечники шлемов не застегиваются, волосатые ноги как стволы лохматых финиковых пальм, руки как ноги – сжимают рукояти мечей, на каждом пальце по перстню.

Офицер, храня достоинство, оглядел пассажиров триремы, упакованных в простые туники и короткие штаны-браки, и выбросил руку в латинском салюте:

– Сальве! Я примипил[4] Второго Траянова легиона.

– Сальве, – вскинул руку Лобанов. – Звания пока не имею, просто преторианец.

– Я ожидаю Сергия Роксолана, – сказал примипил.

– Ты его дождался, – ответил Сергий, и протянул руку к Искандеру.

Тиндарид достал из-за пазухи кожаный футлярчик – кисту – и вложил Сергию в руку. Обратным движением Лобанов протянул закупоренное послание примипилу. Тот сорвал печать, откупорил футляр и выковырял скрученный листок папируса с грозным приказом Марция Турбона – «помогать, содействовать, пропускать…» и так далее.

– Пройдемте со мной, – молвил примипил, дочитав папирус. – Вам выделены комнаты в южном крыле дворца.

– Ух, ты! – впечатлился Эдик.

– Не больно-то радуйся, – умерил его восторги Уахенеб. – Дворец уже лет сто как заброшен.

– Все равно ж царский!

Сергий, Гефестай, Искандер и Эдик двинулись следом за кентурионом. Четверо рабов замыкали процессию.

– Как обращаться к тебе? – спросил офицера Лобанов.

– Зови меня Сезием Турпионом, – ответил тот. – С тобою я знаком, а имена товарищей твоих мне лучше не знать.

– Правильно, – кивнул Эдик. – Меньше знаешь – крепче спишь.

Примипил насмешливо фыркнул.

– Нам нужны подробности о Зухосе, – спокойно продолжил Лобанов. – Кто он, откуда, женат ли, имеет ли родню, с кем общается… В общем, все, что на него накопали!

Сезий Турпион помолчал, соображая, и заговорил:

– Его настоящего имени никто не знает. Эллины зовут его Зухосом, египтяне – Эмсехом, по-нашему это значит «крокодил»…

– Ну и имечко! – хмыкнул Эдик.

– Да уж, – кивнул примипил, поднимаясь по ступеням. – Зухос – найденыш, его подобрали жрецы из Крокодилополиса, вырастили, обучили на свою голову, сделали жреческим слугою при храме Себека. Это местный бог пучин, которого египтяне рисуют с головой крокодила. Думаю, имя свое Зухос заслужил не зря – он холоден и равнодушен, как эта речная тварь. И так же безжалостен. Еще в отрочестве овладел тайным знанием сэтеп-са, мог убивать силой духа или погружать в сон. Он обрел способность невидимым миновать любую стражу, мог заставить кого угодно сотворить что угодно. По его приказу добродетельная матрона становилась развратной женщиной, а купец-скупердяй раздавал свое золото нищим… Император Траян принял Зухоса к себе на тайную службу и направил в Индию – подглядывать и подслушивать. Принцепс лелеял ту же мечту, что и Александр – присоединить к Империи индийские земли. Зухос пробыл в тех краях года три или больше, только не шпионил, а получал образование у тамошних магов. И способности его сделались просто демоническими! Теперь он никому не служит, кроме себя, превращая ближних и дальних в своих слуг. Его опора – это буколы, бродяги-волопасы из Дельты, разбойники и враги народа римского. Зухос регулярно наведывается в Буколию, переправляет туда оружие и золото. Привлекает жрецов, обещая им возвращение старых порядков. Обольщает эллинов и иудеев. Дескать, стану я фараоном, и верну вам славу прежнюю и богатства, отнятые Римом!

Мужчины поднялись ко дворцу, миновали бронзовые ворота в высокой мраморной ограде, и прошли под сень колоннад. Здесь гуляло эхо, и шаги гулко отдавались, мечась среди мраморных столпов.

– А где Зухос сейчас? – спросил Сергий.

– Вероятно, в Александрии, – ответил примипил, выходя в обширный перистиль. Посреди перистиля сох старый мраморный фонтан, из зарослей сорной травы, вымахавшей по пояс, торчали статуи.

– Вероятно? Или точно?

– Точно о Зухосе говорить нельзя! Но на днях мы нашли мертвого стражника в квартале Ракотида. Молодой, здоровый парень, ни царапины на теле, ни малого следа яда, а лицо такое… Будто перед смертью он увидал целый легион «отвращающих лица» – злых демонов ночи! Так убивает Зухос… Располагайтесь! – показал кентурион на комнаты, выходившие во двор. – Можете занимать любую.

