Кель. Девочка-убийца влюбилась

Посвящение и эпиграфы

Посвящается Кадзи Соноко.

У них есть автоматы и базуки,

Копыта из свинца, стальные руки.

Они нас ловят, пришивают сроки —

Короче говоря, они — морлоки.

Они морлоки, значит мы — элои.

Удар в висок — и пять веков покоя!

И кто поверит, что медведь сиамский

Меня встречал над бездной Марианской?

«Соломенные Еноты»

«Канзас»

Прежде, чем захлопнуть дверь —

Всех убил ли ты? Проверь!

Школьное

Часть I. Дикая девочка

Часть I. Дикая девочка

1. Нас обманули

— Люди! Нас обманули! Земля имеет форму чемодана!

Короткое эхо прокатилось по школьному двору и стихло в закутке у спортзала.

— Это кто там кричит? — осведомился Геннадий Степанович. В гимназии он считался учителем информатики, а в городе — главным знатоком пошаговых стратегий.

— Кто-то проиграл, — отозвался лаборант, — девятиклассник по фамилии Барсучонок. Вот и выполняет желание.

— А почему так громко? Или это в школе так тихо? — Геннадий Степанович прислушался. — Да, тихо, прямо подозрительно. У второй смены что, уроки начались?

— Может быть…

— Значит, кому-то из нас пора на занятия.

Надо сказать, что Виктор Барсучонок уже в шестнадцать лет был прирожденный лаборант — худой, близорукий, с сухими соломенными волосами, стричь которые он считает излишним. Один из тех повелителей техники, кто рождается с золотым паяльником в зубах.

Немудрено, что к обычным урокам он относился без восторга.

— У нас первым уроком окно, — соврал Барсучонок, продолжая воевать с разъемами. Провода почуяли неладное и не хотели обратно в гнездо.

Так получилось, что проблема с сетью волнует лаборанта куда больше четвертных оценок. Вот и сейчас он сидит и пытается понять, что тут можно сделать. Привычный способ ремонта — вытащить и засунуть обратно — почему-то не помогает.

— Смотри у меня! — Геннадий Степанович вернулся к игре. — В школе тебя терпеть будут, а вот университет прогульщиков не любит. Выгонят — и пойдешь работать демократическим журналистом.

— Нет, я лучше игры обозревать буду. — Модем замигал, словно новогодняя гирлянда. — Или дисками торговать. Дин так устроился, значит, и я смогу. И за учебу заплатить хватит.

— Твой Дин мог бы Родиной торговать, с его-то родителями. Для человека, который рос в трехкомнатной квартире, летает он низковато.

— Он просто боится, что его собьют.

— Он просто ничего толком не умеет делать. Хотя… кто сейчас что-то умеет? — Геннадий Петрович откинулся на спинку стула, разгладил усы и начал раскуривать трубку. — Все порушилось, все перекосилось. Даже машины нас не слушаются. Да, попробуй перезагрузить… Нет, не кнопкой, а через систему.

На дворе был 1997 год. Советский Союз распался несколько лет назад. Но даже в нашей сравнительно благополучной области все шло наперекосяк, летело кувырком, и было неясно, чем все это закончится.

Компьютер обиженно запищал. Модем мигнул, по лампочкам побежала неслышная зеленая светомузыка. А потом замерла.

— Очень хорошо. — Геннадий Степанович пыхнул вишневым дымом. — Теперь собери все лишнее и положи в шкаф. И мышей за хвост свяжи.

Кабинет информатики тринадцатой гимназии — это узкая и длинная комнатенка на третьем этаже. Стены, неизменные с советских времен, разрисованы счастливыми роботами, спутниками и консолями. Еще на них написано, что такое байт, микропроцессор и информация. А возле окна изображен Билл Гейтс, замаскированный под ученого в медицинском халате.

Именно здесь школьники открывали для себя удивительный мир мрачных подземелий DOOM и инопланетных лабиринтов Quake. А некоторые, вроде Барсучонка, постигали тайнопись желтых букв «Турбо Си» и неизведанные просторы тогда еще совсем медленного Интернета.

Лаборант уже предвкушал очередной смертоубийственный матч по ожившей сети. Надо только вытащить запасные мышки из уже нерабочих компьютеров.

Вот и сделано. Он запер шкафчик, повесил на гвоздик мышей, сел за дальний компьютер, открыл для порядка учебник Страуструпа, поставил загружаться последнюю сохраненку, замер в предвкушении…

Но тут в дверь постучали.

И в ту же секунду за окнами огрызнулся гром. Пелена мелкого осеннего дождя накрыла школьный двор, как занавеска.

— Войдите, — галантно произнес Мышкин. Он умел различить, когда стучит рука женщины.

В кабинет заглянула девичья голова с орлиным римским носом и волосами, собранными в конский хвост. Лицо незнакомое.

— Я опоздала, — сообщила она. — Можно?

Учитель задумался.

— А куда вы, собственно, спешили? — спросил он.

— На химию.

— Нет, сюда нельзя, здесь информатика. Какой у тебя класс?

— Девятый «А».

— Удивительное совпадение. — Геннадий Петрович выпустил из трубки очередное кольцо вишневого дыма. — В этом кабинете есть еще один человек из этого класса. И я думаю, он сейчас и отведет тебя на химию. Правда, Витя?

***

Девочка выглядела подозрительно.

Плечистая, круглолицая и довольно красивая. Карие глаза, черные, как нефть, волосы. Ногти подстрижены, как у мальчика, — на гитаре играет, наверное. В белом свитере, а поверх темный пиджак с огромными боковыми карманами. Наш лаборант так и не смог решить, это мода или ей просто надеть нечего.

В полном молчании они шли по сумрачным коридорам. Снаружи перекатывался гром. И чем дольше они шли, тем больше Барсучонку становилось не по себе.

Наверное, влияла гроза. Или модем, который наконец-то заработал. Но — Барсучонок готов был заложить собственные кроссовки — дело было в девушке.

От нее словно пахло озоном. Так, что волосы становились дыбом, а каждый шаг отдавался электрическим разрядом.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Вдруг, если с ней поговорить, этот морок пропадет?

— Диана Кель.

— А я — Виктор Барсучонок. Кстати, уже половина урока прошла.

— Не страшно. Осталась еще половина.

А вот и кабинет химии. Барсучонок хотел сказать что-то еще, но не успел.

Девушка распахнула дверь и вошла, даже не постучав.

Класс был удручающе пуст. Голые синие парты наводили тоску, а на доске осыпались позавчерашние формулы.

Возле учительского стола возвышался вытяжной шкаф, похожий на стеклянный саркофаг. Внутри сидел Погорельский. Староста читал книгу и был спокоен, как наглядное пособие.

Диана не удостоила его даже взглядом. Быстро и бесшумно пересекла класс, подергала дверь лаборантской (заперто), заглянула за шторы и начала проверять задние парты.

Барсучонок смотрел на нее с удивлением. Погорельский оторвался от книги и тоже смотрел.

— Люди есть, — сообщила Кель, — не меньше троих. Умеют играть в преферанс. Сейчас очень осторожно открывай стеклянный ящик и спрашивай, что здесь произошло.

Барсучонок сдвинул щеколду и поднял раму вытяжного шкафа. Погорельский спустился на пол и потянулся, как проснувшийся кот.

— Что случилось? — спросил Барсучонок, не спуская глаз с девочки.

— Пятьсот вистов случилось.

— И тебя посадили?

— Ну не деньгами же отдавать!

— А где остальные?

— В столовую пошли.

— А учительница?

— Уволилась. Пока новую не найдут, химии не будет.

— Отличная новость. — Барсучонок несколько повеселел. — Кстати, эта девушка — наша новенькая, зовут Диана Кель. Она поможет тебе наконец-то перестать быть старостой.

— Неужели? — Теперь Погорельский смотрел на девочку с любопытством. — Я тогда ей цветов куплю. Вот честно!

Надо сказать, что выборы старосты были главной политической интригой 9 «А» класса. С самого первого года учебы весь класс надеялся, что что-то произойдет, и каждый сентябрь надежду колошматили вдребезги.

Женская половина выдвигала Четвергову, мужская — Погорельского. А затем оба кандидата прилагали все усилия, чтобы от высокой должности отказаться. Но отчитываться за весь класс никто другой не хотел. А снять кандидатуру или подать в отставку было невозможно — это вам не президентские выборы!

Новеньких в классе не появлялось. Вот и вышло, что парней из года в год оказывалось на одного больше, и они всегда голосовали за своего кандидата. Поэтому Погорельский побеждал год за годом. И тратил на ненужные обязательства время, которое мог бы провести с книгой. Он предчувствовал, что останется старостой до конца школы. А то и до конца своих дней.

В прошлом году он, правда, организовал с Барсучонком заговор и попытался совершить небольшой государственный переворот. В решающий момент Виктор сделал вид, что забыл поднять руку, а потом спохватился и проголосовал вместе с девочками.

Но увы, переворот сорвался — за два дня до этого Иванова и Болтунович отравились блинами и отлеживались в больнице. Как итог, голосов оказалось поровну, и несчастный староста сохранил свой титул.

Виноватым признали Барсучонка и даже отвесили ему пару подзатыльников.

«Я-то что мог сделать? — оправдывался Виктор. — Руку поднял, как и обещал!»

«Надо было две поднимать!» — негодовал в ответ Антон Моськин, сын юриста.

Диана закончила осмотр класса и вернулась к окнам. Барсучонок заметил, что портфель у нее совсем новый, со сверкающими золотыми застежками. Не иначе, купила специально для новой школы.

— Какой у нас следующий урок? — спросил Виктор у старосты.

— Физкультура.

— Это просто замечательно!

Надо сказать, что физкультура была у Барсучонка любимым уроком. Он был от нее освобожден и всегда проводил эти сорок пять минут с пользой. Например, в кабинете информатики, очищая подземелья от всякой нечисти.

— Информатика открыта? — спросил староста. Он тоже теперь сиял, как новенькая лампочка Ильича, предвкушая свободу от ручек и журналов.

— Ага. Пошли вместе. Не везет в картах — повезет в человекоубийстве. Диана, пойдешь с нами? На наших компьютерах можно пасьянсы раскладывать.

Кель повернула голову. Барсучонок понял — он опять брякнул что-то не то.

Нет, во взгляде не было обиды. Женскую обиду он видел настолько часто, что давно к ней привык. Это было что-то другое. Что-то, для чего он не знал даже названия.

Там полыхала ровная, раскаленная добела ярость. Казалось, еще секунда — и девушка вцепится ему в горло.

— Нет, — сказала Диана. — Идите без меня. И карты заберите. Ненавижу пасьянсы!

***

Кабинет информатики оказался закрыт. Похоже, сегодня монстрам было суждено уцелеть.

Делать было нечего. Даже поесть не хотелось.

Так что они просто отошли к окну и уселись на подоконнике.

— Как тебе новенькая? — спросил Погорельский, — Нормальная?

— Стремная, — ответил Виктор, — очень стремная. Я увидел ее в первый раз полчаса назад — и уже боюсь.

— Боишься, что влюбишься, и она откажет?

— Нет. Боюсь ее обидеть.

— Знаешь, она не похожа на хрупкую девочку из фарфора и комплексов.

— Нет, я за себя боюсь. Не скажу, это ее родители влияют или она сама такая… Но если такую обидишь — костей потом не соберешь.

— Да ладно тебе! Увидел красивую девочку и уже испугался.

— Знаешь, она не только красивая. Видел ее руки? Ударит разок — и не встанешь.

— Может, просто боксом занимается?

— Девочка занимается боксом?

— Ну… эпоха обязывает. Помнишь брата Вульского?

Легендарный брат Вульского был музыкант-балалаечник, заслуженный артист, ушедший теперь в другой бизнес. Инструмент напоминал о себе до сих пор. Заслуженный артист легко сгибал ложки и давил из картофелины сок, сжав ее в кулаке.

В его новом бизнесе это было очень полезным умением.

— Да, помню. И знаешь — я бы хотел учиться с таким в одном классе. Даже если это будет девочка. Стукнет нечаянно — и придется заказывать катафалк.

Прозвенел звонок. Погорельский отчалил на физкультуру, и Барсучонок снова остался один.

Он посмотрел в окно — там звенел все тот же дождь.

Да, делать нечего. Придется бродить по школе.

***

Наша тринадцатая гимназия — местечко довольно мрачное. Длинные темные коридоры похожи на трубы, туалеты — на сырые подземные казематы, а в заброшенных сараях между спортзалом и кабинетом труда каждую ночь кто-то шуршит и скребется.

Ее построили в семидесятые, когда Тигли считались пригородным поселком. Еще в позапрошлом году она оставалась самой заурядной средней школой. А потом пришел новый директор и за пару месяцев выбил статус гимназии. Как ему это удалось — никто не знал. Говорят, помогли злые духи.

Барсучонок нарезал круги, размышляя о новой девочке, неубитых монстрах и тысяче других вещей.

Он прошел и второй, и третий этажи и уже готовился спуститься на первый. Но тут из-за спины окрикнули:

— Эй, волосатый!

…и Барсучонок понял, что сегодня не его день. Куда бы он ни пошел и что бы ни делал, неприятный сюрприз был тут как тут.

Он попытался ускорить шаг и как-нибудь скрыться. Но за спиной уже стучали шаги, и долговязые тени окружали его справа и слева. Беда пришла, и сумкой от нее не отобьешься.

— Ну, куда ты бежишь? Поговорить надо! Давай в класс зайдем.

Это были выпускники из спортивного класса. Они служили наглядным примером того, что настоящему дураку не прибавляют ума даже два года дополнительного образования.

Их тупость раздражала настолько, что лаборант не мог их запомнить даже по именам. Вот один в красной куртке сел на парту, второй, длинный, — за учительский стол, а третий сейчас что-то будет говорить. Четвертый обгладывал початок кукурузы и постоянно щурился. Хочется всех их убить, но это пока невозможно.

В пустом классе пахло пылью. На столе — букет искусственных белых астр с обугленными бутонами. Щелкнул замок.

— Мне идти надо…

— Да сядь ты!

Рука схватила Барсучонка за плечо и вдавила обратно в стул.

Лаборант не сопротивлялся. Это была его обычная стратегия — забиться, как барсук в нору, и ждать, пока гроза пройдет мимо.

— Слушай, ты ведь это, в компьютерах шаришь…

— Да, разбираюсь. Что вам нужно?

— У нас тут есть один такой, ну мудак мудаком вообще…

— Если человек мудак, с этим даже компьютеры не помогут.

— Да я не про это! У него комп дома есть, можно вирус какой найти или еще что, чтобы он сломался?

— А вы придите к нему домой и ударьте по компьютеру стулом. Со всей дури.

«Что это я такое говорю?» — подумал Барсучонок. Ответ был точно не в его духе.

— Не, так не получится, — сказал тот, что был в красной куртке. — Нужно что-то, чтобы он не заметил. Вирус какой-нибудь или другая программа. Чтобы все стерло. Начисто.

— Он может заметить и догадаться.

— Да ничего он не заметит, он тупой! Ну что ты, не можешь ничего…

Дальнейшее было мучительно. Нет, они явно не собирались его бить. Происходящее было и хуже, и больней, причем оно болело долгой, изматывающей, почти зубной болью.

А именно — Барсучонок пытался вытащить технические подробности из людей, которые знать о них ничего не желали.

— То есть вообще ничего не понимает? — наконец спросил он.

— Ну я же говорю, вообще!

— И что делать?

— Ну, ты решай, ты же у нас компьютерщик!

— Давайте так. Я завтра принесу дискету и отдам ее вам. Там вирус. Вставляете — и он все удалит. Все очень просто.

«Да, все очень просто, — думал он, — принесу им пустую дискету. Пусть возьмут и отстанут. Если будут вопросы — скажу, что вирус все удалил, а этот человек просто не хочет им признаваться».

— А он точно сработает? Там эти… совмещения нормально пойдут?

По всем признакам разговор должен был пойти сейчас по второму кругу. Но про совмещения Барсучонок так ответить не успел.

В дверь постучали.

— Занято! — прорычал тот, что в красной куртке. Потом повернулся обратно и спросил с таким видом, будто понимал, о чем: — Так что там с этими совмещениями?

Ответом ему был удар.

Хрустнуло дерево, брызнули щепки, обиженно взвизгнул замок. Дверь распахнулась настежь и на полной скорости врезалась в стену. Брызнул белый дым штукатурки.

На пороге стояла Диана. Она казалась совершенно спокойной. Только дышала чуть тяжелее, и конский хвост сбился набок.

— Барсучонок! — произнесла она. — Тебя староста ищет!

***

Погорельский дожидался на втором этаже, под расписанием. Теперь он выглядел весьма перепуганным. Увидев Барсучонка, тут же схватил за рукав и оттащил в сторону.

— Слушай, Вить, ты что устроил? — спросил он полушепотом.

— Вроде ничего не устраивал.

— Тебя к директору вызывают. Немедленно.

Да, плохо дело…

— Родителей тоже вызвали?

— Нет. Тебя и немедленно. Он так и сказал.

Барсучонок огляделся и только сейчас заметил, что вокруг них собрался весь класс. Причем все хранили гробовое молчание, а выглядели так, как будто в раздевалке их атаковала монгольская конница.

Они не казались испуганными. Только удивленными. А вот одеты как попало. Кто-то в кроссовках, кто-то в спортивных штанах, кто-то захватил куртку и закутался в нее, как в скафандр. Одни с портфелями, другие без.

Не похоже, чтобы они могли чем-то помочь.

А вот страх был тут как тут. Секунда — и он сжал лаборанта своими мерзкими холодными щупальцами.

Интересно, в чем же он провинился? На ребят в раздевалке он не нападал точно.

За ерунду к директору не вызывают. А тринадцатая гимназия устроена так, что не вызывают и за серьезные шалости. Барсучонок учился тут девятый год и так и не увидел ни одного хулигана, который бы удостоился такой чести. Чтобы тобой заинтересовался Андрей Данилович, нужно было как минимум развязать атомную войну.

А сам Барсучонок не был даже хулиганом. Учителя считали его вполне добропорядочным лентяем. Родители были довольны, что все проблемы сын ловит своей головой.

Сегодня вечером, похоже, их огорчат. А наш герой, несмотря ни на что, терпеть не мог, когда огорчают его родителей.

Барсучонок направился к лестнице. Ноги двигались, как деревянные. Класс — за ним. Длинная сизо-серая змея растянулась по квадрату лестничной клетки.

На первом этаже, возле кабинета, он оглянулся еще раз. Класс стоял по-прежнему молча, словно глиняная армия китайского императора.

И только сейчас Барсучонок заметил, что новенькой среди них нет.

Куда она делась? Вопрос был хороший, над ним очень хотелось размышлять до самого звонка, а может, и до конца дня…

Но главный монстр ждал в своем логове.

…И Барсучонок вошел.

2. В кабинете директора

Насчет странности Тиглей еще можно поспорить. Говорят, в городе есть и другие странные районы.

Но нет сомнений, что тринадцатая гимназия — самая странная школа в городе. А кабинет директора — самое странное место во всей гимназии. Так что у любого, кто туда зайдет, первое время немного кружится голова.

Старая, тяжелая мебель. Книжный шкаф, угрюмый, как жук, а стол похож на огромную глыбу темного янтаря. Глобус стилизован под старинные карты, а над ним висит еще одна старинная карта, где на тех же материках расположены совсем другие государства. И другие картины с изломанными пустынными пейзажами, в духе позднего Рериха.

Да и сам Андрей Данилович казался элементом интерьера. Костлявый, уже лысеющий и близорукий, он сидел в углу и перебирал бумаги в какой-то синей папке.

«Интересно, — подумал Барсучонок, — из лаборантов меня тоже выгонят?»

— Подойди и садись сюда, поближе, — произнес директор, не отрываясь от бумаг.

Барсучонок подчинился.

Усевшись, он заметил, что на столе у директора лежат какие-то расписания и справки, а сверху, чтобы не разлетались, их накрыли листом прозрачного пластика. Причем тот край прозрачного листа, что был к ближе к Барсучонку, немного топорщился. Лаборант придавил его рукой и решил встретить свою участь стоически.

— Хорошо, что ты один пришел. — Директор отодвинулся и посмотрел на него, словно оценивая. — Так проще будет. Сейчас отвечай честно. Потому что вопрос непростой, очень непростой. От него зависит очень многое.

…И тут послышался треск.

Барсучонок дернулся и оглянулся на дверь. Дверь была на месте.

А вот по пластику на столе проползла длинная, от края до края, трещина. Как будто кто-то взял и перечеркнул все — и справки, и документы.

Барсучонок сидел ни жив ни мертв. Казалось, пол сейчас распахнется, и он полетит вместе с креслом прямиком в ад.

Директор, однако, только поднял бровь.

— Надо же, какая энергетика… — Он провел пальцем по трещине, словно оценивая ее мощь. — Слушай, ты ничего такого в последнее время не делал? Ни в какие места не ходил? Церкви там, монастыри, заброшенные кладбища.

— Нет… Только дома, за компьютером.

— Очень, очень сильная энергетика… Знаешь, и не ходи лучше. Могут быть проблемы… Сейчас сам знаешь, что творится — купола искрят, мертвые встают, а живые пропадают. Да уж… Ну ладно, с этим потом. Сначала надо разобраться с первым слоем… Так вот, послушай — у меня к тебе вопрос…

Барсучонок сжал под столом кулаки.

— У вас в классе новая девочка, Диана Кель, — говорил директор. — Мне сказали, что ты с ней дружишь. Так вот — расскажи мне, пожалуйста, что она за человек.

***

Страх исчез. Так пропадает синий цветок газа, когда выключаешь плиту.

— Я о ней почти ничего не знаю, — начал Барсучонок. — Увидел сегодня, когда шел на первый урок. Мы поговорили немного, совсем чуть-чуть…

— …но почти подружились, — ответил директор. Он явно думал какие-то свои мысли. — А раньше ты ее нигде не видел?

— Нет. Где я ее мог видеть?

— Например, во сне.

Виктор задумался.

— Нет. Не помню!

— Очень странно, очень-очень странно.

— А что случилось-то?

Глаза директора впились в лицо Барсучонка. Взгляд был такой, как будто Андрей Данилович собирался прочитать там разгадку.

…Да, не все вопросы бывают удачными.

— Эта Кель, — директор говорил очень медленно, — только что сорвала урок физкультуры. И так, как его еще никто не срывал за все двадцать лет моей педагогической практики!

— Она что, подралась с кем-то?

— Если бы подралась…

***

Сама Диана даже и не думала делать что-то плохое. Как и все, она зашла в раздевалку, выбрала себе шкафчик, поставила туда портфель, положила на скамейку мешок с формой. Потом сняла пиджак и повесила его на крючок.

Тут-то все и обомлели.

Под пиджаком, поверх белого свитера, — новенькая перевязь с кобурой веселенького оливкового цвета. Из кобуры торчала серебристая рукоятка, а рядом, в гнездах, лежали две дополнительные обоймы. И еще три гранаты — на тот случай, если противник под парту спрячется.

В раздевалке сразу стало тихо. Будто огромная тяжелая волна молчания хлынула в комнату и затопила ее до самого потолка.

Первой захихикала Чиквина. Потом еще кто-то. Бухнулся на пол чей-то кроссовок. Заскрипели половицы — Карпинская отступала к выходу, а Болтунович — к окну.

***

— С Болтунович все хорошо? — спросил на этом месте Барсучонок.

— Да, в этот раз обошлось без жертв... — Директор произнес это с такой гордостью, словно это было его заслугой. — И если на то пошло — откуда этот вопрос? Ты о ней беспокоишься?

— Как не беспокоиться о человеке, который перед тобой в классном журнале стоит?

— А, понятно.

***

Диана обернулась.

— Почему все смеются?

Смех стих. И даже Болтунович замерла на одной ноге, как окаменевшая балерина.

— Как скажете. — Кель развернулась обратно, сняла перевязь и тоже повесила в шкафчик.

— А… оно настоящее? — нарушила молчание Вьюн.

— Конечно!

— Можешь показать?

— Сейчас, переоденусь и покажу. Но пострелять не дам, имейте в виду. Оружие — все равно что музыкальный инструмент. Оно любит только одни руки.

Как и подобает женщине, она умела говорить и переодеваться одновременно. Вот и сейчас она успела достать кроссовки и сменить брюки на спортивные штаны.

— Я в туалет, — почти прошептала Карпинская. — Можно?

— Конечно! Ты что думаешь — в заложники взяла?

Карпинская выскользнула. Кель надела кроссовки и с неодобрением оглядела остальных девочек.

— Вы почему не переодеваетесь?

— Нам интересно! — ответила за всех Вьюн.

— После урока посмотрите. Сколько сейчас на часах? Мы не опаздываем?

— Опаздываем, наверное.

— Так переодевайтесь! Или вы ждете кого-то?

Дверь распахнулась. На пороге стояли учитель физкультуры и Карпинская. Было заметно, что девочка готова в любой момент спрятаться за его спину.

Карпинская вытянула руку, ткнула пальцем в сторону шкафчика — и так и замерла с открытым ртом.

— Что это? — спросил физрук.

— Пистолет, — ответила Диана.

— Откуда?

— Мой.

Потом пришли завуч и военрук. Завуч при виде оружия пробормотала: «Сейчас придет Андрей Данилович и все устроит»,— и так и осталась стоять.

Девочка сразу поняла, что толку от нее не будет, и принялась болтать с военруком:

— Почему на физкультуру никто не идет? — поинтересовалась она. — Учитель физкультуры тоже уволился?

— Нет, пока нет. Но у него еще все впереди. Девочка, скажи, что там у тебя?

— «Беретта». Девяносто вторая, Эф-Эс. Знаете такую модель?

— Знаю, знаю. Ты только не нервничай, хорошо?

— Я не нервничаю, это вы нервничаете.

— Да, конечно. Как тут не нервничать. Ты только осторожней, хорошо? Оружие — оно опасное.

— Нет, что вы. Какая опасность? Головку оси курка увеличили, теперь можно не беспокоиться за затвор. Это вам не Эфка восемьдесят первого года!

Когда пришел директор, стало ясно, что урока не будет.

***

— А вы не подумали, что у нее просто травматика? — предположил Барсучонок. — Знаете, такие пистолеты, выглядят как настоящие, а стреляют шариками. Убить из него нельзя, а вот от хулиганов защититься можно. Вы тоже ее поймите, она первый день в новой школе! А у нас окраина, метро нет, в центр города на автобусе ехать надо. Она боится, наверное.

— Я смотрел на нее очень внимательно. И поверь, Витя, она никого и ничего не боится. А насчет оружия… Военрук мне сказал, чтобы я был — представляешь, в моей гимназии! — с этой девочкой помягче. Потому что он, конечно, слышал про всю эту травматику, но говорит, что травматических «Беретт» не бывает. И зачем, скажи мне, пожалуйста, к травматическому пистолету запасные обоймы?

— Там запасные шарики, может быть.

— Хорошая мысль. А гранаты?

— Может, гранаты тоже травматические.

Надо сказать, что Барсучонок, как и Погорельский, иногда думал о войне, но никогда не представлял ее поблизости.

— Ты сам понимаешь, — продолжал директор, — что я отвечаю не только за нее, но и за остальных детей в школе. И не только перед родителями или государством. Есть и другие иерархии… Поэтому говорю ей, что оружие в школе запрещено, и я хочу видеть ее родителей…

***

— Если вы хотите увидеть моих родителей, — ответила Кель, — я завтра принесу их фотографию.

— Нет. Я бы хотел, чтобы они тоже пришли. Мне нужно обсудить с ними твое поведение.

— Они не смогут прийти.

— Они обязаны.

— К сожалению, вы не сможете их ни к чему обязать.

— Я собираюсь им позвонить.

— Вы не сможете.

— Это почему?

— Там, где они сейчас, нет телефонной связи.

— У вас что, телефона дома нет?

— Нет, пока не поставили.

— А если я просто отправлюсь к вам домой на чашку чая.

— Я буду рада вас принять. У меня есть запасные чашки.

— А как же ваши родители?

— Я живу одна.

— Хм… Где в таком случае твои папа и мама?

— Они сейчас в Подснежниках.

— Подснежники — это где-то за Полярным кругом?

— Нет, это под Смоленском.

— И что же они там делают?

— Отдыхают.

— Надо же… а когда они вернутся с отдыха?

— Я полагаю, никогда.

— Что же это за отдых такой?

— Насколько я знаю, с кладбищ не возвращаются.

…

— А другие родные у тебя есть?

— У меня был опекун.

— Я могу его видеть?

— Нет.

— Почему?

— Я не знаю, где он.

— Он тоже на кладбище?

— Это возможно.

— Но с кем ты тогда живешь?

— Я живу одна.

— Тоже на кладбище?

— Нет. В квартире.

— А откуда у тебя квартира?

— Наследство.

— Деньги на еду у тебя тоже из наследства?

— Мне приходят почтовые переводы.

— От кого?

— Это мне неизвестно. На квитках нет подписи.

***

— …Я вернулся и сразу потребовал ее дело. Что я в нем вижу? В графе «отец» — прочерк, в графе «мать» — прочерк. Предыдущее место учебы — тоже прочерк. Как такое вообще пропустить могли? Не с Луны же она свалилась! Даже у существ верхних миров есть что-то вроде родителей. Вызываю секретаршу, спрашиваю, откуда эта Диана взялась. Секретарша говорит, что на девочку пришли бумаги, и надо было зачислить. Звоню в мэрию, спрашиваю, откуда девочка. А они в ответ: Диану Кель к вам прислало министерство по области, туда и обращайтесь. Если не нравится, пусть пришлют другую девочку. Тогда я позвонил в министерство. Про скандал не говорю, просто пытаюсь узнать, где она училась. А Жанна Потаповна — представляешь, сама Жанна Потаповна! — отвечает мне, что где Диана училась раньше, мне, директору школы, знать совершенно не обязательно. Потому что мое дело — учить, а не выяснять. Я спрашиваю: откуда такая секретность? Она и отвечает: сам Двойкин распорядился. И что если мне так интересно, я могу перезвонить через час и переговорить с министром Двойкиным, — но он мне скажет то же самое. Нет, я, конечно, не против поговорить с областным министром образования, но не о девочках с пистолетами. Так вот, трубку я, конечно же, положил, а вот сомнения остались. И что с ними делать?

— Может, просто разрешить ей учиться? — предложил лаборант.

— Учиться-то она будет. А ты, пожалуйста, проследи, чтобы ее никто не обижал. Нехорошо, когда в гимназиях стреляют.

3. Квартира под крышей

Погорельский ждал его на крыльце школы. Небо уже прояснилось, но бетон дышал влагой.

— Ну, что было?

— Обычный бред, — ответил Барсучонок.

Староста помолчал, а потом спросил:

— Тебя вызвали из-за того, что ты выступление губернатора не слушал?

— А что, он что-то новое говорил?

— Ты как на другой планете живешь!

— А вдруг и правда живу?

— Ну ты же понимаешь, где бы ты ни жил, а учишься ты в тринадцатой гимназии.

— Понимаешь, — Барсучонок огляделся по сторонам, словно искал на улицу нужную фразу, — мне нет дела до вашего зоопарка.

***

Путь Барсучонка домой начинается за спортзалом, возле тех самых сарайчиков, где ночами творятся странные вещи. Дальше обходишь дикие заросли, сворачиваешь в переулок и идешь в гору.

Времена тогда стояли самые доисторические. Это был 1997 год, многие вещи просто не успели изобрести.

Достаточно сказать, что фотоаппараты были зеркальные, магнитофоны кассетные, а синяя линия метро ужасно короткой и заканчивалась возле Голгофы. Что касается станции «Тигли», она существовала только на бумаге. Ничего удивительного, что жителям центра район улицы Ланькова казался натуральными задворками, заросшей репьями, пересеченной ручьями и застроенной стародавними хрущевками.

А вот для местных это была уже столица. Только своя, маленькая и уютная.

За школой дорога карабкается на холм. По левую руку — тот самый парк возле реки, который сейчас за станцией метро. А по правую — завод «Электролит-2». Именно благодаря этому заводу Тигли стали частью нашего города.

Завод строили в начале семидесятых по какому-то договору с поляками. А когда закончили, то поставили над проходной огромное панно в тогдашнем футуристическом стиле. И вот уже больше пятнадцати лет местные жители пытались понять, что же там такое нарисовано.

Старушки и сатанисты видели там падение Люцифера. Причем падал Люцифер прямиком на Тигли. Уже постаревшие советские рокеры — обложку несуществующего альбома Pink Floyd. Барсучонок, вслед за Геннадием Петровичем, считал, что там изображен эпизод из «Кибериады» Станислава Лема — Трурль демонстрирует Клапауциусу свою легендарную машину, которая может делать все на букву «Н», а вокруг стоят восхищенные роботы.

За холмом прятались домики старого квартала, разобранного на квадраты дворов. Возле домов — палисадники, там полыхают желтыми звездами астры. И еще продуктовый магазин «Крендель», там все вкусно и дешево.

Барсучонок свернул в арку, увидел знакомый двор…

И мир опрокинулся.

***

Он не успел даже понять, куда его стукнули. Дорога, палисадник, дома, провода и солнце, блеснувшее в луже, закрутились и перепутались, как в соковыжималке, а потом рассыпались на горсточки искр. Виктор зажмурился и сжался. Потом открыл глаза и увидел серое небо, похожее на простыню.

Он лежал на асфальте — той самой узкой полоске, что разделяет дом и палисадник. Асфальт был холодный и влажный и даже сквозь куртку пробирал до костей.

Диана сидела у него на груди, — так ловко, что он не мог даже пошевелиться. Правая рука сжимала подбородок, а левая лежала рядом, наготове.

— Очнулся? — прошептала она.

— Да, — ответил Барсучонок. — А что — нельзя?

— Ты зачем за мной ходишь?

— Я здесь живу.

— Докажи!

Барсучонок хотел разозлиться, но посмотрел на вторую руку девочки и понял: не стоит. Поэтому попытался вспомнить, где мог быть записан его адрес.

— У меня паспорт дома…

— Все так говорят!

— Ты что, из органов?

— Я сейчас ТЕБЯ на органы разберу, понял?

Барсучонок зажмурился и попытался придумать какой-то выход.

И, что примечательно, ему это удалось.

— У меня в кармане брюк, — начал он, — есть билет из городской библиотеки. Там моя фотография, адрес, печать и, кажется, номер паспорта.

— Сейчас проверю. Лежи смирно!

Цепкие пальцы, похожие на железных пауков, обшарили карманы и вернулись с зеленой книжечкой.

— Хорошо. Можешь вставать.

— Ты всегда так с одноклассниками поступаешь?

— Мне главное, чтобы проблем не было.

Кель уже была на ногах и вскидывала на плечо новенький портфель с серебристыми застежками. Интересно, там у нее тоже ствол?

До дома они шли молча. Возле четвертого подъезда Диана остановилась.

— Слушай, ты ведь компьютерщик?

— Да.

— Поможешь мне настроить? Мне интернет подключить надо.

— Я попробую.

— Хорошо. Тебя родители ждут на обед?

— Да, ждут.

— Обедай и приходи. Квартира сорок пять. Мне срочно надо.

***

Никогда еще обед Барсучонка не был таким длинным, тарелка с супом — такой бездонной, а чай — таким горячим. Вгрызаясь в пищу, он пытался понять, в какой переплет угодил.

— Ты слышал, что наш губернатор сказал? — спросил отец.

— Меня сегодня об этом уже спрашивали.

Продолжения не было. Родители уже привыкли, что сыну все равно, о чем говорят губернаторы и прочие президенты.

Барсучонок думал о Диане.

Во-первых, девочка была человеком интересным, но и очень опасным. Люди безобидные двери не выбивают. Особенно ногами. Особенно в школе. Особенно если эта школа — гимназия.

Во-вторых, она жила в той самой квартире сорок пять, которую весь двор считал очень подозрительной. Однокомнатная, сырая, прямо под чердаком. Конура для тех, кому не важно, где жить.

Бабушки у подъезда помнили, что в ней обитал некто Толик, а еще Юра. Но даже они не помнили, кто из них раньше, а кто потом.

Когда Барсучонок доучился до седьмого класса, в квартире вдруг обнаружился бандитского вида жилец. Не Толик и не Юра, кто-то третий. Каждый день курил он на лестничной клетке и пугал более законопослушных жильцов. Говорили, что он собирается скупить весь этаж, а в квартире обустроит финскую сауну. Но вместо этого как-то летней ночью из квартиры послышались крики, звон, мяуканье — и больше этого жильца никто не видел.

Восьмой класс квартира пережила спокойно. Разве что неугомонный Эдик Шпляндрик из первого подъезда утверждал, что видел в ее окне какую-то «злую желтую маску» и что якобы эта маска никаких чужаков не потерпит.

И вот новый учебный год приносит очередной сюрприз.

Виктор что-то пробормотал родителям, оделся и побежал. Родители хотели ему что-то сказать. Но он не слушал.

Дверь была все та же, крошечный глазок взирал с презрением. Звонка он не услышал, но вот прошелестели шаги, щелкнул замок и дверь приоткрылась.

Кель стояла на пороге. Теперь она была в спортивных трико с белой полоской и длинной черной майке с огромной алой надписью «KITE» через всю грудь. Надо сказать, этот наряд был ей больше к лицу.

За ее спиной была приоткрытая дверь в комнату, где чернел обшарпанный шкаф с перекосившейся дверкой. Чуть дальше по коридору полоска света из кухни ложилась на древний, еще советских времен палас.

— Зайди потом, — попросила она вполголоса, — завтра, с утра. Успеешь до начала уроков?

— Эй! — крикнули с кухни. — Ты долго там? Потом свои школьные дела решишь, давай сначала с этим разберемся.

— Сейчас-сейчас, подождите. Чайник еще не вскипел! — отозвалась Диана. Потом снова повернулась к Виктору. — Пошел вон! Все потом!

И захлопнула дверь.

Всю дорогу домой Виктор пытался понять, что происходит. Это у него, однако, не получилось.

В любом случае жизнь рядом с Дианой Кель должна была стать беспокойной.

Чего угодно можно ждать от единственного обитателя квартиры, где из окон смотрят злые желтые маски!

4. Пирожки от Дианы

Барсучонку снился центральный городской универмаг. Наш герой шагал мимо музыкального отдела. Вдруг заметил, что вместо дисков и кассет на полках черно-белые ксерокопии их обложек.

— Что случилось? — спросил Барсучонок.

Девушка-продавщица начала объяснять. Это специальные меры, чтобы не воровали. Выбираешь ксерокопии нужного альбома, и тебе приносят его со склада. Удобно!

— Только отпечатан плохо, — заметил Барсучонок. Ксерокопии и правда были на редкость грубые и безобразные. Их словно изрыгнул самый дешевый в мире матричный принтер.

— Они такие же ужасные, как современная музыка, — произнесла девушка. — Зато теперь не воруют. Даже Дину теперь ничего не украсть!

Что бы это значило?

Сон давно уже растаял и забылся, оставив хозяину загадочный набор образов, а Барсучонок продолжал лежать в кровати и пытаться его разгадать. Она упомянула легендарного Дина — это он помнил очень хорошо, а вот к чему все это было, в память уже не влезло.

