Казнь Мира. Книга последняя

Часть шестая. Иные миры. Глава 106. Десять тысяч сокровищ

«Даже если перед ним разложить десять тысяч сокровищ, он выберет ржавый ключ от двери своего старого, укрытого вьюнами дома, и ничего не будет ему дороже. Только такой Живущий пройдёт через поле сновидений и заслужит право узреть Неру…»

– Что читаешь?

Элу аж подпрыгнул.

– Ваше Величество… я прошу прощения, – захлопнув пыльный фолиант, он спешно искал взглядом, куда бы его упрятать. Унгвайяр только усмехнулся.

– Мало кому дозволено посещать императорскую библиотеку, но раз уж ты среди избранных, можешь брать, что хочешь. Но я ожидал, что ты займешься учёбой. Магистр Эрмин уже назначил день экзамена.

– Да, да, Ваше Величество, я именно этим и занимался, – Элу показал на сложенные в стопку справочники лекарственных растений, а также собственные альбомы с наблюдениями и гербариями. – Я совершенно случайно наткнулся на тома Оссэ. Простите моё любопытство.

– Ничего, – кивнул Унгвайяр. – Полагаю, ты удивлён, что у меня они вообще есть. Далар-то свои наверняка уничтожил.

– Да, Ваше Величество. Отец не хотел прикасаться к созданному Оссэ. Считал это скверным.

– Как и многие. Но я хорошо помню Адзуну и преклоняюсь перед ним за переданные знания, непостижимые без его посредничества. Мои слова для тебя звучат как богохульство? Как можно благодарить чудовище?

– Что вы, Ваше Величество… я вовсе о таком не думал. Однако так, как вы, мало кто скажет вслух. Я с вами полностью согласен. Как бы мы без Оссэ… Адзуны узнали о поле сновидений?

Унгвайяр поднял бровь. Смутившись, Элу продолжил:

– Ну… конечно, может, всё это выдумки. Я не понимаю, зачем Неру это поле? Всё равно никто никогда не попадёт в Аберон живым.

– Ты слишком категоричен, Лу. То, что до сих пор никому не удавалось, не означает, что это вообще невозможно.

– Да если и так, – Элу потянулся за фолиантом и распахнул его на той же странице, какую читал последней: – Смотрите: кто из десяти тысяч сокровищ выберет ржавый ключ? Да ни один Живущий не пройдёт это испытание!

– Лу, если бы ты прочёл чуть дальше, то увидел бы, что сокровища те – пыль. Тебе может быть не нужен ни ключ, ни дом, но они настоящие и, что важнее, они делают настоящим тебя. У нас нет ничего ценнее нашего бытия, горестного ли, тягостного, но делающего нас нами. Адзуна предостерегал от грёз, отнимающих подлинную жизнь.

Элу не отвечал. Новая мысль оказалась слишком болезненной, чтобы проговорить её, но Унгвайяр заметил, как поморщился воспитанник.

– Ты верно сказал, что не каждому под силу пройти поле Тинтх. Твой отец не сумел: он выбрал пьяную иллюзию, не разглядев сокровища прямо под носом.

Мягкая улыбка Унгвайяра исцеляла. Он ушёл, а Элу несколько минут смотрел ему вслед.

Императорская библиотека занимала целый этаж дворцовой башни, и каждый закуток хранил секреты, накопленные народами за тысячелетие освоения мира. За обшитыми медью дверьми любой чувствовал себя спокойно. Из-за витражных стёкол в библиотеке всегда чуть темнее, чем в остальных залах. С запахом пыльных страниц смешивался аромат сухих трав и какой-то доисторической древности, которой только пробуждённые Живущие едва коснулись.

Уставший Элу решил, что занятий с него пока хватит. До полуночи он хотел прогуляться в парке, а после можно и продолжить. Элу медленно складывал альбомы в холщовую сумку, удивительно простую для царевича, но удобную в странствиях по степям Лиёдари.

Ржавый ключ, старый дом… какая глупость. Останься Элу с отцом – никогда бы не выбрал настоящее, пусть даже всё предложенное Тинтх – прах. Унгвайяру легко говорить: он государь с большой семьей, и подданные его любят. Такого поле сновидений не завлечёт в омут вечных грёз. Элу и несколько лет в Домэне не исцелили, он до сих пор ощущал тяжелый взгляд отца за спиной, слышал в тишине его проклятия. Когда Элу читал хроники Казни Мира, голос царя демонов Сагариса звучал как отцовский. От этого наваждения ничто не избавляло.

«Мне не стоило открывать его, – подумал Элу, ставя фолиант на место к таким же старым и толстым соседям. – Это и вправду отвлекает». Он не сомневался, что магистр-травник Эрмин поставит высшую оценку будущему старшему зятю императора без единого вопроса, однако Элу собирался проявить себя. Мало кто из эльфов выбирал лекарский путь, всегда можно нанять феникса, у которых есть дар избавлять от боли лишь прикосновением, или дракона-алхимика, способного изготовить любое снадобье. Чтобы стать ценным врачевателем, нужно было очень и очень постараться. Элу пообещал себе, что постарается. В Нэти, нет, во всём мире не будет лекаря лучше него. Экзамен – малая ступень, но её нужно пройти, не запнувшись.

Недалеко от двери сидел «он». Элу никогда не называл «его» по имени даже в мыслях, чтобы избежать созвучности с «ним». Сутулый с детства Элу ненавидел «его» осанку. «Он» не горбился, даже сидя за книгами, «ему» нужно быть гибким и быстрым, а с кривой спиной не получится. У «него» были иссиня-чёрные густые волосы, куда красивее каштановых локонов Элу; но главное – взгляд. Острый, дерзкий, как у Унгвайяра. Взгляд хозяина мира. У Элу же глаза мутные, рыбьи, в такие смотреть неприятно.

Конечно, приёмному сыну императрицы не могли запретить посещать библиотеку, хотя Элу очень этого хотел. Что здесь было делать «ему»? «Он» не книгочей, а боевой колдун, обитал бы в своих тренировочных лагерях и не лез к аристократам по крови!

Заметив Элу, «он» скривился.

– Чего встал? Иди, куда шёл.

– Ты будь со мной повежливее. Я царевич, а ты – безродный, и никакое высокое имя это не спрячет!

«Он» поднялся, и Элу чуть дрогнул. Хотя они были почти одного роста, от «него» исходила невероятная мощь. Даже ничего не делая, «он» пугал.

– Уходи, Лариоса, по-хорошему. Тебе самому будет легче.

– Ты… ты за это ответишь!

– Пожалуешься на меня императору? Поспеши, я не боюсь. Лишь бы тебя рядом со мной не было.

–Не надейся на вечное заступничество госпожи Птэйхэн! Однажды ты вылетишь из Домэна!

«А я стану императором», – хотел сказать Элу, но что-то заставило его сдержаться.

***

–Я ни разу в жизни подобного не видел! Это войдёт в историю! Даже вы, Ваше Величество… – задыхавшийся от восторга магистр посмотрел на Унгвайяра и тут же вжал голову в плечи. – Конечно, вы непревзойдённый колдун…

Элу не слышал ничего не то, что подобного, но хоть отдалённо похожего на похвалы, которые сыпались теперь на «него». «Он» держал боевую стойку, руны горели на его руках, а рядом тлели края круглых дыр в бревнах, рядами вбитых в землю. Мерзкий синдтэриец прожёг их все одним лучом, не ранив свои ладони. Истинно, «он» властвовал над светом.

–Это действительно потрясающе, – кивнул Унгвайяр. – Мы наблюдаем рождение великого демоноборца. Возможно, именно он одолеет Сагариса.

Императрица Птэйхэн смотрела на «него» с восхищением, но наибольшее раздражение у Элу вызывал взгляд её дочери, какого он не видел никогда в свою сторону. Элу отвернулся. С удовольствием бы ушёл, но его, царевича и будущего военачальника, обязали присутствовать на экзамене. Остальные экзаменуемые были и вполовину не так хороши, как «он», потому никому не интересны. «Он» один приковывал к себе внимание, и «ему» это нравилось. Кланялся деланно, наверняка представляя, как будут кланяться «ему». Это злило Элу.

«Я никогда не стану таким же могучим. Никогда».

***

–Что с ним? – поинтересовался Сагарис, покосившись на лежавшего у самого края каменного уступа Эллариссэ.

–Унесся в эфир. Прошлое ему милее настоящего, – ответила Ару.

–Неудивительно. У него, похоже, жар. Скоро тело начнёт разлагаться.

–Привёл?

Усмехнувшись, Сагарис отошёл в сторону. За его спиной стоял Кнун, чуть менее жалкий, чем в последнюю встречу с Ару. В теневой руке он держал бутыль с искрящейся зелёной жидкостью.

–Эй-эй, Лариоса! Хватит спать! Тебе же не надо! Смотри, что тебе принесли! Теперь не будешь гнить!

Эллариссэ не спешил отвечать.

– Я думаю, он уже не хочет жить, – тихо произнёс Кнун.

–Да ладно?! Слышал бы ты, какие у него грандиозные планы насчёт одного северного островка! Что тебе удалось разглядеть, Ару?

– Подземную крепость. Её стены обшиты металлами – внутрь не заглянуть. Полагаю, тоннели тянутся на километры. Движения на острове нет, кораблей в бухтах – тоже.

–Значит, фениксы прилетели на драконах. Разумно, учитывая, что по морю долго и теперь опасно. Так что, Лариоса, – Сагарис повернулся к очнувшемуся Аватару, – идём на штурм?

Эллариссэ, не выказав никакого удивления из-за появления Кнуна, молча взял у демона бутыль и сделал глоток. Тут же отодвинул, но аккуратно, всё же опасаясь потерять последнее, что спасает его тело от тления. Значит, есть ещё в нём жажда, злоба таится в глазах, а у ожидающих гибели нет чувств. Ару много обречённых видела. Такими же были недавно оборотни в Даву…

Она старалась не думать о своём бегстве, о ярком свете, гнавшем её прочь. О сиянии душ Нэйджу, Фатияры и этих, казалось раньше, беспомощных оборотней, тем более нижайших из них – отверженных. В это нельзя было поверить, и Ару до сих пор не верила, однако горели ожоги на её коже. Даже Руми, встретившая когда-то во всеоружии, так не напугала и не смутила. Почти всё время отсутствия Сагариса Ару провела в забытьи, не изучая никакие крепости. Не были ей интересны и тайны сердца Аватара. Они оба разошлись по внутренним мирам и совершенно не мешали друг другу.

Возвращение Кнуна обескуражило Ару, хотя она не подала виду. Брат Сагариса виделся ей приговорённым, но, видимо, ему дан шанс. Разумно, учитывая, какая сила собралась против демонов, а искусства Пангулара могло и не хватить для тонкой работы над Семилепестковым перстнем.

Ару старалась не выказывать лишнего при Сагарисе, хотя у неё было много вопросов и сомнений. Она не раз почти погибала. В Каталисе от неё остались одни кости, в Даву её сожгли, но сейчас она гораздо острее ощущала приближение конца. За чертой жизни – чёрный провал. Это чувство появлялось рядом с Кнуном, который до сих пор исполнял приказы безо всякого возражения. Что это – верность? Та, что заставила младшего брата пойти за старшим по трупам родителей? Или та самая власть Скверны, о которой треплются все Живущие?

–Лариоса-а-а? Я жду.

–Я могу сдвинуть землю под ней, но целиком обрушить крепость сейчас не хватит сил.

–У-у-у. Вот вам и могучий Аватар, владетель всех даров! Чуток его полили водичкой, он и сник!

–Заткнись, Сагарис. Тебя я могу убить без рисков.

–И это твоя благодарность? Я полмира пролетел за зельем для тебя.

– Спасибо, – Аватара скрючило так, будто у него язва. – Штурм будет. Я немного растрясу её, но остальное сделаешь ты, Кнун и Ару.

– Как ты быстро перескакиваешь с угрозы на просьбы. Впрочем, мне не сложно. Верно, Кнун?

–Так-так… целая крепость, полная врагов – это весьма непростая задача, – ответил Кнун.

–Однако посильная. Пламени Земли у них нет.

Аватар, до того едва державшийся на ногах, снова слёг. Ару захотелось столкнуть его с уступа, чтобы не мучился. Толку-то от этого полудохлого мешка с костями? Ничего не может, только на подачках от демонов держится.

– И ещё, – добавил он, когда, наконец, поднялся, – Симерион и Сого должны быть захвачены живыми.

–Хочу напомнить тебе, Лариоса, – Сагарис навис над ним, полностью накрыв своей тенью, – мы не твои слуги. Отдавать приказы нам ты права не имеешь. Захотим – исполним, не захотим… ты и сам прекрасно понимаешь. Если тебе так хочется, я могу оживить их трупы и привести к тебе. Разума у них, конечно, не будет, тебе не посочувствуют, но, если совсем одиноко – вполне себе компания.

– Они. Нужны. Мне. Живыми.

– Заложники, – вмешался Кнун.

– Ладно, так уж и быть, – отмахнулся Сагарис, – постараемся их привести. Но обещать ничего не можем. Чары демонов редко кому помогают уцелеть, обычно наоборот.

– Я знаю.

***

К Бронзовому острову потянулись рваные чёрные тучи. Звался он так потому, что его покрывали рыжие хвойные леса, не встречавшиеся больше нигде. Сосны роняли иглы, укрывая фиалки, заново расцветшие поздней осенью. Из мирян здесь никто не жил.

Эллариссэ тяжело дышал после телепортации. Прислонившись к прогретой солнцем сосне, он сделал ещё один глоток и сосредоточил всевидящий взор на сети тоннелей, пронизывавших весь остров. Подземелье действительно могло вместить в себя пару тысяч Живущих, надёжно укрыв их, и никакой демон не пробился бы через толстые обшитые металлами стены.

«Драконы вгрызаются в землю, надеясь достичь её огненного дна. Там, в горниле своём Дезескурант плавит Скверну, и они желают помочь ему. А, быть может, заполучить часть запретной силы, которая снимет с них оковы алхимии», – это Эллариссэ помнил ещё с далёкого детства. Драконов представляли как коварных и могучих существ, мало похожих на других Живущих. Они созданы для войны, она ведёт их вперёд.

Эллариссэ опомнился, заметив ухмылку Сагариса.

– Твои глаза всё ещё острее любых других, – произнёс Кнун, когда Эллариссэ рассказал о расположении всех тоннелей.

– Иначе и быть не может. Я же Аватар.

Он надеялся, что не лишится сознания после того, как встряхнёт землю и обречёт войска на гибель. Хоть Эллариссэ и привык уже к Скверне, ему был неприятен союз с Кнуном. Этот демон даже отвратительнее своего старшего брата, он прикасается к кошмару и воплощает его в жизнь. Мгла поджидала у стен, чтобы ворваться и немым ужасом накрыть воинов. Что дальше сделает с ними Кнун? Отравит? Или посеет болезнь? Аватар старался об этом не думать, цепляясь за «они меня предали».

Как сосуды, лопнули подземелья в разрываемой плоти Лингвэ. Ребрами трупа обнажился остов крепости. Металл стен сдавил тех, кого должен был защищать, пласты породы и почва похоронили воинов-драконов, которые пытались сопротивляться родной стихии, но Аватар был сильнее. Зрение Эллариссэ померкло. Он слышал только грохот и карканье воронья. Должно быть, взмыли к чёрным тучам, чтобы слиться с ними. В прежние времена Эллариссэ мог весь остров перевернуть, но и сейчас в глубокой ране земли закипело море.

– Уцелевшие окопались глубже, – произнёс Кнун.

– Тогда сами пойдём к ним. Добьём, кого ещё не перемололо. Ару, останься с Лариосой. Когда он немного оклемается, ваша помощь пригодится.

Стало тихо. Эллариссэ хотел забыться, пусть даже лежа на коленях Ару. Плевать. В мутном сне угаснет боль.

– Помнишь осаду Каталиса? – неожиданно спросила Ару.

Говорить было тяжело, мысленно он ответил: «Да».

– Ты помнишь ощущение неотвратимой смерти?

«Смерть – в пустыне. В Каталисе было облачённое в тень сознание».

– И всё же ты испугался того человека, Гиддеона… который едва не убил меня.

«Сейчас я убью тебя, если не заткнёшься. Зачем ты напомнила мне его имя? Гиддеон мёртв, а мы - нет».

– Нет, он не мёртв… это трудно объяснить… но он – это Феонгост.

«Она сошла с ума», – однако её мысль лишила покоя. С усилием Эллариссэ приподнялся.

– Ты боишься умереть, Ару? После всех самоотверженных порывов? Если Скверна прикажет тебе, ты умрешь.

Ару поджала губы. В её глазах блеснули алые искры.

– И не останется никого, в ком будешь ты жива, погаснет твой свет.

– То же будет и с тобой. Поэтому говорю всё это именно тебе.

Расщелина, теперь делившая остров на две половины, расширялась, поглощая бурными волнами сосны и прочие сокровища леса.

– Чего ты хочешь, Ару?

Она открыла рот, но тут блеснула красная молния, и загрохотало так, будто небеса раскололись.

– Пойдём, Аватар. Сагарис зовёт нас.

Поднявшись, она отряхнула красную юбку и телепортировалась. Оказавшись в крепости, Эллариссэ позабыл о том, что могло зародиться в гнилом сердце Ару.

***

Они были разгромлены. Сокрушены. Горели и плавились стены, выли те, кто доживал последние мгновения. Аватар не останавливался, перешагивая через раненых. Если по ним скользила тень Скверны, они переставали дышать. Это единственное, что Эллариссэ мог дать им после Нанрога.

Конечно, напади только Кнун с остальными – крепость взять не вышло бы. Никто не знал, какими металлами она была обшита, но выдержать мощь, сдавившую тоннели, ничто не способно. Блестела кристальная крошка на камнях и телах. Сыпались потолки.

Эллариссэ бродил здесь, чтобы самолично видеть агонию смерти и чувствовать горячую, как смола, липкую и чёрную радость, смешанную с гарью и звучащую криками боли. Это заслуженная кара, рок, настигший изменников, пусть даже торжество справедливости изнуряло Эллариссэ.

Сого лежал лицом вниз. Обе его титановые ноги были искорёжены. Снова, как после боя с Паучихой Финниат, он не мог ходить. Его ужаснейший кошмар воплотился. Сого пытался приподняться на руках, но каждый раз Сагарис пятой прижимал его к земле.

– Надо кланяться своему Аватару, – с ухмылкой произнёс демон.

Эллариссэ холодно смотрел на поверженного дракона. Симерион, брошенный возле Ару, был без сознания, но демонесса не топтала, не унижала феникса так, как измывался теперь Сагарис над поверженным драконьим князем.

– Сого, я оставил тебя в живых, чтобы ты не вмешивал Ливнер в мои дела. То же я скажу и Симериону. Вы видели, что будет. Я не трону вас и не дам тронуть другим, – Эллариссэ покосился на Сагариса, так подтверждая свои слова.

Сого молчал.

– Усадите его.

Дракона отволокли к единственному уцелевшему дереву и прислонили к нему спиной. Весь грязный, в пузырях от ожогов, Сого, тем не менее, оставался аристократом. В его глазах читалась гордость, какая бывает лишь у высшей знати.

– Я не император и не отвечаю за весь Ливнер, – сказал он тихо, но чётко.

– Нэйджу мёртв, и теперь ты государь. Придётся отвечать!

Во взгляде Сого блеснуло нечто, от чего Эллариссэ поёжился.

– Аватар, для чего тебе всё это? Ты так цепляешься за власть, что сговорился с демонами? Почему ты не уйдёшь? Империи переживают своих владык, и то, что создано тобой, не развалится, если ты сам не уничтожишь свои труды.

– Ещё один! Что ты можешь знать?! – рассвирепел Эллариссэ. – Если ты слишком немощен для власти, то не значит, что я такой же!

Он заметил, с какой ехидной миной стоит Сагарис, как мерцает в его глазах алое пламя.

– Мне всё равно, кто ты сейчас, император или наместник. Последний раз предлагаю: от всего Ливнера поклянись мне не мешать, уйми полоумного принца, и тогда никто из драконов больше не пострадает!

Сого только головой покачал.

– Если я сделаю, как ты требуешь, то скажу своим подданным: «Я откупился человечеством ради нашего спокойствия, и более мы не достойны быть великими воителями, которыми сотворили нас Дезескурант и Лингвэ». Наш народ защищает от Океана Штромов не только свою страну, но и весь обитаемый мир. Мы всегда в авангарде, мы первые, кто встречает угрозу. Не может дракон отстраниться и позволить бесчинствовать демону, даже если рискует домом и семьёй. Это и есть борьба, и победит лишь тот, кто борется.

Больше Сого не произнёс ничего и не произнесёт уже никогда. Собственная гордость оказалась ему важнее близких. Так рассудил Эллариссэ.

Глава 107. Великая жрица

– В последнее время ты молчалива, – Кнэйэвэн двумя пальцами крутила красный кленовый лист, как бы говоря с ним, а не с сестрой.

– Я никогда не была разговорчивой.

Ситинхэ смотрела на листопад, пытаясь прочувствовать каждый момент чаепития, которое, как она чувствовала, будет последним. Летний сад засыпал. Уже собран дикий виноград и яблоки, всё реже по тенистым тропкам бродили фрейлины со своими кавалерами. Осень здесь ощущалась острее, чем в окруженном соснами Домэне.

Пение птиц заменил плач тонкострунной лиры под изящными пальцами Мичджиники – племянницы мужа Кнэйэвэн, круглолицей девицы с вьющимися светлыми волосами, что для эльфа – редкость и всегда знак союза между Кентари и Синдтэри. Такие волосы были и у Лануэль.

– Сондэ должен был узнать о твоём решении от тебя, а не от Синода. Тогда не разозлился бы так.

– Вы уверены, что это именно моё решение? Синод и раньше предлагал мне стать Великой жрицей, а после случившегося с Унадэн я не могла отказать. В глазах народа нужно обелить Синод и заставить верить, что всё в нашей власти.

– Синод, может, и предложил, вот только все в нашей семье знают, почему ты раз за разом отказывалась, а сейчас, когда мечта твоя была близка к осуществлению, вдруг согласилась. Сити, я не для того тебя позвала, чтобы слушать восхитительные истории о спасении Синода. Погрузившись в источник Финрэйт, ты ещё раз доказала – в жречестве тебе не место. Ты и есть Аэлун. И как она скрывается от Анариота за Магикором, так и ты прячешься от мира в храмах, ожидая своей одной-единственной любви. Не мне тебя судить, – Кнэйэвэн усмехнулась, но тут же посерела. – Но теперь ты не выходишь даже к ней. Не пытайся лгать, что спасение мира для тебя важнее. Мы все всё поняли. Стоило сказать, что «последнее время» тянется уже пару десятков лет.

Дрогнула струна, зазвенела жалобно, а Ситинхэ не шевельнулась.

То, что Кнэйэвэн решилась завести этот разговор при Мичджинике, не удивляло. На племянницу у неё имелись планы, и Ситинхэ не сомневалась – попросят похлопотать. Так и вышло. Не дождавшись никакого отклика – ни выражением лица, ни движением, ни хоть чем-нибудь – Кнэйэвэн начала:

– В любом случае, Сондэ нуждается в тебе. Но смотри, какая ситуация. Тьёрд уже подрос, ему скоро нужна будет жена, а Мичджинике он симпатичен. Раз уж ты взяла на себя ношу великожречества, не могла ли пару слов шепнуть нашему императору и перед ликом Великих Духов благословить их союз.

Мичджиника широко улыбнулась. Видать, и вправду была влюблена.

– Мне, конечно, несложно, но Мичджиника и Тьёрд – родственники, пусть и не кровные. Народ этого не примет.

– Да брось. Куда ему деваться? Они бы и Фэйэрэн и Гилтиана одобрили, если бы император объявил об их союзе.

Благодаря внутренней выдержке Ситинхэ и в этот раз не выдала себя, хотя имя племянника резануло по сердцу, а открывшуюся рану начали терзать образы прошлого. Лёдо… ведь сама Ситинхэ попросила его передать Эрес-Гронд Лу Тенгру. Она помнила всё так, будто видела сейчас перед собой в яви, со стороны.

Ветер стал холоднее. Закружилась листва в последнем танце, похожем на агонию.

– Как помнишь, это плохо закончилось.

Драгоценного времени оставалось мало, и Ситинхэ бы не пила чай с сестрой без нужды обратиться к жреческому корпусу Золотой Луны. Звались корпуса по именованию дворцов наследников Унгвайяра. Так заведено было изначально.

– Ситинхэ, если тебе нужен мой корпус, то давай договариваться.

«Мой корпус». Принцесса улыбнулась бы, не будь душа полна мрака.

– Я не посягаю на твои тайны, – продолжила Кнэйэвэн, – хотя не сомневаюсь, что они есть. Ты стала прозрачнее слезы, тоньше осины. В твоих глазах нет света. А теперь ты уходишь от самой сокровенной своей мечты.

– Потому что Гилтиан погиб.

Обе принцессы обернулись на Мичджинику. Та перестала играть, а пальцы её перебирали воздух.

У Мичджиники были большие круглые глаза, напоминавшие два колодца. Да и внешне она была такой, что увидишь – не забудешь. Не красавица, но непохожая ни на кого. Ситинхэ в кривом зеркале.

– Да, Мичджиника, Гилтиан погиб, – совершенно спокойно ответила Ситинхэ. – Его убил Эллариссэ.

– Флэйэвэн тебя уничтожит, – прошипела Кнэйэвэн. – Не смей идти к ней сейчас и просить помощи у её корпуса.

– Все жреческие корпуса теперь под моим началом. Моё слово для них весомее слова императора. Ты хотела узнать, почему я согласилась стать Великой жрицей? Потому что мне нужна сила всех служительниц Аэлун.

– О, Неру… – только и смогла произнести Кнэйэвэн, но её чувства не волновали Ситинхэ. Она смотрела только на Мичджинику, а та, будто бы осознав тяжесть своего откровения, скрылась среди деревьев. Ситинхэ проводила её взглядом, и отчего-то неудержимо захотелось последовать за ней.

Кнэйэвэн сестру не держала, погрузившись в молчаливое забытье. Как и все, она любила своего родного племянника. Его нельзя было не любить, он, как Южная Звезда, рассеивал мрак горя, нависший над семейством Шандориэн. Гилтиана больше нет. Как и Лёдо, как и Фэйэрэн. Остались дочери Кнэйэвэн и Флэйэвэн, красивые и тихие барышни. Выросшая с ними Мичджиника, похожая на одуванчик в поле нарциссов, сейчас захватила внимание Ситинхэ.

Лес пестрел. В короткий миг осени он наряжался броско, в цвета, какие эльфы не выбирали для своих нарядов. Преврати народ Ситинхэ в деревья, они бы стали серебряными клёнами или тополями, но никогда – рябинами, охваченными огнём. Среди них затерялась Мичджиника, однако не трудно было её отыскать.

Ситинхэ спустилась к ручью, дно которого устилала мелкая галька, а единое течение на потоки разбивали островки мха. Сидящая на берегу Мичджиника глядела в воду так, словно надеялась отыскать среди камней золотые крупицы.

– Простите, Ваше Высочество. Мне не стоило это говорить, хотя тётушка и сама догадалась, – сдавленно произнесла Мичджиника.

– Догадалась.

– Гилтиан был вашим учеником, верно? И Лёдо тоже?

Ситинхэ кивнула.

– Мне доверили их, потому что я в Нэти самая могучая, и сама хотела быть с ними, раз уж своих сыновей у меня нет. Но оба сразились с теми, с кем не смогли справиться, и их обоих я подтолкнула к этому.

– Но всё же это не ваша вина. Пути судьбы неисповедимы. Этого могло и не случиться.

