Казнь Мира. Книга третья

Часть пятая. Земля оборотней. Глава 74. Великий Дух

У него перехватило дыхание, когда он увидел мягкий свет. Несколько минут, а, может, и часов – ведь время здесь текло иначе, чем на Земле – в святилище был слышен только шелест травы, колышущейся от легчайшего ветра, гулявшего во внутреннем саду Храма Сердца. Вокруг мерцающих листьев и цветов порхали полупрозрачные бабочки, иногда растворявшиеся в лучах Древа. Его Крона оказалась не такой гигантской, как представлял себе юный эльф, и, хотя она раскинулась над его головой, не ощущалась давящей и не отбрасывала теней. Она – солнце, луна, небо – всё сущее, и к её вершине хотелось вспорхнуть, оставив тревоги в чашах золотых тюльпанов.

Эльф не в силах был преодолеть изумление, и только незнакомый глубокий голос заставил очнуться.

– Элу, зачем ты здесь?

«Он не назвал ни моего имени, ни отцовского. Он знал, что я не захочу их слышать рядом с Ним». Не встав с колен, но раздавив в сердце едкое сомнение, эльф ответил Ему.

***

– Айдо, куда ты уводишь меня? – спросил эльф.

Радужный Змей оглянулся. На его маленькой белой голове колыхнулись пёстрые перья гребня.

– В космический тронный зал. Великие Духи хотят обсудить твою просьбу и принять решение.

– Как? В смысле? Разве не Неру всё решает? Почему он не может исполнить моё желание, не советуясь ни с кем?

– Стой, стой, дружок, мы так не договаривались. Неру тебе не уличный фокусник, чтобы каждую прихоть исполнять, тем более такую. Ты же образованный парень, царевич, должен понимать, что так запросто такие штуки не делаются…

– Но ты говорил, что нужно только поле сновидений пройти!

– Не горячись, а то выпнут из Храма. Послушай: вся мощь Живущих у Великих, и только они её могут тебе передать. Неру их просит, но никогда не приказывает. Он не над ними, а на равных. Если хочешь, чтобы твоё желание исполнили, не дерзи, не выступай. Кажись смиренным, не говори, пока не обратятся. И главное – не бойся. Поле уже позади, тут я с тобой буду рядом.

Волна возмущения накрыла эльфа, однако вынырнув и чудом вдохнув, он произнёс:

– Спасибо, Айдо.

– Да это пустяк после того, через что мы прошли! Всё будет хорошо! И большая просьба, Лу – не сутулься. Ну ты как не аристократ!

– Ладно. И у меня к тебе просьба. Не называй меня Лу. Я Элу.

Тяжелые белые двери открылись сами собой, и Элу едва не закричал. Под стопой – фиолетово-синяя туманность космоса. Не переступая порога, Элу коснулся её носком – и по поверхности пошли круги, похожие на водяные.

– Смелее. Держать себя колдовством не нужно, – сказал Айдо и, шурша, вполз в зал. Но змеиное тело в радужных перьях принадлежало этому миру, а вот эльфийское – нет. Никогда Элу хорошо не ходил по воздуху, но, доверившись другу и сильно устыдив себя за то, что готов пасовать перед такой мелочью после всего пережитого, он вошёл.

Над полом парили девять белых тронов, восемь из них занимали те, кто видом напоминал жителей Земли, однако аурой непередаваемой мощи говорили: мы – Великие Духи. В центре, на троне с самой высокой спинкой сидел карлик. Его длинные синие волосы спадали кольцами, а четыре птичьих крыла поднимались за спиной, будто Великий готовился взлететь. Он положил подбородок на кольцо жезла, за которое держался обеими руками. Наконечником жезл касался пола. Великий пристально смотрел на стоящего перед ним эльфа. От невероятно синих глаз, каких не было ни у кого из Живущих, хотелось укрыться даже в глубинах ещё мгновения назад пугавшего космоса.

– Лу Лариоса Далар, – произнёс синеволосый Дух; в нём не было сострадания Неру, он говорил, как ранил, подчиняясь земным законам, которые сам же написал. – Повтори просьбу, с которой обратился к Творцу?

Элу повторил, не отрывая взгляда от Духа, чтобы не чувствовать трусости и сомнения, лишающих права связывать Землю и Аберон.

Поднялся и воспарил над полом другой Великий – таинственный Магикор, покровитель эльфов. Его расшитый серебряными рунами синий балахон словно надели на пустоту. Только звёздные огоньки плясали там, где должны быть глаза.

– Богиня Тинтх рассказала о его видении в поле. Этот юноша желает счастья и мира всему живому, и благодаря этой решимости он добрался сюда. Непростой случай. Прежде мы не думали, что у кого-то получится, но он показал удивительную силу души: излечил Айдохведо, не имея от природы лекарского дара, затем пересёк границы двух небесных сфер и, наконец, поле Тинтх, которое можно пройти, лишь предпочтя настоящую жизнь прекраснейшей мечте. Неру принял его и говорил с ним. Значит, Лариоса имеет права на свою просьбу. Силинджиум, ты видел его судьбу. Он возвысился над обидой и болью.

– Он действительно прекрасный эльф, и то, что он сумел добраться сюда, потрясает, однако, – Силинджиум повернулся к Магикору, – его желание расшатывает мировые устои. Мы сами в начале дней разделили наши дары так, чтобы каждый Живущий был награждён только двумя Великими; народы научатся помогать друг другу и не замыкаться на собственном могуществе. Исключительная сила растворяет разум в самонадеянности и обрекает на одиночество. Мы повергли Адзуну, когда он посягнул на порядок и извратил то, что мы создали. А теперь сами отступимся? Не перекраиваются законы вселенной по щелчку пальцев, а сделав так, мы потеряем связь с будущим.

«Он боится за свою власть», – подумал Элу. Это злило. Силинджиум был чуть выше остальных Великих, его голос весомее. Если никто не поддержит Магикора, то мечта, близкая настолько, что руку к ней протяни и коснешься, рассыплется прахом.

Словно в ответ на эту мысль с лунного трона поднялась бесподобная, невообразимой красоты женщина. Её серебристые прямые волосы касались пят, легчайшее полупрозрачное платье не скрывало белые плечи и тонкие руки. На лице красавицы читалась решимость, но Элу заметил улыбку, что подарила ему богиня.

– Связь времён нарушилась, когда Космическая Тьма напала на нас! – звонко произнесла она. – А для земных – когда Адзуна выковал поганый перстень и начал мучать сородичей. С тех про мы не властны над всем кругом, и каждый день Тьма теснит нас к границам Аберона! Мы не можем нести наши дары и свет Неру! Нашей мощи недостаточно, и когда появляется шанс превозмочь врага, ты, Силинджиум, его отвергаешь? Какое будущее ты увидел в своём замке? Скудная жизнь на планете, которую мы едва отстояли?! Без победы над Тьмой мы не добьёмся большего!

– Аэлун, я сражался на границах пространств и знаю, как велика Тьма. Однако, в отличие от нас, она конечна и не способна преумножится. Мы вынудим её отступать, и каждый занятый нами рубеж ей будет вернуть всё сложнее. Тебе ли не знать, как зажигаются звёзды? Терпение – добродетель, и мы выбрали свой путь. Откажемся от него, и нас ждёт гибель. Вспомни, чего стоило нам удержать то немногое, что осталось после удара Тьмы? Это было не просто разрушение. Изломалась нить судьбы. Откуда, по-твоему, взялись Адзуна и демоны? Их принёс хаос. Я не могу собственными руками доломать то, что мы отстаивали!

– Я признаю твоё первенство, Силинджиум, – снова выступил Магикор, – но даже в твоей речи есть иная сторона. Аберон возможно сокрушить, и какой резерв у нашего врага, мы не знаем. Его масса и объём не поддаются исчислению. Законам пространства, что я написал для мира Неру, Тьма не подчиняется. Возможно, если мы не рискнём, то уже не об изломе судьбы придётся думать. Не останется ничего, даже ты второй раз не спасешь Землю.

– Нельзя так цепляться за порядки! – ещё сильнее вспылила Аэлун. – Как клещ!

Магикор подал ей знак, пытаясь успокоить, но над её головой уже сгущалась мгла вселенной. Богиня почти кричала:

– Иногда нужно менять планы! Не всё на войне предсказуемо даже для тебя!

– Сядь, Аэлун, – приказал Силиниджиум, и Элу даже сжал кулаки от злости. – Я понимаю, что не в войне дело, а в гордости. Но немного умерь гнев и посмотри ещё раз на этого юношу и взвесь то, что хочешь ему дать.

– Я уже решила, Силинджиум. Сейчас ты в меньшинстве.

Последнее слово эхом отозвалось в сознании Элу, и ликованием – в сердце. Сквозь слёзы он смотрел на покровителей своего народа и остро чувствовал их поддержку, даже от спокойного и безликого Магикора. Другие Великие Духи слушали с интересом, и никто – к радости Элу – не защищал позицию Силинджиума. Быть может, он, как самый могучий, и не нуждался в заступничестве. По-прежнему его подбородок лежал на кольце жезла. Силинджиум казался или притворялся отвлечённым, в отличие от искрящейся Аэлун, которая ни то что не села – наоборот, вплотную приблизилась к Духу Времени, заслонив его от Элу, но и сквозь её фигуру он мог наблюдать Силинджиума.

– Слова каждого из вас мудры и обоснованы, но я приму сторону порядка, – произнёс кто-то негромко, но суть ранила слух.

Элу перевёл взгляд на Левантэ, богиню Жизни. Не столь ослепительная, как Аэлун, она походила на Живущую, пусть и одну из прекраснейших. Платье пестрило лоскутами осенних цветов. Каштан её волос украшали каштаны, и много разных орехов Элу заметил в её венце. Чуть подрагивали стрекозиные крылья. Левантэ чуть клонилась влево, к своему товарищу по творению Анариоту-солнцу и будто отстранялась от Лингвэ, Духа Земли.

В тишине она продолжила:

– Благодаря Творцу всё живое несёт в себе свет, который гонит прочь мрак. Стихии привязаны к свету, и чем ярче он, тем могущественней Живущий. В слиянии энергий Неру и Колодца существует мир, и Неру – стержень, опора. Кто мы без его разума? Призраки хаоса, необузданной первовселенной. Но истинные наследники его могущества – Живущие на Земле. Неру дал им невообразимо много силы. Она спит, пока свет души не засияет земной звездой. Так Живущий не только себя усилит, но преумножит энергию, дарованную ему, а за ним вся Земля её унаследует. Это задумал Неру изначально, и только это необходимо для победы над Тьмой. Чтобы передать энергию Лариосе, мы должны вычерпать её из каждой души, ослабив её. Когда где-то прибавляется, где-то убывает. А чтобы Лариоса выдержал груз всех стихий, нам придётся не просто усилить его Корень, а вырастить новое Мировое Древо. Лариоса станет Аватаром Неру. Потрясающе и одновременно удручающе. Это не только наш подарок, но жертва всего мира. Может, кажется, что крупица света, искра – ничтожно мало, никто и не заметит? Ошибаетесь. Это – возможности роста, сопротивляемость не только чистой Скверне, но предшествующему ей греху. Один или сотни тысяч? Вы видели, что простой Живущий, не избранный воин, способен на многое. Я желаю пройти этот путь до конца.

Аэлун сбросила мглу как покрывало и разрубила её лучом света, но не возразила, а потом и вовсе села на место без всяких слов. Опустился на трон и Магикор, а Силинджиум улыбнулся.

– Только богине Жизни, что хранит Древо, ведомы такие материи. Её суждения полнее моих. Если не найдётся никого, кому есть, что сказать, то вопрос будет закрыт. Тебе, Лу Лариоса, придётся попросить о чём-то не столь великом.

– Да как?! Да я… Так нельзя!

– Тихо! – скомандовал Змей, и Элу невольно осунулся.

Айдо пополз вперёд, к подножию парящего трона Силинджиума.

– Величества! – произнёс Змей. – Я смиренно прошу вас ещё раз заглянуть в сердце этого эльфа и мой разум. Полвека я горел в пустыне Амала, пока не добрался до обитаемых земель. И никто из живых не сострадал мне, как Элу. Он лечил меня, хотя я потяжелел и надолго онемел, для него я выглядел чудовищем, тварью, подобной тем, что шлёт Океан Штормов. Я долго шипел и шуршал для местных селян, но они разбегались. А Элу не испугался.

– Айдохведо… – шепнула хрупкая девушка в коротком белом платье без всяких вышивок и украшений. Богиня Небес Афелиэ, госпожа Змея.

«Может, она выскажется?» – подумал Элу. Однако именем Змея Афелиэ и ограничилась, подниматься не стала. Только растерянность была на её лице, и за это Элу возненавидел богиню. Как могла она быть столь робкой с такой властью? Левантэ выступила против Аэлун, хотя меркла рядом с ней. Говорила без жара, но отстояла свою правду и право лишь её народа, фениксов, носить метку исключительности. Тут Элу поймал взгляд хрустальных глаз Аэлун и отыскал в них то, что чувствовал сам. Обиду и попранную гордость. Погасла надежда.

«Хоть кто-нибудь ещё… хоть кто-нибудь…»

– Ваше величество! – Змей повернулся к Левантэ. – Я полз на брюхе по огненным пескам. Уже полуслепой, я видел мир Скверны. Она не остановится, пока всё на Земле не омертвеет. Живущие одни противостоят злу. В Абероне я узнал о Казни Мира. Что будет, если она повторится?

– Теперь у Живущих есть артефакты, – возразила Левантэ. – А главное – понимание собственной силы. Народы не слабы, Айдохведо.

– Однако им понадобилась великая жертва, – наконец снова вступила Аэлун, – без неё не справились бы. Каждый из нас это признал, когда ответил на призыв Руны.

– Руна отдавала, а не брала, – покачала головой богиня Жизни.

– Однако её энергия не вернулась Древу! Хоть кто-нибудь из нас горевал об этом? Все признали, что сделанное – правильно! Почему второй раз мы не можем решиться, пугаясь чего-то?

Гордыней Аэлун и Левантэ были похожи, но и только. Стихии, которые они воплощали, лежали на предельно далёких друг от друга гранях бытия. Богини никогда не примирятся, не сойдутся во мнении. Элу в напряжении ждал, хотя душащая тревога ослабила хватку.

Левантэ что-то произнесла неслышно, а Силинджиум кивнул, лицо Аэлун почернело.

– Я верю в него, – ответила она тихо. – И твой позор с ним не повторится.

– Радужный Змей Айдохведо, – заговорил Силинджиум раньше Левантэ, – мы услышали тебя, однако наравне с Великими Духами решения ты принимать не можешь.

– Зато я могу, – прогрохотало откуда-то снизу.

Невольно Элу попятился, глядя, как космические пространства под его ногами пошли рябью и окрасились в однородно тёмно-синий, глубокий, как морская бездна. Потускнели золотые огни зала, прежде усеянные звёздами своды словно затянуло дымкой. Перед Элу поднялась фигура: не Живущий, не зверь. Некто высокий, в полтора эльфийских роста (при том, что немного горбился), носил рыжие коралловые рога на голове не то волчьей, не то дельфиньей. Уши его прикрывали ракушки, из-под которых свисали зелёные водоросли. Одет Дух был в длинный балахон. Не удержавшись, Элу всевидящим взором заглянул за спину Духа. Её усеивали кораллы, губки, моллюски всевозможных форм и расцветок, добавляя красок тусклому звероподобному существу. Под полами балахона шумно плескались волны.

«Его следы всегда мокрые», – вдруг подумалось Элу. Это было воспоминание о рассказах селян-лиёдарцев, никогда не видевших моря, но наполнивших свою голову историями из загорной страны Эю. Эльфы молились Великому Ойнокорэйту, хотя он не был их покровителем, но веровали, что он один сдерживает мглу, ползущую с запада и занявшую многие земли. Мгла эта – Океан Штормов. Злейший враг всего живого.

– Твоё желание исполнится, но, вернувшись на Землю, ты поможешь одолеть Океан, – вновь прогрохотал Великий Дух.

Глаза Элу округлились, перехватило дыхание. На пару секунд он растерялся, и чуть придя в себя, так и не посмел поднять глаз на Ойнокорэйта, лишь на колени перед ним опустился.

– Д-д-да…

– Я знал, как страшна Тьма, оставшаяся в мире Неру задолго до предательства Адзуны. Если мы можем передать силу, которая расчистит землю для заселения, то обязаны это сделать.

– Брат мой, – вмешалась Левантэ, – чтобы такую силу удержать, нужно ещё одно Мировое Древо. Оно поглотит слишком много энергии. Подумай ещё раз. Эта энергия будет неотчуждаема по нашей воле.

– И только Лу решать, что будет с ней, – добавил Силинджиум. – Сейчас будущее – хаос.

– Я хаос вижу каждый день, Силинджиум. Вижу лицо ужаса, выплавленное из сотен тысяч живых существ – жертв Океана. Я, стоя здесь, не позволю упустить шанс его одолеть! Не позволю ему больше терзать мой народ телесно и душевно, зная, что есть надежда прекратить издевательства над ним!

Блеснула молния. Элу зажмурился, а когда открыл глаза, в космическом зале уже никого не было, кроме него самого и Айдохведо.

– Слыхал, а?! Как их Ойнокорэйт уделал! Не сомневаюсь – его госпожа Афелиэ позвала. Сама она тихая, но супруг её – это мощь! Ты рад?

– Где Великие? – спросил Элу под бешеный стук сердца.

– Решили, наверное, дальше совещаться без тебя. Ты покрасовался, тебя оценили и будет. Не волнуйся – всё уже ясно. У них всегда так – спор заканчивает либо Силинджиум, либо Ойнокорэйт. С ним одним Хозяин Времени считается. Ну ладно, идём, отведу тебя обратно к Древу. Готовься.

И тут Змей запыхтел – его крепко сжал в объятиях Элу.

– Спасибо тебе, Айдо… спасибо за всё.

– Да ладно. Тебе спасибо. Ты в этом пути напомнил мне кое о чём… о том, как сильна бывает душа.

Глава 75. Гилтиан

Осыпались ржавые листья, трещали и тлели гигантские стволы, стонали горы, чью тысячелетнюю плоть разрывали чудовищные корни. Недолго прожил чудесный лес. За стремительно редеющими, но всё ещё густыми кронами Фео не видел небес. Звёзды потухли перед тем, как он зашёл под сень своего невероятного творения, а наступил ли рассвет – узнать не выходило.

Бешеные чувства угасли. Почти бездумно Фео брёл по мосту, со всех сторон над которым возвышались великаны-деревья. Их останки догниют в расщелинах, которые наполнят до краёв.

Кожи коснулась капля. Оборотень призвал дождь, чтобы ветер не раздул до пожарища меркнущие искры звёздного гнева.

Кости срослись неправильно, но в пламенном бою Фео этого не успел ощутить. Холод сковал сердце, не давая ему разорваться от вида руин, ставших могилой Гилтиана. Казалось, его свет ещё сияет над проклятыми скалами, и лес хранит чудесную тайну, но нет – жизнь закончилась.

Сильнейший ливень пробивался через сеть ветвей и рунами расписанную листву. Фео вспомнил про жажду и вытянул разбитые ладони. Выпил, и сухое горло оцарапало. И то благо после чёрной пустоты. Мокрой рукой Фео вытер лицо. Полегчало, но мысль так и не сделалась связной и парила где-то далеко не только в пространстве, но и во времени.

Боль – океан без дна и берегов. Сколько бы Фео ни плыл, он не узнает покоя, если сдастся и утонет – тоже. Выбрал держаться, бороться. Кто не сражается – проигрывает сразу.

Осколок покрылся красной паутиной трещин. Выдержал демонические чары, но предел его прочности не бесконечен. Рассыплется хрустальная оболочка, и выпадет золотая нить – ещё одна часть мощи Руны. Чувствует ли её заточённая душа, что путь к вечности стал уже? Фео бы пожалел матриарха, но теперь и голову, и сердце занимал лишь один Живущий, так же, как и Руна, умерший ради всех.

Омывало небесными слезами разбитые стены. Над руинами что-то мерцало. Фео начал карабкаться, цепляясь за выступы. Мог телепортироваться, но не вспомнил об этом, или же где-то в подсознании обитало понимание, что путь должен быть пешим. Каменная крошка впивалась в израненные пальцы.

Вскоре Фео увидел свою цель.

Дерево, кроной защитившее крепость, опустило ветвь на вершину колонны, которую теперь короновал огромный цветок: такой человеку не обхватить. По белым лепесткам катились капли – плач о Гилтиане и всех жертвах ужасающей жесткости демонов. Больше ни одно дерево не зацвело. Долго, быть может, несколько часов Фео смотрел на тюльпан и видел в узорных прожилках его лепестков улыбчивый лик друга.