Он подал знак своим дюжим бойцам, и направился к выходу. Замешкавшись, примипил повернулся к Сергию, и неуверенно сказал:

– Я второй год пытаюсь заполучить портрет Зухоса, но местные художники боятся изображать «Крокодила». Все, что я знаю, – Зухос высок и статен, волосы на голове он начисто сбривает, как местные жрецы. Кожа бледная, нос хрящеватый, с горбинкой, глаза большие, а ресницы по-женски густые. Уши оттопыренные. Голос у Зухоса красивый, глубокий, а походка… Он не ходит, а ступает, являя себя… – Сезий Турпион вздохнул: – Описание это добыто целой чередой смертей. Наши парни, умирая, передавали по цепочке одну черту Зухоса за другой…

– А особые приметы у «Крокодила» имеются? – спросил Сергий. – Ну, там, родинки, шрамы…

Сезий оживился.

– Насчет шрамов не осведомлен, а родинка у Зухоса есть! Большая, слева на шее, похожа на косую звезду.

– И последний вопрос. С чего начать наши поиски? Что бы ты сам взял за отправную точку?

Сезий ненадолго задумался, и выговорил:

– Я бы начал с храма Сераписа и с Мусейона… И там, и там у Зухоса хватает сторонников. В Серапейоне – это египтяне-фанатики, а в Мусейоне – ученые эллины. Эти спят и видят, как власть в Египте вернется к царю из рода Птолемеев. Они согласны терпеть даже фараона Зухоса, лишь бы не мы правили Египтом. Не любят «грэкусы» Рим! Ну, ладно, пошел я…

– Можно вопрос? – влез Эдик. – А чего ж вы сами, коли знаете, где искать, не схватили этого крокодила за хвост?

Примипил покраснел.

– Уже двадцать человек из кентурии, – сказал он со злостью, – я проводил в александрийский Некрополь! Все они погибли, исполняя мой приказ – взять Зухоса живым или мертвым.

– Лучше мертвым, – сказал Сергий примирительно, и показал Эдику кулак.

– Что да, то да… – буркнул примипил и попрощался: – Вале![5]

– Вале… – молвил Роксолан задумчиво, и глянул на Искандера. Тот понял его мысль, и ухмыльнулся.

– Я – «грэкус» толерантный. Рим уважаю!

– Ладно, «грэкус», становись в строй, послужим Империи.

– Устроим сафари на крокодила! – кровожадно потер руки Эдуардус Сармат.

Внимательно оглядевшись, Сергий прошел в Алебастровый зал дворца – чего скромничать. Чертог сиял.

Все стены его были облицованы белым алебастром – талантливый резец изобразил на их сияющей поверхности сцены из эллинских мифов. Легкие колонны из черного мрамора поддерживали потолок и упирались в мозаичный пол, выложенный картинками на тему амурных отношений Психеи и Аполлона.

– Сделаем так, – сказал Лобанов. – Ты, Уахенеб, отправишься в храм Сераписа. Больше просто некому. Мы-то по-египетски ни «бэ», ни «мэ», ни «кукареку». Устроишься там кем-нибудь, чтобы везде можно было лазать…

– Понял, – серьезно сказал Фиванец. – Что я должен делать?

– Смотреть и слушать! Вычислять подозрительных. Следить за ними. Обращать внимание на любые странности.

– Понял, – по-прежнему серьезно повторил Уахенеб.

– В помощь тебе даю Кадмара.

– Только я языка не знаю! – предупредил галл.

– Твоя задача – ходить за Уахенебом и беречь его от неприятных встреч.

– Это можно, – успокоился сын Каста.

– Я с Искандером займусь Мусейоном, – продолжил Лобанов, оборачиваясь к остальным, – а вам придется побегать по городу. Гефестаю с Эдиком я поручаю Брухейон. Это здесь, ближе к центру, богатый район. А Регебал с Акуном пусть прошвырнутся по Дромосу – так тутошняя главная улица зовется. Задача у всех одна – разведка!

– Найти и обезвредить! – произнес Эдик мужественным голосом, уворачиваясь от Сергиева тумака.

[1] Mare Nostrum (лат.) – Наше море. Так римляне называли море Средиземное.

[2] SPQR (лат.) – сокращение от выражения «Сенат и народ римский» - официальное название римского государства.

[3] Орк – божество подземного царства, отождествлялся с Плутоном. Своего рода, прообраз черта.

[4] Примипил – старший кентурион, командир первой кентурии первой когорты. Следует сказать, что привычное «центурион» пришло в русский язык из немецкого, как и «цезарь», что неверно. Того же цезаря римляне называли «кэйсар».

[5] Vale (лат.) – прощай.

Глава 2

Глава 2. ЦЕЗАРЬ В ДЕРЕВНЕ

Александрия, Брухейон, Цезареум

Квинт Раммий Марциал не считал себя самым умным, и весьма смутно понимал, отчего именно ему Адриан оказал такую милость – удостоил повязок префекта Египта. Но был рад оказанному доверию и вовсю наслаждался преимуществами своего положения.