– Рано или поздно Воины Света встретились бы с Эллариссэ, и погиб либо Гилтиан, либо Лу Тенгру. Не надо заглядывать в Зеркало Времени, чтобы понять это.

«И Лу Тенгру не должен быть сокрушён». Последнее Ситинхэ вслух не произнесла. Она давно ответила для себя, кто оказался для неё дороже из двух драгоценнейших, и от этой мысли мало было на тысячу лет укрыться в тихом храме.

– Лу Тенгру победит Аватара и отомстит за Гилтиана!

Уверенность в голосе Мичджиники отдавала детскостью, но Ситинхэ ещё раз взглянула на княжну. Нет, не ошиблась. Пространство над ней истончалось странно, словно Мичджиника была к Аберону ближе, чем прочие Живущие. Неужто и раньше так было? Ситинхэ не могла припомнить, но предположила, что попросту не всматривалась, а никто другой на свете видеть подобное попросту не способен. Для того нужны глаза Магикора.

Сама Мичджиника вдруг показалась странно знакомой, словно Ситинхэ уже встречалась с ней, но в ином качестве…

– Спасибо за веру. Тебе не приходилось сомневаться в Лу Тенгру?

Мичджиника удивлённо подняла бровь.

– С чего бы в нём сомневаться? Он могучий демоноборец и выпутывался из таких передряг, где другой бы сгинул навек.

– Да, но я совершенно о другом. Впрочем… тебе, наверное, не стоит об этом думать, хотя ты, конечно, не Феонгост.

Для окончательно растерявшейся Мичджиники Ситинхэ добавила:

– Я благословлю твой брак с Тьёрдом. Вы вместе возглавите государство после бури, что ждёт всех нас.

– Это совсем не то, чего я хотела… – прошептала Мичджиника. – Я не прозорлива, я не знаю до конца, что вы разгадали и что задумали, но доверяюсь вашей мудрости, – она отстегнула браслет и протянула его Ситинхэ, – возьмите.

На тонких звеньях качались серебряные незабудки.

– Его нашли среди руин дворца царя Синдтэри. Великая жрица Моршана велела его передать мне, сказав, что на то воля Аэлун. Странно, богине есть дело до такой мелочи… все тогда очень удивились.

– Совсем не мелочь. Это браслет юной царевны Сильватики. Я достала его из пепелища две тысячи лет назад, а оно не почернело. Не случайно Моршана так долго ждала, чтобы именно тебе вручить его.

– Сильватика? Кто она?

На это Ситинхэ только головой покачала. Должно быть, княжну учили плохо. Даже если именно это имя никто при ней не упоминал, уж могла бы и догадаться.

На том разговор закончился. Мичджиника вернулась к тётке, а Ситинхэ ещё долго разглядывала в ладони украшенную цветами цепь.

– Сильватика, Мичджиника… случайно ли их имена созвучны, или тоже подсказала Аэлун? Но богиня хотела, чтобы я узнала, и чтобы браслет вернулся ко мне. Сильватика… незабудка.

***

Эльфу недоступны сны, обыкновенные для всех прочих Живущих, потому Лу Тенгру благодарил небо за каждую возможность погрузиться в забытье, увидеть пусть искажённую разумом жизнь, в которой был счастлив. Он мечтал о тех нескольких годах, представлял их в минуты, когда не приходилось сражаться, а сражения искал для отрешения от мира, где не осталось ничего, кроме бесконечно растянутого страдания. Лу Тенгру больше ни во что не верил и ничего не ждал. Для него всё закончилось, хотя он по-прежнему обитал в своём теле, видел и слышал почти как обычно. Здесь ему было душно от гари кострищ, от запахов оленьей похлёбки и шерсти, но сил пока не доставало вырваться. Да и куда? Кругом только лёд.

Если бы он мог отделить сознание из тела, на что способен только Аватар, то унесся бы к ней и ещё раз расспросил бы обо всём и словами выразил бы то, что чувствовал к ней все эти годы. Века. Тысячелетия.

«Что такое тысячелетие? – думал он, глядя, как над долиной рассеивается туман. – Пыль на веках вселенной, миг в плане Силинджиума и Неру. И я такая же пыль. Все обратятся ею рано или поздно, и никто не увидит рассвет нового мира, освобождённого от Скверны. Для чего это всё, если в своём перерождении я не вспомню о прошлом, а вспомнив, буду страдать? Передо мной две двери, но за обеими – пустые комнаты. Я уже мёртв. Навсегда».

Пару раз новая верховная шаманка подходила к чуму, но, словно чувствуя отчаяние Лу Тенгру, не решалась войти. Хоуфра оказался посмелее, однако, видимо, сказать ему было нечего. Он сам тонул в горе, и вскоре Лу Тенгру узнал об этой утрате.

Прежнее ледяное равнодушие уже не спасало. Боль Хоуфры ударила и по Лу Тенгру. Хотелось спрятаться, чтобы всё прекратилось: и гонка за Сагарисом, которого нельзя победить; и вообще все битвы с демонами и смерти от их рук. Выжженный изнутри Лу Тенгру сидел недвижимо.

– Эй, – услышал он будто бы сквозь толщу воды голос Фатияры.

Пояс туго пережимал её талию, а наряд мешал широкому шагу. Фатияра нелепо семенила, что ей совершенно не шло, как и драконий траурный наряд. Царевне попытались собрать двуступенчатую причёску, как у самых знатных драконесс, но кудри выбивались из неё, пряди уже лежали на плечах, и никакие заколки не могли удержать непослушные локоны. Что поделать, жаром волосы феникса не выпрямить, чтобы хорошо собрать. Разве что намертво залачить.

– Мы отбываем в Ливнер. Выйдешь нас проводить?

Лу Тенгру кивнул. Он вдруг ощутил, что слишком слаб даже для самых коротких слов. Он продолжал думать о волосах и наряде Фатияры, надеясь хоть немного взбодриться, но не помогало. Его уничтожили. Сначала Ситинхэ, а то, что было поднято из праха, сокрушил Эллариссэ.

С помощью чар Лу Тенгру поднялся. Хотя из него вычерпали слишком много, колдовство ему оставалось опорой более верной, нежели мышцы.

Сборы в дорогу начались несколько дней назад и всё никак не прекращались. Благодарные оборотни несли драконам всё, что могли, и, наверное, теперь у каждого жителя Ливнера будет шуба, меховая шапка и резная трубка. Конечно, за один раз всё было не увезти, тем более что и драконье войско поредело. Распределители обещали возвести хранилище для даров, на том и порешили. Мысли нового императора Нэйджу Шакилара явно занимало иное, и взгляд его был пустым. Приободряющих слов у Лу Тенгру для Шакилара не нашлось. Просто поддержать кого-либо колдуну было уже тяжело, а, по его разумению, сочувствие сейчас показалось бы лицемерием. Лу Тенгру сам едва не убил старого императора, пусть и получил потом за это сполна.

– Однако он пришёл спасти нас, – произнёс Лу Тенгру больше для самого себя.

Всё здесь напоминало о смерти, её запах не выветрится долгие годы. Как пронизан немым кошмаром Синдтэри, так и этот берег будет хранить память о кровопролитии, пока волны полируют кости до блеска.

– Я тоже лечу с ними, – Хоуфра подошёл тихо, и от его голоса Лу Тенгру вздрогнул.

Рядом с оборотнем его жена и дочь смотрелись мелкими и хрупкими. Обе не отпускали рук Хоуфры, не сводили с него глаз, а он только головой качал, раз за разом шепотом повторяя, что должен спасти чужую страну, как его родину спасли чужаки. Намунея – так звали его жену – в итоге не стала дожидаться отбытия драконов – видимо, не выдержала, а Сумая осталась. Вскоре её окружили отверженные, коих она возглавила.

Не видать было Фео. Лу Тенгру не верил, что тот не выйдет попрощаться с Шакиларом. Уж ближе ему никого из Воинов Света нет. Но Фео не получалось отыскать даже всевидящим взором, а ещё и Фатияра поинтересовалась, где же ученик её матери.

– Не знаю! – ответил Лу Тенгру слишком резко, и Фатияра отшатнулась.

Он хотел было извиниться, но что-то удержало его. Колючее чувство, от которого хотелось расчесать кожу до крови.

«Я не завидую этой нелепой девке и её такому же дару. И у Паучихи она не уснула, а с Аватара сорвала покров. Она счастлива в любви». Фатияра одна сияла огнём в этом тусклом северном царстве скорби.

Госпожи среди отбывающих тоже не было, но её Лу Тенгру отыскал быстро. Обреченно она бродила меж курганов, укрывшись шелковым изумрудным плащом, полы которого не касалась грязь – видимо, Драголин схитрила. Одинокая фигура госпожи среди могил отпугивала, но её, как никого другого, он желал встретить. Не из чувства благодарности. Наоборот, его съедала обида за спасение, ведь зачем он нужен, если есть такие могучие, Фео, Фатияра и Хоуфра?

Она – пришелица из древнего мира до Казни Мира, она знает, что эпоха сменится с падением Аватара, но течение времени не прервётся. Она понимала, что Эллариссэ – такой же, как все остальные Живущие, только сгнивший.

– Почему ты не с ними? – спросил Лу Тенгру у госпожи. – Разве тебе не должно быть со своим народом и императором?

Она подняла взгляд. Её неприкрытая черная рана на лице вытягивала душу.

– Я вылечу чуть позже. Нэйджу предупреждён.

– Почему? – Лу Тенгру произнёс это быстрее, чем подумал.

Желала подольше скрыть своё увечье. Казалось бы, соперники чудовищно сильны, от них не стыдно пострадать, но всегда великолепная Драголин, несломленная перводемоном воительница, не привыкла к слабости. Она в авангарде, она превосходит лучших из лучших… но не теперь. И мало глаз потерять, мало крыло. Демоны отняли самое дорогое.

– Лу Тенгру… – он услышал её голос, когда погрузился во тьму собственных мыслей. – Ты всё ещё намерен сам победить Эллариссэ?

– Нет, конечно. Мы разве не для того собираемся, чтобы одолеть его вместе?

– Вместе вы можете дойти до врат Храма Сердца, но Аватаром станет только один.

– Хочешь, чтобы я уступил твоему императору? – он ухмыльнулся, чтобы скрыть сердечную боль.

– Нэйджу никогда не станет Аватаром. Он принадлежит своей стране и не оставит её даже ради огромной силы. И он верит своим друзьям. Ты один хочешь не только сразить Эллариссэ, но возвыситься над ним. Из всех нас, затуманенных местью, ты искренней всех его ненавидишь, – она вынула из ножен чуть дрожащий чёрный клинок. – Даже её голос в моей голове звучит тусклее твоего.

Глава 108. Колдовское творчество

Вновь путешествовать только с Лу Тенгру для Фео уже не было испытанием, хотя без Фатияры, Шакилара и новых товарищей он тосковал. Железный корабль стремительно рассекал воды Северного моря, навевая мысли о давней атаке Океана Штормов, однако на востоке драконы и оборотни обещали, что ничего не случится, тем более что Секира Бурного Моря теперь в руках Хоуфры. О нём Фео думал по первости чаще, чем о ком-либо, но потом чувства притупились, а образ Намунеи, с которой так и не вышло попрощаться, сделался далеким и покрытым дымкой, прямо как берега Нанрога. Фео верил только, что и с рыбьей принцессой, и с её дочерью всё будет в порядке. Победа одержана, и взору Аватара больше не интересен север. Близилась решающая битва.

– Я дам тебе эти таблички, – сказал Шакилар перед отбытием и протянул Фео несколько мраморных пластин с вытесненными на них алмазными иероглифами. – Передашь их императору Сондэ. Когда он узнает о Гилтиане и Эрес-Гронде, то наверняка не захочет воевать, и даже обещание людей передать Лиёдари может не убедить его. Покажи ему заверения государей драконов, моего отца и мои. Их подделать невозможно, ни один дракон вне императорской семьи не владеет техникой алмазного теснения, Сондэ об этом знает. Он никогда не уронит лица перед драконами, никогда не покажет, что эльфы слабее моего народа. Если Нэйджу вступили в войну, то и он решится. Ещё от Унгвайяра повелось, что наши страны негласно состязаются, кто могущественней, кто управляет миром.

– Спасибо, – Фео поклонился и добавил: – Ваше Величество».

– Не нужно. Мы же с тобой в нашем деле на равных, оба Воины Света. Не волнуйся. В том, что случилось с Гилтианом, нет твоей вины. Не бойся смотреть на императора. Сондэ уважает силу. Мы скоро увидимся вновь, и тогда всё закончится.

Фео сжимал таблички до боли в руках, вспоминая Шакилара. Чёрной лентой он скрылся в сером тумане, унеся с собой Фатияру и Хоуфру. На востоке стеной, ограждающей мир от Океана Штормов, стоял гористый Ливнер. На него Аватар, с позором изгнанный из Нанрога, не отважится напасть.

Иногда Фео поднимался на палубу, чтобы оглядеть серость, со всех сторон обступившую корабль. Драконы, выделенные императором для сопровождения «драгоценных союзников и друзей», как объявил он своим подданным, не отвлекались от работы, носили траур. Фео хотел расспросить их об алхимии, но как-то не решался и возвращался в каюту, где в одиночестве вычленял из воздуха углерод.

Работа с газами всегда считалась сложнейшей ветвью алхимии, а то, что она далась Фео, представлялось чудом. Вот только не было хорошей мастерской с загнанными в пробирки элементами, чтобы работать с ними. Однажды Фео-таки подошёл к дракону, но, увидев желтые глаза с узкими прорезями зрачков, тут же развернулся и отправился обратно. Объяснить себе внутренний слом Фео не сумел. Вероятно, он до сих пор боялся драконов, от правосудия которых скрылся, а ещё чувствовал вину за произошедшее с императором. Теперь-то у него не получить прощения.

Ещё Фео волновала погода. Последний дар не освоен, и не было рядом ни Хоуфры, ни Ирчиная, ни Намунеи.

К Лу Тенгру он заглянул раз, и то скорее из вежливости и долга. Колдун проводил время лёжа, только что не спал, зато над собой тенями и светом вырисовывал нечто, напоминавшее дремучий непролазный лес. «О Синдтэри, что ли, тоскует?» – подумал Фео, но спрашивать ничего не стал, как и обозначать своё присутствие. Лу Тенгру на посетителя и не отвлекался. Ему в его одиночестве никто не был нужен, потому Фео просто вернулся к себе. Он ничем не мог помочь Лу Тенгру, как и Лу Тенгру – ему. Не тот это был Живущий.

Дни сливались воедино, пока из дремы не выдернул удар колокола.

Показалась земля. Самый север полуострова Галатейя. Редеющая тайга подступала к соленым водам, которые не утоляли её жажды. В полутьме мерцали огоньки порта. Сердце Фео сжалось. Он задвинул шторку, чтобы не одно только стекло отделяло от неизбежности. Но тут услышал, как сверху зовут.

Фео плелся по лестнице, едва переставляя ноги. Всё, спрятанное в дальний угол, теперь вываливалось, напоминая о себе. Это невозможно утаить, ухищрения Ситинхэ лишь оттянули неизбежное на несколько недель. Удалось ли ей достичь задуманного? Фео чувствовал, что любой ответ его не обрадует, пусть положительный и разожжет надежду, исчезнувшую с гибелью Гилтиана.

Поначалу кровь ударила в голову, и Фео подумал, что ослеп. Покачиваясь, он отступил на шаг и протёр глаза. Нет. На палубе, одетые в тяжёлые тёплые кафтаны с серебряными узорами по синему бархату, стояли две синеволосые жрицы-виспери. Одна чудовищно напоминала Унадэн, разве что ростом была пониже и более лупоглазая. Берет с фазаньим пером съезжал ей на брови, и она бесконечно поправляла его. Передние пряди второй были стянуты в два тонких хвоста, а большая часть лежала свободно за плечами. В руках обе держали по фонарю, но свет кристаллов был слишком тускл в густом тумане.

– Это Вайрэ, хранительница источника Финрэйт, – Лу Тенгру указал на ту, что с хвостами, а затем на вторую: – и Аттарэ – её ученица и первая помощница.

Хранительница источника Финрэйт, в который окунаются жрицы после посвящения, отрывая себя от земного мира и привязывая к звездному, почти равна Великой жрице. Ситинхэ не явилась сама, но прислала достойную замену. Впрочем, Фео легче не стало.

– До захода в порт мы заберём вас. Ни к чему вам встречаться с толпой, а она уже собирается, – произнесла Вайрэ.

– Дальнозоркие? – поинтересовался Лу Тенгру и тут же был ответ:

– Мало ли что. Гилтиан мог и не выходить на палубу, и не каждый взор способен пронзить даже деревянные борта. Оставьте народные беспокойства жрицам.

«А Ситинхэ подготовилась, – подумал Фео. – Только если горожанам скормить ложь получится, то Сондэ обманывать слишком долго не выйдет».

Он поклонился обеим виспери, запоздало сообразив, что стоит столбом, только что рот не разинув. В их глазах сейчас он – Воин Света, защитник обречённого человечества, потому следовало держаться достойно. Пускай хотелось обратно в тепло, завернуться в одеяло и уснуть, чтобы все тревоги позабылись до утра следующего дня, но ночь – время эльфов, пора, когда растёт их могущество.

Прыжок. В груди защемило. Не сразу Фео понял, что под ногами – не деревянные доски, а серая, стылая земля. Осень дышала холодом, вынуждая всё живое прятаться, как того желал и Фео. Тихо плескались волны. Море здесь совсем спокойное, после штормов у берегов Нанрога – почти мёртвое.

– Феонгосту нужен отдых, – сказал Лу Тенгру. – Он – человек, темнота давит на него.

– А, – Аттарэ улыбнулась. – Я бы даже и не вспомнила.

Его подвели к двухэтажному дому, ничем не отличавшемуся от соседей, сжимавших его каменными боками. Над дверью блестел кристальным огоньком фонарь. Вайрэ толкнула её, и под скрип несмазанных петель дом раскрыл своё нутро.

«Ещё одно прибежище Ситинхэ?» – устало подумал Фео, и по виду Вайрэ понял, что прав.

– Тебя не потревожит никто, – мягко произнесла жрица. Фео не успел уточнить: «Никто – это кто?»

Несмотря на усталость, сон не приходил. Порт принадлежал отцу Гилтиана, магнату Галиэру. Может, он там, среди богатых зевак, ждал сына, чтобы поздравить с двумя победами над невообразимо более могучим врагом. Может, он один из тех немногих, кто рукоплескал, презирая хмарь, холод и настроение толпы. Фео захотелось забыться, чтобы не представлять больше ничего, чтобы волна гнева и печали не накрыла его, а обогнула.

Фео бы бросился на колени перед эльфами и сознался во всём: как попал в плен, как Гилтиан сражался за друга и пожертвовал своим народом ради него… и словно в яви увидел, как отворачиваются послы, как морщится император и отказывается от любой помощи царству людей – уплачено и так слишком много. Эльфы галдели, их требования сливались в вой. Все они похожи были друг на друга, но лицо Галиэра выделялось особо. Хотя ничем он не отличался от любого кентарийца, Фео не мог не узнать в нём Гилтиана, разве что более светлого: чёрная краска с волос после побега из Ливнера так и не вымылась до конца.

Как не хотелось говорить с князем в этом гвалте! Но, будто понимая что-то, эльфы с каждой секундой становились тише, пока гробовое молчание не окутало пристань. Только на ветру трепыхались имперские знамёна. Тогда бы Лу Тенгру вышел к народу. Горевестником его называли люди, а эльфы, как и младший народ, готовы были истязать. Самый злой, самый чёрный среди них – Галиэр. Вот бы кто хотел, чтобы Лу Тенгру оказался на месте Гилтиана, чтобы погиб, как напророчено всеми, как должно без покровительства Силинджиума.

Фео ощутил, как чернота наполняет и его душу, ощутил мерзость своих истинных, пусть и неисполнимых желаний.

«Вот тебе и святой. Я такая же тварь, как Эллариссэ». Фео повернулся набок. Незнакомый дом давил массой и пугал тенями, пляшущими в отсветах за окном. Лу Тенгру и жрицы удалились обсуждать дела, корабль наверняка не стал входить в порт, а отправился в Ливнер. Все драконы там. Фео мысленно позвал Шакилара, но тот был слишком далеко, да и гибель Гилтиана для него перекрыла другая утрата.

Когда же сон взял своё, в нём был живой Миро рядом с сестрой и матерью среди цветущих тундровых лугов. Звенел смех, какого Фео никогда не слышал. Миро и Сумая, кажется, не улыбнулись ни разу. А с чего бы? После пыток, лишений, без надежды на лучшую долю.

«Я не сумел спасти Миро. Ни его, ни Гилтиана. Они погибли из-за меня».

Над лугом поднялась гигантская тень Сагариса. Демон махнул рукой, и мёртвые разорвали землю, под которой похоронены, и растерзали смеющегося Миро, как князь Галиэр – Лу Тенгру.

Утро принесло облегчение сродни тому, какое испытывает узник, выходя из темницы на свет. Настоящее, наполненное тревогой и скорбью, оно не было тяжелее кошмара. Фео не сразу понял, где он. Поначалу чувствовал себя странно без привычной качки, и несколько минут понадобилось ему, чтобы освоиться. Этот дом походил на предыдущее убежище Ситинхэ почти всем: те же шкафы, забитые книгами, та же пыль в воздухе. То же запустение. Фео невольно захотелось прибраться, может, чтобы себя отвлечь от ночных видений, царапавших его сердце.

На столе ожидал завтрак. Фео немало удивился, увидев, как одна тарелка накрывала другую. По его разумению так делали только бедняки, а уж в доме принцессы должны быть крышки. Да и сами тарелки не фарфор, а простая керамика, которую может купить разве что неудачливый торговец. Хотя всё было приличнее того домишки у границ Домэна, где Ситинхэ решила оставить Фео в прошлый раз. Он слышал звон пространства, разделённого магикорским щитом – никакой всевидящий взор не пронзит, никто не нагрянет.

«Странная всё же Ситинхэ. Платья она носит дорогие, но в остальном…» Фео понял, что совершенно ничего не знает о ней.

Заскрежетала дверь. Лупоглазая Аттарэ села напротив Фео и со странной улыбкой наблюдала, как он поглощает яичницу, а он не стал прерываться. Пусть смотрит, однако присутствие любой жрицы было ему в тягость, каждая напоминала о том, что Фео и Эдельвейс едва не погибли от рук служительницы Аэлун.

– Вкусно? Это я жарила! – гордо произнесла она, как только тарелка опустела.

– Вкусно. Спасибо. Не знал, что жрицы сами готовят, ещё и для гостей, ещё и животное.

– А как мы, по-твоему, в храмах питаемся? Поваров не держим. Мудрейшие из нас, конечно, постятся, но младшим делают поблажки, да ты и не жрица. Мне самой несколько неловко, впервые кормлю человека. Ваше племя-то наших, поди, и не видело.

– Как же? А принцесса Ситинхэ? Она ведь тоже жрица.

– Великая госпожа? Хм… да. Однако она почти не была при храме, да и жрицу в ней не угадаешь. У всех после источника Финрэйт волосы синеют, госпожа Вайрэ не даст соврать. А у Великой госпожи – нет. Все считали, что ей преображение и не нужно, она и есть воплощение Аэлун на Земле.

– Так и есть, – кивнул Фео.

– Серьёзно? Ты, человек, так считаешь? Может, оно тебе так кажется, потому что Великая госпожа живёт дольше, чем весь род людской?

«Она совершенно бестактна. Чему их там в храмах учат? Ведь жрицы – советницы при императорах, она рядом с Сондэ будет так же разговаривать?» Однако от её речей по телу разливалось тепло, а душа готова была расцвести, как расцветают на высокогорных лугах эдельвейсы.

– Аттарэ, верно? Расскажи мне, куда мы направимся дальше и что я должен сделать.

– Пока отдыхай. До столицы добираться долго, зараз не допрыгнем.

– Вместе с Лу Тенгру я допрыгивал. Где он?

Тут Фео понял, что ни одна мысль о колдуне не посетила его за всё утро, а засыпал он с мерзостью на сердце. Даже не предатель, а просто низкий человек, которому место на дне ямы с грязью.

– Ты как-то посмурнел. Не волнуйся, Лу Тенгру будет с нами, всё с ним в порядке, с госпожой работает над чарами. Просто, как бы тебе сказать… он устал. Очень сильно устал. Я видела его до вашего похода, так-то небо и земля. Что его так поломало? Он столетиями боролся с демонами и не старел, а тут вмиг как вычерпали всего…

Она всё болтала и болтала, а Фео молчал, взглядом уткнувшись в пол.

– За него не переживай. Пока расскажи о вашем приключении.

Берет опять наполз на глаза жрицы, и Аттарэ сдвинула его набок с непосредственностью девчонки.

Фео начал, хотя не особо был расположен к историям, а слово «приключение» отозвалось болью. Уж тем более не хотел затрагивать гибель Гилтиана, но и собственное безмолвие давило. В тишине мерещился шум моря, похожий на шепот Океана Штормов.

– Рассказывай, рассказывай, – жрица достала из-за пазухи свёрток, в котором оказались пергамент и перо. Где-то полчаса она что-то записывала, а Фео то и дело прерывался, наблюдая за ней. Она и не скрывалась, да и сама оставляла работу, поглядывая иногда на человека, затем откладывала исчерченный рунами лист и принималась за следующий. Именно исчерченный, потому как письмена не шли привычными строками, а превращались в узоры, напоминающие звёзды, полумесяцы и другие руны.

Через какое-то время он понял, что его рассказ и её письмена связаны, приметив рунические «Тэ Орэ» «Энь Тэ». Никто, кроме него, не знал этих заклинаний, да и сам он их не озвучивал, однако она как-то вычленила нужное из его истории. Остановившись на вылазке Ару, он спросил:

– Чем ты занята?

– А-а-а, – затянула Аттарэ. – Это часть нашей общей работы. Ты – участник грандиозного замысла и спаситель мира, а твоя история – поле для словотворчества. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я?

– Вы пытаетесь разгадать, как я создаю заклинания? Мне их подсказывает Осколок.

– Потому, – она снова широко улыбнулась, – виспери и важно его изучить. Мало ли что ждёт вас за границей мира, да и её саму перешагнуть надо.

– Как чары Времени и Жизни помогут её перешагнуть? Я думал, принцесса Ситинхэ готовит телепортационное заклинание.

– Так-то оно так. Вот только ты как представляешь телепортацию тех, кто не может этого делать? Остальных Воинов Света? Да и непросто это телепортация, а переход между мирами, и сами вы…

– Превратимся в энергию, подобную той, что циркулирует в Мировом Древе, – тихо закончил за неё Фео.

Это и был план Ситинхэ. Собрать все святыни, и по их Нитям провести живые души в Аберон. Но о прочих деталях Фео не задумывался. Действительно – что представляет из себя это путешествие и как сделать его возможным?

– Если ты разбираешься в искусстве Магикора, то должен знать: язык подчиняется нашей воле, но и у него есть законы, коим мы неукоснительно следуем. Никто из Живущих до того не мыслил о путешествиях в Аберон и не представлял такой возможности, но знания, накопленные нами, позволяют раздвинуть пределы известного. Ты не просто отправишься к Духам, но сам будешь элементом ключа от врат Аберона, как и все Воины Света, потому что вы сформируете Диады, которые тоже станут частью заклинания.

– Звучит очень… не очень.

В написании заклинаний Фео соображал меньше, чем положено белому магикорцу. Он создал «Энь Тэ. Гронд Силин», но по наитию, без долгого рисования рунических вязей и подслушивания. Заклинания Времени проще магикорских, или Фео только так казалось. У него не хватало воображения представить, как принцесса Ситинхэ переносила щиты на города, фактически изобретая чары заново.