Когда Фео окликнули, он ощутил царапающее раздражение. Как смел кто-то ворваться в его тоску? Обернувшись, он выдохнул.

Фатияра выглядела встревоженной. В темноте глаз не горел живой огонь, они походили на обсидианы. Фео ждал, что она скажет ещё что-нибудь, позовёт за собой, но та села рядом на выступающий зубец и молча наблюдала за цветком. О чём думала – не уловить было, но хмарь сходила с её лица.

– Скоро всё здесь превратится в труху, – сказал Фео, не выдержав долгой и густой тишины. – Через многие века, возможно, горы зазеленеют, но лучше бы они оставались мёртвыми, а Гилтиан – живым.

– И я бы того хотела, но уважаю его решение.

Взгляд Фатияры стал более осмысленным, и она добавила:

– Он был самым могучим воином, а его свет – самым ярким. Он первым пришёл за мной, вытянул из отчаяния, когда мне думалось, что всё рухнуло. В тенётах Паучихи я лишь вернула ему долг.

Странно из её уст прозвучало слово «первым», и снова пламя поселилось в её глазах. Она выпрямила плечи, подняла голову, и слабо, но стала походить на царевну, какой её успел запомнить Фео.

– Расскажи мне о том, что случилось после моего похищения.

Фео забыл про дождь, а тот, меж тем, стихал, чтобы не мешать рассказу Фатияры.

***

На закате прибыла подмога. Суетились фениксы, укладывали оборотней в корзины на спинах драконов. Бывших пленников всё ещё сковывал ужас. На вопросы они не отвечали ни словом, ни жестом. Даже речь сородича, коего Фео представили как Хоуфру, не волновала их. Может, они и не заметили, что теперь свободны. Фатияра сказала, что души исцеляются дольше, чем тела, и кошмар заключения вкупе с предательством Аватара так просто не оставит несчастных.

Особенно часто Хоуфра обращался к одной женщине, которую Фео назвал бы пожилой по человеческим меркам. Лицо её было сморщено, спина сгорблена, шерсть наряда скаталась, косы, на концах которых висели серебряные кольца, походили на две грязные сосульки. Может, если отмыть-приодеть, станет выглядеть моложе, но не расцветёт, как Фатияра. Фео услышал имя женщины, почти такое же едко-мерзкое, как «Лариоса» для говорящих на колдовском языке, но быстро забыл его звучание.

Госпожу Драголин отыскали на одном из склонов. Она молчала и Шакилара перед собой не видела, а он бесконечно звал её, надеясь на отклик. Для Фео рассказ о путешествии Гилтиана и остальных Воинов Света чуть отстрочил неизбежное и вечное расставание с другом.

В сумерках таял курган. Рухнул последний ствол и похоронил под собой белый тюльпан.

Рассвет Фео встречал в мягкой кровати под шёлковым покрывалом. Сон накрыл тёмной волной, не принесшей видений, хотя они больше не пугали. Новая жизнь примирилась с предыдущей, Аймери сделался товарищем и наставником. Где-то под кожей колол стыд: древний феникс оказался сильнее и мудрее Фео, одолел кошмары Скверны.

«Он первым пришёл за мной», – вспомнились слова Фатияры. Аймери считал, что благодаря Фео начал бороться: тот бессознательно помог бывшему перводемону.

Только шелест бархатного ветерка был спутником Фео в лавандовом царстве Тинтх.

Возле кровати висело зеркало в человеческий рост. Первым делом Фео посмотрел в него и не сразу себя узнал. Тяжелым сделался взгляд, посуровел лик. Крестьянская простота и мягкость, отличавшая Фео от Гиддеона, улетучилась. За зеркальной гладью стоял отец – могучий магикорец, и секунды потребовались, чтобы осознать истину.

Фео расчесался гребнем, а посекшиеся волосы обрезал. Выгоревшие и отчасти седые пряди стянул лентой. Стал ещё сильнее походить на отца.

В гардеробной среди традиционных фениксовых рубах и шаровар Фео отыскал, что нужно – человеческую одежду. И магикорскую, и в цветах столицы. Не было только белизны слуг Времени. Пришлось ограничиться синим и красным.

– Есть ли у вас белая мантия? – поинтересовался Фео у слуги.

Тот пообещал посмотреть, а меж тем доложил, что в гостиной ожидают.

На резном катающемся кресле сидела женщина. Она обернулась, увидев, что к ней спустились, и в её больших круглых глазах блеснула радость, но Фео тем же чувством не ответил. Обнажённую кожу рук и плеч покрывали ожоговые рубцы. Персиковым шёлковым платом была покрыта лишенная волос голова.

В глиняных кадках только-только проклевывались побеги и уже тянулись к женщине, а она гладила их нежнейшие, полупрозрачные листья. Гостиная напоминала только открывшуюся оранжерею, стены которой не успела укрыть зелень.

Фео поклонился, и женщина указала на свободное кресло рядом с собой. Жест её был слабый, скованный.

– Ты жив, – она закрыла глаза. – Прошёл по тончайшей нити и не упал в пропасть. И себя спас, и других.

– Вы хорошо обучили меня, – только и смог ответить Фео.

Руми улыбнулась, но тоже с трудом.

– Ты сам справился. Я лишь немного подсказала. А теперь, смотри, и себя излечить не могу.

Фео выхватил Осколок и выкрикнул заклинание. Последнее, что растворилось в белом свете – лицо изувеченной женщины, продолжавшей бороться.

Видение открыло ему далекие времена, о коих теперь он вспоминал без ужаса. С высоты демонического роста смотрел он на Руми. Свет окутал её фигуру, но не исказил черт: они остались земными, мягкими.

«Я помогу тебе, Аймери».

Ни время, ни смерть не помешали Фео отыскать Руми.

Она выдохнула с хрипом. Ей легкие обожгло, а Фео – сердце. Не сумел. Опоздал. Как с Гилтианом.

– Я хочу погулять, – сказала Руми, но Фео выкатить себя не дала – позвонила в колокольчик.

Под сенью старой ивы, что свешивала косы в лотосовый пруд, Руми велела слуге привести Фатияру и Шакилара. Их ждали молча, глядя на мерцающую в солнечных лучах рябь и распускавшиеся цветы. Нынче осенью началась весна, мгла перводемонессы покинула город. Фео чувствовал пульсирующую боль земли, листвы, воды: на себе они ощутили холод полотна первобытной вселенной и накопленную за все эпохи злобу. Но жизнь победила.

Шакилара будто вырезали из бумаги, настолько он стал тонким и серым. Старость и ожоги исказили его красоту. После гибели Гилтиана он говорил мало: лик был куда красноречивее. Руми коснулась ладони принца и что-то сказала тихо, Фео не расслышал; Шакилар выпрямился и произнёс:

– Истинно, вы – святая и совсем не знаете гнева.

– На тебя мне сердиться не за что. Надеюсь, Сого поймёт всё, как нужно.

– Мой зять очень мудр.

Руми кивнула. На её ладонь села стрекоза, яркая, похожая на бирюзовую брошь.

– Я отправлюсь в Ливнер завтра, чтобы быть с Симерионом.

– Он бы не хотел… – начала Фатияра, но замолкла, поймав суровый взгляд матери.

– Может, и не хотел бы. Но и я не хочу сидеть, пока мои родные воюют. Если хочешь, чтобы я отпустила тебя в Нанрог, то сама дай мне уехать.

Фатияра коснулась кожи Руми. Стрекоза не упорхнула. Только сейчас Фео понял, насколько похожи мать и дочь. В обеих – энергия жизни, бьющая ключом, неиссякаемая. Даже в Руми, которая уже и ходить неспособна, а не сдаётся.

– Отец настрадался о тебе, и я тоже. Дай знать, что ты вне опасности, и нам будет к кому вернуться.

Всё вокруг стихло, и Фео старался лишний раз не дышать, чтобы не отвлекать никого. По лицу Руми было видно, что просто так она уступить не готова. Однако спор не продолжился, и, ощутив, что напряжение спало, Фео поинтересовался у Шакилара:

– Когда мы летим?

– Тоже завтра. Тянуть не за чем.

– Сколько дать подмоги? – спросила Руми. – Тебе и госпоже нужно поберечься, ваши силы ещё пригодятся.

– Две дюжины на смену. Оборотни, кроме Хоуфры, на своих крылах лететь не могут, а нам только до северной границы Нэти добираться больше недели.

– Ясно, – в глазах Руми блеснуло пламя. – Соберу к вечеру.

Она снова позвонила в колокольчик.

Хотя и Фатияра, и Шакилар вызвались помогать Руми, та велела им отдыхать.

– Я пока ещё царица Эю, – усмехнулась она в ответ на возражения, – так что не перечьте.

Всё равно Фатияра ушла с ней, а Шакилар замер. Может, вина его ещё поедала.

– Странно это, – произнёс Фео, взволновав зеркальную гладь плоским камнем.

– Что именно?

– Мысль мелькает, будто я такой могущественный… из чана со Скверной вышел, засиял светом Неру, гигантский лес на голых камнях вырастил… могу время останавливать и вспять обращать… будто бы никого сильнее меня нет во вселенной, а толку-то? Жизнь такое зеркало, что, если разобьётся, не собрать ни алхимией, ни ещё какими-либо чарами. Ничем. Даже с властью над временем я не успеваю вовремя. Сто хрустальных садов бы прошёл, чтобы вернуть Гилтиана, но даже хаосу не преломить закон Неру. Я сам так сказал одному безумцу, который хотел воскресить сына. Не думал, что окажусь на его месте.

Шакилар помолчал с полминуты, затем ответил:

– Я бы умер вместо Гилтиана. Он был сильнее меня и сражался отчаяннее. Что ж… Теперь, когда я увижу Аватара, то без сожаления убью его.

С удивлением Фео посмотрел на принца, но чувство быстро померкло. Не было сил гореть, внутри по-прежнему царили холод и мрак.

– Эллариссэ убил моего отца. Тогда у меня был друг Ратибор, он поддерживал меня. Когда его не стало… я ощутил дикое отчаяние. Казалось, оно в клочья меня разорвёт. Я любил жену Ратибора и ничего не смог дать ей… даже слова тёплого, но сверх её горя болью не грузил. Так остался один среди толпы, и она была моим маяком, долгом. Я боролся только ради неё, её царства, будущего. В одно хотел верить: что, пока в моих руках Осколок, пока я жив сам – никому не дам погибнуть. Я себя обманул. Тупица. Теперь и Гилтиана потерял. Каждого, кто повернулся ко мне душой, ожидает гибель.

– Понимаю, почему так думаешь, и знаю тех, кто думает также. Глупость. От всего мира не закроешься, а что тебя любят – счастье. Мы ещё сразимся за него.

Чуть дрогнули уголки губ Шакилара, будто он хотел улыбнуться, но не сумел. Раны – телесные и душевные – помешали.

Краски ясного дня не были яркими. Их словно пеплом припорошило, и он покрывал землю, душил молодые ростки. Какую-то брешь в тоске пробила речь Шакилара. Фео опустился к воде и вновь в отражении увидел другого. Аймери. Только сейчас его облик вдохновлял, а не подавлял.

Жемчужный карп подплыл совсем близко, хвостом подняв рябь. «Корми меня», – на немом языке требовала рыбина, хлопая пастью. Так напомнила Фео про его собственный голод. Шакилар от обеда не отказался, хотя ответил, что прежде навестит госпожу. К трапезной Фео направился один.

В коридоре он заметил знакомую сгорбленную фигуру, и в душе всколыхнулась тревога. Женщина прошаркала мимо, глядя в пол. Мерно покачивались серебряные кольца. «Ядула», – вспомнил Фео её имя. Ей дали свежую одежду, помыли и причесали, но по-прежнему от неё веяло духом ядовитых подземелий Кнуна. В тонкой кисти она зажала что-то похожее на деревянный брусок.

– Перестань следить за мной, – произнесла женщина бесцветным голосом, когда Фео был уже прилично позади, но невольно он вздрогнул.

Через пару секунд добавила:

– Хоуфра.

Из-за кадки выбежала белая мышь и тут же превратилась в грозного воина оборотней.

– Нечего тебе здесь расхаживать! – прорычал он.

– Я больше не в плену. И права указывать мне у тебя нет.

– Отвечай наконец – как оказалась у демонов? Решила там найти пристанище своим гнилым костям?!

Фео стыдился того, что обернулся и смотрит, но уйти сил не хватало.

– Нет, Хоуфра, нет. Меня с моей земли забрали, и где мне быть, если не на ней? Некому петь горевальные песни о моём сыне, кроме ветра, и я вернулась. Чтобы плач мой достиг замка Афелиэ.

– Тебе бы знать своё место, Ядовита, и помнить свою вину! Мы оба пролили кровь, оба себя поставили выше любимых и за то изгнаны! Ни в каком виде у нас нет права вернуться в Нанрог! Из-за вечной зимы…

Ледяными, как бездна на краю мира, глазами смотрела на него Ядула.

– Ты свою дорогу выбрал. Остаться вдали. Грызть себя. Я же возродила свой дом, чтобы горящий очаг гнал тьму из моей души, чтобы вода смыла кровь с моих рук.

Она подняла руку, и Фео понял, что брусок – это довольно грубый лисий тотем, перетянутый поперёк пёстрой лентой.

– Но что я скажу моему сыну, когда увижу его свет в долине снов? Что казнилась, истязалась, когда в нашем доме гуляли сквозняки, а народ выл от бессилия и горя? Без малого шага нет большой дороги. Я вернулась. Не сразу, не через год и не через десять, но меня приняли в племя. От презираемой я поднялась до старейшины и, когда пришло время настоящего искупления, отдала своё тело за другого на поругание демонам.

– Я получал вести с Нанрога – нас не простили и не простят никогда. Это мы уничтожили наш единственный шанс на мир, оба в равной степени. Не могли они принять тебя, а меня – нет. Не имела права ты возвращаться, пока я изгнан. Не имела, слышишь! Ты крысой забилась под чум и сидела там!

– Значит, и сейчас не вернешься? Если народ тебя не простил, так пусть сгинет? В ледяной-то зиме.

Хоуфра ей не отвечал и стоял, будто в камень обращённый. Не сдвинулся даже, когда Ядула ушла, а Фео никак не мог решиться его растормошить.

Глава 76. Сырьё

Холод обезлюдевшей пустоши и сонм теней встретили Эллариссэ. Лиёдари, родина, обласканная суховеями скорбная земля. Осталась бы сиротой, не избери её такие же скорбные смуглокожие эльфы, тонкие, как здешние деревца. Лиёдарцы не пробудили край ото сна под сенью Пепельных гор, не раскрыли дарованных Великими Духами богатств. Степь не удержала свой народ, он ушёл на север к белоликим чужакам. Никого не могла удержать. И всё же Эллариссэ отдал её с сожалением.

«Пока Океан Штормов не сдвинут настолько, что не станет угрожать людям, я вынужден просить», – услышал он собственный голос будто бы со стороны.

Граница Времени сделалась зыбкой, и без удивления Эллариссэ наблюдал за собой. Молодой, сильный, в золотых одеждах и с короной Аватара он внушал трепет, какого не было и быть не могло у полутрупа из настоящего. Тем не менее, хмарь накрыла юное лицо. Океан Штормов оказался мощным соперником, и самое страшное – имел разум.

Унгвайяр молчал, глядя на алую жидкость в хрустальном бокале. Неестественные блики танцевали на гранях.

– Лиёдари – твоя вотчина, – ответил он спустя минуту. – Если так нужно – отдавай. Не навечно. Сейчас заселить не могу, но, когда эльфы возродятся, им нужно будет куда-то идти.

«Он ждал, что я верну души синдтэрийцев, а не уничтожу их. Как ждал Ойнокорэйт, что я исцелю его народ в леднике», – думал Эллариссэ, глядя на серую промерзшую степь. От стужи иссохла и потрескалась почва. Травы прильнули к земле, надеясь отыскать потерянное тепло.

Унгвайяр будто бы стоял рядом и наблюдал. Его взгляд мерцал в окружении вечных глубоких теней, и среди серых полуразрушенных стен император походил на призрака, коим и являлся.

– Элу, – продолжил он, – ты должен обещать мне, что никакой враг не проникнет в Каталисиан через Пепельный хребет.

От его голоса сосуды покрывались ледяной коркой. Эллариссэ становилось тяжело дышать. Зелье… нужно сварить новое.

Всевидящим взором Эллариссэ отыскал стан демонов. Они отошли на запад, подальше от границ Эю, где их ещё могли настичь Воины Света. По дорогам заброшенной горной деревни тянулся гнилой след. Эллариссэ телепортировался, и сердце едва не разорвалось. Ещё часа не минуло с прошлого огромного прыжка. Такую усталость знал слабый эльф, но не Аватар. Вновь Эллариссэ возненавидел себя.

Прибежищем Кнун и Пангулар избрали поросший ныне сухим плющом храм Дезескуранта. Видимо, в деревне жило много алхимиков. Несколько потухших кузен походили на гигантских жуков в железной броне, уснувших и не пробудившихся весной. Ледяной фронт не переступал границ Лиёдари, но здешние края накрыл всей мощью. Скверна сторожила покой истощённого тела, за что Эллариссэ был ей невольно благодарен.

Над горелыми останками демонов трудился только Пангулар, собирая раздробленные кости и наращивая синюю плоть, а Кнун сидел в дальнем углу у разбитого алтаря. На вошедшего Аватара не обратил внимания, глядел только на восковой слепок, что крутил в теневых руках.

– Это заготовка, – ответил Пангулар прежде, чем Эллариссэ успел вслух что-либо спросить. – Не удивляйся. Давно тебя новым владетелем Семилепесткового перстня быть учим.

Удивление едва всколыхнулось, но день потускнел, как если бы краски утекли из мира. Посерело лицо Кнуна, его взгляд заволокла дымчатая пелена. Почти не верилось, что в этом потухшем горниле разгорится красный огонь. Эллариссэ разгадал чувства демона, тлевшие в его прогнившей душе. Кнуну такая наблюдательность не понравилась. Он поднялся и приблизился к Эллариссэ. Сутулый учёный, самый низкий из трех братьев, Кнун всё же возвышался над Аватаром и выглядел ещё отвратительнее, хотя ничем не указывал на превосходство. Даже теневые руки повисли безвольными плетьми.

Кнун хотел что-то сказать, но в итоге промолчал, а Эллариссэ не умел читать сердца. Эта мысль принесла облегчение, но гнев демона жалил, и будто от яда дикой осы немели ладони.

– Как только перстень будет готов, тебе зелье не понадобится. Ты перестанешь миру принадлежать, а значит, его законам подчиняться.

Эллариссэ кивнул, хотя слова Пангулара слышались противным жужжанием. И только заветный пузырёк с зеленоватой эссенцией ослабил натянутые нервы. Паучьи пальцы демона дрогнули, а по широкому лицу расползлась кривая улыбка.

– Властитель мира, мы на тебя надеемся. Долго и самозабвенно мы тебе помогали, теперь ты нас защити. Если хочешь, чтобы всё свершилось как должно.

Ответа не последовало, даже жестом Эллариссэ не удостоил «благодетеля», а Кнун стиснул зубы. Тени хлынули к нему, будто надеялись утешить, но он отмахнулся от них и исчез, оставив после себя звенящую тишину. Следующие несколько часов её ничто не тревожило, кроме шелеста лохмотьев Пангулара да шипения алхимических паров.

Эллариссэ погрузился в себя, и явь растворилась для него в омуте сознания. Может, это и был сон, с которым эльфы встречались лишь в опьянении. Ненависть к спирту превосходила таковую к демонам, потому что даже самый душистый винный букет напоминал об отце, хотя Эллариссэ нередко пересиливал себя, доказывая, что не только проклятие имени он победил. Но каждый раз являлся образ несчастного Даэри Далара.

«Что ты хочешь от меня?» – поинтересовался бывший царь Лиёдари, когда сын появился в его полупустом, почти заброшенном дворце две тысячи лет назад.

«Ты не прибыл на празднество в мою честь. Это неуважение», – произнёс Эллариссэ, а сам ощутил, как ком встал в горле. Даже на космических рубежах перед ликом первозданной Тьмы не так тревожно. Далар поседел, белки глаз воспалились, а кожу разъедала сыпь. В окна скреблись мёртвые ветви дикой вишни, меж которыми тянулась сиротливая паутинка, а на солнечных пятнах танцевала пыль. Ни звука, кроме хриплого дыхания. Далар смотрел волком, но напоминал дряхлую лису.

«Что бы ты ни ответил мне, я тебя прощаю. За всё», – и после этих слов будто бы далёкие горы дрогнули, а отец съёжился и ещё сильнее посмурнел. Эллариссэ хотел сказать больше о том, что теперь выше земного, любой обиды и раны. Пройдя поле Тинтх, он доказал, что любовь к миру затмевает жгучую боль. Лишь такого Живущего благословит первозданный свет.