Взять, хотя бы, место его жительства – Цезареум, выстроенный Клеопатрой. Это же огромный дворец, достойный самого принцепса! Одни пропилеи чего стоят. И как дивно сопряжены стили, египетский и эллинский, как выдержаны пропорции! Входишь – и чувствуешь, будто у тебя венец на голове…

Или, к примеру, богатые купцы. Он только одного и помнит по имени – Саргона, хитромудрого финикийца. А сколько их уже перебывало в приемных? Сколько золотых статеров ими всеми отсыпано под шепоток: «Исключительно в знак уважения… Ради дружбы с таким большим человеком… Это не жертва, это залог общего преуспеяния…»

Юпитер Всеблагой! Он им даже не подмигивал, виду не подавал. Эти богатеи сами несли ему золото. Но Квинт может честно и прямо смотреть всем им в глаза, ибо не должен никому ни асса. Купцы платили за поблажки?.. Они их получили. И все довольны, и вся деловая Александрия зауважала нового префекта, поскольку убедилась: Марциал чтит обоюдность великого принципа «Ты мне, я тебе»! Чтит и не нарушает сего неписаного закона.

Потому и на душе у него легко… Божественный Юлий утверждал, что лучше быть цезарем в деревне, чем… Как там у него дальше? Ну, не важно. Главное, что он, Марциал, как раз таков – цезарь в деревне.

Квинт Раммий Марциал – коренастый, плотный мужчина с коротко стриженными волосами на шишковатой голове – подошел к бронзовому этрусскому зеркалу. Повернулся левой щекой, повернулся правой. Хм… А неплохо бреет этот новый цирюльник, как его… Пандион! «Грэкус», но толк знает. Всё римские порядки нахваливает, а о соплеменниках своих отзывается с легким презрением – дескать, статуи ваять научились, но к искусству закона, к искусствам мира и войны даже не приблизились.

И разве он не прав? Вот она, Александрия! И кому принадлежит эта вотчина эллинов, иудеев и египтян?.. Риму!

Великий македонец расширил пределы Эллады до самой Индии, а толку? Раскокали эллины империю, как вазу, на мелкие кусочки. Как ткань драгоценную, на лоскутья извели. А почему? А потому, что болтуны они, и больше никто! Лодыри изнеженные и мужеложцы – правильно Пандион говорит. Не-ет, только Рим достоин владеть миром! Ибо золотом скрепляет то, что завоевано железом.

Префект перешел к окну и раздвинул полупрозрачные занавеси. Александрия… Город достославный, город прекрасный, город порочный. Здесь по одним и тем же улицам прогуливаются ученейшие мужи, отрицающие богов, и пророки всех мыслимых вер, искуснейшие шлюхи и нецелованные девственницы. Город тайн, город сокровищ, город лиходеев…

Квинт Марциал нахмурился. Ах, Зухос, проклятущий Зухос… Не будь тебя, какое же тихое счастье постигло бы префекта Египта! Но ты есть, побери тебя Орк… Черная тучка в безоблачном небе.

– Сиятельный… – послышался робкий голос раба-корникулярия.[1] – Гости прибывают…

– А, да-да! Венуст, проводи всех в триклиний,[2] я скоро.

Венуст поклонился и повернулся уходить.

– Да! – окликнул его префект. – А танцовщиц ты пригласил?

– Да, сиятельный.

– Отлично!

Квинт Марциал собирал уважаемых людей города на пирушку-симпосион – без видимой цели, просто чтобы обрасти связями погуще. Лишенный предрассудков, он поначалу и алабарха думал позвать – главу всех александрийских иудеев, не старого еще Аода сына Гедеона, но быстро отбросил эту мысль. Не хватало еще, чтобы уважаемые люди сочли его сумасбродом! Алабарха мы приманим завтра, и зазовем во дворец вечером, когда наступит время сов…

Оглядев себя еще раз в зеркале, Квинт оправил белоснежную тогу, и твердым, уверенным шагом направился в триклиний – продолговатый обширный зал, разделенный на две части шестью колоннами тиволийского мрамора. На полу из драгоценной мозаики сплетались нимфы и фавны. В глубине зала за колоннадой круглился огромный стол, вокруг которого разместились двенадцать высоких бронзовых лож, уложенных пуховыми подушками в пурпурных наволочках. Лампы из алебастра и позолоченной коринфской бронзы были потушены, но запах ароматного нарда еще витал в воздухе.

Гости уже возлежали за столом, и хозяина встретили дружным ревом. Пришел городской эдил, сухой и черствый, как забытый сухарь; пара номархов[3] из Нижнего Египта, восторженные провинциалы, для которых приглашение в Цезареум – великое событие; прокуратор, одетый и причесанный с потугами на стиль, но отстающий от римских модников ровно на год; магистр Нильской флотилии проездом в Фивы; легат Второго Траянова легиона, грубый вояка, и александрийские толстосумы, чье положение в обществе было прямо пропорционально объему мошны.

В сторонке жались молоденькие египтяночки, наигрывавшие на флейтах и арфах. На свободном месте за желобчатыми колоннами танцевали девушки в длинных полупрозрачных одеяниях, с браслетами из разноцветного бисера на тонких запястьях и поясками из красных бус. Их черные волосы, заплетенные во множество тонких косичек, перекидывались с плеча на плечо, а напомаженные ротики выпевали: «Ты встречаешь в стране Куш красивую девушку, она отдает тебе цвет своей груди!»