— А означают они только одно, — наконец решил он. — Тебе надо идти к Диане, а ты боишься и тянешь время.

Лаборант собрал портфель, сложил туда же диски с дистрибутивами и отправился в квартиру сорок пять.

Двор был пуст, словно заброшенные декорации. Холодный ветер теребил волосы, а асфальт дышал сыростью.

Виктор нажал беззвучный звонок.

— Заходи!

При свете дня квартира выглядела еще неприглядней, с бледными выгоревшими обоями и трещинами на дверных косяках. Потолок дышал сыростью.

А Диана казалась несколько сонной.

Да, и что-то было особенно не в порядке. Барсучонок долго не мог сообразить, что именно. Он снял ботинки, повесил куртку, достал диски, шагнул в комнату — и лишь на пороге его осенило.

Из коридора пропал палас. Теперь под ногами скрипели голые доски.

Та же история в комнате. Голые доски пола, и на них — белесый квадрат на том месте, где был ковер.

А обстановка и так была стремная. В углу — безукоризненно заправленная кровать и тот самый обшарпанный шкаф с перекошенной дверкой и глубокой белой царапиной, похожей на шрам. Рядом, на тумбочке, книжка — переводной детский боевик из серии «Квентин Тарантула и Три Беспредельщика».

Возле окна раскладной стол, подвязанный изолентой, а на нем… новенький «Пентиум», как будто вытащенный из рекламного проспекта.

У Барсучонка перехватило дыхание, и он сразу же забыл и про ковры, и про числа, и про весь остальной мир вокруг. С благоговением он провел рукой по системному блоку, прислушался к гудению кулера и понял, что не может бросить этого красавца наедине с неизбежными проблемами. Что бы ни случилось, надо добиться, чтобы машина работала как часы.

— Модем есть?

— Где-то в этих коробках. Только пожалуйста, ничего не поломай. Я тебя… очень прошу. По-хорошему.

Диана отправилась на кухню. А наш герой уселся поудобнее — и приступил.

***

Прошло, наверное, тысяча лет, когда в коридоре вновь заскрипели половицы. Минуту назад лаборант бы просто не обратил на это внимания. Но драйвер ставился медленно, смотреть на синюю полоску было скучно, и Барсучонок прислушался.

— Кто там?

Из подъезда что-то ответили. Щелкнул замок.

— И что Марине от меня надо? — спросил все тот же голос Дианы.

— Марина много рассказала про тебя, — забормотал торопливый мужской голос, — и я понял, что ты — это то, что нам нужно. О, я вижу, ты блины затеяла.

— Да, можно сказать и так.

— Ты, я вижу, очень самостоятельная девочка. Умеешь готовить, умеешь постоять за себя. У тебя есть какие-то любимые блюда?

— Чем проще, тем лучше.

— Это делает честь твоей скромности. Кстати, а чья это куртка висит на вешалке? У тебя в гостях друг?

— Сначала скажите, кто вы такой?

— Я отец Марины…

— Мне кажется, Марине не интересны куртки на моей вешалке.

— Они интересны мне. Я работаю в аналитической газете «Тайны и ужасы». Подписываюсь и как Вьюн, и другими фамилиями. И я хочу подготовить материал о тебе и твоей жизни. Я думаю, он будет очень интересен нашим читателям.

— Мне кажется, что когда в класс приходит новая девочка, в этом нет ничего таинственного или ужасного.

— Да, безо всяких сомнений…

— Если у вас больше ничего, вы можете идти. Меня тесто ждет.

— Постойте! Вы не будете отрицать, что не у каждой новенькой девочки есть пистолет! И именно это делает вас очень необычной. Вся школа взбудоражена, а рано или поздно будет взбудоражен весь район. А наше дело — взбудоражить весь город, страну, а может быть, и мир.

— Уважаемый журналист Вьюн, мне очень жаль, но ваш репортаж не получится. Потому что никакого пистолета не было. Меня хотели разыграть и положили в портфель пистолет игрушечный. А когда я стала спрашивать девочек, в чем дело, они стали изображать нечеловеческий ужас. Вот и закрутилась эта глупая история.

— Это все равно очень интересно. Во-первых, шутка довольно жестокая. Во-вторых, нет ли у вас каких-либо подозрений по поводу того, кто из девочек мог так поступить?

Барсучонок почувствовал, что у него отнимаются ноги. Очень хотелось выйти и прогнать этого Вьюна взашей. Но вместо этого он просто поднялся и шагнул к шкафу.

Шкаф взирал на него, как на пигмея. Разводы давно выгорели на солнце, и только петли сверкали, словно хромированный капот новенького «мерседеса». Барсучонок пригляделся и увидел, что они смазаны.

Удержаться было невозможно. Барсучонок взялся за ручку и приоткрыл перекошенную створку. Она двинулась совершенно бесшумно, как тень.

Прямо напротив него, поверх уже знакомого пиджака от школьной формы, висела кобура с тем самым ненастоящим пистолетом. В полумраке слабо светился серебристый край рукоятки.

Барсучонок протянул руку и прикоснулся к кобуре. Вытаскивать игрушку было страшновато, особенно сейчас, когда в коридоре слышен голос ее хозяйки. Поэтому он взял за кобуру и поднес ее поближе к глазам, как кочан капусты на рынке.

И тут ему уже во второй раз не по себе. Холод от голых досок вдруг вскарабкался по ногам и схватил прямо за сердце.

Кобура была тяжеленной.

Конечно, не гиря, но сомнений не было — там, внутри, лежало что-то из цельного металла. Не пластмассовый пистолет. И даже не те пистолетики, что стреляют шариками. Ему случалось держать в руках даже «шариковую» винтовку. По сравнению с этой кобурой она бы показалась детской лопаткой.

Барсучонок отпустил кобуру и прикрыл створку шкафа. Теперь он старался разобрать каждое слово из разговора в коридоре.

— Вы просто незнакомы со спецификой нашей работы, — убеждал журналист. — Часто бывает, что журналиста куда-то не пускают — и получается особенно интересный материал. Вот, например…

— Может быть. Я не слежу за газетами. У меня тесто сохнет, давайте потом.

Барсучонок выглянул в коридор через полуоткрытую дверь.

Диана стояла посередине коридора, непоколебимая, как стена. Поверх привычной одежды сиял белоснежный фартук, а в руках она держала скалку.

В дверях замер и не хотел уходить приземистый человечек в потертых брюках, похожий на сверчка.

— Ладно, благодарю вас за интересный разговор, — произнес он. — Я думаю, что мы снова встретимся и вы найдете, что сообщить нашим читателям.

Вьюн отступил на шаг и сунул руку в карман, словно собираясь достать ключи. Девочка шагнула вперед, готовая закрыть дверь, — и тут ударила белая вспышка.

— Вы отлично получились. — Вьюн сунул фотоаппарат в карман и отступил к лестнице. — В статье пригодится.

— Стой!

— Что такое?

— Я чуть не забыла, — Диана отступила на шаг, освобождая место в коридоре, — у меня есть кое-что, что может вас заинтересовать.

— Это очень любопытно…

Вьюн шагнул в коридор и посмотрел на дверь, примериваясь для нового удачного кадра. Барсучонок отпрянул, чтобы точно не попасть на пленку.

Но тут случилось нечто совсем неожиданное.

Кель шагнула вперед, одновременно замахиваясь, — и одним движением лихо врезала Вьюну ногой в пах.

Журналист взвизгнул и согнулся. Диана с совершенно каменным лицом встала перед ним, ухватила скалку, словно двуручный меч, и с размаху припечатала журналиста по затылку.

Вьюн обмяк и рухнул, словно мешок с картошкой.

***

Наступила очень особенная тишина. Барсучонок вдруг различил очень много всего: как ворчит вода в канализационных трубах, шелестят листья деревьев под окнами…

А где-то далеко, в соседнем дворе, кто-то лупил гитару и пел на мотив из «Нирваны»:

Сбегай!

Сбегай, мой друг!

За пивом!

Ларек на углу!

Хотя бы один стакан!

О-е, о-е!

Хотя бы один стакан!..

Диана отшвырнула скалку и начала обшаривать карманы Вьюна. Спустя секунду фотоаппарат был у нее в руках. Она схватила его, попыталась разорвать пополам — и пару секунд Барсучонку казалось, что у нее это действительно получится.

— Давай я помогу, — предложил он.

Кель посмотрела с подозрением. Потом протянула мальчику фотоаппарат. С таким лицом протягивают саперу бомбу, которая уже начинает пищать.

Виктор взял камеру. Она оказалась намного легче пистолета. Раз — и достал пленку, два — засветил, три — свернул, четыре — спрятал обратно.

Фотоаппараты тогда были пленочные.

— Все. Твоей фотографии у него больше нет.

— Спасибо.

Фотоаппарат вернулся на место. Диана отступила на шаг, уперла руки в боки и впервые задумалась.

— Я думаю, его можно отпустить, — предложил Барсучонок.

— А если он расскажет об этом в редакции?

— «Пятнадцатилетняя девочка избивает нашего корреспондента»… Знаешь, Диана, мне кажется, такой материал покажется бредом даже в «Тайнах и ужасах»!

— Ладно, в этом я тебе верю.

Кель отправилась на кухню, послышался шум воды. А Виктор смотрел на журналиста и пытался понять — почему сейчас, стоя над избитым телом, он не испытывает ни малейшего страха?

Диана вернулась без скалки и с огромной кружкой холодной воды.

— Отойди в комнату. Пусть думает, что я одна.

Девушка присела на корточки и брызнула журналисту в лицо.

Вьюн застонал и поднял веки.

— Рада была пообщаться с вами. — Диана изобразила улыбку. — Для меня это большая честь. Давайте я помогу вам встать!

На лестничной клетке Вьюн уже был способен двигаться сам. Перевел дыхание и загрохотал вниз по лестнице, даже не оглядываясь.

Диана захлопнула дверь. Замок щелкнул, словно пистолетный затвор.

Барсучонок шагнул из комнаты. Ноги дрожали, как дрожат чашки на откидном столике плацкартного вагона… в поезде, который несётся в никуда.

Диана повернулась к нему лицом. Скалка осталась на кухне, в руке была только кружка. Но девушка все равно казалась была очень опасна.

— Послушай, — сказал лаборант, невольно отступая на шаг. — С компьютером я закончил. Если хочешь, можешь посмотреть… а потом я уйду. И обещаю, что больше не вернусь и никому не расскажу о том, что здесь видел.

— Ты чего?

— Я не хочу, чтобы меня так били.

Диана отшвырнула кружку. Кружка упала и покатилась — где-то далеко-далеко, на самом краю вселенной.

— Я клянусь тебе, — заговорила Кель, глядя прямо в глаза и с поднятой правой рукой, — что никогда и ни при каких обстоятельствах, исключая те случаи, когда это будет необходимо для спасения твоей жизни, я не причиню тебе физическую боль. Если я нарушу эту клятву — можешь меня убить.

— Знаешь, Диана… мне кажется, убить тебя будет непросто.

— Не важно! С сегодняшнего дня — ты мой друг. Я друзей не бросаю.

И они пожали друг другу руки.

***

…Вот так и получилось, что лаборант Виктор Барсучонок влип окончательно.

5. Дьявольский «Ламборджини»

Родители Барсучонка преподавали в нашем университете. И он на собственной барсучьей шкуре убедился, что родители-учителя — это не просто факт биографии, а почти диагноз.

Люди они были неплохие. Любили единственного сына и, как могли, давали ему то, что он просил. К счастью, просил Барсучонок немного. А еще они любили французов, коллег и демократию.

Ненавидели они губернатора Адамковского. Барсучонок слышал о нем, кажется, с момента рождения. А может быть, и с момента зачатья.

И тут скрывалась тайна.

Виктору казалось, что губернатор был всегда. И что он правил областью еще с тех времен, когда большой страной правили Горбачев, Черненко и другие люди со смутно знакомыми фамилиями. И будут продолжать править несколько столетий, как библейские патриархи.

Но совсем недавно выяснилось, что Адамковский стал губернатором всего лишь пять лет назад. Это никак не тянуло на древность. В том году Виктор ходил в четвертый класс. Но он был почему-то уверен, что родители уже тогда ругали губернатора на чем свет стоит. В чем же дело? Может, они ругали всех губернаторов, по очереди?

Видимо, тут была замешана какая-то пространственно-временная аномалия.

Утром, за завтраком, он видел, что Адамковский опять выступает по телевизору. Даже в пиджаке и с галстуком губернатор все равно был похож на типичного дачника, который едет в пригородном автобусе с граблями и пакетом рассады.

Губернатор Адамковский, как всегда, собирался чего-то не допустить.

— Удивительный человек. Коммунистов с регионалами помирил, — заметил отец.

— Это где? В нашем областном совете? — Барсучонок попытался изобразить осведомленность. Он точно помнил, что давно, еще в детстве, кто-то из регионалов очень громко ругал губернатора.

— Я о том, что его теперь все ненавидят. Даже коммунисты.

— Вот оно как.

Камера показала стол с более дальнего ракурса. Теперь можно было увидеть и других участников заседания. Два десятка пожилых людей в серых пиджаках усердно перебирали бумаги.

— Вся банда собралась, — заметила мать. — Вон, Пацуков сидит. Бывший почетный свиновод РСФСР, совсем в люди выбился.

Управляющий делами губернатора Самсон Иванович Пацуков был в черном пиджаке. Когда камера переключалась на ближний план, можно было разглядеть его здоровенные наручные часы с полудюжиной циферблатов.

— Зарецкого видно? — спросил отец.

— Не показывают, — процедила мать сквозь зубы. — Зачем ему светиться? Он и так всех знает.

Барсучонок покопался в памяти. О Зарецком он помнил только фамилию.

— А кто такой этот Зарецкий? — спросил он. — Министр какой-нибудь?

— Зарецкий отвечает за деликатные дела, — ответил отец. — У него нет даже официальной должности. Он просто самый главный.

Барсучонок пошел в коридор и стал надевать ботинки.

— Ты на митинг пойдешь? — спросил отец.

— А что, будет митинг?

— Губернатор запретил. Но он все равно состоится. У вас в школе не говорят об этом?

— Если и говорят, я не помню.

— Учителя, скорее всего, будут вас запугивать. Слушать их не надо. Вот увидишь, будет что-то грандиозное. — Отец понизил голос. — Самди вернулся.

— И его арестовали? — с надеждой спросил Барсучонок.

— Они даже с этим не справились. Ян Иосифович прячется, конечно. Но на митинге будет. Нам надо идти. Сегодня все решается. Если мы допустим это в нашей области — то это расползется по всей стране.

— Я не могу пойти. Мне надо помочь другу настроить Интернет.

— Да как ты не понимаешь…

Барсучонок и правда не понимал. Он был весь в своих мыслях.

Конечно, Интернет у Дианы и так работал. Но вдруг он сломается? Компьютерная техника в женских руках ломается часто.

Было бы хорошо, если бы он сломался!

***

Барсучонок тоже не любил губернатора. Впрочем, для нас это нормально. Губернаторов не любят почти везде.

Но главного регионала, Яна Иосифовича Самди, он не любил еще больше.

Причина была где-то в физиологии. При виде этого пожилого, высохшего дурака в Викторе просыпался зверь. Зверь был совсем небольшим, вроде молодого барсука. Но этот зверь жаждал крови.

Ян Иосифович происходил из теперешней Белоруссии. Он родился на Пограничье с Литвой, в чистенькой католической деревне Гольшаны. Помимо Яна Иосифовича, эта деревня интересна костелом Иоанна Крестителя, что похож на желтый сундук. А если выйти за околицу, то можно отыскать основательно обглоданные временем руины Гольшанского замка. Там даже водится одно привидение. А вокруг руин растут вековые деревья.

Видимо, именно костел и руины пробудили в молодом Яне Самди интерес к истории.

В Белоруссии местных католиков обычно называют поляками, а католицизм — польской верой. Поэтому Яна Иосифовича до сих пор иногда называют поляком, как будто это что-то ругательное.

Самди выучился на археолога и взялся за диссертацию о кладбищенской культуре Великого Княжества Литовского. Но с ней случилась заминка. Уже в аспирантуре он то ли написал, то ли размножил статью о том, что коммунизм не развивает культуру малых наций, а напротив, превращает ее в популярную мишуру. Началось давление, его вызывали в комсомол, так что пришлось переводиться к нам и защитить кандидатскую диссертацию уже в нашем городе.

Потом Самди долго ездил в археологические экспедиции и что-то выкапывал. Если он и выкопал что-то интересное, то описание этих находок так и осталось в рукописи. Он по-прежнему не любил советскую власть. Впрочем, на раскопе, среди глины и грунтовых вод, это мало кого волновало. Если за ним и вели наблюдение, то очень быстро решили, что Ян Иосифович советской власти не опасен. Что толку ссылать на каторжные работы человека, который и так ими добровольно занимается?

Наконец пришел Горбачев, и началась Перестройка. С каждым днем разрешали все больше и больше. А люди, которые считали себя образованными, тут же начинали этим пользоваться.

Сложно сказать, почему беглый археолог вдруг оказался так популярен. Может, потому что впервые на митингах в нашем городе пустили к микрофону человека, который мог рассказать о чем-то, кроме передовицы газеты «Правда»?

Во времена Древней Руси наша область была отдельным княжеством и даже вела дела с Ливонским орденом. Ян Иосифович знал всех его князей, союзы и битвы. И он обещал, что мы придем к миру, пониманию и счастью — как только подвесим за ноги коммунистическую сволочь!

В те времена многие пытались открыть бизнес. Кто-то торговал компьютерами, кто-то выступал на митингах. Некоторые из них становились первыми, еще перестроечными миллионерами и демократическими политиками. Потом они начинали понимать, что денег и власти никогда не бывает достаточно. А еще — что денег и власти на всех не хватит.

Но тогда, в конце восьмидесятых, деньги и власть казались бесконечными. Никто и не думал, что дойдет до стрельбы. Конечно, в Карабахе уже дошло. Но все были уверены, что это дикая окраина, и мы туда просто никогда не попадем.

Оказалось, наоборот. Дикие окраины поползли все глубже к сердцу страны, словно раковые метастазы. И когда советская власть отменила сама себя, то весь бывший Советский Союз стал одной большой и дикой окраиной. Новоявленные миллионеры и политики сменили калькулятора и микрофоны на верный пистолет или автомат Калашникова. И начали передел денег и власти более быстрыми способами.

Но Ян Иосифович продолжал выступать, уже с трибуны нашего областного совета. Он требовал суда над Лениным, в 1993 чуть-чуть не поехал штурмовать Белый Дом с гранатометом, а еще призывал к бдительности. Видимо, он считал себя настоящим европейским политиком. И в чем-то был прав. Ведь наша область — размером с Бельгию, только дикая.

Но эти подробности годились для биографических заметок. Самое главное о Самди вы узнавали, когда видели его вживую. И это зрелище Барсучонок запомнил отлично.

Сухой как щепка, с лысым черепом и остановившимися глазами, Ян Иосифович монотонно вещал о бесконечных кознях коммунистов и недобитом КГБ.

— Он старый диссидент. Иногда заговаривается, — говорил отец. — Ему нужен хороший политтехнолог. Если поработать, за Самди могут пойти миллионы.

Виктор, напротив, считал, что Яну Иосифовичу политтехнолог не нужен. Все равно Самди все будет делать по-своему. Где это видано, чтобы вождь слушался специалистов по рекламе?

А по-настоящему Яну Иосифовичу нужен экзорцист. Хороший экзорцист, католический. Будет совсем замечательно, если из ордена иезуитов. Чтобы ни один демон не уцелел.

Другое дело, что когда демоны покинут это тело, к политике оно будет уже непригодно. Останется оболочка. Сморщенный, забывчивый и больше никому не нужный старый археолог.

***

День прошел весело. В нашей оккультной гимназии почти все дни веселые. Но Диана легла на этот пестрый фон яркой черной полоской.

На биологии Надежда Викторовна попыталась выяснить, до какой темы дошла Диана в прошлой школе.

Диана сказала, что из простейших организмов ее интересуют только чума, холера, сибирская язва и ботулизм. А так ей ближе большие, настоящие животные. Например, медведь или волк.

— Кстати, вы знаете, что делать, если встретите медведя или волка в каких-нибудь диких местах? Это зависит, — Диана повернулась к классу, — от того, какое у вас с собой оружие…

Ее выслушали с интересом.

На перемене вокруг Дианы как-то сам по себе образовался круг из пустых стульев. Барсучонок не выдержал и подсел.

— Мне проводить тебя сегодня? — спросил он.

— Я помню дорогу, — ответила Диана. — Но проводи. У меня есть вопросы.

***

В следующий раз Диана нарушила молчание уже на пустыре.

— Здесь есть поблизости лес? — спросила Кель. — Мы вроде бы на окраине, но леса не видно. Похоже, я плохо понимаю этот город. Раньше я думала, что все города одинаковые.

Барсучонок задумался.

— Есть парки. Не такие, как этот, — Барсучонок кивнул на чахлые деревья и панораму завода, — а большие. В Любанке, например.

— А там стрелять можно?

— Ты хочешь кого-нибудь застрелить?

— Мне нужно поохотиться на дикую птицу.

Барсучонок снова задумался. Он всю жизнь прожил в городе и с трудом представлял, сохранились ли в нашей области дикие звери. Наверное, сохранились. У нас тут порядочная глушь.

Он попытался представить, где в окрестностях города может скрываться лес, полный диких зверей. Вот Казанский проспект, мы проезжаем последний микрорайон с новенькими многоэтажками морковного цвета. Дальше — горы песка, пруды, какие-нибудь гаражи. Знак сообщает, что город закончился.

А что потом? Трасса идет на Белоруссию. Вдоль нее — лесополоса. За деревьями виднеются бывшие колхозные поля. Эти поля поросли непролазным бурьяном с пахучими розовыми цветочками.

А где же лес? Где же звери? Наверное, их придется на карте искать.

— У нас есть леса. Но туда ехать надо, — сказал Барсучонок.

— Покажешь, как доехать.

— Ты уже хочешь отдохнуть от нашей гимназии?

— Нет, хочу поохотиться.

— У тебя интересные увлечения.

Кель нахмурилась.

— Я не могу сказать, что люблю охоту, — сказала она, — но я люблю дичь. Уже четвертый год я не пробовала хорошей дичи. У болотной птицы очень интересный вкус. Если можно добраться до духовки, птицу запекают в брусничном варенье и подают с черным перцем. Я, как настреляю, обязательно тебя угощу. Тебе понравится.

— Диана, пощади. Я на обед только чай брал!

Барсучонок хоть и оголодал, но зато немного успокоился. Значит, Диана на кухне умеет не только лупить людей скалкой и орудовать ножом.

Если человек любит вкусно поесть, он не потерян для этого мира.

Они вошли в арку.

— Стоп! — сказала Диана.

— Что такое?

— Нас поджидают. — Девушка вжалась в щербатую кирпичную стену и сделала знак рукой. Барсучонок последовал ее примеру.

— Кто? — прошептал он.

— Видишь, те двое. На лавочке.

На лавочке, под цветочной стеной палисадника, сидели двое. Если бы не подсказка Дианы, Барсучонок прошел бы мимо и никого не заметил.

Один был в стильно потертой куртке, клетчатой рубашке и с ухоженной небритостью на молодом лице. На колено он положил стильный желтый блокнот.

Напротив него — отяжелевший усач с печальной морщиной на лбу. Несмотря на жару, усач был в пальто и свитере, которые купил, кажется, еще в восьмидесятых.

Они разговаривали. О чем — было не разобрать.

— Тот, который в пальто, мне знаком, — сказала Диана.

— Это какой-нибудь международный террорист?

— Нет. Это Багрымчик, следователь.

— И что теперь делаем?

Диана достала из-под полы пиджака пистолет и проверила. Потом вернула обратно.

— Если бы нас хотели убить, — сказала она, — то прислали бы незнакомых. И не стали бы сажать на самом видном месте. Они пришли поговорить. Идем!

— А если они пришли тебя арестовать?

— Это исключено.

— Почему ты так думаешь?

— Следователи не ходят на дом, чтобы допросить или арестовать. Для этого у них есть оперуполномоченные. На счет два отлипаем и идем с непринужденным видом. Раз — два!

Двое на лавочке были слишком увлечены разговором. Они заметили Диану и Барсучонка, когда ребята уже подошли к ним вплотную.

У лаборанта мелькнула мысль, что надо было просто проскочить мимо них и скользнуть в подъезд. А эти двое пусть так бы и ждали до темноты.

Багрымчик изобразил улыбку.

— Здравствуй, Ира Кирунина.

Кель замерла и окатила его взглядом, настолько холодным, что от него замерзла бы и лава.

— Кирунина осталась в старых газетах, следователь Багрымчик, — заявила девушка.

— Ну что ты, Ира, успокойся.

— Я вам не Ира, следователь Багрымчик.

— А я больше не следователь, если что.

— Кто же вы?

— Независимый борец с преступностью.

— Бэтмен, что ли? — не выдержал Барсучонок.

— Можно сказать и так.

— А где же ваш бэтмобиль? И как называется ваша корпорация — «Уэйн Энтерпрайз»?

— Милый юноша, вы кое-чего не заметили.

— Я не заметил ваш бэтмобиль?

— Вы не заметили, что я не с вами разговариваю?

— Нет, постойте, — встрепенулся человек с блокнотом, — это, наоборот, очень интересно. Было бы здорово узнать, что думают ученики ведущих гимназий о феномене Дианы Кель. Молодой человек, что вы об этом думаете?

Барсучонок не успел ответить.

— Кто вы такой, — спросила Диана, — чтобы у него спрашивать?

— Меня зовут Андрей Мартышин, — небритый улыбнулся, — я независимый журналист.

— Аналитическая газета «Тайны и ужасы»?

— Она хорошая, но я с ней не сотрудничаю. Вы могли видеть мои статьи в «ТюТю» и колонку в журнале «Ну, за». Также я иногда выступаю на «Радио Свобода».

— Чем вас не устраивают «Тайны и ужасы»?

— Они недостаточно элитарны.

— Я думаю, вам следует обратиться в это издание, — ледяным голосом произнесла Кель. — Мы с Виктором уже дали ему интервью.

— Ну чего ты, Диана, — не удержался Барсучонок. — Я и этому деятелю готов интервью дать. Давайте, разворачивайте блокнот. Итак, появление Дианы Кель позволило нашему классу решить многие важные задачи. Раньше мы часто спорили, что лучше — Pascal или C? Разумно ли введение классов? Есть ли здравое зерно в идее Unix-ов для рабочего стола? Благодаря Диане…

— Вы говорите слишком быстро. И я хотел вам задать совсем другие вопросы.

— А что вам интересует? Как из Ирольна попасть в Диэдарнис? Мы с Дианой в Розе Мира не сильны, это к директору.

— Я хотел спросить…

— Раз вас не интересует Роза Мира, то слушайте дальше. Среди разработчиков до сих пор не утихают споры, какой компилятор лучше. Например, ходят странные слухи о компиляторе от Intel. Говорят, в Петербурге один программист…

Что случилось в Петербурге, Мартышин так и не узнал. Из арки с веселым ревом вырулил светло-серый «Ламборджини Дьябло», сделал круг по двору и затормозил прямо напротив нашей скамейки.

В окнах показались головы любопытных. Тогда, в 1997-м, «Ламборджини Дьябло» считался редкостью и шиком даже в Москве. А у нас, в Тиглях, его видели только на календариках.

Из кабины водителя высунулась веселая белокурая голова в зеркальных солнцезащитных очках.

— Простите, — осведомился он, — это здесь проживает Диана Кель? Ага, теперь мне все ясно! Это вы и есть та самая Диана.

«Ничего тебе не ясно», — подумал Барсучонок.

Кель молчала.

— Допустим, это так, — ответил журналист. — А вы кто такой?

— Я социальный работник. Меня послали присмотреть за девочкой. Она живет без родителей, у нее могут быть проблемы в школе. К тому же в Тиглях много хулиганов.

Из открытого окно «Ламборджини» постукивала электронщина. Виктор с третьей попытки опознал Kraftwerk.

— А разве Диана не способна защитить себя сама? — осведомился журналист.

— Способна. Но ей нужна помощь, чтобы освоиться в нашем городе.

— Как вас зовут? — вступил следователь.

— Меня зовут Павел Гобзема. Будем знакомы.

— Социальный работник, значит.

— Да.

— Ну да, вашего брата и так называют, — процедил в усы бывший следователь.

— О чем вы?

— О команде нашего дорогого и любимого губернатора Адамковского! — взорвался Багрымчик. — Нам все отлично известно! Про Пацукова, который загреб себе все санатории и бывшие пионерские лагеря, даже те, что в руинах. Про сталиниста Щура, которого на милицию поставили. Он дурак дураком, конечно, но есть еще и Зарецкий. И именно Зарецкий всем командует. В обход областного совета!

— Ну, я в эту команду не вхожу, если что. Должность пока маленькая.

— Ваша должность называется «сын генерала»?

— А что плохого в том, что мой отец генерал?

— То, что вас, особистов, за версту видно.

— А разве вы, следователь Багрымчик, в Министерстве спорта и туризма работали? — осведомился Гобзема.

— Я — бывший следователь. Работал в следственном комитете. Теперь ушел в политику. И я узнаю особиста, какие бы документы он ни показывал. Вы что думаете, мы ничего не знаем? И на Пацукова, и на Щура, и на Зарецкого можно при желании знаете, какие дела завести? Даже в Москве дым пойдет.

Барсучонок слышал эти фамилии. Должностей, правда, не знал. Люди власти казались ему примерно одинаковыми фигурами в пиджаках. Эти люди сидят на совещании слева и справа от губернатора и внимательно его слушают.

К тому же его совершенно не волновали их должности. Их фамилии его не волновали тоже.

Его волновала одна-единственная фамилия — Кирунина.

Во-первых, потому что так называли Диану. А Диана значила для него больше, чем все Самди и Пацуковы, вместе взятые.

Во-вторых, потому что он вспомнил, где слышал эту фамилию.

И как только вспомнил, начал медленно, чтобы никто не услышал, отходить в сторону. Подальше от лавочки. Поближе к продуктовому магазину.

***

Продуктовый магазин «Крендель» занимал первый этаж кирпичной пятиэтажки. Позади него зеленый забор огородил небольшой закуток. В закутке громоздился целый лабиринт деревянных ящиков. Рядом — два ряда гаражей.

А за магазином улица Ланькова обрывается пустырем, заросшим дикими деревьями.

Этот пустырь тянется до самой реки. Из-за деревьев торчит полуразрушенная водонапорная башня. Но пространство там открытое. Спрятаться не получится.

Поэтому Барсучонок отступал к закутку. Там будет можно либо нырнуть в магазин, либо прошмыгнуть за гаражами.

Он не знал, что делать потом. Главное — уцелеть. А там что-нибудь придумаем.

Уже возле зеленого забора он оглянулся. И понял, что скрыться не получится.

Диана шла за ним. Она двигалась бесшумно и быстро, как положено профессионалу.

А те, кто на лавочке, продолжали свой спор. Под механическое пульсирование немецкой электронной музыки они сыпали генералами, особо уполномоченными и бывшими вторыми заместителями районного исполнительного комитета. Они так и не заметили, что их подопечные разбежались.

Диана бросила назад быстрый взгляд. Болтают. Потом обвела взглядом окна. Все чисто. Кто хотел, уже насмотрелся на «Ламборджини» и вернулся к обычным делам.

Кель достала из-за полы пистолет и, не сбавляя шаг, сняла с предохранителя.

Барсучонок побежал.

6. Запрещенный ролик

Это случилось год назад.

Надо сказать, что в 1998 году Интернет в нашем городе был очень медленным. Чтобы скачать две-три песни в mp3, нужно было сидеть целый вечер. А дисководов для записи CD-R не было даже в элитной тринадцатой гимназии.

Впрочем, в обычных школах тогда не было и Интернета.

Поэтому большие файлы носили по-старому, на дискетках.

И вот однажды зимой Геннадию Степановичу потребовалось срочно передать в двадцать первую школу что-то очень большое и важное. Это что-то занимало шесть дискет. А нести должен был Барсучонок. Его как раз утвердили лаборантом.

Дискеты были трехдюймовые и разноцветные: желтая, красная, зеленая, еще зеленая… Геннадий Степанович убедил директора, что именно яркие разноцветные дискеты нужны для педагогики будущего.

Барсучонок отправился в путь.

Стоял промозглый зимний день. Снег подтаял, ботинки прилипали. Барсучонок, однако, был абсолютно счастлив.

Выходные он обычно проводил за компьютером. Но пользовался любым шансом, чтобы побродить по городу вместо школьных уроков.

Вот и кольцо перекрестка с замерзшей клумбой посередине. Здесь заканчиваются Тигли и начинается Московский район. На той стороне дороги — сплошная застройка девятиэтажками.

Нужная школа спряталась там, во дворах. Барсучонок зашлепал через пешеходный переход. Вчерашний снег казался серым, словно газетная бумага. И таким же серым, газетным было все вокруг — небо, дома, машины и люди в тяжелых куртках.

Двадцать первая школа была самой обыкновенной. У нее не было охраны, и даже калитка не запиралась. Барсучонок вошел в сумрачный холл, сбил с ботинок снег, сдал куртку в гардероб и пошел на второй этаж.

Урок информатики шел полным ходом. Дети увлеченно рубились по сети в Duke Nukem. А за компьютером преподавателя сидел…

Вот это сюрприз!

…сам Алукадр Тришин!

— Ты что здесь делаешь? — спросил Барсучонок.

— Как видишь, играю.

А пока Алукард играет, у нас есть время немного про него рассказать.

Конечно, по паспорту он никакой не Алукард, а Максим. Но Максимов много, поэтому Алукард.

Алукарду Тришину шестнадцать. Он очень готический и знает наизусть весь «Пикник», «Агату Кристи», поздний Tiamat, The Cure и много других групп, чьи названия очень загадочны.

Правда, все впечатление от этих познаний портит его лицо. Физиономия Алукарда совершенно нетипична для байронического героя — здоровенная и красная, она напоминает огромный помидор, выращенный передовыми мичуринцами. Поэтому и кажется, что, несмотря на длинные волосы, черную одежду и серебряную пентаграмму на груди, Алукарду все-таки не до конца знакомы космическая скорбь и кладбищенская романтика.

Шохина как-то сказала, что в ее собаке больше готики, чем в Алукарде Тришине. На что Барсучонок ей ответил, что через десять лет Алукард будет собирать стадионы или завалит прилавки своим мощным творчеством. А собака как была собакой, так ей и останется.

Барсучонок познакомился с Алукардом в музыкальном отделе нашего универмага. Никто не помнит, кто из общих знакомых связал их вместе. Может, Шохина, а может, Siouxsie & the Banshees. Шохину Алукард грозился прибить. Поэтому пусть это будут Siouxsie & the Banshees.

Тришин немного завидовал Барсучонку. Вида не подавал, но завидовал. Алукард занимался рунной магией и тоже хотел учиться в оккультной гимназии.

И вот он собственной персоной сидит за компьютером в восьмой школе. Барсучонок, конечно, знал, что юный гот живет где-то здесь. Но о том, что он учится в восьмой, узнал только сейчас.

Пришел учитель и прогнал Алукарда. Барсучонок вручил учителю дискеты и тоже засобирался. Вышел в коридор наткнулся на Тришина.

— Ты на уроки не пойдешь? — спросил Виктор.

— Нет. Мне нужна твоя помощь.

— Отмазку придумать?

— Нет! У тебя есть что для обмена?

— Допустим, есть.

— Дин раздобыл диск с невероятно запрещенным фильмом. От него вся Америка в ужасе.

— Ты же знаешь, я не фанат.

— Зато я фанат. Я не успокоюсь, пока эту жесть не увижу. Поможешь?

Барсучонок решил помочь. И они отправились к Дину.

Как уже было сказано, в те времена даже записать диск было проблемой. А Youtube не существовал даже в проекте. Все ценное сохраняли на жесткий диск. Но даже жесткие диски были совсем тесные, на пару гигабайт, и так и норовили закончиться.

Поэтому все полезное обменивали. Если кто-то покупал игру, то ее тут же ставили себе все его знакомые и одноклассники. Идеально, если игра шла без диска. Если оказывалось, что нет, ты играл два-три дня, а потом сохранял содержимое диска в отдельную папку. Потом ты искал сведущего человека вроде Барсучонка, и он заводил тебе виртуальный CD. Неудачники, у которых не было знакомого Барсучонка, играли два-три дня, а потом удаляли с истекающим кровью сердцем.

Дин жил в двух кварталах от школы, в новенькой желтой высотке. Она считалась престижной, несмотря на соседство с тюрьмой.

Это был невысокий, ниже Барсучонка, деятель лет двадцати трех. По паспорту он был Денис Петров, но все называли его Дином. Денисов много, Дин — уникален.

Никто толком не знал, чем на самом деле он занимается. Мама Барсучонка помнила, что раньше, когда он еще был без пирсинга, Дин учился в нашем университете на факультете иностранных языков. Он проучился целых три года. Сам Дин не отрицал свою учебу, но и не придавал ей большого значения.

Он нигде не работал. Поэтому у него было много времени на пьянки и творческие планы.

Все друзья знали, что Дин — человек знаменитый. Например, он вместе с известным клавишником-раздолбаем Рыжим создал группу БУКА (это значит: Безумные Ублюдки Крушат Аппаратуру). Барсучонок посоветовал им назвать первый альбом «Дурное влияние Дина и Рыжего». Дин согласился и заранее объявил, что на альбоме будет только одна песня, плюс двадцать бонус-треков.

Уже второй год они вроде бы что-то записывали, хотя ни одной записи так никто и не услышал. Не было даже ни одного концерта.

— Ну я же ни на чем играть не умею, — объяснял Дин, когда его спрашивали, когда концерт. Поэтому альбом запишут на компьютерных синтезаторах. Что касается Дина, то он будет петь.

Но даже задолго без альбома Дин был знаменит. А чем он был знаменит, не знал никто. Его слава была настолько велика, что уже не нуждалась в содержании.

— Не могу работу найти, — пояснял он. — Наверное, не надо искать. Надо, чтобы она сама меня нашла.

Дин открыл дверь. В руке у него была бутылка пива.

— Проходим.

Отец Дина владел половиной обувных магазинов нашего города. Так что квартира у него была просторная, трехкомнатная. Там Дин мог целый день сходить с ума в свое удовольствие.

— Пиво будете, школьники? Одна бутылка на двоих, учительница не заметит.

— Мы насчет того диска пришли, — сказал Алукард.

— Какого диска?

— С жестью.

— А что взамен?

Барсучонок достал из портфеля диск с «Ацтеками». Дин посмотрел, поцокал языком и вручил опасный диск.

Это был CD-R в простой белой коробке. Ни на вкладыше, ни на самом диске не было ни надписей, не пометок.

— Давай прямо у тебя посмотрим.

Дин уселся за новенький сверкающе-черный компьютер и откинулся на спинку кресла.