«Ты лжешь, Лариоса. Дразнишься, что возвысился надо мной. Пускай весь мир, все Духи и Неру говорят, как ты велик, а я вижу ту же бледную грязь».

Вдали раздался глухой удар грома. Сухая гроза степей надвигалась на столицу.

«Я – его величество Аватар Эллариссэ. Запоминай! Отныне и навеки тебе придётся обращаться ко мне так».

Даэри Далар промолчал, а потом и вовсе отвернулся. Через пару дней Эллариссэ узнал, что отец ушел в поле навстречу буре и отыскал сияющую стрелу, пронзившую его сердце. Да так, что ветер разметал прах на многие километры, и нечего было слугам собрать, чтобы похоронить.

Осталась с червоточиной душа его сына, Лу Лариосы Далара.

– Властитель мира, ты призраками минувшего окутался?

В порыве холодного гнева захотелось снести карлику голову, но Эллариссэ лишь сжал кулак.

– Это не твоё дело!

– Смерть племянника мучает? Гилтэ твоим врагом себя объявил. Разве не заслужил?

– Если ещё раз я от тебя услышу это имя, то уничтожу всю вашу демоническую хунту!

Все тени, какие были в разорённом храме, заплясали, как языки проклятого пламени.

«Не убил… не убил… отступил… отступил…» – в сознании Эллариссэ вой обращался в послание. Под сводами Тьма кружила стаей бестелесного воронья.

– Непросто тебе пока губителем быть. Своей рукой… – уловив накал Эллариссэ, Пангулар продолжил иначе. – Кое-что тебе покажу, пойдём.

Эллариссэ подчинился. Его воля уснула, а разум разжижился до подобия киселя. Будто бы от шагов в голове плескалась жидкость. Гнилые раны проступили – новая эссенция оказалась слаба, и Эллариссэ с каждой секундой морщился всё сильнее.

Он не смотрел по сторонам. Улицы сливались в один бесконечный коридор, по которому гулял дикий ветер, поднимавший стылую пыль. Только когда за спиной захлопнулись тяжёлые железные двери, Эллариссэ ощутил что-то кроме раздражения.

– Склад алхимического сырья. Готовый материал для любых преобразований. В царстве людей таких мало, но для меня Сагарис один захватил.

– Когда? – Эллариссэ не успел обдумать вопрос, но тот против воли сорвался с его губ.

– Известно когда. Восемнадцать лет назад, вслед за чумой отступая, мы по этой деревне ударили, а сокровища её я в земных недрах спрятал, куда ни один человек не дотянется.

Пангулар топнул ногой, и в тот же миг перед ним разверзся глубочайший колодец. Эллариссэ заглянул в него всевидящим взором, но пелена мрака оказалась настолько густой, что её не выходило пронзить. Ощутив бессилие Аватара, Пангулар усмехнулся.

– Не для того я тайник мастерил, чтобы каждый мог его секрет разведать. Но тебя попрошу: до его дна опустись и залежи подними. Тебе сподручнее, чем мне, а Кнуну сейчас нужно одному побыть.

Кнуну. Нужно. Одному. Побыть. Что это?

Эллариссэ прыгнул в колодец, замедлив своё падение. Как окровавленный полумесяц сияла над Аватаром демоническая улыбка и такими же звёздами – глаза.

Долгим ощущался спуск. В руках Эллариссэ дрожал свет, и плясали отблески на минеральных жилах, пронизывавших земные недра. Сквозь породы будто бы проступали причудливые лики, но из-за теней они казались грозными, скалились: желали разорвать того, кто потревожил их покой. Собственные мысли перекрывали иллюзию; по-прежнему Эллариссэ был не здесь и не сейчас, разум упорхнул в дебри минувшего и не мог выбраться, запутавшись в тенетах ушедших дней. Унгвайяр, Лилана, Айдохведо… все они мертвы, а нет никого, кто поддержал бы Аватара.

Дно усеивал серебристый металл. Алхимическое сырьё, годное для любых преобразований. Драконы вывели его из особой руды, чтобы упростить свои производства и меньше обучать работников мануфактур. Эллариссэ поднял одну из пластин, настолько гладкую, что в ней получалось рассмотреть собственное лицо – осунувшееся, как у древнего узника или, того хуже, мертвеца. Острое чувство заставило дрогнуть: рядом кто-то был.

Бесформенная тварь, укрывавшаяся в промежуточных недрах, в самоубийственном порыве вылезла из норы посмотреть на Аватара. Вместо речи издав шипение, она втянула пропитанный парами воздух и приблизилась. Эллариссэ медлил, наблюдая. Часть первородного мрака проникла за Пепельный хребет, чтобы ядом своего присутствия отравлять обитаемый мир. Злоба на Неру вела её вперед, и теперь, приметив его наместника, она готовилась напасть, но сила Семилепесткового перстня сдерживала её.

В омуте трепещущей темноты Эллариссэ видел себя: прошлое – печальное, полное надежд и разочарований; настоящее – обречённое; будущее – жуткое. Словно образы Зеркала Времени вновь уплотнились и обступили Эллариссэ в мире, где он повержен и забыт.

Тварь издала нечто, похожее на смешок, и тут же её теневая плоть распалась червями. Одного, особо жирного, Эллариссэ задавил ногой, остальные с мерзким писком забились в щели.

Подъём оказался ещё длиннее. Идти приходилось по воздуху, с алхимическим сырьём телепортироваться не выходило. Магикорские чары позволяли Эллариссэ нести много, но тяжесть он ощущал. Перед Пангуларом скрыл усталость, но ухмылка не сползла с лица демона.

– Ты моего сторожа убил. Разве он тебе мешал? – поинтересовался Пангулар.

– Мешал. Он никогда не был живым, чтобы я его жалел.

– Значит, нас ты пожалеть можешь?

Не оборачиваясь, Эллариссэ вышел из кузен. Свежий воздух морозом оцарапал легкие. Заброшенная деревня укрылась сумерками, и серость схлынула: в рыжих лучах заката горели железные крыши, словно и не было восемнадцати лет тишины, а местные вот-вот вернутся из долины, чтобы занять свои дома и наполнить их теплом. Птичьих голосов не слышалось здесь, а деревья засохли: весна не заставит их расцвести, когда холод отступит.

Сагарис стоял у дверей храма, с прищуром наблюдая за потухшим востоком. Рана на синюшной груди не затянулась до конца, один глаз вытек и не был воссоздан, щеку разорвало. Однако царь демонов не выглядел ужаснее обычного, и только осознание того, что перед взором – мертвец, отвращало.

– Я слышал, – начал Сагарис, приметив Эллариссэ, – что ты не стал сражаться и убежал, хотя мог победить. Наши враги остались без Эрес-Гронда, были измотаны, подавлены. Или таки признал, что они сильнее тебя?

Впервые он говорил безо всякой иронии и насмешки, а от его слов земля покрывалась изморозью. Первое, что мелькнуло в голове Эллариссэ – оправдание, за которое он захотел себя удавить. Сагарис продолжил:

– Да, Шторм Звёзд испугал, но всё, на что тебя хватило – проткнуть племянника.

Эллариссэ всмотрелся в фигуру демона. Мгла до сих пор окружала её. Сагарис походил на ту тварь из колодца – разве что был разумен. Злоба, которую он пытался припорошить иными чувствами, чтобы посмеяться над Эллариссэ, вышла наружу. Пред Аватаром предстал истинный демон – слияние воли Неру и беспощадной ненависти Скверны, оружие, коим Тьма уничтожает всё живое. Не труп, а карающий меч, несущий опустошение и безмолвие. Никто из свиты Сагариса не виделся таким Эллариссэ, и, глядя на пробужденную ярость Оссэ, он дрогнул.

– Если сейчас не заткнешься – я сделаю так, что ты больше не встанешь.

Слова припорошили тревогу. Ничего не ответив, Сагарис исчез. Без него стало теплее и светлее: демон утянул за собой все тени, без устали следовавшие за Аватаром по горам.

Опустившись на холодную храмовую ступень, Эллариссэ сцепил руки в замок и задумался: мысль о каре, жутком возмездии Живущим за предательство и объявление войны перестала быть такой острой, но всё ещё царапала мозг и вызывала ноющую боль. Чтобы сбить хлипкую печать на Секире Бурного Моря, достаточно сил Сагариса. Тот не промедлит – в этом Эллариссэ не сомневался. Многовековая вражда обратится в бурю и поглотит Нанрог. Легион ледяных призраков пройдёт по мёрзлой земле под траурный вой оборотней. Это проклятие не снимет ни один Живущий, даже Аватар. Ненависть к сородичам – в крови племён, часть их звериной сущности. Беда лишь притупит обиды, но не изгонит.

«Воины Света могут помешать мне. Срыва печати мало…»

Эллариссэ ощутил на сердце холод всех дремлющих бурь. В один прыжок до Нанрога не добраться и Аватару. Скрипя зубами, Эллариссэ отыскал Пангулара в той же кузне. Тот наблюдал за странным действом: из пространства, как из полотна, Кнун вытягивал нить и связывал её с другой, чёрной, из Скверны. Затем обе – с металлической, чтобы неосязаемое обретало форму. Шла тончайшая работа, и от напряжения дрожал воздух. Демоны не повернулись к Эллариссэ, а он следил за ними, не в силах оторваться. Здесь же был и Сагарис, в дальнем углу почти неприметный, но сияние глаз выдавало его. Со всеми тремя говорить Эллариссэ не хотел, но теперь его интересовал не Пангулар – Кнун.

Теневые руки тонко мастерили, тогда как собственные были обрублены. То ли чувства застыли, то ли разум, но Эллариссэ почти не испытывал отвращения, глядя на культи Кнуна, но лицо демона озадачивало.

«Неужели… ему больно?»

Сагарис с пробитой грудью не морщился, а его младший брат – да. Проще было поверить, что ткань пространства причиняла ему страдания, только Эллариссэ понимал, что лжёт себе. Правда на поверхности. Сагарис произнёс:

– Перстень будет готов нескоро, нам есть, чем заняться. Идём, пришло время мстить.

Раздавить бы его за то, что смеет указывать Аватару, но Эллариссэ сдержался. Гнилой полутруп ещё нужен хоть для зелья.

Глава 77. Новый план

Тихой ночью только ветерок чуть качал шелк занавесок, да хлопали крыльями пепельные мотыльки. Фео следил за танцем теней под светлячковым фонарём, пока незаметно для себя не задремал.

Свет коснулся его ещё до наступления утра. Ёкнуло сердце. В покои вошла принцесса Ситинхэ, и, глядя на неё, Фео не мог понять, спит он или уже нет. Проморгался и даже ущипнул себя. Видение не пропало, а Ситинхэ улыбнулась. Лишённая всякого такта, она села на плетёное кресло и перевела взгляд с Фео на фарфоровую вазу.

– Это подарок эльфийской делегации градоначальнику Имерлиха, – как ни в чём не бывало произнесла Ситинхэ. – Этой вазе лет пятьсот, может, шестьсот. Будь аккуратен с ней.

– Что?

Спросонья прозвучало глупо, и именно так себя Фео ощущал. Несколько минут он приводил мысли в порядок, чтобы заговорить с принцессой достойно.

Присмотревшись, Фео заметил, что вид у Ситинхэ болезненный. Руки её тряслись, хотя она прятала дрожь. Волосы прилипли ко лбу. Старалась принцесса приглушить и дыхание, но хрип всё же слышался.

– Ты, наверное, удивлён, что я здесь. Домэн довольно далеко. Какими силами нужно обладать, чтобы прыгнуть так далеко, ещё и через горы? Однако я не могла не прийти, раз вы решились идти в Даву лишь с четырьмя святынями. Я уже поговорила с царицей и Лу Тенгру, так что знаю всё. О Гилтиане и Эрес-Гронде.

Она открыла створку фонаря, давая светлякам уйти на отдых, и в их гаснущем свете её взгляд казался тусклым.

– Это моя вина, – ответил Фео. – Я не сумел его спасти.

– О том, что случилось с тобой, тоже успели рассказать. Не клевещи на себя. Вся ответственность за случившееся на мне, ведь я созвала миссию.

Она говорила спокойно и чуть устало, но печаль улавливалась в её голосе. Фео молча разделял её горе, хотя ощущал моральный долг возразить, оспорить. Её там даже не было…

– К ответу перед Сондэ и Флэйэвэн предстану тоже я.

Прежде, чем раздавленный таким заявлением Фео успел хоть что-то произнести, Ситинхэ из поясной сумки вынула полумесяц из лунного камня, лежавший в лотосе. Длиной в ладонь, полумесяц сиял внутренним светом, в котором лик Ситинхэ принял вид таинственный, мистический.

– Знаешь, что это?

– Нет.

– Навершие жезла Великой жрицы виспери. С недавнего времени ею являюсь я.

– Х-хорошо…

«Интересно, сказала ли она Лу Тенгру? Из-за обета безбрачия они снова не будут вместе», – мелькнуло в голове Фео. Ситинхэ приподняла бровь, однако во взгляде не мелькнуло осуждение.

– Я не белоручка и не прячусь за вашими спинами, пока вы гибнете. Нет, каждый борется, – последнее она произнесла с особенной тоской.

– Кому станет легче от такой жертвы? Если бы я мог выбирать, то бился бы один, чтобы никто не страдал.

– Дело не в жертве. Я столетиями избегала статуса Великой жрицы, но теперь оно мне нужно, даже если я потеряю свободу. У меня нет другой возможности продолжить исследования, сделать так, чтобы у нас был шанс победить. Я раскрою тебе свой план. Тебе как никому важно хранить надежду. Знать, ради чего отправляешься на север.

– Я готов слушать, ваше высочество.

Фео немного слукавил. Нервное напряжение прогнало дрёму, но разум так и не отдохнул от бешенства последних дней. Сон приносил облегчение, притуплял горе.

– Пять артефактов, пять наших святынь – это Корень Мирового Древа и живая душа, что питалась от него. В Корнях фениксов четыре нити силы, именно они стали сердцевинами. В твоём Осколке – Речь, благодаря которой фениксы говорят с животными. Она превратилась в бесконечное знание, которое вы, люди, черпаете о мире. В Эрес-Гронде было заключено Пламя. Самая заметная способность фениксов. Когда окончатся эпохи и нам более не нужно станет оружие, нити вновь переплетутся, чтобы освобождённая душа Руны ушла на перерождение. Понимаешь?

Не успев толком обдумать слова, Фео покачал головой, но затем, озарённый внезапной и ярчайшей догадкой, выдал:

– Святыни – путь к Древу. Как обычные Корни ведут живую душу, так и святыни…

– Верно, – слабо улыбнулась Ситинхэ. – Они нужны, чтобы этот путь открыть. Я уже много лет изучаю вопрос, как это сделать.

– От Эрес-Гронда не сохранилось даже нити…

– Если будут другие, то, думаю, решение найдётся. Для того я стала Великой жрицей, и ещё, чтобы в Нэти никто раньше времени не узнал об утрате. Виспери чувствуют дрожь пространств и слышат плач звёзд. Я велела жрицам молчать.

– Вы вдвойне бьёте по себе! – вырвалось у Фео, и сгоряча он чуть не добавил: «Лу Тенгру это не переживёт».

– Да. Однако надеюсь, что мой план всё же сработает, и четырех артефактов окажется достаточно.

– Сделаю всё, что в моих силах.

Фео слегка смутился, когда встал и понял, что на теле лишь льняные штаны, а рубашку на ночь так и не надел и говорил с принцессой, сверкая обнажённым торсом. Что ж, неприятно. Ситинхэ же протянула талисман.

– Возьми его. Взвесь.

Фео ожидал, что ладонь потяжелеет, но в неё будто облачко легло. Даже твёрдости минерала не ощутил.

– Это странно. Нечто неземное, как будто сотканное из плотных нитей света… вы мне доверили очень большой секрет, и я не чувствую, что достоин его.

Понимание её поступка укрепилось в мыслях. Жертва. Кто-то готов умереть, а другой – обречь себя на неволю. Мягко светилась каменная луна – одинокая, как и жрица, её несущая.

– Я принимаю тебя как равного себе, хотя ты в сотню раз меня моложе и не видел, как перековывался мир. Как уходит беспечность, сменяясь горькой истиной: Живущие на Земле тоже воюют со Скверной. У тебя есть шанс закончить эту войну и заглянуть за пределы темноты, укрывшей изначальную землю. Вы должны вернуть Секиру и общими усилиями открыть врата в Аберон.

– Я просто хочу уточнить, – Фео говорил медленно, чтобы невероятная весть не утопила его разум, – вы думаете, что мы сможем попросить сделать нас Аватарами?

И сжал край одеяла, чтобы перенаправить напряжение.

– Всех, конечно, Аватарами не сделают, – спокойно ответила Ситинхэ, – но если вы доберётесь до Храма Сердца, то сможете поговорить с Неру. Думаю, найдёте, что вымолить для нашей победы.

– Конечно… и всё же… – Фео перевёл взгляд на расползающихся светляков и забыл, о чём хотел спросить.

Чем сильнее румянился восход, тем тусклее становилась луна-талисман. Уже не была такой чарующе-таинственной, но сохраняла невесомость, несвойственную камню. Видимо, её сотворили алхимическим способом. Фео протянул её обратно.

– Ваше высочество… почему вы исчезли в Синдтэри? Это тоже часть вашего большого плана? Чтобы только я и Лу Тенгру отправились в день резни?

Ситинхэ кивнула, но прежде, чем Фео продолжил, ответила:

– Я лишь пользуюсь теми путями судьбы, которые вижу. Будь я рядом, вы не отправились бы в прошлое и не увидели Эллариссэ.

– Откуда вы знали?! Аватар ведь вне эфира, он пришелец, как и мы!

Фео перестал что-либо понимать. Сейчас бы провалиться в сон, на который походила вся эта беседа, но бежать некуда и не за чем. Нужно внимать. Сейчас за этими словами судьбы всего живого, и правильное осмысление их – ключ к спасению. Разум же порождал дикое предположение – Ситинхэ и не эльф вовсе, а Дух. Не может принцесса ведать то, что ведает, слишком точны её догадки.

– Я вижу пространства глубже и полнее, чем кто-либо из эльфов, а вы, путешествуя в прошлое, искажаете его. Слабо, но ощутимо. Магикор благословил меня всевидением, но часто его дар мне в тягость. Я попросила лес укрыть меня, и он откликнулся.

– Вы несправедливы к Лу Тенгру.

Злость лишь слегка оцарапала, а слова уже вырвались. Фео шумно выдохнул, не позволяя себе прятаться и стыдиться. Сказанное не воротишь.

– Возможно. Я пойму, если он возненавидит меня. Но я не хочу обсуждать мои с ним отношения. Ещё одна причина, по которой я пришла к тебе – Эдельвейс.

Тёплый кристалл грел всегда, словно сердца касалась призрачная рука Эдельвейс. «Может, это ещё один её план?» – Фео с прищуром взглянул на Ситинхэ, но одного мига хватило для воспоминания, и узел в груди развязался.

– Она в порядке? Во дворце?

– Да. Но не всё в её судьбе прозрачно. Ей нужна будет помощь… в царстве людей.

Озадаченный Фео долго молчал, и, не дождавшись вопросов, Ситинхэ пояснила:

– Дело в том, что Эдельвейс наполовину человек. Свет в ней горит эльфийский, но Древо не влияет на кровь. После встречи с тобой ей законный статус уже не нужен. Она тяготеет к родине матери.

– Как? Разве Сонд… его величество позволит?

– Ты можешь пройти со мной через Время? Я не всё люблю рассказывать, любое сознание искажает истину.

– Нет. Только вас провести. Щит над Домэном меня не пропустит.

– Жаль. Тогда слушай: её судьбу обсуждали. Я всегда была за признание её законной дочерью и принцессой, а Сондэ лишь головой качал. Предательство Фэйэрэн его сильно ранило, но более он недоумевал из-за моей позиции. Вскоре после того, как дошла весть о гибели вашего корабля, Сондэ вызвал меня и спросил, по-прежнему ли я желаю Эдельвейс судьбы принцессы. Я сказала, что да, и он произнёс: «Тогда её ждёт династический брак, как когда-то тебя».

Я отправилась в покои Эдельвейс. Она плакала. Весть о том, что вы живы, ещё не донесли, а надежда легко и загорается, и гаснет. «Здесь вечность, – сказала она, глядя на меня, – чуждая мне. Я хочу уйти в мир, где всё меняется, где время движется. Я лица матери не помню, а её страну хотят уничтожить. Я здесь сгнию среди нетленного». Странно было от неё такое слышать.

Фео только кивнул. Гибель Гилтиана, Аберон, Эдельвейс… голова разрывалась, трещали кости черепа. Собственное тело казалось тесной клеткой, готовой рассыпаться.