– Госпожа Великая жрица рассказывала, что ты необычайно умён, – произнесла Аттарэ, и Фео вжал голову в плечи.

– Я не очень понимаю пока, как мои заклинания помогут при переходе в Аберон? Допустим, как-то помогут. Но у фениксов и оборотней нет заклинаний, а драконы работают с формулами. Что вы из их рассказов вычлените?

– Найдётся, что. То, что я рисую – только часть свода врат, через которые вы пройдёте, оставив бренный мир. Сотни лет Ситинхэ работала над порталом, теперь силами жреческого корпуса завершает. У нас не осталось даже месяца на эту работу. Надеемся на чудо.

Если она и надеялась на чудо, то не полагалась на него всецело, а трудилась упорно. Фео не заметил, как в своей истории добрался до освобождения из чана.

– Значит, ты – возродившийся Аймери! – всплеснула руками Аттарэ. – Это истинно знак небес! Сложно поверить, что Аймери на Земле не просто среди нас, а уже почти святой.

– Святым может быть только безгрешный изначально, – безразлично ответил Фео.

– Ты не веришь в искупление?

– Верю. Только мне до моего ещё далеко. И дело не только в Аймери.

– Великие жрицы веками искали возрождённую Камируну. По легенде, когда она войдет в императорский дом, мир будет спасён. Кто-то говорит, что госпожа Моршана, предшественница госпожи Ситинхэ… – Аттарэ запнулась, и ясно, почему: предшественницей Ситинхэ была Унадэн, продавшаяся демонам: – Моршана по звону звёзд разгадала, кем стала Камируна, и отметила её особым знаком, – закончила она.

– Все возрождаются.

Фео помнил юную Камируну в потоке Времени и слышал её историю от Лу Тенгру. Несомненно, появление древней эльфийской святой – это благо, и, быть может, сыграет роль, но вера в провидение была слаба. Не оно ли наказало Фео, подставив под действие чар Ша-Цу? Силинджиум крутит судьбы так, что неясно, какими станут они по итогу. Может, новая Камируна мирно проспит свою жизнь, как мог проспать её Фео, откажись второй раз поступать в академию.

И вот она, гибель Гилтиана. Фео совсем сник, и то, что жрицы знали об утрате Эрес-Гронда, не добавляло ему желания говорить. Аттарэ ждала. Вероятно, надеялась расслышать новые заклинания и расширить границы колдовской науки.

«В конце концов, если я буду себя жалеть, окажется, что Гилтиан погиб зря… надо собраться…»

Закончив рассказ, до самого вечера Фео её не отвлекал. Наедине с самим собой время тянулось невыносимо долго, потому Фео нашёл, чем занять себя, раз уж ничем более не мог подсобить Аттарэ. Глаз приметил на верхней полке очень пыльный фолиант. Золоченные буквы на корешке были различимы едва-едва, и именно к этой грязище руки потянулись сами.

Любопытство носило оттенок болезненного отчаяния. Фео искал укрытия от клокочущих чувств, подогревая слабую надежду, что старый колдовской словарь поможет разгадать архитектуру заклинания жриц, создать ключ от запретных дверей, и в этой работе даже крупица человеческого труда может стоить всего мира.

Глава 109. Янтарная императрица

В полете Фатияра мало думала о своём неудобстве: на гибкой драконьей спине удержаться бы. Благо, ветра не было – Хоуфра усмирил. Над головой – лазурное небо в перистых облаках, такое же, как в Эю. С каждым часом родина становилась ближе, но драконье войско уходило на восток от Хавинора, туда, где зубами каменного ящера над солёными водами поднимался Ливнер, скалясь на Океан Штормов.

Для привала из моря подняли остров. Отдышавшись после тяжкого путешествия, Фатияра вспомнила, насколько её сковывали драконьи одеяния. Только надев их, она попыталась сделать привычный широкий шаг, как раздался неприятный треск. Походка драконесс была семенящей.

Фатияре ещё до отбытия пришлось потренироваться, ноги путались в складках платья. Никогда царевна фениксов не считала себя полной, но явственно ощутила, что знатных дам Ливнера талия куда уже, чем у неё, а тонкий шелковый пояс даже поверх широкого атласного ощутимо давил.

Завидев страдания будущей императрицы, Драголин одним движением добавила талии простора.

– Я сошью платья такие же, как у меня, – сказала госпожа, – вам нужно научиться ходить так как мы, тысячи взглядов ежедневно будут прикованы к государыне, а драконы блюдут свои традиции.

Фатияра только кивнула. Она готова была перетерпеть ради спокойствия подданных Шакилара, особенно после того, как увидела одобрение во взоре каждого из них. Фениксы жениха Фатияры встречали без особого восторга, она не лгала себе и понимала, как важно стать для инородцев своей, пусть на самом деле этого никогда не случится. Не для её вьющихся волос драконьи причёски, никакие заколки не держали огненные локоны.

– Вам надо будет выбрать драгоценный камень, который станет вашим основным украшением. У меня это изумруд и зелёный алмаз, у её Величества – сапфир. У вас нет брони, вы можете взять любой.

– Хочу янтарь, – почти не задумываясь, ответила Фатияра, – это живой камень, из смолы. И цвет у него солнечный. Но, ради Неру, обращайся ко мне на ты. Я, может, и царевна, но мне неловко.

С Драголин перед отлётом Фатияра провела всего несколько часов, потом госпожа ушла и до самого привала казалось, что она осталась с оборотнями. Нет, всё же прилетела, пусть и позади всех, и снова скрылась с глаз.

Фатияре разбили роскошный шатёр, но Шакилар не пришёл к ней – даже супруги драконы не ночуют вместе, что говорить про жениха с невестой. Однако Драголин привёл – не позволил укрыться пеленой одиночества и скорби. Несмотря на свою утрату, Нэйджу держался достойно. Мужчина. Воин. Государь. Фатияра чувствовала, что он лишь видом своим поддерживает Драголин. Хоть её красота и не увяла, после всех ран телесных и душевных госпожа постарела. Едва уловимо, почти невидимо, заметно лишь на каком-то ином уровне восприятия бытия. Фатияра не понимала, что такое старость, никто вокруг неё с годами не менялся. Да, ей встретилась уже немолодая Ядула, потом и прочие оборотни, ужаленные бичом бессмертных, но то другое. За Драголин тянулся груз её невыносимо долгих лет, ещё пара соломинок, – и алмазная спина сломается.

– Скажи, ты видишь то, что внутри меня? – спросила Драголин.

Фатияра широко улыбнулась, но из-за ледяного блеска в глазах Драголин сникла. В глубине изумрудных глаз ещё хранился образ Гилтиана.

– У тебя будет ребёнок. С ним всё в порядке, как и всё живое, он связан Корнями с Древом.

– Хорошо.

Положив перед собой меч, Драголин опустилась на колени и начала разглядывать чёрный клинок, поглощавший свет кристальных ламп.

– Хрупкой душе вредно находиться рядом с Ией, – произнесла она, – но я пока не решилась её передать. Кому хватит воли выдерживать присутствие перводемона?

Фатияра вжала голову в плечи, а шрам на груди мерзко заныл.

В тот самый миг, будто подгадав момент, в шатёр заглянул Хоуфра. Драголин недоумённо уставилась на него, видимо, удивляясь, как мужчину, да ещё и чужестранца, пропустили к ним. Отчего драконы нарушили порядок? Фатияра же оживилась, поднялась, чтобы обнять его. Он на её объятия ответил, но словно с сомнением.

– Я тут краем уха услышал… не удивляйтесь, в обличье зверином все мои чувства обостряются. Так вот, услышал, что хотите передать Ию. Могу я взять её?

Секира Бурного Моря за его спиной зазвенела.

– Ты не сможешь преобразовать её в шерсть, когда перевоплощаешься, её масса слишком велика, – покачала головой Драголин.

Хоуфра уселся напротив неё и склонился над мечом. Ведомая странным чувством, приблизилась и Фатияра. На чёрной глади клинка мерцала отраженная со лба Хоуфры синяя лапа оборотней со спиралями вместо подушечек пальцев, которую мрак силился поглотить.

– Она спасла меня, а я её спасти не могу. Ни её, ни заточённых во льду, ни сына даже. Но не имею права, когда всё закончится, дать Скверне расправиться с ней.

– Когда всё закончится? – Фатияра подняла на него взгляд.

– Всё заканчивается: жизни, эпохи. Даже звёзды гаснут. Проиграем мы или победим – Ия сгинет во мгле, если ничего не сделать.

– Она выбрала стать оружием против Аватара, – вступила Драголин. – Ты не разубедишь её раньше, чем она отомстит, и даже справедливая месть очернит её сердце. Ия принесла свою вечность в жертву ради вашего народа.

– Ты считаешь, что такая жертва оправдана? – Хоуфра скривился. – Разве это не величайший грех в глазах Неру?

– Мы, драконы, тысячелетиями воюем со Скверной. Зная о её коварстве, мы никогда не открывали ей свои души, и никто из наших мастеров не додумался воссоздать Семилепестковый перстень для её усмирения. Но порой, если надежды не остаётся, приходится выбирать между своей чистотой и жизнями других. Нельзя победить в войне, не запачкав рук. Ия не побоялась пойти на это, и тем она сильнее любого из нас, бесконечно пекущегося лишь о собственной душе.

– Драголин… – Фатияра хотела коснуться её плеча ладонью, но замерла.

– Кому как ни мне знать, что значит пачкать руки. На мне кровь дядьки, хотя в чём он виноват передо мной, и кого я спасал, убивая его? Я над своей душой не трясся, в этом меня не обвиняй. И что демоны думают о своём заключении, я тоже слышал. Ия, в отличие от них, вины не имеет и страдает ни за что. Аватара мы победим и без её жертвы, и я спасу её.

«Нельзя спасти того, кто этого не хочет», – хотела сказать Фатияра, но, поразмыслив, произнесла:

– Убеди её, что мы победим. И что она должна возродиться.

«Сама-то я никого убедить не могу».

После небольшого спора настроение у всех было подавленное, однако Драголин позволила Хоуфре забрать Ию. Едва оборотень вышел, как Фатияре полегчало на сердце. Она не могла понять, почему, ведь Хоуфра ей приятен и присутствие его скорее радовало, но быстро догадалась: меч унесли. Чёрный, выкованный из Скверны меч, который отравлял разум и чувства.

– Хоуфра так верит в победу, – задумчиво произнесла Фатияра. – Неужели Духи открыли ему будущее? Там, в хаосе, когда он объединился с Ойнокорэйтом?

– Ойнокорэйт ведает лишь движением своей стихии, будущее – это вотчина Силинджиума, и то он видит его смутно, так как воля Живущих свободна и в их власти всё изменить. Силинджиум не знал даже, что появится Аватар. Эллариссэ сам мне рассказывал об этом.

– Правда? – Фатияра подалась вперёд. – Вы много, наверное, общались? Ну, как демоноборцы.

– Не очень. В моей помощи он не нуждался и мои методы не одобрял. В нём дремал алхимик, но не драконий, а природный. Его тянуло к лекарскому дело, и, думается мне, он жаждал исцеления не только мира, но и себя, только не представлял, как. Никто не представлял.

– Он и сейчас нуждается…

– Ты должна понимать – каждый делает выбор. Уйти во тьму – выбор. Поэтому Ия не пожелала спасения.

– Но Тьма выбора не даёт. Она отнимает волю, ничего не остаётся, кроме жажды исполнить её замысел. Эллариссэ нужно натолкнуть, донести до него…

Фатияра смолкла, понимая, что ни Драголин, ни Шакилар не разделят её позицию. У обоих Эллариссэ отнял самое дорогое, они будут мстить, пусть не с горячими головами. Сама Фатияра так до конца и не решила, как же быть именно ей. Она сорвала покров мрака с Аватара, ослабив его, за что он едва её не убил, как убил до того Гилтиана. Всё же Эллариссэ не перводемон, сломленный и замученный злой силой, даже не демон, единожды предавший и с того момента подчинённый Скверне. Не Ия даже. Его воля свободна, и искать для него спасения нет смысла там, где оно нашлось для Аймери. У Фатияры руки тряслись, и она, наблюдая за их дрожью, не услышала, что Драголин вышла.

Может, она отправилась за Хоуфрой или же просто прогуляться, но явно подальше от Фатияры.

«Наивна до дурости. Её это разозлило. Разозлит и Ночжу, и всех драконов. Я должна сдерживаться».

Сдерживаться Фатияра не привыкла. Хотя доля царевны требовала от неё приличий, ей позволялось многое, и главное – иметь мнение, отличное от большинства. Когда-то, рассказывала мама, фениксы жили в страхе, ожидая появления нового Адзуны-Оссэ, и видели его в каждом, кто смел интересоваться чем-то помимо основных дел соплеменников и рассуждать о больших возможностях. Может, сейчас то же самое происходит между Фатиярой и остальными. Её мнение – отвратительно.

«Но Эллариссэ дал мне жизнь. Неужели тот, кто способен на такое чудо, пал безвозвратно? Неужели ему нельзя помочь? Он ведь ещё не демон, с ним, наоборот, должно быть проще, чем с Аймери и Ией. Можно ли удержать его от последнего шага, не казнив? Я попыталась, но, может, не я, но кто-то другой…»

Конечно, она знала ответ, кто этот другой. Ночжа. Но любимый уже после гибели Гилтиана приговорил Аватара, а жертва отца вовсе обратной дороги не оставляет. Любой Живущий на месте Ночжи пожелал бы отомстить и не дрогнул, нанося удар. Тяжесть преступлений слишком велика. Отними у Фатияры отца, как бы она поступила с отнявшим?

Ей захотелось навестить Шакилара. Понимала, что ничего ему не скажет, все сомнения оставит при себе. Одно только его присутствие ей нужно.

Ночь была холодная и мокрая, а Фатияра не спешила раскалять тело, опасаясь, что необработанный шёлк загорится. Выл ветер – видимо, Хоуфра отпустил узду, давая стихии порезвиться, вот она и отыгрывалась за свою неволю, трепля знамёна драконьих войск.

Тряпочные туфли от влаги стали ещё противнее, и Фатияра стянула их в надежде, что темнота укроет её бесстыдство от дозорных и, довольная, звонко пошлёпала к шатру императора.

Задумавшись, Фатияра едва нос к носу не столкнулась с князем Дер-Су. Он лично сторожил государев покой.

«Вся в мать», – прочла она в его глазах, словно отражение искр пламени в её ладонях сложилось в руны.

«Я очень рада, что вы с Диларам будете вместе. Она так тосковала по вам!» – мелькнула мысль, но Фатияра поджала губы, чтобы лишнего не вырвалось. Цена бытия с царевной фениксов – смерть императора.

Дер-Су пропустил молча, но, подняв занавес, Фатияра поняла, что уже лишняя. Возле Шакилара сидел Хоуфра, и оба изучали чёрный меч. Ничто не мешало присоединиться к ним, но Фатияра сделала шаг назад, потом ещё один.

Слишком больно. Слишком беспомощна.

***

– Я перекроила несколько твоих походных платьев.

Фатияра, ещё не до конца проснувшись, подняла взгляд на госпожу, а затем снова закрыла глаза.

– Как императрице тебе будет положено каждый день надевать новое платье. Торжественные приёмы – случай особый. В твоих цветах наряды я закажу в столице, камни подберу, пока же, до коронации, твой цвет останется синий. Босой ходить не стоит, я переплела твои туфли и подготовила воду.

Так Фатияра с грязными пятками и уснула.

– Не стоило. Ты ведь беременна. Отдыхай, я сама могу о себе позаботиться.

– Пока у тебя нет других фрейлин, это мой долг. Как твоей наставницы в драконьей империи, и как подруги. Не волнуйся. У меня срок совсем небольшой, вот это мне совсем не в тягость.

На последнюю фразу Драголин особенно надавила, и Фатияра подчинилась. Ей на миг захотелось поговорить об Ие, но снова себя остановила. Так и придётся каждый раз делать. Ни одного неосторожного слова. Только молчание. К лицу драконьей женщины оно особенно подходит.

Заботами госпожи Фатияре действительно стало легче. За утренней трапезой они разговорились и дошли до того, что начали придумывать имя ребёнку Драголин.

– Юи-Си для дочери Джай-Си для сына. По традиции Восточного Предела, где я пробудилась, – произнесла Драголин.

Она заметно повеселела после прошлой ночи. Может, отсутствие Ии давало о себе знать.

Фатияре очень хотелось спросить, почему именно такие имена, но решила повременить, чтобы Драголин разговорилась сама. Уроки терпения сложны, а драконы суровые учителя, пусть госпожа и мягче прочих и снисходительнее к царевне. Уж Драголин представляет, каково быть чужаком, её дитя тоже будет учиться быть своим среди ливнерцев, если Драголин не заберёт его на далёкий остров, где сама встретила первый рассвет.

Потом Фатияра тренировалась разливать чай, как подобает драконьей госпоже. Императрице иногда положено поухаживать за императором, и делать это требуется с особым изыском, лучше любой фрейлины, а те будут наблюдать.Несколько раз Фатияра проливала чай на циновку, но к концу второго часа могла наполнить чашку с закрытыми глазами.

Отучившись, Фатияра задумала порадовать новым умением Нэйджу. С утра он, конечно, вряд ли будет один – могут пожаловать драконьи военачальники, да и отбывать скоро. Себе же пообещала, что не застесняется. Нальёт чаю и Шакилару, и его подданным. Однако повезло – императора никто больше не посетил.

Она заварила и налила ему чаю, а он только молча наблюдал за ней с неким недоумением.

– У тебя здорово получается. Только зачем ты это делаешь? – спросил он.

– Потому что так положено драконьей госпоже, – пожала она плечами, но тут же выпрямилась как положено невозмутимой правительнице.

– Но ты не драконья госпожа, а царевна фениксов. Хорошо, что ты пытаешься понравиться моим подданным, но мне твое притворство не нужно. А драконы свыкнутся и тебя примут и в шароварах, и с широким шагом, и кудрявую. Не показывай им, что отреклась от себя.

– Я не хочу чувствовать их гнев, их презрительные взгляды.

– Они накалены, но со временем успокоятся. Даже мой отец принял фениксов и благословил наш союз, а если он сумел, то и остальные подавно. Они пожелали императрицу-феникса, а не деву в драконьей маске. Они знают о твоём могуществе, а мы, как никто, уважаем силу.

Фатияра на это лишь вздохнула. У неё голова шла кругом. В итоге договорились, что резко драконов с нравами царевны знакомить не стоит, платья Драголин ей сшила хорошие, и далее в них стоит вплетать мотивы бытия фениксов. Волосы не портить лаками, а заплетать косу, как у Руми, дабы напоминать Ливнеру о славе Золотой Орхидеи.

– О чём вы беседовали ночью с Хоуфрой? – спросила она, когда все вопросы манер и одеяний были закрыты.

– Он рассказал мне о Ядуле. О том, что она предала его из обиды. Попросил свет лапы оборотней вковать в чёрный меч, чтобы Ия всегда видела его. Очень волнуется за её душу.

– Она обречена? – произнесла Фатияра со всхлипом.

– Я думал, что и оборотни в ледниках обречены. Что нет силы, способной привести их к Неру, потому что и сами себя они похоронили, и другие оборотни тоже. Но я ошибся. Никогда нельзя загадывать, что случится, пока жива воля, всё может измениться.

Слушая голос Нэйджу, Фатияра не сразу различила топот ног. Лагерь пришёл в движение. Серость ещё не рассеявшегося тумана разбавилась чёрно-зелёными доспехами. На носилках к шатру императора принесли двоих в красных с серебром плащах. Фатияра знала – это гонцы. Их набирали из тех, у кого ртутные доспехи, потому как летали эти драконы быстрее всех прочих, хоть их присутствия в обличье ящеров мало кто выносил.

– Бронзовый остров… войска Ливнера и Эю… разгромлены…

Глава 110. Ржавые кости земли

Краски мира смешались в серость и ржавчину: такого цвета были кости земли. Её раскурочило, обнажив багрянившиеся внутренности и кладбище под ними. Фатияра поднимала и опускала ладони, исцеляя всех, кто нуждался в её помощи, не отличая дракона от сородича, простого бойца от военачальника. Она упала без сил на сырую почву, но потом поднялась и продолжила. Дрожали руки, кровь на них почернела. Фатияра не видела Корней Древа: она вообще перестала видеть и только на четвёртый день заплакала.

Ей было безразлично, что на её щеках грязь, что воспалились глаза, что кожу плавила чума. Сагарис накрыл болезнью всё кругом, но это не остановило ни Шакилара, ни Фатияру. Император возвышался над подданными, ничуть не боясь приблизиться к тем, кого грызла зараза. Даже не слыша его голоса, Фатияра подчинилась вере Нэйджу, и каждый, кто видел величественного обсидианового змея, отбрасывал страх ради спасения жизней.

Несколько отрядов в защитных одеяниях, наспех сотканных Драголин, занялись разбором обвала. Самой госпоже под страхом изгнания запретили сходить на остров. Шакилар знал, что их ждёт, хотя никогда не встречал этого демона. Точнее, перводемона – Руата. На своих крыльях он принёс мор и недуги. Хотя в древности Руна сокрушила его, наследие осталось в воде, земле и воздухе. Его подобрали Кнун и Сагарис, и чума снова прошлась по Хавинору, но в ещё более жутком обличье.

– Там, быть может, мёртвые поедают живых, – донесся до Фатияры обрывок чужого разговора, и невесть какими силами ей удалось сохранить сознание. Она была на грани, и только слабая мысль, что все надеются на её могущество, позволяла держаться.

Когда её тело окутал жар болезни, Фатияра передала посох одному из спасённых фениксов, чтобы исцеление не останавливалось. Но её слёзы успели окропить золотые цветы, и те распустились. Мягкий свет Сердца Руны окутал остров, рассеяв липкий туман, и каждый невольно тянулся к нему, чтобы вырваться из лап набиравшей силы чумы. Фатияра ощутила руки на своих плечах, а спадающие локоны щекотали ей нос. Открыв глаза, она увидела мерцающую фигуру. «Брежу», – подумала Фатияра, но не могла отвести взгляд, и сама потянулась к божьему лику.

– Ты здесь, со мной? – тихо спросила Фатияра, и фигура кивнула. У Руны были черты, не свойственные никому другому, на любой картине и фреске фениксы подчеркивали её особую царственность.

– А где мой папа? Он теперь как ты?

Фатияра говорила будто бы не своим нынешним голосом, а детским. Много лет назад, если отец отлучался из дворца, маленькая царевна не верила, что его нет, и искала всюду, со слезами отбиваясь от назойливых нянек. Теперь отбивалась так же, но уже от демонов и ядовитых кошмаров.

«Мы никогда не умрём, Фатияра. Нас нельзя победить», – прозвенело в голове. Это было сказано мамой очень давно, теперь то же повторила Руна, но как это – нельзя победить, если мама прикована к креслу, а папа в заражённой чумой могиле?

«Но я согласилась на такую жизнь, на то, что это может случиться со мной», – ответила сама себе Фатияра, вспоминая паучьи тенёта. Руна кивнула и на это, после чего пропала, искрами погаснув на коже, и все язвы побледнели.

Даже не размыкая век, Фатияра улавливала присутствие Шакилара. Он приходил часто, но не тревожил её покой, а ей снился лабиринт из обсидиана, в котором блуждал его дух в надежде отыскать что-то. Или кого-то.

За те дни, что она провела почти без сознания, драконы разрыли остров до недр, достали всех, кто выжил, уничтожили мертвецов, опознали погибших.

– Он не просто погиб – стёрт, – услышала Фатияра, выйдя из шатра.

Ей не понадобилось ничего уточнять. Уцелело немало фениксов, и по очереди они приходили исцелять её, но среди них не было его. Взгляд Фатияры остекленел, она замолчала даже мыслью.

Очнуться заставила весть, что Нэйджу нашёл тело зятя и без всяких сомнений объявил: князя Сого убил Аватар.

– На него, врага всего живого, – говорил Шакилар, – падёт месть Ливнера, и драконы не остановятся ни перед какой силой этого мира, пока он не будет обращён в такую же пыль, в которую бросил Люрайю Сого, наследника императора!

Услышав это, драконы заревели по-звериному, и остров задрожал, будто из-под земли на зов своего народа отвечали Дезескурант и Лингвэ. Скрепляя клятву, Нэйджу срезал пучок волос и вместе с императорскими лентами положил его на землю там, где пал Сого. Новый император отказался носить корону, пока не воздастся за смерть его друга и брата.

Шакилар прятал свой гнев рядом с Фатиярой, но она видела не пламя Великого Духа в глазах любимого, а злобу, которой ждёшь только от демона, но впервые в жизни она сама готова была жечь до обугливания костей. Отвечая на её ненависть, плавилась почва.

Всё, что могло истлеть – истлело.

Через несколько дней остров окружили десятки железных кораблей, но никому Шакилар не позволил сойти на берег, пока чума не будет искоренена. Едва восстановившись, фениксы работали день и ночь, и с ними вновь была Фатияра. Труд позволял ей отвлечься от утраты, но только наступала свободная минутка, как разум захлёстывало отчаяние. Пару раз Фатияра хотела сброситься с утёса, но себя обхватывала руками, останавливая. Задыхаясь от слёз, обещала бороться.

Спустя неделю изнеможённую Фатияру внесли на корабль. За ней попеременно ухаживали девушки, прекрасные, как богини небес, если бы таковые имели драконьи черты. Фатияра ни разу не поинтересовалась, кто они: не было сил говорить. Всё чаще думала она о прошлом, окрашенном в весенний цвет персиковых деревьев, о мягкой траве, по утру ещё блестящей от росы, о звонких ручьях под тенью широких крон. О маме и папе, их улыбках и солнце, играющем в волосах. Но потом… грохот взрыва. Крик. Отвратительный запах, незнакомый Фатияре. И отчаяние – прежде всего лишь слово.

Возле Фатияры всегда находились фениксы-целители, но они уже не могли помочь. Даже Сердце Руны не излечивало такие раны. Она чувствовала присутствие Ночжи, но не видела его. Сколько навалилось на него за короткое время, но он не забывал о Фатияре, хотя и не тревожил её сон, только скрашивая его. Гудение и вой корабельных труб походил на драконьи голоса, которые звали Шакилара, своего государя.

Ещё через несколько дней Фатияра решила сама посетить фениксов. Всех выживших везли с ней на одном корабле. Драконессы проводили её в купальню, и впервые за долгое время Фатияра увидела себя в зеркале. Время для феникса останавливается в двадцать два года, пока бич бессмертных не стеганёт, подгоняя к увяданию. В рыжину закралась седина, не слишком частая, но заметная. Щёки обвисли, лоб пробороздила морщина. Такие же, но мельче, залегли в уголках глаз. Помутнел взгляд. Прежде Фатияра, разглядывая себя, видела собственный огонь, но тот затух. Возможно, внутренняя темень драконьего корабля, гонимая только жёлто-красным светом кристаллических ламп, добавляла чертам неприятной резкости и болезненности. Но, оглядываясь на драконесс, Фатияра понимала, что те-то не такие. Действительно юные, не тронутые временем, даже если позади оставили столетия.

Когда-то Фатияре показывали портреты людей разных возрастов. Сейчас она себе напоминала сорокалетнюю смертную женщину. А ведь ей действительно сорок… Как быстро пролетели занятые у вечности годы, уравняв бесконечно живущего феникса и человека. И сейчас Фатияра не против была разделить человеческое бытие.