— Нет. Я такое не смотрю. Я подонок, я не маньяк.

Они обсудили новости. Потом установка игры закончилась, и Дин погрузился в завоевание Мезоамерики. Подсказывать он себе не разрешал. И в большой квартире немедленно стало скучно.

— Ну, мы пошли, — сказал Барсучонок!

— Угу, проваливайте.

Блуждать по улицам в промозглый зимний день не хотелось. Поэтому Барсучонок отправился в гимназию. Алукард показал, где живет, и дал страшную клятву, что не будет смотреть без друга.

Наконец занятия закончились. Родители были в университете, так что дома Барсучонка никто не ждал. И он отправился к Тришину.

Тришин жил на первом этаже. Его стандартная двухкомнатная квартира со старенькими обоями и пыльным ковром на стене была как-то привычней, чем просторные хоромы Дина.

Алукард уже сидел на кухне и открывал бутылку «Оборони».

— Я не буду, — сказал Барсучонок.

— Не возражаю, — ответил Тришин и отхлебнул из горла.

Они перебрались в комнату и задернули шторы. Цой с плаката смотрел на них с состраданием.

Диск обиженно загудел. Не было ни меню, ни заставки, какие обычно сопровождают фирменные диски. Прямо в корневом каталоге лежал одинокий видеофайл в формате AVI.

Алукард запустил. Барсучонок мысленно отметил, что Тришин так и не поставил себе никакой нормальный проигрыватель.

— Не боишься? — спросил Алукард.

— Если там членовредительство, — ответил Барсучонок, — я просто закрою глаза.

— А если членовредительство с криками?

— Закрою глаза и заткну уши.

Но то, что они увидели на экране, было настолько удивительно, что Барсучонок смотрел и слушал очень внимательно.

***

Сначала появился текст на английском. Виктор спохватился слишком поздно и не успел прочитать.

Потом начался… старый выпуск новостей нашего регионального телеканала. Только не в ужасной цветовой гамме, как обычно, а черно-белый и с намеренно ухудшенным качеством. Возможно, неведомый режиссер решил прибавить ужаса и ощущения документального фильма, поэтому наложил на видео даже потертости.

— Сегодня, в первый день нового учебного года, тысячи школьников по всей области отправятся на учебу. Губернатор Станислав Шепшелей лично открывает линейку в образцовой гимназии номер два. Сейчас вы увидите прямой репортаж.

Надо сказать, что наш региональный канал до сих пор обожает прямые репортажи. Наверное, потому что ехать недалеко.

Камера переключилась. Теперь на экране были заасфальтированный школьный двор и ряд первоклашек в образцово отглаженных блузках. Камера кидается вбок, и мы видим, как из машины выбирается первый постсоветский губернатор нашей области Станислав Макарович Шепшелей.

Этот был пожилой академик-технолог. Он тоже взлетел в Перестройку и сам не понимал, почему. Полное, как у пингвина, туловище с тонкими ножками и ореол седых волос вокруг огромной лысины. Лицо всегда удивленное. А пиджак, хоть его и шили под заказ, сидел на губернаторе так странно, словно выжидал удобный момент для побега.

Обернувшись по сторонам, Шепшелей засеменил к детям. Корреспондент оперативно заглянул в камеру и сообщил, что Станислав Макарович тоже окончил эту школу. Именно здесь начался его непростой путь к высотам науки и служения родной области…

Шепшелей шел вдоль строя. Навстречу выбежала рыжая девочка с букетом белых лилий. Губернатор заулыбался, принял лилии, что-то сказал учителям. Камера качнулась опять.

Какая-то заминка. Камера сначала замерла на губернаторе. Но оператор понимает, что смотрит не туда. Да и сам губернатор удивленно смотрит куда-то в сторону. Прыжок — и камера показала край двора.

Там стоит милая белокурая девочка лет двенадцати с двумя косичками-пальмочками. У нее заботливо разглаженная складчатая юбка, блузка с хрустящим воротником, замечательный бант едва не больше головы. В руке девочка сжимает здоровенный посеребренный бластер. Кажется, что она украла оружие из какого-то голливудского фантастического боевика.

Внутри бластера вспыхивает пламя. Похоже на спецэффект. Но вот крики были настоящие.

Камера закрутилась, показала перекошенное крыльцо школы и директора, который со всей мочи прыгал в кусты. Потом, наконец, развернулась под нужным ракурсом и показала губернатора.

Шепшелей уже лежал на асфальте. На рубашке и пиджаке пятна, а под телом растеклась черная лужа. К нему подбежали, подняли голову, потом потащили за пиджак к машине. Губернатор уже был без сознания. Голова бестолково болталась, а руки волочились по земле.

Камера еще раз повернула и показала другую сторону школьного двора. Аккуратная линейка рассыпалась, в кадре уже нет ни одного человека. Камера шарит по сторонам, иногда выхватывает убегающую фигурку с бантом в волосах. Но девочки с бластером нет нигде.

Как сквозь землю провалилась.

Прямой эфир закончен. Опять показывают телеведущую. У нее не менее удивленное лицо, чем у зрителей.

— Уважаемые телезрители, — выдавила она, — мы только что стали свидетелями…

Алукард выключил и посмотрел на Барсучонка.

— Ты помнишь этот эфир?

— Нет. Я на линейке был. Как по домам отпускали — помню. В обеденных новостях этого уже не показывали. Просто объявили, что на губернатора совершено покушение, врачи сражаются за жизнь и что все линейки отменяются. Я надеялся, что и занятия отменят. Но не повезло.

— Нет, подожди. Я про девочку очень хорошо помню. Еще имя у нее было, Ира Кирунина. Потом ее судили, потом были выборы губернатора, а дальше…

— Нет, это перед выборами все узнали, что она Кирунина. А так во всех газетах она была просто подозреваемая К.

— А что с ней потом было, после суда?

— Не помню. Пропала тема.

— Давай вспоминать.

— Хорошо, давай вспоминать.

7. Барон Суббота

Сначала они вспомнили, что за человек был покойный губернатор Станислав Макарович Шепшелей. И сошлись на том, что это был человек случайный.

Он даже губернатором стал по ошибке.

Вроде бы где-то в 1988 году Горбачев приказал составить статистику по образованию членов ЦК и схватился за голову. В стране было много превосходных химиков, физиков, математиков. В стране были Бауманка, МФТИ, МГУ. Но их выпускники работали в институтах или уезжали в Израиль, а Центральный Комитет был доверху набит выпускниками заочных и вечерних отделений провинциальных политехнических институтов.

Партия бросила клич: «Ученых — во власть. Пусть они научат страну рабочих и крестьян, как ей правильно работать и крестьянствовать».

И Шепшелей откликнулся. Он вернулся в нашу область из Москвы, прошел в совет, стал председателем. И, наверное, наступила бы у нас научная революция, но тут распался Советский Союз и наука вдруг стала никому не интересна. Даже на первых губернаторских выборах Станислав Макарович победил не потому, что был доктор технических наук. Нашим горожанам слишком наскучили обкомовские рожи других кандидатов.

После победы на выборах Шепшелей быстро обнаружил, что полномочий у него не больше, чем у английской королевы. Он подписывал очередную бумагу. Бумага спускалась в администрацию. Там превращалась в еще одну бумагу и так добиралась до самого низа. Там, внизу, ответственный чиновник писал ответную бумагу. Ответ начинал непростой путь наверх. Если он доходил, то Станиславу Макаровичу приходил отчет. Отчет сообщал, что его распоряжение исполнено.

Иногда Станислав Макарович отправлялся проверить лично. И, разумеется, всегда обнаруживал, что никто ничего не сделал. А зачем?

Так продолжалось все четыре года его правления.

Он честно пытался быть хорошим губернатором. К сожалению, это был хороший губернатор того плана, о каком мечтают во время кухонных разговоров.

Губернатор передвигался по улицам на доисторической черной «Волге». Вся его охрана состояла из шести человек. Он вежливо отвечал на запросы Самди и главного областного коммуниста Балдорина. Создал особый комитет народного контроля и назначил туда председателем Адамковского.

А потом его застрелила девочка на школьной линейке.

И народ забыл старого губернатора на второй день.

Все принялись обсуждать девочку-убийцу.

Вечерние новости смотрели все. Про стрельбу во второй гимназии говорили даже по центральным каналам. Немудрено, что народ возбудился.

И вот вечером сообщили еще одну внезапную новость — девочка схвачена. Она убегала дворами вдоль Мясникова и за час успела добраться до перекрестка на Жукова. Ее не узнали. Наверное, потому что на детей мало обращают внимания. Хотя теперь Барсучонок понимал, что девочка попросту избавилась от оружия, блузки и парика.

Она затаилась в кустах и ждала. Следователь предположил, что ее должны были забрать. Но так и не забрали.

Ближе к вечеру девочку-убийцу обнаружил милицейский патруль. Разумеется, они не рискнули брать ее лично.

Приехал ОМОН. Оцепили окрестности. Потом взяли кусты штурмом. Девочку схватили живой.

В газетах ее называли К.

Наутро сообщили, что в большом мусорном баке на Чкалова нашли портфель, с которым девочка пришла на линейку. Девочка — или ее заказчики — не учла, насколько в нашей области успело все развалиться. Мусор при Шепшелее вывозили раз в две недели, и в городе кишели крысы.

Зато пистолет-пулемет, замаскированный под бластер, так и не нашли. Видимо, его тоже выбросили, а потом какой-то ловкий горожанин нашел и забрал как память, чтобы выгодно продать коллекционерам.

Но было достаточно и портфеля. В портфеле нашлись какие-то улики. А какие именно, так и не сказали.

Сначала потому, что это была тайна следствия.

А потом, когда про них все же сказали, случился оглушительный скандал. И на фоне этого скандала все сразу забыли про девочку.

***

Приближались выборы нового губернатора. Главными кандидатами были Адамковский и Самди.

А уликами, найденными в портфеле, оказались косметичка, несколько запасных обойм и… книга по археологии кладбищ XIII века за авторством депутата Самди!

Конечно, уважаемый кандидат не был арестован. Депутатская неприкосновенность спасла. Самди даже не сняли с выборов. Но всем было ясно, что в случае победы Адамковского ему несдобровать.

Адамковский — он был тогда председатель комитета народного контроля — метал по телевизору громы и молнии и обещал, что как только истекут полномочия областного парламента, на теперь-уже-не-депутата Яна Иосифовича прямо на выходе наденут наручники.

Самди не оставался в долгу и обвинял властей в чудовищной провокации. В провокацию были замешаны чекисты и недобитые коммунисты из Кремля. И Ленин в мавзолее тоже выглядит подозрительно!

А из документов, опубликованных в демократических газетах, можно узнать, что в Советском Союзе был сверхсекретный проект по подготовке детей-диверсантов, головорезов, убийц. Именно из их секретных пионерлагерей и вышли так называемые пионеры-герои…

После каждого выступления Ян Иосифович очень внимательно смотрел в камеру. Он не сомневался, что победит. И было ясно, что победы недостаточно. Когда он придет к власти, то проверит всех телезрителей. И если окажется, что ты чекист или еще какой-нибудь недобитый осколок советского прошлого, — тебя ждет жестокое наказание.

Потом Барсучонок вспомнил день губернаторских выборов. Память не сохранила, зима стояла или лето, и были ли в этот день занятия. Он только запомнил странное ощущение, что сейчас проголосуют и все наладится. Раскроют тайну девочки-убийцы, закопают бесполезного Шепшелея и решат, что делать с бывшей водонапорной башней на Набережной в Тиглях.

И вот объявили результаты. Адамковский победил с разгромным счетом.

На следующий день все ждали, что скажет Самди. Но Ян Иосифович обманул ожидания и попросту не явился на заседание областного совета.

Целую неделю и в центре города, и в Тиглях, и даже на гражданской панихиде по Шепшелею только и говорили, что о пропавшем Самди. Кто-то утверждал, что это устроил один из людей Адамковского. Зарецкий, например. Кто-то говорил, что поймали на самом деле ненастоящую девочку-убийцу, а настоящая где-то бегает. А если посмотреть старые выпуски аналитической газеты «Тайны и ужасы», то найдутся еще более дикие версии.

Но тут Самди внезапно нашелся. Он вдруг объявился в Лондоне и заявил, что сбежал через леса на белорусской границе. Коммунисты знают, как много он сделал для демократии, и собираются его убить с помощью психотронного оружия. Поэтому он просит политического убежища и призывает народ к борьбе.

Народ посмеялся и бороться не стал. Кому хочется лезть под психотронное оружие? Тебе надо, ты и воюй.

***

— Тут замешана еще одна оккультная тайна, — сказал Алукард Тришин.

Он уже прикончил бутылку пива и сидел несколько отяжелевший.

— Сходи на кухню за стаканами, — попросил он. — Возьми на тонких ножках. Они во втором шкафу стоят.

Когда Барсучонок вернулся со стаканами, на столе у компьютера уже стояла бутылка красного полусухого крымского вина. Откуда Алукард ее достал, было неясно.

— В кино такие вещи на трезвую голову не обсуждают, — прокомментировал Алукард. — Короче, слушай.

И Барсучонок стал слушать. То, что он услышал, было настолько удивительно, что он так и не притронулся к своей порции.

Отец Алукарда служил в органах. И хотя был в разводе, иногда делился с сыном подробностями дел, которые поступали в разработку.

Он и сообщил Алукарду странные подробности из биографии Самди.

То, что Ян Иосифович еще с белорусских времен считал себя католиком, Барсучонка не удивило. Самди родился на католической окраине, почему бы и не остаться католиком? Хотя если бы он оказался из белорусских татар, как Чарльз Бронсон, это было бы еще забавней.

Не удивительно и то, что жизнь почти в подполье дурно повлияла на Яна Иосифовича.

Сначала он просто не любил советскую власть. Потом решил вступить в орден иезуитов. Но его не приняли даже в Пинскую семинарию. Сам Ян Иосифович утверждал, что за отказом стоял КГБ. Отец Алукарда считал, что Ян Иосифович попросту всех напугал своими амбициями.

Но теперь Ян Иосифович был уверен, что все немногие католические пасторы Советского Союза поголовно завербованы КГБ. А значит, нужно обратиться к тайным ответвлениям католицизма, о которых не решается упоминать сам Папа Римский.

Например, мало кто знает, что растафари — эти движение внутри православия. А вуду — движение внутри католицизма. Не просто так супруга Барона Субботы — это Святая Бригитта!

— Стоп машина, — сказал Барсучонок. — Кто такой Барон Суббота?

Алукард заулыбался. Это был тот самый случай, когда отец был вынужден обратиться к сыну за помощью.

Барон Суббота оказался гаитянским духом-покровителем секса, мертвых, кладбищ и деторождения. Он лучший друг всех акушерок и бандитов.

День Мертвых на Гаити — это день Барона Субботы. Все курят крепчайшие сигары, пьют ром со жгучим перцем и брызгают на толпу. И вот Барон Суббота является.

Он одет по-погребальному. В черном костюме c матово-черным галстуком, шляпе-цилиндре и с сигарой. Но вместо головы у него — череп. А вместо тела — скелет.

На его могиле крест. Но это не христианский крест, а древний знак перекрестка дорог.

А его супруга — святая Бригитта. В католических святцах их три. Неясно, какая из них замужем за Бароном. Скорее всего, это Бригитта Ирландская, кельтская богиня-покровительница Зеленого Острова. Святой Патрик обратил ее в христианство, а корабли работорговцев перенесли культ через Атлантический океан.

Барон Суббота — дух-лоа. Он не живой, поэтому у него нет тела. Но он и не мертв и может действовать. А чтобы действовать, он нуждается в телах. Во время церемонии дух врывается в тело своего избранника и овладевает им. Человек становится лишь лошадью, а грозный лоа — ее Наездником.

Как оказалось, еще в начале 1980-х в Минске была компания местных патриотов, которые искали темного знания. Большинство склонялись к язычеству. А настоящие радикалы выбирали белорусское народное вуду.

«Наши предки жили в глухих лесах, — писал Михаил Подосиновик, один из главных идеологов этой компании. — Со времен Речи Посполитой среди крестьян было много католиков. Тогдашний крестьянин жил в мифологическом мире и буквально не приходя в сознание. У нас должно быть народное вуду! И мы его восстановим! Ритуалы должны работать у нас не хуже, чем на Гаити».

Они собирались для полуночного колдовства в лесу Дражни, что за парком Челюскинцев (в просторечии — Челюсти).

Видимо, ритуалы сработали как надо. Барон Суббота плотно оседлал незадачливого Самди. С тех пор Ян Иосифович всегда появлялся на публике в строгом костюме, говорил, как зомби, монотонным голосом, и его голова практически полностью облысела. А его жесткое лицо стало еще больше похоже на череп.

Именно Барон Суббота дал Яну Иосифовичу чудовищную власть над адептами. Люди, которые, по примеру предков, жили, не приходя в сознание, не могли противостоять зову лоа. Они чуяли, что у Самди есть сила. Важно, что это была не обычная сила танков и золота. Ян Иосифович воплощал другую, темную силу. Люди видели, как, несмотря на все тайны, рухнула власть коммунистической партии. После убедились, что власть золота слишком зыбкая. Не означает ли это, что именно темная сила победит и останется здесь навечно?

Почему он сбежал? Видимо, за девочкой-убийцей стояли куда более мощные силы, чем исчезнувшие минские вудуисты из Дражни. Возможно, Самди надеялся добраться до Гаити и восстановить мощь у настоящих мастеров вуду.

Но кто же были эти могущественные колдуны, кто пробудил самого Барона Субботу?

К какой традиции они принадлежали, которые воспитали девочку, узнать так и не удалось. Ни у девочки, ни на ее одежде не было никаких знаков. Девочка называла себя атеисткой и даже к гороскопам относилась с подозрением.

Это не удивило. Все читатели газеты «Тайная власть» знают — колдуны часто используют для своих целей ничего не подозревающих атеистов.

В политике девочка-убийца, чьё имя не называлось, вообще не разбиралась. О губернаторе Шепшелее она говорила без ненависти. Она убила его, потому что так было надо.

Планов на будущее у нее тоже не было. Кажется, она была уверена, что во время покушения ее убьют. Или убьют при задержании. Или казнят. Она не знала, что в России запрещено расстреливать несовершеннолетних.

В ее камеру подсаживали осведомительниц. Она не собиралась с ними общаться. Делала зарядку, чистила зубы, требовала книг.

Книги она читала про войну и оружие.

8. Программа защиты свидетелей

Дело вели два следователя. Один из них был Щур. Тот самый, высокий и жилистый, с вечно надменным лицом, что теперь командует милицией нашей области. Фамилии второго Тришин не знал.

Теперь Барсучонок догадался, что это и был Багрымчик.

А девочку звали Ирина Кирунина. Узнать это оказалось нелегко. А когда удалось что-то найти, ниточка оборвалась.

Ее родители были советские военные. В 1993 году они разбились на машине где-то под Смоленском. Девочку доставили в травматологию смоленской областной больницы. Она пробыла там два месяца, а потом ее забрали неизвестные родственники. Родственники не оставили ни имен, ни контактов. Видимо, они ее и учили.

Тогда Щур предложил устроить девочке фальшивый побег. Конечно, она ждала кого-то в кустах у перекрестка. Но вдруг у нее был запасной план?

Увы, эта ниточка оборвалась. Девочка просто не интересовалась этой идеей. Она быстро, как умеют только дети, привыкла жить в двухместной камере. Вторая койка обычно пустовала. Иногда там появлялась очередная взрослая тетка. Возможно, девочка поверила бы сверстнице. Но агентов нужного возраста у следствия не было.

Следствие оказалось в тупике. И топталось там, пока не изменились внешние обстоятельства.

Измученный Багрымчик отправился в отпуск. Пока его не было, Щур подумал и решил, что девочка только отвлекала охрану холостой стрельбой, а стреляли с крыши. И смог отыскать какие-то доказательства.

Багрымчик узнал об этом из газеты. И прямо из Ялты позвонил в следственный комитет. Щура на месте не было. Багрымчик прыгнул в первый же поезд, примчался в наш город…

И обнаружил, что в материалах дела не хватает некоторых страниц.

Багрымчик попытался поднять скандал. Он пожаловался в Москву. Там никому не было дела до наших происшествий. Застрелили губернатора, ну и что? Это девяностые годы, тут постоянно кого-то стреляют, взрывают, протыкают ножом на стоянке у казино.

Тогда Багрымчик отправился в администрацию губернатора. Но там ничем не смогли помочь. Старого губернатора убили, разве вы не знали? Придет новый губернатор, он и разберется.

Багрымчик принялся обходить избирательные штабы. Все готовились к выборам и забыли даже думать про девочку-убийцу. У Адамковского он поговорил с самим Зарецким. Зарецкий сказал, что этот скандал ему не интересен. Ира Кирунина несовершеннолетняя, голосовать она еще не может. А Шепшелей мертв, он голосовать уже не может. Ну и зачем нам это надо?

У Самди ему были рады. Но слушать не стали. Молодые ребята хотели протестовать, а не расследовать.

А потом состоялись выборы губернатора. Адамковский победил. Самди пропал.

А Щур внезапно всплыл в команде Адамковского. И пошел на повышение. С высот новой должности он сделал все, чтобы убрать Багрымчика с дела.

Багрымчик разозлился и уволился. Он ушел в независимые правозащитники.

Всеми забытая девочка оставалась в камере, под следствием. Она сидела второй год. Третий. Четвертый. А суда все не было и не было.

Наконец суд состоялся. Официальное заключение оглашал лично Щур. Благо, он был здоровяк и ростом под два метра. Такому милиционеру веришь.

Он рассказал, как все было. Девочку обманули, она должна была просто отвлекать охрану. Ее роскошный бластер стрелял, разумеется, холостыми. Настоящий снайпер был на крыше спортивного зала и поэтому не попал на видеозапись. Есть свидетели, которые успели заметить снайпера. Но их имена засекречены.

— Мы ищем этих негодяев! — кричал на камеру Щур, потрясая кулаком. — Ищем их день и ночь!.. И непременно найдем! Из-под земли вытащим!

Девочку признали виновной в хулиганстве и освободили прямо в зале суда.

Что с ней потом стало — никто не знал. Щур очень загадочно упомянул программу защиты свидетелей.

Теперь Барсучонок догадался, откуда у девочки новое имя. Разумеется, если разрешить ей называться Ирой Кируниной, то ее рано или поздно убьют. И не посмотрят на боевые навыки! Например, ее могут убить какие-нибудь адепты Самди. Или какой-нибудь искатель дешевой славы, вроде того неудачника, который застрелил Джона Леннона.

Губернатор тоже не остался в стороне и уже вечером прокомментировал суд:

— Честным людям в моей… то есть нашей области бояться нечего, — сказал Адамковский. — Этот Шепшелей, конечно, полный бардак развел. А всякие деятели вроде Самди только и ждут, чтобы обрушить область в кровавое море. Кто попало, как видите, убивает. Школьницы, снайперы, сатанисты какие-нибудь. Но теперь мы этого не позволим! Беспредела больше не останется! Даже если вас убьют, преступники не смогут спрятаться за детей. А клеветников мы так треснем, что искры из ушей полетят!

Вот так и получилось, что в Тиглях появилась Диана Кель, девушка с подозрительными боевыми навыками.

Как ее отыскал Багрымчик, он не знал. Видимо, через старые связи в прокуратуре.

Но теперь ее тайну знал и Барсучонок. И он понимал, что эту тайну знать не положено.

А еще он знал, что таких неудобных знатоков обычно убивают. В кино это сплошь и рядом.

В жизни, наверное, тоже.

9. Бей, но выслушай

Надо сказать, что эпоха, когда лаборантом был Барсучонок, — одна из самых светлых страниц в истории кабинета информатики гимназии номер тринадцать. Компьютеры либо работали как часы, либо разбирались на запчасти. Дата на каждом компьютере была правильная, игры лежали каждая в своей папке, а все мышки начищены, как сапоги маршала Рокоссовского перед особо важным совещанием в Ставке. И даже чайная чашка Геннадия Степановича была всегда вымыта.

Виктор сам не знал, насколько велика была его власть на этой ничтожной должности. Он вообще не думал, что чем-то управляет и что у него есть какая-то власть. Но именно он принес в кабинет чистоту и порядок.

— При Барсучонке такого не было, — не раз говорил потом Геннадий Степанович.

Поэтому сейчас Барсучонок погибнет не только для родителей. Он погибнет еще для гимназии.

Кель приближалась. Она уже вытащила пистолет, сняла с предохранителя и деловито накручивала глушитель.

Она не стала даже проверять ворота. Быстро, как молния, перемахнула через забор и притаилась за ящиками. Потом медленно и бесшумно добралась до центрального прохода и выглянула.

Посередине не было ни души. И только на картонном боку ближнего ящика было нацарапано карандашом, так, чтобы было видно, если заглянуть через главный вход:

ТЫ ОБЕЩАЛА, ЧТО НЕ ПРИЧИНИШЬ МНЕ ВРЕДА.

Кель прочитала надпись. Потом еще раз.

— Диана, — послышалось из-за ящиков. — Бей, но выслушай.

Кстати, впервые это сказал афинский флотоводец Фемистокл спартанцу Эврибиаду.

Кель кивнула, сняла глушитель, поставила пистолет на предохранитель и спрятала в кобуру. Поднялась и вышла в центральный проход.

— Прости, — сказала она, — это тренировки.

Загрохотали доски, и показался Барсучонок. В волосах запуталась бумажка с инвентарным номером. Он с легкой улыбкой подошел к Кель и протянул руку:

— Мир?

Диана улыбнулась еще шире и шлепнула по раскрытой ладони.

— Мир, разумеется. Почему ты убегал?

— Я думал, ты собираешься меня застрелить.

— Ты правильно думал. Что-нибудь еще?

Барсучонок задумался. Диана ждала.

— Тебя обманули, — наконец сказал лаборант.

— Где и как?

— Помнишь суд?

— Я ничего не забываю.

— Ты видела снайпера?

— Нет.

— А те, кто тебя послал, сказали, что будет снайпер?

Диана нахмурилась.

— Откуда ты знаешь, что меня кто-то послал?

— Потому что видно, что всю операцию придумали взрослые.

— Мне не говорили про снайпера.

— Кто заряжал твое оружие?

— Я. Оружие — это как музыкальный инструмент. Он требует строго одних рук.

— Скажи, могло ли быть так, что патроны были холостые?

— Ты меня за дуру держишь?

— Никак нет.

— Я отличу холостые патроны от настоящих даже с завязанными глазами.

— А их могли подменить?

— Как подменить?

— Пока ты добиралась в школу. Ты же не в школе его заряжала.

— Это исключено. Оружие лежало в портфеле. Я не выпускала портфель из рук всю дорогу.

— А как насчет ловкости рук? Ты видела, что умеют фокусники?

— Говорю, исключено. Я отлично помню, как стреляла. Холостые патроны не дают такой сильной отдачи.

Барсучонок понял, что девочку везли на машине. Но не стал расспрашивать. Это пока не имело значения. Будет надо, Диана расскажет сама.

— То есть ты стреляла настоящими пулями, — Барсучонок продолжил расспросы, — и попала в губернатора...

— Разумеется. С такого расстояния невозможно промахнуться.

— Но суд тебя оправдал.

— Это дело суда.

— Как ты думаешь, почему суд тебя оправдал?

— Наверное, на помощь пришли мои друзья.

— Что за друзья?

— Я не знаю. Опекун говорил, что губернатор сделал много зла разным людям.

Так, был еще опекун. Это становится интересным.

Барсучонок сделал вид, что ничего не заметил.

— А что этот Шепшелей сделал лично тебе?

— Он убил моих родителей.

В газетах такого не было. Виктор отметил, что это, конечно, отговорка. Причем отговорка из таких, какие годятся только для одиннадцатилетних девочек. Добрейший и бестолковейший Шепшелей кого-то убил или приказал убить? Бред!

— Почему он их убил? — спросил Виктор.

— Они мешали ему творить зло.

— Ты знаешь, каким образом они это делали?

— Нет. Это знал отец. Поэтому его и убили.

Барсучонок понял, что они уперлись в тупик. Значит, попробуем другой путь.

— Ты помнишь, кто на суде говорил про снайперов?

— Это было в материалах дела. Там не было фамилии.

— Про снайперов заговорил Щур. Один из следователей. Ты помнишь его?

— Я не забываю таких вещей.

— Он спрашивал тебя про снайперов?

— Да.

— Что ты ответила?

— То же, что и тебе. Что я не знаю никаких снайперов.

Барсучонок кивнул.

— Очень хорошо. Теперь смотри — если ты не видела снайпера, то откуда Щур его взял?

— Он сказал, что у него есть другие свидетели.

— …которых тоже никто не видел.

— Возможно, им тоже поменяли имена.

— Но почему Багрымчик не смог допросить этих свидетелей?

— Я не знаю.

— А я знаю. Потому что их не было.

Кель нахмурилась.

— Этого не может быть.

— Почему?

— Если их не было, то откуда Щур их взял?

— Он их не брал. Он их придумал.

— Зачем?

— Потому что он был связан с теми, кто тебя послал. Смотри — те, кто тебя учил, должны были откуда-то о тебе узнать. Например, за ними стоял кто-то из знакомых твоих родителей. Если следователи узнали, кто твои родители, то они могли знать и этих людей.

— Не сходится.

— Почему?

— Откуда они знали, что следствие будет вести Щур? И почему допустили к следствию Багрымчика?

— А потому что они этого не знали! Это Щур узнал про них. И решил, что эти ребята заплатят больше.

— Это слишком опасно.

— Почему?

— Его могут разоблачить.

— Кто его разоблачит? Он теперь всей милицией командует. Теперь Щур сам разоблачит кого хочет.

— Логично. Ты хочешь сказать что-то еще?

— Да. Я думаю, — Барсучонок огляделся по сторонам, чтобы еще раз убедиться — их никто не подслушивает, — что тебя не оставят в покое. Они уже нашли тебя. Теперь они будут от тебя что-то хотеть.

— Думаешь, Багрымчик хочет, чтобы я кого-то убила?

— Я думаю, Багрымчик хочет разоблачить своего бывшего коллегу. Щур теперь министр, а Багрымчик — что-то вроде адвоката. Это означает зависть. А зависть — лучший повод, чтобы сражаться за справедливость.

— Думаешь, он будет просить, чтобы я застрелила Щура?

— Нет. Но до этого может дойти.

Кель поджала губы. А потом вдруг врезала по нижнему ящику. Стена из дерева и картонка хрустнула и посыпалась.

— Я в бешенстве, — прошипела Диана. — Я их просто ненавижу. Они превратили мою жизнь в гребаную комедию. Этому нет прощения.

Барсучонок потрепал ее по спине.

— Все в порядке. Убьешь ты этих гадов. Никуда они от тебя не денутся.

— Ну спасибо.

— Теперь пошли по домам?

— Стой! — Диана схватила его за куртку. — Через двор нельзя. Они увидят.

Окованная железом дверь вела в магазин. Но она была заперта. Виктор думал, что сейчас Кель высадит дверь ударом ноги. Или достанет отмычку. Но Диана пошла в другую сторону и указала на край забора.

— Лезем здесь.

— Я не умею лазить по заборам. И подкопы делать тоже не умею. Несмотря на фамилию.

Диана уже подтянулась на руках и высматривала, нет ли опасности.

— Построй лестницу. Ящиков полно.

Барсучонок провозился с лестницей минут двадцать. Сколоченные из нестроганых досок ящики так и норовили оставить занозу.

Наконец они вскарабкались и выпрыгнули к магазину. Быстро обежали его и заглянули во двор с другой стороны.

Там уже никого не было. Скамейка опустела. Мимо ковыляла старушка с миниатюрной собачкой на поводке.

— Тебе, наверное, тяжело так жить, — заметил Барсучонок. — У тебя столько проблем.

— Проблем много, но мне с ними не сложно, — ответила Диана. — Я всегда знаю, что их решу.

— Вот это да!

— Тут нет никакой хитрости. Я все проблемы решаю одним способом.

— Каким?

— Армейским.

Часть II. Террор

Часть II. Террор

10. Лошади и защитники

На перемене Моськин спорил с Вьюн насчет митинга. Кель не слушала. Барсучонок слушал чуть-чуть.

— Мне все ясно про этого Самди, — говорил сын юриста. — Ничего он губернатору не сделает. Сколько он соберет людей? Тысячу? Две тысячи? А губернатор просто прикажет ОМОНу все расчистить — и ОМОН расчистит. У Адамковского вся милиция в кармане. Щур — его человек. Зарецкий — его человек. И у него хорошая репутация в Москве. А у этого Самди что есть? Народная поддержка?

Как и принято среди учеников элитных гимназий, Моськин считал себя чудовищно взрослым и опытным.

Барсучонок не вмешивался. Он думал, что Моськин неправ.

Конечно, милиция — это сила. Но у Адамковского есть верная милиция только потому, что на его стороне Зарецкий. А что, если у Самди появится свой Зарецкий? И этот Зарецкий найдет способ нанять еще одну Диану. А может быть, две, три, дюжину?

После знакомства с Кель лаборант начал понимать, как бывает, что один воин стоит десятерых.

К тому же кто знает, каких могущественных колдунов отыскал Ян Иосифович, когда был в Европе и на Гаити? Вдруг он начнет митинг на кладбище, поднимет мертвых и устроит настоящий революционный зомби-апокалипсис?

Барсучонок, конечно, сомневался в его успехе. Но по другой причине. Лаборант не верил, что в городе вообще может что-то поменяться.

Распался Советский Союз, прославился и застрелился Курт Кобейн, убили губернатора Шепшелея. Но все те же советские многоэтажки стояли за дорогой, а по улицам ходили все те же люди. Что бы ни случилось в Нью-Йорке или Москве, в Тиглях все останется по-старому. Магазин «Крендель» будет по-прежнему на углу. Панорама на заводе будет по-прежнему удивлять, пусть даже завод давно сдан под склады. Все так же будет торчать над пустырем остаток водонапорной башни, похожий на давно сгнивший зуб. А желтые автобусы будут медленно трястись по ухабистой мостовой, и старушки у остановки будут сидеть на перевернутых ведрах и торговать вареной кукурузой.

Можно построить одну многоэтажку и поселить туда Дина, но Тигли останутся прежними. Это все равно что в зоопарке поменять директора, завезти пару новых животных, но оставить зверей во все тех же клетках и во все том же порядке.

Что бы ни говорили родители, а время в Тиглях остановилось. Ни у кого нет сил, чтобы сдвинуть его дальше.

Вот почему Диана была настолько опасной. Кель пришла снаружи, из непонятного места, где жили девочки-убийцы с посеребренными бластерами.

Конечно, было бы интересно посмотреть на эти места.

Но выживет ли там Барсучонок?

Очень хотелось об этом поговорить. Но ни Моськин, ни Вьюн не поймут. А с Погорельским было еще хуже. Староста мог понять. И сообщить куда следует.

***

Первым уроком стояла география. Лидия Михайловна была человеком заурядным и даже пыталась чему-то учить. Очень странно, что ее вообще держали в нашей гимназии. Кажется, Андрей Данилович принял ее на работу потому, что дедушка Лидии Михайловны был красный казачий полковник и украдкой строил в гараже машину времени.

— Диана, какая у вас была последняя тема в предыдущей школе? — спросила Лидия Михайловна.

— Гватемала, — ответила Диана.

— А климатические зоны?

— Отчасти. Для Гватемалы актуальны тропические джунгли, болота и партизаны.

— Например, ты знаешь, в какой климатической зоне расположен наш город?

— Наверное, в тундре.

— Что?..

— Мне это не очень важно.

Для тех читателей, которые никогда не были в нашем городе, мы напомним — наш город стоит на широте Смоленска и расположен по эту сторону Уральских гор.

Не удивительно, что класс расхохотался.

Лидия Михайловна помолчала и оставила новенькую в покое.

На перемене Барсучонок подошел к Диане.

— Если что, — сказал он, — я не смеялся.

— Почему для тебя это важно?

— Я думаю, ты не стала бы убивать весь класс. А меня ты поколотить всегда можешь.

— Неправильно.

— Что?

— Я могу убить весь класс. Это не так трудно, как кажется. Достаточно заблокировать дверь и взять что-нибудь многозарядное.

— Вот как…

— Я не в обиде на них, — произнесла Диана. — Мои знания и правда плохо подходят к реальному миру.

Вторым был урок истории. Он обещал быть веселым.

Историю вел сам Андрей Данилович, директор гимназии. Он пользовался уникальной авторской методикой, основанной на «Розе мира» Даниила Андреева. Так что уроки проходили весело, пусть и бесполезно.

— Барсучонок, — спросил он, рассматривая контурную карту, — ты почему не сделал домашнее задание?

— Андрей Данилович, простите, — сказал Виктор. — Мне демиург помешал.

— Ах, демиург. Тебе надо быть поосторожней. И чаще ходить босиком. Ну и ладно. Перейдем к уроку.

Урок проходил примерно так. Надо было закрыть глаза, расслабиться и погрузиться в какой-нибудь транс. А потом попытаться увидеть внутренним зрением урока. Проникать лучше всего через Ниатос — фиолетовую вершину, где соединяются со своими шельтами монады наших бывших врагов.

Нужно было представлять как можно подробнее. А потом рассказать учителю.

Учитель тоже представлял. Чем больше общих деталей получалось, тем выше была оценка.

Сегодняшний урок был про Великую Отечественную войну. Воображаемая битва должна была стать яркой.

— Столкновение двух, — голос стихал шаг за шагом, словно опускался вниз по лестнице. — С одной стороны — техническая цивилизация, танки, автоматы, «мессершмитты». С другой — цивилизация природы. Лошади, сабли, старомодные винтовки со штыками. Немцы уже отказались от этого оружия, и только на пикнике житель Берлина мог увидеть вишневое дерево или живую лошадь…

— Но у немцев тоже были лошади! — раздался голос Дианы.

— Что, прости? — Андрей Данилович с трудом разлепил глаза.

Кель сидела за партой, прямая как стрела.

— У немцев тоже были лошади.

— Это монадически невозможно!

— Им были нужны лошади.

— Ты увидела у них лошадей? Это точно была Вторая мировая война? Не первая? Не четвертая?

— У немцев во Второй мировой войне обязательно были лошади.

— …эти лошади могли быть железные и с другой стороны. Я думаю, ты слоем ошиблась. Такие лошади встречаются в Скривнусе. Там часто бывают механические животные. Ты внимательно их рассмотрела? Попробуй приглядеться и описать.

— У немцев во Второй мировой войне должны были быть лошади. Много лошадей. Мне не нужно ничего представлять. Очевидно, что они там были.

— Не было у них лошадей! Германия — металлическая цивилизация, техника!..

— Как же они тогда пушки таскали, — спросила Диана, — без лошадей?

Все понимали, что сейчас будет скандал.

Но никто не мог угадать, какой.

Все понимали, что сейчас будет драка.

Но никто не мог угадать, какими средствами.

Выхватит ли Диана пистолет, по официальной версии, травматический? Ответит ли Андрей Данилович высокоточным магическим ударом?

Но все разрешилось самым неожиданным образом.