– Приветствую! – поднял руку префект и прилег на левое ложе, называемое нижним. Верхнее, стоявшее посередке и считавшееся почетным, префект предложил магистру Валерию Юлию. Это вызвало ревнивую бледность у легата Марка Квинтилия, зато пунцовый налив на щеках Валерия однозначно подтверждал: данного индивидуума можно смело записывать в список самых преданных друзей.

– Для начала выпьем! – провозгласил префект.

Раб-виночерпий налил всем темного абидосского вина, и гости хором заголосили:

– Ио! Ио![4]

Префект хорошенько отпил, смакуя сладкий хмель, и засмеялся. Протянув руку к полукруглой софе «сигме», он нашарил на ней забавную игрушку – изображение мумии, туго обмотанную полосками ткани.

– «Веселитесь и пейте, – провозгласил он, – пока вы на земле и не стали такими, как она»![5]

Гости дружно загоготали, и рабы бросились доливать в опустевшие чаши напиток уам – смесь белого и красного вина с мелко нарезанными фруктами. На закуску подавали окорока антилопы орикса, жаркое из черепах, жареных гусей и журавлей, артишоки, спаржу, омаров, мурен под пряным соусом…

Руку с чашей поднял Пинем сын Небкета, египтянин, пробившийся в квесторы,[6] и обратился к префекту:

– О главный управитель, господин мой, великий из великих, наставник людей во всех делах в настоящем и в будущем! Когда ты плывешь по озеру справедливости при благодующем ветре, ничто не сорвет твои паруса, ничто не замедлит ход твоей барки, ничто не сломает ее мачту, ничто не повредит ее реи! Ты не пойдешь ко дну, наткнувшись на камни у берега, и поток не увлечет тебя! Да не испытаешь ты коварства реки! Да не увидишь ты лиц, искаженных ужасом! Самые свирепые рыбы угодят в твою сеть и самые жирные птицы попадут к тебе в руки! Ибо ты отец сироте, муж вдове, брат разведенной женщине, нянька младенцу, лишенному матери! Дозволь же мне прославить тебя в этой стране и вознести тебя даже выше наивысшего закона, о владыка, не знающий алчности, великий, не знакомый с низостью! На здоровье тебе![7]

Гости, разобравшие лишь половину от произнесенного, уяснили последние три слова, и заревели в рептильном восторге, вскидывая чаши:

– На здоровье! Ио! Ио!

К Квинту Марциалу подошел корникулярий, и прошептал:

– Сиятельный, к вам Сезий Турпион.

Префект сморщился.

– Что-то срочное?

– Да! Но, кажется, весть добрая – по лицу видать!

– Ладно…

Кряхтя, префект покинул ложе и выбрался в атриум, просторный двор, обнесенный двойной колоннадой из желтоватого нумидийского мрамора. Примипил-кентурион живо обернулся на шаги, и выбросил руку в приветствии.

– Сальве, сиятельный!

– Прошу, Сезий, – проворчал префект, – обрадуй меня!

Сезий Турпион ухмыльнулся и доложил:

– В Александрию прибыл контуберний[8] для особых поручений, посланный Марцием Турбоном.

– Цель? – напрягся префект.

– Уничтожение Зухоса!

Префект Египта расплылся в откровенно счастливой улыбке.

– Умеешь же ты радовать, Сезий! – воскликнул он. – Прошу за мной. За такую весть надо как следует выпить!

– Да я на службе… – вяло запротестовал кентурион.

– На сегодня я тебя освобождаю. Идем!

– Ну, ладно. Если только по чуть-чуть…

– Ка-апельку! – заверил его префект.

– Ио! Ио! – докатилось из триклиния и гулким эхо разнеслось по залам Цезареума. – Ио-о!

[1] Корникулярий – секретарь.

[2] Триклиний – трапезная.

[3] Номарх – правитель области в Египте. Эдил – магистрат-чиновник, выборное должностное лицо.

[4] Ио! – возглас-здравица.

[5] Подобный тост существовал у египтян. Эллины переняли их обычай, но не оценили черного юмора – передавали друг другу не мумию, а фигурку доброго гения.

[6] Квестор – мелкий служащий, заведовал финансами.

[7] Подлинный текст.

[8] Контуберний – наименьшее по численности подразделение легиона, состоявшее из восьми воинов, проживавших в одной палатке, деливших все расходы и невзгоды.

Глава 3

Глава 3. УЛЫБКА СЕРАПИСА

Александрия, квартал Ракотида, храм Сераписа

С Ракотиды начиналась Александрия Египетская. Когда Александр Македонский, сын Филиппа, прозванный Великим, явился сюда впервые, он встретил лишь кучку бедных рыбаков, поселившихся на берегу озера Мареотис, что плещется к югу от бухты Эвност. Селение тех рыболовов звалось по-египетски, эллины выговаривали его так: Ракотис.