– «Не говори с отцом про меня. Я хочу быть с народом матери и Фео». Конечно, никто не отпустит её, пока не закончится война. Но её и дальше будет тянуть в человеческий мир, а Сондэ поймёт, что дочь не удержит, то найдёт ей опору по статусу. В моих глазах ты достоин эльфийской принцессы, но…

Только Фео моргнул – Ситинхэ исчезла, не договорив. Словно не приходила никогда, её сотворило больное воображение. Нет – подушка на кресле чуть придавлена, открыта створка фонаря, откуда завершали утреннее путешествие светляки. Может, Фео их освободил? Он теперь сомневался во всём, а рассудок стал хрупким, как незакалённое стекло. Слышал как-то, что на границе меж сном и явью случаются странные видения. Вдруг и пришествие Ситинхэ было таким? Фео пожалел, что у него нет всевидящего взора, и он не сумеет осмотреть дом градоначальника, чтобы найти след принцессы.

Маняще блеснул Осколок. За зеркальной гладью вновь кружился вихрь серебряных огней, зовущих сдвинуть завесу Времени. В груди становилось всё жарче, сердцебиение причиняло боль. Фео воззвал к Силинджиуму, но не для того, чтобы встретиться с принцессой, а ради своей страны.

На вчерашний день фронт холода достигал рубежей Тессории – видимо, городские заклинатели погоды остановили его движение, но на большее их не хватило. До силы и мастерства оборотней им было далеко, однако – Фео не сомневался – мороз отступит, ведь некому больше его гнать вперёд. Но урожай загублен. Из земли в столичных областях и приморских выжмут всё, но голода в этом году не избежать.

«Эллариссэ не станет тянуть – ударит, пока людям тяжело», – волна смятения едва не утянула на дно, но Фео выдохнул. Сейчас он должен решить – действовать ли по плану Ситинхэ или же броситься в царство людей. Кто знает, сколько времени у них осталось.

Сна не было – только постыдная дрожь. Фео сжимал Осколок, надеясь получить ответ, но Силинджиум оставался нем.

Идти на север и спасать чужой народ, ожидая, что он поможет людям. Ведь главная битва будет не в Нанроге, а у западных берегов Хавинора, где ещё кипит человеческая жизнь.

Прохлада раннего утра остужала кожу. Фео поднялся, твёрдо решив напоследок поговорить с принцессой. Не могла она так быстро упорхнуть, слишком тяжёлым виделось её состояние.

Пустовали коридоры и гостиные. Все пытались выспаться перед долгим перелётом, только неугомонные птицы звенели, перескакивая с плит на ветви и обратно. Одна пеструшка уставилась на Фео глазами-бусинками и чирикнула, но быстро смекнула – рядом не феникс, а человек. Упорхнула разочарованная и свет унесла на крыльях.

В саду, сидя под кучерявой ивой, Лу Тенгру наблюдал за расходящимися по воде кругами. Искать Ситинхэ более не имело смысла.

– Что она тебе сказала? – даже не оборачиваясь, произнёс колдун.

«Значит, не приснилось». Отвечать Фео не спешил, хотя обескураженность попытался скрыть.

– Ну?

– Нас услышат.

Фео подошёл ближе. У Лу Тенгру глаза потемнели настолько, что пропала разница между радужкой и зрачком. Магикорский гнев вытеснило отчаяние, с которым колдун глядел в пустоту, пытаясь объять всё и ничего.

– Ты её искал?

Фео кивнул. В горле кольнуло горечью несказанных слов и мутной обиды. Не за себя. Прежде Фео ощущал себя игральной костью в умелых руках Ситинхэ, но успел убедиться, что она бывает искренней. Лу Тенгру тоже выходило понять. В конце концов, не все сражаются за мир, женитьба и возвращение на родину – вполне достойные цели. Что будет, когда Лу Тенгру узнает о несбыточности своих мечт, а хуже – о заблуждении, коим окутан ради общего блага.

– Почему ты не с ней? – спросил Фео.

– У неё есть ещё то, что я не должен слышать. Доволен?

Язва в голосе, язва на сердце. Лу Тенгру морщился.

Зашелестели листья, зашептали травы. На водную гладь опустилась Ситинхэ, и только на неё Лу Тенгру поднял взгляд. Утро сменилось лунными сумерками, и всё замерло.

– Я готова отложить своё дело и довести вас до северной границы Нэти, – произнесла она, и на голос откликнулись уже засыпающие светляки – зажгли свои брюшки.

– Великожреческий ореол, – с надрывом произнёс Лу Тенгру. – Неужели думала, что я не замечу?

Ситинхэ молчала, а с ней и весь мир слушал тишину.

– Не отвлекайся от своего дела. Ради всех нас ты за него взялась, – Лу Тенгру махнул рукой, но принцесса не уходила.

Фео телепортировался, не дожидаясь окончания разговора. Пусть влюблённые между собой сами разбираются, третьему рядом с ними не место. Единственное, что утешало – больше не нужно хранить тяжёлый секрет.

«Ситинхэ действительно рассчитывала скрыть правду от Лу Тенгру?»

Легкие сдавило, и Фео пришлось опереться на колонну у двери, чтобы прокашляться. Не все раны исцелены, особо глубокие будут ещё долго терзать. Ситинхэ стоило поберечься – ей не из сада к дому телепортироваться.

Тёплый кристалл приятно согревал и отгонял дрожь. Достав его, Фео улыбнулся. Эдельвейс полюбила неказистого человека, очутившегося рядом с ней. Тогда слабого, но теперь он готов за неё сразиться. Против зимы, демонов, Аватара. Для неё он сохранит мир людей, куда приведёт её.

***

После утреннего спора, к удивлению Фео, Лу Тенгру от возлюбленной не отходил ни на шаг, и даже новая беседа между Ситинхэ и Руми состоялась в его присутствии. Дом опоясывали защитные руны – принцесса укрыла свои тайны и речи. За трапезой Фео узнал, что не только к нему и колдуну Ситинхэ приходила и раскрывала новый план. У Фатияры она интересовалась, как победили перводемонессу, у Шакилара – как сняли проклятие с Пламени Земли.

– Мы правильно поступили, что отправились за оборотнями, – уверенно произнёс он. – Это последний способ объединить племена, иначе я не знаю, что поможет. Слишком древняя меж ними вражда.

В этот момент к трапезничающим подсел Хоуфра.

– Верно говоришь, – ответил он с набитым ртом, вытирая пальцы о скатерть. – Если не это, то ничто. Если восточные ещё сплотятся, то рыбы, отверженные… и племя Ядулы – те, кого презирают явно. И только уравняв всех перед судьбой, справимся. Со мной, кстати, тоже говорила принцесса Ситинхэ. Быстро, однако, разносятся вести.

Тёплая страна фениксов скоро станет далёкой, и, кто знает, ступит ли ещё раз Фео на земли Эю. Краткость человеческой жизни ощущалась остро как никогда. Меж колонн ещё бродила тень Гилтиана, будто не спешила воссоединяться с Мировым Древом. Белые цветы в кадках солнечный свет окрасил в золото, и призрачная рука касалась их, заставляя сиять.

– За Гилтиана. Его жертва не напрасна, – Фео поднял бокал и, не чокаясь, осушил его.

Тени больше не дрожали – замерли, не распаляя и без того больное воображение. Растворился в стенах зала призрак князя, уверившись, что борьба за его дело продолжится. Фео слышал треск незримых рун и чувствовал движение времени. Оно сделалось осязаемым, его получилось бы ухватить и согнуть, а за спиной словно раскрылись четыре крыла.

Перед отлётом Фео пригласили в сад, к Руми. Она выглядела чуть лучше, чем вчера, но нельзя скрыться от правды – прежней её уже не увидят. В больших карих глазах застыл туман, а круги под ними смазывали красные пятна от ожогов.

– Я рада, что мы встретились, – начала она, чуть улыбаясь. – Две тысячи лет я ждала возвращения Аймери, почти два десятка – чтобы вновь увидеть мудрость и свет Гиддеона. Ты многому научился и стал великим воином.

Фео поклонился, когда она замолчала: говорить долго ей удавалось с трудом. Ива положила ветви на её плечи, успокаивая, а карп из воды глядел внимательно, как рыбе несвойственно. Может, ждал какой команды, например, водой плеснуть на изувеченные стопы. Переведя дыхание, Руми продолжила:

– То, что ты есть и сейчас здесь после всего, что пережил, означает, что мы победим. Не просто разгромим демонов. Свет неиссякаем, и Неру действительно сильнее Скверны, а воля способна разбить клетку рабства. Ты поймёшь, когда увидишь.

«Ждет, что я пожалею Аватара?» – Фео смотрел на неё пристально. Внутри скрёбла тревога, что Руми попросит о милосердии. Ведь перед ней возродившийся Аймери, которого она спасла, и кому, как ни ему вернуть долг. Но вместо этого она молча протянула ладонь к лицу Фео. Он зажмурился интуитивно. Тепло наполнило голову и пошло вниз с золотыми огнями.

Когда Фео открыл глаза, то от чёткости линий ему стало больно. Прищурился, повертел головой. Бронзовку, что лениво ползла по столешнице, мог разглядеть ясно как никогда. Раньше бы виделась зелёным пятном.

Новый мир волновал, звал познакомиться с собой, показать нечто иное кроме черноты всех прошлых дней.

Глава 78. Путешествие демона

Подобие смерти напоминало стремительный сон, падение в пустоту и более ничего. Теперь же Ару терзал негасимый свет. Она не могла отвернуться или зажмуриться, он был всюду, проникал сквозь закрытые веки и ранил глаза. В грудь же будто вгрызлась пиявка. Решила, видимо, что нашла подходящую жертву для питания, и сколько Ару ни пыталась сбить гадину, не выходило. Такого бессилия демонесса прежде не знала и металась, как бешеный зверь в агонии.

Потом всё прекратилось. Боль отступила, мир обрёл очертания. Ару ощутила границы тела, и больше не слышалось торжественно-траурное прощание Тэрмидэ.

«Умер», – усмехнулась Ару. Все Живущие умирают, лишь демоны вечны и способны возродиться, даже лишившись плоти. Так было с Ару много раз, но впервые она испытала мучения.

За серыми полуразрушенными стенами белый снег покрывал осиротевшую землю. Вьюга, предвосхищая, что скоро угаснет, пыталась напоследок разыграться в полную силу, но холод не жалил демонов, и ветру Ару противостояла стойко. Никого живого она не чувствовала поблизости, и, окинув окрестности всевидящим взором, убедилась, что одна в белом хаосе.

Вскоре появился Кнун. Вместо настоящих ладоней – две культи. Покачиваясь, он брёл к храму, где пробудилась Ару. «Меня ищет», – догадалась она и озадачилась. Кнун вёл себя как немощный, лишённый даров. Не пытался прибегнуть ко всевидящему взору, пока Ару наблюдала за ним издали и не торопилась себя выдать.

Не застав никого, Кнун сел на расколотые ступени. Снег быстро припорошил его плечи и смоляные волосы, а теневые руки дрожали на ветру. Текли минуты, а Кнун не двигался, превращаясь потихоньку в сугроб.

Ару-таки вышла. Смятение, ещё тлевшее после пробуждения, усиливалось. Первое, о чём хотела спросить она: «Чем закончилась битва?» Если Кнун здесь, то и Сагарис наверняка уцелел.

«Он-то не шестерня», – подумала Ару о своём царе. Сагарис решал, кому жить, а кому умереть. Его приказы не оспаривались, одновременно с тем он не ставил себя выше остальных и, как и любой из его воинства, был готов пожертвовать собой.

– Чем закончилась битва?

Зима хоронила молчаливого Кнуна, и Ару пришлось трясти его за плечи, чтобы он взгляд хотя бы поднял.

– Ну?!

– Мы покинули Даву. Воины Света победили.

– Ты лжешь! Мы были сильнее! Где твои перводемоны?! Где Лариоса?!

Снег растаял, и облака пара поднялись настолько плотные, что скрыли весь мир от взора Ару. Только Кнуна видела она. Не было больше воя метели – его заглушил дикий рёв:

– Где Аватар?!

– Ушёл в Нанрог. И брат с ним.

«Брат…» – просвистело где-то над ухом. Ару обернулась. Никого, только белый мрак вокруг.

– Тебе Сагарис оставил дело, так что…

– Нет, – из пальцев Ару полетели искры, – в этот раз я не дам Аватару всё испортить! Буду надзирать лично. Если он засомневается, промедлит хоть одну секунду перед Живущими – убью.

Она ожидала, что Кнун оспорит её слова, но он, окутанный паром, мокрый, по-прежнему был тих, словно подменили решительного сумрачного гения кем-то, кого Ару не узнавала.

– Это твоя вина, – сказала она.

Туман рассеялся. Со звоном капли разбивались о брусчатку и ступени разорённого храма. Глаза Кнуна не сияли красным, но взгляд его пугал. Тёмный, глубокий, как бездны первозданной Тьмы. Ару вновь показалось, что её тело и разум распадались, но мучал теперь не свет, а мрак. На миг в нём мелькнуло нечто чужеродное и нелепое. Страх сменился любопытством, и Ару приблизилась.

– Да. Я провалил всё, что мне доверили. Возможно, когда ты вернешься, меня уже не будет.

– Это почему? Ты нужен Сагарису.

– Вот именно – нужен. Пока занимаюсь Семилепестковым перстнем. Но я близок к финалу – он уже обретает осязаемую форму.

– Ты один командуешь тенями! Эта сила – твоя!

– Ошибаешься. Закончив то, что могу сделать, я умру. Я подвёл своего царя.

Ару не понимала, почему перечит. Кнуна она терпеть не могла – он занимал её место возле Сагариса, был слаб в бою и не заслуживал своего ума. Но что-то изменилось неощутимо и одновременно резко. Ару за теменью вселенной увидела, что отличает среднего брата от старшего.

– Сагарис передумает, демонов осталось мало…

Кнун телепортировался так, что пространство дрожало с полминуты, а тёмный силуэт, вырезанный на ступенях, никак не растворялся.

«Если бы ты спросил меня, кто более достоин быть твоим советником, Кнун или…» – вспомнилось Ару.

«А я не спрашиваю, – усмехнулся Сагарис. – И что ты взяла за меру достоинства?»

«То, что Кнун – жалок. Полезен, не думай, что я принижаю его, но всё время битвы он в твоей тени и может только унести тебя, а я способна на большее. Я не глупее…»

«Если бы не он, я бы погиб при штурме Домэна. Кнун первым поддержал меня, когда я предложил уничтожить патрициат, и шёл за мной до конца. Он прикрывает мою спину, тогда как тебя я раз за разом вытаскиваю. Из-за твоего буйства – одни неудачи, и по тупости своей ты считаешь, что затмишь Адзуну, дай тебе шанс. Кнун скромен, он работает ради нашей общей славы, ты же ищешь её только для себя. Теперь проваливай, чтобы я больше тебя не видел!»

Ару смотрела в глубины белого неба.

«Кнун любит брата. Даже у демона тлеют остатки чувств. Это не помутнение. Значит, и во мне теплится жизнь… или же я как Сагарис. Мёртвая и снаружи, и внутри».

Влага на коже застыла, и на мгновение Ару захотелось ощутить, как колются и обжигают ледяные иголки.

Сагарис оставил Аватара одного, и последнего оказалось легко найти – он огибал Нэти с запада, по рубежам Силиндэ, и тени тянулись за ним почти незримой для Живущего процессией. Уже тысяча километров была позади. У владений заклинателей погоды остановилась пробуждённая оборотнями зима, и Ару сначала удивилась, увидев зелень, которую только-только золотила ранняя осень. Пристанищем Эллариссэ выбрал старую крепость, обрушившуюся из-за давнего землетрясения. Плющ расползался по крошащемуся камню и давил его. Ящерица забилась в щель, ощутив приближение смерти.

Чудовищную худобу не прятал и чёрный балахон. Аватар повернулся к Ару, но посмотрел почти без интереса. Видом Эллариссэ не мог напугать. Встреть его кто здесь, в паутине давно заросших троп – принял бы за сбежавшего узника, которого двадцать лет держали лишь на хлебе и воде. Впрочем, Аватару пришлось хуже, ему бы ещё и польстили.

– Ты – урод, – процедила Ару, и травы вокруг неё истлели.

– Да.

Неосознанно она ожидала молчания и скорби, запертой внутри изъеденного червями сердца, но Эллариссэ ответил резко, не страшась себя ранить словом. Серой массой в его взгляде плескалась тоска, смешанная со злостью. Нет, он не тщедушный Кнун, всю жизнь стоявший за братом. Ару будто вернулась на многие годы назад и узнала того Аватара. Теперь его накрыла мгла, но и за её пеленой просматривался некогда сияющий лик, припорошенный пеплом и алой крошкой струпьев. Жуткий, но Ару не отступала, хотя в момент ощутила близость роковой черты.

– Я сожгу тебя, сверну шею, если ты ещё раз отступишь.

Эллариссэ отхлебнул зелье из походной фляги и скривился.

– Если это всё, что можешь сказать, то уходи, оставь меня одного.

– Нет. Присмотрю за тобой.

На запад наползал сумрак. Эллариссэ словно позабыл о присутствии Ару и смотрел куда-то вниз, на кусты. С помощью всевидящего взора стало ясно, в чём дело: какой-то беспутный обдирал шиповник. Аватар прищурился, и Ару, не сдержав любопытства, заглянула в его сердце. Какая же там бушевала буря! Эллариссэ жаждал прибить человека, посмевшего бездумно приблизиться к нему, но вместе с тем ещё трепетало сострадание к живому существу, невинному. В полутьме сознания Аватара бродил некто. По волосам, собранным в высокий хвост и светлому сюртуку Ару поняла, что это эльф, но имя его смазывалось. С этим образом воевала вся тьма души, которая в конце концов пенной волной поглотила врага, и ночь свернулась в руках Эллариссэ в копьё. Бросок – и только короткий вскрик донесся до Ару. Что-то всколыхнулось… полузабытое, чуждое…

– Все люди умрут рано или поздно… – тихо произнёс Аватар, не для Ару – для себя.

Она только кивнула. Его недолгое, но ощутимое сомнение смутило её.

Эллариссэ повернулся к Ару и посмотрел пристально. Свет Магикора мерцал в его больном взгляде. Чуть розоватый, будто в белила упала капля крови.

«Хочет моё сердце увидеть». Ару чувствовала, что Аватар не может этого сделать, но в нём горит желание знать помыслы демонов.

– Не напрягайся. Ты пока Живущий.

Эллариссэ поднялся. Мелкий и худющий, он был одного роста с Ару, но из-за крыльев и сохранившейся мускулатуры она выглядела массивнее, ещё и держалась уверенней.

– Пока что я гораздо сильнее тебя. Не вздумай меня злить. Я дважды в Даву вывернул Сагариса, что помешает мне поступить так с тобой?

Он спустился к убитому и бесцеремонно начал стягивать с него одежду и надевать на себя. В этот момент Эллариссэ как туманом укрылся, мысли и чувства угасли. Государь мира – и мародёр.

***

Царство людей Силиндэ занимало весь обитаемый запад Хавинора. От южный границ с Нэти оно тянулось полосой около пятисот километров. Пыльная степь у подножия Пепельных гор сменялась лиственным лесом – осколком древних владений Синдтэри, далее – хвойным. Запах хвои Эллариссэ любил, он напоминал ему о далёких и по-настоящему счастливых днях. Непуганые белки скакали по ветвям пышных елей, с интересом глядя на странного гостя, но тут же пропадали, стоило подтянуться вечно следующим за Аватаром теням. В бешеном гневе он ударил одну «спутницу» светом, и та распалась с утробным воем.

У корней старой сосны, истекавшей кровью-смолой, Эллариссэ присел отдохнуть. Мгла застила взор, в голове гудело. Чтобы не потерять сознание, Эллариссэ опустил руку в ручей, и ледяная вода взбодрила, отвела погибельную слабость. В груди горело, словно лёгкие превратились в раскалённые меха, но постепенно прохлада гасила горнило. Без заклинания Времени Эллариссэ унесся в прошлое, и казалось ему, что за спиной стояли белые стены башен Домэна, от порывов лихого ветра взмывали флаги триединства, в расшитых серебром сюртуках гуляли гордые эльфы. Один из них повернулся к лесу и глядел долго, а на груди расползалось красное пятно…

Эллариссэ вздрогнул и всевидящим взором окинул округу. Ничего, кроме сосен, живых или же догнивавших в оврагах, но видение, такое правдоподобное, не отпускало. Мелькнула мысль, что Сагарис поднял мертвеца, чтобы поглумиться, и тот ещё где-то бродит.

«Невозможно… трупы не телепортируются… а этот остался под завалами».