В дверь постучали.

— Не открывать, — произнес директор, — мы заняты!

Он даже не посмотрел в ту сторону.

Дверь ехидно скрипнула и распахнулась. Директор повернулся к ней и уже приготовился объяснить незваным гостям, что они неправы.

Из-за двери показалось дуло автомата Калашникова. Дуло медленно двинулось вперед, и в класс пролез его владелец — тощий человечек в майке Ramones и балаклаве.

— Всем оставаться на местах, — сказал он. — Пожалуйста.

— Это ограбление? — спросил директор.

— К счастью, нет, — задорно ответил человек в балаклаве и улыбнулся. — Это террористы.

11. На уровень выше

— Имейте в виду, — произнес директор, — если я останусь жив, то буду вынужден о вас сообщить.

— Куда? — поинтересовался террорист. — В Министерство образования?

— На более высокий уровень. Астральный удар будет неотвратим. Берегитесь плеромы!

— Мы будем осторожны, — пообещал террорист.

Было заметно, что ему очень хочется закурить. Но нельзя. Да, в занятии террором есть свои минусы.

— Но даже если вы меня убьете, я все равно сообщу, — добавил директор. — Тело гибнет, но душа-то остается. Душа уходит на верхние уровни Щаданакара. И докладывает… да, докладывает.

Директор хотел говорить что-то еще, но вместо этого обмяк и сдулся, как воздушный шарик.

— Простите, — подала голос Вьюн, — можно задать вам вопрос?

— Спрашивай, — ответил человек в балаклаве.

— Что вы за террористы?

— Мы террористы беспощадные, — был ответ.

— Вы выступаете за всемирный халифат? — спросила девочка.

— Нет, — ответил террорист, — мы за героическую смерть.

«Вот и получили мы место в истории», — подумал Барсучонок.

***

— Там моя дочь! — кричал Вьюн-отец.

— А я что сделаю? — ответил ему командир оцепления.

Журналист пытался заглянуть за оцепление. Его оттолкнули. Милиционеры поспешно строились цепью. Командир оцепления подошел сзади и потащил Вьюна за шиворот.

— Вот что я сделаю с тем, что у тебя там дочь? — повторял он. — Мне что, ее теперь — обратно засунуть, а?

…Надо сказать, что в первые полчаса никто и не знал, что школа захвачена. Когда люди в масках ворвались в школу с черного входа и двери возле столовой, в балаклавах, с оружием, готовые убивать и быть убитыми, — они не встретили никакого сопротивления.

Тогда наши школы еще не охраняли. Считалось, что их незачем грабить.

Первый отряд миновал гардероб и оказался в сумрачном холле первого этажа. Пожилая техничка в синем халате заметила пришельцев и немедленно спряталась в подсобку, за ведра. Двое, что шли в авангарде, быстро заблокировали парадный вход. А долговязый тип с прядью волос, что торчала из-под балаклавы, подошел к кабинету директора и распахнул дверь ногой.

В лицо дохнуло благовониями. Кабинет был совершенно пуст.

Они двинулись по коридору первого этажа. Навстречу, из коридора, что вел в столовую, показался второй отряд.

Долговязый задумался. Люди в балаклавах разбились по трое и уже готовились штурмовать двери младших классов.

Долговязый поднял палец. После чего без единого слова зашагал обратно в кабинет директора.

За его спиной послышались стук дверей, вскрики и быстрая речь. Когда он входил в кабинет, вверх по лестнице застучали три пары ног.

Все шло по плану.

Долговязый уселся в мягкое кресло и какое-то время просто покачивался. Ему нравилось чувствовать себя главным. Потом он достал из кармана бумажку, снял трубку и начал набирать номер.

— Алло! Здравствуйте, это телевидение? А вы знаете, что шестую гимназию захватили террористы? Кто говорит? Террористы и говорят. Так что официальное заявление. Почему мы звоним вам? А куда нам еще позвонить прикажете? В милицию? Зачем нам милиция. Разве милиция может рассказать о наших требованиях… на всю страну? Когда вы сможете прислать съемочную группу? Скоро? Молодцы! Я бы хотел дать несколько советов по освещению.

В проеме показался один из подручных. Он поднял большой палец.

— Хорошо. — Долговязый отложил трубку. — Действуйте по плану, старайтесь никого не убивать. Что толку убивать, если не на камеру?

***

Из тонированного мерседеса показался хмурый Щур. Он быстро прошел сквозь толпу и наткнулся на целое гнездо журналистов.

— Здравствуйте! Пожалуйста, прокомментируйте происходящее. Что вы можете сказать о предположении, что за террористами стоят тайные сталинисты…

— Все находится под контролем. — Щур оттолкнул человека с оранжевым микрофоном и подошел к оцеплению. — Мы уже знаем, что делать. Никто не уйдет безнаказанным.

— Пожалуйста, прокомментируйте слухи о том, что вся милиция занята тренировкой перед предстоящим митингом и поэтому не успела предотвратить захват школы.

Щур нырнул за оцепление. Ему навстречу шагнул командир.

— Кто захватил? — спросил Щур.

— Мы не знаем, — ответил командир оцепления. — Они не представились.

— Чего они добиваются?

— Внимания журналистов.

— А как насчет требований?

— Они требуют еще журналистов.

— Это уже кое-что. Есть ли другие требования? Как насчет отставки мэра, губернатора, президента? Или свободы для китов Гренландии?

— Про это они пока ничего не сказали. Наверное, журналистов пока недостаточно.

Щур с ненавистью посмотрел на школу. Будь его воля — он бы взорвал ее сейчас ко всем чертям, а на пресс-конференции сказал, что это сделали бестолковые террористы. Скандал все равно уже случился, а так хотя бы мороки меньше будет.

Неужели они не могли захватить школу в другой, более спокойный день?

Тем временем внимание журналистов отвлек на себя Моськин. Он, как и положено сыну юриста, знал, что сказать.

— Как вам удалось сбежать из захваченной террористами школы? — спросил бритый налысо корреспондент, похожий на колобка.

— А мы с самого начала на урок не пошли! — гордо сообщил сын юриста.

— Что вы можете сказать о нападавших?

— Да эти террористы вообще одурели! Сегодня вечером с Нидерландами играем! А они своим захватом весь телеэфир перегородили.

— Как вы думаете, к каким катастрофическим последствиям приведет захват школы?

— Да все рухнет, все! Подумайте сами. Если школу не освободят до конца матча, то вся страна не будет знать, какой счет!

***

Второе интервью шло по телефону, прямо из кабинета директора.

— Почему мы захватили школу? — Долговязый задумался. — Я думаю, потому что это проще всего. К тому же здесь много детей. Чем больше заложников — тем лучше. Мы будем их убивать, а вы — показывать в прямом эфире. Договорились?

— У нас к вам… вопрос, — сказали в трубке. — Да, вопрос.

— Задавайте. — Долговязый крутил пистолет на пальце.

— Скажите, вы сумасшедший?

Долговязый задумался. Потом крутанулся в кресле, аккуратно прицелился и выстрелил в окно.

Стекло разлетелось с задорным звоном. Осколки запрыгали на полу.

— Нет, — произнес долговязый. — Пожалуй, нет. Я совершенно нормален. Вы читали Маркузе?

— Что?

— Маркузе. Это философ такой. Вы его знаете?

— К сожалению, нет. Он тоже участвует в захвате школы?

— Нет. Увы, нет. Он уже умер. Жалко, я бы взял его на дело. Захват школы требует… осмысления. Как будет время, обязательно почитайте. Так вот, о безумии. Я сначала тоже думал задействовать душевнобольных боевиков. Но потом разочаровался. Сумасшедшие люди не годятся для терроризма. И знаете почему?

Когда пауза затянулась на полминуты, с той стороны поняли, что это был вопрос.

— Мы… не знаем. Но очень хотим узнать. Пожалуйста, сообщите нам. Я уверен, наши зрители тоже хотят это узнать.

— Душевнобольные не годятся для хорошего терроризма, — произнес долговязый, — потому что они слишком предсказуемы.

***

Этот обшитый светлой сосной зал для пресс-конференций отлично знаком всем, кто смотрит наши местные новости. Но на этот раз журналистов не допустили, а за круглым столом было много пустых кресел.

— Как вы думаете, что он скажет? — спросил Фрунин, главный по пресс-службе. — Это же просто неслыханно!

Пухлый, как груша, и всегда немного нервный Фрунин был интересен тем, что любой, даже тщательно пошитый костюм всегда сидел на нем плохо.

На председательском месте стоял телевизор. Там шел прямой репортаж.

Человек в дымчатых очках молчал и неподвижно смотрел на экран. Казалось, что он вообще не в курсе, что к нему обращаются.

— Хватит! — не выдержал Фрунин. — Какая вам разница, что они там несут? Что мы скажем телезрителям — вот это важно. Как мы объясним то, что случилось?

— Как угодно, — ответил человек в дымчатых очках. — Прошу вас, замолчите.

— То есть они нас не слушают! Я правильно понял ваш намек? Они не слушают и не желают нас слушать. Потому что они нам не верят. У нас скоро выборы губернатора, а они нам не верят. Вы понимаете, как это опасно?

— Они не будут нас слушать. Замолчите.

— Почему вы так уверены, что они не будут нас слушать?

Человек в дымчатых очках молчал.

— Потому что мы не террористы, я правильно угадал? Мы не интересны. Мы скучные. Почему? Потому что ничего не знаем. А что делают со скучными программами? Их заменяют. Берут пульт и переключают на другой канал. Наступила эпоха медиа, понимаете? Раньше люди хотели, чтобы их развлекали. Теперь люди хотят, чтобы их только развлекали. Артисты, спортсмены, политики. И даже дикий дурак Самди развлекал лучше, чем все мы, вместе взятые. Что вы будете делать, если они захотят нас переключить? Пойдете работать на другой канал? Хватит пялиться на конкурентов!

Левая створка парадных дверей отворилась, и в зал вступил губернатор. Здоровенный, плечистый, с лысой головой, похожей на фасолину, он напоминал прораба с ближайшей стройки.

За губернатором вальяжно ступал мордатый Пацуков в непременном сером костюме.

— Ну что? — спросил Адамковский.

— Нам надо придумать свое шоу, — заговорил Фрунин. — Помните, как у Андрея Платонова? Так, чтобы даже массы захохотали!

— Не помню.

— Это не важно.

— Раз не важно — значит, заткнитесь.

Адамковский сел напротив. Справа от него пристроился Пацуков.

— Вы знаете, кто это сделал? — спросил губернатор.

Человек в дымчатых очках молчал.

— Это может быть кто угодно, — заговорил Фрунин. — Сторонники Самди. Какие-нибудь ближневосточные террористы. Там, на Ближнем Востоке, у каждого племени, у каждый секты есть свои террористы. Палестинские исламские радикалы, палестинские христианские радикалы, ливанские шииты, курды-дьяволопоклонники… Я видел списки. Это просто кошмар!

— Школу захватили местные, — произнес человек в дымчатых очках.

— Почему вы так думаете?

— Мы должны объявить, что террористы местные.

— Но почему? — возмутился Фрунин. — Это же совсем не интересно!

Ответа не было.

Губернатор отодвинулся и посмотрел в телевизор. Потом развернулся обратно.

— Зарецкий, — произнес он, — объясните!

— Школа захвачена террористами, — произнес человек в дымчатых очках. — Их около полутора десятков. Судя по поведению — местные и неопытные.

— А может быть, это европейцы какие-нибудь? — заговорил Фрунин. — У них тоже цивилизованные террористы встречаются. Баски какие-нибудь, или Ирландская Революционная Армия. Еще я слышал, есть какие-то террористы за воссоединение Эльзаса и Лотарингии. Они…

— Мы не в Эльзасе, — произнес Зарецкий, — и не в Лотарингии. Мы должны решить эту проблему. Прямо сейчас.

— Так кто-нибудь объяснит мне, что случилось?! — рявкнул Адамковский. — Поговорить вы и без меня можете.

— По нашим сведениям, — все тем же тоном продолжал Зарецкий, — за захватом стоит организация «Сверхновый порядок» и ее лидер — поэт-турбофутурист Родослав Хильдебертович Гугука. Они считают своими союзниками всех радикалов и совершенно уверены, что стоит им устроить достаточно громкую заварушку, как к восстанию присоединятся тысячи простых обывателей. Уровень боевой подготовки — скорее всего, низкий, но в нашем случае это не важно. Захватывать заложников намного проще, чем останавливать танковые дивизии.

— Зачем ему революция?

— Я полагаю, что мы можем доверять тому, что он говорит журналистам. В конце концов, это единственное, что Родослав Хильдебертович умеет хорошо. В последнем интервью он сказал, что без революции ему скучно. Я не вижу причин, чтобы не верить этому заявлению.

— Щура известили?

— Щур ничего не знает.

— Это еще почему?

— Вы и сами прекрасно понимаете. Потому что наш Щур — полный болван.

— Я думаю, следует пояснить, — заговорил Фрунин, — источники вашей информацию. Почему Гугука? Откуда вы взяли эти подробности?

Зарецкий даже не смотрел в его сторону.

— Я получил эту информацию по моим каналам, — произнес он. — Я доверяю им больше, чем милиции или телевизору.

— Я не понимаю. — Адамковский стучал пальцами по столу. — Хотя нет, наоборот. Я очень хорошо понимаю, почему вы знаете, кто захватил школу, зачем ее захватил, как он это сделал. Но почему вы говорите это мне, вместо того чтобы звонить в оцепление? Вот этого я — не понимаю.

— За пределами средств массовой информации эти сведения практически бесполезны. Мы не знаем, какой план у захватчиков.

Адамковский не слушал.

— Откуда у него люди? Ну вот откуда у него люди! С автоматами. В центре нашего замечательного города!

— У нас в городе слишком много бесполезной молодежи, — ответил Зарецкий.

12. Два очень крепких орешка

— Простите, а у вас оружие какой марки? — спросила Диана.

— Это немецкая штурмовая винтовка, — ответил террорист. — Марку не помню.

— Я стреляла из такой. Это либо шестнадцатка, либо четырнадцатка.

— Ну, допустим. — Террорист переминался с ноги на ногу.

Барсучонок предположил, что это его первый теракт.

— Внизу ствола есть маркировка. Можно посмотреть? — Диана шагнула еще ближе.

— Угу, — ответил террорист и перевернул ствол.

Это случилось за пару секунд. Диана мягко, как клубок, перекатилась через парту, ухватила за перевернутый ствол и с размаху приложила голову в черной балаклаве об доску. Потом рукой за подбородок, и врезала об доску еще. И еще. И еще!

Доска заскрипела. Из-под потолка жалобно хрустнул об пол горшок с узамбарской фиалкой.

Обмякший террорист сполз на пол. Диана вырвала автомат из бессильных рук и заглянула в дуло.

— Ясно, — сказала она и подняла взгляд на класс. Все сидели на прежних местах, обомлевшие еще больше.

— Виктор — ко мне, — сказала она, — остальные остаются на местах. Особенно директор. Не шуметь. Не внушать подозрений. Официально — вы заложники. До сих пор.

— Диана, куда ты идешь? — спросил Андрей Данилович своим обычным, не гипнотическим голосом.

— Вас спасать.

Барсучонок уже вышел к доске. Диана открыла дверь, быстро осмотрела коридор, махнула ему рукой и выскользнула из класса. Виктор — за ней.

Диана захлопнула дверь и заперла на замок.

— Нам нужен кабинет химии, — сказала она, — где есть лаборатория с реактивами. И хотя бы канистра бензина.

— Ты уже была в этом кабинете. Помнишь, комната с вытяжкой.

— Я никогда не забываю места дислокации. Что такое вытяжка?

— Стеклянный шкаф такой. Высокий.

— Ясно. Вспомнила. Идем на цыпочках, стараемся не шуметь. Когда в коридоре — ни слова. Если видишь террора — рукой вот так. Стартуем!

***

Пустой и сумеречный коридор дышал угрозой. Вокруг — ни души. Кажется, что все на уроках.

А вот и кабинет химии. Кель потянула ручку — заперто.

Диана вытащила из кармана нож и начала оперировать замочную скважину.

— Тебя учили вскрывать замки? — спросил шепотом Барсучонок.

— Нет. Я это с детства умею.

— А что еще ты умеешь?

— Я умею убивать самыми разными способами.

…

— Штатские обычно не понимают, на что способен человек с ружьем, — сказала Кель, когда они закончили. — Сотня человек с оружием может взять под контроль стотысячный город.

— Но есть же армия и полиция!

— Армия и полиция есть, когда есть кому им приказывать.

— А что будет, если это столица?

— Если это столица — они будут удерживать всю страну. Пока в других больших городах не появятся другие сотни с ружьями. Обезглавленное государство трудно удержать, но легко захватить. Просто берешь под контроль Дом правительства и звонишь в американское посольство.

— Но этой сотне с оружием надо быть осторожными, — заметил Барсучонок. — Перед началом операции надо убедиться, что где-нибудь не спрятался Брюс Уиллис.

— Разумно. Так, все готово. Вот эти — зажигательные, эти — взрываются. Пошли!

— А мне что делать?

— Ты, как я поняла, смотрел «Крепкий орешек»? — спросила Кель, не оборачиваясь.

— Да.

— Делаем все, как там.

— Диана, а давай лучше как в «Леоне»!

— Как в «Леоне» не получится.

— Почему?

— У нас недостаточно гранат, чтобы взорвать школу.

***

Здание тринадцатой гимназии строили еще при Хрущеве, и вместо бассейна у нас — неуютный кирпичный спортзал.

Здесь и выступал Гугука.

В этом был и поэтический, и террористический смысл. Большой зал давал неплохую акустику. А еще он стоял отдельно от школы, через двор, соединенный крытым переходом на кирпичных столбах.

Даже если школу захватят, этот огромный каменный ящик можно будет защищать отдельно.

Кирпичные стены закрыты фанерными щитами, а наверху, под потолком, установлены здоровенные фонари. Они сделаны по тому же проекту, что и наши уличные, и здесь, в закрытом зале, кажутся огромными.

Заложников рассадили по скамейкам вдоль стен, а стол учителя перетащили на середину зала, чтобы освещение было получше. Поэт сел за стол, а перед ним поставили бомбу.

Бомба впечатляла — это было четыре багровых цилиндра, обмотанных проводами, с большим экраном. На экране замерли красные цифры обратного отчета.

Цифры пока стояли неподвижно. От них тянулся заклеенный пластырем в двух местах провод с кнопкой взрывателя. Гугука то вертел его пальцами, то пытался ковырять кнопку.

— Я хочу сделать заявление, — сказал Гугука в камеру, — и объявить требования. Я их сформулировал в поэтической форме. Язык поэзии более точен и лучше запоминается. Слушайте!

И он начал читать в прямом эфире поэму, над которой работал последние четыре года. Поэма занимала целую гору листов, которых бы хватило на четыре или пять альбома для рисования.

Мы не будем приводить здесь текст этой поэмы. Достаточно сказать, что ее чтение в прямом эфире, особенно вслух, было прямым и бессовестным нарушением Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, принятой резолюцией 39/46 Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1984 года.

***

Первые люди в балаклавах нашлись возле большого окна возле лестницы. Они с любопытством смотрели на митинг родителей, так что заметили ребят в последний момент.

— Стоять! Куда пошли!

— Бах! Бах! Бах! — ответил им пистолет Дианы.

Они повалились, словно манекены. Один отрубился сразу, второй стонал и пытался выстрелить. Пришлось добавить.

Ребята осторожно свернули на лестничную клетку.

Наверху, возле деревянных дверей, где начинался переход в спортзал, стоял человек с автоматом.

— Падаем! — крикнула Диана и толкнула Барсучонка на пол.

Человек с автоматом вскинул оружие и вжал спусковой крючок.

Барсучонок вспомнил, что в жизни автоматные пули спокойно прошивают и дерево, и автомобильную дверь, и кирпичи. Точность, конечно, теряется. Но…

Но автомат только фыркнул.

— Предохранитель не снял, — сказала Кель.

— Спасибо, — сказал человек в балаклаве и начал снимать. Кель выстрелила в упор, и он так и повалился, выставив ствол в потолок.

Кель отобрала оружие, осмотрела, поставила обратно и швырнула его Барсучонку.

— Я не умею стрелять!

— Кинешь мне, если их будет много.

В переходе дежурили трое. Курили, тоже смотрели через окна на митинг и посмеивались. Отсюда им была видно хуже — тополя загораживали.

С другой стороны прохода стояло ведро с забытой шваброй.

Она и полетела троице в голову. Зазвенело стекло, и затрещали выстрелы. Двое раненых попадали на пол, второй попытался выстрелить — и получил от Барсучонка бутылкой по голове.

Бутылка хрустнула, тряпка вывалилась, и жидкость полилась на обмякшего террориста. Запахло бензином и маслом.

На другом конце перехода распахнулась дверь, и показались еще двое.

— Кидаем! — Диана выхватила левой рукой зажигалку и чиркнула. Длинный язык пламени был похож на нос.

Бахнуло замечательно. Огненный шар снес стекла, отшвырнул террористов прочь и даже попал в один репортаж. Едкий жар хлестнул по лицу.

Путь в спортзал был открыт.

Возле входа в спортзал стояли еще трое. За запертую дверь уходили черные провода.

— Автомат!

Оружие полетело ей в руки. Диана передернула затвор и дала очередь. Трое бросились прочь.

Ядовитый дым драл горло и ел глаза. Но хотелось смеяться.

***

Из-за двери донеслись отголоски автоматной очереди.

— Не смейте меня прерывать! — рявкнул Гугука. — Меня нельзя прерывать. А знаете, почему меня нельзя прерывать? — Он обвел всех выпученными, с красными прожилками глазами. — Потому что я заминировал этот спортзал, вот почему! — И хлестнул по столу белым проводом взрывателя. — А теперь — слушайте. Я продолжаю.

Дверь в спортзал распахнулась от удара ноги. На пороге стояла Кель.

Поэт перевернул страницу. На девочку он даже не посмотрел.

— Заканчивай! — крикнула Диана. — У людей футбол, а ты телевизор занял.

Ее голос отозвался гулким эхом.

Гугука заинтересовался. Он отложил листки и приподнялся, чтобы получше ее рассмотреть.

Диана целилась в него из «Беретты», а сама смотрела на бомбу.

— Дите, это весьма оригинально, — сказал Гугука. — Можно сказать, перформанс. Ты могла бы выступать с Тер-Оганесяном. Иконы там рубить, сжигать семейные альбомы! Если хочешь, я дам телефон, мы на последнем биеннале вместе курили. А сейчас прячь пистолет и иди смотреть аниме про девочек-волше…

Диана выстрелила в упор. Без единого слова.

Гугука вздрогнул, покачнулся и начал падать. Его лицо выражало не боль, а скорее удивление — надо же, какие дела бывают.

Исписанные листы сыпались на пол.

***

Комната была погружена в темноту, настолько густую, то не видно даже стен. Горел синий экран. Перед экраном сидел человек в дымчатых очках.

Когда Гугука на экране опрокинулся и упал, человек в дымчатых очках поморщился. Снял трубку коммутатора, набрал номер.

— Где там Гобзема? — спросил он. — Чем он вообще занят?

***

Тощий Гугука свалился почти бесшумно. В последний момент он спохватился и сжал в тонком белом кулаке кнопку детонатора.

Взрыватель заверещал, и на экранчике побежали красные цифры.

***

Обычно думают, что взрыватели с цифрами бывают только в кино, чтобы зритель понял — дело плохо. Это не так.

— Эх! — Диана отпустила проводки и махнула рукой. — Собрали неправильно, уже не починишь. Ничего не будет… Вам оставаться на местах! — рявкнула она. — Никакой паники! Все остаются на своих местах!

И для верности обвела зал взведенной «Береттой».

Времени оглядеться не было. Она успела отметить, что оба террориста побросали оружие и спрятались за заложниками. Видимо, надеялись, что их сейчас спасут и вместе со всеми отпустят домой.

— Но там же бомба! — крикнула девочка с тяжелым золотым конским хвостом.

— Там…

Бомба пикнула и взорвалась.

— …просто дымовая шашка. У любого прапорщика купить… кхе-кхе. — Диана зашлась в кашле.

Косматый дым, похожий на хвост черной лисы, валил из лопнувших красных цилиндров.

***

— Не террористы, а дрянь, — процедил сквозь зубы человек в дымчатых очках, — Даже взрывчатку нормальную достать не умеют!

13. Раруг

Над зданием школы поднимался мутный коричневый дым. Милиционеры на кордоне молча обменивались хмурыми взглядами.

Потом в толпе за кордоном пробежал небольшой ропот. В тяжелом дыму двигались два силуэта. Наконец они подошли достаточно близко, чтобы можно было разглядеть портфели и школьную форму.

— Вы кто такие? — спросил капитан.

— Не видите, что ли? — процедил Барсучонок. — Заложники мы.

— А где террористы?

— Их кто-то убил, наверное.

***

Когда расспросы закончились, на них перестали обращать внимание. Милиционеры держали цепь, кричали в мегафоны, крейсировали толпу с автоматами наперевес. В школу уже забегали первые спецназовцы.

Кель и Барсучонка даже не обыскали.

— Пошли домой, — сказала Диана.

И они отправились знакомым маршрутом.

Буквально в двух шагах от школы толпа заканчивалась. Теперь Кель и Барсучонок шли безлюдным пустырем, и холодный осенний ветер щекотал их щеки.

Возле подъезда на лавочке сидел знакомый человек в синем костюме. Барсучонок понял, что спрятать Диану не получилось. Как только она появилась, двор так и притягивал известных и не очень людей.

На этот раз пришел директор гимназии.

Кто дальше?

Возможно, прилетит Бэтмен. А может, прямо в песочницу десантируется лично Арнольд Шварценеггер.

— Я к Виктору, — заявил Андрей Данилович. — Ты, Диана, можешь идти.

— Я на связи, — улыбнулась Диана и изобразила выстрел указательным пальцем.

Директор проводил ее напряженным взглядом, а потом повернулся к Виктору.

— Ты знаешь, кто она?

Наверное, директор узнал про Кирунину. Интересно, откуда? Может, прочитал личное дело?..

— Да, конечно, — ответил Барсучонок.

— Она — не человек.

— А кто?

— Раруг.

— Раруг?

— Да, Раруг! Но замаскированный под человека. Можешь мне верить.

— А как вы догадались? — перешел на шепот Барсучонок.

— Мне сообщила монада Бабуратундры. Очень конфиденциально!

— Понятно.

— Держись от нее подальше.

— От Бабуратундры?

— От Раруга!

— А как же Бабуратундра?

— От Бабуратундры никуда не денешься. Потому что она везде!

— Но что в нем опасного? — не унимался лаборант. — Разве Раруг опасен для человека?

Барсучонок не помнил, кто такие Раруги. Но надо поддерживать разговор.

— Для человека все опасны, — произнес директор гимназии. — Даже люди.

— Простите, Андрей Данилович, а можно вопрос задать?

— Спрашивай, спрашивай.

— А как вам удалось выбраться из школы? Там были террористы, оцепление…

— Я прошел через Заранду, — ответил директор. — Я собирался вывести всех через Заранду, но меня кто-то опередил…

— Спасибо вам большое, Андрей Данилович, — сказал Барсучонок. — Что бы я делал без вашей астральной помощи.

— Ты бы застрял, как Винни-Пух, — ответил директор, — на одном из зыбких нижних уровней.

Барсучонок поднялся к себе на четвертый, открыл дверь и понял, что приключения только начинаются.

В коридоре, спиной к дверям, стоял Гобзема. А родители Барсучонка были на кухне.

И Гобзема пытался что-то им доказать.

***

— Вы его родители, — говорил Гобзема. — И я прошу вас повлиять на сына!

— Что он сделал не так? — недоумевала мать.

— Он связался с опасной девушкой.

— Не вижу проблемы. Девушка в его возрасте — не проблема. Это, я бы сказала, удача.

— Она опасна!

— Судя по новостям, — мать кивнула в сторону работающего телевизора, — в наших школах намного опаснее. Там террористы как у себя дома расхаживают. Словно у нас тут не Россия, а холодный Ближний Восток.

— Эта девочка связана с Самди. Вы знаете, кто такой Самди?

— Знаем. Голосовали.

— Он опасный террорист. Именно он стоит за захватом школы.

— Если Самди — террорист, то как он попал в избирательные бюллетени?

На этом месте Виктор ткнул Гобзему пальцем в спину.

Куратор дернулся и обернулся.

— Простите, что прерываю, — произнес Барсучонок, — я просто хотел вас предупредить. Моих родителей, на моей памяти, не удавалось переспорить еще никому. Даже их собственным родителям. Вы же понимаете, университет…

— Я понимаю. Я учился. — Гобзема отошел в коридор и вдруг обнял Барсучонка за плечо. Похоже, молодой куратор нашел в школьнике родственную душу. — Что с Дианой?

— Мы, кажется, живы.

— Поверь мне, это ненадолго. Ну ты же сам видишь, какая она? С ней тяжело, с ней опасно.

— Она мне нравится.

— Бросай эту бешеную, — сказал Гобзема, — пока не поздно. Я тоже думал, что нормально будет… Ну да, девочка, школьница, десятый класс… Позавчера, только назначили, приезжаю к ней. Она мне открывает и улыбается так еще, невинно совсем. Я переступаю в прихожую, потому что через порог дела не решаются, прикрываю дверь. Ох, как накрыло! Эта мебель дешевая из восьмидесятых… А девочка стоит посередине всего этого спокойно. Ну, разумеется, а что она в тюрьме видела? Я ей говорю — может, купить тебе чего, картошки там, шампиньонов? Ты же готовить, наверное, не умеешь, только разогревать. А она мне — да-да, ты очень вовремя. Пошли на кухню. Тут как раз надо спрятать три трупа.

— Спрятали? — осведомился Барсучонок.

— Пришлось! Завернули в ковер и прикопали за кольцевой… Повезло, что эти мудаки и так в розыске были. Черные риэлторы, чтоб их. Беда с этими женщинами, вот что!

Барсучонок пожал плечами.

— Что скажешь? — спросил Гобзема.

— Что говорить, если твоя жизнь за пару дней превращается в боевик?..

14. На клумбу

В тот день весь город хотел знать правду. Но места возле школы на всех не хватило, поэтому правду передавали по телевизору. И те из нас, кто остался у телевизора, потом говорили, что по телевизору было интересней.

Показывали то самое фирменное шоу губернатора, которым Адамковский иногда тешил народ. После каждого такого шоу его рейтинг поднимался на пять процентов.

Наша районная управа расположена как раз по соседству с гимназией.

Террористы не пытались ее захватывать. Возможно, их было слишком мало. Или они не знали, что управа здесь. А может быть, решили, что чиновников все равно никому не жалко…

На втором этаже, где красивый паркетный пол, поставили стол, камеры и собрали в полном составе все правительство нашей области. Адамковский восседал во главе стола, и его глаза сверкали.

Первым досталось главному по образованию. Фамилия у него была Двойкин.

Толстый и нервный Двойкин отвечал у нас в области за образование. Простые телезрители помнили только его фамилию. А вот родители Барсучонка знали его хорошо и ругали не реже, чем раз в две недели.

Возможно, за фамилию его и назначили.

— Почему ты в школах террористов растишь? — кричал на него Адамковский. — Чтобы духу твоего здесь больше не было! Уходи и забирай своих террористов! Ты уволен! Вконец уволен! Будешь дальше географию преподавать.

— Я могу выйти?— осведомился Двойкин.

— Оставайся, если интересно. — Адамковский обвел собравшихся театральным взглядом. — А кому неинтересно — могут уходить следом. Мы в министрах никого не держим!

Люди за столом зашевелились. Но уйти никто не решился.

— У нас — катастрофа, — начал Адамковский. — И мы даже знаем, кто виноват. Что же случилось? Опасный террорист Гугука захватил школу. А кто в этом виноват?

Он еще раз оглядел собравшихся, словно коварный террорист Гугука тоже сидел за этим столом.

— Что скажете, Двойкин? — спросил губернатор.

— Но я… я же уже докладывал! Я не виноват! Ни в чем не виноват.

Перед губернатором положили еще один лист бумаги. Он быстро просмотрел, кивнул и улыбнулся.

— Спасибо. — Адамковский продолжил: — Итак, буквально только что неизвестные в масках обезоружили охрану и устроили полный разгром в областном управлении образования. Архив с копиями личных дел учащихся сгорел начисто, работа остановлена, одна из сотрудниц от потрясения повредилась в рассудке, называет себя женщиной-кошкой, залезла на фонарный столб и оттуда… Так, это уже не важно. Что вы на это скажете? Вы уже, я надеюсь, выяснили, кто это сделал?

— Я… не знаю.

— Да вы вообще ничего не знаете!! И не способны ничему научить. Вы ничего не сделали, хотя отвечаете за школы! Школы всей области под угрозой, а вы ничего не сделали? Что вы вообще здесь делаете? Зачем вообще вы нужны? Вон отсюда, слышите? Вы уволены!

Двойкин поднялся. Руки тряслись, когда он собирал бумаги.

— Ну ладно, ладно, — бормотал он.

— Уходите? Хорошо. Отлично. Даже замечательно. Идем дальше.

Двойкин боком скрылся за дверью.

— Продолжаем. — Адамковский отложил бумагу. — В нашей области господствует террор. Убивают губернаторов, захватывают школы, собираются на митинги. И кто за это отвечает? Скажите, Щур.

Щур пошевелил усами, поднял глаза и произнес решительным командирским голосом:

— Ответственность несут террористы.

— Какие террористы?

— Различные.

— Неправильно. За это отвечаете вы! Вы, вы и только вы!

Адамковский повернулся лицом к ближней камере.

— Жители нашего города прекрасно знают из новостей, что на улицах у нас хаос и махновщина. В гимназиях — террористы, на улицах — активисты, и даже по делу Кируниной ничего! Уже год мы ищем день и ночь исполнителей этого чудовищного преступления — а они как сквозь землю провалились. Я не специалист в поиске преступников. Для этого у нас есть милиция, которой командует Щур. И они никого не могут найти! Никого!

— Мы не успеваем, — заговорил Щур, — у нас с машинами плохо, с бензином плохо, со всем плохо.

— Мы что, выделяем вам недостаточно средств?

— Деньги-то вы даете. А они идут к нам через этого Пацукова и по дороге где-то теряются.

— Я не желаю слушать оправданий. — Адамковский даже не повернул голову. — Я желаю видеть результат работы. Ищите вы плохо, и я не могу искать вместо вас. Но я — поставлен народом, чтобы следить за поисками. И я говорю — вы больше не министр внутренних дел нашей области. Нам нужна другая милиция.

Повисло молчание. Было слышно, как ерзает в кресле уцелевший Пацуков.

— Я позволю заметить, — произнес оставшийся за кадром Щур, — лишь одну деталь. Чтобы снять меня с должности, необходимо разрешение областного совета. Как и утверждение…

— Ты упустил все свои детали. Выйди вон.

— Вы не уполномочены мне приказывать.

— Я уполномочен народом! Я — человек от народа. Я сам народ. И народ вам говорит — вон отсюда!

— Говорите, что хотите.

— Охрана! Выкинуть прочь этого придурка. Пусть все видят — народ не обманешь!

Послышался грохот — это Щур бросился через стол на губернатора. Потом его схватили охранники и поволокли к выходу.

Адамковский улыбался и медленно кивал на камеру. Все шло, как и положено.

Снова послышался грохот.

— Что такое? — губернатор нахмурился и повернулся за пределы кадра.

— Дверь! — ответили из-за кадра. — Дверь заперта?

— А почему она заперта.

— Этот запер, — виновато ответил все тот голос, — как его… фамилия такая смешная?

— Ничего не работает! — взревел Адамковский. — Все сломал! Да что это такое?

— Я хотел бы сказать… — начал из-за кадра голос Щура.

— В окно его! Прочь с глаз моих! Чтобы я этих придурков больше не видел!

Щура опять поволокли через зал, мимо камер. Лязгнула длинная рама, зазвенели стекла.

— Все правильно, — изрек Адамковский. — На клумбу его!

И Щур вылетел.

Окно закрылось. Неразличимые силуэты охранников расходились по местам.

— Так, замечательно. С этими бездарями по-другому нельзя. Их надо гнать без жалости. Кто-нибудь еще хочет что-то сказать?

— Я хочу, — ответил низкий голос.

Зарецкий сидел мрачный, все в тех же очках и положив руки на стол. У него не было ни бумаги, ни ручки — ничего.

— Да, разумеется, говорите, — бросил Адамковский. — Мы, народ, готовы выслушать ваш план стабилизации обстановки в городе.

Зарецкий сделал паузу, пока переключали камеру.

— Перед нами стоит две проблемы, — начал он. — Во-первых, это проблема с захваченной школой. Уже установлено, что террористы устроили это, чтобы привлечь к себе внимание. Им это удалось, но они оказались в затруднительном положении. Им совершенно непонятно, что делать дальше. Возможно, им придется сдаваться или взрывать школу. Сдаваться не интересно, взрывать школу — страшно. Такова ситуация.

— Очень разумно, — кивнул губернатор, — очень разумные вещи вы говорите.

— Вторая проблема — это народное недовольство, — продолжал Зарецкий. — В область вернулся Самди и по разным каналам стягивает в город всякую буйную молодежь. Вы — губернатор от народа, но народу сейчас непросто. Власть — это голова. Люди готовы отрубить себе голову. Они надеются, что вырастет новая, еще лучше.

— Я надеюсь, — Адамковский опять улыбнулся, — что у вас есть план предотвращения подобной провокации.

— Разумеется. В подобной ситуации наиболее разумной мне представляется отставка губернатора.

В наступившей тишине было слышно, как за стеклами проехал очередной грузовик.

— Простите, вы что сказали? — губернатор нахмурился.

— Основным требованием митингующих будет отставка губернатора. Соответственно, если губернатор действительно подаст в отставку...

— А что будет с областью?

— Мы сможем это уладить.

— Ваша шутка затянулась.

— А народ полагает, что затянулся ваш срок.

— Вы забываетесь!

— А вы забыли, что вас поставил народ. Поймите, ваше время вышло. — Теперь Зарецкий смотрел Адамковскому в лицо. — Либо вы уйдете сейчас и бунт захлебнется, либо вас вынесут.

— Я повторяю мой вопрос — что будет с областью?

— Она никуда не денется. И у вас будет возможность честно пойти на выборы.

— Послушай, ты забываешься. Ты угрожаешь человеку, которого избрал народ.

— Если народ вас избрал, — спокойно ответил Зарецкий, — он изберет вас и еще раз.

Адамковский откинулся на спинку кресла.

— Очень хорошо, — произнес губернатор. — Очень дельное предложение. И я тоже предлагаю. У тебя же все предусмотрено, я правильно понял?

— У меня, — ответил Зарецкий, — предусмотрено намного больше, чем вы думаете.

— Замечательно. А вот что я скажу. Народ говорит вам — вон отсюда! Вы уволены.

— Как скажете. — Зарецкий поднялся. — Я сказал, что скажу.

Он отстранил рукой подошедших охранников.