Повелением Александра на берегах, где рыбари собирали навоз на растопку и сушили сети, заложили великолепный город. Попечением эллинских царей Птолемеев Александрия шла в рост, застраивалась и украшалась. Ко времени правления императора Адриана город сей по блеску не уступал Риму, и народу тут проживало не меньше, если не больше, чем в «Столице Мира». А Ракотис хоть и не стал центром Александрии, но остался ее маленьким ядрышком, довольствуясь статусом квартала. Проживали здесь почти что одни египтяне, и повсюду на узких улочках Ракотиды мелькали их смуглые спины. Редко-редко между египетскими схенти – набедренными повязками с поясами – попадались эллинские хитоны и химатионы, а уж о римских туниках и говорить нечего. Римлян в Ракотисе не жаловали.

Уахенеб с удовольствием переоделся и нацепил привычную схенти. Напустил сверху нарядный передник, сунул ноги в сандалии, плетенные из тростника, и отправился на задание. Галлу Кадмару пришлось нелегко – ему, привыкшему к штанам, было неловко щеголять, обмотав чресла куском тонкого египетского льна. Что за дурацкая ткань! До того тонка, что тело просвечивает даже через пять слоев… И это одежда? Но приказ есть приказ, и Кадмар с отвращением влез в схенти.

– И где этот… Серапейон? – пробурчал он, ежась под взглядами прохожих.

– Сейчас выйдем, увидишь, – ответил Уахенеб и улыбнулся: – Что ты весь зажался? Стесняешься? Я помню, в бой ты и вовсе голым ходил!

– Так то голым… А я в женской одежке!

Фиванец тихо рассмеялся, щеря белые зубы.

– Я от тебя в шоке! Наши женщины не носят схенти. Успокойся! И расслабься. Вон, гляди!

Мимо, семенящей походкой, прошли две взрослые девушки, затянутые в каласирисы. Египтянки щебетали о своем, девичьем, и не обращали внимания на жадные взоры Кадмара, бросаемые на их бедра, туго обтянутые тканью, на маленькие, упругие груди, почти не скрытые под широкими лямками, на изящные ступни в посеребренных сандалиях.

– Понял? – коротко спросил египтянин.

– Угу… – выдавил галл, выдыхая, и расправляя плечи. – Пошли!

– Пошли.

Серапейон, окаймленный четырьмя сотнями колонн, возвышался по середине обширной площади вблизи южных стен города, на искусственной возвышенности, забранной в лестницу из сотни ступеней. Склонив голову, Уахенеб поднялся наверх и прошел за колоннаду, где открывался обширный храмовый двор. В глубине двора круглилась колонна Помпея высотой в пятьдесят пять локтей.[1] Два обелиска с золотыми нашлепками на макушках почтительно соседствовали с помпеевским столпом. Но взгляды верующих обращались не к этим вертикалям, а к статуе божества, выполненной из золота и слоновой кости.

Серапис[2] был изваян в виде зрелого мужа с корзиной зерна на голове, закутанный в плащ, стоявший на спине каменного крокодила. Несмотря на бороду, лицо божества казалось женоподобным, да и длинные волосы его были уложены на женский манер. В левой руке Серапис держал линейку для отмера разливов Нила, правой усмирял чудовищную тварь о трех головах. Средняя голова чудища, башка львицы Сохмет, олицетворяла настоящее, а две другие - собаки и волка Апуату, – будущее и прошлое. Обвивали Химеру кольца змеи.

Уахенеб низко поклонился Серапису, и углядел из-под локтя важно шествующего жреца, рыхлого, коренастого человека с блестящим бритым черепом. Его пузо вываливалось из схенти, а через левое плечо была переброшена леопардовая шкура, голова и когти которой были обтянуты золотой фольгой. Уахенеб прогнулся еще сильнее.

– Подпевай! – прошипел он Кадмару, и запел, подлизываясь к Серапису: – Как бог ты таков, каким ты мне кажешься! Звездные небеса – твоя голова, твое тело – море, земля – это твои ноги, твои уши – это воздух! Лучи солнца, бриллиантовые стрелы – это твои глаза!

Кадмар послушно забубнил в поклоне. Толстый жрец остановился, послушал заунывный напев и приблизился к Уахенебу, шаркая сандалиями из позолоченной кожи.

– Выпрямись, роме! – сказал он ласково.

– Могу ли я? – вопросительно промычал Фиванец.

– Можешь, – по-прежнему ласково молвил жрец, умиляясь богомольности пришельца. – Ибо говоришь с Хориахути, великим начальником мастеров[3] Асар-Хапи.

– О! – только и вымолвил Уахенеб, бухаясь на колени. Кадмар пал рядом.

– Встань, – милостиво сказал Хориахути. – Можешь избегать хорошей речи… Как имя твое?

– Зовут меня Антеф, – соврал египтянин. – Мы с другом прибыли издалека, великий, дабы поклониться «Силе, которая привела Вселенную в прекрасное состояние порядка»![4] Мы бедны и ничтожны, великий, но собрали денег на дорогу и одолели долгий путь…

Кадмар истово закивал, подтверждая слова товарища.

– Похвально, весьма похвально… И когда же вы двинетесь обратно?