Давно её руки не знали ухода. Чёрные ногти потрескались и изломались, грязь въелась в погрубевшую кожу, великолепная белизна которой – гордость любого феникса. Фатияра вымыла ладони в душистой воде. Потянулась за бальзамом, но только уронила пузырёк на пол и даже поднять не сумела. Служанки натёрли её кисти маслами, обработали ногти, и снова Фатияра походила на царевну, да только не чувствовала она по этому поводу ни радости, ни печали.

Фатияре вынесли свежие одежды янтарного цвета, но без рисунка и вышивки, а причёску, собранную лишь с помощью невидимых шпилек, укрыли кружевным платом. Не траур, но близко к тому. Фатияра знала язык нарядов. Шила их, похоже, Драголин – слишком свободные для драконессы, но для непривыкшей к стеснению девы фениксов вполне подходящие. Фатияра не задумалась бы, предложи ей чудовищно узкое платье, потому что вес драконьих оков она перестала ощущать. В горе растворились её прошлые заботы об одежде.

Фениксы бросились к ней, уже не сдерживая себя, и в них не было ни толики смирения и покоя, с каким они ступают по улицам Алькашамбра. Только угроза раздавить царевну толпой заставила их отступить. А она, даже вдавленная в стену, не пыталась защититься, и удушение на миг показалось ей благодатью.

– Ваше Величество, как вы? – они кланялись без конца, перебивая друг друга, и слова тонули в гуле, а Фатияра всё не могла сосчитать, сколько же спасённых собралось в торжественном зале, выделенном для царевны по распоряжению Нэйджу. Мало, слишком мало. Остальные – в земле, раздавленные или пораженные чумой, не дождавшиеся спасения… Фатияра села на мягкий пуф, чтобы не упасть.

– Вы обращаетесь ко мне неправильно, – ответила она довольно тихо, но услышали все и смолкли. – Величество – это ваш царь Симерион, а я – Высочество.

«Он не погиб, он не погиб, он не погиб!» – Фатияра пыталась не разрыдаться. Неужели все остальные признали его мёртвым?

– Ваше Величество, отец ваш – злейший враг Сагариса, демон не мог оставить его в живых! – взялся отвечать один, почему-то напоминавший Фатияре Тэрмидэ. – Теперь Величество – вы! У нас нет никого другого.

– После моего отца страной должна править царевна Диларам. Таково его решение, – она говорила нарочито медленно, чтобы не впасть в отчаяние.

– Мы были с ним и знаем о его повелении. Но всё изменилось. И мы, и весь народ Эю желает, чтобы вы возглавили нас в тёмные времена. Вы – победительница Паучихи и освободительница теней!

– Это ваша судьба, царевна, – вступил уже другой, и его лицо смазалось для Фатияры. – Вы рождены были из святости Золотой Орхидеи, и теперь через вас её благодать должна сойти на фениксов.

Фатияра сжала кулаки. Раньше она так не делала. Затрещали под стопами корабельные доски, а фениксы попятились, и не жар пугал их.

– Вы не только похоронили моего отца, но и отвергаете его волю? Кого я должна возглавить, если вы бунтуете против своего государя? Нет, я Вашим Величеством не стану, сейчас я – Воин Света и обязана защитить мир. Иного от меня не ждите! – она развернулась и вышла, хлопнув тяжелой дверью.

Оказавшись одна, Фатияра наконец расплакалась. Знала ли она, на что обрекала себя, отправляясь в путь с Воинами Света? «Демоны нас всех приговорили, но я думала, что справлюсь с ними, потому что фениксам дарована такая сила, – она вытирала слёзы рукавом совсем не по-царски, но не могла остановиться. – Но я ничего не могу! Не могу спасти ни маму, ни папу, ни Гилтиана, ни Тэрмидэ! Я не могу убить Аватара!»

Тут кто-то коснулся её плеча, и Фатияра вздрогнула. Подняв голову, она увидела Хоуфру и несколько секунд внимательно смотрела на него, изучая. Он изменился: заметно отросли волосы, которые он прежде, будучи изгнанником сбривал, взгляд стал светлее. Без всяких церемоний Хоуфра прижал Фатияру к своей груди, и она опять заплакала.

– Скажи, Хоуфра, – наконец смогла произнести она, – мы обречены терять тех, кого любим, и жить в ненависти?

– Это война, – со вздохом ответил он.

– Значит, обречены?

Он слабо улыбнулся.

– Ты сама обвинила подданных в том, что они похоронили Симериона, а теперь и ты присоединилась к ним? Прости, но я всё слышал – уши-то у меня звериные. Знаешь, может, оно и глупо, но никогда не стоит терять надежду. Я тоже считал, что лишился всего, но смотри – чудо-таки возможно, хоть я и не разглядел его вовремя. Не сдавайся и не унывай, пока сама судьба не поведает тебе об отце. А что до ненависти… она крушит не только наших врагов, но сжирает нас самих. Так случилось со мной и с Ядулой, и все вместе с нами едва не были раздавлены этой злой силой. Слишком поздно желать не столкнуться с ненавистью, теперь, когда Аватар ранил каждого из нас. Но не думай о его убийстве. Я сделаю это за тебя.

– Почему ты?

– Я знаю, каково быть убийцей, и не хочу, чтобы ты брала на себя бремя возмездия. Убийство – то, чем заканчивается ненависть, и до него ты ещё можешь остановиться и всё изменить. После – слишком сложно, и даже казнь Аватара принесёт боль. Думая о будущем, я осознаю, что он должен расплатиться за мучения моего народа, за Миро, и готов стать его палачом, а тебя пусть минует эта участь. Ты несешь жизнь.

Только сейчас Фатияра заметила, что руки Хоуфры покрыты мелкими светлыми шрамами, глубокие царапины уже не затягивались, и на смуглой коже были хорошо видны. Ладонь Фатияры казалась слепяще белой и крошечной в сравнении с ладонью Хоуфры, а прикосновения его были ледяными, будто несли воспоминания о севере и вечной зиме.

Для Фатияры оборотень Хоуфра лежал на другой грани бытия так же, как драконы, принадлежащие земле и глубинному огню, и эльфы – дети чёрных небес. Стихии Хоуфры погружали природу в холодную дрёму, прятали за облаками светило, превращая день в ночь. И с тем он вдруг показался таким знакомым, словно сошедшим со страниц древних легенд о святых мудрецах. Кто, кроме них, говорит о ненависти без ненависти, о мести без злобы, о горечи из-за казни смертельного врага? Это нечто недоступное обычному Живущему, но, наверное, обычное для просветленного.

– Ты спасла меня от паучьего сна. До твоего прихода я успел забыть, зачем живу, а ты разбудила меня. Мы встречались раньше, я сразу понял. Ещё до наших рождений в Абероне мы не были чужими друг другу, словно нас связывало нечто, но я не могу понять, что именно, и даже Ойнокорэйт не ответил мне.

– Ты спрашивал Ойнокорэйта?

У Фатияры было много вопросов, но задала именно этот, давая себе время удивиться, что Хоуфра догадался о её отнюдь неочевидных раздумьях в эти минуты.

– Да. За миг до его ухода. Но, видимо, я должен оставаться в неведении. Как бы оно ни было на самом деле, я рад, что ты есть, Фатияра.

Он отвёл Фатияру в её покои, хотя она не просила. Слишком тесно ей стало на чёрном железном корабле в свете красных кристаллов. Хотелось ветра и неба, и она думала, что превратится в огненный вихрь и понесётся через море, чтобы утешить свою мать, чтобы напомнить Диларам о царской воле, а потом нестись дальше, на руины Даву или где теперь прячется Эллариссэ. Она не могла оставить Аватара в живых.

«Я не боюсь его убить», – сказала Фатияра себе. Да, сердце уже не жгла лютая злоба, но остался расчёт. Даже святая Руна не боялась карать, не берегла чистоту рук. Неправ Хоуфра – он настрадался, ему ли быть убийцей?

– Драконы в авангарде войны с демонами, – окутанная языками пламени, она встала перед зеркалом, чтобы видеть себя, – и я как царица, как императрица, буду первой среди них!

– Приятно слышать, но не стоит, – ответил кто-то, и Фатияра резко обернулась.

Укрытый тенью балдахина, на кровати сидел Нэйджу, такой же чёрный, как всё убранство кругом, оттого почти невидимый. Фатияра медленно подошла к любимому, остужая себя: ей вдруг показалось, что он ненастоящий, что это призрак, рождённый её больным воображением. Он выглядел плохо, хуже, чем она помнила, и ей стало стыдно, что в своём горе она совсем забыла про Ночжу. Коснувшись его ладони, она выдохнула – какой и должен быть, из плоти.

– Почему не стоит?

– Ты хочешь убить Аватара. Я тоже. Именно я это сделаю, отомщу за наших отцов, а тебе не нужно.

– Не нужно? С чего ты и Хоуфра решили беречь меня?! Может, считаете меня слабой? Я такой же Воин Света, как и вы, и тоже могу сражаться и даже убивать! Уж как-нибудь вынесу это бремя!

– Хоуфра тебя любит.

Фатияра замерла. Все чувства будто угасли, и вокруг не осталось ничего, кроме темноты.

– А ты?

– И я. Поэтому понимаю его. Желание сберечь – это не про слабость. Если сомневаешься – перед нашим отбытием вместе пойдём к Драголин. Её-то ты точно не назовешь слабой, но она не должна продолжать с нами путь.

– Но почему ты? Почему вы все рвётесь убить Аватара, зная, что будете страдать? Особенно ты! Нет, кто угодно, пусть Хоуфра, но не ты! Твоя злоба самая большая, она поглотит тебя!

На это Шакилар кивнул.

– Поглотит. Но всё равно буду я. Не только из-за мести. Аватар дал мне душу, и я, как последний памятник тому светлому, что он дал миру, должен прервать череду его преступлений!

Фатияра обняла его, не давая себе загореться, хотя чувства ожили, и душа была окутана огнём.

Глава 111. Бара Лингвэ

На следующее утро Фатияра, едва открыв глаза, аж подскочила в постели: возле кровати в резном кресле сидела вдовствующая императрица. Никого другого в каюте не было.

– Госпожа, какая честь для меня, – с дрожью ответила Фатияра.

Императрица молчала.

– Я сожалею о вашей утрате, – продолжила Фатияра, чтобы помочь государыне выйти из сумрака, в котором пребывала и её душа тоже.

– Нэйджу умер владыкой и воином, как хотел того. Для него не могло быть лучшей смерти. Слишком долгая жизнь – тоже проклятие, но оно лучше, чем ожидание конца в юности.

Фатияра с недоумением уставилась на императрицу. Зрение ещё не восстановилось, но было ясно, что государыня в трауре. Царственный сапфировый цвет сменили чёрные и белые одеяния, высокую причёску укрывал газовый плат, на пальцах не сверкали кольца, на запястьях не звенели браслеты. Ничто не тревожило проводницу тишины – смерть.

– Вы сомневаетесь в том, что мы победим? – спросила Фатияра, раздраженная безмолвием.

– Я была моложе тебя, когда началась Казнь Мира. Никто и представить не мог, что подобное возможно. Да и вы сейчас, наверное, не сумеете. То воплотился ужас, который несла миру Скверна, невообразимое зло обрело форму и пошло войной на нас. И тогда казалось, что победить невозможно. Мой супруг и патриархи Пределов собрали гигантское войско, все мужчины и способные сражаться женщины отправились в долину Эю на бой. Чудо, божий промысел, наша могучая воля – всё сложилось в общую победу. Может, и в этот раз будет так же, но речь не о том.

– А о чём же?

– Нэйджу, мой супруг, всегда поступал, как ему вздумается, даже если против была вся страна. Его ненавидели многие, но содрогались перед мощью императора, потому тихо и подло травили. Он женился на мне, хотя я меньше всех подходила на роль новой императрицы. Каждый год ему советовали взять вторую жену или хотя бы наложницу, но он отказывался. Душа нашего сына – это дар Аватара, как бы мерзко нам сейчас не было это слышать. Дар, переданный мне от Нэйджу, чтобы меня утешить. Наш сын такой же своевольный. Если он любит, то не станет прислушиваться к голосу разума. Я не осуждаю его выбор, и сама дала согласие на ваш брак, сняв со своего пальца кольцо.

Она протянула правую руку. Белее слоновой кости след от кольца ещё не разгладился.

– Но я чувствую, что ваш союз уничтожит Ливнер.

Это худшее, что могло быть произнесено в тот час, и Фатияра долго размышляла, что возразить.

– Позвольте, государыня, мы всё обсудили с Его Величеством. Дети Сого будут наследовать трон… – тут она запнулась.

– Дело не в том, кто унаследует трон после Нэйджу. Я обрадовалась бы вашему ребёнку на троне, даже если он феникс. Но то, что хорошо воину Света, не всегда полезно государю. Нэйджу из любви ко мне обрёк Ливнер на распри, мы пролили кровь, которая нужна сейчас, когда наступает Океан Штормов. В союзе с князем Сого мой сын, быть может, справился бы, но сейчас он один. Ни я, ни Мэйджина, ни Драголин в глазах народа ему не поддержка, и даже великая победа лишь ненадолго успокоит толпы.

«Если у Сого нет сыновей, они должны быть у Шакилара. Драконы. Этого хочет Ливнер».

Это походило на падение в бездну, на кошмар, который нельзя отринуть, пробудившись. Фатияра прищурилась, сдерживая слёзы.

– Могу я сказать, что думаю? – она пыталась подавить дрожь в голосе, ничем не выдавая обиду. Правительнице не дозволено проявлять низкие чувства, тем более драконьей государыне: – Ливнеру почти три тысячи лет, он устоял перед всеми невзгодами, ведь император был верен себе, не шёл на сделку с совестью, не отрекался от любви из-за страха, и Ливнер не был сокрушён, потому что из этой любви появился тот, кто его спас. Ночжа, то есть Шакилар, то есть Нэйджу… он ещё могущественнее старого императора… то есть… ну, вы меня поняли.

Отдышавшись, Фатияра продолжила:

– Мир после нашей победы не будет таким, как прежде, и она сама – не убаюкивание, а кузнечный молот, который сокрушит не только проклятое наследие Адзуны, но всё сгнившее, липкими оковами висящее на народах.

Закончив сумбурную речь, Фатияра оживилась, но слишком быстро сумрак каюты вновь погрузил её в уныние. Уголки губ императрицы чуть дрогнули.

– Звучит слишком наивно, а ты ведь не ребёнок, по человечьим годам уже зрелая. Что ж… я не понимала, почему Нэйджу выбрал меня и поставил выше всего Ливнера, но теперь знаю, почему Ночжа повторил то же с тобой. Ливнер будет раздавлен кузнечным молотом, как ты верно сказала, но во что переродится? Не каждый металл обретает достойную форму. Впрочем, то лишь искусство кующего.

Из-за пояса императрица достала свёрток красного атласа. В нём оказался белый шелковый веер с вышитым золотыми и чёрными нитями драконом.

– Есть легенда о том, что дракон смастерил веер, услышав рассказ Адзуны об оборотнях, способных призвать ветер. И дракон может поднять бурю, но это сложнейшее искусство, и для нас она неуправляема, а ветер веера мы гоним сами. Так мы познали власть над иной стихией, чего желал Адзуна, создавая перводемонов. Но чем, как думаешь, отличается его творчество от такого? – она покрутила веер в ладони.

– Творчество – это созидание, оно дарит миру нечто новое, неповторимое, быть может, в неуловимой мелочи, отличающей его от всего, что было ранее. Творчество Адзуны шло рука об руку с разрушением, оно калечило и убивало, поэтому он не творец, не создатель в тех смыслах, каких должно.

– Для вееров срубаются деревья, в которых тоже горит свет Неру, а мечи куются для убийств.

– Мы несовершенны, но даже Неру желал, чтобы в мире была смерть, только у него власть настоящего Бога и право судить всех.

«И он осудил Аватара», – не без удовлетворения подумала Фатияра. Как и всякий феникс, она не желала гибели кому-либо, но уже утратила сострадание к Аватару. Наверное, именно так ненавидели Адзуну те, кто пострадал от его «творчества», кто состарился на сотни веков, глядя, как разрушается мир.

– Грань очень тонка. Её не объяснить, но надо чувствовать. Каждый согласится, что мечи и веера должны существовать, – закончила Фатияра. На самом деле она плохо понимала, чего именно хочет от неё императрица, и надеялась в скорости разгадать.

– Ты истинно дочь Руми, – государыня слабо улыбнулась. – В твои руки не страшно вверить Ливнер, и его судьба подчинена воле Силинджиума. Возмездие настигнет Аватара, – тут она посуровела. – Не от драконов, хотя я желала бы, чтобы мой народ расправился с врагом. Только что случится с моим сыном, когда Аватар сгинет?

– Нэйджу связан с Древом. Его дух не угаснет.

Императрица вложила в ладонь Фатияры веер.

– Это ценнее моего перстня и даже короны. Символ творцов, преобразователей, учёных. Иди с ним смело, пусть он раздувает твоё пламя.

Она произнесла это не без горечи, видимо, не отказавшись от мысли, что любовь Нэйджу и Фатияры приговорит Ливнер, но смирилась с тем, что таков путь. «Делая выбор, мы никогда не знаем, идём ли божьими тропами или меняем замысел Великих Духов. Там, в Абероне, они, глядя на нас, не могут предвосхитить наш следующий шаг. Потому и существуют Адзуна и Аватар». Кто это сказал, Фатияра уже не помнила.

Закрыв глаза, она думала об отце и матери, об оставленной родине. От нянек Фатияра слышала, что рождена была как наследница и продолжательница рода Бэйшар, что, хотя родители никогда не нагружали её долгом перед Эю, она чувствовала свою значимость для страны как будущая государыня. Она легко отказалась от своей судьбы, но тогда ещё не погиб отец, а пришествие нового правителя казалось чем-то невообразимо далёким. Права императрица в том, что долголетие – проклятие. Оно смазывает ощущение времени, кидает Живущего в иллюзию бесконечной жизни, веками обманывает его разум и погружает в дрёму.

Фатияра навещала фениксов, обедала с ними, но всегда молчала, опасаясь новых просьб занять трон. За неё всегда говорил Хоуфра, и, думалось ей – для того, чтобы самому сбежать от тягостных мыслей или побыть с кем-то после своего затянувшегося изгнания и столь недолгого воссоединения с родичами, для которых он почти чужой. Фениксы спрашивали его о звериных ощущениях, о том, как он слышит язык и понимает тех, чей облик временно принимает, что происходит с его разумом.

– Я не воспринимаю язык зверей так, как сейчас ваш. Смыслы в нём не обличены в слова, они скорее заложены в оттенках голоса, движениях глаз. Их чувства богаче, чем принято думать, и глубже.

– А мы слышим слова, – ответил на это феникс. – Их речи скуднее наших, но в остальном нет различий.

– Значит, Духи одарили нас по-разному. Ваш разум остаётся высоким, но узким, а наш – приземляется, но расширяется.

Так прошло ещё несколько дней, пока корабль не причалил к столичному острову. Драконы заполнили все улицы Железного Тенджина, залезли на крыши, парили над морем – ни земли, ни неба было не разглядеть, а день стал ночью. Однако стоило шагнуть на берег новому императору, как все с вышины опустились в толпу, которая на пути Нэйджу расступалась без всякой команды. За ним следовали мать-императрица, Драголин и Фатияра, а за ними – траурная процессия. Тело Сого несли в золотом саркофаге, в алмазной урне – прах с горы, под которой погребён император.

В столице было хмуро и ветрено, но Хоуфра Секирой усмирил природу, чтобы она не трепала края одежд горожан и кудри Фатияры, а процессию освещал единственный пробившийся сквозь серые покровы неба луч.

Фатияре казалось, что она хоронит и своего отца тоже, но никто не разделял её скорбь. Фениксы и Хоуфра шли далеко позади. В чёрных драконьих глазах мелькало лишь призрение к её близости с новым государем, для ливнерцев такой неуместной в тот час, и только присутствие Драголин немного ободряло Фатияру. Она часто смотрела под ноги, на дорогу – такую гладкую, словно её полировали. По такой и босой идти не страшно. Подняв взгляд, Фатияра видела много зелени меж домов, и деревья роняли листья на красные изогнутые крыши. Этот новый мир мог быть прекрасен, но Фатияра знакомилась с ним, неся в сердце горе, оттого её окружал только мрак, а всполохами в нём оставались лишь Нэйджу, Хоуфра и Драголин.

Саму церемонию панихиды она не помнила. Её душа унеслась из нефритовых залов на освещённые солнцем лавандовые поля, в объятия богини Тинтх. Только голос гонга иногда возвращал её в настоящее, но потом снова явь не отличалась ото сна, но вдруг общий траурный покой прервала звонкая весть:

– Принцесса Мэйджина родила сына! – и разом все упали на колени. Стоять остался лишь Нэйджу. В его глазах впервые за долгое время зажегся свет.

– Айо, мой наследник, ваш будущий император.

Только сейчас Фатияра поняла, что Мэйджины не было всё это время среди принцесс, хотя уж как ни ей стоять в первых рядах рядом с императрицей.

Сразу после панихиды Шакилар и Фатияра отправились к Мэйджине. Она была ещё слаба, роды произошли раньше срока и стремительно. К счастью, не все фениксы покинули столицу и смогли ей помочь, а от зелий она спала беспокойным сном.

– Удар слишком тяжёл для неё, ­– сказал придворный лекарь. – Конечно, она выправится, но вряд ли предпочтёт жизнь во дворце тихой обители, где пребывала последние годы.

У изголовья кровати лежала маска скорби.

– Выбросите! – приказал Нэйджу. – Пора искоренить эту вредную традицию. И не смейте говорить ей о затворничестве, если печётесь о её здоровье!

Лекарь поклонился и вышел, на ходу поправляя сползший высокий колпак, на котором серебром были вышиты формулы обезболивающих зелий. Фатияра неплохо умела читать драконьи иероглифы, ещё в переписке с Нэйджу натренировалась.

– Здесь многое изменится в моё правление, – сказал он, присев рядом с сестрой, – пусть оно и будет недолгим.

Мэйджина открыла глаза и повернулась к нему, затем потянулась дрожащей ладонью к его лицу. Жест, в высшем драконьем обществе более чем неприемлемый, но Нэйджу не отстранился, не заворчал, а дал себя коснуться.

– Ты вернулся, – она слабо улыбнулась.

– И ты вернулась. Скоро мы будем вместе.

Её взгляд остекленел.

– Ты не останешься? Уйдешь воевать?

Шакилар кивнул.

– А отец нашёл тебя? Успел?

Она попробовала приподняться, но снова опустилась на подушку, а затем отвернулась. Фатияра догадалась, почему, хотя и не слышала всхлипов.

– Твой сын станет моим наследником и новым императором, а мать Нанаян в моё отсутствие – регентом. Никто, пока я жив, не посмеет посягнуть на вашу власть, – произнёс Нэйджу.

– Ты правда думаешь, – её голос звенел хрусталём, – что меня это сейчас волнует? Ты такой же, как отец. Он не боялся смерти, не боялся поставить на кон всё ради своей правды. Ты уже привык быть не принцем, а Воином Света. Отец простил тебя, раз ты здесь, и, возможно, ему открылась твоя судьба. Он сказал, что ты не захочешь править, что уйдёшь, как только будет шанс, и даже то, что Ливнер погибнет без тебя, тебя не удержит. Ливнер – это его государь.

– Тогда он уже погиб, потому что отец мёртв. Так или иначе, всё свершилось. Я не могу дать империи своего сына, но в твоём – моя кровь, за ним – моё слово. Я не брошу Ливнер сразу, десятки, может, и сотни лет я буду готовить его к новому правителю, чтобы никакая злая сила не посмела ему помешать. Я поступаю правильно. В Айо – слава Юга и Севера, будущее, которое заслужил Сого.

Фатияра едва не всплакнула от таких слов. В душе она понимала, что опасения императрицы и Мэйджины небезосновательны, но горячность Нэйджу подкупала, ему хотелось верить. Возможно, он и сам не сомневался, что из Айо выйдет прекрасный император, хотя тому день от роду.

Мэйджина снова повернулась к ним лицом.

– Я не переживу, если ты погибнешь тоже.

– Не погибну. Отдыхай, – он наклонился и поцеловал её в лоб, что в прежние времена было вообще неприемлемо между братом и сестрой даже наедине.

Фатияра немного задержалась и услышала вслед:

– Присмотри за Айо, пока ты здесь. Я боюсь за него.

Забота о младенце ненадолго отвлекла Фатияру. Он действительно родился хилым. Довольно быстро Фатияра нашла в нём знакомые черты возлюбленного. Действительно – его кровь. Айо лежал в золотой люльке под алмазным балдахином весь в шелках и бархате, который Фатияра велела сменить на хлопок. Слуги посмурнели, но исполнили. Кормили Айо молоком редчайшей кудрявой козы, купали только в хрустальной ванне. Фатияра думала, что своего ребёнка, даже если ему придётся расти в драконьем дворце, она точно избавит от этих излишеств.

По её велению Айо перевезли в Летние императорские Сады. Растить его внутри горы Фатияра отказалась, но её слово не имело бы веса, не прикажи Нэйджу делать всё по указу невесты, да и императрица поддержала. Туда же Драголин перевезла Мэйджину. Хотя роды и гибель супруга подкосили её здоровье, жизни больше ничто не угрожало, да и рядом с Гранатовым Камнем она скорее набиралась сил, а с ней и её дитя. Фатияра заметила, что мрак в драконьих душах начал рассеиваться: они стали приветливее, охотнее выполняли её просьбы, уже не косились на неё и не шептались за спиной. Всё-таки и они смогли оценить то, что сделала царевна фениксов для Мэйджины и маленького принца, как похорошели те в её присутствии.

По-прежнему ночами Фатияра плакала и засыпала на мокрой подушке. И некому было пожаловаться: каждого коснулась злоба Аватара, его желание расправиться со всеми, кто стоит на пути его безумия. Теперь Фатияра почти не сомневалась: он ненавидит жизнь, которая ему неподвластна, оттого и перекраивает законы вселенной на свой лад, надеясь так превзойти Неру.

Во время коронации нового императора не было торжественных гуляний, столица не пестрила нарядами знати. Всё оставалось траурным – так захотел Нэйджу. Он вышел на площадь, где состоялся смотр войск, в черном халате, обшитом золотом, с Пламенем Земли в руке и с золотой лентой поперёк лба. Ни фазаньих перьев, ни драгоценных заколок в волосах. Весь Ливнер видел силу клятвы Шакилара. Его голос загрохотал над толпой без всяких магикорских чар:

– Подданные мои! Драконы Ливнера, тысячи лет сторожившие границы мира! Я, император Нэйджу Шакилар, объявляю о начале великого похода против зла, в этот раз принявшего обличье Аватара Эллариссэ, некогда нашего благодетеля, а ныне врага всего живого! Подлостью он вынудил оборотней гнать Океан Штормов к берегам Обитаемой земли, самолично он убил вашего императора и его законного наследника! Ведомые его рукой, демоны опустошают страну людей, и ныне мы, самая грозная сила на этом свете, выступим против них и сокрушим, как сокрушили перводемонов Адзуны!

Драконы загудели, вдохновлённые, и многие выкрикивали, что лично готовы расправиться с Аватаром. Их ярость заводила, и сама Фатияра ощутила горячую волну чужого возбуждения. Персиковая ткань, необработанная от огня, затрещала, и Фатияра постаралась успокоиться, опасаясь остаться обнажённой в момент торжества Нэйджу. А на его лице не было ни кровинки, словно маску натянул. Таким Фатияра его ещё не видела. Словно говоря о гневе, он размышлял ещё над чём-то, что гасило его чувства, несомненно жаркие, как и у прочих.