— Я сам выйду! И еще — не надо камер, не надо. — Он подошел к двери, что-то сделал с ручкой, и дверь открылась. В проеме он остановился и устало посмотрел на губернатора.

Адамковский ответил торжествующим взглядом.

Зарецкий развернулся и пошел прочь.

— Камеру сюда, — скомандовал губернатор. — Переключили? Хорошо. Итак, сегодня я принял решение. Вы все только что увидели — тот, кто идет против народа, во власти не задерживается. Мы люди мирные, мы не хотим безобразий. Мы оторвем голову каждому, кто осмелится безобразничать. Все, кто допускает такие дела, будут наказаны… Да что там за шум на улице? Посмотрите.

Снова зазвенело стекло.

Толпа возле школы выросла. Оцепление уже с трудом сдерживало бурлящую серую массу. И по улице летели крики:

— Долой! — кричали внизу. — Долой!

А камеры записывали, провода передавали, антенна в телецентре транслировала, и телевизоры показывали.

***

Щур шагал, не разбирая дороги.

Дома пульсировали, изгибались острыми углами.

— Долой! Долой! — доносилось откуда-то из-за спины.

Потом дома закончились. Дальше был пустырь с пожухлой ржавой травой. На границе с пустырем стояла телефонная будка с побитыми краями.

Щур постоял. Потом зашел внутрь и снял трубку. Из трубки загудело.

Это странно, но в те времена телефонные будки у нас еще работали.

Пальцы начали накручивать цифры. Он помнил этот телефон наизусть.

— Алло? — спросил знакомый голос.

— Алло. Ты, Багрымчик?

— Я, я, — был ответ, — я смотрел, я все видел. Хорошо тебя выкинули. Душевно.

— Вблизи это не так весело. Второй этаж. Клумба вонючая.

— Поздравляю с переходом в оппозицию.

— Спасибо. Где найти эту вашу Иру Кирунину?

— Зачем вам?

— Есть одна идея.

— Ну ладно, дело твое. Ланькова, 15. Квартира 45. Стандартная, оперативная.

— Я пойду к ней.

— Иди. На твой страх и риск.

— Спасибо. Я зайду. Потом, если выгорит.

Он повесил трубку и какое-то время просто смотрел на облупленный телефон. Потом вышел и огляделся.

Дорога уходила вниз. Дальше расстилался медно-рыжий пустырь. С одной стороны торчали серые коробки завода с какой-то мазней на фасаде. С другой стороны, над зарослями вдоль реки, торчал квартал из старых, еще хрущевских времен, кирпичных четырехэтажек.

Щур пригляделся и увидел огромную цифру 15 на ближнем доме.

Он задумался. Вспомнил оперативную карту города. Вот синяя вена набережной, а прямо перед ней, на небольшом прямоугольнике, несколько домов. Да, так и есть…

Улица Ланькова.

Дом 15.

Это судьба.

Он зашагал через пустырь, ощупывая табельный пистолет под полой пиджака.

Табельное оружие отобрать забыли.

А на середине пустыря он вспомнил еще кое-что.

Те из милиции, кто сейчас на дежурстве, телевизор еще не смотрели. И для них он до сих пор самый главный.

15. Смерть

Дверь была удивительно старая. Деревянная, с осыпавшейся краской, она, казалось, превосходила возрастом дом.

Щур позвонил. Кнопка звонка тоже выглядела доисторической.

Дверь открылась, показалась хмурая Диана. Она была по-прежнему в школьной форме, только уже без следов копоти.

— Вы? — Она подняла бровь. Диана, конечно, узнала второго следователя.

— Я. Можно зайти?

— Ну заходите.

Проем был низкий, по хрущевскому стандарту. Щуру пришлось согнуться.

Диана потопала в комнату. Она передвигалась легко и ловко. Даже старые доски не скрипели под ногами в кремовых чулках, а только попискивали, словно мышата.

На экране компьютера замерла каменисто-черная панорама первого Quake.

— Видите, боевые навыки отрабатываю, — послышался голос Дианы. — Вместо стрельбища.

— Вот как! — Щур стоял посередине комнаты. — Разве это похоже?

— Если есть опыт — очень похоже, — серьезно ответила Кель. — Прицелился — выстрелил, прицелился — выстрелил. Только мышкой целиться непривычно, и отдачи нет. Я думаю, скоро начнут делать мышки с отдачей.

— Это интересная мысль. — Щур держал руки в карманах пальто. Он чувствовал, что они дрожат.

— Вы садитесь, садитесь, — сказала Диана, не отводя взгляд.

— Я по делу.

— Интервью не даю.

— Я по важному делу.

— Я и в кино не снимаюсь.

— Я хочу, чтобы ты убила Адамковского.

Кель прислонилась к дверному косяку и стояла, скрестив руки на груди.

— А что вы еще хотите? — спросила она.

— Ты должна его остановить.

— Просто замечательно!

— Пойми, Диана. Ты должна это сделать. Больше никто не может.

— Если больше никто не может, почему я могу?

— Потому что ты уже убила одного губернатора.

Стены комнаты словно пульсировали.

— С тех пор как я его убила, губернаторов стали охранять лучше.

— Они все равно не готовы. Поверь. Я их инспектировал.

— К Адамковскому у меня претензий нет.

— Это он впутал тебя в это дело.

— В дело впуталась я сама. Уходите ловить террористов. Сезон охоты закончился.

Щур развернулся, а потом со всей силы врезал кулаком в шкаф.

— Ты всем нам обязана! Всем! Делай, что говорят!

Диана развела руки. Мгновение — и в руке «Беретта».

— Ведите себя прилично, — сказала девушка. — Иначе я буду вынуждена.

— Будешь вынуждена что?

— Просто вынуждена.

Щур упер руки в бока.

— Значит, так?

— Именно так.

Он бросился без предупреждения — как учили. Кель вскрикнула, и сверкающая «Беретта» запрыгала на полу. Мгновение — и Щур прижал ей к стене. Еще мгновение — и Диана вывернулась из коричневого пиджака школьной формы, кубарем выкатилась в коридор и понеслась вниз по лестнице.

— Стой!..

Щур несся вниз по лестнице. Лестница пульсировала, как кишка, и кое-где становилась треугольной. Наконец он вылетел во двор и успел заметить белое пятно блузки на фоне забора.

За ней!

Щур бежал, как последний раз в жизни.

Прошлая такая погоня была еще в те времена, когда он был простым оперуполномоченным.

Земля тряслась под подошвами, а дома разбегались в ужасе.

Грохот ящиков за забором. Не уйдешь! Пальцы запутались в ремнях, но все-таки вытащили пистолет.

Предупредительный — в воздух.

Второй — прямо в забор. Насквозь, через доски и ящики.

Взметнулись опилки.

В лабиринте картона и досок зарокотало, а потом затихло. Ага, покинула убежище. Так нам и надо.

Забор. Поворот. Дорога уходит к набережной. За облетающими деревьями — водонапорная башня и краны причала.

Щур шагал под деревьями. Он оглядывался зорко, как учили. Взгляд цепляется за кучу опавших листьев со свежим следом. Ну-ну, Диана, ну-ну…

Заросли реагировали по-другому — они закручивались вокруг него, словно водоворот. Но вот они расступились, и он оказался перед причалом.

Причал не особенно годился, чтобы здесь прятаться. Скорее всего, Диана будет убегать в сторону водонапорной башни. Но за башней — пустырь, там она будет как на ладони. Ее можно будет догнать, обезвредить, сломать, собрать заново — и отправить на задание…

Стоп!

Все не так просто.

На темной воде — чугунный прямоугольник пирса с тяжелыми толстыми кольцами, а за ним — кучи песка и железная рощица кранов. Солнце сверкает на сонной осенней реке. Пахнет мокрым железом.

Мир перестал шататься и стал вдруг очень ясным и отчетливым.

На металлическом прямоугольнике пирса лежала темная карточка. Даже с такого расстояния было видно, какая она новенькая и блестящая.

Щур подошел ближе, переступил ограду. Нагнулся, взял. Это была новенькая игральная карта. На ламинированной рубашке ни одного отпечатка. Похоже, этой колодой еще не играли.

Тяжелый пистолет оттягивал руку.

Девочка потеряла карту. Девочка где-то здесь. Скорее всего, как учили, забилась на кусочек песка под парапетом набережной или спряталась за одной из этих песчаных куч. И именно карта все решит. На ней — ключ ко всему.

Щур наклонился и поднял карту узловатыми пальцами.

Но на карте не было ни масти, ни достоинства.

На карте была картинка с улыбающимся скелетом.

Скелет стоял, по колено в сокровищах, на берегу бушующей реки. Рядом — пустая лодка.

Тринадцатый аркан Таро. Смерть.

Щур не успел додумать до конца, что это значит. Хлопнул сухой выстрел, он почувствовал, как обожгло спину и грудь. Щур успел сообразить, что навылет и с такого расстояния профессионал будет знать, куда стреляет… Но тут хлопнул еще один выстрел, и в корпусе вспыхнул еще один огненный цветок боли.

Щур рухнул на колени и выронил сперва пистолет, вдруг ставший непереносимо тяжелым, а потом и карту. После бесконечно долго и тупо смотрел, как по брюкам бегут черные струйки крови. А потом хлопнул еще один выстрел, в шею, и он повалился лицом к воде.

Диана выдохнула и опустила «Глок».

…Никогда не знаешь, когда пригодится запасное оружие.

Она подошла ближе, проверила пульс. Нет, контрольный можно не делать. Подняла карту и протерла носовым платком — отпечатки Щура ей сейчас точно ни к чему.

Ее подташнивало, руки казались тонкими, словно камыш. В такие минуты спасало только безусловное выполнение инструкций.

Она поставила «Глок» на предохранитель и сунула за пояс. Расстегнула и закатала рукава. Окинула взглядом диспозицию и начала прикидывать, как отвезти тело на середину реки, чтобы никто и ничего не заподозрил.

***

На обратном пути под деревьями она немного отдышалась.

Поднялась к домам, обошла стороной магазин, миновала арку и уже возле подъезда столкнулась с Барсучонком.

Вид у Виктора был такой, словно его бил озноб.

— Где ты была? — спросил он. — И почему квартиру не заперла?

— А что, там была засада?

— Если бы засада… У тебя компьютер могли вынести, да все что угодно! Я зашел — у меня глаза на лоб полезли. Ты даже дверь не прикрыла, так и была нараспашку.

— Да? — Диана покачала головой. — Прости, я и правда забыла. Тут столько всего. Я никак не привыкну к жизни… обычного человека.

— Все в порядке. Я компьютер выключил, дверь запер. Вот ключи.

— Спасибо. — Холодный и колючий комок металла лег ей в ладонь. — Ты что-то хотел?

— Диана, я ничего от тебя не хочу. После всего, что было сегодня, ты еще где-то бродишь. На тебе лица нет, ты как зомби шатаешься.

— Нет, ты не ответил. Ты приходил ко мне в квартиру. Значит, ты меня искал. А раз ты меня искал, ты чего-то от меня хотел.

— Диана, я ничего не хотел. Я просто хотел проверить, что ты отдыхаешь. А не бегаешь неизвестно где в одной блузке.

— Ты чего-то хотел, — повторила Кель. — Признавайся!

— Ладно, не важно.

— Если будет скрытничать, — Диана натужно улыбнулась, — мне придется подвергнуть тебя допросу.

— Ну ладно. — Барсучонок убрал глаза. — Я думал…

— Мне не важно, что ты думал. Говори, что ты хотел.

— Я хотел… после всего, что мы пережили…

— Учиться владеть оружием?

— Ну, не совсем.

— Это сейчас главное. Два основных метода самообороны в наше время — ножевой бой и пулевая стрельба. Самооборона без оружия не так актуальна.

— Я хотел пригласить тебя на свидание!

— Чего?..

Часть III. Восстание

Часть III. Восстание

16. Подопечная

— Я хочу погулять у реки, — сказала Диана.

— Хорошо, давай.

Они спустились к зарослям. Теперь этот путь казался Диане удивительно длинным.

На развилке Кель едва заметно толкнула Барсучонка, и они пошли в другую от пирса сторону, к башне и пустырю.

Было удивительно хорошо и тихо. К траве прилипли мокрые опавшие листья. Подошвы звонко ступали по черному асфальту дорожки. Рядом, в разросшихся кустах, фыркал невидимый еж.

— Расскажи немного о себе, — сказал Барсучонок.

— А ты про себя расскажешь?

Виктор усмехнулся.

— Я думаю, про меня все ясно.

— Нет. Ты тоже загадочный. Но давай расскажу.

***

Давным-давно Диану звали Ирой Кируниной. Дианой Кель она стала совсем недавно — это было что-то вроде американской программы защиты свидетелей.

— Но разве в России есть программа защиты свидетелей?

— Нет. Поэтому губернатор все сделал сам. Подписал приказ, распорядился выдать новые документы. В Москве утвердили. Сказали, интересный опыт.

Детство у Иры было пестрое и спокойное. Семья офицерская, переезжали часто. Комнаты военных общежитий были очень похожи, только вид из окна разный. Сначала она различала и комнаты. В одной, с высоченным потолком, на стене висела размокшая фотография, а зато в другой были огромные черные батареи.

А еще вид из окна — всегда унылый, но разный. Иногда кусок плаца с забором, иногда роща, ходить в которую строго запрещено, иногда дорожка, а рядом непонятный знак, похожий на черный пропеллер.

Хуже всего было на Севере, где по холмам бродят свиньи с синей трафаретной надписью «Балтийский флот» на чумазых боках. Там бывало так, что откроешь дверь сортира — а по трубе улепетывает крыса. Крысы вообще противные, их не прихлопнешь, как таракана. Конечно, присяга велит стойко переносить невзгоды, но Диана-то никакой присяги никому не давала…

Той осенью отец был на подъеме. Было какое-то дело, и если все получится, дадут наконец квартиру.

— Будем в Смоленске жить, — говорил он, — представляешь?

Они собирались и выехали, почему-то ночью. Последняя комната была не очень большой, но все равно имущества набралось столько, что в машине было не вздохнуть. Какие-то пузырьки, куртка из кожзаменителя… она никогда таких не видела.

Ира — тогда она еще была Ирой — забилась между коробками. Автомобиль тронулся в ночь. Желтый, как груши, свет фар лежал на дороге. Вокруг стоял лес. Машина ехала по широкому шоссе, куда-то туда, в неведомый Смоленск, где всех ждет другая, правильная жизнь, и беспорядка больше не останется.

…Она не услышала удар, а просто ощутила, как машину мотнуло, и все коробки сразу дернулись вбок.

— Кювет! — успела сказать мама, а потом на Иру посыпались коробки, они сдавили ее, словно кокон, и все окончательно перепуталось.

Больницу она толком не запомнила. Только стены — верх покрашен нежно-голубой краской, а нижняя часть, примерно по ее росту, густо-синей.

Она не помнила, как меняли капельницы. Помнила, как начинала ходить. И получалось плохо.

Неужели все сначала учить? И ходить, и писать, и арифметику… Но так нельзя, она же везде опоздает!

Палаты тоже менялись, но сил смотреть в окно обычно не было. Они различались размером. Последняя была совсем маленькой, на одну кровать.

Она была там, когда в дверях возник Опекун.

Он показался взрослым, старым и решительным. На лице вокруг рта уже легли две глубокие морщины. Он долго смотрел, о чем-то соображал, хмурился, а потом подошел и положил ладонь на руку.

— Ира? Ира, ты слышишь?

Она ему что-то ответила. Он кивнул, заулыбался и ушел.

Оставшись в одиночестве, Кирунина пыталась вспоминать. Она видела его лицо, он был как-то связан с отцом. Но как? Прошлое рассыпалось, как мозаика, и сколько она ни перебирала кусочки, ей всегда попадался не тот. Зато постоянно вспоминалась та дурацкая черная батарея. Она была абсолютно уверена, что батарея никак не связана с Опекуном. Но батарея лезла и лезла в голову, и казалось, ни на что другое места в черепе уже не хватит.

Потом Опекун забрал ее из больницы и поселил на даче среди незнакомого, сизого хвойного леса. Дом был двухэтажный, а рядом еще один домик, недостроенный и укрытый целлофаном.

В этом домике стоял диковинный аппарат, похожий на сверкающую трубу. Рядом — кресло с валиками. Сидеть в трубе или на кресле было больно, но ей всегда нравилось.

Она опять начала ходить. Потом бегать.

Имя Опекуна Диана так и не вспомнила. Может быть, она не знала его с самого начала?

— А что случилось с твоими родителями? — спросил Барсучонок. — Они так и остались в больнице?

— Они тогда умерли, — ответила Диана. — Опекун сказал, что их убили враги.

Опекун быстро пропал, вместо него поселился Наставник. Наставник был бывший десантник, он любил сидеть на ступеньках, раскорячив ноги, и смотреть в небо. С ним было легко и привычно. Он был похож на всех сослуживцев отца сразу.

Ира спросила Наставника, убьют ли ее, как родителей.

— Если будешь защищаться — не убьют, — отвечал Наставник.

— А как защищаться?

— Я могу научить.

— Научи защищаться так, чтобы меня не убили.

— Только учти — надо тренироваться долго и старательно. Быть девочкой-убийцей в жизни еще опасней, чем в кино.

— Я согласна.

— Правильно. Что бы там эти, — Наставник кивнул в сторону закатного солнца, — ни говорили, ты живешь в России. А в России надо быть крутым. Иначе ничего не получится.

Тренировок было много, они постоянно менялись. Наставник, похоже, растрогался. Он показывал ей намного больше приемов, чем обычно. А потом они смотрели по видеомагнитофону какое-нибудь легкое развлекательное кино — «Чужой» или «Леон», например.

Ира очень одобряла Матильду из Леона.

Потом взялись за оружие. Ира, кажется, успела немного пострелять с отцом. Так что у нее сразу начало получаться.

— Огнестрельное оружие — это важно, — говорил Наставник. — Если у тебя палка или меч, то все зависит от силы и подросток никогда не победит взрослого. Но пистолет, ружье, автомат не требуют паспорт, не спрашивают год рождения. Им ты убьешь взрослого точно так же, как он бы убил тебя. Достаточно только правильно обращаться, быстро выхватывать и метко стрелять.

С каждым днем у нее получалось все лучше и лучше.

— Но тебе надо кого-то убить, — предупредил Наставник, — для практики. Часто хороший стрелок не решается стрелять в человека. А это дело важное.

— Убить? Интересно!

— Давай, может, кота какого-нибудь? Котов сложнее, чем птиц, они умные.

— Нет, кота не надо. Коты — хорошие. — Ира с детства любила животных. — Давай лучше бродячих собак постреляем. Чтобы они не мучились.

К счастью, Кель не стала описывать подробности этой охоты. Только сказала, что охотились три раза днем, один — ночью, и все удачно. Ну и хорошо.

Наставник был славный, с ним всегда было весело. Он обучал стрельбе, как учили его самого. А еще он сочинил от себя несколько простых правил и записал их в стихах, чтобы его ученицам-убийцам было проще их запоминать.

Например:

НЕ СПАСУТ НИ МАТ, НИ СТОНЫ,

ЕСЛИ КОНЧИЛИСЬ ПАТРОНЫ.

Или:

СНАЙПЕР, ЕСЛИ ОН СТРЕЛЯЕТ,

РЕЗУЛЬТАТ НЕ ПРОВЕРЯЕТ.

Однажды утром она проснулась от звуков стрельбы. Взяла, как учили, учебный пистолет и медленно спустилась по лестнице.

Наставник лежал на пороге, а глаза по-прежнему смотрели в небо. Рубашка отяжелела от крови и прилипла к ступенькам.

Рядом стоял Опекун.

— Его застрелили, — сказал он.

— Кто? — спокойным голосом спросила Ира.

— Люди губернатора Шепшелея, — ответил Опекун.

— Что это за человек?

— Это губернатор. Он приказал убить твоих родителей. А я… как видишь, успел слишком поздно.

— Зачем? Почему?

— Такие люди, как Шепшелей уничтожили Советский Союз. Теперь они хотят уничтожить и Россию. А честные люди вроде твоих родителей ему мешали.

— А можно я тоже буду честной?

— Мы все должны быть честными, — ответил опекун. — Честь — это единственное, что у нас осталось.

Ира села на крыльцо рядом с мертвым телом. Потом подняла глаза и посмотрела сквозь волосы.

— Сколько человек его охраняет? — спросила она.

— О ком ты?

— О губернаторе Шепшелее.

— Шестеро. Четверо сопровождают, еще двое возле кабинета.

— Хорошо… Хорошо…

— Я подумаю, — сказал Опекун, — и скорее всего, решу тебе помочь. Но я подумаю.

— Думайте. — Ира поднялась. Руки, плечи, губы ходили ходуном. — Думайте…

***

Теперь настала очередь задуматься Барсучонку.

— Странно все это, — сказал он.

— В таких операциях все и всегда странно.

— Понимаешь, Шепшелей не мог такого планировать.

— Люди вроде Шепшелея обычно скрывают свои планы.

— Ну нет. Ничего этот дурак не скрывал.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю моих родителей. А Шепшелей — такой же.

— Вот как…

— Я думаю, что тебя просто использовали! Они хотели убить Шепшелея, чтобы покрыть какие-то свои дела. А тебя просто обманули и научили стрелять.

— Я допускаю такой вариант. Что дальше?

Барсучонку снова пришлось задуматься.

— Скажи, — наконец заговорил он, — ты будешь мстить тем, кто тебя использовал?

— Специально — нет. Если сами придут — посмотрим.

Виктор отметил, что Диана все больше оживает. Она говорила с ним совсем по-человечески.

Интересно, какой она будет, когда оттает до конца? Неужели получится та самая Ира Кирунина?

Нет, ничего подобного. Это будет Диана Кель, и только она. Девушка, которая видела смерть.

Удивительно, но рядом с ней Барсучонок не чувствовал страха. Совсем наоборот — место рядом с Дианой казалось одним из самых безопасных в Солнечной Системе. Если, конечно, ее не злить.

Деревья закончились, они вышли к пустырю.

На открытом пространстве их встретил ветер. Он хватал за полы школьных пиджаков и бросал в глаза волосы. Но на лице Дианы не шевельнулся ни один мускул. Какое ей дело до ветра…

Посреди пустыря стояла древняя водонапорная башня. Выщербленные стены из красного кирпича с узкими, как бойницы, окнами поднимались в глубокое осеннее небо. Под железными листами крыши каркали угнездившиеся вороны.

Дальше, за пустырем, стояли новые многоэтажки. Но они были слишком далеко и не имели отношения к делу.

— Хочешь, по банкам постреляем? — предложила Диана.

***

На пустыре валялось множество пустых банок — намного больше, чем ожидаешь от такого безлюдного места.

Диана набрала разных — красных, зеленых, одну фиолетовую — и расставила их на подножье башни.

Потом обошла башню и постучала в уцелевшую дверь. Прислушалась.

— Никого, — заметил Барсучонок. Тишина действовала ему на нервы.

— Это хорошо, — сказала Диана. — Если бы там кто-то был, мы могли его нечаянно застрелить. А это в наши планы не входит.

— Когда мы были в школе, ты стреляла без разговоров.

— Разумеется. Стрелялки по террористам — проще всего.

— Потому что их не жалко?

— Не только. Потому что потом можно не прятать трупы.

Они начали тренировку.

Диана дала ему «Беретту» и показала, как правильно ее держать.

— Если придется стрелять по-настоящему, делай это в перчатках, — говорила она. — Оружие, если не можешь выбросить, храни в тайнике, который знаешь только ты. Перчатки выбрасывай всегда и сжигай. Парафиновый тест и розыск по запаху — это твои самые опасные свидетели.

— Думаешь, нас могут привлечь как террористов?

— Возможно. Наше время — время возможностей.

— Ты уверена?

— Это написано напротив школы.

Барсучонок настолько привык к рекламным щитам, что никогда их не читал. Поэтому он не стал спорить, а взял оружие, прищурился и стал целиться.

— Глаз не закрывай, — холодные пальцы Дианы исправляли захват, — прицеливайся двумя глазами. Оружие слишком сильно сжимать не надо, никуда оно не убежит. Пистолет — это продолжение твоей руки. Пока не освоился и не привык к отдаче, держи вдумчиво руками.

— У тебя был другой…

— Что?

— Пистолет был другой. Другой марки.

— Да, разумеется. У меня два рабочих — «Глок» и «Беретта». Наставник сказал, что оружия на дело берут с запасом. Допустим, противник выбил из рук один ствол и уверен, что ты беззащитен. Но ты спрятал за поясом второй ствол. И пока он пинает выбитый ствол куда подальше, ты успел выхватить второй и пристрелить его на месте. Противник, получается, сильно ошибся… и теперь он труп.

— Какая модель лучше?

— У каждого свои плюсы. «Глок», конечно, хорош для настоящих заданий. Там минимум железа. Настолько мало, даже рамка с металлодетектором не реагирует. Девочки-убийцы обычно ходят с «Глоком». Незаменимо, если надо пройти через охрану. Сунул в портфель — и вперед.

В 1997 году так и было. Сейчас уже реагирует. Видимо, старые рамки пропустили слишком много девочек-убийц…

— Ты знаешь других… таких, как ты? — спросил Барсучонок.

— Я не знаю других, но часто видела их в кино. Про выбор оружия мне рассказал Наставник.

— А это какая марка? — Барсучонок кивнул на ствол, который держал в руках.

— Это «Беретта». Боевые качества чуть другие, но зато ее часто показывают в кино. Поэтому узнают даже на улицах и боятся. «Глока» боятся меньше, он слишком незнакомый. А еще — я думаю, тоже из-за фильмов — пневматические и игрушечные стволы обычно делают под «Беретту». Так что всегда можно сделать вид, что у тебя игрушечный.

— А если наткнешься на знатока?

— Мы, знатоки, решаем вопросы между собой. Если встретил знатока — думай о выживании, а не о том, что про тебя подумают.

— А как ты относишься к русскому оружию?

— Токаревы и Макаров хороши. Я стреляла. Но они серьезные, для профессионалов. Девочкам-убийцам такие не подходят… По которой стрелять будешь?

— По фиолетовой.

— Первый выстрел кажется самым громким. Потом привыкаешь, но уши закладывает. Если тебе надо застрелить кого-то с короткой дистанции, лучше добавь глушитель. Выстрел все равно получится громкий, но зато уши в безопасности. А вот на тренировках — никакого глушителя, он снижает точность… Прицелился?

— М-м-м… да.

— Команда на выстрел всегда в один слог. Итак, раз… два… три!

Теплое железо содрогнулось в руке. И только потом, словно в другом мире, хлопнул выстрел, и голова Барсучонка зазвенела как колокол.

Из оштукатуренного подножья башни брызнул белый фонтан.

Над головой заволновались вороны.

— Мимо, но неплохо, — сказала Диана. — Давай еще раз.

С третьего раза Барсучонок попал. Это было неожиданно. Банка подпрыгнула и покатилась в траву.

— Подними ее, — сказала Диана. — Это важно для обучения.

Не отпуская оружие, Виктор сделал несколько шагов и поднял. В жестяном боку чернела сквозная дыра. Банка была еще теплой.

Четвертый и пятый выстрелы пошли мимо.

— Один из пяти. Для первого раза неплохо. — Диана взяла у него оружие. — И держишь хорошо. У тебя есть способности.

Она подошла к подножью башни, взяла одну из банок и подбросила в воздух. Потом, не глядя, вскинула руку и дернула палец.

Над пустырем грянул выстрел. Банка завертелась и шлепнулась в стороне. Диана подошла и взяла ее двумя пальцами.

Дырка от пули — аккурат посередине, как будто высверлили на станке.

Кель торжествующе улыбнулась.

***

— Смотри, Диана! В реке чей-то труп плавает.

Кель нахмурилась.

— Вроде бы не должен… — пробормотала она.

Она прыгнула на землю и по-пластунски подползла к парапету. Подтянулась на руках и выглянула, словно из окопа.

— Нет, все в порядке, — сказала она. — Это бородатый. Это нормально. Не наш.

Покойник степенно проплывал между золотыми осенними берегами. Он был в желтом пальто и с косматой бородой закоренелого бродяги.

— Может, в милицию позвоним? — предложил Барсучонок. — Неустановленное тело в реке, плывет куда-то без разрешения…

Диана уже вернулась на место.

— Не надо. — Кель прятала оружие. — Они нас вопросами замучают. Как заметили, что делали, почему стреляли, откуда оружие… Пошли лучше поедим. У меня от этих волнений голод, как у волка.

— Ладно. Пускай себе проплывает.

17. Где водится Дин

— Ты знаешь, где тут можно поесть? — спросила Диана.

— Дома?

— Домой нельзя. Там нас никто не увидит и тяжело прятаться. Нужно открытое место, где много людей и можно обеспечить алиби.

Барсучонок огляделся, словно надеялся, что это удачное место само попадется ему на глаза.

— Я, кажется, знаю, — сказал он. — Но это только кажется.

— Пошли проверять!

— Это опасно.

— Сейчас все опасно.

— Но нас ищут!

— Нас пока не ищут. У них сейчас куча других проблем.

— Но нас будут искать!

— И найдут. А когда найдут, алиби нам очень поможет.

Барсучонок повел ее в универмаг — через дальний квартал, в обход квартала и школы.

— Диана, ты о чем задумалась? — спросил он.

— Этот город для меня слишком незнакомый. Сложная диспозиция.

— Я с тобой. Я помогу. — Барсучонок почувствовал, что в голове снова звенит, как в то раз, после выстрела, — Я всегда тебе помогаю.

— Ты молодец. Я очень рада, что мы… смогли установить связь друг с другом.

Универмаг построили одновременно с польским заводом. Бетонный и конструктивистский, он выходил на бывшую Рыночную широким стеклянным фасадом. А с тыла, куда и подошли Кель с Барсучонком, он был похож на секретную базу зловещей организации из компьютерной игры.

Служебные корпуса — геометрически ровные, с квадратными окнами в пластиковых рамах. Тут же виднелись две небольшие эстакады для грузовиков с товарами — одна вверх, вторая вниз.

Возле парапета верхней эстакады курил знакомый человек в салатовой жилетке с белым бейджиком.

— Привет, Дин, — сказал Виктор.

Тонкогубый рот выпустил струйку дыма. Серые глазки изучали Виктора, а потом направились на его незнакомую спутницу.

— Привет и тебе, Барсучонок.

Дин был низкий и плотненький, с условной бородкой. В правой брови и левом ухе блестел, словно ртуть, новенький пирсинг.

— Мы в универмаг шли, — пояснил Виктор. — И вдруг видим — ты здесь работаешь.

— Да. Теперь даже я работаю… Кстати, Барсучонок! Я тут собирался задать тебе один вопрос…

— Задавай!

Дин с наслаждением высосал остаток дыма и отбросил окурок щелчком.

— Пошли, внутри поговорим. Неохота спрашивать на воздухе.

Возле дверей служебного входа уже который год ржавели старые тележки со сломанными колесиками. Они прошли тусклыми коридорами и оказались в прохладном главном зале. Кель внимательно смотрела по сторонам — видимо, намечала путь на тот случай, если придется убегать.

Дин теперь был продавцом в музыкальном отделе. На металлических полках новомодные компакт-диски теснили дешевые кассеты.

— Я, конечно, всегда покупал, — заметил Дин. — Но всегда говорил, что ворую. Наши почти все воровали, конечно. Рыжий, Бучалов… Хотя им много музыки не надо. И вот теперь работаю, чтобы такое пресекать. Агент Матрицы, страж Системы.

— Ты мне вопрос какой-то хотел задать, — напомнил Виктор.

— Да, вопрос. Почему тебя называют Барсучонком? И Алукард, и все остальные.

— Это фамилия у меня такая — Барсучонок.

— Ого, вот оно как…

Дин повернулся к полкам.

— Брать что-нибудь будешь? — спросил он.

— Я не знаю.

— А у вас есть «Соломенные Еноты»? — спросила Диана.

Дин задумался.

— Они, конечно, совсем андеграунд… Погоди, сейчас пороюсь.

Он достал из-под кассы картонную коробку с уцененными кассетами и начал шуршать. Его пальцы были короткие и волосатые.

Барсучонок посмотрел в основной зал и увидел знакомую фигуру.

— Ого, Алукард пришел, — произнес он.

— Это хорошо, что Алукард. — Дин продолжал шуршать. — Но будет еще лучше, если он что-нибудь купит.

— У вас разве готики нет?

— Готика у нас вон там, — Дин мотнул головой. — И ее полно. Но у Алукарда никогда нет денег. Я думаю, это недоработка в его имидже. Гот не должен быть бедным, это слишком цивильно.

Алукард подошел и заулыбался. Он, как всегда, был в черной кожаной куртке и майке с волками.

— Привет всей честной компании! — сказал он. — Ого, Барсучонок с девушкой пришел. Не ожидал. Познакомишь?

Кель посмотрела на него сквозь темные очки. Она не произнесла ни слова.

— Ее зовут Диана, — сказал Барсучонок. — А у меня сейчас в жизни много что меняется.

— Везет тебе.

— Я пока не знаю, насколько везет.

— Вы где познакомились?

— Мы теперь учимся вместе. — Барсучонок покосился на Диану, но она не реагировала. — Точнее, учились. А теперь мы вместе скрываемся.

— Это бесполезно.

— Что?.. Почему?

— Сегодня вечером все поменяется.

Алукард подтянул к себе второй стул и уселся посередине комнатки.

— Адамковскому конец, — заявил он. — Самди вернулся.

Барсучонок удивился.

— А школу тоже он захватил? — спросил он.

— Не путай. Школу захватил поэт Гугука. А вернулся — Самди. Самди — это совсем другое дело.

— Понятно, что другое.

— Ты хоть знаешь, чем они отличаются?

— Мы с тобой вместе то видео смотрели.

— Да, конечно. Но ты же главного не знаешь.

Виктор еще раз посмотрел на Диану. Девушка как ни в чем не бывало рылась в коробке с кассетами.

Конечно, чего-то лучше не знать.

Но с Дианой ему все равно было здорово.

А Алукард все говорил и говорил.

— …Мне отец уже все рассказал, — продолжал он. — Адамковскому конец, либо сегодня ночью, либо наутро. Губернатор ничего не сможет сделать. Пока он осаждал школу, люди Самди подтянули бойцов к центру.

— Это очень странно, — произнес Барсучонок. — Я не думаю, что губернатор разрешит, чтобы его свергали. У него же милиция, спецназ…

— Это он так думает. — Алукард ехидно улыбнулся. — Батя, конечно, не стал все карты открывать. Просто сказал, чтобы сегодня сидел дома. Буду я дома сидеть, ага. Тут такое намечается. Историю менять будем.

— Меняйте, но без меня.

— Тебе что, Самди не нравится? Он прикольный. Прикольней Адамковского.

— Я думаю, Самди хочет нам добра, — заметил Барсучонок. — Он хочет, чтобы люди стали крепкими, как надгробья, и благообразными, как фотографии на этих надгробьях. А когда человек хочет сделать каждого без разбора добрым и мудрым, терпимым и благородным — то рано или поздно он решит всех убить.

— А что, по-твоему, нужно правильному человеку делать? — спросил Алукард. — Когда вокруг творится вот такое?

— Я думаю, что человек — это зверь, — как мог уверенно сказал Барсучонок.

— Ну, это не ново. Я тоже так думаю.

— …А зверь должен жить в лесу, — продолжал Барсучонок. — Но мы, — он обвел рукой железные полки с дисками, — живем в зоопарке. И сколько бы мы ни меняли директора зоопарка, как в клетке были, так мы в клетке и остаемся. И нам плохо, потому что зверь не создан для зоопарка. Зверь создан для леса. Нам, всем, разным животным, которым здесь не место, надо просто собраться и уйти в лес, жить отдельно от всех этих губернаторов. Музыку выпускать свою, норы копать, книги читать интересные, запасы на зиму делать. А губернатор зоопарка пусть и дальше клетками командует.

— Да уж, ну ты и лесное животное. А не боишься, что тебя в лесу найдут?

— Лес большой, а я маленький.

— Ну, живи как хочешь. — Алукард от нетерпения постукивал пальцами по краю стула. — Можешь бежать в свой лес, если приспичило. А я останусь в исторических событиях. Все уже начинается. «В городе какое-то побоище. Слухи темны и страшны».

— Летова цитируешь? — спросил Барсучонок.

— Нет. Леонида Андреева, — отозвался Дин из-за коробки.

Алукард оглянулся. Он, похоже, не помнил, кто это такой.

— Я это у Летова слышал, — произнес Тришин. — Давно, когда еще Летовым интересовался.

— Это я тебя заинтересовал! — вставил Барсучонок.

— Это было сначала у Леонида Андреева, — назидательно произнес Дин. — В «Красном смехе». Потом у Леонида Андреева родился сын Даниил, значимый для вашей гимназии. А еще позже Леонида Андреева процитировал Летов. Альбом «Народоведенье», 1989 год. Брать что-нибудь будешь?

— А что ты про это думаешь? — спросил Алукард.

— Я думаю, что самая лучшая агитация — это агитация революционной музыкой, — ответил Дин, не поднимая голову от коробки. — Купишь песен протеста? У меня их штук двадцать разных кассет. Есть «Красные Звезды», просто песни советского времени… «И вновь продолжается бой…»

— Отец рассказывал, что зачистка идет, — продолжал Алукард, не трогаясь с места. — Вот, одноглазого Флинта недавно убили. А крупный авторитет был, даже риелторством занимался. Поехал решать вопрос и пропал без вести. Теперь можно сказать про него правду. Слушайте! На самом деле никаким одноглазым он не был. Он повязку просто так носил. Чтобы боялись. Ну и чтобы прозвище подходило.

Барсучонок подумал, что, наверное, тело именно этого горе-пирата асфальтовых морей и пришлось прятать Диане с Гобземой. Но ничего не сказал. Когда станет спокойней, он уточнит у Дианы.

— Очень интересно, — заметил Дин, — но бесполезно. Что дальше?

— А дальше — больше. Смотри, почти сразу на другой день поэтому Гугука захватил школу. Зачем? Почему? По телевизору еще лет десять спорить будут. А мне уже сегодня все ясно. Видите, какой я быстрый?

— Видим. Так что? — Барсучонок не понимал, как Диана ухитряется оставаться такой спокойной.

— Это сделали адепты Викки и сатанисты, — понизив голос, сообщил Алукард. — Я их, как гот, уважаю, но не поддерживаю. Терроризм — это не мой выбор.

— А зачем адептам Викки и сатанистам захватывать мою гимназию?

— Чтобы остановить изучение Даниила Андреева! В России это их главный конкурент, — Алукард снова перешел на шепот, — на уровне эгрегора!

Кель отобрала две кассеты и выложила на прилавок. Дин начал выбивать чек.

— Или вот эта история про девочку-убийцу, — продолжал Алукард. — Отец мне, конечно, тоже ничего не сказал. Там, по этому делу, все до сих пор засекречено. Но смысл ясен. Смотри, вот была эта Ира Кирунина. Ее судили, признали невиновной, и потом она куда-то делась. Они всегда куда-то деваются.