– Не знаем, великий, – вздохнул Уахенеб и залучился: – Когда напитаем иссохшие души драгоценной влагой божественного покровительства и… когда подзаработаем денег на проезд.

– Что ж, – сказал Хориахути задумчиво, – я могу помочь тебе и твоему другу… Хоть он и не роме, но Серапис не делает различия между людьми. Я дам вам работу в храме.

– О, великий, сердце и язык бога на земле! – выпучил глаза Уахенеб в пароксизме восторга. – Слушаю и запираю рот свой!

Кадмар глаза закатил.

– Я возьму вас в неокоры,[5] будете следить за чистотой в верхних залах, – проговорил начальник мастеров снисходительно, – а еще вам поручается содержать в чистоте светильники, подрезать сгоравшие фитили и подливать масла. Особенно – в подземельях…

– О-о! Там, где находятся погребальные камеры священных быков Аписов?!

– Да! И тебе будет позволено лицезреть их благословенные мумии.

Уахенеб застонал, выражая полное и окончательное блаженство.

– Явитесь к рехиу[6] Каамесесу завтра, после дневного сна, – велел Хориахути и направил стопы свои под прохладные своды святилища.

* * *

На другой день, пошлявшись по Брухейону и поглазев на толпы нарядных александрийцев, выделяя при этом лиц противоположного пола (а личики попадались – просто прелесть!), Уахенеб с Кадмаром вернулись в Серапейон. Мимо, пыхтя и переваливаясь по-утиному, прошествовал жрец – тяжелый лоб, резкий выступ крупного носа, недобрый прищур зорких глаз. Судя по ларцу с письменными принадлежностями, который тот тащил в руках, он принадлежал к херхебам, писцам и чтецам священных текстов. Смиренно поклонившись, Уахенеб сказал:

– Позволь спросить тебя, как нам найти рехиу Каамесеса?

– Зачем тебе рехиу? – поинтересовался херхеб.

– Великий начальник мастеров послал нас к нему.

Жрец удовлетворился ответом и показал дорогу к личным покоям рехиу Каамесеса.

Дорога лежала через бесконечные анфилады комнат, украшенных фризами и орнаментами необычайной красоты – синими зигзагами, белым и лиловым узором, хитросплетениями спиралей, завитков колес с дюжиной спиц.

Уахенеб достиг тяжелой кожаной завесы, запиравшей проход в стене из белого известняка, и громко спросил:

– Позволено ли будет войти неокорам Антефу и… э-э… Нехеб-ка?

– Войдите, – раздался мощный голос, – произнеся слова очищения глаз и сердца!

– Нехеб-ка… Это я, что ли? – прошептал Кадмар.

– Ну, да!

За занавесом обнаружилась небольшая квадратная комната. Стены ее снизу были облицованы зелеными фаянсовыми плитками, а сверху оштукатурены и покрыты фресками, изображавшими сказочные лотосы с красными цветочашами на высоких стеблях. Разглядеть роспись мешали приколоченные полки со свитками папируса и восковыми дощечками-церами. На большом столе из черного дерева стояли две тончайшие вазы древней работы с именем богини Маат, вырезанные из цельных кусков горного хрусталя. Высокое ложе, застеленное шкурой пантеры, скамеечка для ног, изголовье в форме полумесяца довершали убранство личных покоев рехиу.

Хозяин комнаты восседал у задней стены на роскошном кресле с ножками в виде лап льва. Три золотых светильника в форме птиц, наполненные касторовым маслом, давали достаточно света, чтобы разглядеть широкое лицо с горбатым носом и твердым ртом, и острый блеск жестких, спокойных глаз.

– Подойдите ближе! – сказал Каамесес.

Уахенеб с Кадмаром подошли – мягкие львиные шкуры на полу глушили шаги – и упали на колени перед креслом жреца. Рехиу указал им на шкуру.

– Не нужно почестей и слов почтения, дети мои, – величественно сказал он. – Работа ваша будет проста, но потребует усилий не только тела, но и духа. Истинно сказано: «враг для города – это говорящий!» Все, чему вы станете свидетелями в этом храме, вольно или невольно, похороните в сердце своем. Если вы пришли с надеждой на возвышение и посвящение, дождитесь похвалы вашим глазам и ушам, и будете награждены. Если же языки ваши смело заговорят вне этих стен, познаете все величие бога Сераписа на дерзких шеях своих.

Уахенеб дернулся, изображая испуг, и пламенно поклялся:

– Пусть не упокоюсь я в гробнице своей, пусть побьет бог грехи мои кровью моей, если открою рот вне пределов божьего дома!

Кадмар уныло кивал, полностью соглашаясь с товарищем. Неподвижное лицо Каамесеса осветилось благосклонной улыбкой.