На мгновение Эллариссэ показалось, что Ару ухмыляется, как это обычно делал Сагарис в минуты слабости Аватара, но нет – демонесса выглядела отрешённой, погруженной в себя.

Эллариссэ осмотрел окрестности уже в поисках эльфов. Играми со светом и пространством они могли сотворить очень сложную иллюзию. «Нет… я сам себя обманываю… я устал».

Он набрал в ладони воды и выпил. Холодом обожгло глотку, но ужас, тисками сдавливавший внутренности, ослаб. Жажда и насыщение напоминали о жизни, о нуждах тела, и Эллариссэ понимал, что остаётся Живущим. Сумрачные мысли и жуткие видения – лишь печать мучений. Нужно идти вперёд, к цели и когда-нибудь народы оценят и через тысячу лет простят убийство Гилтиана.

Убийство… мерзкое слово. Тошнота подкатила к горлу, и Эллариссэ закашлялся. В быстрой воде он вновь увидел безглазый лик, и руки задрожали. Теневое копьё всегда было лёгким, но мышцы до сих пор не отошли от последнего броска. Перед глазами заплясали мушки, и Эллариссэ прислонился к стволу, ощутив, что даже волосы прилипли. За всем этим действом Ару даже не наблюдала, а ведь могла напитаться слабостью Аватара. Он не хотел больше тишины, одиночества в своём кошмаре, и теперь даже синекожая тварь, которой он желал только гибели, была его спасительницей.

– Что с тобой? – спросил Эллариссэ.

– Какое тебе дело, Лариоса?

Красное пламя блеснуло в глазах, а лицо исказил демонический оскал. Бешеный труп, то, чего не должно существовать, приготовился к нападению, однако ничтожные остатки разума сдерживали Ару.

– Никогда, слышишь, никогда я тебе ничего не расскажу! Достаточно ты меня держал в Даву! Но теперь я не пленница, а надзиратель!

Яркая вспышка, и вот уже Ару корчилась на земле. Луч обжег предплечье и пробил крыло. Запах горелой плоти напомнил о тошноте.

– Я тебя предупредил в прошлый раз. Хочешь идти со мной – веди себя спокойнее.

Эллариссэ медленно приблизился. Сосновые иглы и прочий сор кололи стопы, но боль ощущалась слабой и даже приятной. Скверна не стелилась под ноги, а расползлась по стволам и, оставив на них печать гниения, наблюдала.

Капля зелья – и рана на предплечье затянулась. Крыло Эллариссэ не трогал – всё же эссенция была нужна самому. Ару царапала когтями землю, задыхаясь от ярости и бурой пены, что падала с её губ.

– Гнильё, – язвительно произнёс Эллариссэ.

В ответ – рычание.

Бросив подбитого зверя, Эллариссэ телепортировался вглубь леса, а следом потянулись тени, накинув сеть сумрака на осеннее утро, на плечи – покрывало. Заботливая нечисть. Эллариссэ, наблюдая за её кружением, невольно подумал – ведь и Адзуна особым образом со Скверной общался. Сейчас её направляет Кнун, но скоро он передаст Семилепестковый перстень…

Эллариссэ помотал головой. Нет, никогда он не уподобится Оссэ, который ради власти проливал кровь. Власть уже есть у Аватара, его дело благое.

Сжав кулаки, он смотрел на желтеющий папоротник. И сюда пришла смерть.

Возвращаться или дожидаться Ару Эллариссэ не стал – прыгнул к берегу холодного моря. Зелень леса сменилась серостью беспокойных вод, нос теперь щипала соль.

Робкий солнечный луч пробился через фронт свинцовых туч. Тени не подступали и шипели, пока Эллариссэ грелся. А волны подкатывали к его стопам, но не решались коснуться.

Новое пристанище Эллариссэ отыскал среди скал, где отдыхал до заката. Прыжок через море пугал – не было уверенности в собственных силах и, что самое страшное, в нервах. Тени злили, и Эллариссэ велел им расползтись по щелям, чтобы не ощущать их потустороннего присутствия, но всё равно кто-то был рядом и буравил пустым взглядом.

Даже спустя несколько часов Ару не явилась. Должно быть, страх перевесил надменность, и Эллариссэ облегчённо вздохнул. Терпеть демонессу не было смысла. Пусть она хоть сгниёт.

Северное море – беспокойное, своенравное, совсем не похожее на Драгоценное, что омывало Янтарный остров. Далёкая, брошенная обитель… однажды Аватар вернётся туда. Где-то там, среди кипарисов и самшитов, в тени и тишине похоронена Лилана, даже если тело её увезли в императорскую усыпальницу, заточив в белый мрамор саркофага. Следы супруги покрыл вьюн, такой простой и одновременно прекрасный. Цветы его Лилана очень любила, а те в тепле и под южным солнцем вырастали большими. Нет, она не покинула остров…

Рваные и болезненные мысли мешали успокоиться. На другом берегу земля уснёт под белым саваном, а оборотни уйдут, как только вырвется на свободу первозданный хаос, смешавшийся с проклятием. Вслед за Эрес-Грондом Секира будет полностью уничтожена, и только ветер споёт о бесконечной кровавой вражде.

Как только взошла луна, Эллариссэ прыгнул и рухнул на ягель, что ковром тянулся от границы вод. Бессилие лишило чувств. Наткнись кто на Аватара, мог бы легко прибить и даже не узнать, кого прибил. Ни холод, ни вой теней не подняли Эллариссэ, пока он сам не ощутил, что сумеет подняться.

Тундра встретила его серостью и туманом, а ведь и северные равнины порой красивы: в пёстром платке из ягод морошки и брусники, в кружеве мелких белых цветов. Озера прозрачны, как хрусталь, а ветер звенит колокольчиками на юбке Афелиэ. Серость же погубить не жалко, хотя печаль жалила Эллариссэ в сердце.

Он отыскал чум верховного шамана, но не спешил телепортироваться. Дым не поднимался над оленьими шкурами, а вход не был прикрыт. Где теперь Индига, не узнать, разве что бескрайние просторы обыскивать. Эллариссэ закрыл глаза. Попытался ощутить, где Секира Бурного Моря, но быстро бросил: в груди закололо так, будто в неё летели искры. Необратимо отчуждение света Неру.

«Я должен остаться Аватаром. Не могу умереть, не могу жить… что такое?» Дни, когда всё было просто, пронеслись мимо, их не вернуть. Будущее смотрело на Эллариссэ чёрными провалами вместо глаз: одна фигура, мужская – двумя, вторая, женская – одним. За спинами мужчины и женщины толпились многие, тоже пустоглазые и уже разложившиеся. Мёртвая орда.

«Я просто болен… их нет здесь, мне мерещится. Нужно найти Индигу. Если Живущие хотят воевать со мной – так тому и быть».

Он увидит безликую орду сам.

***

Тени разделились и расползлись по всему Нанрогу. Проносились мимо чумов и заглядывали в каждый. Гасили очаги, чтобы оборотни привыкали к холоду, пугали зверьё. Там, где побывала мгла, угасала жизнь, ягель засыхал, а озера становились мутными. Рыба у поверхности жадно хватала воздух, но не могла надышаться.

Так немного зла нужно, чтобы осквернить землю, ещё меньше – чтобы отравить душу.

Индига ушёл в горы. В глубоком ущелье меж камней спрятал артефакт, будто всерьёз считал, что так сбережёт. Эллариссэ наблюдал. Тёмные скалы покрылись инеем. Закончив и, видимо, решив, что укрыл надёжно, Индига поднялся с колен. Губы шамана шевелились, и Эллариссэ очень хотел услышать, что он говорит.

– Стань моими ушами, – велел тени, и та пронзила мозг.

С воплем Эллариссэ рухнул на колени и схватился за голову так, словно пальцами старался продавить череп. Похожая боль была лишь в сосуде и то более тягучая, смазанная.

Сначала услышал подобие гула, затем – более внятные звуки: шуршание, щебет птиц, звон ручьёв. И голос Индига.

– Если нужен тебе виновный, то вот я – тот, кто молчал, не вмешивался. Прими мою кровь как дар искупления. Мой народ, все племена оборотней, не должны более страдать. Освободи их от прошлого, их грех возьму на себя я.

Он занёс над собой железный нож, а не костяной. Бить решил насмерть.

День иссяк, небо почернело. В окружении сонма теней Эллариссэ опустился в ущелье. Ужас застыл на лице Индига, и мгновения нужны были ему, чтобы опомниться. Но их не нашлось, и шаман упал на спину. Копьё, что сразило его, рассеялось чёрным дымом.

– Умереть мало, чтобы снять такое проклятие.

Теперь, когда никто не видел, Эллариссэ смог облокотиться на скалу. Рукавом вытер пот, закашлялся. Слишком много телепортаций, слишком. Прежняя мощь так и не вернулась, но тени снова услужливо свернулись в копьё.

Горы задрожали. Ледяные призраки, запертые в их недрах, услышали, что пришло их время. Содрогнулась и вздыбилась земля, унося в небо проклятую и разбитую Секиру.

– Пусть расплатой за измену станет вечная зима!

Глава 79. Судьба Нэти

Первый привал и перегруппировка были уже в Синдтэри. С тоской Фео оглядывался на горы, отделявшие его от благословенной страны Эю. Свет её земель ещё горел в Фатияре, которая, несмотря на высокое происхождение, варила ужин. Хоуфра крутился возле неё, помогая разносить еду. До странного суетливый здесь, время от времени он произносил:

– Здесь всё в движении. Тысячу раз бывал – не привыкну. Наши просторы тише.

– Это Духи плачут, – ответила ему однажды Ядула. – Странно, что ты этого понять не можешь.

Хоуфра на это зарычал и больше за вечер не произнёс ни слова.

Оборотни в корзинах сидели недвижимо; будто и не заметили, что летели много часов. Особенно выделялись двое: сжимавщий кулаки парень, чьи руки казались синими от вспухших вен, и девушка, прятавшая лицо в ладонях. В её шепоте, едва различимом среди прочих звуков, слышалось: «Ия». У обоих на макушке – рунические обрубленные рога, словно оборотни не возвращали себе облик Живущих, а зачем-то поддерживали промежуточный. Другие так не делали. На кистях вычерчены знаки народа – звериная лапа со спиралью ветра. Ни у кого больше, считая Хоуфру, их не было.

Фео взял две плошки и подошёл к парню с девушкой, краем глаза приметив, что Ядула наблюдала за ним. Среди сородичей она выглядела наиболее бодрой, хотя странно задумчивой. Хоуфра намеренно держался от неё так далеко, как мог, сама же она его не избегала, но старалась отстраниться от пары оборотней, на потрёпанных шапках которых красовались обломанные бычьи рога.

– Держи, – Фео протянул плошку парню, но тот даже не посмотрел в её сторону.

Горячий суп, аппетитно пахнущий мясом и пряностями, нагрел тарелку, и Фео было тяжело её держать, но сдаваться он не собирался.

– Надо есть. Иначе всё напрасно.

В пустом взгляде парня блеснула злоба, кровавая, как у демонов. Синие руки покрыла седая шерсть, и оборотень выгнул спину, готовясь к броску. Фео уже призвал щит, но неожиданно за спиной раздалось:

– Стой.

Фео обернулся. Никакое увечье не могло исказить красоту Драголин, однако тень печали стала чёрной и непроницаемой. Госпожа присела рядом и положила меч между собой и парнем.

– Эта жертва принесена, чтобы вы сражались. Не поешь – умрешь, а Ия тебя возненавидит.

– Как.. ты… смеешь… – прошипел парень на колдовском языке.

– Смею. Я была там, рядом с ней. И если ты после всего, через что она прошла, что потеряла…

Драголин замолчала и прищурилась единственным глазом, пряча драконью желтизну.

– Ты не об Ие говоришь, а о себе. Свою утрату оплакиваешь.

На дерзость Драголин не ответила словами, но смотрела с осуждением, пока оборотень не взял плошку. За ним повторила девушка. Её слёзы не иссякли, и глаза блестели. В них не было гнева, только печаль, которой бы хватило наполнить лазурную бездну небес.

– Что случилось с Ией? Расскажи. Я не хочу ловить слухи, не хочу… только правду.

Далее они беседовали на языке оборотней, который Фео не знал. Мысленно он похвалил Драголин за выдержку, одновременно поборов секундное желание вылить суп на парня. Тот не ел, а только поднимал гущу со дна плошки.

– Так это ты всех спас? – внезапно спросил он, когда Фео уже собирался уйти и приняться за свой ужин.

– Ну, не сказал бы так. Каждый делал, что мог.

– Ты скромный. Госпожа воительница говорит, что ты исцелил нас, а ещё выбрался из чана со Скверной.

– Как-то так, да.

– Значит, у Ии есть надежда. Прости, что скалился как дикий зверь. Я Миро, а это моя сестра Сумая. Мы из отверженных, первые, кто за века вышли из пещер на простор, бывший когда-то и нашим. Тёмная сила захватила нас, чтобы плач отверженных пробудил демонов, погребённых во льду.

Фео не торопился отвечать, осмысливая сказанное. Древнюю историю племенной вражды он помнил не очень хорошо, а подробности, спешно изложенные Фатиярой, до сих пор не уложились в голове. Драголин не обращала никакого внимания на разговор, который сама же спровоцировала. Её жуткую рану не было видно, а спокойствие и уверенность госпожи укрепляли душу.

– Мы наблюдали за Ией. Если она наклонялась, её пёструю шапку не всегда было видно над травами. Совы любят наряжаться ярко. Ия собирала голубику и любовалась камнеломкой, ловила осетра в широкой реке Гореключ, пела с ветром о земле, что лежит за чёрным Океаном, а мы всегда были рядом. Больше всего боялись, что она увидит нас, тех, кто утратил первозданный облик, и испугается.

– Совы? – поинтересовался Фео и почувствовал себя глупо.

– Да, совы. У каждого племени есть тотем, по имени которого оно и зовётся. Только у отверженных нет никого. Мы – химеры, помесь многих тварей земных.

Миро забывал есть, собственный рассказ увлекал его и, возможно, давал забыться.

Лес укрывала темень. Скоро ночь, нужно будет лететь дальше. Фео, Лу Тенгру и Ситинхэ решили, чтобы не занимать корзины, прыгнуть до окрестностей Домэна и дождаться остальных там, успев передохнуть. Однако сейчас Фео не чувствовал, что выдержит такой прыжок даже при поддержке сильнейших мастеров, и коснулся Осколка на груди, надеясь напитаться его силой.

– Ты не слушаешь. Я же вижу. Свои мысли для тебя ценнее, и за то не осуждаю. Что ж, я привык говорить с тишиной за полярным кругом…

– Нет. Я слушаю, – Фео подался вперёд, но Миро уже сник.

Его сестра ела суп, роняя в плошку слёзы, и смотрела на чёрный клинок Драголин. Сама госпожа прилегла, откинувшись на стенку корзины. Впервые Фео видел Драголин уставшей, обессиленной. Такой она не была даже после катастрофы в Ливнере. Хотелось укрыть госпожу, найти ей более удобное место для сна, но Фео не решился. Зато мог попросить Шакилара.

– Конечно, – кивнул принц. – Ей долгий путь предстоит, я позабочусь.

– Я лезу не в своё дело, но… думаю, стоит отправить госпожу на родину. Её рана очень тяжёлая, пусть и затянулась, но будет мешать в бою.

– Ты прав: это не твоё дело. И чтобы ты больше не поднимал этот вопрос – у госпожи причин воевать не меньше, чем у тебя. Есть, за кого мстить Аватару.

Шакилар вернулся к костру, что, повинуясь воле Фатияры, плясал огненными фигурами на хворосте. Принц и царевна держались за руки, а другие драконы косились на них, но большего возмущения не позволяли. Вестей от Сого не было, удалось ли ему прогнать войска мятежников из столицы или же он проиграл – неизвестно. Фео надеялся, что вскоре всё прояснится. У драконов самый большой опыт в войне с Океаном Штормов, они нужны людям, но согласятся ли лететь на другой конец света? Чем с ними рассчитается человечество? Для эльфов есть Лиёдари, а для остальных?

Фео понял, что совершенно не представляет себе будущую войну. Даже если план Ситинхэ сработает и появится новый Аватар, он не одолеет Океан Штормов, как не одолел его Эллариссэ. Или же вовсе откажется, это не его война, он защитит лишь границы своего царства.

«Поэтому Аватаром должен стать я. Чтобы человечество уцелело и шло вперёд».

Ухнула сова, среди ветвей сверкнули глаза-фонари. У Фео мелькнула мысль, что это дух Ии отделился от меча и следует за ними.

Синдтэри неприветлив. О чём думает лес, когда на мягких мхах остаются следы? Вспоминает ли, глядя на Лу Тенгру, как выглядел его народ? Перед глазами Фео проплыло алое пятно. На мгновение он узрел ярость Сагариса и услышал треск Осколка. Вместо рунических деревьев ущелья могли покрыть хрустальные цветы. В их объятьях спал бы не только Гилтиан, но и Фео, и все, кого он видел сейчас. Какое всё кругом хрупкое… К горлу подкатила тошнота, и он отставил свою плошку. Миро следил за ним. Немолодой, раз ещё помнит колдовской язык, может, ровесник или чуть младше Хоуфры. И Фео ощутил себя таким же древним.

Доужинав, драконы засобирались в путь, подменившись. Оборотни, ещё не способные лететь, превратились в мелкое зверьё, чтобы нести их было легче. Миро и Сумая стали карликовыми оленями пуду, безрогими по природе, но эти остались с рогами. Шерсть в рунах, как и у других оборотней, однако знаки выделялись отчётливо.

Обсидиановые драконы унеслись в ночную высь, и долго Фео провожал их взглядами. Собраться с силами, чтобы прыгнуть через Синдтэри, было непросто, а тревога не унималась. Прошлое, что ожило в этих лесах, не выходило из головы, а где-то поблизости незримо бродили призраки. Будто они не пожелали уходить на перерождение, а остались здесь, с израненными Духами.

– О чём задумался, Феонгост? – неожиданно поинтересовалась Ситинхэ.

Светила полная луна, и в её сиянии принцесса походила на Аэлун, вернувшуюся на Землю, чтобы озарять путь заблудшим душам. Такой же она предстала перед Фео в день их первой встречи, и едва удавалось отделаться от ощущения, что круг замыкается.

«Увидеть бы мою Дели…» – всё становилось невесомым, и даже судьба мира не давила на плечи. Фео прыгнул, почувствовав, как упругое пространство тянет назад тело. Но покорилось – деваться перед магикорской силой ему некуда.

Север встретил прохладой и поклонами тёмных сосен. Ветер крепчал. Среди деревьев показался одинокий дом с покосившейся крышей, усыпанной хвоей.

– Переночуешь здесь, Фео, – сказала Ситинхэ.

Лу Тенгру же не было, и Фео не понимал: то ли колдун в другое место прыгнул, то ли ещё что. Явно здесь он не хотел показываться. У границ Домэна много зорких глаз.

Не справившись с мышечной слабостью, Фео рухнул на топчан у очага.

Снилась столица. Огромная. Царь сидел в высоком замке и волей своей управлял государством. А государство… крохотное. Нет городов, кроме Тессории и Беатии, тайга занята, степь – тоже. На парусах кораблей – герб империи Нэти. Люди толпились на улицах, жили друг у друга на головах и по найму шли работать в проданные земли. Будто сквозь сон Фео слышал чистую колдовскую речь:

«У людей огромные долги. Помогаем им едва ли не задарма».

«Опять нам с их бедами разбираться».

«Пусть отдают Лиёдари. Это не их край, они ничего не создали, кроме Каталис-града…»

Всё мутнее становилось видение, и вот уже до Фео доносилось, что не так уж неправ был Аватар, решив проредить человечество. Оно плодится в тесноте, и крепнет его недовольство. Стареет царь, а новый не прочь войной пойти на соседей, спасших людей от погибели. Беснуется Океан, пожирая суда, ищущие новую землю, и Тьма густеет над Хавинором, ожидая кровопролития.

Фео ничего не мог сделать. Он тоже состарился, и жизнь оказалась слишком короткой, чтобы освоить дарованное могущество, а ненависть в глазах и людей, и эльфов становилась всё ярче. Можно сказать, ярко-красной.

В утренней полудрёме он пытался осознать, кто он и где находится. Закрутился и рухнул на пол.

«Лишь бы никто не подглядывал», – подумал Фео, поднимаясь.

Рядом никого и не было. Приятно пахло нагретое дерево, в солнечных лучах кружилась пыль. От пола до потолка высились шкафы, до треска набитые побуревшими фолиантами. Будто в хранилище библиотеки Фео очутился. Быстро понял, что не лесничий обитал здесь. Стеновые доски исчерчены рунами, причём не только защитными.