Барсучонок не отрываясь смотрел на Диану. Девушка спрятала кассеты в портфель и стала рассматривать полки. Казалось, она обращает на монолог Алукарда не больше внимания, чем на шум дождя.

На самом деле это было, конечно, не так…

— …Но девочки-убийцы просто так не появляются. Кто-то покупал ей оружие, кормил ее, пока учится. И у нее все получилось. Шепшелея только так шлепнула, он даже обделаться от страха не успел. А раз у подобных людей есть столько денег, то у нас город достаточно сумасшедший, чтобы им командовал даже такой, как Самди. Вот увидишь, он потом и на Москву двинется… — Алукард покраснел еще больше и стал похож на светофор. — Да, это будет уже другое время, другие правила. Мне отец то же самое говорит. Весь этот бред закончится. Наступит новая эра — эра Волка. Вот ты, — он ткнул пальцем в Барсучонка, — волк?

— Я Барсучонок, — ответил Виктор.

В животе было настолько пусто, словно в нем поселилась черная дыра.

— Мы в кафетерий пойдем, — Барсучонок шагнул к выходу, — за булочками. Можешь с нами, если есть чем платить.

Кель двинулась следом.

Алукард открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но тут раздался хлопок и над головой заговорил холодный безликий голос.

***

— …ВНИМАНИЕ ВСЕМ! ВНИМАНИЕ ВСЕМ!

— Надо же, — пробормотал Дин, — я и не знал, что у нас оповещатель работает.

Непривычно громкий и отчетливый голос пробирал до костей. Он окатывал тебя сразу и со всех сторон, и не было места, чтобы от него спрятаться.

— В ГОРОДЕ И ОБЛАСТИ ОБЪЯВЛЕНО ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. ПОВТОРЯЮ — В ГОРОДЕ И ОБЛАСТИ ОБЪЯВЛЕНО ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. В ТЕЧЕНИЕ ДВУХ ЧАСОВ ВСЕМ ЯВИТЬСЯ НА ПЛОЩАДЬ ЛЕНИНА, ПОВТОРЯЮ, В ТЕЧЕНИЕ ДВУХ ЧАСОВ…

— И что там будет? — спросил Дин.

— Митинг, — уверенно сказал Алукард. — Губернатора вешать будут.

Барсучонок почувствовал над ухом легкое девичье дыхание.

— Уходим домой, — еле слышно произнесла Кель. — Быстро.

Они зашагали к парадному выходу из универмага. А голос продолжал говорить:

— ПОВТОРЯЮ, В ТЕЧЕНИЕ…

Живот обиженно заурчал. Но идти в кафетерий было поздно.

18. Аглаонема

Дверь в квартиру Дианы была не заперта. Барсучонок удивился, но не стал спрашивать.

Компьютер на месте. Экран уже погас, системный блок мигал желтой лампочкой.

Диана не стала на него даже смотреть. Нагнулась и достала из-под шкафа знакомый «Глок».

— Под плитой, — буркнула она, — где сковородки хранят. Тащи все, что найдешь.

Она села за стол, отодвинула клавиатуру, достала щеточку и пузырек с маслом.

Барсучонок потопал на кухню.

Только сейчас он ощутил, насколько здесь тесно. Не квартира, а самая настоящая нора. Коридорчик, где под ногами голые доски, комната с доисторическим шкафом, совмещенный санузел и кухня. Плечи задел облупленный шкафчик.

Даже балкона не было. И правда, зачем Диане балкон…

Газовая плита с отколотой эмалью — намного старше той, что стояла дома у Барсучонка. Он опустился на колени, открыл нижнее отделение. Вместо сковородок там лежали тяжелые свертки в бурой плотной бумаге. Виктор сгреб их и потащил в комнату.

Диана уже закончила с «Глоком» и разбирала «Беретту».

— Половину в портфель, половину по карманам, — скомандовала она, не оглядываясь. — Бери с носовым платком. Смазка засохла, но лишние отпечатки тебе без надобности.

Барсучонок повертел сверток и обнаружил, что он уже вскрыт. Под бумагой — тусклый металл. Он начал доставать черные штуки в форме косых трапеций и только на шестой догадался, что это такое.

Обоймы. Он не знал, для «Глока» или «Беретты», но это были обоймы.

— Скажи, а тебе пистолеты прямо на выходе из тюрьмы вернули? — спросил он.

— Нет. Я нашла их здесь.

— Интересно, кто их сюда положил.

— Не знаю. Возможно, их здесь просто оставили.

— Наверное, это устроил Щур. — Барсучонок разворачивал второй сверток. — Он же главный по милиции, он мог такое организовать. Багрымчик не мог, он тебя нашел уже при мне.

— Видимо, ты прав.

Послышались щелчки. Это Диана собирала «Беретту».

— А обоймы тебе тоже оставили? — спросил Барсучонок.

— Оставили очень мало. Эти я добыла как трофей.

— Ты что, успела где-то повоевать?

— Отчасти. Эти обоймы лежали в автомобиле у человека с фальшивой повязкой на глазу, который пытался отобрать у меня эту квартиру.

— Надо же! То есть у тебя уже трофейный автомобиль есть!

Барсучонок смотрел, как обоймы исчезают одна за другой в невинном на вид школьном портфеле.

— Нет, у меня нет автомобиля, — ответила девушка. — Ездить на трофейном транспорте слишком опасно. А мой куратор не знал, где поменять номера.

— И ты утопила в реке ненужную машину, правильно?

— Нет, в реке недостаточно надежно. Я попросила куратора, чтобы он решил эту проблему.

Кель подошла к окну.

Внизу, перед клумбой, сверкал автомобиль Гобземы. Ему, должно быть, потребовалось титаническое усилие, чтобы не сигналить на весь двор.

— Выходим, — сказала Диана. — Пора.

— Компьютер выключить надо, — заметил Барсучонок. — Вдруг вернемся.

— Действуй, как считаешь нужным.

Диана протянула ему «Беретту» — как положено, рукояткой вперед.

Они спустились как можно спокойней, без лишнего шума. Автомобиль дожидался с приветливо распахнутой задней дверью. Кель и Барсучонок закинули сумки и устроились на сиденье, обитом роскошной розовой кожей.

Щелкнули дверцы, заработал кондиционер. Автомобиль тронулся.

— Я вас еле нашел, — отметил Гобзема, выруливая вокруг палисадника. — В школе вас уже нет, дома тоже не было. Где вы бродили? Я уже думал «Перехват» объявлять.

Куратор был одет в щегольское светлое пальто до колен. Такие как раз входили в моду.

— Мы скрывались, — сказала Кель. — И еще мы очень голодные.

— Это мне знакомо. Сейчас, ребятки, я вас отвезу в одно превосходное место.

— А может, мы лучше дома поедим? — предложил Барсучонок.

— Нельзя. Этот болван Багрымчик слил людям Самди твой адрес. Они могут тебя достать. Так что нужны радикальные меры.

— Как вы думаете, — Диана достала из внутреннего кармана пиджака солнцезащитные очки, — у вас получится провести моего друга в вашу ведомственную столовую?

— Я бы смог, но это бесполезно. — Гобзема даже не оглянулся на Барсучонка. — Там не кухня, а дрянь. Кормят, как на заводе. У нас все нормальные люди совсем не в столовой питаются.

— А где они обедают вместо столовой?

— Я вам сейчас все покажу…

В колонках пульсировала абстрактная электронщина.

Диана прислушалась и поморщилась.

— Включи «Соломенных Енотов».

— Я не знаю, кто это, — Гобзема поворачивал, — и у меня их нет в фонотеке.

Автомобиль остановился на светофоре.

Диана достала свежую кассету и протянула между креслами. Гобзема сделал возмущенное лицо, но взял.

Дальше ехали веселее. А Барсучонок только сейчас понял, насколько устал.

За окном мельтешили центральные улицы. Серебристый купол собора висел над домами, словно металлическое облачко.

— Вам еще что-нибудь надо? — спросил Гобзема.

— Если останемся целы, купишь нам фикус, — сказала Кель. — Как в «Леоне».

— Это аглаонема, — подал голос Барсучонок.

— Кто?

— У Леона был не фикус, а аглаонема. У аглаонемы листья не блестят, как у фикуса.

— Все правильно, — Диана кивнула, — купишь нам аглаонему и запасной фикус.

— В твоем возрасте пора бы «Таксиста» смотреть, — заметил Гобзема. — «Леон» — он же совсем для детей.

Они поворачивали у серой глыбы бывшего Исполкома. На другой стороне улицы чернел облицованный гранитом Дом детского творчества.

Его построили в конце семидесятых, на последнем выдохе советской мечты. Большой, с конструктивистскими лентами окон и гранитной аркой на входе, он занимал половину квартала и словно соревновался с собором на другой стороне площади.

Внутри — лабиринт коридоров, старые паркетные полы, витражи на лестничных клетках. На первом этаже зимний сад, куда ведут замаскированные двери. Барсучонок бывал там — давно, еще в младших классах, когда ходил на кружки.

— Сюда, — сказал Гобзема.

Они объехали квартал и остановились во внутреннем проулке. В забранных решетками окнах полуподвального этажа горели уютные круглые лампы.

С этой стороны Дома детского творчества Барсучонок никогда не был.

— Спускаемся, — сказал Гобзема.

Они оказались в полуподвальном сводчатом зале. Он был намного просторнее, чем казалось снаружи. Возле накрытых бежевым пластиком стен — круглые столики на затейливых чугунных ножках.

Играла тихая и невнятная музыка. За барной стойкой стояла суровая блондинка с мелированными волосами. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять — всяких «Соломенных Енотов» здесь не включают.

Город за окнами казался совсем черным. И только из крайнего, третьего окна можно было разглядеть золотые огни на фасаде мэрии.

— Ребят, вы что будете есть? — спросил Гобзема.

— Барсук всеяден, — произнес Барсучонок, — но предпочитает животную пищу.

— Мне то же самое, — сказала Кель.

— Значит, пиццу нам, — скомандовал Гобзема. — Большую и на всех.

Он с облегчением плюхнулся на стул. Потом поморщился, снял пальто и повесил на едва заметную вешалку.

— Надо вести себя по-человечески, — пояснил он, — раздеваться перед едой, как в Европе…

Под пальто у него была светлая рубашка с коротким рукавом и пятнистый галстук. Ни портупеи, ни кобуры.

Кель и Барсучонок пристроились на диванчике.

— А тут всегда так пусто? — осведомился Барсучонок.

— Я за всех заплачу, не суетись, — произнес Гобзема.

— Мне просто интересно, — Виктор потрогал доски стола. — Ну, доходность места, понимаете?

— А, это… — Гобзема огляделся. — Сегодня что-то пусто совсем… Тревога объявлена, все либо по домам, либо на объектах. Нет, я понимал, что будет мало народу, но не думал, что мы будем одни… Так, ребята, подождите…

Он полез в карман пальто и достал мобильный телефон. Тогда они были огромные, дорогущие, и антенну надо было вытягивать.

Гобзема вытянул антенну, попикал кнопками, нахмурился.

— Сигнала нет. Странно. Такое ощущение, что сотовая станция не отвечает.

Он поднялся.

— У вас есть второй телефон? — спросил он в сторону стойки.

Блондинка с мелированием кивнула в коридорчик возле кухни. Гобзема пошел туда.

Барсучонок, как мог бесшумно, поднялся и подошел к стойке. Да, все, как он и думал. Первый телефон стоял здесь.

Виктор схватил трубку и поднес к уху.

— Эй, положи! — сказала администраторша.

Вместо ответа Барсучонок очень непринужденно достал из кармана «Беретту».

— Не мешайте! — прошипел он.

— Да, не мешайте нам, — добавила Кель. Она целилась из-за стола.

Блондинка отступила на шаг и бросила взгляд в коридор. Гобзема как раз брал телефонную трубку. Она сглотнула и ничего не сказала.

В трубке щелкнуло, появился второй канал. Было слышно, как пальцы нажимают на кнопки.

— Алло, двадцать второй вызывает Окружную!

— Окружной на связи, — сообщил хриплый бас. — Докладывайте.

— Объект К у меня. С ней ее приятель. Я разрешил им ехать вместе, чтобы не внушить беспокойства.

— Правильное решение.

— Сейчас мы на втором Водопое. Хотя номер у тебя, наверное, и так видно. Жду дальнейших инструкций.

— Инструкции уже получены, от губернатора лично. Сворачивайте ее!

— Но как?

— Как можно скорее!

— Я про то, куда тело девать. И что с ее приятелем делать?

В трубке выругались.

— Сколько раз тебе говорить — не ломай код! Не забывай, ты на ерундовом, но задании!

— Прости, папа.

— Хватит извиняться. Сворачиваешь обоих, тела оставишь на Водопое или рядом. Наши заберут. По поводу…

Барсучонок положил трубку возле телефона — на салфетку, так, чтобы получилось совершенно беззвучно.

Как можно тише подкрался к Диане и сказал на ухо:

— У него приказ нас убить!

— Когда приказали?

— Только что.

Диана мягко кивнула, опустила оружие и отправилась к вешалке. Барсучонок остался стоять. Он по-прежнему держал администраторшу на прицеле.

Кель обшарила карманы белого пальто и обнаружила стандартный штатный ТТ. Посмотрела на свет и сунула во внутренний карман пиджака своей школьной формы. Потом отошла к Барсучонку.

В коридоре затих голос Гобземы.

— Прячь оружие, — шепнула Диана.

Барсучонок спрятал.

Они опять уселись за стол и сделали вид, что дожидаются пиццу.

Гобзема вернулся. Он смущенно улыбался — как человек, который только что обманул экзаменатора.

— Еда скоро будет, — сообщил он. Подошел к пальто, сунул руку в карман — просто чтобы поверить.

На его лице отразился ужас.

Он подумал еще раз. Потом еще. И еще…

— Вы что-то потеряли? — спросила Диана.

— Кажется, да.

— Может, в автомобиле выронили? Когда сидишь, из кармана постоянно что-то падает. Особенно если карманы слишком большие.

Гобзема кивнул и на негнущихся ногах зашагал к выходу.

Администраторша, Кель и Барсучонок следили за ним во все глаза.

Гобзема поднялся на железную лесенку, взялся за кованую дверную ручку...

И тут грянул выстрел.

Выстрел был действительно громкий. Такой, что у Барсучонка зазвенело в ушах и свело челюсть. Полминуты он ничего не чувствовал и не понимал. И только различил еще выстрелы — второй, третий…

Гобзема сломался, словно тростниковый стебель, и сполз вниз по ступенькам. По белой рубашке ползли кровавые пятна.

Сначала он хрипел и скреб пальцами. Теперь затих и просто лежал бесформенной кучей.

Диана спрятала обернутый салфеткой «Глок» в кобуру. Подошла к Гобземе, наклонилась, проверила пульс.

— Практически мертв, — констатировала она.

Барсучонок понял, что сейчас его выход.

— Мы очень спешим и сейчас уходим, — сообщил Барсучонок, — можно забрать пиццу прямо с кухни? Мы заплатим.

Диана тем временем шарила по брючным карманам Гобземы.

— Н-нет, — произнесла администраторша, — не надо. Это будет подарок… за счет заведения.

Каждое слово выходило у нее тяжело, как паста из засохшего тюбика.

— Спасибо, спасибо вам!

Диана подошла, вытирая салфеткой край толстого кожаного портмоне. И они отправились в коридорчик с телефоном.

На кухне пахло куриным бульоном. Молодой испуганный повар поспешно вытащил из печи горячую пиццу. Над оливками и ветчиной еще плавал растаявший сыр.

— Давайте я вам ее в коробочке отдам! — пробормотал он.

— Давайте, — сказала Диана, но оружие не убрала.

Они забрали коробку и вышли к черному ходу. Барсучонок толкнул дверь.

Дворик уже накрывали синие тени сумерек. Там было человек шесть — двое дежурили возле выхода, еще четверо курили возле автомобиля, а еще один заметил ребят и пошел к ним. Этот было слегка удивительно — внутри так пусто, снаружи так многолюдно.

— Барсучонок, тихо! — Диана взяла его за локоть. — Пока не сопротивляемся. Они еще не нападают, и у них автоматы.

19. Домой?

— Ира! Ирочка! Как ты выросла, а? Какая большая сделалась. — Командир все не мог успокоиться — то отпускал, то снова сжимал Диану в объятиях. — А я тебя вот такой помню. И волосы тогда были светлые.

— Это был парик.

— Ты была с бантиками, в юбочке с широкими складками и белой блузке с таким замечательным черным галстуком, какие в восемнадцатом веке носили. Как он там называется? Жабка?..

— Жабо, — ответила Диана. — Но это не совсем галстук. Галстук — это шейный платок. А жабо — часть сорочки.

— Да неважно это, кто чья часть! Важно, что ты живая. А еще у тебя был пистолет — огромный такой, сверкающий. Ты была отличная маленькая девочка-убийца! А теперь, под следствием, ты уже совсем выросла.

Когда командир улыбался, то шрам на нижней губе становился особенно заметным.

Диана выждала момент и перехватила кусок пиццы — огромной, как велосипедное колесо. И начала поедать, сверкая зубками.

Тем временем Барсучонок отправлял в рот кусок за куском. Пицца обжигала рот и грела желудок.

Из уважения к заслугам Иры Кируниной командир запретил ее трогать и заказал для своих ребят еще две пиццы, такие же огромные.

Что-то подсказывало, что ему не скоро представится случай поесть так хорошо.

— Кстати, а что у тебя за приятель? — спросил командир. — Он тоже убивает?

— Он по технической части, — ответила Диана. — Хакерство, фишинг, кибернетический терроризм, диверсионная деятельность в Интернете.

— О, уважаю. Это сейчас очень модно и развивается. Молодец ты, Диана. Совсем молодец! Нам нужны современные убийцы. Я-то был уверен, что тебя на пять метров под землю спрятали и извести сыпанули, чтобы точно не поднялась. И вот — ты! Настоящая! Ну, дела!

— Чем вы занимались, пока я была под следствием?

— Много чем. Бурные времена, понимаешь. Я же тебя, Ира, только по телевизору видел. Каждый день мы с ребятами новости смотрели — как там наша маленькая девочка с пистолетом? Интересно было до жути. А вот в суд не ходили, нет. Там вечно мундиры тусуются, а многие из нас, наверное, уже были в розыске. Когда про тебя перестали говорить, мы целую неделю терпели, чуть с ума не сошли. Потом начали писать малявы на все колонии-малолетки области — не здесь ли сидит Ирочка? Не пытаются ее обижать? А нам отвечали — нет, нет, нет. Вот как с этим жить?

— Но вы же справились.

— Я, Ирочка, так справлялся, что чуть не завязал. Даже в институт поступил. А чего? Деньги были, почему не поступить? Вдруг там что полезное расскажут. На социологию — на экономику слишком дорого. И знаешь — не пожалел. Ты знаешь такую науку — социология? Очень полезная наука, Ирочка. Изучи, как найдется свободное время. Очень много узнаешь. Это наука о том, как все терки между людьми устроены. Почему, например, одни вверху — а другие низ подметают? Или еще: почему жесткач — это плохо, но без него нельзя? Или почему много бабла без пушек не заработать — и наоборот, если бабла нет, то у тебя эту пушку скоро отберут! Ученые все это уже выяснили. И даже в учебниках написали. Сами бы давно пришли к успеху, но у них, известное дело, ни бабла, ни пушек.

— Расскажите что-нибудь интересное. Что там еще в университете рассказывали. — Диана ухитрилась перехватить второй кусочек.

— А вот посмотри! Вот есть у нас в стране, ты знаешь, отставные военные — афганцы разные, сокращенные и тому подобный хлам. Они не любят, что в стране беспорядок. Есть у нас нацболы, любят поорать и побегать. Они не любят американцев. И есть скинхеды. Они не любят кавказцев и азиатов. Про них очень любят писать всякие тупые журналисты. Типа, рано или поздно они соберутся вместе, захватят власть, установят диктатуру, погасят Солнце, захватят Прибалтику, а вместо Ленина положат в мавзолей Гитлера. Я, конечно, согласен: захватить Прибалтику — это прикольно. Но если ты посмотришь на это все дело через социологию, то увидишь, что такого не случится никогда. Потому что люди обычно дружат, чтобы вместе бить врагов. А общего врага у них нет. Скинхедам плевать на американцев, нацболам — на азиатов, а бывшим военным — на скинхедов и нацболов, вместе взятых. Ну нет у них общих врагов, и даже родная милиция не считается. Потому что бывшие военные милицию уважают. И вообще, у них даже нет общих дел. Что они будут делать, даже если вместе соберутся? Водку жрать? А еще у них нет толком оружия. Потому что оружие — посмотри-ка, Ирочка, — у нас, у ровных парней! А значит, по социологии выходит, что никакого Гитлера в мавзолее у нас не получается.

— Верно. Что дальше?

— А то, что у нас сегодня очень особенный день. Люди наконец нашли, что они могут делать все вместе. И если у них получится, им ничего за это не будет. Сегодня все — и отставные военные, и действующие, и нацболы, и нацисты, и просто обычные граждане — готовы мочить губернатора Адамковского. Некоторые даже из Владивостока специально приехали. Представляешь, какой день? Волнительный и эпичный!

Командир произнес эти слова очень значительно — ведь их он тоже вынес из университета.

— И когда же это начнется? — спросила Кель.

— Уже началось. И у них очень высокие подвязки, Ирочка, нам и не снилось такое. Вот ты слышала эту службу оповещения? Когда всех на митинг позвали. Это же еще советская служба оповещения на случай ядерной войны. Все думали, ее давно уже нет, провода перерезаны, узлы растащили на металлолом. А твои ровесники даже не знают, наверное, что такая службы была. А между прочим, именно по ней объявляли раньше всякие решения партии и правительства. Ты думаешь, почему в Перестройку так много митингов было, по сто тысяч человек, по двести? Что, всем так митинговать хотелось? Да потому что система оповещения работала! Вот люди и выходили, как на Первомай. Поняла?

Задребезжал телефон. Администраторша взяла трубку, прислушалась, кивнула и спросила в зал:

— Здесь есть человек по фамилии Барсучонок? Его к телефону.

Виктор удивился, но подошел, дожевывая корочку. Вальяжно взял трубку:

— Алло?

— Витя, ты где? — это была мама.

— Я… в безопасности. — Барсучонок невольно покосился на автомат ближайшего бойца. — Все в порядке, мама, мы с Дианой в полном порядке. Сидим у ее старых друзей. Никуда не выходим. А что, в городе уже революция?

— Возвращайся домой!

— Что случилось?

— Возвращайся скорей! Умоляю! Немедленно! — Было слышно, что мама почти рыдает. — Вопрос жизни и смерти!

— Хорошо, хорошо. Ты можешь объяснить, что случилось?

Вместо ответа — щелчок и долгий гудок.

Виктор положил ее на место так бережно, словно трубка была фарфоровая.

А командир все говорил и говорил:

— По-другому и быть не может. Вот посмотри на себя и подумай. Вот ты девочка-убийца. Этого у тебя не отнять. Ты можешь думать, что ты такая одна. Допустим, это и так. Это очень даже может быть. Но смотри — ведь кто-то же тебя подготовил. Кто-то же решил убивать врагов с помощью маленьких девочек. То есть ты живешь в стране, где готовить девочек-убийц — это нормально, этот вариант признается. А ты понимаешь, что если есть вариант — то это очень много значит. Одно дело, когда варианты избить кулаками или избить ногами. И совсем другое, когда варианты избить ногами или шлепнуть, а потом прикопать…

— Меня зовут домой, — сказал Барсучонок.

— Я не возражаю, — ответил командир.

— Мне необходимо поговорить с… ней.

— Я сейчас. — Диана отошла вместе с мальчиком к вешалке.

— Родители звонили, — сказал Барсучонок. — У них что-то страшное. Они хотят, чтобы я шел домой.

— Я думаю, надо идти.

— Есть одна важная деталь…

— Они сказали, что будут тебя бить?

— Нет. Просто, чтобы не забылось. Я как-то не успел это сказать на свидании. — Барсучонок опустил глаза. — Ты классная, Диана. Ты значишь для меня… очень много, и я готов за тебя умереть. Если ты скажешь мне остаться — я останусь здесь.

Кель постояла, обдумывая эту новость. Судя по паузе, с такими вещами она не сталкивалась. Даже в теории.

— Я приказываю тебе идти, — наконец сказала Диана. Ее очки сверкнули. — Ты должен их защитить. А я буду защищаться сама. Не забывай, меня учили.

Барсучонок протянул «Беретту» обратно. Диана покачала головой.

— У меня уже два ствола, — сказала она. — Более чем достаточно. Покажи только, какой режим. Ага, хорошо, одиночными. Автоматический не включай, а то сразу обойму высадишь.

— Как мне тебя найти?

— Утром, если ничего не будет, я зайду к тебе. — Кель взяла последний кусок пиццы, посмотрела на него и протянула мальчику. Сытый Барсучонок мотнул головой, и в покрытый застывшим сыром треугольник впились сверкающие зубки девушки.

— Пожалуйста, берегите ее. — Барсучонок обвел взглядом комнату, словно приглашая всех в свидетели — и бойцов, и мелированную администраторшу, и невидимого повара, и тело Гобземы, которое оттащили в угол и накрыли самой дешевой скатертью. — Помните, она хорошо стреляет, но… вы сами знаете — иногда одной пули хватает каждому. И тем, кто стреляет хорошо, и тем, кто стреляет плохо.

— Я бы в такую ночь не ходил, — заметил командир. — Когда все валят на площадь, умному надо сидеть в норе и не высовываться. Но если родители сказали — надо идти. Мама — это святое.

20. Кто возле нее — тот возле огня

На улице стало хуже.

Вечерняя тьма опустилась на встревоженный город. Закат догорал, и небо мрачнело с каждой секундой. А здесь, в тени высоких домов, была уже ночь.

Тяжелый промозглый ветер дул по опустевшим улицам. На площади возле мэрии уже шел митинг, и до Барсучонка долетали обрывки речей.

Мимо прошелестели два военных грузовика. В кузовах сидели омоновцы в полной выкладке — новые прозрачные щиты из пластика, дубинки и шлемы с опущенными забралами.

Надо было уходить как можно быстрее. А лучше — уехать. По Московскому проспекту ходят автобусы, девятый и двадцать шестой как раз останавливаются напротив школы.

Барсучонок ускорил шаг, свернул в арку и понял, что срезать не получится. Дворы элитных домов, что примыкали к площади и Московскому проспекту, поросли за годы демократии целым лабиринтом металлических желтых заборов. Из-за намертво спаянных секций насмешливо поблескивали дорогие автомобили — как у Гобземы или еще круче.

Сначала Барсучонок собирался перемахнуть через забор, но потом раздумал. Он не знал, сколько преград до арки на проспект. К тому же его могли заметить. А тут, совсем рядом, творятся такие дела…

В такие ночи надо быть особенно законопослушным.

Вдруг какой-нибудь омоновец зайдет во двор, увидит и решит, что Барсучонок лезет через забор с революционными целями?..

По верху забора перемигивались красные точечки. Это работали датчики сигнализации.

Голоса с площади стали еще громче.

Барсучонок прошел вдоль дома дальше. Там чернела вторая огромная арка. Он нырнул в черный зев, снова вышел на Комсомольскую…

И увидел автобус.

Желтый стандартный автобус стоял на остановке, и двери были приветливо распахнуты.

Но он не мог ехать, потому что дорога была перекрыта.

Примерно три десятка человек. Некоторые в балаклавах. Некоторые — просто в шарфах и низко надвинутых шапках. В руках — железные прутья и велосипедные цепи.

«Надо отходить», — подумал Барсучонок. И уже отступил на шаг, готовый бежать обратно в безопасный подвал, где не бьют и кормят пиццей.

Он сделал еще шаг назад, обернулся и увидел живую цепь с другой стороны.

Это были омоновцы — может, те, которых он видел на грузовике, может, другие. Они все были на одно лицо — бронежилеты, дубинки и прозрачные пластиковые щиты с черной окантовкой. Сзади шел человек с мегафоном и орал неразборчиво.

Барсучонок отступил в арку. Автобус не отпускал. Он был совсем рядом, и салон горел уютным, апельсиново-желтым цветом. Хотелось верить, что все обойдется — сейчас будет небольшая свалка, а когда закончат, автобус поедет дальше. Барсучонок отошел вбок, присмотрелся, на месте ли водитель, — и тут два ряда схлестнулись.

Митингующие бросились первыми. Когда до пластиковой стены оставалось пять метров, они обрушились на нее, словно камнепад.

Засвистели цепи, заработали дубинки. Буквально в пяти шагах от Барсучонка человек в шапке и клетчатом шарфе побежал на крайнего омоновца. Тот поднял щит, махнул дубинкой — но человек с клетчатым шарфом вдруг замер, и дубинка рассекла воздух. А клетчатый прыгнул — и обеими руками повис на щите.

Крепкий, но гибкий пластик поддался — и изогнулся, словно был картонным.

Омоновец замахнулся снова, но не успел. Клетчатый отпустил край щита, и щит щелкнул омоновца прямо по прозрачному забралу. Забрало полетело ко всем чертям, сам он рухнул на землю, лицо перечеркнула кровавая полоса. Клетчатый перескочил тело и начал остервенело лупить его ногами.

На помощь упавшему бросился еще один. Он врезал клетчатому дубинкой, попытался оттолкнуть его — но тут шею омоновца захлестнула велосипедная цепь и утащила обратно в толпу.

Щелкали щиты, голосили раненые. Откуда-то из эпицентра свалки послышался треск и хлопок — видимо, щит попался бракованный и разломился.

Каски катились по асфальту, словно отрубленные головы.

Толпа в балаклавах подалась назад. Так прогибается гамак под телом сытого аборигена. А потом Барсучонок различил знакомый запах и понял, что сейчас будет самое страшное.

То тут, то там в толпе загорались красные огоньки. Вот один огонек полетел — медленно, как тяжелый майский жук, и звонко врезался в каску.

Омоновец заполыхал живым факелом. Махнул пару раз дубинкой, потом бросил ее вместе со щитом и побежал назад, тщетно пытаясь стряхнуть липкое пламя. Трое, еще не загоревшихся, схватили его и потащили прочь, под ударами и плевками. Подошвы хрупали по битому стеклу, а над ними взлетали все новые огоньки, падали — и загорались огненными лужами.

Темные окна домов равнодушно взирали на побоище. Жители усердно делали вид, что их нет дома. По улице полз колючий бензиновый дым.

После нескольких попаданий омоновцы словно озверели. Поредевшая цепь молотила толпу, словно машина, и опять теснила ее прочь, за автобус и остановку. Взлетели и бессмысленно рухнули еще три огненные бутылки.

Казалось, сейчас все и закончится.

И вот в тот самый момент, когда толпу в балаклавах уже сбросили с тротуара и сгоняли в кучу на мостовой, в воздухе щелкнуло невидимое реле, и голоса с площади стали вдруг четкими и громкими.

— НАРОД ЗДЕСЬ, — провозглашал очередной оратор. Голос был смутно знакомый. — НАРОД С НАМИ! НАРОД ДЕЛАЕТ ТО, ЧТО ОН ХОЧЕТ!

А потом автобус взорвался.

И это был настоящий БА-БАХ.

Сначала была вспышка. Как если бы внутри автобуса просто упала еще одна бутылка. Но пламя не растеклось, а поползло вширь. Брызнули стекла, и огонь рванул наружу, словно тесто из формы.

По ушам ударило грохотом, взрывная волна швырнула в лицо колючую холодную пыль.

Когда Барсучонок отлип от стены, автобус догорал, похожий на черную клетку, рядом валялись тела, все вперемешку. Остатки ОМОНа бежали прочь, а люди в балаклавах бежали за ними, размахивая цепями и улюлюкая.

Клетчатый не пострадал, он бежал по мостовой ближе всех к дому. Видимо, заметил арку и бросился на Барсучонка.

— Я ни при чем! — крикнул Виктор, отступая во тьму.

— Хе-хей! — за клетчатым шарфом горел совершенно обезумевшие глаза. Цепь пела над головой, и на фоне пылающего автобуса Виктор успел разглядеть, что это не велосипедная и не мотоциклетная цепь. Тонкая и короткая, она состояла из первых секций, и из каждой торчал острый металлический зубчик.

Это была цепь от бензопилы.

Одного удара хватит, чтобы изувечить человека.

Барсучонок много раз видел, как это делается. Он подозревал, что в жизни это сложнее, чем в кино.

Но оказалось, что в жизни это еще быстрей, чем кино. Настолько быстрее, что он не успел даже заметить. Рука сама выхватила «Беретту», щелкнула предохранителем, дернула спуск — а Барсучонок понял, что выстрелил, только когда грянул выстрел.

Это было громко. Еще громче, чем взрыв. Еще громче, чем на тренировке. Барсучонка словно хлопнули по ушам, а пистолет дернулся в руке и чудом не вылетел. Он пошатнулся, отскочил к стене, выстрелил не глядя еще раз, придерживая второй рукой, — и только потом осмотрелся.

Клетчатого нигде не было.

— Снайперы! Снайперы!

В арку бежали еще несколько человек. Разглядывать их времени не было. Барсучонок опять отступил на шаг, сжимая «Беретту». Он не знал, успели его заметить или нет. Но он был готов дорого продать свою жизнь.

И тут правую руку словно опустили в огонь. Он попытался повернуться и обнаружил, что лежит на асфальте, а арочный проем вращается над головой. Виктор словно лежал в каменной бутылке, и кто-то поворачивал ее, рассматривал Барсучонка со всех сторон.

Он пошевелил пальцами. Правая рука не чувствовалась, но пальцы на ней пока были. А «Беретта» отлетела — неизвестно куда.

«Что я Диане скажу? — с горьким ужасом подумал он. — Вдруг она как Джеймс Бонд — не может без любимой «Беретты».

Он попытался подняться — но еще один удар боли рубанул его поперек хребта. Барсучонок захрипел, рухнул обратно и стукнулся подбородком об асфальт. Тяжелый пузырь дернулся из желудка и ударил в горло.

Сейчас вырвет. Поел, называется, пиццы.

Его схватили за шиворот, подняли, швырнули к кирпичной стене. Воняло гарью. Сквозь боль, густую, как пастила, он повернул голову и увидел безлико-гладкую сферу шлема.

Под сводами арки топали сапоги. Где-то рядом, за пределом поля зрения, отряд врубался во фланг атакующих.

Надо было посмотреть на руки, убедиться, что левая на месте. Но он не мог. Руки заломили за спину.

— В кармане, — прошептал Барсучонок. Только сейчас он почувствовал, что губы слипаются от крови.

— Пасть завали!

— Левый карман, наружный, — повторил Барсучонок. — Сами смотрите. Вы не знаете, с кем связались. А когда узнаете — поздно будет.

Его ударили об кирпичи два раза — левой стороной лица, правой. Словно два колючих поцелуя в левую и правую щеку.

Но потом невидимая рука все-таки полезла в нужный карман. Нащупала, что нужно. Поднялась.

Барсучонок чувствовал затылком, как невидимый боец с тяжелым, хриплым дыханием разбирает, что написано. Неверный свет фонаря дергался, когда его накрывали клубы дыма от полыхающего автобуса, а опущенное пластиковое забрало мешало разбирать буквы.

Наконец чтение закончилось. И все та же невидимая рука расстегнула наручники.

— Приносим свои извинения, господин Гобзема. Сами понимаете, такой бардак…

— Бардак полный! Гопников остановить не умеете!

Барсучонок не глядя забрал удостоверение и зашагал во мрак двора.

— Где можно выйти из центра? — спросил он, даже не сбавляя шаг.

— Через Мясникова! Там вообще никого.

Перед входом в сквер на Мясникова стояли два автозака. Рядом скучали четверо омоновцев. При виде Барсучонка они зашевелились, но когда увидели, что он один, сразу потеряли к нему интерес.

Путь домой показался бесконечно долгим. Барсучонок заставлял себя смотреть по сторонам. На пустых улицах попадались редкие прохожие, магазины уже стояли закрытыми, и только пару раз он видел кислотно-зеленые кресты круглосуточных аптечных киосков.

Буквально в сотне шагов от драки и митинга центрального квартала город продолжал жить привычной жизнью и медленно засыпать. В желтых и красных окнах звякали кастрюли, долетал аромат супа. Здесь не изменилось ничего — и казалось, никогда и не изменится.

Универмаг был закрыт. С погасшими огнями он походил на мавзолей забытого императора. Дальше, на фоне черной щетки прибрежных зарослей, поднималась в сизое небо водонапорная башня, похожая на отрубленный палец.

Возле домов в Тиглях не было ни души. Барсучонок вошел в знакомый подъезд и поежился. Впервые в жизни этот подъезд казался ему опасным.

Он поднялся на свой этаж, открыл дверь. На кухне работал телевизор, передавали новости.

— …продолжаются столкновения. Участники беспорядков пока не идентифицированы…

— Что случилось? — спросил Барсучонок в пространство. — Почему вы звонили?

Ответа не было. Синие отблески прыгали по стене.

Даже не снимая ботинок, он пошел по коридору.

Перед телевизором в кресле, что переехало из родительской комнаты, сидел Зарецкий. Он даже не снял пальто. Рядом с ним на кухонном столике стояла корзинка с шоколадными конфетами — очередной подарок студентов на случай сессии. Зарецкий брал конфету за конфетой, опускал в рот, скатывал в комок обертку и кидал в мусорное ведро.

— Здравствуйте… — произнес Барсучонок.

— Привет, Витя, — сказал Зарецкий.

— А где родители?

— Ты узнаешь это, — Зарецкий отвернулся от телевизора и сел лицом к Виктору, — когда ко мне придет один человек. Один человек, который мне нужен.

— Гобзема убит, если это важно. Его застрелили… какое-то люди, — поспешно соврал Виктор. — Там целая бригада была. У вожака шрам на нижней губе.

— Гобзема дурак, — ответил Зарецкий. — И это все, что достаточно про него знать. Меня интересует Ира Кирунина. Она же Диана Кель. В ее квартире сейчас никого нет.

— Но я пришел один. Диана осталась возле площади.

— Как тебе такая подружка? — Зарецкий улыбнулся — но только правой стороной рта. — С ней никогда не соскучишься. Убийственная девчонка.

— Она… необычная. Но зачем она вам нужна?

— Кто возле нее, тот возле огня, — ответил Зарецкий. — А кто далеко до нее, тому не видать власти. Тебя власть не интересует. А меня — очень.

— Но вы же и так в команде Адамковского!

— Я уже не в команде Адамковского, — Зарецкий качнул головой. — Я у тебя в квартире. Адамковского я понимаю. Я сам его сделал. И сделаю еще одного губернатора. А ты мне мешаешь работать.

— Что вы сделали с моими родителями?

— А ты и правда Барсучонок. Самый настоящий.

— О чем вы? И я еще раз спрашиваю…

— В зеркало посмотри.

Зеркало на стене коридора было похоже на зимнюю лужу, подернутую тонким ледком. Барсучонок отступил на шаг, пригляделся и увидел в сизом отблеске телеэкрана, что обе щеки перечеркнули два симметричных отпечатка копоти. Видимо, осталось после удара об кирпичи. Теперь лицо и правда было похоже на полосатую мордочку барсука.