– Ступайте и трудитесь, верные служители бога, – изрек рехиу. – А я позабочусь, чтобы гробницы были достойны вас…

Вооружившись метлами, Уахенеб и Кадмар рьяно взялись за работу. Новые служители храма старательно мели и собирали сор на глазах у жрецов, а когда не было за ними пригляда, переходили в следующее помещение храма, напрягая зрение и слух. До захода солнца они обошли весь Серапейон, заглядывая в покои жрецов, в библиотеку, в хранилища священного снаряжения. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Метельщики – это такая мелочь, что ее просто не замечали.

Потом друзья разделились: Фиванец остался убирать в гулких криптопортиках, освещаемых чередой прорезей, искусно сделанных под каменными плитами потолков, а доблестный сын Каста отправился в пристройку, обнесенную колоннадой. Посреди маленького квадратного дворика возвышалось еще одно изваяние Сераписа, восседающего на троне, а в галерею выходили двери комнат для высоких гостей. Кадмар сунулся было туда, но дорогу ему заступили два полуобнаженных человека в белых схенти, в пестрых поясах, вооруженные кинжалами и тяжелыми палками.

– Сюда нельзя! – заявили они дуэтом.

– Да я, это… – пролепетал метельщик. – Подмести, там, пылюку убрать….

– Нельзя! – отрезали охранники.

Кадмар развернулся и пошел восвояси. Добредя до портиков, где его никто не видел, галл кинулся бежать и примчался к своему другу. Едва отдышавшись, он выложил все подробности происшествия.

– Интересно! – загорелся Уахенеб. – Надо проверить, что они там охраняют так бдительно.

– Скорее, не что, а кого. Там комнаты для приезжих паломников.

– Тем более! Давай так: дуй к пристройке и повертись там, поглядывай, кто входит, и кто выходит, а я тебя потом сменю. Установим наблюдение, как Сергий выражается…

В дежурство Кадмара ничего интересного не произошло. Только Хориахути появился разок, кивнул ласково галлу, усердно метущему пол, и дальше проследовал. Повезло Уахенебу.

Ко времени его «смены» солнце клонилось к закату, и под сводами храма сгустились тени. Зажигать светильники было еще рановато, но самая пора обойти лампы и подлить в них масла. Прихватив кувшин с касторкой, Фиванец занял пост напротив входа во двор пристройки. Когда из полутьмы портика звонко зашлепали подошвы сандалий, Уахенеб споро подхватил тяжелый кувшин и, высунув язык от усердия, стал подливать масла в двухпламенный лампион, висящий на бронзовой цепи.

Из портика вышел сутулый эллин, закутанный в светлый химатион, как Серапис – от пят до бровей. У него было обветренное лицо, твердое, словно рубленное из дерева, черные глаза хранили мрак. Из-за спины эллина вынырнул Хориахути и прожурчал:

– Вот мы и пришли, любезный Пандион!

– Благодарю, – коротко сказал тот и направился к галерее.

Жрец обогнал его, и пропел:

– Позволь мне самому устроить тебя!

Эллин буркнул слово согласия.

«Как интере-есно…» – подумал Уахенеб. И стал ждать. Никаких оснований для подозрений у него не было, и встреть он этого Пандиона где-нибудь на улице, головы бы не обратил в его сторону. Но почему так прогибается Хориахути? Великий начальник мастеров подлащивался к гостю, как они сами с Кадмаром подлизывались к рехиу.

Так кто он таков, этот Пандион?.. Чего боится Хориахути? Ведь верховный жрец не склонял головы даже перед префектом Египта! Он и императора встретит со спокойным достоинством – почему же так унижается перед каким-то «грэкусом»? Повеяло тайной…

– Я покажу дорогу, любезный Пандион, – послышался из галереи голос Хориахути, и Уахенеб, осторожно опустив на пол кувшин с маслом, кинулся на цыпочках к портику. Коридор тут один, и эта странная парочка его не минует.

За углом криптопортика, там, где колонны центрального прохода замыкались в круг, Фиванец заметил Кадмара.

– Эй! – крикнул он приглушенно. – Нехеб-ка!

Кадмар вздрогнул, отставляя метлу.

– Это ты… Антеф?

– Я! Прячься за колонну – идут!

Оба шмыгнули за гладкие каннелюрованные бока, и притаились.

– Я, конечно, польщен, что встреча назначена именно здесь, – журчал Хориахути, – но благоразумно ли это – так рисковать?

– Никакого риска нет, – пробурчал Пандион, – не выдумывай…

– Ах, ах! – сокрушался великий начальник мастеров. – Все равно, это так опасно… Сюда!

Пропустив эллина вперед, начальник мастеров двинулся следом, спускаясь по ступеням вниз, в усыпальницу для мумий Аписов, священных быков.

Время от времени целая команда жрецов отыскивала на пастбищах Египта черного быка с белой отметиной на лбу, определяя избранное животное по двадцати восьми признакам, и объявляла его воплощением бога. Весь остаток своей жизни бык проводил как в коровьем раю. Ему предлагали самый изысканный корм и оказывали почести, а после смерти Аписа бальзамировали и мумию сносили в подземелье Серапейона.

– За ними, – тихо скомандовал Уахенеб.