– Со времён Казни Мира мы не заключали союзов с другими народами. Но сейчас рядом со мной – Хоуфра, герой Нанрога, спасший родину и прогнавший Эллариссэ! Святой, заслуживший право носить Секиру Бурного Моря. И царевна фениксов Фатияра, моя невеста, благословлённая императором Нэйджу, победительница Паучихи-перводемонессы и хранительница Сердца Руны! Вместе с ними я во главе объединенного войска отправлюсь на другой край Хавинора, чтобы раз и навсегда положить конец Тьме!

Тут толпа притихла. Конечно, не заметить оборотня в шубе и рыжую девушку, стоящих возле нового императора, они не могли, но словно вдруг осознали, какая сила противостоит им, коли приходится объединяться. Да и браку с фениксом они вряд ли были рады.

– Моим наследником становится Люрайя Айо, сын князя Сого и принцессы Мэйджины, а регентом при нём в моё отсутствие – вдовствующая императрица Нанаян. Он – будущее, за которое мы идём в бой, которое откроет нам новую эпоху без демонов и Океана Штормов!

Айо-наследник и громкое заявление о победе над всем злом снова взбудоражили драконов, и они закричали одобрительно, а Хоуфра усмехнулся. Для него, подумала Фатияра, такое могло быть в новинку: чтобы одного наследника доверяли матери другого. История оборотней знала много подлостей, вспомнить хоть самого Хоуфру и Ядулу.

Для Фатияры сшили настолько удобную драконью одежду, насколько возможно, а траур не требовал привычного ливнерцам шика знати. Только рыжие кудри и круглые глаза отличали Фатияру от всех, кто её окружал.

– Пришло время восстановить то, что было уничтожено в Казнь Мира – дипломатию, – произнёс Нэйджу уже на торжественном, но одновременно скромном ужине: не были ни судей, ни военной верхушки. Только Дер-Су, несколько отличившихся чинов и императрица. Мэйджина, хотя и пришла в себя после родов, предпочла остаться в своих покоях, а когда кто-то заикнулся о неуважении к новому владыке Ливнера, Шакилар велел ему замолчать.

– Дипломат звучит гордо, – произнёс Хоуфра. – Как странно, что я, не вождь и не верховный шаман, говорю от всего Нанрога.

Фатияра закашлялась и отвернулась. В зеркальных плитах пола она не сразу узнала себя. Ещё сильнее изменилась за несколько дней и сейчас скорее походила на Ларию Санар.

– Ты Воин Света и сейчас выше даже государя, – ответил Нэйджу.

– Поэтому ты идёшь, как тот, кто выше государя, – и тут добавил уже тихо и на колдовском: – Вот только меня оплачут лишь Намунея и Сумая, по тебе горевать будет вся страна.

Он третий, кто говорил об этом. Фатияра старалась не смотреть на них, а все остальные сидели далеко, кроме императрицы. И она посмурнела.

– Важнее, что я Воин Света, тот, кто защитит Ливнер, тот, кто носит Пламя Земли. Если я начну искать себе замену, то паду быстрее, чем от руки Аватара. У нас не только кровь решает, и истинным государем мой отец стал, одержав победу над перводемонами. Настоящий правитель не прячется за спинами подданных, он показывает им пример. И, когда я умру, моё знамя поднимут другие, потому что я для них был императором.

«Когда я умру…» Фатияра очень хотела уйти, даже убежать, но ноги не слушались её. Она просто опустилась на пол, но Нэйджу поднял её за плечи.

– Не умру, не бойся, – произнёс он, улыбнувшись. – Слишком многим я нужен, вы заставляете меня жить.

***

Госпожа Драголин пригласила Нэйджу в резиденцию Летние Сады для личной беседы, но он взял с собой Фатияру, потому как решил – от неё тайн быть не может.

– Отдай мне Пламя Земли, и я убью Аватара, – сказала она, едва за ней закрылась дверь кабинета. Здесь давно никого не было. Пылью покрылись красная столешница и барельефы-лотосы, потускнели кристаллы, ставни побил град, и их никто не заменил. Император редко посещал Летние Сады, построенные ещё при жизни его первой супруги Джин-Ти и переданные принцессе Мэйджине, которая живую природу любила больше, чем её отец, избравший своим обиталищем недра горы.

– Ты уже потеряла глаз и крыло. Чего ещё хочешь лишиться в этой войне? А тебе есть, что терять.

От такого ответа Драголин отстранилась и споткнулась о ступеньку, на которой возвышался стол. Рукой она держалась за живот.

– Пожалей Ливнер и своих подданных. Ты им нужен сейчас, здесь. Океан Штормов поднимется и затопит сушу, кто-то должен остановить его.

– Верно. Ты остановишь. Твоя сила огромна, ты защитишь мою мать, сестру и племянников. Я прошу тебя это сделать. Только так я успокою Ливнер.

Драголин отодвинула стул и села. Взгляд её стал совсем потерянным. Фатияре хотелось обнять её, ободрить, но она не находила нужных слов и с тем горячо разделала желание госпожи – отомстить.

– Ты сбережешь империю в моё отсутствие, – продолжил Нэйджу, – и обессмертишь Гилтиана. Ты – Бара Лингвэ, это твоё настоящее имя.

С недоумением Фатияра уставилась на него, а Драголин будто без труда поняла, о чём речь.

– Знание сути бытия даёт власть над ним – первый закон алхимии. Назвав моё имя, ты решил повлиять на меня.

Она коснулась ладонью столешницы, и та порозовела. Всё вокруг изменилось: вместо кабинета Нэйджу и Фатияра вдруг очутились в мраморном святилище. За спиной Драголин по стенам стекали звонкие струи воды, а стол стал алтарём, посередине которого была выемка для пирамидальных благовоний. Лотосы на барельефах раскрылись, а каменные лепестки стали почти прозрачными. Потолок и вовсе поравнялся с небесами, будто бы все погрузились в светлый колодец.

Преобразилась и сама Драголин: вместо верхнего зелёного платья на ней было розовое из тонкого шелка, волосы сами собой рассыпались по плечам, и спицы и заколки металлическими змеями и каракатицами расползлись по углам. Госпожа сняла повязку с глаза и Фатияра ахнула: там, где был чёрный провал, теперь мерцал изумрудный огонь.

– Бара Лингвэ, – повторил Шакилар; он словно и не удивился всем переменам вокруг: – Я видел в паучьем сне твою мать в том облике, который нравился хозяину земли, и они воссоздали его в тебе. Ты первая обитательница нашего мира наравне с Адзуной, но, разлучившись, Лингвэ и Левантэ не прервали твой сон. Расскажи, наконец, о себе.

Фатияра медленно переводила взгляд с Нэйджу на Драголин, а потом обратно, не веря в услышанное. Перед ней открылось нечто новое, прежде невиданное – союз двух Великих Духов, породивший не народ, а дитя, плод уже забытой любви. То, чего жаждут драконы и фениксы, бессознательно тянущиеся к друг другу, воплотилось в этой женщине.

– Лингвэ выточил моё тело из розового кварца и поместил в каменную утробу, где я ожила, но дремала, ожидая начала своей жизни. Я была земным воплощением Левантэ и получила её имя – Бара, и она одарила меня как феникса, но сверх того мне дана была власть двигать пласты пород и даже обрушать горы, а такая сила есть только у Аватара. Рассорившись, мои создатели лишили меня памяти, оставив лишь тоску по иному миру, ещё не осквернённому ни Тьмой, ни гордыней. Океан Штормов знал о моей прежней святой мощи и не приближался к острову, где я пробудилась.

Драголин замолчала, а Фатияра было открыла рот, чтобы расспросить госпожу обо всём, но не решилась. Не ощущала в себе права на равных говорить с дочерью богов.

– Лингвэ хотел, чтобы я стала мостом между Лариниором и Землей, не принадлежа ни тому, ни другому; Левантэ же мечтала о судьбе Живущей, которой лишена была сама. Она обездолила меня и отдала Лингвэ, но взамен потребовала уравнять меня со всеми народами, чтобы я обитала среди них не как божество, но первая среди равных; отец согласился, но сказал, что счастье моё будет хрупким, потому как всё, что не его стихия – хрупкое. Это то немногое, что я помню. Даже любовь не сумела объединить Левантэ и Лингвэ, живое и неживое.

Снова прервавшись, Драголин посмотрела наверх, на укрытое серыми облаками солнце.

– Я всегда знала, что не разделю жизнь с драконом, хотя мысль о том, что ты станешь моим женихом, была мне приятна. К счастью, для тебя всё сложилось наилучшим образом. Ты не просто выбрал сам – но твой выбор признали все. На такое способен только по-настоящему сильнейший. Может, тоска древних дней развеется благодаря вам, – она подошла к Фатияре и Нэйджу, и положила свои ладони на их. – Во всяком случае я не считаю, как прочие, что ты, мой император, ведешь Ливнер к гибели. Ты открываешь для него новую эпоху. Но чтобы сбылась мечта не только Живущих, но и Великих Духов, вы оба должны выжить, а зная вас и то, как высоко вы цените чужую жизнь и куда ниже свою, опасаюсь, что этого не случится.

Глава 112. Воспоминания о целителе (часть 1)

Осень в самом отвратительном своём проявлении властвовала в Лиёдари. Листья гнили прямо на деревьях, а опадая, укрывали влажным коричневым ковром землю, сначала измученную ранним, противоестественным холодом, а потом нежданным теплом. Дворцовые колонны увивал сухой плющ, сучья выбили окна и теперь роняли слёзы талой воды на каменные плиты. В парке перед дворцом царила вечная мгла из-за крон молодых деревьев, разворотивших брусчатку и взявших в кольцо некогда звонкий фонтан, в чаше которого ещё не высохла снеговая вода.

Укутанный тьмой Эллариссэ днями бродил по давно нехоженым тропам. После потери Даву он пожелал вернуться сюда и ненавидел себя за это. Место, где он вырос, пришло в запустение. Людям был не по нраву покинутый дворец лиёдарского царя, к моменту их пробуждения давно заброшенный, и эльфы сторонились прикасаться к скорбной памяти Даэри Далара.

Неподалеку с гор текла река, на берегах которой памятниками сами себе стояли разорённые мертвячьей чумой деревни. Из-за снега, принесенного вьюгой из Даву, река разлилась, подтопив домишки, годящиеся дворцу в далекие правнуки и будто бы недостойные занимать место возле него. Но Эллариссэ одинаково хотел, чтобы и рыбацкие хижины приговорённого человечества, и отчий дом сгинули в прошлом, а возле Пепельных гор разросся непролазный лес, объединяя Лиёдари и Синдтэри.

Эллариссэ боялся навещать Симериона. Тот, обессилевший от ядов Кнуна, был заперт где-то в подвалах, и никто из демонов, облюбовавших дворец, не опасался его побега. Они носили царю фениксов воду и мясо, насмехаясь над его любовью ко всему живому, а потом избивали, как это делают неспособные ни к каким чарам грабители, если им удаётся застать врасплох какого-нибудь ночного путника. Эллариссэ всё видел, но ни разу не слышал крика. Стиснув зубы, Симерион пытался отогнать своих мучителей огнём, но слишком ослаб и не мог напугать даже Пангулара, ничтожнейшего из свиты Сагариса.

Ару не участвовала в пытках и вообще не показывалась во владениях Далара. Кажется, Эллариссэ и не видел её со дня нападения на драконью крепость. Все демоны погрузились в работу над Семилепестковым перстнем, и с каждым часом Эллариссэ чувствовал, что крепнет, но это была не крепость тела, а нечто потустороннее, мраком проникшее под кожу и заменившее собой мышцы. Эллариссэ успокаивало, что ему почти не нужно ни есть, ни пить: он стал остерегаться воды. Началась пора дождей, и каждый раз, стоило первым каплям коснуться земли, Эллариссэ прятался в глубине дворца, где не достанет стихия, но там им овладевал страх иной природы, ещё более мерзкий и прежде чуждый.

В один из бесконечных дней в круговороте сырости и гнили Эллариссэ решился спуститься к пленнику. Может, желал ощутить нечто сильнее ужаса, нечто, способное сгладить, пусть и через боль, мучительное предвосхищение конца.

Мерцал единственный красный кристалл, и его свет, непохожий на лунный, был неприятен эльфу. Изувеченный и состарившийся Симерион сидел в углу, уронив голову на грудь. Не знай Эллариссэ, кто перед ним, не признал бы в пленнике царя вечно юных фениксов. На изгрызенных чумой серых руках вздулись вены, опухшее лицо измазано кровью, которую негде и нечем смыть, царская одежда превратилась в грязные лохмотья. Почти таким же был сам Эллариссэ, вышедший из сосуда. С ненавистью Симерион посмотрел на Аватара.

– Исцели себя! – приказал Эллариссэ.

Симерион не шелохнулся, но взгляд его сделался ещё злее.

– Ты уже сдался или настолько беспомощен?

– Я не подчиняюсь демонам.

Тьма холодного подвала, давно не помнящего винные запахи, свернулась в руках Эллариссэ копьём.

– Тебе лучше так со мной не разговаривать, – процедил он сквозь зубы, – я легко могу тебя убить.

Тайно он желал мольбы о смерти, но Симерион промолчал.

– Ты делаешь это назло мне? Думаешь впечатлить меня своим упрямством? У тебя сейчас есть шанс спасти себя, свою семью, своё царство! Подчинись, обещай не мешать мне, и я не трону ни тебя, ни Фатияру, ни других фениксов.

Долго Эллариссэ ждал ответа, но когда его терпение иссякло, а копьё нацелилось в грудь Симериона, услышал:

– Ты вместе с демонами ведешь мир к гибели. Разве ты воспротивился, когда они похитили оборотней? А когда Ару сбросила бомбу на Руми? Или когда перводемон напал на Имерлих?

Эллариссэ попятился.

– Слишком ты самонадеян, раз смеешь обвинять меня! Может, тебе уже и не жалко себя, потому что одряхлел умом и телом, но и всё, что имел, готов обречь? Теперь в моём походе любой, кто смеет мне мешать, будет раздавлен! Ты решил за Руми и Фатияру, что они умрут?!

– Они умрут, если не одолеют тебя.

Убить бы его, как до этого Сого и Гилтиана, но что-то останавливало Эллариссэ, словно какая-то сила оттягивала руку с копьём назад, но не для броска.

– У тебя последний шанс, Симерион. Отступишь – я сам удержу Сагариса от расправы над вами, я пока сильнее него.

Это «пока», невольно вырвавшееся у Эллариссэ, ранило сильнее вести о Руми и всех обвинений. Он отвернулся, попытавшись спрятать чувства во мгле, но проницательный взгляд Симериона настигал всюду. Нет, огонь не погас в этих глазах, а с каждой секундой разгорался ярче, и теперь кожей Эллариссэ ощущал гнев феникса.

– Ты правда думаешь, что удержишь меня? – раздалось за спиной.

Резко обернувшись, Эллариссэ увидел Сагариса. Тот, облачившись во мглу, вошел бесшумно, хотя Эллариссэ был уверен, что ощутит колыхание пространства. Аватара почти невозможно было застать врасплох, дар Магикора он развил как никто другой.

– Извини. Я лишь проверял покров Семилепесткового перстня. Или ты думал, что одному тебе достанется всё могущество? – пожал плечами демон.

– Даже покров перстня не мог притупить мои чувства, – прошипел Эллариссэ.

Сагарис обогнул Аватара и встал напротив Симериона.

– Лариоса прав в одном – ты одряхлел. Конечно, ты бы мог себя исцелить, но есть ли смысл продлевать собственную пытку? Мы всё видим и не дадим тебе сбежать. И всё равно ты – царь фениксов, великий Симерион, от которого мы желали избавиться так же сильно, как от Аватара, а что уж говорить о твоей жене… да, она воистину наш злейший враг, лишивший нас вечной власти над захваченными душами. Но её здесь нет, а ты есть. Любой пожелает прийти тебе на помощь куда сильнее, чем каким-то оборотням, никому не нужным на краю мира… Итак, твоя жизнь в обмен на жизнь Воина Света.

Впервые Симерион вжался в стену.

– Как тебе моё предложение? – поднял бровь Сагарис.

– Ты этого не сделаешь! Они ни за что не согласятся! – взвыл Симерион.

– Почему это? Считаешь, что никто, кроме них, не сумеет нести артефакты и убить Аватара? Допускаю, что дочерью дорожишь не только из-за этого, а как с остальными? Какое тебе дело до человека, этой надоедливой мухи? Его, признаться, стоило прихлопнуть в твоём дворце, забыв о перводемоне. Или до Лу Тенгру? Вот уж прекрасная возможность уничтожить его. А что с принцем Нэйджу? Ты разве не желал его смерти, бросив обожженного подыхать? Я видел это в твоём сердце. Очень горькое сожаление – сладость для любого демона.

Симерион задрожал, а воздух меж тем сильнее накалялся.

– Никто не придёт! Они дадут мне умереть!

– Да неужто? Сам бы дал? Вот так, зная, что можешь спасти? Надеюсь, ты не думал, что тебя захватили просто чтобы попинать? Великое удовольствие, не спорю. Лучше было бы только сварить тебя в Скверне, а потом подкинуть Руми!

В руках Эллариссэ всё ещё было копьё, и снова он испытал острое желание проткнуть Сагариса. Зачем он нужен, если Семилепестковый перстень почти готов? А так можно доказать Симериону, что не демон здесь командует.

– Что думаешь, Лариоса? – Сагарис повернулся к Эллариссэ.

– Это разумно, – кивнул тот, уловив насмешку во взгляде демона и поняв, что не спрятал свои мысли.

Усмехнувшись, Сагарис растворился в темноте. Эллариссэ тоже шагнул к двери, как услышал:

– Остановись, Элу!

– Мне не за чем задерживаться, – ответил он и вышел.

***

Сагарис восседал на каменном троне Далара, подняв крылья так, чтобы они накрывали всё тело тенью, почти такой же серой, как и всё кругом. Здесь никто давно не бывал, и пыль стала пухом на стенах и полу. Потускнели витражи. Сагарис восхитительно дополнял собой это царство упадка, и Эллариссэ даже не хотелось прогонять его, хотя чувства предательски шептали, что и не сможет.

– Что ты выиграешь, обменяв Симериона на Воина Света? – спросил он у демона.

Тот резко подался вперед, и Эллариссэ чуть дрогнул.

– Ты же со мной согласился.

– Это подарит им недолгое смятение, но они найдут замену.

– Замену? Это потому, что легко найти замену, они полезли в Даву драться с тобой, неподготовленные, рискуя всем? Нет, Лариоса, каждый в этой шайке – исключительный алмаз, хотя неприятно это признавать. Даже уничтожив одного, мы ослабим всех, или там на каждого есть свой Лу Тенгру?

Эллариссэ поморщился.

– Есть такое слово – дружба. Не уверен, что ты помнишь.

– Дружба? Как у тебя с Радужным Змеем? Видимо, твоя была ненастоящая, раз ты предал его.

Сжав кулаки, Эллариссэ телепортировался из зала под хохот Сагариса.

«Предал?! Да как он смеет! Мерзкий труп совсем перестал со мной считаться! Я не предавал Айдохведо, он сам помешал мне! И не бросал, и не убивал!»

Эллариссэ чувствовал, что Змея больше нет ни в одном из миров, но не мог понять, почему. Даже Аватару не под силу расправиться с Духом.

Солнце никак не могло пробиться через фронт туч, чтобы, отразившись в небесных каплях, сотворить радугу. Эллариссэ закрыл глаза.

«Не мешай мне, Айдо!» – крикнул он тогда в прошлом, но Радужный Змей, раздувшийся, как река в половодье, заслонил собой небеса.

Эллариссэ мерил шагами тёмные галереи.

«Они хотят, чтобы вместо меня был демон. Но чтобы стать демоном, нужно разорвать своё сердце. А я не убивал Лилану, и Айдохведо не убивал. Он не мог умереть и просто ушёл в Колодец до нового перерождения. Это его выбор».

Прибегать к дару Силинджиума он не стал. В этот раз Эллариссэ положился на собственную память и, к собственному удивлению, легко воссоздал в сознании пейзаж Лиёдари двухтысячелетней давности.

Последний месяц лета приносил с собой грозы, и под тёмно-фиолетовым небом уже теряющая яркие краски степь казалась золотой. Деревни и городки лиёдарцев теснились вдоль рек, но мало кто подбирался к их истокам у Пепельного хребта. Считалось, что там обитает зло. Когда горы грохотали вместе с небесами, эльфам слышались голоса демонов. Они сами так сказали Эллариссэ, тогда ещё простому лекарю, кочевавшему от деревни к деревне. Как раз перед грозой его занесло в предгорье.

«Господин Нинъяр, наконец-то!» – крикнул супруг роженицы, когда Элу появился на его пороге.

Женщина мучилась от схваток вторые сутки, и некому было помочь ей во всей округе, благо для посланий эльфов нет времени, а для самих детей Аэлун – расстояний. Прослышав, что в степях есть лекарь-зельевар, несчастный супруг, которого звали Торн, через старосту передал весточку, и Эллариссэ не отказал. Ему, цареву сыну, было плевать, что его зовёт бедняк, который даже писать по-колдовски не умеет и сам ни на что не способен. Просвещение Унгвайяра пока не рассеяло мрак невежества в дальних уголках Нэти, но что теперь Элу до забот императора. Он представлялся Нинъяром – «безродным» с первичного языка, и не назывался ни Даларом по отцу, ни Лу как дитя царя, ни тем более Лариосой. Пусть все удивляются – как это такого доброго эльфа могли наречь безродным? Наверное, он смешанной крови, раз волос каштановый, как у лиёдарца, а кожа бледная.

Дом Торна был беден: всего одна комната, половину которой занимала глиняная печь. Аппетитно пахло лепёшками. Кроме печи, стола да пары лавок – ничего. Однако полы подметены, посуда вымыта, в углах нет паутины. Эллариссэ предположил, что хозяйка не бросила домашних дел в надежде, что они помогут ей разродиться, но в итоге слегла от боли и стонала, отделённая от мужчин занавеской. Эллариссэ велел Торну принести и вскипятить воды, а сам взялся за дело. Ему приходилось принимать роды, но не ускорять их. Он не знал, сумеет ли спасти измученную женщину, но стоя над ней, поклялся, что не даст ей погибнуть, как погибла когда-то его мать.

Единственное, что унёс он из Домэна, оставив там все имена и титулы, это дорогие лекарские инструменты из стали, подаренные лично магистром Эрмином, а он их заказывал у драконов – эльфы тогда не умели создавать сплавы.

Эллариссэ пришлось всё делать в одиночку и быстро. Он неплохо освоил пространство и мог свернуть его там, где нужно, чтобы помешать кровотечению, но лишней пары рук явно не хватало, а ошарашенный Торн только принести воды и мог. Пот заливал глаза, дрожали пальцы, но Эллариссэ не позволял себе хоть сколько-нибудь неточного движения. Слишком многое сейчас зависело от его искусства.

«Держи!» – Элу передал отцу посиневшего младенца, а сам, перерезав пуповину, взялся зашивать.

Быстрее. Ещё быстрее. На грани возможного. Элу должен был везде успеть, но опоздал: ребёнок так и не закричал.

Его жизнь угасла, и Элу молча плакал над бездыханным малышом.

Снаружи грохотало так, словно перводемоны воскресли и грозились уничтожить мир, но Элу как оглох. Он вдруг ощутил себя чудовищно беспомощным. Когда-то в Лиёдари обитали фениксы, и некоторые из них лишь прикосновением могли избавить от раны или хвори. Но, откликнувшись на зов своего истекающего кровью народа, они покинули степь, и на долгие годы не осталось никого, владеющего лекарским искусством. Никто не сумел помочь матери Элу. Сам он выкарабкался лишь чудом, но не смог сотворить такое же чудо для младенца.

Известность юной героини Руми росла и за пределами Эю, и от этой славы Элу становилось лишь больнее. Феникс бы удержал жизнь дитя, а не трясся в слезах перед воющим от горя отцом, который подпирал спиной дверь. За ней тоже кто-то выл или рычал, вторя грозе.

Супруга Торна пришла в себя под утро, и только тогда Элу опомнился. Отдав крохотное окоченевшее тельце отцу, он стал заботиться о матери. Поначалу она отпихивала все лекарства и молила лишь о смерти, но постепенно затихла, ещё слабая после кровопотери.

«Я не сдержал обещание, – тихо произнёс Элу, гладя её руку. – Когда-то поклялся, что никому не дам погибнуть, но, в итоге, солгал самому себе».

«Ты сделал, что мог, – вмешался Торн, – и никто бы не сделал больше. На всё воля Духов, и они, видимо, прокляли нас».

«Духи не проклинают», – ответил Элу.

«Тогда отчего мы так страдаем? Наша земля скудеет из года в год, скоро станет пылью! А сколько детей погибло и женщин? Словно тайные силы изгоняют нас отсюда».

«Это демоническое поветрие. Горы близко, а за ними пустыня. Её жар иссушает почву, а мор – творение демонов-изгнанников, их попытка отомстить императору».

«Значит, – вздохнул Торн, – мы так и будем страдать. Пустыня и демоны в ней никуда не денутся, а императору дела нет до наших мучений. Мы, лиёдарцы, для него чужие».

Элу очень хотелось возразить, но он сдержался.

«И ладно бы оно одно, – продолжил Торн, – но каждую грозу с гор спускается чудовище и душит наши стада. Я слышу его рёв сквозь гром. Я боялся, что оно приползёт сюда, чтобы сожрать моего ребёнка».

Голос его дрожал, и Элу по-настоящему стало страшно, хотя ему быстро удалось вернуть себя к мысли, что здешние эльфы немощны, и их способен напугать даже хищник, искажённый Скверной. Чтобы подтвердить догадку, он спросил:

«А ты его видел?»

«Самого – нет, только следы на грязи. Это огромный змей».

«Надеюсь, хоть отследили, где обитает?»

Судя по недоумённому взгляду Торна, Элу понял – всевидящим взором здешние селяне то ли не соображают воспользоваться, то ли не могут. Затем посмотрел на укрытое тряпицей мёртвое тельце и, сжав кулаки, произнёс:

«Я разберусь с этим чудовищем».

«Ты что! – воскликнул Торн. – Да оно если ляжет – собой реку перекроет! Не надо, Нинъяр, ты нужен эльфам, другого такого для нас нет!»

А Элу глаз не сводил с ребёнка и слушал всхлипывания матери.

«Я разберусь. Я не такой, как вы, а сильнее».

Это не ложь. Элу был гораздо могущественней и искуснее любого из местных, но ничтожно слаб в сравнении с отвратительным, таким же, как он сам, изгоем, который бродил где-то поблизости, и так же, как Элу, пытался убить себя руками демонов.

Змея отыскать оказалось несложно, как и подобраться к его логову на западном склоне одной из обожженных гор. Элу готовился сражаться, понимая, что в каменной пустоши живое существо обитать не может, а, значит, это напитанная Скверной вечно гниющая тварь. Если она не очень сильна, её выйдет сдавить путами, а потом сразить лучом. Элу уже призвал руну света, но на собственную ладонь смотрел с недоверием, опасаясь, что чары подведут. У «того» всё получалось с первого раза, магикорскую и звёздную науку он осваивал вдвое быстрее иного одарённого. Однажды он действительно выйдет против Сагариса и одолеет его даже без Эрес-Гронда. Так что ему какое-то отродье Тьмы, наводящее ужас на окрестные селения. Элу обещал себе быть не хуже. Пусть он умрёт, но гордо стоя на ногах, без страха, с достоинством. Как тот, кто готов до конца ответить за свои слова.

И шагнул в темноту. Она не пугала эльфов, свет их глаз гнал её прочь и пугал тех, кто привык к ней. Послышалось шипение. Блеснули золотом глаза, и то ослабило страх Элу. Цвет Скверны – красный, и уж нижайшая тварь алый огонь во взгляде не спрячет.