За ухом щелкнул предохранитель. Барсучонок сначала услышал, а только потом разглядел в зеркале, что во мраке комнаты стоит еще одна фигура в костюме. Лицо накрывала тень, и была видна только рука с пистолетом незнакомой марки.

Дуло указывало прямо в левую часть головы.

Барсучонок вспомнил один из журналов, которые выписывали родители. Кажется, при Сталине так и расстреливали — засовывали в железный шкафчик, открывали окошечко и стреляли в левое полушарие.

Значит, это проверено…

Бежать бесполезно. Тот случай, когда спасти может только Бэтмен.

Зарецкий поднялся и вышел в коридор — черный силуэт человека в сизо-зеленом сиянии телевизора.

— Едешь с нами, — сказал он.

— Вам уже не интересно, где она?

— Нет. Мне надо, чтобы она ко мне пришла. И она придет. Потому что я буду там, где будешь ты. Вниз, без глупостей.

Барсучонок спускался медленно, словно ступеньки были хрустальными. Его не подгоняли. А куда он денется?..

На втором этаже дверь площадки внезапно открылась и показалась баба Зина — злобная соседка с мусорным ведром и в неизменном зеленом вязаном берете. При виде Барсучонка она немедленно нахмурилась — видимо, хотелось отругать, но не знала, за что.

— Проходите, — сказал Зарецкий.

— Ты мне приказывать будешь? — завелась баба Зина. — Ты мне кто такой, что приказывать будешь?..

Барсучонок почувствовал ухом холод металла. Это незнакомец за спиной целился ему через плечо.

— Ой… ой… — Баба Зина отступила на шаг. — Ой, что ж это делается-то?

Она уже начинала захлопывать дверь, когда хлопнул первый выстрел. Немного тише, чем «Беретта»… с глушителем, наверное?

Барсучонок уже начинал понемногу разбираться в стрельбе.

Баба Зина рухнула в прихожую, словно мешок картошки. Мусор рассыпался по половику.

Зарецкий подошел поближе, осмотрел тело, отобрал ключи, вышел и запер квартиру.

— Чисто, — сказал он, — продолжаем.

Барсучонок зашагал дальше. Справа, слева и наверху была пара десятков квартир, там были люди. Но никто не высовывался. Никто не хотел лезть под пули.

Автомобиль дожидался на краю двора, за сломанными качелями. Самая обыкновенная подержанная бэха. Такие не внушают подозрений даже в Тиглях.

Барсучонка усадили на заднее сиденье, между Зарецким и незнакомцем. Теперь дуло упиралось в бок, примерно в районе печени.

— Как видишь, мы тоже быстро стреляем, — сказал бывший советник губернатора, а потом скомандовал: — Трогай!

Автомобиль тронулся, выехал к проезду и покатил вниз, в сторону зарослей и старой водонапорной башни.

21. Девочки-убийцы пьют только вермут

— Остренькая. Сушит-то как. — Командир поставил опустевшую кружку прямо на деревяшку подноса, где от пиццы остался только круг темного жира. — Ира, хочешь пива? У нас тут без пяти минут революция, так что тебе, наверное, можно.

— Девочки-убийцы пьют только вермут, — ответила Кель.

Она сидела за столиком и наблюдала, как бригада собирает на полу переносную ракетницу.

Похоже, появление легендарной девочки-убийцы не входило в их планы. И они ее не беспокоили, действовали по прежней инструкции.

— Подожди, на связь выйти надо. — Старший спрыгнул на пол и зашел за угол, в туалет.

Тем временем ракетница была готова. Установленная на металлической опоре, она была похожа на допотопный пулемет.

Открыли окно, содрали шторы. Холодный осенний ветер заполнил подвал, и сразу стало очень неуютно.

Администраторша с мелированием смотрела на это в ужасе. Но не возражала. И Диана понимала почему.

— Закончили? — Старший вернулся. Он потрогал ракету, проверил, хорошо ли прицеливается, и снова отошел к столику, где сидела Диана.

— По идее, никакой опоры не требуется, — сказал он, — но так просто целиться удобней. Давай, начинаем…

Открыли небольшой черный ящик, похожий на детский гробик. Там на опилках лежала ракета.

Еще несколько запасных ящичков стояли рядом. Но если все пойдет правильно, они, скорее всего, не пригодятся.

— Ребята звонили, говорят, снайперы работают. Вот ты мне скажи, зачем эти, наверху, снайперов выпускают? Не по-людски это! Не по-людски. Снайперами по толпе полить, когда никто не видит ничего, не знает, разглядеть их не могут, с крыши поскидывать… Как думаешь, это в Москве приказали или сам губернатор придумал? Я думаю, губернатор. Этот Адамковский на все способен. Поставили? Ай, молодца! Давайте, прямой наводкой на счет три.

— Скажите, а где Самди? — спросила Диана.

— В Доме детского, очевидно. У них там штаб. Один!

На кончике ракеты поблескивала точечка отраженного света лампы.

— Два.

Послышались голоса, и какие-то люди прошли прямо перед окнами. Старший скривился, как будто нашел в пицце червяка.

— Стоять, пусть пройдут.

— Вы уже видели, что происходит, — объяснял один из прохожих — судя по голосу, давнишний следователь Багрымчик. — Все это — звенья одной цепи. На гимназию совершено нападение. И бесследно пропадают двое учащихся. По чистой случайности одна из этих учащихся — та самая Ира Кирунина, которая обвинялась в убийстве губернатора Шепшелея… Да что у вас там такое!

— Снимать невозможно, — был ответ, — свет под ноги бьет.

— Ладно, идем дальше отсюда.

Ноги прошли прочь. Человек со шрамом на нижней губе довольно кивнул.

— Три, — сказал он.

Ракета оторвалась почти бесшумно. Зашипела, поднимаясь в совсем почерневшее небо, — а потом нырнула вниз и врезалась в резиденцию мэра.

Сначала погас свет — почернели окна на половине этажа. А потом в проемах вспыхнула белая молния — и свет погас уже во всей резиденции.

— Превосходно, — сказал человек со шрамом на нижней губе и отпил из кружки.

А потом что-то щелкнуло, и свет пропал уже в подвальчике.

— Что за…

Выстрел грянул уже в темноте — негромкий и точный. Командир почувствовал, как в него словно вошла игла — вошла и осталась, расползаясь волнами боли. Звякнул и покатился по полу бокал.

Он хотел отдать приказ выстрелить в ответ, сделать что-то еще — но вместо этого захрипел и повалился на пол.

Вокруг замельтешили тела, похожие на тени.

— Что с вами? — кричали из темноты.

— Ранили… чтоб его, как же ранили… Кто это был? Кто этот ублюдок?

Во внутреннем дворике зарычал мотоцикл.

***

Синий свет окрасил прямоугольную автостоянку за Домом детского творчества.

Мотоцикл выкатился на нее почти бесшумно, на самой малой скорости. Он замер посередине. От него отделилась стройная фигура в пиджаке с широкими карманами, какие остались теперь только в школьной форме.

Четыре тени легли вокруг фигуры, и казалось, что она шагает в центре прицела.

— Стой! — Человек с замотанным лицом выступил из тени перед дверью черного хода. — Это штаб восстания, сюда нельзя.

— У меня срочное дело.

— Ребят, выходите.

Их было не меньше двух десятков. С арматурными прутьями — они не такие удобные, но куда смертоносней. Металлическими щитами с дырочками. Может быть, старые, списанные, из милицейских запасов, а может, вырезали на каком-то заводе. И скрытыми лицами — на всякий случай.

Они выстроились не очень ровной, но очень энергичной цепью. Командир вышел вперед, поигрывая арматурой с приваренной цепью.

— Ну что, девочка-смерть? Думаешь, мы тебя не узнали?

— Да, я уже в курсе, — ответила Диана, — что меня помнят и узнают. Это приятно. Когда я закончу с Самди, могу дать вам автографы.

— А что еще ты можешь?

— Если у вас есть маркеры, я могу расписаться на щитах.

— Ты не войдешь сюда. Ты слишком долго сидела в камере и уже ничего не понимаешь. Убийцы-одиночки больше ничего не решают. На улицы вышел народ. И народ решает сам свою судьбу. Народу не нужды девочки-убийцы, он сам кого хочешь повесит. Поняла?

— Я не понимаю, как это мешает вам меня пропустить.

— Ну так зайди! Давай! Прорвись через цепь! Попробуй!

Диана шагнула к цепи. С той стороны на нее смотрели насмешливые глаза. Стена из щитов топорщилась арматуринами.

Диана развернулась и зашагала к мотоциклу. Взяла коробку и еще раз задумалась, откуда у них такое оружие. И что еще непонятней, зачем? На стрельбы его не возьмешь…

Она опять вышла на середину стоянки.

— Пропустите меня, — сказала она. И добавила: — По-хорошему. Я согласна, что вас больше.

— Ты ничего нам не сделаешь. Нас просто больше. Вперед!

Железная стена, похожая на большой ковш, двинулась прямо на нее. А за ней уже зажигали флаеры и поднимали булыжники.

Диана отступила на шаг, выдохнула, а потом вскинула игольник и дала первый залп.

Командир не успел вскрикнуть и даже не упал. Он просто взорвался кровавым фонтаном, лопнул и брызнул во все стороны нелепым кровавым фейерверком.

Началось замешательство. Диана не стала ждать, пока оно разрешится. Возле нее уже упало несколько камней, а белая звезда флаера прочертила над головой дугу и хлопнула за спиной.

Кель вскинула игольник и начала расстреливать — по дуге, почти не целясь.

Игольник рвал щиты пополам и прошивал насквозь не защищенное броней тело. Они взрывались вразнобой, осыпая соседей кровавой кашей. А иногда игла прошивала кого-то в заднем ряду, и по щитам начинал бить короткий кровавый дождь.

Иглы пели, словно пчелы-убийцы, и с задорным звоном входили в тела. Они всегда убивали с первого раза.

Когда от цепи осталась половина, участники побежали. Бросали щиты, арматуру и даже срывая платки и балаклавы, словно надеялись, что цивильный вид спасет их от наказания. Кто-то лез на забор и падал в завалы из ящиков, а кто-то запрыгивал в окна, чтобы уйти коридорами.

Пятнадцать секунд, перезарядка — и на автостоянке остались только Кель и те, кто не успел увернуться. Раненых не было, они все погибли легко.

Диана подошла к черному ходу, переступая через кровавые лужи.

Открыла и вошла.

***

В пустом фойе на посту охранника верещал телефон.

Диана взяла трубку.

— Алло?

— Алло, здравствуйте! — заговорил суетливый мужской голосок. — Это штаб восстания?

— Да, он самый. Кто говорит?

— Это Пацуков, Самсон Иванович. Я вам прекрасно известен. Меня один из ваших ораторов обещал за ноги подвесить.

— Это хорошо, что вам понравилось.

— Если что, я желаю потенциальному временному правительству области всяческих успехов и международного признания.

— Большое спасибо!

— Возможно, после революции появится необходимость в реституции каких-нибудь ценностей. Я готов возглавить и посодействовать!

— Это очень разумно с вашей стороны.

— А пока я готов предоставить девяносто папок первосортного компромата. Там Адамковский, Трофимук, вся эта банда. Свеженький, еще дымится. Если про это узнает следственный комитет — это будет о-о-о…

— Благодарю вас. Я обязательно передам. Революции, Самсон Иванович, очень нужны почетные свиноводы.

Кель положила трубку и двинулась дальше. В доме царила напряженная тишина.

На широкой лестнице, покрытой бордовым ковром, — тоже никого. Все ушли на революцию.

На втором этаже пахло горячим свиным жиром. В соседнем зале на паркетном полу развели костер и жарили сосиски, нанизав их на сувенирные катаны. Никто не обратил на нее ни малейшего внимания.

Диана поднялась на этаж выше. Прислушалась.

Из-за дубовых двустворчатых дверей доносились голоса.

Диана достала «Глок», сняла с предохранителя и потянула за медную ручку.

***

Комната, где расположился штаб восстания, была странной формы. Диане показалось, что она угодило внутрь смятой обувной коробки. Свет невидимых диодных ламп ломался и путался, выхватывая из полумрака большой стол.

За столом восседали, может быть, люди, а может, тени — коммунисты в кожанках, словно из фильмов про гражданскую войну, молодежные активисты с шипами на запястьях, пришедшие повеселиться, какие-то правозащитники… Оружия на столе не было, зато сверкала целая батарея водки вперемешку с нарезкой.

Очень не хватало нескольких байкеров, панков и прочих готов, которые изображают бандитов в американском постапокалипсисе. Видимо, они оказались слишком образованы, чтобы в этом учавствовать.

Багрымчика за столом тоже не было.

Возле окна сидел кряжистый человечек, заросший самой грандиозной бородой, которую она видела в жизни. А еще у него были усы — толстые и с острыми кончиками, слово две косматые морковки.

Диана не знала этого человека. А мы прочитали потом в газетах, что это был белорусский народный поэт Витовт Свидригайлович Бульбочка. Он был одним из тех любителей загробной древности, кто помогал Самди в болотных ритуалах на Дражне.

— Принудительно — а почему нет? — вещал Витовт Свидригайлович. — У меня вот был опыт. Иду я как-то ночью домой, почти не пьяный, и на меня скинхеды напали. Им борода не понравилась. И это — на Грушевка, где просто эпицентр белорусского национального возрождения! Ну вы понимаете, московская провокация, к нам московские чекисты нарочно всякое отребье посылают. Так вот, напали на меня скинхеды. Они же не знали, что я крестьянский народный поэт… Короче, достал я любимую огородную тяпку и сразу их побил, всех четырех. Трое сбежали, а одного я взял в плен. Вот так, хе-хе… Притащил к себе в домик — помнишь мой домик? Он до сих пор такой же, как ты его помнишь, — и привязал к батарее на кухне. Открыл холодильник, достал первую бутылку водки, вторую… четвертую. Четыре дня мы с ним пили, я даже выставку Адамовича пропустил. И на четвертый день этот скинхед уже говорил на найчысцейшай беларускай мове! Нават тарашкевицай!

Во главе стола восседал лично Самди.

Он был во все том же погребально-черном костюме. Лысина сверкала, словно натертая воском. Щеки стали еще суше, глаза — цепче, а пальцы — костлявей. Он заметил девочку и улыбнулся бескровной улыбочкой.

— Здравствуйте, — сказала Диана. — Это вы здесь главный?

— Главный? — Самди покачал головой. — Мы больше не в Советском Союзе. У нас нет главных. Главный у нас — народ! Сам народ! Его живые — и мертвые!

— Я поняла. А что вы собираетесь делать со мной?

— С этим все просто. Мы тебя со временем повесим. Если, конечно, мировое сообщество не будет против. На центральной площади. Чтобы все знали, — девочке-убийце Ире Кируниной пришел конец. Очень просто.

Кель медленно кивнула.

— А если я…. уеду из города?

— Уезжай. И это будет правильно. Девочки-убийцы больше ничего не стоят. — Самди уже завелся. — В такую ночь все решает народ. Сотни, тысячи, десятки тысяч человек. Вы можете их долго обманывать — но не сможете остановить. И правду узнают все! Когда убили губернатора Шепшелея, я уже предупреждал, что за убийством стоят чекисты. Чекисты много раз готовили из детей профессиональных убийц и диверсантов! Достаточно вспомнить пионеров-героев времен Второй Мировой войны, которые на самом деле должны были спровоцировать оккупационные власти и внушить белорусским крестьянам ненависть к цивилизованным немцам и высококультурному гауляйтеру Кубе!

— Это очень интересно. Скажите, кому еще Багрымчик рассказал про меня?

— Он рассказал это всем, кому считал нужным.

— Я могу уточнить у него?

— Если найдешь.

— Где он?

Самди поднялся, подошел к окну, стукнул пальцами по стеклу.

— Отсюда я вижу сквер Мясникова, — сказал он. — Мы его потом, конечно, переименуем. Только что стояли два автозака. Теперь остался один. Поехал забирать тех, кого взяли в Красном переулке. Багрымчик шел туда. Я думаю, его взяли.

— Вы будете его освобождать?

— Мы побеждаем на других направлениях. Не вижу смысла. Когда мы победим, то просто выпустим всех задержанных. Как большевики.

— Разумно. Я хочу, чтобы вы знали: я решила не уезжать. Я остаюсь в городе.

— Будешь воевать за губернатора Адамковского?

— Нет. Мне есть за кого воевать.

— Воевать! Она будет воевать! — Рот Самди был черным, как антрацит. — И как ты собираешься воевать против всегда народа? Что ты можешь сделать! Убить хочешь, а? Убить?

В изломанной комнате — напряженная тишина, словно опустился невидимый занавес. Все смотрят то на Диану, то на Самди. Что же будет?..

— Может быть, — ответила Диана.

— Стреляй, — скомандовал Самди.

— Что?..

— Ну, стреляй! Вы, чекисты, всегда только так и решаете любую проблему. Стреляй в меня, убей! Давай, девочка-смерть! Для меня большая честь. Меня убьют, как всегда убивали в России достойных людей! Я стану мертвым доказательством, что чекисты продолжают свой террор. Вы убивали людей миллионами — но народ все равно живет и помнит. Убей меня, и все поймут, кто тебя нанял, кто тебя выучил, кто убил Шепшелея и на что готов губернатор. Помоги мне победить — стреляй!

Кель слегка повела головой. На сжатых губах затрепетали улыбка.

Зрачки старика были похожи на иголки.

— Ну что? Будешь стрелять? Давай! Стреляй!

Кель развернулась, чтобы уйти. Потом вдруг завела руку с пистолетом за спину. Из-под полы пиджака сверкнуло дуло — и спустя мгновение грянул выстрел.

Первую секунду все смотрели на нее. Потом на Самди.

Сначала казалось, что пуля просто исчезла. Не разбилось оконное стекло, и на пиджаке никаких дыр. Как если бы Диана стреляла холостыми.

Но вот лицо Самди дернулось и скривилось, словно ему врезали мокрой тряпкой. Захрипел, схватился за пах, рухнул на стол, завопил и скатился на пол.

Он выл.

— Что с вами? — спросил белорусский народный поэт Витовт Свидригайлович Бульбочка.

Между пальцами бежали кровавые ручейки.

— Она мне яйца отстрелила! Яйца! Сука! ЯЙЦА!

И комната взорвалась хохотом. Смеялись все — и коммунисты в кожанках, и молодежные активисты с шипами на запястьях, и даже правозащитники. А громче всех хохотал, задыхаясь и булькая, белорусский народный поэт Витовт Свидригайлович Бульбочка!..

А когда они устали и успокоились, и только Самди продолжал вопить, перекатываясь на полу, — Дианы в комнате уже не было.

— Яйца! Сука! Яйца!..

22. Автозак

Ржаво-рыжие фонари горели вдоль асфальтовой стрелы Московского проспекта.

На нем — никого. В такую ночь незачем ехать через район возле главной площади. Кто не пошел на митинг, уже закупились продуктами и прячутся в бетонных норках квартир.

Автозак катил по проспекту. Он был похож на большой железный сундук с приделанной кабиной. Сбоку — железная дверь, окошечко накрыто мелкой решеткой. Это старая машина, еще шестидесятых годов. Она тащится медленно, как жук-навозник. Впрочем, спешить ей все равно некуда.

За автозаком гнался мотоцикл с коляской. Из коляски торчало что-то похожее на прямоугольную в плане трубу. У мотоциклиста — круглый сверкающий шлем, какой носят омоновцы. Если приглядеться, то этот мотоциклист одет в коричневую школьную форму, и штанины и полы пиджака так и трепещут от ветра.

Вот мотоциклист начинает медленно подниматься. Сначала на четвереньки. Берет трубу. Поднимает. Труба совсем не такая тяжелая, как кажется.

Сейчас мотоциклист уже стоит в полный рост и держит трубу на плече, как Ленин — бревно. Мотоцикл едет сам по себе. Стоять так непросто, но это не сложнее, чем идти над пропастью по достаточно широкому мосту.

Единственное — не смотреть вниз. И если упадешь — будет насмерть.

Впереди эстакада Казанского моста. Здесь автозак должен будет сбросить скорость, чтобы повернуть.

Сейчас или никогда.

…Давным-давно она разбирала этот вариант с наставником.

Вечером после тренировки они смотрели «Коммандо».

И вот эпизод — бравый коммандос (его играет Шварценеггер) захвачен врагами, его запихали в автозак и везут в тюрьму.

Чернокожая напарница хватает четырехзарядную ракетницу и стреляет по бронированной машине. Она знает, как это делается, потому что прочла инструкцию. Ракета вылетает, а напарница, не выдержав отдачи, падает вместе с ракетницей.

Автозак получает ракетой в бок — и летит в кювет. Дверь сломана, коммандос Шварценеггер опять на свободе.

— Здесь неточность, — сказал наставник.

— Какая?

— Подумай.

Диана задумалась так глубоко, что не обратила внимания на экран, даже когда там началась очередная перестрелка.

Наставник как ни в чем не бывало смотрел дальше.

— Я поняла! — крикнула маленькая Ира и подпрыгнула на диванчике.

— Говори. — Наставник продолжал смотреть в экран.

— Она не должна была упасть, потому что в ракетнице не бывает отдачи! Это ракета, а не пуля, она взрывается уже в полете.

— Все правильно понимаешь. Молодец!

И потрепал ее по волосам, что еще пахли порохом.

«Он не стал бы меня обманывать», — подумала Диана и дернула ручку.

Отдачи и правда почти ее было. Только внутри железной трубы чиркнула пружина, и черный цилиндр полетел в ускользающий металлический куб, оставляя за собой пушистый хвост серебристого дыма. Хвост изогнулся дугой, кажется, автозак сейчас ускользнет — но вот черный цилиндр нырнул вниз и впился в автозак чуть выше заднего колеса.

Автозак хрустнул и пошел юзом. Водитель безуспешно пытался его выровнять, но тяжелый автомобиль буквально протащило на тротуар. На асфальте крутилась сорванная шина.

Диана сделала дугу и остановила мотоцикл возле зарешеченных дверей кузова. Прямо на ходу она выхватила «Глок» и выстрелила.

Пуля тренькнула, и зеркало заднего вида лопнуло звездой.

Диана сняла шлем и заговорила:

— Мне нужен один человек, — объявила она. — Я с ним поговорю, и вы поедете дальше. Высунетесь из кабины — пристрелю на месте.

Из кабины не ответили. Значит, не возражали.

Это был старый, еще советский автозак с засовом и несложным замком. Изнутри доносились встревоженные голоса. Диана изучила замок, поковыряла ножом.

Нет, не годится. Слишком крепкий металл.

Диана полезла в портфель и достала набор отмычек — еще один трофей из автомобиля Флинта.

С отмычками дело быстро пошло на лад. Проектировщики семидесятых даже не подозревали, какие сплавы потом появятся.

И вот замок поддался и хлюпнул. Язычок вышел из паза. Отлично! Оставался засов.

Из недр автозака доносились крики и глухие удары. Спор перерос в драку.

Кель поднесла губы к замочной скважине:

— Слушайте сюда, рылиндроны! Будете буянить — гранату брошу! Усекли?

Пусть и не с первой попытки, но драка улеглась. Диана отодвинула засов.

— Следователь Багрымчик, на выход! Есть такой?

Багрымчик показался из тьмы — поникший и с разбитой скулой.

— А вы — сидеть! — прикрикнула Диана. — Вы — бесполезные!

Она захлопнула дверь, задвинула засов и оттащила Багрымчика в сторону. Следователь не сопротивлялся. Его ноги заплетались, а голова моталась из стороны в сторону, словно у плохо сшитой игрушки.

Диана подала Багрымчика спиной к боку автозака и приставила к его подбородку «Глок».

— Я буду спрашивать, ты — отвечать, — сказала Диана. — В конце я решу, понравилось мне или нет. Если будешь врать, разговор мне не понравится и я высажу тебе мозги. Ну как — устраивает такой вариант?

Багрымчик хмыкнул — насколько это возможно с задранной головой и приставленным к подбородку пистолетом.

— Мне нечего скрывать, — сказал он. — Я расскажу все как есть.

— Кому ты рассказал про меня? И кто знает про моего друга?

— Я знал, что ты про него спросишь. Девочки не могут без любви. Даже девочки-убийцы…

— Моя любовь вас не касается. А друг нужен каждому — чтобы в бою прикрыл спину. Вот вы и Щур разошлись — и теперь ваши спины открыты. Достаточно одного выстрела.

— Твой приятель у Зарецкого.

— Кто такой Зарецкий?

— Советник губернатора Адамковского по вопросам общего профиля.

— Я спрашивала про другое.

— Зарецкий — тот, кто все это придумал.

— Что он хочет от меня?

— Он хочет с тобой поговорить. Под Алектоево есть пионерский лагерь, заброшенный. Там он тебя ждет, вместе с твоим приятелем.

Багрымчик совсем не казался напряженным — только чуть дребезжали наручники.

— Как туда попасть?

— Что-что?

Багрымчик почти улыбнулся. Из рассеченной скулы побежала нить черной крови.

— Я не знаю город, — процедила Кель. — Потому что вы держали мня в клетке все эти четыре года. В одиночной клетке. Вы ждали, пока уйдет память. Город забыл, да. Но я — ничего не забыла.

Багрымчик скосил глаза. Он прикидывал, где они находятся.

— Ты видела большой мост? — спросил он. — Это Казанский. Никуда не сворачивай, просто едешь по мосту. За ним начинается Казанский проспект. Едешь по проспекту до самого конца. Это очень просто. Только маленькие улочки могут запутать. Большие дороги всегда ведут прочь из города. Проспект станет Казанским шоссе. Если долго ехать и бензина хватит — приедешь в Казань. Это будет для тебя лучше всего.

— Как попасть в лагерь под Алектоево?

— Неужели не поняла, что ты одна в этом мире?

— У меня есть друг. И Опекун.

— На связь еще не выходил?

— Это не ваше дело, и вы больше не следователь.

— Я жалею, что не смог его найти. Он, наверное, интересный человек. Таких любопытно допрашивать.

— Как попасть в лагерь под Алектоево? — повторила Диана.

— Четвертый поворот по Казанскому шоссе. Он почти незаметный. Дальше едешь по грунтовке. Будет развилка, указатель на Алектоево. Тебе в другую сторону.

— Откуда Зарецкий знал, что я смогу вас перехватить?

— Он много где оставил это сообщение во многих местах. Ты бы его нашла. Рано или поздно.

— Ясно. Спасибо. Все.

Диана потащила его обратно, откинула засов, распахнула дверь и швырнула, словно мешок со старой одеждой. Захлопнула дверь, засов вернулся на место.

— Увозите, если сможете.

Багрымчик сидел на полу и слушал. Другие задержанные устали и затихли, поэтому он отлично различал, что происходит снаружи.

Шаги Дианы пропали — значит, забралась на мотоцикл. Пауза — надевает шлем.

Завелся мотор. И начал удаляться — прочь от автозака. Все дальше и дальше — и вдруг словно захлебнулся, а потом двинулся вбок.

Багрымчик закрыл глаза и кивнул сам себе. Все идет, как он и думал.

Диана поднялась на Казанский мост и взяла курс на Алектоево.

***

Автомобиль свернул с основной дороги и замер под высокими соснами.

— Выходим!

Барсучонок вышел и увидел кусты. Повернул голову в другую сторону и увидел барсука.

Веселый собрат был ростом в человека. И, кажется, гипсовый.

Одной рукой он опирался на лопату, а другой указывал на трехэтажный синий корпус с верандами, как у дачи.

К корпусу они и зашагали. Судя по неухоженным дорожкам и пчелке, наклеенной на фасаде, это был заброшенный пионерский лагерь.

Они прошли через холл и поднялись на площадку третьего этажа. Внизу, под перилами, — запущенный зимний сад. Днем, когда сквозь стеклянную крышу падает солнечный свет, он, пожалуй, был бы красив — но сейчас напоминал зловещую черную яму. Из мрака поднимались густые кроны деревьев.

Барсучонка отвели в угол. Они не стали связывать его или привязывать. Охранник просто стоял рядом — достаточно близко, чтобы охранять, и достаточно далеко, чтобы было не похоже, что его охраняют.

Зарецкий стоял на другой стороне, возле стола, накрытого белой простыней. Судя по буграм странной формы, простыня скрывала тело робота.

— Вы меня убьете? — осведомился Виктор.

— Пока нет, — ответил Зарецкий, даже не глядя в его сторону, — я просто хочу сократить время. Без тебя мне бы пришлось искать Иру. А она сама сюда придет. Я думаю, ей хватит одного часа.

— Вам, наверное, непросто было работать с Адамковским.

— Да, к сожалению. Он очень скандальный. И никогда не приходил вовремя.

— А разве в наше время бывают нескандальные политики?

— Бывают. Но не выше депутата.

— А как вам Самди?

— Годится только создавать шум. Он не только скандальный, но еще и сумасшедший. Верит в то, что несет. Это снижает его потенциал. Но пока работает — пусть работает. Это нам полезно.

— Если не секрет — за что Адамковский вас выгнал?

Зарецкий посмотрел тяжелым взглядом.

— Давай ты заткнешься, а?

Наступило молчание.

— Можно мне сесть? — спросил Барсучонок.

— Я не возражаю. — Зарецкий снова смотрел в зимний сад.

— А куда мне сесть?

— Это уже твои проблемы… Принесите сюда три стула! — крикнул Зарецкий в лестничный проем.

Тот, что был за рулем, принес три стула. Барсучонок сел и сразу почувствовал, как отяжелела его голова и как ноет побитая дубинкой рука. Руки приковали наручниками к пруту ограды, что вела в зимний сад.

Он то проваливался в сон, то выныривал наружу. Голова хотела спать, рука ныла. Они перетягивали Виктора, словно канат.

А потом канат лопнул, и Барсучонок нырнул в черную воду сна.

***

Сначала он увидел школу — немного со стороны, словно на киносъемке. Теперь там разместилась больница.

Выше здания школы, на фоне огненного закатного неба, летит совершенно черный воздушный шар в форме клизмы, а из окон ему машут врачи в белых халатах. Тянет холодным ветром, и краски настолько мрачные, что это уже не смешно.

Потом — Барсучонок снова в гимназии. Школа пока остается школой, и Барсучонку предстоит учиться несколько лет. Осталось два года до полета черной воздушной клизмы, время еще есть.

Город дичает. Заросли прорастают повсюду, центр города зарос не хуже набережной. По улицам бегают волки и даже лисы.

— Это Заранду штормит, — произносит Андрей Данилович, — вот животных и выплескивает.

— Меня это вдохновляет, — говорит Барсучонок. — Я барсучонок, я хочу в лес.

Ему пора на урок.

— В Шим-Биг, — говорит вслед Андрей Данилович, — мучение заключается в чувстве стыда.

Коридор второго этажа уже совсем плох. В полу зияют дыры, похожие формой на лужи, их приходится обходить по стенке.

Дверь открывается. Оказывается, прошло уже три года. Класс превратился в операционную. Горят софиты, стены затянуты белым.

Вокруг операционного стола стоят люди. В одном из них легко узнать поэта Гугуку. Второй, может быть, Моськин.

На столе лежит Адамковский. Его голое буро-желтое тело словно сделано из папье-маше. Дряблые веки накрыли глаза, морщинистое лицо перекошено страданием.

— Давай, — говорит Гугука, — режь!

Барсучонок хватает скальпель правой рукой и сжимает его так сильно, что пальцы белеют. Локоть по-прежнему ноет.

— Режь! — кричат люди в белых халатах.

Виктор смотрит на скальпель, но не знает, что делать. Резать? Пырнуть кого-то из санитаров? Или разодрать себе горло?

— Диана пришла! — раздается голос.

***

— Диана пришла!

Барсучонок открыл глаза.

Все были на прежних местах.

— Пропустите ее, — негромко скомандовал Зарецкий. Снял очки в дымчатой оправе и начал протирать мятым серым платком.

На первом этаже шлепнула дверь. Шагов он не услышал — только слабый стон старых досок. Диана умела ступать бесшумно.

Барсучонок прикидывал, где она сейчас. Вот сейчас она подошла к лестнице, начала подниматься. Первый, второй, четвертый…

Барсучонок перевел взгляд на лестницу. Диана стояла там.

От нее пахло гарью так сильно, что он различил запах даже у себя в углу.

Она по-прежнему была в школьной форме гимназии. Шлем тоже был знакомый — один в один со шлемами омоновцев.

Только выражение лица отличалось.

Он впервые видел Диану в замешательстве.

— Ой, — сказала она, — здравствуйте… Господин Опекун.

Часть IV. Алектоево

Часть IV. Алектоево

23. Кто стоит за Уолтом Диснеем

Дело было несколько лет назад, перед первыми губернаторскими выборами, когда старый Шепшелей был еще жив.

За областной администрацией, если пройти через сквер, то выйдешь к двум кварталам старых кирпичных пятиэтажек на Мясникова. Их строили еще при Сталине, для ответственных работников, и в их архитектуре очень много от стиля ампир — полукруглые окна, симпатичные палисадники за коваными решетками, а перила в подъездах изготовлены из превосходного мореного дуба.

В этих домиках селили депутатов нашего областного совета.

Стояла поздняя осень 1992 года, ее самая гнетущая пора, когда краски выцветают и все вокруг кажется нарисованным мрачной сепией.

В арке дома 94 стояли трое, одетые слишком по-спортивному для этого района. Они могли показаться обычной компанией, если бы не бейсбольные биты.

— Что-то он не идет, — отметил тот, что стоял ближе всех к выходу. У него было серое и неприветливое лицо, какие обычно смотрят с фотографий на надгробьях.

Его слушали с почтением и не перебивая. Видимо, мрачный здоровяк был тут за старшего.

— Слушай, ЭсЭр, — заговорил другой. Лицом он походил на киргиза, но говорил без акцента. — А вот можно у тебя кое-что спросить?

— Спрашивай, Кирька. Если твой вопрос мне понравится — я, может быть, даже отвечу.

— Ты, наверное, слышал, или как-нибудь по радио передавали… Вот скажи, ЭсЭр, этот Уолт Дисней — он еврей, я правильно понимаю?

ЭсЭр посмотрел на подельника с таким видом, словно хотел убедиться — он точно на месте или уже подменили?

— Что-то не так спросил?.. — спросил Кирька.

— Какое тебе, Кирька, дело до Уолта мать его Диснея? Ты что, до Микки Мауса доколебаться решил?

— У меня дочка эти мультики смотрит… Да если бы не дочка, я бы на это пошел? Никогда бы не пошел, понимаешь, никогда. Только потому согласен, что деньги хорошие. Дочка маленькая, ей пока не интересно, чем папа зарабатывает…

— Давай ближе к делу.

— У меня дочка оторваться не может, эти гребаные «Утиные истории», «Черный плащ»… Ей четыре года, что она в них понимать может, а? И ведь смотрит.

— Ну и что с того? — буркнул третий, малозаметный человек со шрамом на верхней губе. — «Черный плащ» я тоже смотрю.

— Я так думаю, что там какой-то гипноз, — продолжал Кирька. — Специальные техники, знаете, как у ЦРУ, чтобы человека зомбировать. Я рекламу этого их Walt Disney World посмотрел — там же развлекухи больше, чем в гребаном ВДНХ. Замки всякие, карусели, аттракционы. Разве без подвязок наверху такое построишь? В жизни так не построишь. Он явно под ЦРУ ходит, без балды говорю. У ЦРУ целые отделы есть, где это разрабатывают. Вот эти «Секретные материалы» — это просто реклама этой службы. Чтобы сверхъестественные люди не в экстрасенсы шли, помогать людям, а работали в ЦРУ.

— Ну а при чем тут евреи? — спросил ЭсЭр.

— Так ты пойми, это же еврейская наука зомбирования. Она еще называется как-то… ага — Камбала. У них в книгах о Камбале все расписано, как проникать там, зомбировать, делать ненастоящих людей…

— Господа, а вы случайно не меня ждете? — спросил незнакомый голос.

Человек в дымчатых очках стоял напротив арки. Он выглядел точно так же, как сейчас, — только лицо было чуть моложе. А пальто было чуть постарше. Пальто уцелело еще со времен советской власти.

ЭсЭр обернулся, поднял брови и встал лицом к незнакомцу, опираясь на дубинку, словно на трость.

— Допустим, тебя. И?

Человек в дымчатых очках усмехнулся и наклонил голову.

— Я знал, что вы будете меня ждать, — произнес он все тем же спокойным голосом, — А что это значит?

— Что вы шибко умный.

— Нет. Это значит, что я пришел не один.

— Это еще почему?

— Так поступил бы любой достаточно умный человек. И мне намного лучше, чем вам, известно, один я пришел или нет.

— Это-то понятно. — По ЭсЭр было заметно, что сейчас он напряженно думает — и это дается ему нелегко.

— Тот, кто меня заказал, отправил вас на верную смерть, — продолжал человек в дымчатых очках. — Он решил сделать из вас одноразовых налетчиков. Он знает расклады и хорошо понимает, что такого человека, как я, нельзя просто так взять и отловить в подворотне. У вас с пониманием раскладов намного хуже. Вот почему вы стоите здесь, в шаге от смерти. Вместо того чтобы сидеть дома и смотреть сериал «Леопарды не знают границ».

— Я смотрю «Леопарды не знают границ», — сказал тот, что был с рассеченной губой. — Хороший сериал. Реально хороший сериал. Всем советую.

— В общем, вас подставили. И я даже хорошо понимаю кто. Тот, кого вы считаете своим заказчиком, — он просто подставное лицо, кукла. Вы же сами очень долго знаете этого человека. И могли догадаться, что такой ушлепок никогда не поднимется до того, чтобы заказать меня. Мы птицы очень разного полета. Там, где я летаю, его просто разорвет.

— Не, ну я понимаю, — пробурчал ЭсЭр.

— Я мог бы обеспечить вам проблемы. Но поскольку вы мне ничего не сделали, — вы же даже не попытались атаковать, — у меня к вам претензий нет. Так что дайте мне пройти. Потом можете как следует поговорить с тем, кто вас послал. Заказчика он не назовет, но тот мудак вам все равно пока не по зубам. Разберетесь пока с этим.

— Передать ему что-то? — спросил ЭсЭр.

— Нет, мне нечего ему передать. Что вы с ним сделаете, меня не волнует. Это уже ваша разборка.

ЭсЭр посмотрел на подельников. Те расступились. Старший поколебался, а потом шагнул навстречу человеку в дымчатых очках и протянул руку.

Тот пожал, быстро и сухо. Его руки были тонкие и длиннопалые, похожие на двух бледных пауков.

— Я Серега Романов, можно просто — ЭсЭр. Если что надо, обращайтесь. Вы — профессионал, мы — тоже чисто работаем. Если понадобится помощь, просто наберите…

— Я и так знаю, где вас искать. Не беспокойтесь. — Человек в дымчатых очках почти улыбнулся.

Он миновал арочный переход и зашагал в глубину двора. Трое с дубинками так и остались стоять, словно сомнамбулы. Они не смотрели ему вслед.