Подвалы Серапейона представляли из себя настоящий лабиринт – множество сводчатых коридоров переплеталось так, что заблудиться в них было легче легкого. Время от времени в лабиринте устраивали мистерии и прочие таинства, на которые допускались лишь посвященные. По стенам через равные промежутки ярким белым пламенем горели светильники – и не коптили: в касторовое масло добавляли щепотку соли.

– Я думал, тут холодно будет, – прошептал Кадмар.

– Египетские подвалы хранят тепло, – ответил Уахенеб. – Тс-с! Вон они!

За изгибом коридора замерцал оранжевый свет факела, и глухо донеслись голоса, но слов было не разобрать.

– Постой тут, – шепнул Фиванец.

Он тихонько подобрался к пилястру на углу и выглянул. Перед ним открылась гробница – аккуратные саркофаги из красного и черного гранита, в которых покоились мумии Аписов. Вот и самый первый бык, сдохший еще при Птолемее Сотере. Бальзамирование усопшего Аписа обошлось царю в пятьдесят талантов серебра.

«Сколько добра переводят зря!» – вздохнул Уахенеб. Давно ли он стал так думать? В юности Фиванец благоговел перед древними традициями, никак не отпускавшими народ Египта. Египтяне верили, что смерть – это не навсегда, что души их мертвецов витают рядом, принимают подношения, помогают живым или преследуют их. И люди всю жизнь готовились к смерти…

Уахенеб стремительно отшагнул в тень – кто-то приближался. Мимо прошагал Хориахути, удаляясь к выходу и светлея улыбкой облегчения. Метельщик пригнулся и быстренько просеменил ко входу в длинное помещение, куда допускались одни тарихевты – бальзамировщики. Он осторожно заглянул вовнутрь и увидел Пандиона, горбившегося в подобострастии. Пламя светильника-люкноса, пригашенного пластинами желтого оникса, делало лицо эллина больным, а тени, бросаемые на щеки и глазницы, лишь усиливали это первое впечатление.

– Чем порадуешь, Пандион? – прозвучал вдруг бархатный, глубокий голос, такой холодный, что Уахенеб вздрогнул так, будто на него сквозняком дунуло.

– Иосеф, сын Шимона, – проговорил Пандион, – согласен продать мечи, щиты и доспехи по сходной цене, но требует плату вперед, и золотом!

– Скажешь ему, что я согласен, – ответил холодный голос. – Я постараюсь сыскать золото… А его самого где найти? И когда?

– В Уасете![7] Иосеф обещал быть с товаром в месяце хойяке.[8]

– Хорошо. Префекта бреешь регулярно? – вопрос сопровождался хохотком.

– Через день. Но рабы у Марциала продажны, как прихожу – толпой бегут хозяина закладывать!

Зависла пауза.

– Что-то еще?

– Мнэ-э… – замялся Пандион. – Вчера в Мусейоне я видел двух людей, которые интересовались Зухосом…

Уахенеб напрягся.

– Как они выглядели?

– Один из них эллин, но почему-то без бороды, зато волосы – ниже плеч. А другой – светлый, похож на северных варваров, но брит и стрижен по римской моде…

– Могу просветить тебя, Пандион, – в холодном голосе зазвучала насмешка. – Эллина зовут Александрос, а варвара – Сергий. Но их не двое, а четверо, и с ними столько же рабов. Двое из них проникли в этот храм…

– О-о! – только и выдавил из себя Пандион.

– Вот что, друг мой… Ступай в Мусейон, не мешкая, и уведи с собой этого Сергия – он самый опасный. Где твои люди?

– На маяке.

– Вот туда и уведи… И убей!

– Слушаюсь!

Чье-то зловонное дыхание ощутил Уахенеб, и живое тепло стоявшего за спиной.

– Кадмар? – одними губами шепнул Фиванец. – Я в шоке!

Но это был не Кадмар. Удар дубинкой сорвал кожу на голове Уахенеба. Орудие убийства соскользнуло, раскровенив ухо и едва не размозжив ключицу. Египтянин взмахнул руками, и упал, ударившись лицом о каменные плиты пола.

[1] Локоть – мера длины, 52 см.

[2] Серапис (по-египетски Асар-Хапи) – бог плодородия, здоровья, моря и подземного царства. По легенде, Вакх привел Сераписа из Индии в образе бога Сри-Па (такое имя дали эллины индусскому богу смерти Яме). В реале культ Сераписа учредил Птолемей Первый, назвав бога путем сложения имен священного быка Аписа и покровителя мертвых Осириса. Так у египтян и эллинов появилась общая вера, и стало одним поводом меньше для религиозных распрей.

[3] Начальник мастеров – титул главного жреца.

[4] Один из эпитетов Сераписа.

[5] Неокор – «метельщик храма», должность довольно почетная.

[6] Рехиу – свободный египтянин, имеющий доступ во внутренние помещения храма и к высшей степени посвящения.

[7] Уасет – Фивы.

[8] Действие разворачивается в сезон Половодья, длившийся с 20 июля по 20 ноября, и состоявший из месяцев паопи, атис, хойяк и тиби.