Многометровый змей извивался у дальней стены, с несвойственной животному злобой глядя на гостя. Пронзая взглядом мрак, Элу понял, что у змея не чешуя – перья. В грязи и крови пернатое чудище билось, ветвистыми рогами царапая свод пещеры, но не нападало, напуганное светом Элу.

«Живой. Ему больно».

Элу подошёл чуть ближе, чтобы у мглы не осталось от него секретов. Пол был усыпан перьями, в теле змея зияли крупные раны. Он вгрызался в себя, надеясь выесть зуд, беспокоящий его, но не забывал про гостя, пытаясь напугать его пастью, полной кинжалов-зубов.

Снова Элу пожалел, что не родился фениксом: тот бы успокоил любую тварь, подобрал для неё слова на её языке, да и свет, который он несёт – исцеляет, а не ранит. Аэлун подарила своему народу карающий меч, но держать его у Элу не было сил. Он хотел лечить, а не бить. Опустив руки, он медленно потянулся к своей холщовой сумке, в недрах которой лежало нужное снадобье. Теперь его нужно было выплеснуть хотя бы на одну рану, чтобы змей понял, что ему хотят помочь, пусть Элу и сомневался в его разумности. На землях фениксов и близлежащих все животные умнее своих собратьев, но что ожидать от этого существа? Элу не припоминал, что видел подобное в бестиарии.

Брызнув зельем, он сразу телепортировался, спасаясь от смертоносного броска, и долго лежал на траве, надеясь, что бешено колотящееся сердце уймётся.

С тех пор Элу каждый день посещал змея, опрыскивал его зельем и сбегал. Вскоре прогремела ещё одна гроза, но селяне отметили, что больше их стада никто не рвал. Болтливый Торн всем рассказал, что Нинъяр одолел тварь, и эльфы бросились собирать что было ценное, надеясь расплатиться со спасителем. Элу ничего не взял. Смерть младенца ещё терзала душу, притупляя страх перед змеем, и даже то, что раны того затягивались, а сам он становился спокойнее, не утешало. Элу не животных мечтал исцелять, и то, что делает он, казалось ему простым.

Через некоторое время змей уже не пытался кинуться на лекаря, а ждал его, подняв голову, и шелестел, едва видел. В шипении Элу слышались колдовские слова, с каждым разом всё отчетливее, что походило на бред. Понимали животных лишь фениксы.

Однажды Элу поймал горную козу и приволок её в пещеру, ожидая, что змей заинтересуется добычей, но этого не произошло. Чудовище давно не охотилось, но голод его будто и не терзал. В блеющую, в ужасе ожидающую смерти козу он ткнул носом, и её сердце не выдержало. Она рухнула, протянув ноги, а змей несколько минут глядел на неё, а после свернулся кольцом в тёмном углу. Элу уже вышел на свет, как вдруг отчётливо услышал:

«Нин синнэ лариэ Элу Тенгру».

«Не искушай убийством царя вечных небес», – и «вечные небеса» отчего-то прозвучало не на колдовском, а на первичном. Элу кинулся назад, но застал недвижимого змея, не заинтересовавшегося посетителем.

«Это ты сказал?!» – крикнул Элу, но не получил ответа.

«Если он, то решил меня вызлить своим «Элу Тенгру»? Откуда он знает?» – Элу обозлился, но быстро успокоил себя. Гнев ему сейчас не помощник, а вот что же за тварь облюбовала пещеру и почему она перестала есть, стоило выяснить. Ни голод, ни жажда его не выманивали.

Продолжая опрыскивать зельем раны, Элу надеялся ещё что-нибудь распознать в шипении. Змей словно обиделся, но в глазах его читались чувства, которых не могло быть у ползучего гада. И с той поры Элу часто наблюдал над горой радугу, которая мостом соединяла небеса и землю, и уже тогда возникла смутная догадка о том, кто же этот странный змей, но поверить в неё было почти невозможно.

Однако змей молчал, и Элу крепко задумался, как разговорить подопечного. Для этого приносил свои лекарские заметки, громко и чётко проговаривая слова на колдовском языке. Затем, догадавшись по вялым движениям змея, что тому скучно, перешёл на рассказы о городах, ярмарках, моде и многом другом, что дикая, но до странного разумная тварь точно никогда не видела. Тут змей оживился. Элу даже показалось, что тот силится о чём-то спросить, но шипение перестало даже отдалённо напоминать речь. Тогда Элу начал покупать и приносить дорогие, хорошо иллюстрированные книги, чтобы не только объяснять, но и показывать. Змей слушал, Элу в этом не сомневался, хотя и знал, что ползучий брат глух, а пернатый как Живущий, но в странном теле.

Постепенно змей начал повторять слова. Сначала простые со многими шипящими, затем – сложнее, и снова перешёл на фразы. Ему нравилось касаться языком руны и называть её, он словно развлекался так, но ничего глубокомысленного больше ничего не изрекал. Элу казалось, что змей опасается его злобы, что лекарь больше не придёт.

Глава 113. Воспоминания о целителе (часть 2)

Элу не забывал и о лекарском долге перед эльфами. Он носился по селениям, и вскоре все в родном краю узнали о добром и искусном Нинъяре. Даже бывший царь Далар.

Его внимание Элу совсем не хотел привлекать, потому в городах появлялся редко, и никакими деньгами его было не заманить в богатый дом. Стоило ли бояться отца? Далар утратил прежнюю власть и, по слухам, стал хвор. Оттого страдал Элу, думая навестить его, но вспоминал, как сам смешал кровь родителя с ядом, и прятался вновь и вновь.

Ещё его пугал «тот». Он бродил поблизости, выискивая демонов, и пару раз Элу всерьёз испугался, что видим взору своего врага, и «тот» отомстит, расквитается за своё изгнание. Но, вероятно, самозванный царь вечных небес не желал этого настолько сильно и позволял Элу заниматься полезным делом.

«Как мерзко, что даже сейчас он сильнее меня, что я зависим от его милости», – от злости Элу пнул камень, и тот вылетел из пещеры под стон боли. Змей поднял рогатую голову.

«Завидуешь…» – послышалось в его шипении.

«Раз уже хорошо говоришь, отвечай: кто ты такой?»

«Элу Тенгру».

Элу захотелось швырнуть камнем в змея, чтобы тот заткнулся, хотя полминуты назад сам просил о разговоре. Раз эта тварь, подобно демонам, читает сердца, то не может не знать, как бесят Элу эти слова! Едкие, как кислота, невыносимые! Не выдержав, он закричал, а змей подполз к нему, взяв в кольцо. Морда его была теперь напротив лица Элу.

«Тебе… больно. Ты можешь вылечить себя… как меня?»

«Не могу, – прохрипел Элу, сжав кулаки, и руна света ещё сильнее стала жечь кожу. – Моя боль душевная».

«Как тебя зовут?» – спросил Змей почти без запинки.

«Если способен залезать в голову, то прочти», – буркнул Элу.

«Я не читаю мысли… это делают лишь демоны… я вижу истину. Ты – Элу… Лариоса…»– из-за шипения Змея, сопровождавшего всегда его речь, «Элу Лариоса» получилось похожим на «Эллариссэ», и Элу, ожидавший, что озлобится на своё имя, успокоился.

Змей уполз вглубь пещеры.

«Если не хочешь звать меня Элу Тенгру… зови… Айдохведо», – донеслось издали.

Элу замер и, как потом казалось ему, простоял так несколько часов. Айдохведо, Элу Тенгру… это не имена земных существ. У него не было книг, чтобы прочесть о том, кто мог так называть себя, не было в округе и никого, кто подсказал бы. Одиночество терзало Элу острыми ножами, и глубокие раны не заживали.

«Этот Змей, кем бы он ни был, умен, и его не обманешь. Но, может, и не стоит».

***

«Всё-таки надумал меня навестить? Я думал, ты обиделся».

Колдовская речь теперь не была прерывистой и звучала так, словно её произносил самый обыкновенный эльф, если не обращать внимание на шипение.

«Вижу, тебе становится лучше. Ты останешься здесь или отправишься куда?»

Договорив, Элу отвёл взгляд в сторону. Ему больно было признаваться, что успел привязаться к Змею как к подопечному, а теперь, открыв его разум, и вовсе не хотел терять.

«Моё тело слишком тяжелое. Я не могу летать».

«А летал?» – Элу снова недоумённо уставился на Змея.

«Да. До того, как я рухнул с небес, моё тело было легче облаков, и я скользил в слоях воздуха, властвуя над ними».

«Так ты Дух? Старший владыка небес?»

Змей кивнул и зашипел, видимо, иначе не сумев показать радость.

«Безумие. Как такое может быть?»

Пытаясь сохранить спокойствие, Элу осматривал язвы Змея. Они зарубцевались, и вокруг начал пробиваться пушок, как у птенца.

«Я много лет пробыл на Земле. Моё тело стало тленным, я почти забыл, кто я. Только полз и полз, пока солнце и яды пустыни уничтожали меня. Хотя божественная мощь оберегала меня от гибели, но и от неё осталось лишь эхо. Я опустился до убийств, но мою утробу не насыщала мёртвая плоть, и я не понимал, что делаю. Я – дитя воздуха, воды и света, государь неба, правая рука Великой Афелиэ! А ты вернул мне многое, но ещё не всё».

«А…»– только и сумел ответить Элу. Слишком сложно было ему осмыслить услышанное, и он продолжал изучать шрамы, тайно надеясь, что чувства его обманули.

«Эй, Лу, ты что молчишь?»

«Раз ты бессмертный Элу, то я – Лу?»

«Я заметил, что Элу тебе не нравится. Пусть будет Лу. Ты не против?»

«Он не так уж умён», – Элу поморщился, а вслух произнёс:

«Так ты из Аберона?»

«Невероятная сообразительность».

Ехидство Змея начало раздражать Элу, но одновременно оживляло его сердце, разгоняло тоску. Одно любопытство мало напитывало силой измученную душу.

«Да, я из Аберона, – прерывал Змей долгое молчание. – У меня там даже замок есть, мало кто из Старших может этим похвастаться».

«У тебя странная манера говорить для божества. Я вас как-то иначе себе представлял».

«Ну уж извини, такой вот я, – неспособный усмехнуться Змей только громче зашипел. – Нас, как и вас, Неру милостью своей сделал личностями, и мы все разные. Кого-то вообще от ваших шутов не отличишь».

«А ты можешь вернуться?»

Змей покачал головой. Его жёлтые глаза потускнели, в них почти не было видно тонких зрачков.

«Я не знаю, остались ли со мной мои силы. Если да, использовав их в тленном теле, я распадусь, ведь меня, в отличие от тебя, не удерживают Корни Древа. Вернуться в Аберон я могу только через Колодец Творения. Конечно, быть может, но навряд ли…»

«Что навряд ли?»

«Если я восстановлюсь полностью, то верну божественное тело и смогу лететь. Тогда нужно будет открыть врата небес, и в прежнем виде я появлюсь перед Неру».

Элу начал нарезать круги по пещере. Ни у одного эльфа не хватит силы поднять такое тело до неба, если он, конечно, не…

«Нет, – размышлял Элу, стиснув зубы. – Я никогда не попрошу его об услуге. Он меня ненавидит. И даже его сила не настолько велика».

«Я продолжу тебя лечить, – сказал он. – Может, если твоё тело исцелится до конца, ты вернёшь себе всю мощь».

От неожиданности Элу дрогнул: тяжёлая рогатая голова опустилась на его плечо.

«Почему ты такой добрый?» – спросил Змей.

«Я просто лекарь. Я стараюсь помочь всем».

***

Однако Элу не знал, как избавить Змея от шрамов. Не было таких снадобий. Единственное, что он сумел придумать – это позвать на помощь феникса. И не какого-нибудь.

Жена Торна работала по дому и в поле, но время от времени хваталась за живот, будто надеялась ощутить внутри него движение. Элу не мог находиться рядом с ними, а его звали часто и хвалили громко за то, что избавил от чудовища.

«Как жаль, Нинъяр, что вы за это платы не берёте, – сказал староста, тоже зашедший к Торну на чай. – Деньги вам явно не лишние, уж так вышло в нашем мире – всё продаётся и покупается».

«Я не бедствую», – коротко ответил Элу, хоть это и было ложью. Забери он драгоценности и одежды, подаренные Унгвайяром, вырученных за них денег действительно хватило бы на много лет, но так он и раскрыл бы себя, как царевич. А этого боялся сильнее всего.

«Не сомневаюсь, – кивнул староста. – Во всех деревнях только о вас и говорят, и, признаюсь, немало тех, кто ваше искусство ставит выше силы фениксов».

«А должно быть иначе?» – послышалось за спиной Элу.

Обернувшись, он увидел жену Торна, замершую с метлой в руках.

«Конечно, дорогая, – ответил староста, – то, что делает Нинъяр, зовется мастерством и не каждому доступно, но дар Неру – это дар Неру».

Он, видимо, хотел продолжить свою мысль и сказать, что будь на месте эльфийского лекаря некто вроде Руми, то не потеряла бы семья Торна ребёнка, но ума хватило промолчать, хотя Элу всё понял.

«Способный спорить с судьбой может быть сильнее одарённого», – загадочно произнесла женщина и вышла под недоумённые взгляды мужчин.

«Что бы я ни делал – всегда недостаточно. Я не могучий феникс, а тот, кто «спорит с судьбой». Нет, она не права, и что может понимать глупая крестьянка? Я не вылечу Айдохведо», – мысли причиняли Элу боль.

Вечером он был уже возле пещеры. В лучах закатного солнца она походила на пасть гигантского зверя, терпеливо ожидающего, когда добыча сама залезет в глотку. Вот такое пристанище себе выбрал государь небес, Старший Дух Айдохведо. Выдохнув, Элу вошёл.

«Мне надо будет надолго отлучиться. Я знаю того, кто точно тебе поможет», – произнёс он, заметив Змея, а тот сильнее скрутился, став похожим на пружину.

«И кто?»

«Её зовут Руми, она исцелила перводемона».

Змей посмотрел вверх.

«Знаешь, когда делили дары, я был в Абероне. Фениксам действительно дана великая сила, но, думаю, ты бы справился и без неё».

«Не справился бы, – Элу отвернулся. – Все мои старания меркнут перед способностями фениксов. Думаю, именно они спасут мир от зла».

«Все вы спасёте мир, потому что несёте свет Неру. Только он – настоящее оружие против Тьмы. Поверь, я знаю, я сражался с ней на рубежах Аберона».

«Раз так, то ты должен меня понять, – Элу сел. – Когда-то здесь было много фениксов, но они ушли с началом Казни Мира, и некому было помочь моей матери в родах. Она умерла, а я выжил чудом. Я стал лекарем, чтобы спасти других от горя, но… – вздохнул, – не могу по-настоящему. Хватит обманывать себя, пытаться объять необъятное».

«Хорошо, что не возгордился, но не стоит себя принижать. Ты сделал очень много для меня, и не каждый феникс бы сделал столько же. Важны не только способности. Ты пожалел меня, хотя я был лишь бессловесной тварью. Для меня это ценнее обычного лекарства».

«Ты не хочешь, чтобы я уходил?»

Не могущий улыбаться змей высунул язык.

«Тогда ты останешься без Аберона».

«Аберон лишь бесконечный город в звёздном тумане. Подумаешь».

«Ну и дурак», – усмехнулся про себя Элу.

***

Всё же Элу решился. Руми исцелит Айдохведо, а там уж он пусть делает, что пожелает. Но хворь свалила самого лекаря. Вскрывая гнойные пузыри на теле больного, Элу плохо защитил себя, и в лихорадке бился три дня. Стоило чуть сбить жар, и он вскрывал уже свои гнойники, смачивая их целебными настоями, которые ему едва хватало сил намешать. Не было помощи: он убежал далеко, где, возобладай его недуг над телом, умер бы, не став для эльфов опасным. Всё же Элу делал хорошо то, чему научился за годы в столице, и победил чуму, но ещё много дней лежал в чьём-то брошенном доме, чей хозяин, вероятно, как и Элу когда-то, отправился на север искать своё счастье.

Все дни Элу думал о ней. Ещё в бреду ему казалось, что её белая рука касается его лба, и свет сжигает яд чумы. Элу звал её по имени и мечтал о том, что крикнет так, что она услышит за сотни километров и в его голосе разгадает всю боль, что нёс он в изгнании.

Когда он, наконец, ощутил, что может вернуться, началась осень. Золотыми стали степи, и пухлые колосья ожидали жатвы, но это севернее, у границ погибшей Синдтэри. Чем ближе к югу и Пепельным горам, тем скуднее была земля. Некогда её напитывало присутствие фениксов, но теперь их нет, и эльфы оставляли её. Степь стонала, и в её стоне Элу узнавал мольбу. Может, после общения с Айдохведо, он лучше стал понимать Духов и присутствие их улавливал везде, разделяя с ними страдания этого мира.

***

Ветер гонял по пещере сломанные разноцветные перья. В отчаянии Элу метался по склонам, надеясь увидеть следы, смотрел везде, куда доставал взор, но тщетно. Измученный, он вернулся в дом Торна, и селянин его тут же ошарашил:

«Не так уж страшна эта тварь оказалась! Мы её прогнали в пустыню, к демонам!»

«Как это – прогнали?! – Элу недоумённо уставился на Торна. – Почему?»

«Больше не будет рвать наши стада и пугать нас в грозу!»

Его жена сидела в углу, покачиваясь и обнимая колени. Глубокие тени ещё не сошли с её лица, она много плакала, хотя телесная боль уже не терзала её. Заботясь о змее, Элу не забывал про тех, кто тоже нуждался в нём.

«Он давно никого не рвёт! Вы не понимаете, что натворили! Он умрёт в пустыне!»

«Ну и что? – Торн стукнул кулаком по столу, может, чтобы себя убедить, что крик Элу не напугал и не ошарашил. – Нам самим голодно, а ещё всяких тварей кормить!»

Резко развернувшись, Элу вышел и хлопнул дверью. Солнце уже закатилось за горы, сумерки легли на сад покрывалом осеннего уныния. Голые ветви походили на костлявые руки умертвий, поднятых царём демонов. Птицы стихли и спрятались, чувствуя приближение тьмы. Зловещие чёрные горы будто стали ещё выше, но Элу был уверен – перепрыгнет их. Ночью раскалённый песок остынет, перестанет дышать ядом, и хоть пару часов Элу сможет потратить на поиски.

«Лу Далар», – окликнули его.

Жена Торна стояла на пороге, прислонившись к косяку. Она куталась в шаль, хотя ещё не похолодало достаточно сильно, чтобы зябнуть.

«Откуда знаете? И кто ещё знает?»

«Никто, – покачала головой женщина. – Я прекрасно понимаю, что вы не хотите зваться этим именем и уж тем более так, как вас нарёк отец, и хранила вашу тайну, однако не узнать вас невозможно. Это для господ мы, слуги, однолики».

Элу опустил взгляд.

«Тем мне стыднее, что я не помог вам».

«Нет, господин, вы мне помогли, а богов среди нас нет, чтобы защитить от всех скорбей. И змея вы лечили, я видела. Вы пожалели его, и он присмирел. В него тыкали вилами и пиками, а он не кидался и будто бы пытался ответить нам словом, но все кричали, и никто ничего не понял. Найдите его, пока он не погубил себя от обиды».

Поддержка этой женщины дала Элу сил столько, сколько в себе он никогда прежде не ощущал: у него не осталось сомнений в верности своего выбора. Даже не знай он, что змей – это Змей, бросился бы искать его, рискуя сгореть или отравиться.

Пустыня Амала растянулась за Пепельным хребтом океаном Смерти, где бесконечно гнили останки Скверны. Элу выживал от прыжка до прыжка, и каждый час колдовства Магикора отнимал годы жизни, но ни одна пещера не укрылась от эльфийского взора, и каждый раз пустыню на километры разрывал крик.

Когда на востоке алела полоса солнечного света, Элу упал на колени, готовясь вдохнуть смрад и остаться за границей Обитаемого мира навечно. Закрыв глаза, он пытался представить, есть ли хоть что-нибудь, способное заставить его вернуться и держаться за своё бытие, растягивая его на долгие века.

«Нет, – подумал Элу. – Пусть всё закончится так, и никто не станет искать. Может, в новом рождении я-таки буду счастлив».

***

Эллариссэ очнулся от воспоминаний, ощутив странную горечь. Звенела в голове мысль двухтысячелетней давности, мелькнувшая ярче метеора и сгоревшая в слоях убеждений, окружавших душу как небеса окружают Землю.

Осмотрев свои руки, серые, костлявые, изъеденные язвами, Эллариссэ вздохнул. Укутанный Скверной, он мог прятаться от смерти, но та найдёт. Сохранить вечность он может, проложив дорогу в будущее четырём великим расам, которые, избавившись от предателей, оценят по достоинству труд благодетеля.

«Ты предал меня! Предал Айдохведо!»

Снаружи гремел гром. Это в барабаны била Афелиэ, подруга Ойнокорэйта, и его голос в голове Эллариссэ отзывался режущей болью.

Он снова погрузился в себя. И тогда, две тысячи лет назад, он услышал гром, хотя над Амалой никогда не было туч, только облака чудовищного смрада. Элу казалось, что трещат кости черепа, а из тела вытекает вода, но это был всего лишь дождь. Утро не наступило, до горизонта небо укрыла серая темень.

«Кто-то унёс меня?» – спросил себя Элу. Благодаря всевидящему взору он понял, что находится в пустыне Амала, и зажмуривался от дождевых капель, крупных и тяжёлых. Потом они стали мельче, но били чаще – всё, как в привычном мире.

Кто-то звал Элу, но тот не в силах был откликнуться. В дожде он готовился раствориться – всё равно не сумеет допрыгнуть до обитаемых мест, и может, это и не зов вовсе, а биение крови в ушах.

«Элу-лу! Элу-лу!»

Стало ещё темнее. Тень нависла над Элу.

«Встань, Элу-лу, или умрёшь!»

Элу не мог понять, кто перед ним. На длинной шее качалась голова не то змеи, не то птицы.

«Лу!» – Змей ткнул в него носом.

Элу не сразу сообразил, чью речь слышит. Фыркнув, Змей начал толкать тело носом, перекатывая его, но Элу не сумел подняться.

«Дождь скоро закончится! Я ради тебя докричался до небес, чтобы в Амале пошёл дождь, но больше я тебе не помогу! Ты должен сам сделать хоть что-нибудь!»

«Айдо… – прохрипел Элу и протянул к нему руку, но та упала. – Ты в порядке… Я уже не допрыгну… слишком долго искал тебя… я истощён…»

«Хотя бы заберись на меня! Я перенесу тебя через горы. Скорее!»

Но Элу и руку-то второй раз поднять не мог.

«Эй, не смей мне тут помирать! Соберись уже! Уж я-то знаю, какой ты на самом деле могучий!»

И тело словно повиновалось воле Змея, превозмогая тяжесть и боль. Элу взобрался на скользкого Змея, а тот без всяких крыльев поднялся в воздух и поплыл по нему, как по воде. Каждую секунду Элу думал, что упадёт, но неведомая сила держала его, будто Магикор прижимал дрожащие руки эльфа к бокам Айдо. Чёрные заострённые пики внизу походили на зубы зловещего исполина, распластавшегося на земле. Едва Дух пересек границу, воздух стал свежим, а пустыня осталась далеко позади.

Впервые в жизни Элу уснул. Образы в его сознании скакали от одного к другому, и, несмотря на их внешнюю абсурдность и внутреннюю бредовость, казались настоящими. Это, как он позже узнал, у других народов называется сновидением. В его сновидении была и «она». Её красота затмевала всё сущее, но взгляд был ледяным. «Она» вспыхнула синим пламенем, и загрохотали небеса, окрасившись в знамёна Унгвайяра…

«Ты спишь уже два дня. Я думал, что эльфы вообще не спят», – услышал Элу знакомый скрипучий голос.

«Эльфы спят. Нас можно споить, одурманить, или истощить, как меня», – ответил он, не размыкая век.

«И всё-таки вставай. Мне надоело тебя караулить, да и времени у меня осталось мало».

Тогда Элу открыл глаза и замер, только чуть приподнявшись. Из высокой травы на него глазами-алмазами смотрел гигантский пернатый Змей. Тот самый.

«Здравствуй, Лу. Я Айдохведо, Радужный Змей, помнишь, наверное. Всё моё могущество вернулось ко мне, и теперь я должен подняться в Аберон, к своему престолу. Я и так нарушил законы мира, вызвав дождь для тебя одного, а так делать нельзя».

«Как ты восстановился? Ведь я не справился...»

«Пф, – махнул головой Змей, – я ж тебе говорил, что и забота способна сотворить чудо. Конечно, другие эльфы едва не возвратили меня во мрак невежества, но, услышав твои вопли и поняв, что ты меня не забыл, не бросил, я не растерял то, что подарил мне ты».

Элу не шевелился, пытаясь осмыслить то, что происходило с ним.

«За это я исполню одно твоё желание. В пределах своих возможностей, хотя я довольно способный Дух», – и, довольный, потряс рогами.

Ещё стараясь прийти в себя, Элу немного отполз и огляделся. Лежал он в овраге под сухим, давно мёртвым деревом. По сучьям скакали чёрные как смоль птицы и кричали мерзкими голосами. Змей щёлкнул пастью, и они улетели, уронив на серую землю перья, блестевшие так, будто их покрывала слизь, а брать в руки и проверять, так ли это, Элу побрезговал. Жухлая трава и коричневый мох покрывали дно оврага, который, если смотреть на него сверху всевидящим взором, он походил на воспалившуюся глубокую царапину.

«Мы в Лиёдари?» – спросил Элу.

«Нет. Эти земли зовутся отчуждёнными, никто из Живущих не поселился здесь, ведь вас слишком мало. С запада приходит мгла и властвует полноправно, и некому остановить Океан Штормов».

«Океан Штормов?»

«Ну ты даешь, Лу, ещё спроси, что это».

«Да нет, просто… получается, весь наш мир гибнет, большая его часть уже мертва. Каждый раз я в ужасе от этой мысли».

«Пора бы уже привыкнуть».

«Айдо, – ещё раз оглядевшись, Элу внимательно посмотрел на Змея, – ты пообещал, что исполнишь моё желание. Если так, то возьми меня с собой в Аберон. Я хочу говорить с Неру».

Глава 114. Возвращение в Домэн

Только по вечерам Фео выходил в окутанный осенним туманом город. Третий месяц осени заканчивался, становилось совсем промозгло и зябко, но невыносимо было оставаться недвижимым среди пыльных томов, овеянных недоступной человеку древностью. Фео гулял в эльфийском плаще, накинув капюшон, чтобы не привлекать внимание местных зевак. На улицах их почти не встречалось: многие предпочитали греться у очагов, и вряд ли кто всевидящим взором решил бы наблюдать за мокрыми и блестящими в свете кристальных фонарей мостовыми, но Фео осторожничал.

Его единственной спутницей, неслышно бредущей рядом, была липкая и вязкая тоска, от которой не избавиться. Она принимала множество форм и обличий, но чаще других выбирала то, что звалось «скорбью». Фео казалось, что он похож на воткнутую в землю и сломанную палку, половинки которой держатся на одной щепе, и та трескается от бесконечных бурь, дождя и града. Она не пустит корни, не станет деревом, только сгниёт. Так гнил и сам Фео.

Случайно, уже дрожа от холода, он забрёл в лавку. Звонкий колокольчик оповестил хозяина о посетителе, и тот выглянул из-за прилавка с широкой улыбкой, какую редко увидишь у эльфа.