«Ситинхэ мало храмов виспери? Отыскала какой-то домишко убогий. Странная она до безумия».

Свет манил наружу, но сильнее – ожидание, всколыхнувшее сердце. Сон забылся, его место в разуме занимала лишь она – Эдельвейс. Он мечтал увидеть её, что она почувствует и придёт, и даже показалось, что за окном мелькнул её силуэт.

Фео протянул руку, хотел позвать её, но замер. Что скажет ей? «Из-за меня погиб Гилтиан. Он спас меня, а я его спасти не смог. Вот только Ситинхэ от тебя утаила его смерть. У неё новый план, понимаешь, круче предыдущего…»

Скрипнула дверь, и в дом вошла Ситинхэ.

– Вы. Лжете. Эдельвейс, – прохрипел Фео, давясь горячим гневом. – Всем лжете.

– Так надо, – спокойно ответила Ситинхэ. – За себя не волнуйся – то полностью моя ответственность, а ты не торопись меня обвинять. Видел бы, сколько в столице войск – это помощь твоей стране. Такую армию прежде собирал лишь Унгвайяр для битвы с демонами. Ты должен понимать, что это не даром. Люди думают, что расплачиваться будут Лиёдари, однако может сложиться иначе. Нынешняя династия слаба, раз допустила разброд между столицей и магикорцами. Недальновидность сгубила Каталис, но есть надежда всё изменить. Новый царь, спаситель человечества, начнёт следующую эру под руку с эльфийской принцессой.

Фео обогнул Ситинхэ и выскользнул наружу. Возле хижины памятником величественному дереву зарастал грибами и лишаём огромный пень. Фео сел на него и несколько минут наблюдал, как крупные чёрные муравьи снуют меж травинок и бледных поганок. Злость схлынула, оставив пустоту.

– Так вот какой у вас план… что ж, теперь всё на местах: признание Эдельвейс принцессой, её знакомство со мной, вообще весь мой путь. Вы хорошо играете Живущими, мой магистр бы позавидовал. Только как вы смените царя без переворота? Здесь что выдумали?

– Люди тебя выберут, Бахтияром они не довольны. Я хочу, чтобы Эдельвейс стала женой того, кого любит, а Сондэ нужен зять-государь. Или всё, или ничего, Феонгост, и тебе я предлагаю лучший исход. Главное – победа над Аватаром, и у тебя будет всё, а царство сохранит границы.

– Не представлял, что нечто может звучать прекрасно и отвратительно одновременно.

– Достойная оценка. Ты ещё поймешь, сколь многое в твоих руках.

Фео не заметил, как и она исчезла. Опадали листья, пахло тёплой смолой и хвоей. Трещали на разные голоса птицы. Дятел трудился, надеясь добраться до короедов. Над кронами возвышались белые башни. Домэн вот он, в паре шагов. Только войти под покров и всё, Эдельвейс узнает о Фео. Его увидят тысячи эльфов с любого конца города. Осыплют вопросами, и если он уклонится от ответа, то останутся союзники окутанными паутиной лжи, а ловкий кукловод продолжит дёргать за ниточки.

«Может, я уже под щитом и все меня видят? Вряд ли Ситинхэ этого хочет. Но… если я был вхож в город, то, может, рискну?»

Фео огляделся. Никого. Двинулся вперёд, пока не наткнулся на незримую преграду. Она, впрочем, пропустила. Видимо, сама Ситинхэ была не против. Выдохнув, Фео произнёс заклинание.

Сондэ сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Не в кабинете – его Фео помнил неплохо, – а в покоях, не похожих на эльфийские. На гравюрах вдоль стен – танцовщицы-фениксы, опоясанные языками пламени или же тканные картины, тоже из Эю. Резная мебель – драконья, как и халат императора, а костяная трубка в его руках – искусство Нанрога. Нашлось место даже человечьему – Фео заметил кованный очаг, какие бывали в богатых столичных домах.

«Надо же», – подумал Фео. Теперь чувства, пусть и мимолётные, к смертной женщине не удивляли.

Напротив императора в таком же кресле сидела Ситинхэ. Алым пятном было вино в хрустальном бокале, который она подносила к губам, но не отпивала.

– Так, значит, считаешь, я должен признать Эдельвейс? – начал Сондэ, глядя на сестру. – Всё мне до конца не ясно, почему ты настаиваешь?

– В первую очередь ты себя от страха избавишь, и эта страница прошлого для тебя будет перевёрнута, а там и другое, как бусины, упадёт.

– Другое?

– Да. Новая эра близится, и каждый из нас может войти в неё чистым.

– Ты вроде даже не выпила, а уже такие речи ведешь.

Ситинхэ качнула бокал, и вино едва не плеснуло за край. Будто случайно повернулась в сторону Фео, но он уже знал секрет её взгляда сквозь эфир.

– А ты уверена, что для Эдельвейс так будет лучше? Из-за этого человека она голову потеряла, печётся о нём сильнее, чем о брате. Если я признаю её, то никогда она не будет с Квенъяром.

– Он уже великий герой, разве мало? Возможно, люди его захотят поставить царствовать.

– Он не эльф и умрёт быстрее, чем она осознает тяжесть своих лет. Наши народы живут в разных мирах, Ситинхэ, я сам ощутил, как далеки они друг от друга. Ещё есть надежда, что Дели одумается.

– Вряд ли одумается. Любовь в наши сердца крепко вонзается. Но отпустить дочь или нет – зависит от тебя. Принцессой она принесёт твою волю в царство людей, а время смоет наши грехи.

– Ты точно пьяна. Не вином – ожиданиями. Думаешь, я не понимаю, не вижу, чем ты занята, и в храмах виспери нет моих глаз? Задумала Лу Тенгру сделать Аватаром? Всех своих должников посадишь править? Впрочем, почему мне быть против? Хорошо, Сити, сыграю по-твоему: если станет царём Квенъяр, то отпущу к нему Эдельвейс. Нет – нечего ему тянуться к императорской крови.

– Меня это вполне устраивает.

– А что тебя ещё устраивает, Сити? – Сондэ крепко сжал бокал. – Я потерял двоих детей, а ты хочешь, чтобы и третью пережил ради твоей истины? Пытаешься перехитрить судьбу, исправить по своему разумению. Мало я испытал боли?!

Хрусталь лопнул, и под крик боли Фео свернул видение. Под тёплым осенним солнцем он вспоминал, как раскрыл заговор против Бахтияра. Теперь же случившее виделось ещё одной частью плана Ситинхэ, которая чужими руками расправилась с противниками эльфийской власти.

Глава 80. Проклятие отверженных

Фео смотрел в бушующую морскую даль с вершины заброшенного маяка. Здесь же сидел Лу Тенгру. За много часов он не произнёс ни слова, а к воде, сухарям и вяленому мясу, заранее заготовленному, прикасался, когда Фео спал. Единственное, что делал колдун – крутил подаренный Ситинхэ ярко-красный тёплый кристалл. Принцесса ушла. Не телепортировалась, а именно пешком направилась вдоль берега к порту, откуда, вероятно, планировала вернуться в столицу. Странно выглядела её одинокая фигура, облачённая в белые, казалось, мерцающие одежды среди серых волн и скал.

Пока Ситинхэ была рядом, всё внимание Лу Тенгру принадлежало ей. Фео неуютно себя чувствовал и несколько раз спускался вниз, но шквальный ветер гнал назад, в полое тело каменного стража, наблюдавшего за морем потухшими глазами. Сотни лет в них не горел огонь.

При Унгвайяре, рассказывала Ситинхэ, было построено много маяков для наблюдения за Океаном Штормов и демонами Нанрога, но с приходом Аватара надобность отпала. Торговые пути освещать хватало половины.

Север полуострова Галатейя – край купеческий и промысловый, земля здесь не простаивает. Но этим маяком никто не интересовался. Говорили, проклят.

«Замечательное место подыскала Ситинхэ», – вздохнул Фео. Его проклятие не пугало, но наполняло тоской и без того замученную душу.

– На самом деле слух о проклятии пустила я, – улыбнулась принцесса. – Мне нужны места, куда никто приходить не будет. В храме виспери всё же много жриц, утаить что-то непросто.

– А что вы утаиваете?

Фео произнёс это легко, не задумываясь, и даже злость в глазах Лу Тенгру не вразумила.

– Я всю жизнь занимаюсь исследованиями и не всегда мне хочется, чтобы о них становилось известно.

«Она лжёт всем. Сочиняет целые легенды, когда ей удобно».

Эта мысль уже не распаляла чувства, сердце лишь царапало недоумение: как Лу Тенгру может любить её? Разве он не такая же фигура на доске большой игры?

Кристалл грел, но, казалось, что тепло его иссякнет, когда Эдельвейс узнает правду. Свет любимой пробивался сквозь затянутые сизыми тучами небеса. Фео хотел остановить мгновение и не встречать будущее, что приближалось неумолимо.

Когда прибыла драконья процессия, Фео, собрав провизию, расположился в корзине с Миро и Сумаей. С ними сидел ещё кто-то в обличье волка, как будто, чтобы напугать и без того измученных отверженных. Фео протянул ему кусочек вяленого мяса, хотя не был уверен, что это подходящее лакомство для желудка зверя. Однако волк начал жевать мясо и пофыркивать от удовольствия. На спине – имена Великих Духов. Белую шерсть на лапах тоже окрасили руны, но слишком они были мелкие, Фео не мог прочитать.

Ветер стих по воле оборотней, а тёплый кристалл выручал. В который раз Фео мысленно поблагодарил Эдельвейс за подарок.

«Как мне быть? – спрашивал себя, но так, словно обращался к ней. – Если тебе нужен мир людей, я приведу тебя туда, но царствовать?.. Какое право я имею? Эллариссэ не сел на трон Нэти…»

От последнего Фео отмахнулся. Любое сравнение с Аватаром обжигало, а сильнее терзала странная общность, появившаяся после плана Ситинхэ. Бремя уже огромно, и есть риск, что Фео повторит судьбу предшественника. Конечно, смертность спасает, и нет тысячелетий, чтобы опуститься до пособника Тьмы. Но и другие Воины Света знают о замысле принцессы, хотя сосредоточены на Секире.

Фео отыскал взглядом Шакилара; принц пронзал серую мглу подобно чёрной стреле. В его корзине сидела Фатияра. Её рыжую шевелюру было видно издалека. Где-то рядом летел и новый знакомый Хоуфра, мелкий и невидимый.

Совсем высоко поднялась Драголин. Лишь иногда удавалось высмотреть изумруд её брони.

Привал был на следующие сутки. Выбрали для ночлега одинокий остров, где ни травинки не пробивалось меж камней. Драконы подняли вал от шторма, и уже за ним разбили палаточный лагерь. Затрещали костры. За походной трапезой Фео сидел рядом с уставшими Фатиярой и Шакиларом и с упоением наблюдал, как те заботились друг о друге. Следил за ними, пусть краем глаза, и Хоуфра. Как будто старался не выдать себя.

– Подскажите, кто сидел со мной в волчьем обличье? – спросил у него Фео, чтобы отвлечь.

У Хоуфры пробудилась словоохотливость. Он требовал подробности формы морды, вида шерсти, расположения рун. Всё это для него имело значение, а Фео о таких деталях и не думал. Для него все волки-оборотни были одинаковыми.

– Ясно, – наконец, кивнул Хоуфра. – Это Ядула. Она сама не из волчьего племени, те, вон, видишь, в сером, на неё косятся неодобрительно. Волчица её коренастая, с длинной шерстью и тупой мордой. Таких в природе не бывает, значит, к этому обличью она не привыкла.

– А к какому привыкла?

– Я думал, что к лисьему. Хоржаг, которому она приходится женой, из лисьего племени. Но, подозреваю, не позволяют ей с лисами родниться по-настоящему, а про старейшин она лжёт. Так что это овцебык.

– Что – овцебык?

– Она – овцебык. Это тотем её племени. Натуру, как говорится, не спрячешь. Запомнила тебя в коридоре и теперь крутится возле, решив, что ты её союзник.

– Откуда такой вывод? Что союзник? – Фео чувствовал себя очень глупо.

– Ядула хитрая. Сама по себе мелочь, ничтожество, но легко находит, чьими руками управлять. Чуткая, но всё же тварь.

– Хоуфра, – неожиданно вступила Фатияра, – я понимаю, что произошло меж вами, но сейчас мы на одной стороне. Лишними словами не надо распалять старую злобу.

– Конечно, ваше высочество, – последнее он произнёс наигранно почтительно, – Всем известен подвиг вашей матери, спасшей злейшего врага и убийцу. Но не всякая ненависть остывает, а Ядула, поверьте мне, ничуть не раскаивается. И смерть сына не пробудила в ней совесть.

Вместо Фатияры ответил Шакилар:

­– Так вы никогда проклятие не снимете. Мы здесь не красивыми словами бросаемся, а знаем, что нужно преодолеть себя.

– Нет, именно бросаетесь. Я на сотни лет старше вас. Поинтересуйтесь у Лу Тенгру и Драголин, сколько живёт ненависть.

Хоуфра встал и ушёл, и вслед ему Шакилар процедил:

– Посмел ещё о госпоже говорить. Что он знает, этот северный лишай…

– Ночжа, хоть ты не начинай, – вздохнула Фатияра. – Не хватало нам ещё разлада меж собой.

Ещё немного посидев в тишине, Фатияра и Шакилар отправились спать. Фео долго смотрел на огонь и не сразу заметил, как к нему подошли олени-пуду и легли рядом, прижавшись боками. Остальные оборотни устраивались кто вместе, кто порознь. Долгие недели лишений объединили не всех. Фео гладил по шерсти Сумаю, а та фыркала. Хотелось ветку подбросить в костёр, да не было её, и ярко рыжее алхимическое пламя в ней не нуждалось.

– Эй, ты, – послышалось за спиной.

Фео обернулся и увидел Ядулу. Она села рядом, скрестив ноги и уставилась на огонь, и тот заплясал в её больших глазах.

– Хочешь, расскажу историю? – спросила Ядула как ни в чём не бывало.

Фео ещё не успел отойти от удивления, потому бездумно согласился.

– Ходило по нашим селениям поверье, будто бы в прошлых веках два брата решили обогатиться и стали охотиться на редких речных нерп, а шкуры их собирались продавать в Нэти и драконам. Золота хотели и жить в каменных домах, каких в наших краях нет. Молодость да глупость их надоумили. Заготовили гарпуны и вышли проливать кровь тех, чей облик сами принять могли. Не злая ли ирония? И ничто в душе их не дрогнуло ни до, ни после того, как обагрялись вода и камни.

Осиротевший малыш, белый как снег, спасся, добрался до устья за три дня и пересёк море в поисках Ойнокорэйта. У самой границы мира нашёл его коралловый замок. Великий Дух выслушал малыша, и в те минуты ливни обрушились на все обитаемые земли. И плакали Духи дождя вместе со своим господином, грозились размыть почвы и лишить пищи всех, кто руку на ближнего поднял…

«Надо же. Не слышал, чтобы Духи так рыдали во время Казни Мира», – думал Фео, невольно поймав себя на чувстве, что рассказ ему, несмотря на выдумку и преувеличение, интересен.

– Ойнокорэйт волной пришёл к нашим берегам. Морская пена коснулась чума братьев. Выбежал старший и на траву упал нерпой, бил ластами и кричал по-звериному. Проклял Ойнокорэйт старшего брата: заковал в одно обличье, лишил превращений и руны со шкуры стёр, чтобы Живущих боялся, как убийц. Второй брат кинулся на Ойнокорэйта с ржавым мечом – наследством отца с битвы у ледников, но тоже поплатился: одел его Великий Дух в шкуру невиданного зверя, не то волка, не то медведя, и забросил в леса Синдтэри, чтобы ощутил тот оборотень страх перед собой и ненависть к себе. Старшего же унёс волной; так разлучил.

Порознь жили братья столетиями: один в воде, другой – на земле, пока всю вину до капли не испили. Много у них было приключений и ран… но в том интерес, что оставались немы даже для фениксов, оттого тяжело им было поведать о своём горе. Сам знаешь, нет ничего хуже безмолвия, а у кого есть слово, тот сумеет его донести, и сердцем его услышат. Когда поняли тех, кому вредили и сами познали ужас, каждый по-своему. Старший, Сиан… что ты так смотришь?

– Странное имя для оборотня, – ответил Фео, чуть осунувшись.

– Ну и что? Только у людей и эльфов есть право на колдовской язык? У нас ещё со времён первых шаманов повелось учить слова Духов, иначе как с ними говорить? Нет, тонко мы речь этого мира чувствуем, тоньше тех же эльфов, у которых одни игры с пространством на уме. Что они понимают… Сбил ты меня с мысли, смертный с человечьим именем и фениксовой фамилией.

– Откуда знаете?!

– Было бы желание – выведать можно всё. Но честно – отчего ты смутился, услышав «Сиан», я понятия не имею. Видимо, у тебя свои боли. Про что моя история, как думаешь?

У Фео в голове была каша, которую только вычерпывать, чтобы найти хоть одну не то, что ценную, а хотя бы связную мысль. Он открыл рот, но сразу закрыл: ответить нечего. А Ядула с усмешкой наблюдала, но подсказывать не спешила.

– Я же не знаю, чем закончилось всё, – наконец, произнёс он, – но, кажется, о сострадании.

– О нём, смертный друг Фе-он-гхост… человечий мне плохо даётся, уж извини. Правы твои товарищи, лишь один Хоуфра не уймётся. Он зверь дикий, неразумный, только своими страстями ведомый. Спроси у него, чём всё закончилось, раз он так хорошо помнит о ненависти.

Изменился облик отверженной. Глядя в глаза Ядуле, Сумая произнесла:

– Ты сама хорошо помнишь ненависть, но та, что в легенде, тебе незнакома.

– Да не уж то?

Ядула сгорбилась и отошла. Такая неуместная среди воинов-драконов в чёрной броне, худая настолько, что никакими нарядами не скроешь. Бусы облупились и потрескались, но она их не снимала, как и почерневшие серебряные кольца из тонких кос. Сумая же носила костяные украшения с резьбой, а одежда была блеклой, тогда как у Ядулы при всей изношенности пестрила. В ледниках неоткуда взяться краске, оттенкам в жизни полузабытых изгнанников.

С каждой минутой туман густел, а ветер усиливался. Фео тяжело было лететь в качающейся корзине. Быстро улетучилась надежда, что оборотни справятся с бурей – стихия побеждала. Внизу кипело море, а гигантские волны походили на снежные горы. Когда и драконы не смогли совладать с ветром, Шакилар поднял остров. Море возмутилось от такого святотатства и попыталось землю вернуть на дно, но и здесь принц вмешался. Высокий берег ощетинился скалами, что стали щитом от шторма.

– Рановато для таких бурь, – произнёс Хоуфра, – чай, не середина зимы.

– Как теперь добираться? – спросил Шакилар.

– Мне нужны помощники. Я, конечно, сильный, но один не справляюсь.

Он посмотрел на сородичей, но ни один не откликнулся. Даже Ядула отстранилась, хотя из всех выглядела наименее болезненно.

– Ну! Вас спасли, теперь помогайте! Хоть немного! – взвыл Хоуфра, но вой его утонул в свисте ветра.

Фео мерещилось, что приближался Океан Штормов, что слышал его шепот. Демон искал себе подобного, но опалённая огнём Аймери Скверна схоронилась в самых непроницаемых глубинах души. И Океан шелестел, недовольный.

– Буря со стороны Нанрога. Эллариссэ опередил нас, – Лу Тенгру смотрел вдаль сквозь белёсую мглу.

Мимолётное облегчение сменилось тревожным ожиданием. Молчали все, и каждый будто надеялся, что другой решится.

Фатияра опустилась на колени и положила перед собой посох. Тот окутало благодатное сияние, и оборотни, как зачарованные, потянулись к нему.

– Я не могу исцелить ваши тела сильнее, но буду говорить через дух. Внемлите!

Очень плохо Фео понимал, что происходило дальше. Лоза, обвивавшая посох, засияла, как и цветы, в которых скрылся Гранатовый Камень. Оборотни сидели, скрестив ноги, и покачивались из стороны в сторону в странном трансе. Только Миро и Сумая остались в стороне, прижавшись друг к другу. Сначала Фео махнул им рукой, но они лишь отвернулись.

– Царевна всех позвала, – сказал он и коснулся плеча Сумаи.

Та встрепенулась.

– Этот свет пугает нас. Тем, кто во льдах, он причиняет боль.

Неслышно приблизилась Фатияра. Аурой весны она была окутана, глаза её – как солнце, утопленное в кофейной гуще. Все тянулись к Фатияре здесь, среди бурь, но только не Миро и Сумая.

– Свет вывел вас из Даву и будет оберегать дальше. Он страшен только для демонов, а вы – Живущие.