Наконец ЭсЭр без единого слова тронулся с места и зашагал к припаркованной поблизости «Волге», дорогой, но немного побитой. Его спутники потянулись следом.

За их спиной, в глубине двора, человек в дымчатых очках выдохнул, достал носовой платок и вытер лоб.

Быстро набрал код замка, потянул тяжелую дверь и зашаркал вверх по лестнице.

Той осенью это была одна из немногих чистых лестниц нашего города.

***

Когда троица уже села в машину, Кирька не выдержал и выдал:

— Знаете, что я вам скажу?

— Ну, что? — спросил ЭсЭр.

— Я теперь точно знаю, кто стоит за Уолтом Диснеем.

ЭсЭр рыкнул и врезал кулаком по спинке переднего кресла.

— ЭсЭр, ты чего?..

— Ты собираешься и его Камбалой от Микки Мауса доставать?

— Нет, ты чего? Мне и так уже все ясно. Вот такие, как он, — и стоят!

24. Решение приходит на кухне

Этот разговор случился ровно через неделю после происшествия в арке.

Трехкомнатная депутатская квартира Адамковского на пятом этаже. Кухня когда-то казалась роскошной, но теперь это была роскошь ушедшей эпохи. Тяжелые кухонные шкафы с хлипкими створками, стол карельской березы, накрытый скатертью из хозяйственного магазина, типовая газовая плита.

Адамковский сидел в углу, бесконечно мрачный. Федяев пристроился рядом. Он, как всегда, порывался куда-то бежать, но оставался на месте. Бежать все равно было некуда.

Трофимук восседал тут же. Он молчал, склонив седую голову, и на него никто не обращал внимания. Вообще не привлекать внимания было его главным талантом. Даже сейчас, когда он взлетел на высокие посты и мог упасть только вместе с губернатором, его седая шевелюра и всегда немного усталый взгляд не раздражали даже родителей Барсучонка.

— Наше положение отчаянное, — говорил Федяев, — совершенно отчаянное.

— Если ты собираешься говорить то, что я и так знаю, — произнес Адамковский, — то лучше заткнись прямо сейчас.

Федяев замолк. А потом снова начал:

— Мы — дети Перестройки. Не будем это скрывать. Почему мы все здесь оказались? Потому что Горбачев начал Перестройку и ускорение. Партия сказала «надо» — и мы ответили «есть». Партии, которая больше не существует, потребовался новый, ленинский призыв. Без этого призыва мы бы так и остались вторыми секретарями райкомов и третьими секретарями горкомов в Шацке, Колькове и других городах, куда никто не поедет, чтобы провести выходные… И теперь мы снова никому не нужны, понимаете? Министр может украсть министерство, завхоз может украсть колхозный рынок, майор КГБ может прийти со своими подопечными и попросить делиться. А что можем мы? Все, что у нас есть, — это депутатское кресло. Его нельзя даже продать, понимаете? И через год мы их освободим. Мы вылетим туда, на улицу, к народу, который ходит с дубинками. Вы слышали, что с малышом Нельсоном сделали?

— Что это за гопник?

— Он был гопник при советской власти. А сегодня… точнее, до вчерашнего дня он собирался стать королем Тиглей.

— Не сказать, что большое владение.

— Чингисхан тоже начинал с маленькой Монголии. Но со вчерашнего дня Малыш Нельсон — все! Забили дубинками, среди бела дня. Ноги сломали, руки, лицо в кашу. В парке на набережной, где бывшая водонапорная башня. Знаете эти заросли? Это там, где Тигли.

— А что потом было?

— Сели в авто и уехали. Что еще? Ничего больше не было.

— Ну вот видите, товарищи! — заметил Трофимук. — Я тоже думал, товарищи, что все закончится хорошо. Бандиты нашей области не нужны. Такие асоциальные элементы всегда плохой пример для молодежи.

— Сегодня хорошо, — ответил Адамковский, — а завтра станет плохо.

— Это еще как посмотреть… — Федяев рассматривал потолок.

— Если ты не перестанешь молоть чушь и не начнешь шевелить мозгами, — процедил Адамковский, — то нас тоже скоро не станет. Всех нас!

— Таких, как мы, очень много, — заговорил Федяев чуть быстрее, — половина депутатов такие. Выборы через год. Купить голоса мы не можем — у нас тупо не хватит.

— Мы можем пообещать, — заметил Адамковский.

— Этот клоун Самди обещает больше. Вот увидите, сделается губернатором, а потом и в президенты пойдет. Если по дороге не грохнут.

— Если бы мы могли собрать эту половину депутатов в один кулак, — продолжал рассуждать Адамковский, — нас бы никто не задавил. И ни клоун Самди, ни дурак Шепшелей, ни прочие малыши нельсоны ничего нам не сделают. Собрать всех в огромный кулак и врезать по ним. А потом кулак разожмется и всей сотней пальцев схватит область. Область будет наша.

— Зарецкий этим уже занимается.

— Нам нужно что-то покрепче слов Зарецкого. Что у нас с милицией и армией? У нас же есть четыре генерала в отставке. Трофимук, что там ваш приятель рассказывает? Какие разговоры в армии?

— Этого я не знаю, — ответил Трофимук.

— Поссорились, что ли?

— Нет. Он умер.

Повисла тишина. Было слышно, как бьется муха между оконными стеклами.

— Что с ними? Неудачный бизнес?

— Глупее. Авария. Он сразу, жена в реанимации кончилась через два дня. Дочь пока тоже в реанимации. Не знаю, вышла из комы или по-прежнему…

— Наши соболезнования.

— Видите, какое время сейчас. Все умирают.

В коридоре закукарекал звонок. Федяев побежал открывать.

Он вернулся с Пацуковым. Толстое лицо бывшего почетного свиновода было, как всегда, красным и очень довольным, а в руках — два пакета из новомодной серой бумаги.

— Ну что у вас там, в комитете? — бросил Адамковский.

— Все в полном порядке, — заулыбался Пацуков. — Как и обычно. Представляете, удалось получить от еврокомиссии японский аппарат для восстановления здоровья. Через первую детскую больницу выбили. Работает — фантастически! Настоящее чудо техники. Вы только представьте себе — ложишься внутрь, нажимаешь на кнопку, а дальше она сама! Не нужно ни врачей, ни ассистентов. Она изнутри тоже включается. И вот она тебя лечит, а кажется, что ты летишь. Впечатление необыкновенное. Очень советую. Я ее на даче поставил, всех приглашаю попользоваться. Вы же понимаете, такие ценные вещи нельзя хранить в детских больницах. Эти дети постоянно все ломают!

Из пакетов на стол перекочевали лимоны, коньяк, импортные консервы в баночке с непонятной надписью…

— Если Шепшелей останется губернатором, — мрачно произнес Адамковский, — то сломают уже нас.

— Не надо так беспокоиться. Давайте посмотрим. Я делаю все, что могу. Наш уважаемый Зарецкий делает все, что может. Я думаю, что у нас все получится. Да, нас мало, и у нас мало сил. Зато наши противники — идиоты! Так что предлагаю забыть про все. Давайте займемся чем повеселее. Мы вот, в комитете, на днях один японский фильм посмотрели, про школьницу-убийцу. Редкостная гадость, я вам скажу. Даже не представляю, как они там живут в этой Японии, как такие полезные приборы делают. Весь фильм — сплошной поток мерзости. Наркотики, жестокие убийства, грязный, извращенный секс. Кстати, — он извлек из пакета коробку с кассетой, — можно и посмотреть.

— А ведь это мысль, — произнес Зарецкий.

Он стоял в дверях и вытирал носовым платком кровь со лба. Вытирал аккуратно, чтобы кровь не попала на очки.

Как всегда, никто не услышал и не понял, как он вошел.

— Кто тебя так отделал? — нарушил молчание Адамковский.

— Не имеет значения.

— Люди Малыша Нельсона?

— Я не работаю с Малышом Нельсоном, и это первый раз, когда я слышу про этого человека. А переговоры нормально прошли. Завтра с Самди встречаемся.

Зарецкий шагнул на кухню и опустился на последний свободный стул.

— Давайте фильм смотреть, — произнес он.

***

— У меня вопрос, — сказала Диана. — Вы меня с самого начала для Шепшелея готовили?

Зарецкий помотал головой.

— Сначала нам было интересно. Это то, чем привлекает власть — сначала тебе просто интересно. Вот мы и решили в тебя вложиться. Деньги небольшие, девать некуда. Знаешь анекдот про эстонца и дохлую ворону? — Тут Зарецкий изобразил протяжный эстонский акцент: — «Может пригодиться».

— А как вы искали Наставника?

— Наставник нашелся сам. И сразу к тебе привязался, начал учить реальным вещам. Значит, судьба. Я сразу замечаю такие вещи. Если дело начинает складываться, если сами находятся нужные люди — значит, это верное дело. Это было и с тобой, и с выдвижением Адамковского в губернаторы. Ты же понимаешь, почему он победил.

— Не интересовалась. Наверное, деньги.

— Нет. Не в этом дело. Люди действительно хотят вот такого губернатора. Такого, как Адамковский.

— И вы разглядели во мне убийцу?

— Я не смотрел на тебя. Я смотрел на людей. И видел — люди действительно не предполагают, что их может убить маленькая девочка.

— Да. — Диана задумалась. — Так оно и есть. Маленьких девочек никто не боится. Этот огнестрельный поэт меня так и не испугался. Но люди вроде вас или Адамковского — это другое дело. Вы все понимаете по-другому.

— Поверь человеку, который с ним работал, — ничего наш доблестный губернатор не понимает. Он такой же дурак, как и все. Настоящий человек из народа… Итак, время шло, дела делались. А потом начало проясняться…

25. Пригодилось

Следующий разговор случился примерно через полгода.

Они сняли под избирательный штаб бывшую велосипедную мастерскую. К моменту разговора велосипеды уже вывезли, но столы по-прежнему стояли под полиэтиленом.

— Здесь тесно, — морщился Адамковский, — удивительно тесно. Словно в подполье сидим.

— Говорят, больше дубы, — произнес Федяев, — тоже вырастают из маленьких и тесных желудей.

— Очень рад. Что там по опросам?

Федяев зашелестел бумагами.

— Мы на втором месте. Шепшелей — третий. На первом Самди.

— Сумасшествие какое-то…

— Мы живем в безумное время. Народ это чувствует и отвечает соответственно. Безумному времени — безумный губернатор. — Федяев постучал по макету предвыборного плаката. — На это надо делать упор. Наша победа — это возвращение области не только к экономическому, но и к психическому здоровью.

— Что с динамикой?

— У Шепшелея есть рост. Он начал разборки с комиссией.

— Ну, тут ничего не поделаешь, — развел руками Адамковский, — мы сами дали ему этот козырь.

— Нет, господа. Все намного хуже, — вступил Пацуков. — И я, между прочим, уже почти год без дачи живу.

— Что еще может быть хуже?

— Этот козырь — не наш.

— Объясните.

— На Омельченко у нас ничего не было. Но на него тоже дело открыли. Понимаете, да? Кто-то сливает им компромат.

Адамковский напрягся, словно пружина.

— Ты уверен, что ничего не было? — прошипел он.

— Два раза все ксерокопии прошерстил.

— Команда Самди?

— Может, и они. К нему половина обкома перебежала. Они решили, что это такая новая КПСС.

— То есть ты думаешь, что Самди смог договориться с Шепшелеем?..

— Это невозможно, — произнес Зарецкий.

— Обоснуй.

— Самди не в своем уме. Это ни для кого не секрет, но, к сожалению, многих устраивает. Избиратели думают, что их спасет только буйнопомешанный. Вся это компания из обкома даже не чешется. Думает, что буйнопомешанный все равно не понимает, что происходит, куда все идет, как дела делаются. А Шепшелей — думаю, ни для кого из собравшихся за этим столом не секрет — самый настоящий болван. Недаром его в Академию наук выбрали. Он не только не знает, как дела делаются, — он на все сто процентов уверен, что никаких дел вообще нет.

— Мне рассказывали, — заговорил Пацуков, — что когда на наш авиазавод приезжали корейцы, он заявил, что встречаться с ними не будет, а если им что надо, пусть едут на завод и подписывают. Ему осторожно намекают, что такие сделки без разрешения губернатора не заключают. Завод-то до сих пор стратегический. А он знаете, что ответил? «Это раньше, при тоталитаризме, он был стратегический. У нас теперь демократия, а демократической стране воевать не с кем».

— Очень похоже на правду, — заметил Зарецкий. — К ним в штаб на днях приезжал политтехнолог из Москвы. Щедровицкий методолог, очень опытный. Предлагал услуги, все такое. А этот пень ему и отвечает: «Мне не нужна агитация, меня поддержит народ». Недоумок народ от избирателей не отличает. Этот политтехнолог теперь будет с нами работать. Я вас завтра познакомлю.

— Думаешь, он нас вытянет на первое место? — спросил Федяев.

— Я показал ему результаты старых опросов. И кое-что прояснилось. Смотрите — те, кто за Самди, будут голосовать за Самди. Эти двадцать семь процентов долбанутых — не наши.

— Не знал, что у нас в области так много сумасшедших, — процедил Адамковский.

— Тяжелые времена, ничего не поделаешь. У многих временное помешательство. К тому же до половины опрошенных вообще не собираются идти на выборы. Голосовать будут самые буйные… Но у нас есть шанс, если мы убедим равнодушных. И — самое важное! За нас и за Шепшелея голосуют почти одни и те же люди. Мы делим второе и третье места, потому что наши избиратели просто расколоты. Если один из нас снимает кандидатуру, победа другого — почти неизбежна.

— Но Шепшелей не снимется, — заметил Адамковский. — Для этого он слишком дурак.

Зарецкий усмехнулся.

— А если он… физически не сможет принимать участие в выборах?

— Заболеет, что ли?

— Нет. Вдруг его, к примеру, убьют?

— И кто же его убьет?

— Например… школьница.

Пару минут все молча переглядывались. Потом Адамковский спросил:

— Получается, мы разменяем ее на один удачный выстрел?

— Она не обязательно погибнет, — ответил Зарецкий. — Если девочку не убьет охрана, она все равно ничего путного не расскажет. А потом, после коронации, будем думать. И вот увидите, что-нибудь придумаем.

***

— Подождите, подождите. — Барсучонок замотал головой. — Кто же тогда был снайпером?

— Никакого снайпера не было. Щур просто вписал в дело фальшивые показания.

— И фальшивые улики тоже вы подложили?

— Да, разумеется. — Зарецкий повернулся к девушке. — Сказать по правде, это была идея Адамковского. Он был уверен, что тебя убьет охрана. Ты же понимаешь, что мертвые не разговаривают. А еще он не доверял опросам и хотел сразу избавиться от всех конкурентов. Чтобы не осталось ни Шепшелея, ни Самди — а только один он над голым выжженным полем. Так и вышло. Можешь собой гордиться — ты пригодилась. Мало кто из людей может сказать, что он пригодился.

— А для чего я нужна вам сейчас?

— Вот! Хороший вопрос!

26. Диана

Зарецкий подошел к столу и убрал простыню.

Там было разложено оружие. Израильские УЗИ, два пистолета-пулемета, несколько стволов поменьше. Магазины с дополнительными патронами. Все выглядит очень аккуратно, словно поработал столичный дизайнер.

— Недурственный арсенал, — заметила Диана. — Это конфискат?

— Здесь стволы самого разного происхождения. Подойди, потрогай.

(А Барусучонок только сейчас заметил, что на самом деле прутья в ограде — чисто декоративные. Они не доходили до металла перил. Просто были покрыты таким толстым слоем чёрной краски, что промежуток пропал.

Конечно, он не сомневался, что его убьют. Убьют, когда всё это дойдёт до конца. Или убьют, если он попытается освободиться.

Даже если он освободит цепочку наручников, руки всё равно будут за спиной. Передвинуть их вперёд будет непросто, его наверняка заметят.

Барсучонок обдумал всё это. И начал медленно, тихо-тихо, протаскивать цепочку наручников сквозь тягучую краску, что засохла ещё при Советском Союзе...)

Диана взяла «Глок», посмотрела дуло, звонко вогнала обойму.

— Сейчас самое лучшее время, чтобы убить Адамковского, — говорил опекун, подавая ствол за стволом. — Все решат, что это какой-то радикал. Беспорядки, бардак, прочий народный гнев. Но радикалы никогда не смогут сделать это чисто.

— Зачем мне это? — Диана закрыла левый глаз и целилась в окно.

— Для начала, ребята, я хочу, чтобы вы поняли. — Зарецкий улыбался. — Я — на вашей стороне. Я единственный в этой дьявольской истории, кто вам друг, кто на вашей стороне. Для Самди вы — агенты кровавых чекистов, для Адамковского — ужасные призраки прошлого, для Багрымчика — отработанный материал, для директора гимназии — посланцы злых сил. Я один вас понимаю. И я сделаю все, чтобы вас спасти. Я позаботился о твоих родителях, маленький Барсучонок. Я вытащил тебя из опасности. И я сделал так, чтобы вы опять были вместе.

— Я понимаю, — сказала Диана. — Но зачем мне убивать Адамковского?

— Это вопрос мести и выгоды. В конце концов, именно он решил сделать из тебя девочку-убийцу.

— Он меня узнает.

— Нет. За все годы следствия он не удосужился даже на тебя посмотреть! Он не знает, какая ты на самом деле. А я — знаю. И я знаю, что есть люди, готовые хорошо заплатить за этот выстрел. Тебе уже, наверное, все равно, кого убивать, правда? А раз ты уже взрослая девочка, мы приготовили тебе гонорар. Денег хватит на то, чтобы даже я тебя при желании не нашел.

— Я Щуру уже все сказала.

— Скажи и мне.

— Губернатора очень хорошо охраняют.

— А у нас есть очень хороший план. Смотри…

Зарецкий зашуршал бумагой.

Барсучонок сделал один осторожный шаг, второй и вот уже забился в угол. Он вжался в стену, зажимал уши и слышал только отдельные реплики.

Диана возвращается домой. Вместо школы она будет делать то, что умеет и любит — пробираться, стрелять и уходить от погони. Ей это нравится. Ей будет хорошо.

— Может, тебе лучше снайперскую винтовку взять?..

Она нашла Опекуна, оружие, последнюю, важную миссию. А Барсучонку некуда возвращаться. У воробьев есть гнезда, у барсуков — норы, а человек — без места. Он один на голой земле, и некуда податься ему.

Возвращаться домой было нельзя. Он не знал, что с родителями, но был уверен — ничего хорошего.

Пальцы свело судорогой, ушные раковины ныли. Он разжал уши и услышал голос Зарецкого:

— А вот это действительно хороший вариант. Молодец, Ира!

— Я Диана!

— Прости?

— Я Диана! — Кель вспыхнула и вдруг направила на него посеребренную «Беретту».

А в следующую секунду Опекун залепил ей звонкую пощечину.

Диана вздрогнула и покачнулась. Ее холодное, внимательное, очень красивое лицо вдруг задрожало, как студень. Диана всхлипнула, дернулась и разрыдалась.

— Вот как ты поступаешь со мной, — медленно говорил Зарецкий. — Я сделал для тебя все, я заботился о тебе, добыл самое лучшее оружие. А ты? Что ты за дрянь, Ира. Что ты за дрянь…

Он вытащил «Беретту» из ее ослабевших пальцев и так и стоял с оружием в руке.

— Лучше бы я оставил тебя умирать в больнице, — говорил он. — Лучше бы тебя застрелили тогда. Я бы не видел такого позора. Меня не обижает, что ты хотела меня убить, нет. Дети часто убивают родителей. Меня обижает, что ты на такое пошла. Ты неблагодарная тварь. Ты падаль. Сколько в тебе гнили! Сколько в тебе гнили…

Опекун замолчал. Он только сейчас заметил, что Барсучонок стоит рядом — и сжимает двумя руками наставленную «Беретту».

— Витя… — Зарецкий тяжело дышал. — Витя, тише. Ты хочешь мне что-то сказать?

Охранник спохватился, потянулся за своей пушкой, но Зарецкий махнул рукой, и он замер.

Два предохранителя щелкнули одновременно.

Серебряный ствол поднялся и уперся в щеку рыдающей Дианы.

— Угу, — ответил Барсучонок. — Yu-pi-ke-ke!

Ствол пистолета плясал в воздухе, а пальцев Виктор не чувствовал.

— Ты что-то сказал? Прошу, повтори. Я… не расслышал. Давай поговорим. Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось убить… твою подругу.

Нет, не вышло. Нужно было найти какие-то слова…

Но вот — как редко это бывает! — нужные слова нашлись.

Барсучонок набрал побольше воздуха. Забормотал, сначала медленно:

— Я хочу вам прочитать кое-что из Библии. Это книга пророка Иезекииля, стих 15/17. «И совершу над ними великое мщение…

Лицо Зарецкого окаменело. Виктор сообразил — это фильм Господин Опекун смотрел.

А кто его не смотрел?..

И Барсучонок продолжил, очень быстро, с каждым словом все громче, нарастая в зверском крещендо, так, что в конце он орал:

— …наказаниями яростными и узнают, что Я Господь, когда СОВЕРШУ НАД НИМИ МОЕ МЩЕНИЕ!!!»

Курок пошел туго. Бесконечно долго мгновение казалось, что ничего не случится.

А потом выстрел грянул.

Пистолет дернулся в руках, а на плече Зарецкого вдруг вспыхнул черный кружок.

Опекун заорал, оттолкнул Диану и начал разворачиваться — медленно, как танк. Грянул второй выстрел, и алая струя брызнула из левого бока.

Но Опекун устоял, свел руки и направил сверкающий серебром пистолет прямо в лицо Барсучонку, где черная полоса поднималась на нос.

Виктор был настолько оглушен, что едва услышал третий выстрел.

Он успел подумать, что теперь уже все, конец.

И в следующую увидел алую струю, которая словно перечеркнула Зарецкого по диагонали. Рядом, в дыму — темный силуэт Дианы с «Глоком». Она стояла возле стола и посылала пулю за пулей.

«Все в порядке», — понял Барсучонок и продолжил стрелять.

Пули прошивали Опекуна по двум траекториям. Снаружи — черные кружки, и кровавый фонтан со спины. Четыре, пять, семь, девять…

Их обоймы закончились одновременно.

Отяжелевший Зарецкий рухнул на пол, выронив серебряный пистолет. Дымчатые очки жалобно хрустнули. Лицо было все тем же — разъяренным и немного обиженным…

Он еще шевелил губами, но уже ничего не мог сказать. И вот губы замерли.

Теперь — все.

27. Пропавшие без вести

Когда они отдышались, выяснилось, что охранника, что был на третьем, и след простыл.

— Эй, ребята!

Но еще двое внизу. Барсучонок помнит, они были на переднем сиденье.

Сейчас он слышит голоса и может различить, как постанывают старые доски пола под их тяжелыми армейскими ботинками.

— Вы там, наверху?

— Отбой, — произнес Барсучонок.

— Что?

— Премии не будет, можете по домам. Ваш наниматель мертв, он вам уже не заплатит.

— Выходи, поговорить надо.

Барсучонок показался на лестнице. Сделал шаг, демонстративно положил пистолет на пол и помахал в воздухе пустыми руками.

Охранники стояли внизу, похожие на два больших мусорных мешка.

— А где девчонка?

— Какая вам разница? Идите домой. Это уже не ваши проблемы.

— Стой, где стоишь!

— Стою я, стою.

Барсучонок поднял руки как можно выше, а потом медленно повернул голову. Черная полоса по-прежнему пересекала его нос и скулу.

— Ты так и не умылся, — заметил тот, что был с УЗИ.

— Я собирался умереть. А мертвых и так умывают. Там, в морге.

Выстрел.

Выстрел.

Еще выстрел.

Человек с обрезом вздрогнул, развернулся, выставил оружие — и повалился. Его напарник посмотрел на труп, потом перевел тупой взгляд на ручеек крови из груди. Всхрапнул и повалился следом.

Диана мягко, как кошка, спрыгнула вниз и подкралась к телам.

— ЧТОБ ПОТОМ НЕ СТАЛО БОЛЬНО,

НЕ ЗАБУДЬ И ПРО КОНТРОЛЬНЫЙ!

Выстрел. Еще выстрел.

Диана не глядя поменяла обойму.

Барсучонок поднял оружие с пола, проверил, как учили, предохранитель, сунул за пояс. Медленно спустился вниз. Казалось, что каждая ступенька может быть заминирована.

— Что нам нужно теперь? — спросил Барсучонок.

— Нам нужно радио, — сказала Кель. — И поесть. Сейчас каждая новость — смертельно опасна.

Виктор вышел в сырой ночной двор. Подошел к автомобилю, наклонился и разглядел черный футляр в полумраке салона.

Да, он запомнил все правильно. Новенький радиоприемник в кожаном футляре лежал здесь.

Но было и что-то еще.

Он не мог этого видеть, но различил шум и запах.

В полумраке на ощупь он добрался к колючим кустам одичавшего шиповника. Обошел, опустился на четвереньки. Это где-то здесь.

Когда он вернулся в холл, трупов охранников уже не было, от них осталось только почерневшее пятно на полу. Диана волокла мимо него за ноги труп Зарецкого.

— Неужели он не понимал, что мне не все равно, кого убивать? — бормотала она. — Не понимал? Я не верю, что не понимал… Он просто отупел сильно… на государственной службе.

Диана скрылась в коридорах. Барсучонок поднялся наверх, к столу с оружием. Быстро нашел, что нужно, спустился и стал ждать.

Она вернулась мрачная, с заплаканными красными глазами. Виктор подошел и осторожно взял за руку.

Диана дышала тяжело и смотрела в пол.

— Нам придется бежать, — сказала она. — На нас, если что, уже полтора десятка фрагов висит. Когда разгребут завалы, они будут искать нас. Причем очень быстро.

— И что ты предлагаешь? — спросил Барсучонок.

— Предлагаю пропасть без вести. — Кель подняла глаза и горько усмехнулась. — Не бойся, меня учили.

— Что нам для этого нужно?

— Деньги, несколько месяцев и одна небольшая гражданская война. Ты не помнишь случайно, где сейчас идут гражданские войны?

— Диана! Мы уже побывали на гражданской войне!

— Мы туда ненадолго. — Кель смотрела в окно, внимательно разглядывая пустую лесную прогалину. — Потом вернемся в Москву или Питер. Это большие города, там легко затеряться.

— А документы?

— Купим.

— Разве они свободно продаются?

— Ты, похоже, и правда в зоопарке вырос. Покупаешь газету, смотришь объявления на последней странице. Находишь — «Восстановление документов». Приходишь, говоришь, что все украли, и доплачиваешь. Это как раз очень просто.

Барсучонок вдохнул, задержал дыхание и выдал последний вопрос:

— Как думаешь, что с моими родителями?

— Люди Зарецкого либо их убили, либо не убили. Если убили — ничего не поделаешь. Если просто держат под охраной — значит, выпустят и скроются. Им надо лечь на дно, и лишняя статья им ни к чему.

— И что мне им сказать?

— Скажешь правду — что скрываешься от людей губернатора, — ответила Диана. — Если, конечно, твои родители еще живы.

— Диана, не говори так!

— Мои — уже нет, — спокойно сказала Кель. — Я привыкла за несколько месяцев.

Барсучонок сглотнул.

— Надо обыскать, — произнес он уже другим голосом. — Там, в автомобиле, радио. Я думаю, лучше открыть машину, чем бить стекла.

— Верно рассуждаешь. Покажи!

— Что?

— То, что ты прячешь.

Барсучонок выставил вперед руку с лохматым букетом из нескольких ярко-красных роз. Сбоку болталась одинокая желтая рудбекия.

Букет был вставлен в ствол небольшого, почти игрушечного пистолета с гравированным DKell на боку. Зарецкий, видимо, готовил его как подарок.

Брови Дианы поползли на лоб.

— Что это значит?

— Это значит, — Барсучонок набрал побольше воздуха, — что я люблю тебя, Диана. И хочу быть с тобой до конца жизни.

— …Которая будет недолгой. Не забывай, я опасная девочка.

Барсучонок улыбнулся и вложил цветы в холодную ладонь Дианы. А потом обнял ее освободившейся рукой.

Кель подняла глаза и приоткрыла рот — но ничего не сказала. Поэтому Барсучонок в который раз за этот вечер набрался мужества и поцеловал бледные холодные губы.

— Диана, я люблю тебя, — задыхаясь, произнес он.

— Я тоже… я тоже. — Диана хихикнула и прижала Барсучонка покрепче. — Как хорошо. Как хорошо!

— А ты меня любишь?

Диана хмыкнула.

— Не спрашивай о таком. У нас, девушек, свои секретики.

— Я тебя люблю… и не хочу делать тебе больно. Ты обещала мне. Это дорого стоит.

— Ты что — меня боишься?

— Все мужчины… боятся тех, кого любят. Даже когда она очень хрупкая. Даже самая хрупкая девушка может разбить сердце. А такая, как ты, Диана… ты что угодно разобьешь и сломаешь.

— Я обещала, что не буду тебя бить. Ай, щекотно. — Виктор продолжал облизывать шею. — Так непривычно… Ты не обращай внимания. У меня… еще ни с кем не было. Ни с Опекуном, ни с Наставником, ни с кем. Я вообще не привыкла… к мужской ласке.

Барсучонка бросило в жар, а весь мир закружился, как карусель. Но Диана была на месте. И этого было достаточно.

— Скажешь, если будет неприятно.

— Я разрешаю тебе делать только то, что мне нравится… — Руки Барсучонка легли ей на грудь. — И мне нравится, да…

***

…А рядом, в автомобиле, продолжало работать радио. Звучал голос губернатора Адамковского, полный искреннего возмущения:

— Вот тут говорят, что я установил в моей любимой области диктатуру, что у нас людей тайно расстреливают. Ну давайте вспомним историю с Кируниной, этой девочкой, которая якобы убила моего уважаемого предшественника, учителя, друга! Все кричали тогда — расстрелять! никакой пощады! Люди тысячами на площади собирались, на куски разорвать ее были готовы. Но я за отдельными горячими головами вскачь не побежал, нет. Я сказал — девочка она молодая, все у нее впереди. Проверьте хорошенько, не может же быть так, чтобы ребенок убил целого главу субъекта Федерации! Проверили — и что выяснили? Что ее подставили, а стреляли какие-то фашисты, отморозки, которые хотят залить кровью нашу любимую страну. Так что всем правозащитникам пора бы запомнить — у нас за просто так не убивают. Каждое такое дело — под самым жестким контролем у губернатора!

28. Электропоезд следует со всеми остановками

Два здоровенных черных джипа ехали по шоссе. Неторопливые, серьезные и похожие на бронетранспортеры.

Раннее утреннее солнце уже брызнуло из-за горизонта, и песок на обочине окрасился алым.

Они знали, куда едут. За сто метров до Алектоево бросили скорость и в нужном месте мягко свернули на узкую боковую дорогу. Лапы разросшихся елей зашлепали по высоким кабинам.

Показались ворота лагеря. Они были закрыты. Джипы, как по команде, разъехались по сторонам и остановились.

Шесть человек выбрались на старый асфальт, присыпанный сухими еловыми иглами. Бритоголовые, в черных куртках из кожзаменителя и с большими неуклюжими автоматами, они казались удивительно похожими, хотя рост и лица, разумеется, отличались.

В одном из них легко опознать Сергея ЭсЭр Романова. Он, как обычно, подает команды.

Ни Кирьки, ни любителя сериалов со шрамом на верхней губе среди них нет.

Когда двери захлопнулись, водитель правого джипа брезгливо поморщился, достал газету и погрузился в чтение. Передовица называлась «Он смог спастись от краснодарских каннибалов».

Ворота оказались не заперты. ЭсЭр едва заметно кивнул. Тот, что был ближе, рванул створку на себя, и шестеро с автоматами вошли в заброшенный летний лагерь.

В лиловом рассветном лесу заплакала птица.

***

Из Москвы приехала целая комиссия. Но говорить с губернатором отправились только двое.

Один, довольно молодой, но уже сильно облысевший, сел за стол. Второй, с бульдожьей рожей, стоял у окна и смотрел на обгоревший Дом детского творчества.

— На территории области пресечена попытка вооруженного мятежа, — заговорил губернатор. — Целый ряд террористов, связанных с праворадикальным поэтом Гугукой…

Каждое слово давалось тяжело, оно выкатывалось из горла, как глиняный ком. Адамковский отвык отчитываться. Последние несколько лет он только принимал отчеты.

— Скажите, — перебил его молодой и лысеющий, — а вы смотрели фильм «Мальтийский Сокол»?

— Может, и смотрел… не помню.

— Там играет Хамфри Богарт. И его иногда путают с другим знаменитым фильмом с участием Хамфри Богарта — «Касабланка». Кстати, сюжет этого фильма, немножко, разумеется, смягченный и приукрашенный, во многом пересказан в фильме «Бриллиантовая рука».

— Я ничего такого не помню.

— Это не очень важно. Так вот, там есть один очень примечательный эпизод. Главный герой, частный сыщик, приходит в отель «Бельведер» разыскивать Джоэля Кайро, склизкую личность, замешанную в контрабанде. Кайро в его номере нет, но сыщик замечает в холле подозрительного молодого человека с газетой. Он подходит и между ними происходит следующий разговор: «Где он?» «Что за он?» «Кайро».

— Нет, я такого, к сожалению, не помню.

— А если бы вы прочитали книгу, — продолжал облысевший, — то могли бы узнать, что в фильме разговор несколько смягчен. Голливудские цензурные стандарты не распространялись на «Черную маску», журнал, где роман был впервые напечатан. Поэтому в книге они беседуют немного по-другому: «Где он?» «Что за он?» И ответ — не «Кайро».

Адамковский хмыкнул.

— Я слышал, что вас учат не пропускать ни одной детали, — сказал губернатор.

— …Я специально посмотрел, как эта фраза звучит в оригинале. Русский перевод, пожалуй, грубоват. В оригинале — fairy. Смысл другой.

— Может быть. Я плохо знаю английские жаргоны.

— И вот что нас интересует, — человек полез во внутренний карман. — Не беспокойтесь, это копии. Можете взять себе, а я пока расскажу, что на них. При осмотре тыловой стороны Дома детского творчества, где располагался штаб восставших, было обнаружено…

Адамковский опустил глаза. Пальцы дрогнули, фотографии застучали по паркету.

— …около трех десятков пока неопознанных тел. Оружие, которым их убили, уже установлено. Я не могу вам назвать ни тип, ни модель. Оно засекречено и точно не должно применяться на улице. У следствия много вопросов. И один из главных — кто это допустил? Кто этот… полупокер?

— Я ничего… не…

— У вас милиция есть?

— Есть.

— Но она вся защищалась?

— Разумеется.

— Подумайте, может, получится что-то вспомнить.

Адамковский замер, упираясь взглядом в пустой стол. Потом словно очнулся и спросил:

— У нас в стране есть смертная казнь?

— Есть. Но она под мораторием. Осужденный ожидает исполнения приговора, пока не умрет. Однако я не знаю точно, распространяется ли она на осужденных за военные преступления. Международные трибуналы мораторию на смертную казнь точно не следуют.

Адамковский молчал.

— Вы хотите сделать заявление? — спросил лысый.

Нет ответа.

— Может быть, вы хотите сделать телефонный звонок? Я не буду вам мешать.

Губернатор тяжело и медленно посмотрел на бордовый телефон, похожий на огромный телячий желудок. Помолчал еще — и медленно покачал головой.

— Дело ваше, — сказал лысый. — Вставайте, руки можете держать перед собой. Вы арестованы.

Человек с бульдожьим лицом подошел к столу, на ходу доставая наручники.

***

Наполовину заросшая тропинка начинается на другой стороне лагеря. Она бежит через лес, перепрыгивает узенький, не больше метра, ручеек и сворачивает к прогалине, где железная дорога.

Те шестеро, что на джипах, еще не нашли тропинку. Но скоро найдут, разумеется.

Там, где тропинка выходит к железнодорожному полотну — два голых бетонных перрона и вывеска. Полустанок «Алектоевская». Нет даже билетной кассы.

Иногда здесь останавливается пригородная электричка. С тех пор как лагерь забросили, а горожане накупили подержанных немецких автомобилей, электрички останавливаются здесь все реже.

На перрон вскарабкались двое, с двумя чемоданами и портативным транзисторным приемником. Мальчик выглядел изможденным, а девушка — скорее мрачной.

— Думаешь, остановится? — спросила девушка.

— Она может остановиться.

Со стороны города загудело.

Диана отошла к тропе и достала «Глок».

— Я на всякий случай, — произнесла она. — Если не остановится.

— Я думаю, остановится, — ответил Барсучонок. — Пятичасовой электричке спешить некуда. Она на всех станциях останавливается, вот увидишь.

— Откуда такая уверенность?

— Я бы сделал так.

— Учти — на железной дороге работают совсем другие звери.

— Если не остановится — мы сами ее остановим. Оружие у нас есть, а они оружия боятся.

Из приемника продолжали журчать новости, но ребята уже их не слушали.

— Вот увидишь, про нас еще продолжение снимут. В Голливуде и со спецэффектами. Будет называться… — Барсучонок придал лицу выражение изысканного ценителя: — Diana Kell & Badgerboy. Режиссер — Квентин Тарантула. А саундтрек напишут «Соломенные Еноты»…

Барсучонок не успел умыться. Его лицо по-прежнему пересекала черная барсучья полоса.

Не переставая вглядываться в поворот железной дороги, он вытащил из кармана руку с «Береттой» и снял оружие с предохранителя.

От автора

В этой истории — логика и образы сна. Я не пытался показать, как делаются бунты, перевороты, терроризм и как тренируют детей-убийц. Все это описано в том виде, в каком это могло бы присниться человеку, который узнает об этом только из новостей.

Насколько это ночной кошмар? Зависит от сновидца. Это кошмар для Барсучонка, обычный сон для Кель и вполне житейские дела для всех прочих участников.

История никак не связана с событиями, которые начались на Украине в 2014 году и так до сих пор и не кончились.

Замысел (очень не похожий) сложился в январе 2013 года, и тогда же были написаны несколько первых глав (под названием «Девочка-смерть»). Потом файлы загадочным образом исчезли, осталась лишь старая редакция из двух с половиной глав. Уже в конце 2013 года автор вернулся к рукописи, развернул ее в подробный план (не похожий на то, что получилось) и в декабре оформил его как заявку на киносценарий «Кель». Заявка ушла продюсерам и не вернулась.

Потом события на Украине вошли в полную силу, и автор решил, что для истории и правда не время.

В середине 2016 года заявка на сценарий увидела свет неожиданно для самого автора.

Наконец, осенью 2017-го, автор взялся за поиски всерьез и неожиданно обнаружил ту самую полную рукопись нескольких глав, которая была написана весной 2013 года и пропала без вести. Взялся за доработку и, с небольшим перерывом, закончил рукопись в январе 2018-го.

Очень многие детали и повороты сюжета придуманы в самый последний момент.

Это второе издание. Исправлена орфография, и кое-где убраны или добавлены некоторые слова.