– Чего изволите, сударь? – и, не дожидаясь ответа, он начал рассказывать об удивительных заморских чудесах, собранных под этой крышей: здесь были и шелка фениксов, узор на которых выткали шелкопряды; бусы из сотен видов камней со всех островов Ливнера; ловцы ветров оборотней, в которых будто бы сохранилось эхо их даров; и многое, многое другое. Пару месяцев назад Фео разглядывал бы всё это великолепие часами и не поскромничал согласиться даже на чашку горячего чая на таёжных травах, но теперь в его взгляде поселилась пустота. Чтобы не обижать хозяина, Фео указал на изящное колечко с лунным камнем, который оплетала лоза из белого золота. Довольный хозяин, нахваливая выбор покупателя, положил колечко на бархатную подушечку в перламутровой шкатулке, и только тогда Фео понял, что у него нет эльфийских денег.

– Платить будете, сударь? – уже немного раздраженно произнёс хозяин, догадываясь по незадачливому виду Фео, что тот заявился ни с чём.

– Я заплачу, – послышалось за спиной.

Колокольчик не зазвонил: застыл, качнувшись. Впуская осенние ветры в тёплую лавку, на пороге стояла принцесса Ситинхэ.

– Сколько? – спросила она у хозяина, а тот стоял, разинув рот, и ответить не мог.

– Не стоит, Ваше Высочество, – произнёс Фео, на что Ситинхэ только рукавом махнула:

– Считай, что это подарок.

– Может, Её Высочество желает прикупить что-нибудь для себя? – робко поинтересовался хозяин.

Ситинхэ оглядела лавку без особого интереса, но взор её остановился на большом зеркале в позеленевшей от времени медной раме, которое висело в углу и не выглядело как нечто, ждущее своего покупателя.

– Удивительно, что вы его добыли. Уж не ограбили ли императорский дворец? – принцесса повернулась к хозяину, а тот, вжав голову в плечи, попятился.

– Ни в коем случае, – прошелестел он: от прежней уверенности не осталось и следа, – я купил его очень давно у господ очень уважаемых, бывших придворных. Это зеркало собирались выбросить.

– Я знаю, – кивнула Ситинхэ, – но владеющие магикорской наукой догадались о его подлинной ценности и припрятали, надеясь раскрыть секрет чар. А когда не сумели, то продали, как вещь Камируны, верно?

Хозяин не ответил, но Фео сообразил, что Ситинхэ права. Она продолжила:

– Я могу касанием превратить это зеркало в то, чем оно и должно быть, потому что я создала эти чары, но не буду: уступите его мне по цене, которую я назову.

Они оба покинули лавку, и Фео поднял над собой зеркало как зонт, в то время как Ситинхэ использовала магикорский контроль и шла, совсем не замечая дождя.

– Спасибо, что помогли, – произнёс он, посмотрев на Ситинхэ, но тут же пожалел, что отвлекся от дороги: в сапоге захлюпала вода. Подошва совсем прогнила после приключений в Нанроге.

– Это ты мне помогаешь: несешь зеркало, хотя я могла бы заставить его плыть по воздуху. Увы, тогда мне сложнее будет защититься от ливня.

– А что это за зеркало?

Ситинхэ улыбнулась.

– Оно висело в покоях Камируны, которые ей выделили, и где она умерла. В тот час зеркало треснуло, и одна половина выпала из рамы и разбилась. Все сочли это знамением гибели Синдтэри, но мать-государыня приказала собрать и сохранить даже самые мелкие осколки. Через пятнадцать лет Лу Тенгру, унаследовавший всё, что было даровано Камируне, высыпал их на пустую половину и иллюзией воссоздал целое зеркало. Я написала заклинание для этого, но никогда не смогу его повторить. Только один эльф на всём свете достаточно искусен для него.

– Значит, это зеркало починили так, как потом Зеркало Времени, – вслух произнёс Фео и поджал губы, внутренне упрекая себя за болтливость.

– Разумеется, с Зеркалом Времени всё куда как сложнее. И воля Силинджиума была на то, чтобы оно осталось разбитым.

Осколок Прошлого, будто услышав слова Ситинхэ, засиял так, что видно было под одеждой и мешком. Так за разговором они дошли до дома.

– А, вот ты где! – крикнула Аттарэ, выскочив за порог.

Фео остолбенел от такого поведения: неужели виспери не заметила принцессу и так ведёт себя в её присутствии? Но, оглянувшись, всё понял: Ситинхэ исчезла, а он и не заметил, погруженный в свои мысли и отягощённый ношей.

– Что за хлам? – удивилась Аттарэ и тут же присмирела, видимо, разгадав чары, наложенные на зеркало.

– Я встретил принцессу Ситинхэ, – сказал Фео, но не для Аттарэ, а больше для стоящей за её спиной Вайрэ.

– Да, она тебя искала, – кивнула старшая жрица. – Сегодня ночью мы отправимся в Домэн.

Фео ничего не ответил, молча обошел виспери и, оставив зеркало в углу, опустился на софу, обхватив голову руками.

– Что с тобой, человек? – поинтересовалась Аттарэ, но тут вошли Ситинхэ с Лу Тенгру; последний сразу же уставился на зеркало.

– Тебе, должно быть, тяжело прыгать ночью, ты устал, – произнесла принцесса, – но в Домэне сейчас делегаты твоей страны, они хотят до отбытия успеть пообщаться с тобой.

Фео поднял взгляд.

– Нэти и Силиндэ теперь вместе против демонов?

– Да.

– А император… получается, так ничего и не знает?

Тут все злобно посмотрели на Фео, особенно Лу Тенгру, чья чёрная тень накрыла комнату. Только свет очага не давал ей погрузиться во мрак.

– Всё знает, – ответила Ситинхэ. – Моё заклинание полностью готово, ни к чему больше скрывать.

Взгляд она, однако, отвела в сторону.

Перед Ситинхэ Вайрэ и Аттарэ склоняли головы, принцесса была выше не только статусом, но и ростом, из-за чего Фео едва подавлял желание съежиться в её присутствии, стать ещё незаметнее. Наверное, попроси любого художника изобразить Воительницу Света, он бы нарисовал Ситинхэ. Вся в белом, ликом подобная Аэлун, она внушала трепет, и Тьма должна была считать её наиглавнейшим своим врагом, что было абсолютной правдой. Однако и в Ситинхэ изменилось что-то, и против воли Фео видел в ней черты Гилтиана и чувствовал самоубийственное отчаяние.

***

После прыжка к границам Домэна Фео едва ноги волок по тёмным улицам, с трудом осознавая, в каком городе теперь находится. В ночи императорский дворец казался продолжением горы, превращая её в зубчатую. Несмотря на то, что эльфы не спят, было тихо; только ветер качал деревянные вывески лавок да скрипел стволами деревьев.

Ситинхэ вызвала возницу на летучей повозке, и путь стал легче. Фео дремал, уткнувшись носом в плечо Аттарэ, а та рассказывала о вратах, о том, какая огромная работа проделана всем жреческим корпусом, и что даже вклад Фео важен.

– Эй, человек, ты слушаешь? – проворчала она.

– Тихо, Аттарэ, – ответила ей Ситинхэ, – людям по ночам нужен особый отдых.

– Да, точно, я как-то забываю всё время. Получается, они треть своей и так короткой жизни спят, но ведь это ужасно, за что Силинджиум так с ними?

– Сон – это ещё и утешение, – вздохнула принцесса, – Если ты жрица, Аттарэ, тебе не положено судить Духов.

В Домэне было куда теплее, чем на севере, овеваемом ветрами холодного моря, не успевшего забыть вечную зиму, но в тусклом серебряном свете деревья рыдали жёлтыми листьями, провожая лето. Когда Фео открывал глаза, в сумраке ему мерещились гигантские пауки, но то лишь тени стволов и ветвей. Тем не менее, они напоминали о демонах. «Какое уж тут утешение», – думал Фео, когда очередная иллюзия, похожая на палочника – жука с далеких югов – будто бы намеревалась схватить его и утащить в своё логово, где истерзанное тело будет догнивать вместе с листвой.

Погруженный в мрачные мысли, смешанные со сном, Фео не заметил, как начался подъем, и вскоре они прибыли во дворец.

Милосердный Сондэ назначил аудиенцию после полудня, и Фео спокойно уснул на мягкой постели, хотя в его видения проник образ прекрасного горного цветка, а с ним и мысли о давнем разговоре с Ситинхэ и выборе, который ещё не был сделан.

Утром Фео обнаружил новую одежду, кроем и цветом точь-в-точь повторяющую тот наряд, что он носил после штурма Даву. Ситинхэ подготовилась. Это немного взбодрило Фео. Ещё не поднявшись, он услышал, что ванна для него готова, потому как не положено встречаться с императором сразу с дороги.

Распаренный и растертый ароматными маслами, Фео не сразу оделся, а некоторое время сидел на краю купальни, свесив ноги в воду, и, изучая настенные мозаики с изображением русалок, – речных Духов в обличье полурыб-полуженщин – возвращался разумом в те далёкие дни, когда впервые встретился с Гилтианом. Гилтиана больше нет, и без него белые дворцовые стены ощущались совсем уж ледяными, и никакой горячий пар не мог их отогреть.

В зеркало Фео старался не смотреть. Он и так знал, что увидит там ещё более измученного человека, чем накануне отлёта в Нанрог. Вечная зима унесла с собой частичку молодости, и Фео казалось, что слежка за Митчитрией, о которой он вспоминал у кабинета магистра Сармата, была когда-то в другой жизни. Может, даже во времена Аймери.

– Фео! – раздался крик вместе с громким ударом двери о стену.

Эдельвейс влетела в покои и кинулась на шею Фео, который сидел без рубашки, но, благо, уже в штанах. От крепких объятий он начал задыхаться, одновременно чувствуя прилив сил, которого не испытывал давно.

– Твой отец меня убьёт, – сдавленно произнёс он, а ладонь его застыла над её затылком, и решиться на прикосновение было сложно.

– Нет, – сквозь слёзы прошептала она, – всё позади, и теперь мы вместе.

Кольцо. Перламутровая шкатулка с ним стояла на круглом столике возле кровати. Тоже Ситинхэ позаботилась. Фео скосил взгляд на неё, мучаясь от боли разрывающего сердца.

– У меня осталось дело, – сказал он, взяв Эдельвейс за плечи и усадив рядом, – Аватар пока не побеждён.

– Да, я знаю, – кивнула она, вытирая рукавом слёзы.

Лунный камень кольца сиял серебряной искрой, а Фео всё привыкнуть не мог к своему острому зрению.

– Дели, я всё-таки не одет.

Раскрасневшаяся Эдельвейс выскочила из покоев, а Фео только по лбу себя хлопнул.

– Боги, почему я такой идиот?! – взвыл он. – Почему я так с ней говорю?!

Услышав шелест платья, он вскочил, надеясь броситься к ней и всё объяснить, рассказать о том, что лишь её образ спас его от гибели в омуте Скверны, но то оказалось тяжёлые одежды Ситинхэ.

– Тебе стоит поторопиться, – произнесла она, без улыбки глядя на незадачливого Фео. – Император ожидает.

Фео быстро натянул красную рубашку, а поверх неё – белую безрукавку с длинными полами, подхватил таблички Шакилара и отправился за принцессой. Эдельвейс нигде не было видно, и Фео загрустил.

– Надеюсь, ты помнишь нашу беседу? – произнесла Ситинхэ, а Фео молча кивнул.

– До того, как переступишь порог тронного зала, тебе нужно решить, станешь ли царствовать над людьми, или же останешься тем, кто ты есть, но без Эдельвейс.

Фео сжал кулаки.

– А могу я сначала поговорить с людьми? Их делегаты ещё не отбыли?

– Можешь, конечно. Вот только и говорить не нужно: и так всё ясно.

«Так уж ей и ясно. Да я всё отдам, чтобы быть с Эдельвейс, но…» – выдохнув, Фео расслабился, осознав горькую истину, на которую язвительно намекнула Ситинхэ.

Впрочем, эти мысли ушли на второй план, едва Фео пересёк порог тронного зала и предстал перед Сондэ. Восседающий на стеклянном троне эльфийский император походил на грозное божество, а сам его зал остался тем же местом казни предательницы Унадэн. Фео старался не выдать своего волнения, но всё же бросило в пот. Сейчас Сондэ спросит о Гилтиане и почему предпочли потерять Эрес-Гронд, а не Осколок Прошлого. Чуть повернув голову, Фео скосил взгляд на Ситинхэ и едва узнал её: она стала такой же белой, как парча её платья.

С поклоном он передал заверения Шакилара. Прочитав иероглифы на табличках, император произнёс:

– Наслышан о твоих подвигах, Феонгост Квенъяр. Ни одному человеку до тебя не приходилось сражаться с такой силой и побеждать. Да и не человеку тоже.

– Благодарю, Ваше Величество, – ответил Фео и едва удержался от того, чтобы не съёжиться.

– Да, вырастить великий лес, который станет одновременно щитом, способным выдержать звёздный вихрь, не сумеет даже Лу Тенгру. Вести, как бы их не пытались укрыть, доходят до наших далёких краёв.

А это уже укол в сторону Ситинхэ, и Фео понял, отчего она такая бледная. С самого начала было ясно, как она рискует, принимая великожречество и этим надеясь укрыть от Сондэ правду о судьбе Гилтиана и Эрес-Гронда, и теперь должна расплатиться за это. Император подобное точно не простит.

«Неужели казнит?» – мелькнула мысль. Фео, несмотря на всю неприязнь к принцессе, не хотел её гибели.

– Позвольте мне всё объяснить, Ваше Величество… – заговорил он, но Сондэ ладонью подал знак, чтобы не продолжал.

– Не старайся, мне не нужны оправдания. Демоны – враги моего народа тоже, и я помогу людям в этой битве, тем более что и остальные государства на это согласились, а заклинание межзвёздных врат готово. Но ты, Феонгост, как посол своего царства, должен знать: Силиндэ до сих пор не расплатилось за долги времён чумы, и всего золота твоей страны не хватит, чтобы покрыть новые убытки. Я сказал делегатам, скажу и тебе: будь готов расстаться с Лиёдари.

Фео хотел возразить, что полумесяц суши на западе, который останется у людей, неплодороден, Дар Жизни человечества и Аватара не смог навсегда изгнать память об Океане Штормов из тех краёв. В море мало рыбы, и столица со всеми портовыми городами полагается на мастерство алхимиков, благодаря которому можно торговать с эльфами. Лиёдари – край не только магикорцев, но и земледельцев, которым куда как проще взращивать урожай на неосквернённой земле. Но потом Фео вспомнил о Даву, об оборотнях, заморозивших урожай, о гибели Каталиса, представил, в каком запустении родина…

Аудиенция была короткой: Ситинхэ подробно рассказала детали своего нового плана и то, как одолели Эллариссэ в Даву и Нанроге. Фео молчал. В какой-то миг он забыл, где находится, и думал только о том, что его собственная жизнь и жизнь его народа сломаны в Каталисе. Разрушенная обитель магикорцев стала границей между эпохами, и Фео должен дочертить эту границу, невольно определив судьбу человечества. Станет он царём или нет – не так важно.

«Однако, – думал он, – я пока не встретился с делегатами. Поговорю и тогда уже всё станет ясно окончательно».

У подножия трона, там, где полагается быть советнику, стояла Вайрэ. А ведь это место Ситинхэ. Фео снова и уже без всякого стеснения взглянул на принцессу и ощутил холод вечности, окутавший и её, и весь зал.

Глава 115. Ветродуй и магикорец

По пути к делегатам Фео надеялся увидеть Эдельвейс и одновременно боялся этого, но за белыми колоннами – никого. Эльфам, конечно, не нужно лично наблюдать за тем, что интересно, и можно представить взгляд любимой всюду. Ситинхэ вела Фео за собой, так пряча от него своё лицо.

Они остановились возле резных дверей, с которых пустым взглядом на них смотрела деревянная Аэлун. На её груди распустилась лилия. Поравнявшись с Ситинхэ, Фео невольно сравнил принцессу и богиню, и в этот раз они были сходны не только ослепительной красотой: Ситинхэ казалась такой же безжизненной.

– Это лунный зал, – сказала она. – Лишь он во дворце укрыт от всевидящих взоров. То, что люди здесь – знак величайшего доверия, но не стоит злоупотреблять им.

К делегатам Фео вошёл гордо, как полагается Воину Света. Одновременно на него обернулась дюжина мужчин. Даже угасающего дневного света хватало, чтобы блестела седина на их головах, а красно-синие одежды в ледяной громаде зала горели ярче знамён. Тут Фео понял, как давно не видел людей. Не было ни у кого из инородцев такой крепости мышц, таких хмурых лиц, на которых время оставляет печать каждый день, а не один раз, стеганув бичом бессмертных. Людей словно отлили из всех наций, отмерили от какой больше, от какой меньше. Вьющиеся каштановые волосы – от фениксов, рост – от драконов, а сила – от оборотней. И холодный взгляд эльфов.

– Мы приветствуем тебя, Феонгост Квенъяр. Слава твоя достигла всех уголков царства людей, – произнёс тот, кто сидел ближе.

Было в его чертах нечто неуловимо знакомое, но Фео не мог понять, что именно, однако для себя ответил однозначно – раньше не встречал этого человека.

– Да, всё так, – добавил другой, единственный, кто сразу отвёл взгляд от Фео, и чей вид тоже внушал тревогу. – Родился на нашем веку человек, способный тягаться с Аватаром.

Вместо колонн свод зала подпирали белые фигуры четырёх богинь из свиты Аэлун. От их взоров бросало в дрожь – глаза скульптор сделал из оникса, словно желая передать холод и пустоту небосвода. Фео сел на свободный стул – как раз напротив коронованной лилиями статуи Витории Осдэвэль, госпожи Востока – и сложил руки в замок.

– Я не способен тягаться с Аватаром. Никто не способен в одиночку.

– Однако, – снова заговорил тот, первый, – люди говорят про тебя, верят и надеются, что ты защитишь их. Мы уже знаем, как закончилось ваше путешествие за Секирой Бурного Моря. Случившееся в Даву – не случайность, и ты действительно чудотворец.

Фео ещё раз вгляделся в лица собравшихся, незнакомцев из высшей знати людей, прибывших издалека. И не одним прыжком на сотни километров, не на драконах, а по морю, и путь их был куда дольше, чем от Нанрога до северного порта.

Делегаты поочерёдно представились, и сердце Фео дважды замирало. Первый говоривший был столичным меценатом, и звали его Махагон. Раньше Фео встречал это имя, но давно, и оно выветрилось из памяти, как нечто ненужное, а вернувшись, заставило содрогнуться. А другой оказался магистром-заклинателем бурь и полным тезкой Фео.

Стараясь смотреть на них обоих как можно меньше, чтобы не отвлекать себя сторонними мыслями, Фео обсудил с делегатами нынешнее положение Силиндэ, а оно было плачевнее некуда: из-за насланной непогоды загублена большая часть урожая, зима будет голодной, а море бушует, как не бушевало ещё на памяти людей. Торговать нынче сложно, корабли лишний раз не выходят из порта. Дороги размыло, а на караваны нападают мертвецы. Все демоноборцы призваны из запаса на службу, казна пустеет, а пополнить её неоткуда.

– Допустим, царь передаст Лиёдари обратно Нэти, но есть ещё и драконы, оборотни и фениксы, – сказал Махагон, – им тоже нужна плата. С какими землями мы готовы расстаться?

Все начали размышлять, какие острова на севере можно подарить Нанрогу, какой кусок от степи откусят фениксы. Даже драконам придумали награду. Фео старался осмыслить, насколько всё хуже, чем он думал. Его страну разрывали на части. Люди обнищают, хотя куда важнее, что выживут.

– Последнее слово за царём, но выбора у нас нет. Так, Феонгост? – закончил Махагон, и всё уставились на Фео.

Тот заставил себя не отворачиваться от вопрошающего и никак не выдать волнение. Он не знал, намекнула ли Ситинхэ посланникам, что для них есть ещё один исход: воцарение Фео под надзором Сондэ. Лиёдари останется людям, но всё Силиндэ может быть поглощено империей Нэти. Думая об этом, Фео невольно дёрнул головой, словно отмахивался от этой мысли.

– Самое главное – победить Аватара, – сдавленно произнёс он. – Он уничтожит нашу страну, и люди его в одиночку не остановят. Я никогда не был в Силиндэ за пределами Каталиса, мне больно за мою родину, но за всё нужно платить.

– Ты встал на защиту людей, которых совсем не знаешь, – вступил Феонгост Квенъяр-старший. – В столь юном возрасте и против такого врага. Почему?

– Этот враг, – Фео пристально посмотрел на тезку, – убил моего отца, Гиддеона Квенъяра, разбил Зеркало Времени и проклял мой город. Я не оставлю его безнаказанным, и мне ещё есть, кого спасти, – повернулся к Махагону, хотя и не надеялся, что меценат догадается.

Очевидно, догадался: на его лице появилась странная ухмылка.

– Зачем ты про это спрашиваешь, Феонгост? – произнёс один из делегатов, обращаясь к Квенъяру-старшему. – Лучше бы гордился внуком. Мой в восемнадцать лет ещё сопли жует, его ни на войну, ни в поле.

– Сами своих у юбки матери держали полжизни, - ответил тот. – Я в восемнадцать уже отцом стал.

Тут же делегаты взбодрились и, перебивая друг друга, стали выяснять, кто каким был в молодости, и кто лучше воспитывает внуков, и Фео получил короткую передышку. Только взгляд Махагона не давал покоя. Меценат единственный не спорил, и вообще был крайне скуп на любые слова, не касавшиеся судьбы человечества.

Через несколько часов служанки подали делегатам обед, и те снова отвлеклись, восхваляя блюда из оленины, десерты из северных ягод и красоту эльфийских дев.

– У нас таких прелестниц мало, – произнёс один, – можно сказать, что и вовсе нет.

Фео хотел возразить, но снова посмотрел на Махагона и промолчал.

– Есть, – вступил сам меценат, – разве что принцесса Ситинхэ одна в своём роде. У всех богинь во дворце её лицо.

– Хах, а мог бы своих дочерей и выше поставить.

– Все и так знают, что прекраснее моих дочерей в царстве людей нет никого. Этого достаточно.

С ним не спорили. Всем и так было ясно, что Махагон прав, и Фео невольно представил, как выглядят другие дочери мецената. Наверняка не уступают Митчитрии.

Фео так и не решился озвучить план Ситинхэ, боясь навлечь на себя гнев людей и прослыть изменником. Хотя не измена ли отдать земли, если есть возможность их сберечь. Так он и промучился до конца дня, дав себе на размышление ещё ночь, а после уж он решит: делегаты отбудут только завтра.

Задержался лишь Квенъяр-старший, разгадав во взгляде Фео немую просьбу. С ним прощались сухо, и Фео показалось, что тёзка среди людей чужой. Он действительно не походил на них не только внешностью, но и одеждами: остальные делегаты были облачены в цвета Силиндэ – синий и красный, – а Феонгост лишь в синий, чем напоминал магикорца. Хотя оттенок его мантии скорее фиолетовый, и окантовка золотая, а не серебряная.

– Хочешь спросить меня о чём-то?

Рассматривая делегата, Фео понял, что отвык от человеческой старости. Даже те, кого коснулся бич бессмертных, выглядели иначе, словно время забирало причитающееся неравными частями. У Лу Тенгру не было морщин, он лишь поседел и осунулся, Ирчинай сохранял подвижность рыбы и ясный взор.

Квенъяр-старший вновь сел – долго стоять ему уже было непросто, и на несколько минут погрузился в раздумья. Только его хриплое дыхание нарушало тишину зала.

– О Гиддеоне? – наконец, произнёс он.

Снова кивок. Квенъяр-старший вздохнул.

– Я ожидал этого с того дня, как услышал, кого избрали Воином Света. Только перед тем, как я отвечу, позволь узнать твоё настоящее имя. То, которое тебе дали родители.

Фео сделал шаг назад, будто вместо вопроса его ударили в грудь.

– Я не знаю, как меня назвали при рождении.

– Значит, оно тебе не нужно, – усмехнулся Квенъяр. – Странно, конечно, видеть, что ты похож на Гиддеона сильнее, чем он на меня. Что тебе рассказать о нём? Ты с ним прожил дольше, чем я.

– Раннее детство не считается. И не всё время, что пробыл с ним, я ценил.

Тут Квенъяр подался вперёд, и Фео вновь захотелось отшагнуть.

– Как интересно… должно быть, и у вас не всё гладко вышло. С Гиддеоном оно и неудивительно. Впервые взглянув на своего первенца, я понял, что у него будет сложный характер. В ту пору я отучился на буревестника и решал, отправиться ли мне усмирять суховеи в степи или же остаться для помощи морякам. Великого таланта у меня не обнаружилось. Я хотел быть хотя бы полезным, но не понимал, чему себя посвятить. Я бродил в печали много дней, пил и, так случилось, что оплошал, и дочь магистра-ветродуя забеременела. Конечно, я думал, что меня вздернут. Сам я был не то, чтобы из простых, но магистр – высшая знать, ближе него к царю только родичи-князья. Тогда, казалось, и прояснилась моя судьба: бежать в Лиёдари да залечь на дно, но ветродуй вдруг сжалился надо мной. Он дал мне место в Малом Совете заклинателей погоды, подняв мой статус, а Марсилию выдали за меня замуж. Первенца назвали в честь деда Гиддеоном.

Я много работал, чтобы соответствовать своей новой должности, и через пару лет никто не смел говорить, что мне это место подарили незаслуженно. Затем поднялся до Верховного Совета, а после – до магистра. Дома, сам понимаешь, бывал редко и не видел, как рос Гиддеон, и Марсилия не видела: знатные дамы с детьми не возятся. У нас родились ещё сыновья, и во всех них тесть видел будущих ветродуев и достойных продолжателей династии. Вот только Гиддеон нас поразил: с детства у него пробудился магикорский дар, да такой, что ученики куда старше из колдовских академий выглядели рядом с ним жалко. В десять лет он освоил самые сложные заклинания, и все в один голос говорили: Гиддеон будет самым могучим колдуном столетия, а кое-кто уверенно заявлял, что сын мой превзойдёт даже легендарного Лу Тенгру. Мы же надеялись, что Гиддеон присоединится к буревестникам, где для него приготовили место, а он просился в Каталис. Дурак.

У западных городов отношения с Каталисом всегда были тяжёлыми, а мир – хрупким. Веками люди спорили за право хранить у себя Зеркало Времени. Я объяснял Гиддеону, что столичных людей в Каталисе не любят, и плевать всем на величайшие способности, а тот не уступал. Откуда у мальчишки его возраста появилось такое упорство, я не знал, но с горечью признавал: только там он может учиться дальше. Тесть упросил царя ходатайствовать за Гиддеона, и вскоре мой сын учился в Цитадели. Я навещал его, каждый раз ощущая ненависть тамошних горожан и магикорцев, для которых столичный человек чуть ли не враг. Гиддеону тоже приходилось несладко, но он терпел. Мечтал попасть к Зеркалу, а это стоило любых мук. Друга себе нашёл до ужаса бездарного, да ещё и безродного.

Услышав это слово, Фео зажмурился, ощутив, как мозг воспаляется от ядовитой мерзости, похороненной в глубинах памяти. Безродный… слово, отнявшее у Фео два года с отцом. Драгоценные годы, которые не вернуть.