– В Даву мы были в беспамятстве. Но сейчас…

Не слушая возражений, Фатияра взяла отверженных за руки и повела к посоху. Но лишь на пару шагов их хватило. В бешеном испуге они вырвались и птицами взвились в бушующую высь.

– Поймаю! – крикнул Хоуфра и взлетел в соколином обличье; за ним прыгнул в пустоту Лу Тенгру.

– Обоих вернут, не волнуйся, – произнёс Шакилар, положив ладонь на плечо Фатияры.

Поздно. Взгляд её померк, и солнечная рыжина ушла из облика. Фатияра стала блёклой, как и всё кругом, а посох не согревал. Сникли только-только воодушевившиеся оборотни.

Лу Тенгру вернулся первый, держа за крыло рогатого стрижа. Второе крыло путами прижало к трепещущему тельцу.

– Ей больно! – крикнула Фатияра.

Она кинулась к стрижу, но тот сам лёг в её ладони. Пальцами Фатияра коснулась белой птичьей грудки, и свет жизни устремился к сердцу. Повинуясь неведомому зову, Фео приблизился и погладил стрижа, ощутив, как угасает боль в маленьком тельце. Сумая всё-таки приняла дар фениксов.

– Я будто в бездну смотрю. Океан мглы… как у Ии, – прошептала царевна.

Фео одёрнул руку, но тут же устыдил себя. Никакое откровение не стоило подобной слабости.

– Это не демон, даже не близко, но некто… непонятный мне. Сколько таких там, в ледниках?

Стремительно темнело, а Хоуфра и Миро не возвращались. Лу Тенгру искал их всевидящим взором, но буря слепила его.

– Эллариссэ сдвигает день, – прошипел он. – В Нанроге теперь не только зима, но и ночь.

Все оборотни ахнули. Ядула поднялась, и все повернулись к ней.

– Братья, – сказала она, – наш долг – помочь тем, кто кровью освободил нас. Для того соберитесь и всю силу, какая осталась в ваших душах, направьте на усмирение бури. Только у родного берега мы сумеем сразиться за будущее.

На её зов откликнулись, и Фео подумал, что Ядулу-таки уважают сильнее, чем Хоуфру. Или же чары царевны растопили их сердца и вернули смелость. Ветер действительно ослаб, и Лу Тенгру, вжав голову в плечи, телепортировался. Через пару мгновений вернулся с обмороженными Хоуфрой и Миро. Фатияра бросилась к ним. Оказались живы, и Фео впервые за несколько дней улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он Ядуле, когда обоих удалось отогреть.

Она скривилась и промолчала. Вновь завязался узел в груди Фео.

Оборотни продолжали усмирять бурю, чтобы полёт стал возможен. Пользуясь передышкой, Фео подошёл к Сумае. Та наблюдала, как ест ослабший брат, и не сразу заметила, что за спиной кто-то есть, а когда повернулась, взглянула отрешённо.

– Как он? – поинтересовался Фео.

– Стараниями царевны фениксов жить буду, – ответил за сестру Миро.

– Хорошо.

– Слышал, тебе Ядула легенду рассказывала, что меж их селений ходит? – вдруг спросил он.

Фео кивнул.

– Красивая сказка об искуплении. Вот только почва под ней червивая, как и души многих, кто сейчас шторм усыпляет. Сиана и Гайэрана не родители так нарекли, а оборотни обозвали, чтобы забыть настоящие имена. Охотились братья не на простых нерп, а на отверженных, и не сколько ради шкур, а чтоб проучить и загнать обратно во тьму. За это были братья прокляты: онемели и в одном облике оказались заточены. Только не изгнали их, а на родной земле охотились на них бывшие сородичи как на отверженных, ушедших с ледника. Никогда в нас оборотни не увидят равных, даже если весь мир погибнет, даже если все Великие Духи спустятся на Землю и прикажут. Никогда.

– А что в итоге с братьями случилось? – не выдержал Фео.

Он должен был посочувствовать отверженным, но не смог. Когда облако прольёт дождь, напоит землю – оно растворяется. Нет бесконечной силы, бесконечного мужества и выдержки. Всё кончается. Из Фео черпали слишком долго.

– Они искупили грех перед собой и Духами, но не перед оборотнями. Не смогли погасить старую вражду, которую лелеют все в Нанроге. Для кого-то ненависть – смысл жизни, а ненавидеть отверженных легко.

Миро всё время смотрел в сторону Хоуфры, и, чуть окрепнув, подошёл, чтобы сказать тихое: «Спасибо». Стоя рядом, они были довольно похожи друг на друга, почти как Фео на Гиддеона, только черты отверженного смазывали сходство. «Всё оборотни похожи, – отмахнулся Фео, – я бы одно племя от другого никогда не отличил».

Уже перед отлётом к нему подошёл Шакилар.

– Ты был героем в Даву, и тебе снова предстоит им стать. Только ты можешь сдержать чары Времени Аватара. Теперь у нас нет права на ошибку, если потеряем ещё один артефакт – не победим.

Фео ожидал другого слова – «погибнем», но отчего-то Шакилар не произнёс его.

«Может, пережить надеется? Его государь не объявил войну Аватару, а те драконы, что с нами – подданные фениксов. Что помешает Шакилару отступить, если он увидит, как безнадёжна борьба? Эллариссэ его не убил, как и Фатияру. Скажет: «Прощу», – и те народы вернутся под его власть. Только я один рискую по-настоящему, только мне отступать некуда».

Глава 81. Храм сердца

– Горы самоцветов, наши копи и равнинные богатства – всё загребут себе человечьи руки. Род людской будет разрастаться, пока не займёт Хавинор от края до края – с юга на север, с запада на восток. Численностью они превзойдут фениксов, эльфов, драконов и оборотней вместе взятых, потому что такой подарок им сделал Неру в обмен на короткую жизнь – то описано подробно в свитках Айюнэ, что хранились в царских архивах ещё до предательства Оссэ и Казни Мира.

Посол говорил много, время от времени поправляя съезжающее на нос пенсне. Унгвайяр слушал, иногда поглядывая в лежащие перед ним прошения. Постукивал пальцами по столешнице, в которой под смолой застыла красота даров эльфийской земли: все виды шишек, сушеных цветов и ягод кружились в причудливом вихре, оттеняя собой великолепный лунный камень – шестирогий полумесяц. Ещё один символ единства, придуманный Унгвайяром.

В отражении зеркал Эллариссэ видел свои каштановые волосы. Медь в столичном золоте. Ребёнок Аватара тоже будет золотоволосым, чему Унгвайяр порадуется.

– Так, от имени княжества Лиёдари мы просим Его императорское величество Унгвайяра Шандориэна и Его светлость Великого Аватара Эллариссэ пересмотреть решение о передаче нашего края человеческому царству Силиндэ. Здесь, нижеподписавшиеся… – посол перечислил несколько десятков патрицианских фамилий.

«Его светлость…» – Эллариссэ выпрямил спину и поднял голову. Давно к нему так не обращались. Значит, для посла он – князь Лиёдари, тот, от кого ожидают заступничества. В тёмно-синих глазах читалось осуждение: посол знал, что именно Аватар предложил передать земли. Не отстоял скудные, унылые владения отца, а продал инородцам. В лиёдарцах же не видит своих: они меднокожие, он бледен; они крепки, он хил; они носят бронзу, он – золото; они для него не ближе людей и дальше всех прочих народов.

– У вас есть право голоса, – ответил Унгвайяр, – а у меня – право не слушать. Давно ли всякая шушара считает, что может оспаривать решения императора? Владения я вам дал – и охотно твои говоруны их расхватали и уже рубят сосны, расчищая места под свои замки. Им нравится думать, что и тут, и там они кусок ухватят, но нет. Пусть прикроют рты. Я и так слишком щедр с теми, кто мою казну только опустошает. Поди прочь. А бумагу свою оставь – занятное, однако, вышло письмо.

Посол заскрипел зубами.

– Попомните мои слова, Шандориэн. От людей деваться будет некуда!

Унгвайяр махнул рукой, и стража вытолкала посла. Уже за тяжёлой дверью раздался крик. Видимо, гостя решили проучить за непочтение. Эллариссэ поднялся, чтобы вмешаться – как-никак соплеменник, но через секунду сел и уставился на лунный камень, навек утонувший в смоле.

– Сердишься, что не дал тебе высказаться? – поинтересовался Унгвайяр. – Извини. Я сам не хотел, чтобы эта мошкара сочла, что я выше тебя, но так получилось.

– Не страшно.

Прозвучало сдавленно, и Эллариссэ мысленно устыдил себя.

– Я отправлюсь в Лиёдари и скажу, что нужно. Если хотят кого-то ненавидеть за это решение – пусть ненавидят меня.

– Не торопись, Элу, распалять ненависть, –Унгвайяр начертил на столе послание для слуг, чтобы те принесли вино и закуски. – У тебя заботы иные, и лучше, чтоб для мира ты был святым. Сутолоку земной власти оставь мне. К тяжёлым решениям я привык.

Когда принесли вино и зазвенели бокалы, Унгвайяр откинулся на спинку кресла и уставился уже на плафон. Сюжет выбрал примечательнейший – свою битву с Сагарисом. Чёрно-угольный демон падал, сражённый белым светом Эрес-Гронда. Белоснежный, сияющий как бог, Унгвайяр несся на врага, чтобы пронзить его клинком, уничтожить навсегда. Всюду – тучи, блещущие молниями, и только за спиной императора чистое небо.

Унгваяр усмехнулся.

– Сейчас бы я такое не велел писать. В те дни ощущал восторг, теперь вспоминаю с горечью. Отчасти я виноват во всём.

Он всё подливал и подливал вино, а Эллариссэ лишь глоток сделал. Меньше всего он хотел опьянения тестя. В прошлом случалось всякое, но лишь один образ ранил день ото дня много столетий и не угасал.

– Хватит, – не выдержал Эллариссэ, и рука Унгвайяра застыла у стенки графина. – Это выбор Сагариса. Он сам решил продать душу Оссэ. Сам подбил к этому своих братьев и подданных, пролил кровь своего народа. Никто из князей, что покорились вам до Казни Мира, не предал вас, значит, вы были правы, и спустя время они это осознали.

Глядя на Эллариссэ, Унгвайяр улыбался.

– Приятно слышать, конечно, и спорить сложно. Но с тем, заметь, Оссэ именно на ненависти ко мне и кентари сыграл, а причины для неё имелись. Для них я – захватчик. Не вышло бы миром – попробовал войной, и они это знали. Тогда не было сдерживающих проклятий, и Магикор их придумал из-за меня. Я – главный враг этого мира.

– Главный враг – Айюнэ!

– Он – разум Оссэ, считай, что демон, а я про другое. Порой удивляюсь, отчего он не выбрал меня. Ведь и я хотел объять необъятное… говорили, будто Айюнэ не выносит тех, у кого есть дети, и Ситинхэ дважды меня спасла. А ненависть Сагариса ко мне была сильнее всякой его любви к ближним: родителям, братьям, сестре, – тут он резко посмурнел. – Я устал; когда судьба Лиёдари определится, я уйду.

– Нет!

Эллариссэ аж подскочил и неосознанно попытался схватить Унгвайяра за плечи, но замер, за секунду опомнившись. С недоумением смотрел тесть, а потом покачал головой.

– Я уже всё решил. Слишком давит на меня прошлое, а нынешние годы походят на песок, что скрепит на зубах. Я создал великую империю, мои потомки не обделены, а народ процветает. Живи и радуйся, но груз мрака, что я взял на себя ради своего царства, хочу сбросить, а счастье оставить Сондэ. Но главная моя гордость – это ты.

В груди Эллариссэ потеплело, и он улыбнулся. Слова, которые он никогда не слышал от отца, даже став Аватаром.

– Спасибо, ваше величество. Для вас я постараюсь быть святым. Но если потребуется для счастья всех Живущих мне сделать тяжёлый выбор – я не побоюсь.

– Бояться не нужно. Но чтобы ты понимал – все Живущие счастливы не будут. Надеюсь, сильнее, чем переселение лиёдарцев, ничто не взволнует тебя.

Эллариссэ вынырнул из видения, тут же смахнув предательскую слезу.

Из темноты к нему вышли Ару и Сагарис. Не угольно-чёрный, как на плафоне, а вполне обыкновенно синий. Смотрел с прищуром, злобно.

– Сидишь, отдыхаешь? Про Унгвайяра своего любимого вспоминаешь? – процедил демон. – Не хочешь делом заняться?

Демон стал прежним, ядовито-мерзким. Скверну, обозлившуюся и вскрывшую свою сущность в деревне, вновь сковал его разум. Эллариссэ не поднялся и никак не показал испуг или гнев, хотя издевка уколола. Сагарис продолжил:

– Шторм освободил, молодец, но главное – одолеть Воинов Света.

– Моих сил достаточно.

– Да, но пока ты можешь убивать лишь оружием и Тьмой, а полной власти над ней у тебя нет. Сковать – хорошо, но подумай – тебя уже приговорили. Пожалеешь своих палачей?

Скрестив руки на груди, Сагарис ожидал ответа, но его не последовало. Даже мысли Эллариссэ спрятал.

– Пока ты еле-еле волок свои горелые кости, я перебрался за край мира. Останки диких тварей омывает океан. Мирно они спали, но я их потревожил. Скелеты у них тяжёлые, как из металла, и вьюга окутала их. Ледяные демоны несутся сюда, чтобы в кровавый сон погрузить весь Нанрог. Каково, а?! Места те пропитаны Скверной; допои её своей силой, и они станут твоим орудием!

Эллариссэ пытался осмыслить его слова, но выходило плохо. Сагарис будто рассказывал байку или страшилку, едва не захлебываясь от восторга.

– Ещё бы ледники расколоть, чтобы под ними мертвецов высвободить, тогда бы нашему войску сам Адзуна позавидовал бы!

Чтобы хоть как-то удержаться за привычное бытие, Эллариссэ ответил:

– Не высвободишь, и никто не высвободит. Их не зима сковывает.

– Даже ты? Или уже не Аватар?

Эллариссэ отвернулся.

Солнце больше не всходило над землёй оборотней. В темноте и сквозь вьюгу не разглядеть огней поселений. Ни звука, кроме свиста ветра. Тело терзал пронзительный холод, от которого Скверна укрывала едва-едва. Не просто зима – проклятие, удобренное кровью и распалённое ненавистью. Все боялись его, но гордыня выше страха, боли, смерти.

– Да-а-а, – протянул Сагарис. – Раньше бы и не подумал, что застану такое чудо. Как Духи карают! И что же теперь делать бедным оборотням?

Громогласно, заглушив бурю, над всей землёй прозвучало:

– Оборотни! Я запечатаю проклятье вновь и остановлю воинство, идущее по ваши души, если выдадите мне Феонгоста Квенъяра и Осколок Прошлого! Один человек – за весь ваш народ!

Сагарис аж похлопал.

– Да ты удумал больше не стесняться! Хвалю! А что сделаешь, коли не выдадут?

– У них выбора нет. Они не могут сами снять проклятие.

Ледник издали походил на чудовище, вцепившееся в плачущую ручьями землю. Ныне ручьи замерзли. В других уснула рыба, упокоившись на дне, но здешние избегала всякая живность. Дух демонов отпугивал, хотя вода не была отравленной, а совершенно обыкновенной – Эллариссэ сам проверял. Далеко за ледником полюс, единожды покорённая вершина, корона несчастного мира Неру. Когда стихнет вьюга и замерзнет всё живое, небеса вновь загорятся невообразимо прекрасным северным сиянием.

«Это ты растягиваешь плат по вселенной?» – поинтересовался однажды Эллариссэ у Афэлиэ. Тогда богиня захихикала, а сейчас плачет, глядя на мучения своего народа. Сердце Эллариссэ скололо.

Ару подняла на ладони пламя, и тени у края ледника заметались. Они то рвались наружу, то пропадали в глубинах тьмы. Безликие, бесформенные.

– Они просят тебя о помощи, Аватар, – произнесла Ару. – Тени жаждут исцеления. Прощения.

– Ему нечего им дать, – с усмешкой ответил Сагарис.

В этот миг Эллариссэ захотел его уничтожить. Так, чтобы и пепла не осталось, чтобы Кнун ничего не сумел собрать. Кожу покалывала вспыхнувшая руна света, но Эллариссэ сжал кулак, погасив её.

– Их освободит лишь тот, кто истинно пожелает для них спасения. Даже если я разобью лёд, они не сдвинутся. Я уже говорил.

– Мыслишки-то не забывай прятать. Впрочем… мне-то что? Я свои войска собрал. Мглой, что за твоей спиной роится, ты накроешь их, как щитом. Привыкай к полной власти Оссэ, пока готовится Семилепестковый перстень.

В голове зазвенело, а боль грызла пуще прежнего. Эллариссэ поднял магикорский щит такой силы, что сам перестал видеть хоть что-нибудь, кроме сияющей вязи рун. Только так мог выкроить себе время на раздумья. И позволить слабость.

Сагарис не стал мучить больше – ушёл, оставив Эллариссэ перед громадой многовековых льдов, в которой плавали рваные тени. Непрощённые, отверженные. Где-то в норах сидели их родичи, может, даже слышали разговор и сейчас решают, бежать ли за море или погибнуть, чтобы из их останков некромант сотворил грозное оружие.

Эллариссэ заглянул за горизонт. В тундру сквозь снега полюса неслись твари – исполинские демоноподобные чудовища. В пустых глазницах горел огонь Сагариса, и каждого окутывал мрак. Настоящая армия Тьмы. Древние кости прольют кровь, а не Аватар.

***

– Кто тебе дал право своевольничать?!

Сагарис замахнулся, и Ару приготовилась к тому, что и её щека расслоится. Как у Кнуна. Но ничего не произошло.

– Ты ранен, а Лариоса не надёжен. Он мог убить всех Воинов Света в Даву, но струсил.

– Это так. Слабину дал наш дружок. Но, быть может, так даже лучше.

– Почему???

Недоумение Ару оказалось слишком громким. Сагарис покачал головой.

– Дура, чтобы довести до земель людей Океан Штормов и накрыть им всё человечество, нужно исключительное могущество. Никто, кроме Лариосы, это сделать не сможет, и для этого он до самого последнего момента должен оставаться Аватаром. Да, Ару, когда я говорю «никто», это значит «совсем никто». Не надо удивляться. Океан сдерживают не только течения и собственная масса. Он боится Живущих, потому что его разум яснее, чем у Космической Тьмы. Адзуна с перстнем и оборотни с Секирой могут лишь каплю его мощи вытолкнуть в моря, а нам нужно гораздо, гораздо больше. Необходим Лариоса, его сила и память об Абероне. Он не просто обязан выжить, но и сохранить своё Древо. Если оно погаснет прежде, чем Океан вберёт в себя всю мглу своих вод и хлынет на Силиндэ, ничего не выйдет. Человечество уцелеет и разожжет свет Неру. Понятно теперь? Потому, коль хочешь следить за ним – следи, но не дави. Пусть ходит себе по острию ножа. Сорвётся рано или поздно, и мы победим, если в нужный момент. Что-то ещё?

– Да… твой брат.

– Который? – Сагарис деланно поднял бровь.

– Кнун. Ты убьешь его, когда он закончит работу?

– Не исключаю. В том, что мы проиграли в Даву, виноват он.

– Я считаю…

– Да мне плевать, что ты считаешь. Кнун не выполнил задачу. Потерял Паучиху и её войско. Упустил человечишку, пробудил свет двоих и силу Орхидеи. Из-за него Живущие теперь знают, что Скверну можно побороть и во снах, и в котле! Это, – оскалился Сагарис, – наше главное поражение. Кнун прекрасно понимает, что расплата неизбежна. Мне самому не в удовольствие её вершить.

– Так не верши.

Очень долго Сагарис молчал, глядя на Ару, но не мог видеть её неживое сердце, потому она не ощущала страх. Только сомнение. Слова произносились прежде, чем Ару успевала их обдумать и были продиктованы каким-то противоестественным, незнакомым желанием. Какая разница, что случится с Кнуном? Из всех демонов он – самый мерзкий, заносчивый, надменный. Пусть его Сагарис прихлопнет и возвысит наконец Ару.

– Что с тобой произошло в Даву, девочка? С кем ты дралась, кто тебя подбил? Рассказывай, рассказывай, очень интересно.

***

Эллариссэ вновь утонул в воспоминаниях, призвав их.

Посол прикладывал к глазу мокрое полотенце, морщился и тихо проклинал страну, столицу и, разумеется, императора. Эллариссэ мог легко исцелить подбитого, что и намеревался сделать, однако заметил на полке мазь, вытягивающую синяки. Она не была подписана, но из-за характерного мутно-зелёного цвета и запаха, слышимого даже через стенки стеклянного шкафа, Эллариссэ легко узнал её.

– Возьмите, – он достал мазь и протянул послу. – Сразу станет легче.

Тот отказался, как и от прямой помощи.

– Мне бы отбыть, ваша светлость, немедленно, после такого позора, но я решил подождать вас. Может, скажете чего. Не всё же вам за спиной Унгвайяра стоять, хоть он и выше.

– Что значит – выше?

– Ростом, разумеется. Но и опыт правления у него больше. Вы всё же предпочитаете царствовать, а не государить.

– Я в дела стран не вмешиваюсь. Все живут, как жили, я лишь оберегаю их покой.

– Может оно всегда и везде так, но только не с нами. Это вы решили отдать Лиёдари. Я понимаю, почему. Есть ещё те, кто помнит, как вас назвал отец. Это вы его отравили. Родина – ваша боль, вот вы и предаёте её без сожаления, забыв о тех, кто вопреки всему спасал вас. Родина – это не кусок земли, а храм сердца. Ваше – не в Лиёдари, не с её народом. Вы оторвали себя от нас, мы вам никто.

Запах мази начал раздражать, и Эллариссэ поставил её на стол подальше, но вышло громко и резко. Посол ухмыльнулся – понял, что попал.

– У меня заботы обо всём мире, а не только о родине. Что мне родина, если юное человечество будет голодать и дрожать всякий раз, как видит на западе тучу. Это временное решение, но пока я не одолею Океан Штормов, люди будут возделывать равнину. У них есть дар Жизни. Под вашей же властью в Лиёдари только пыль и пырей.

Мерзко, гортанно посол расхохотался. Полотенце шлёпнулось на пол, и брызги долетели до стоп Эллариссэ.

– Не ошибся я, нет, – задыхаясь, произнёс кривой гость. – Ненависть настоящая. Тихая, как змея. Не услышишь её и не поймёшь, как ужалит. Будь осторожен, Лариоса.

– И вам того желаю в ненависти к людям. Только ваша – беспричинна и постыдна. Вы сами виноваты в своих бедах.

Глава 82. Благодарность

Шуба сковывала и едва защищала от лютой стужи. В тесной корзине двигаться не получалось. Фео сжался в комок у стенки и через прорехи в плетении смотрел, что под ним. Чёрной пеленой проклятье накрыло небо и землю. Не было ни верха, ни низа, только буран от границы вод до высот Аберона.

Оберегал тело и кристалл. В который раз Фео с нежностью думал об Эдельвейс. Он так и не узнал, истинны ли её чувства, или же в котле он с подачи Аймери нафантазировал о любви. Разве может вечно юная принцесса полюбить смертного, через тридцать-сорок лет будущего для неё стариком? Это блажь, попытка вырваться в таинственный мир матери, а Ситинхэ лишь хочет разыграть свою политическую карту, забрать не Лиёдари – царство людей целиком. Однако эта мысль больше не вызывала злость. Близилась развязка. Противостояние на севере решит, продолжится ли борьба, или же Живущие сложат оружие перед Аватаром, оставив людей ему на откуп, а там и Древо сгниёт. Глядя в лица Фатияры и Шакилара, Фео не желал верить в подобное. Друзья бросились за ним, поставив на кон слишком многое. Гилтиан не мог погибнуть напрасно.

«Сейчас на стороне Аватара хаос. То, что ждёт нас – страшнее хрустального сада».

Фео не знал людей, за которых сражался, но знал Шакилара и Фатияру, Лу Тенгру и Драголин. Готов был в их руки передать будущее своего народа, но с тем мерзкой пиявкой в глубине разума билось: «Любой захочет стать Аватаром и ради себя, и ради своей страны».

Думали ли они нечто сходное, Фео лишь догадывался. Ожидал, что внутри них нет страха, какой глодал его, приправленный чувством горчайшего стыда.

Холод жалил всё больнее. Фео зарылся лицом в воротник и не увидел, как море сменилось сушей. Понял только, когда драконы стали снижаться.

Белая крепость поднялась, чтобы сдержать вьюги, и во мраке полярной ночи стены мерцали, будто хранили память о преждевременно иссякшем дне. Никто не вышел встречать процессию, и драконы ревели, призывая оборотней показаться. Бесполезно. Может, и не было никого в снежном граде.

– Они там, – произнёс Лу Тенгру. – Спят в разных обличьях. По периметру – лисье племя, их тотемы перед иглу. Остальные – дальше.

– Остальные – кто? – поинтересовался Хоуфра.

– Совы и волки. Совсем мало воронов.

Те, чьи семейства назвали, тут же оживились.

– Лисы – хоржаговские родичи. Моё племя, – ответила Ядула.

Хоуфра скрипнул зубами так, что сквозь бурю было слышно. К нему повернулась Фатияра, но посмотрела без осуждения. Под её тёплым взглядом, казалось, вот-вот пробудится земля. Но нет – так же, как оборотни в крепости, она спала крепко. Лишь бы не умерла.

За стенами Фео ожидал увидеть город, подобный Каталису или Домэну, но вместо домов стояли холмики из снежных кирпичей с полукруглыми забитыми ходами. Какие-то соединяли тоннели, но большая часть обособилась.

Некая сила оберегала город, и тропы не замело, а чудовищная стужа не грызла до костей во владениях Хоржага.

Ядула издала клич, похожий на соколиный. В ответ – тишь. Рыкнула тигром – не отозвались, и на медвежий рёв тоже.

С ноги на ногу переминался Хоуфра – сам хотел крикнуть, но не посмел, позволил только издёвку:

– Не так уж тебя и ждали, Ядула.

– Если меня похоронили, то и остальных тоже. Однако и волк, и сова тут, и ворон. Изгоев аж двое, – она пристально посмотрела на Миро и Сумаю. – А вот рыб нет вообще.

– Кто-то должен говорить с рыбами, – ответил Хоуфра уже спокойнее. – Все племена выступят вместе.

– Рыб искать невесть где. Если сами не пришли, а скисли в гордыне, то и незачем их звать.

Едва она договорила, ветер ворвался в город, прогнав и покой, и остатки тепла. Фео как льдиной по лицу полоснуло. Он закрылся варежками, и кожа задубела раньше, чем её укололи острые снежинки.

– Договаривайтесь как хотите! – крикнул Лу Тенгру. – Иначе мы проиграем!

Он тяжело дышал, оглядывая всех, но особенно злобно – Хоуфру и Ядулу. Оба, как ни странно, опустили головы. Издали походили на мать и сына, которых пристыдили за одно дело. Кровь взыграет в ком-нибудь из них, и один вступится за другого. Нет, это подобно сказке Ядулы. Эти двое не помирятся, мир скорее рухнет.

– Слушайте меня внимательно, – продолжил Лу Тенгру. – Я с оборотнями дел имел мало, но кое-что о вас знаю. Вы живёте в своих крохотных вселенных-племенах, и даже верховного шамана терпите из-за древней традиции. Только страшная опасность вас заставит объединиться, и то я всего четыре племени насчитал. Где остальные? Уже похоронены под снегом, пока вы тут лаетесь, как псы?

– Ты бы рот свой закрыл, безродный… – прошелестел кто-то из оборотней, но тут же получил локтем в бок.

– Глист бледный, мнит о себе много, – послышалось с другой стороны.

После встречи с Асцерат Фео забыл, что такое настоящий гнев. Ладонь сжалась, заклинание вспыхнуло в мозгу. Вскликнув, оборотень упал и забился, сжатый путами. Первой, уже через секунду, сорвалась Фатияра. Лишь её рука ослабила боль, а её взгляд сжёг всё, что было внутри Фео.

– Мой друг умер, спасая вас, – произнёс он медленно. – А вы глисты сами, твари…

– Фео!

Голос Фатияры иссушал, как дыхание огненной пустыни.

– Я на стороне Фео, – вступил Шакилар, и царевна отвернулась.

– Ещё один велит нам, как жить, – раздался голос из снежной дыры, и кто-то поманил в открывшийся в холме тоннель.

Внутри снежного дома было чуть теплее, а манивший оказался дряхлым оборотнем. Фео таких стариков не видел даже в Каталисе, а прежде не выходило представить, что кто-то из старших народов может себя довести до подобной старости. Одетый в затасканную рыжую шубу с проплешинами оборотень едва волочил покрытые густой серебристой шерстью ноги и наступал на собственную длиннющую бороду, однако крепко сжимал палку с вырезанными тотемными лисами.

– Мой дом остыл ради того, чтобы я послушал вас. Мало что понимаете в оборотнях, колдун-демоноборец, хоть и кичитесь этим. Четыре племени живут рядом друг с другом, ведут общее хозяйство, вместе танцуют и молятся, однако мы не хотим скученности, как в ваших царствах, потому что вольны наравне с диким ветром, а вы всё навязываете и навязываете нам свои порядки.

– Моих здесь нет, – тихо произнёс юноша в чёрной шубе, и Фео с удивлением посмотрел на него. Почему нет? Чёрный – наверное, ворон, а воронов назвали.

– Хоржаг? – Хоуфра подался вперёд. – Ты жив? Но я сам видел…

– Ты не разглядел. Сердце твоё оказалось слепым, и ты предал всех.

– Да? – едва не зарычал Хоуфра. – А не ты ли хотел единения? Не для того ли я был рожден, а Саландига принесён в жертву? ­Не по твоей ли вине пролилась кровь?

– По моей. Я виноват даже больше вас с Ядулой и за это проклят. Но моего раскаяния было мало Секире, как и поклонения всех племён. Мы чтили заветы Саландиги, только трещина не зарастала.

– Отверженные всё ещё в ледниках. Моё племя с ними? А рыбы?

Хоржаг молчал. Его глаза пугали Фео. Темные, почти без радужки, как у готового броситься на добычу кота, но удивительно безжизненные. Хоржаг тянулся к углям грубыми ладонями, чтобы оранжевая искорка уколола. Даже возвращение оборотней его не волновало.

– Ты не рад Ядуле? – неожиданно поинтересовался Хоуфра, когда тишина стала душной. – Больше никто из твоего племени не уцелел, но хоть она вернулась.

– Я давно позабыл, что такое радость. Мои дети умерли, наложниц я разогнал и жил отшельником. Только когда Ядула вернулась, я понял, что бежать не было смысла, нужно искупить вину перед сыном, утешить его дух.

– Ясно… – Хоуфра опустил голову, а Фео заметил, как Ядула отошла в тень: вся её спесь куда-то пропала.

– Господин Хоржаг, нам нужна ваша помощь! – вступил Шакилар. – Где остальные вожди оборотней? Все они должны быть! Мне доводилось снимать проклятие со святыни, и в этот раз мы сумеем. Но всякая ненависть должна забыться, если мы объединимся…

– Ты тоже глухой, драконий мальчик. Думаешь, навязав свой уклад, спасешь нас? У тысячи таких, как ты, не вышло, сам Аватар оказался бессилен, чем ты лучше?

Драконы оскалились, приготовились защищать принца, но жестом Шакилар велел им не вступать.

– Мы пойдём ко всем племенам, и рыбам, и отверженным! – громко произнёс Хоуфра, и Шакилар встал рядом с ним. – Порознь такую победу не одержать! Я слышал шепот тех, кто подо льдом, они жаждут прощения, а с нами те, чья сила огромна! Быть может, это и есть ключ? Пусть ни одной страной, но мы будем вместе и равны, как завещал Ойнокорэйт!

Его горячая речь не зажгла оборотней, и Фео помрачнел, глядя на тех, кого спас. Только Сумая и Миро чуть оживились, остальные же походили на снежные статуи в своём безразличии.

– Мои надежды давно рассыпались прахом, но если ты, внук мой, вернулся, привёл и пленников, и могучих воинов, то я благословляю тебя. И всех прошу, кто сейчас здесь, помочь тебе.

Оборотень, тот самый, которого придушил Фео, обошёл собратьев и встал перед Хоржагом. Их друг от друга отделял лишь очаг. Тень за спинами обоих стала густой, а лица – оранжево алыми, при том словно из дерева вырезанными.

– Вождь ты бывший или нынешний, права отправлять нас в бурю на гибель у тебя нет. Мы живы не благодаря тебе. Может, и нас принесли в жертву, как ты принёс свою Ядулу, но больше мы не хотим мучиться.

Он не стал дожидаться ответа или возражения – песцом бросился в ледяной коридор, а за ним ещё несколько собратьев. Никто не пытался их остановить и даже не знал, что ждёт по ту сторону тоннеля. Может, они выберутся и отправятся на поиски своих семей, за что их Фео не осуждал. До сих пор стыдился, что не сдержался, вспылил. Этот оборотень сам не ведал, какую рану вскрыл.

Вспомнился отец. Его жест и голос накануне гибели Каталиса. Тогда Фео осознал, что Гиддеон – не добрый и мягкий, каким воображал сын, а суровый воин, прошедший через потери и мучения.

«Отец! – крикнул Фео, и будущее отозвалось его именем. – Я понимаю тебя и не стану причинять боль».

– Мы закончим эру ненависти! – вдохновенно продолжал Хоуфра, и теперь молчаливо его поддерживали Фатияра и остальные драконы.

– Только так, – добавил Шакилар.

Оборотни вздыхали и потихоньку отступали от огня, хотя, чувствовал Фео, не было в них должной веры, а лишь подчинение. Никто не мог предложить иного, но бежать, как некоторые, от своих спасителей тоже не стали. Приняли.

Первыми они покинули снежный холм, вышли навстречу разыгравшейся злой буре, и Хоуфра усмирил её. Пару минут снежинки падали ровно, а скрипели под подошвами отчётливо. Обычная зимняя ночь, какую видел Фео даже в своих широтах, разве что холоднее. Тянуло обратно к очагу.

Бывшие пленники разбредались. Понурые, они больше походили на мертвецов, поднятых Сагарисом, чем на ещё тёплых живых существ. Их сердца опустошены пытками, в них не осталось радости. Здесь, на родине, не воскресли их светлые чувства. Не было ничего, ктоме отчаяния.

Мороз ударил так, что дыхание перехватило и смотреть стало тяжело. Фео поднял щит, надеясь спастись от стужи. За рунной завесой – оранжевые вспышки. Фатияра боролась с… кем?

«Оборотень? Перводемон?» Фео впился в Осколок, понимая, что руку уже не разожмёт. Щит рухнул.

В пустых глазницах костяного чудовища горел красный огонь, а вьюга кружила над ним, отражая и пламя, и даже свет Лу Тенгру. Как по зеркалу били. На демона налетели сразу несколько драконов сверху, но ветер поднялся такой, что Фео оторвало от земли. К голове прилила кровь, и из последних сил он крикнул:

– Вихрь времён!

Застыл вверх ногами. Попытался перевернуться, да так, чтобы не рухнуть – вышло не сразу.

Драконы, кинувшиеся на демона, покрылись толстым слоем инея. Глаза их потемнели, пасти сковало льдом, но виден был оскал. Крылья разорвало в лоскуты. Сжав зубы, Фео искал взглядом Шакилара и Драголин. Их погибельной волной мороза не накрыло, демон ударил по слугам принца. Часть костей превратилась в пыль – должно быть, Шакилару удалось Пламенем Земли их коснуться, но скелет оставался устойчив. Что он такое? Кто он такой?

– Тэ Орэ! Гронд Силин!

Теперь только врага сковывало Время. Уж огонь Фатияры, мощь Шакилара и Лу Тенгру праха от демона не оставят. Едва тепло кристалла возобладало над морозом, едва получилось вдохнуть, как нечто резко укололо в грудь и выбило весь воздух. Фео потерял опору и полетел вниз, не различая света во мгле.

Очнулся уже в снежном доме, у очага, как и хотел. Угли дотлевали, а Хоржаг дремал близ них. Или же…

Фео дернулся, но руки и ноги стянули кожаные ремни, а запястья обжёг холодный металл.

– Не дёргайся. Прыгнуть всё равно не сможешь, а друзья твои заняты, не придут. Давай говорить.

Оборотень, тот самый, которого Фео сдавил, сел на корточки рядом. Он был сер лицом и сед, а в глазах – хмарь. Его руки дрожали, а ладони покраснели и почернели, будто он угли перебирал.

– Где Осколок? – прохрипел Фео. – Понимаешь, что будет ещё одно проклятие, если навредишь мне? Отпусти, живо!

– Понимаю. Для того хочу говорить, чтобы ты услышал меня. Я из племени Снежных волков, если для тебя это важно, мы ближние соседи Хоржага. Мой собрат сказал, что Аватар здесь и требует Феонгоста за спасение от вечной зимы. А Феонгост – это ты.

Тяжесть слов навалилась на Фео. Он не переставал тереть кисти друг о друга и одновременно двигать пространство, чтобы оно разорвало путы, но не выходило.

– Мы всем рисковали, чтобы освободить вас из Даву. Мой друг погиб ради этого, я лично защищал вас от Звездопада, дал сил, чтобы вы смогли выбраться. И после этого ты отдашь меня Эллариссэ? Я, – Фео едва хватало воздуха, чтобы говорить, – отправился в ваш край, а не свою страну, хотя ей сейчас грозит гибель! А Хоржага, который приютил твоего соплеменника, ты просто прибил? Это месть?

Оборотень повернулся в сторону и ответил, не глядя на Фео:

– Мне жаль, но другого выхода не найти. Сотни лет мы пытались снять проклятие. Рыбы с отверженными тут не помогут, корни его глубже дна земли. Думаю, нет у Живущих на то воли, но есть у Аватара.

– Аватар даже вас освободить не смог! Он демон, такой же, как Сагарис! Я ему нужен, чтобы уничтожить Осколок, а потом и людей! Устраивает цена? Мы вместе сражаемся ради всех, нет того, кем можно пожертвовать!

– Ты очень сильный и смелый мальчик. Если бы я знал, как поступить иначе, то доверился тебе, но в Даву вам лишь малость повезло.

– Что ж, смотри, как мне везёт.

Оборотень упал лицом в угли и взвыл, выворачиваемый наизнанку. Миг – принял обличье жуткой толстокожей твари и бросился на Фео. Заскрипели зубы о рунный щит. Фео как мог выворачивал пространство возле своих рук, рискуя остаться без пальцев, а то и без кистей, лишь бы перерезать путы. А зверь бился, рычал, и никто не приходил на помощь. Сам Фео не представлял, сколько ещё ударов выдержит.

Удалось. Спали оковы. За секунду, что оборотень использовал для нового тарана, Фео сбросил щит и телепортировался врагу за спину.

Магикорские чары вновь опутали зверя. Он рухнул, едва успев повернуться. Тяжёлая голова упала рядом с Хоржагом, едва не задев несчастного. Злоба нахлынула на Фео: он забыл о недавнем обещании. Оборотень заслужил. Предал того, кто его спас, предал Гилтиана и его огромную жертву. Друг тоже рисковал своей страной ради пленников, видел бы он…

Будто тёплая ладонь сквозь шубу легла на плечо, дрогнула в душе тонкая струна.

– Энь Тэ.

Произнёс тихо. Теперь ему почти не были нужны слова.

Фео не испытывал страха и смотрел, как поднимался освободившийся зверь. Его глаза ещё были налиты кровью. Важнее, что золотая нить тянулась к мерцающей душе. Оборотень сделал шаг и замер, пытаясь уловить, что за чудесная сила его наполняла, а самое главное – почему? Разве не должен человек и дальше нападать? Разве возможно то, что происходит сейчас?

Встал и Хоржаг. Его лицо преобразилось, в нём читалось подобие удивления. Он потянулся к Фео трясущейся рукой, словно надеялся поймать то, что пробудило его.

– Я спасу твой народ. Ты уже видел, что я могу. Что все мы можем! Извести племена: проклятие будет снято!

– Кто ты? – спросил Хоржаг, но Фео не ответил.

Символ народа помог ему отыскать святыню: нить внутри него отзывалась на сияние Неру.

С Осколком Фео выскочил наружу, намереваясь продолжить бой, но кругом – никого. Присмирела демоническая метель, хотя мороз жалил, как рой взбесившихся ос. Фео крутил головой, всматривался в следы и темноту, надеясь заметить огненные вспышки, но тщетно. Даже погибших драконов куда-то унесло.

Фео отступил в снежный дом, чтобы мысль не застыла на таком холоде. Первые минуты он смотрел на черные угли и Хоржага, который пытался разжечь их. То, что случилось – страшнее нападения оборотня. Фео остался один. На чужой промерзшей земле. Где друзья, живы ли – неизвестно. Куда теперь идти – тоже.

– Ты спрашивал, кто я, – медленно произнёс Фео. – Феонгост из царства людей, Воин Света и хранитель Осколка Прошлого. Я защитник своей страны и, во чтобы то ни стало, сберегу её. Где твои ледники?

Теперь Хоржаг промолчал. Взмахнул руками – и оборотился полярной совой. Старой, побитой, но способной лететь, а главное – усмирять буран.