Квенъяр-старший, тем временем, продолжал:

– Звали его, если не ошибаюсь, Луциан. Ходили слухи, что он эльфийской крови, да кто ж теперь разберёт. С Гиддеоном они были товарищи – не разлей вода. Может, со стороны Луциана дружба и не вполне искренней была – только мой сын и тянул его от экзамена к экзамену. Гиддеон ожидаемо стал лучшим учеником не то, что в академии – в истории! Я не радовался этому и предвосхищал неизбежное. Вот в Малый Совет пригласили юных магикорцев, но не Гиддеона. Ни в год выпуска, ни на следующий. Зато Луциана взяли. Предупреждал я сына, а потом просил его вернуться. Со своим талантом он везде нужен, и в столице будет ему почёт. Но Гиддеон решил иначе и в итоге загубил всех нас.

Квенъяр-старший закрыл лицо ладонями, чтобы спрятать свои чувства от юнца, который не был ему настоящим внуком, и Фео, не удержавшись, подошёл и положил ладонь на его плечо.

– Мне не нужна твоя жалость, – тихо произнёс Квенъяр. – Тот, кого ты считаешь отцом, разрушил всё, над чем я трудился, а до меня – мой тесть. Царь был в гневе. Он-де ходатайствовал за талантливейшего, а подсунул магикорцам убийцу, и те ещё лет двести вспоминать об этом будут и в следующий раз уж точно из столицы никого не допустят к себе. Я и Гиддеон-старший потеряли должности, нас лишили всех наград и выслали из города. Средств нам хватило только на небольшой каменный дом на севере, у границы с эльфами. О роскоши и уважении пришлось забыть. Марсилия все драгоценности продала, чтобы заплатить виру за Гиддеона. Ему повезло: как раз в то время магистром в Каталисе выбрали Сармата, и очень ему не хотелось терять одарённого магикорца. А я, честно тебе признаюсь, не противился его казни. Заслужил. Каким бы бездарем ни был Луциан, отнимать жизнь у своего друга из подлой зависти Део не имел права! И кто знает, может, не зря он место в Совете занял, как я, дорос бы до магистра. Убери свою руку уже!

Фео послушался, но не отошёл от Квенъяра.

– Мать Луциана, добрая старушка, всегда тепло встречавшая Гиддеона, одна из немногих приветливая с нами, чужаками, покончила с собой, потеряв любимого сына. Это и заставило Гиддеона признаться, найти в себе остатки совести, хотя до того обставил всё как несчастный случай. А Марсилия его жалела. Он потом с нами расплатился, и дом купил куда как лучше, но на долгие годы мы остались изгоями. Тесть не выдержал первым. Среди крестьянских могил похоронили. Хворать начала и Марсилия, а наш последний ребенок родился уже слабым. Север для него оказался невыносимо суров. Однако чума миновала нас, и всё чаще мы благодарили Великих Духов за то, что он увёл нас от проклятия Сагариса, пока столицу штурмовали орды мертвецов. Когда всё утихло, мы получили вести о геройствах Гиддеона, а потом о появлении у него сына. Идиот назвал его в честь меня, продолжил традицию! Это злило до одури, а Марсилия радовалась и мечтала, что ты будешь расти здесь, вдали от развращающей мощи Зеркала Времени. А вон как вышло, ты теперь его владелец! Это выдумка Силинджиума, не иначе. То, что ты Гиддеону не родной, по Марсилии больно ударило. Она словно смысл жить потеряла. В день своей смерти сказала, что Гиддеон ей дороже всех: он подарил ей смысл жизни и зажёг свет в её душе, потому и родился таким могучим, чтобы помочь другим людям так же, как ей. Как сейчас помню её слова: «Он сожалеет горше, чем на это способен другой человек, его раскаяние спасёт мир». Звучал, как горячечный бред, а в последние дни я не знаю, что и думать. Если он вытащил тебя из чумного горнила, потому что хотел спасти человека вместо двоих, по его воле лежащих в могиле, то Марсилия права.

Опустив руки, Квенъяр посмотрел на Фео.

– Если тебе интересен конец моей истории, то он таков: я вымолил прощение у нового царя и с сыновьями вернулся в столицу. Магистром-ветродуем вновь я не стал и трудился в бухте, защищая корабли от бурь. Сыновья разбрелись кто куда, и все взяли фамилию матери. Она и знатнее, и не напоминает о падшем брате. Я последний Квенъяр. Эту Казнь Мира, скорее всего, мне не суждено пережить. Лишь ты, дитя Гиддеона, можешь открыть для нашего рода новую страницу.

Глава 116. Будущее человечества

Лунный зал Фео покинул уже за полночь. В свете кристаллов лики небесных богинь выглядели зловещими, но не пугали, как и тени, затаившиеся в углах. Фео брёл, обдумывая рассказ Квенъяра-старшего и те хитрости судьбы, которыми она привела к Зеркалу Времени избранного воина; представлял, как мог выглядеть Луциан. Раз эльфийской крови, наверняка похож на Лу Тенгру, но волосы светлее: черноволосых людей крайне мало.

Бездарь… Фео и себя таким считал, а вот где оказался. У всех есть шанс, тут Квенъяр прав.

– Поговорил с Феонгостом? А мне пару минут уделишь?

От неожиданности вздрогнув, Фео обернулся. За колонной, сложив руки на груди, стоял Махагон.

– Жду тут тебя, а то, как уйду в покои, не свидимся.

Фео предложил вернуться в лунный зал, на что Махагон отмахнулся.

– Не о чем нам шибко секретничать. Давай просто пройдёмся.

Однако Фео казалось, что даже статуи во дворце всё слышат.

– Это я убедил Феонгоста поехать. Говорю, мол, посмотришь в глаза року. Я ведь его магистром застал и учился у него. Да… золотые деньки были, не чета нынешнему времени.

Махагон остановился и посмотрел на Аэлун, над головой которой чернел усыпанный мерцающими звёздами-кристаллами небесный свод.

– Я Марсилию вспоминал, когда Митчитрию готовился отпустить. Обе замуж выскочили по юношеской дури, а мы, отцы, не доглядели.

От этих слов Фео поплохело. Неужели у Митчитрии есть ребёнок помимо Део?

– Конечно, у меня не так всё было печально, как у магистра Гиддеона в своё время. Я мог упереться, но не стал. Ратибор разве что происхождением не выдался, а человека лучше него во всём царстве не найти. До сих пор не верю, что его больше нет.

– Ратибор погиб, спасая Осколок Прошлого. Погиб из-за меня, – тихо произнёс Фео; молча не сумел пережить бурю в душе.

– Слышал. И что от своего отца тебя спас, тоже. Однако твоей милостью у меня на руках двое сирот, а пора нынче тяжёлая: грядёт бойня, какой человечество не знавало. Второй раз я не могу позволить Митчитрии выбирать, кого вздумается. Царь наш, как и она, рано овдовел, и моя красавица ему приглянулась. Я буду уверен, что она не умрёт с голоду, что её защитят. И детей её минует нужда, когда всё закончится.

– Да, да, всё так, – безостановочно кивал Фео. Его взгляд стал пустым, боль больше не ощущалась: казалось, что тело уже обескровлено и не чувствует ничего.

– Они оба – и царь, и Митчитрия – верят в тебя. Я ещё понимал, почему. Чем ты так примечателен, что Ратибор аж дважды спасал тебя? Никаким провидением это не объяснить. Воля человека определяет многое в его жизни. Может, потому я и не испугался, увидев перед собой жениха дочери. Не испугаюсь и сейчас. Сила в тебе огромна. И от тебя зависит, что будет с людьми.

– В каком смысле? – устало спросил Фео.

– Я ещё в зале догадался: тебе известно, что ждёт нас после Казни Мира. Как нам быть – смириться с потерей Лиёдари?

– Это не мне решать.

– А кому, как ни почти богу, поборовшему Аватара в Даву. Все города об этом гудели. Люди славили тебя, как не славили никого на моей памяти. И если уж Силинджиум избрал тебя нести Осколок, то доверил не только артефакт, но ход Времени. В твоих руках наша история.

–Моя ответственность – победа над Эллариссэ, но не то, как родина рассчитается с долгами другим странам. А чувства толпы переменчивы. Однажды меня чуть не растерзали, чтобы выманить из Цитадели моего отца.

– И ты не хочешь защищать людей? – поднял бровь Махагон. – А для чего вызвался?

– Только ради одного человека.

– А на всех остальных тебе плевать?

– Не плевать. Я же не последняя тварь, чтобы мне было плевать. Но так случилось, что мы теперь зависимы от других стран и особенно от Нэти! Лиёдари – их исконная земля, и они не отступятся и заберут её. С чем ещё готова расстаться наша страна, пусть решает государь. Я всего лишь белый магикорец, я должен победить демонов, чтобы люди могли жить дальше, и не важно, какие границы у нас будут после.

Договорив, Фео огляделся. Нет, статуи остались неподвижными, и тени за колоннами не дрогнули. Но эльфийское присутствие ощущалось всюду. Фео выпрямился, внутренне принимая последствия своих слов.

– Похвально, Феонгост, что при всём своём могуществе ты не рвешься к власти. Вот только не хотелось бы думать, что ты боишься ответственности. Не должен, раз взвалил на себя такую ношу, но будь готов, что однажды твой выбор изменит судьбу всех людей.

Проводив Махагона до опочивальни, Фео побрёл не в сторону своих покоев, а куда-то в глубины окутанных сумраком галерей, рискуя заблудиться. Только тени неслышно сопровождали.

В душе вспыхнуло едкое демоническое пламя. Фео согнулся и оперся рукой на колонну.

«Если бы я предложил ей стать моей, то предал бы память Ратибора. Он умер ради меня, и всё, что я делаю – лишь оправдываю его жертву. У Митчитрии должно быть будущее. Её отец стар, она не выживет одна после войны с маленькими детьми. Всё верно. Я знал, что так случится», – Фео проговорил эти слова несколько раз, но пожар не утих и легче не стало.

В эльфийских дворцах и домах всегда царит прохлада сумерек и ощущается особая тоска, будто человека оторвали от земли и поместили на луну, где он может дышать, гулять, у него есть пища и все удобства, но эта не Земля, не родина. Возможно, и Эдельвейс так считает, раз её манит страна людей, но…

– Фео! Я искала тебя везде!

Только вспомнил о ней, а вот и она. Словно призвал её своей мыслью.

Эдельвейс была в длинном свободном шелковом платье, расшитом кружевом. Из-за рукавов-фонариков руки казались тонкими, и сама принцесса, несмотря на свою встревоженность, выглядела озорной, и оттого юной по-настоящему, а не обманчиво, как иные девы старших народов.

– Что-то случилось? – спросил он сонно, втайне радуясь, что прикрыл усталостью своё волнение.

– Нет, но… я всё думала над твоими словами, что мой отец убьёт тебя. Думаешь, мы не сможем быть вместе?

– А вы думаете иначе?

– Прекрати это «вы»! Мы так с тобой не разговаривали! Фео! Я ждала тебя, дни считала, эти месяцы были для меня пыткой!

– И для меня тоже, – кивнул Фео.

– Я не представляю, что ты пережил! И Гилтиан… – Эдельвейс задрожала, как от холода.

– Вам… тебе, если так лучше, стоит вернуться в покои. Дворец плохо отапливается, ночи уже морозные, – и невольно Фео потянулся, чтобы обнять её, но замер, едва-едва касаясь пальцами её белой кожи.

– Ситинхэ мне всё рассказала о своей задумке, – голос Эдельвейс стал тише, – это всё очень рискованно, и никто до вас так не делал. А если что-нибудь сорвётся? Многие эльфы гибнут во время телепортации, это наивысшее искусство…

– Я умею телепортироваться. И мы справимся, всё будет хорошо.

– Извини, я не об этом… да о чём же я?!Фео, я очень боюсь тебя потерять, я не переживу этого.

– Но я в любом случае умру рано. Люди живут не очень долго по меркам всех остальных.

Эдельвейс тяжело вздохнула.

– Почему ты отталкиваешь меня? Прекрасно ведь понял, о чём я. Я хочу быть с тобой, Фео! Я уже поговорила с Аттарэ, она нас поженит, и всё то время, что у нас есть, мы проведём друг с другом!

Фео показалось, что его пригвоздили к полу. Перед глазами поплыло. Кругом – чернота с белыми пятнами кристальных фонарей. Но эльфам темнота не помеха, и все они сейчас смотрят на принцессу, выжидая момент, чтобы показаться и уничтожить все старания Фео.

– Твой отец не позволит, – ответил он.

– Папа меня, конечно, любит, но всегда держится в стороне от меня. Долго не забирал меня во дворец, теперь не хочет признавать. Мне кажется, я здесь чужая, и, если уйду, он не станет горевать.

– Нет, не так! Ты его единственная дочь, и не важно, законная или нет! Он очень за тебя переживает и не отпустит просто так к человеку! Это раз. Два – император, несмотря на потерю Эрес-Гронда, согласился помочь моей стране, и если я на тебе женюсь сейчас, то предам все начинания! Прости, – его рука, скользнув по её плечу, опустилась.

Он видел слезы на глазах Эдельвейс и не понимал, неужели она и вправду настолько глупа, раз просит о женитьбе? Или любовь для неё – всё, а там хоть целый мир гори? Но Фео не готов был пожертвовать даже теми людьми, что несли его на растерзание.

– Не знаю, известно тебе или нет, но моя мама – человек. Она ухаживала за принцессой Фэйэрэн, когда её освободили из заключения. Помогать сестре мог лишь тот, кто знал о старости. Маме было уже немало лет, её волосы уже седели, на лице появились морщины. Но почему-то отца это не отпугнуло, и с ней он нашел утешение. А потом выслал, оставив меня на попечение уже эльфам. Я совсем плохо её помню. Так и росла одна, без мамы и без папы. Потому что маме нельзя было отдавать – дочь императора Нэти в Силиндэ легко захватить и превратить в заложницу. А ещё папа меня боялся – Фэйэрэн его уже предала, покусившись на трон, а если я поступлю также? Я только и слышу всю жизнь: «Так надо!» У всех долг, все обязаны, а я тащу тяжесть не только их, но и своих оков. Я не виню тебя за твой отказ, Фео. Я привыкла!

Она уже плакала, не таясь, и вытирала лицо кулаками, совсем как маленькая девочка.

– Это так мерзко… что я ставлю себя выше всего. Что такое моя прихоть в сравнении с жизнью целого царства? Ты правильно всё сказал, но… мне так хочется тепла! Хочется любви без всяких условий!

Эдельвейс уже развернулась, чтобы уйти, но Фео безо всяких приличий схватил её за запястье.

– Мне тоже этого хочется, Дели. Ты спасла меня, когда кругом был мрак, заставила бороться. И я закончу эту борьбу! Вот, – он вытащил из поясной сумки шкатулку, открыл и вложил кольцо в ладонь Эдельвейс: – После того, как всё кончится, если ты не передумаешь, я умолю твоего отца нас поженить, и нам не придётся никого стыдиться! Такой зять, как я, ему не нужен, я не царь и не Аватар, но… надеюсь, смогу его убедить.

Фео даже не понял, как губы Эдельвейс коснулись его губ, а может, ему лишь померещилась сладость и соль её поцелуя. Она исчезла, рассыпавшись лепестками света, и Фео пытался собрать их, но те растворялись слишком быстро.

Остаток ночи он провёл без сна, ворочаясь с боку на бок. Только-только сладкая дрёма подбиралась, как нечто вспыхивало в сознании, отгоняя её прочь. Груз дневных бесед оказался слишком тяжек, и память не могла от него освободиться. Устав лежать, Фео начал бродить по комнате, изучая ковровый узор под ногами. Эльфы, как и прочие народы обитаемых земель, любили пионы за их роскошные цветы и астры, похожие на звёзды. А Фео и те, и те были противны. Он перевёл взгляд на Осколок, вспоминая приключения в хрустальном саду.

«Вряд ли уж будет хуже», – подумал он.

Рассвет раскрасил стены в персиковый цвет, и те не казались ледяными. Даже эльфийский холод прогоняет поступь дня. Далеко на востоке лежит архипелаг Ливнер, где сейчас Шакилар, Фатияра и Хоуфра. Что бы они сказали, узнав о предложении Ситинхэ? Все трое родились государями, но Фатияра отказалась от царства ради своей любви. Она бы подбодрила Фео, как и тогда, под сенью железных деревьев. Хоуфра не стал вождём, решив, что так будет лучше для его народа. Но хотел ли он этого изначально, или же вся его жизнь – состязание между Сильфой и Ядулой? Фео так и не раскрыл правду о гибели Саландиги, хотя был уверен – на выбор Хоуфры она не повлияла бы. Так или иначе власть обожгла его, лишила семьи и сделала изгоем. Но ведь у Фео всё иначе. Он будто бы останется в выигрыше, если согласится.

«Когда Шакилару сказали, что он должен править, тот согласился. С другой стороны, это судьба, он получил то, что полагалось ему всю жизнь. А я не наследник. Даже если я буду лучшим царем, чем Бахтияр, я не имею права», – Фео снова посмотрел в Осколок, встретившись глазами с Силинджиумом.

– Я уже всё решил. И дело не в страхе, – произнёс он вслух. Осколок блеснул серебром.

«А что, если я загляну в него? Люди ведь так делали. И Лу Тенгру Зеркало открыло будущее. Почему бы не…»

Он старался удержать сердце в оковах, быть последовательным. Уже отказал и Махагону, и Эдельвейс, давно понимал, что так и будет. Но…

– Орэ Неру Гронд Силин!

Трещина на Осколке стала алой, будто на неё попала капля крови. Фео ждал, еле унимая дрожь. Несколько минут ничего не происходило, и он подумал, что не вышло. В конце концов, не все чары Времени ему подвластны. Но вдруг комнату поглотил белый свет.

Сначала Фео очутился в пустоте, что простиралась без конца и края; уже было пожалел, что полез в тайны судьбы и второй раз сжал Осколок, но из белого тумана проступили очертания деревьев, а тишину развеял птичий гомон. Ветер зашелестел кронами и зашуршал травами. Вдали стучал дятел. Резвая белка проскакала мимо Фео, не ощутив его присутствия. Взобравшись на вершину орешника, она последний раз показала рыжую шубку меж сучьев и умчалась играть с подружками.

Фео опустился на корточки, чтобы разглядеть под собой красный клевер. На головках покачивались желтые бабочки, а по округлым бархатными листьям прыгали яркие и звонкие кузнечики.

«Это и есть будущее? Что же меня ждёт?»

Фео беспокойно озирался, чтобы увидеть кого-нибудь, а потом отправился на поиски, полагая, что с первым встречным получит все ответы. Шёл, по собственным ощущениям, около часа, пока, осознав бессмысленность этой затеи, не сел под айвой, переводя дух. Заныл бок, и, отвлекшись на боль и усталость, Фео не сразу понял, как поменялось всё кругом: трава поредела, цветов в ней не встречалось вовсе; стволы деревьев стали тоньше и гнулись к корням, листья точила болезнь. Даже солнце потускнело, забирая краски окружающего мира. Ещё слышны были птицы, но их голоса огрубели, а бабочки пропали вовсе.

Тревога медленно душила. Чем дальше Фео заходил, тем явственнее проступало всеобщее умирание. Редкий лес давно сменился рисовым полем, сухим настолько, что земля потрескалась, и на солнце допекались рыбьи кости. Благо, Время не давало чувствовать жар.

Издалека Фео увидел белые дома с плоскими крышами, напоминавшие о Каталисе. Селение выглядело богатым, но пустым: по длинной мощёной улице гулял лишь ветер. Фруктовые деревья иссохли, оплакивая свою участь жёлтыми листьями. В объятиях мёртвого вьюна ограды скорее напоминали могильные, нежели дворовые.

Ветер поднял пыль, и Фео отвернулся, чтобы защитить глаза и нос. Как давно здесь не было дождя? Неужели никто из людей не смог призвать его? Что селение именно людское, Фео не сомневался. Местные или давно ушли, или же… Фео пожалел, что не может ни телепортироваться внутри видения, ни крикнуть по-магикорски, чтобы хоть кто-нибудь услышал. В смятении он обыскивал дома, все как один богатые и… разгромленные. Полы в каждом были усеяны осколками стекла и посуды, которые прятали тёмные пятна. Через битые окна ветер приносил пыль и листья, помогая укрывать следы насилия.

Солнце закатывалось, и на селение наползали сумерки. Значит, Фео пришёл с запада, где ещё оставалась жизнь. С той стороны должны быть Тессория, Беатия и другие города людей. Может, всё здесь погибло из-за насланного демонами холода, который развеялся после осады Даву, но кто громил дома? Внутри Фео появилось нехорошее чувство, что он знает виновника, но сознание отторгло её.

Из селения Фео бездумно побрёл навстречу сумеркам. Ему одновременно хотелось оборвать видение, чтобы забыть об этом унынии, и понять, какое же будущее он встретил: своё царское или же то, где оказался малодушен? Уже наступила ночь, кромешную темень помогал развеять свет Осколка. Звезды горели так же, как в настоящем, но казались чужими.

«Есть легенда, – вспомнил Фео давние слова отца, – что на юге, где царствуют пустыня Амала и Океан Штормов, звёзды совсем другие. Но никто, даже эльфы-дальнозоркие, не может это проверить».

«Здесь не далекий юг, точно. Только почему всё такое знакомое, но не моё? Я в землях Каталиса или где-то далеко?»

Ответом стал едва различимый шум моря. Наконец-то не только голос ветра слышался в этом погибшем краю. Фео прибавил шаг, а потом и вовсе побежал, несмотря на усталость. И едва не погиб.

В темноте, не увидев край обрыва, он сорвался, и лишь крик «Гронд Силин» спас его. Фео замер в воздухе над тёмными волнами, лизавшими голые камни. Земля поднималась высоко над водой, и Фео повезло, что падение оказалось долгим.

«У Силиндэ нет выхода к морю на востоке. Что это значит?»

Он даже не мог понять, Океан Штормов под ним или просто море, но ощущал присутствие злой силы, которой и граница времён была нипочём.

Фео вернулся в ту же минуту, в которую отбыл, и принёс с собой усталость. Одетый вернулся в кровать и проспал до полудня, а растормошила его Аттарэ.

– Вставай! Прибыли император Нэйджу, царевна Фатияра и Хоуфра! У них плохие вести!

Глава 117. Заложник

– Стой, Феонгост! Нэйджу и Фатияру сейчас принимает Его Величество, хотя бы приведи себя в порядок! – Крикнула Аттарэ, затем, отдышавшись, добавила: – Нельзя идти к государям растрепанным, даже если они твои друзья.

Её совет звучал разумно, и Фео водой смыл с себя следы прошлой ночи, затем оделся. Он так и не понял, что увидел в будущем, но воспоминания сменились волнением от грядущей встречи.

Не завтракая, он направился к кабинету императора и там ждал, когда откроются двери. Слуги предлагали Фео пищу, но кусок в горло не лез; отвлекся только, чтобы проводить делегатов вместе с принцессами Ситинхэ и Кнэйэвэн. Третьей сестры, Флэйэвэн, нигде видно не было. Фео понимал, почему она не вышла к людям, и от этого боль стала невыносимой. Хотелось завыть и броситься бежать по крутым склонам до берегов остывающего моря.

Фео ни разу не посмотрел на Ситинхэ, но ощущал её взгляд. Хитрая принцесса наверняка догадалась о судьбоносном решении, и что люди остались в неведении. Пусть. Жаль было только терять Эдельвейс – единственную, связывавшую жизнь не с долгом, а с радостью. Фео самонадеянно пообещал ей умолить императора, но совершенно не представлял, как это сделает.

Прошло четыре часа, но кабинет никто не покинул, о чём Аттарэ доложила Фео. Он продолжил ждать. Преодолевая искушение ускорить растянутое время, Фео бродил вдоль порога, размышляя ни о чём. Вот, наконец, провернулась ручка. Серые, как богиня Смерти Лария Санар, вышли Шакилар и Фатияра. Они будто бы не заметили Фео, только Хоуфра коротко кивнул ему, отзывая в сторону.

– Их сейчас не трогай. Пойдём.

Последним кабинет покинул император Сондэ, и по его почерневшему лицу Фео догадался, что всё очень плохо.

За обедом Фео только пил сладкий морс, заглушая жажду и одновременно не давая себе обессилеть. Хоуфра тоже не ел. Серебряной вилкой он гонял по тарелке варёные овощи, время от времени накалывая их, но, покрутив перед носом, ножом смахивал их обратно. Фатияра и Шакилар к обеду не спустились.

– Значит, войска разгромлены, а Сого погиб, – произнёс Фео, глядя на опустевший графин. Такая же пустота была и в его душе.

Он вспоминал, как драконий князь пришёл им на помощь и, рискуя всем, помог бежать из Ливнера. Теперь Сого нет. И Симериона нет. Эллариссэ уничтожил их так же легко, как смахивает пыль.

– Да. Прибыло немало драконов и фениксов, но меньше, чем рассчитывал Сондэ. Оборотни тоже обескровлены. Он ожидает, что именно эльфы примут на себя основной удар, поэтому зол, – ответил Хоуфра.

Кроме него и Фео в трапезной никого не было, даже служанки, поменяв нетронутые первые блюда на вторые, больше не заглядывали. Трещал камин, а тёплый кристалл грел, как раньше, но и ему оказалось не под силу прогнать ледяной туман, окутавший души.

– Ещё и Эрес-Гронда нет, – пробормотал Фео, предвосхищая судьбу своего царства, если победить всё же получится. Только Лиёдари Сондэ будет мало, может, и не имело смысла отказываться от предложения Ситинхэ. В конце концов, с тестем договариваться проще.

– Лу Тенгру давно видел? Всё у него в порядке?

– Не знаю, – покачал головой Фео. В поисках способа бежать от боли добавил:

– Хоуфра, а ты не мог бы показать мне свои чары? Я тут узнал, что моя семья – ветродуи, вдруг и у меня талант?

Хоуфра усмехнулся.

– Ветродуи – это уважаемо. Показать – покажу, но ничего не обещаю. Люди, как я слышал, эту науку осваивают всю жизнь, а ты выбрал магикорство.

Они направились в парк. Холодная осень радовала Хоуфру. Движением руки он заставил ветер стихнуть, и музыка скрипящих сосен смолкла.

– Нея сказала, что ты немного освоил алхимию, значит, понимаешь, как связано воедино всё сущее. Погода – это союз воды и неба, творение Афелиэ и Ойнокорэйта, чтобы привести в движение мир. Мы, оборотни, стараемся не сильно вмешиваться в ход вещей, потому что тонко чувствуем присутствие Духов в каждой капле дождя и снежинке. Тронув одну тонкую струну, ты поменяешь столь многое, что твой разум не сможет объять. Я держу ветер в узде, но ему нужно дуть. Я могу ослабить его, так будет честнее. Пусть пошелестит.

Действительно, ветер, до того обжигающе ледяной, теперь дул слабее, и Фео не зяб.

– Ты можешь управлять жаром и холодом, выманивая тепло солнца и земли, смешивая его с воздухом. Распределяя тепло, ты создашь ветер. Для начала тебе следует сосредоточиться, прочувствовать, что тебя окружает. То, как оно движется.

Фео кивнул. Это походило на тренировки с Руми, значит, не должно быть так уж сложно. Но ошибся.

До позднего вечера Фео морозил спину, спасаясь одним лишь тёплым кристаллом, но так ничего и не добился. Разочарованный, брёл он в свои покои.

– Ничего. Никто за день это не осваивает, – Хоуфра похлопал его по плечу. ­– Хорошо, что ты вообще взялся. Ты парень способный.

– Почему так решил? – Фео поднял полный усталости взгляд.

– Ну не вырастил бы неспособный целую рощу железных деревьев.

– Так это не я, а Золотая Лилия.

– Дурак ты. Никакая Лилия или Орхидея сама по себе чуда не совершит. Оно создаётся руками и головой, – Хоуфра помахал ладонями перед носом Фео. – Думаю, ты нас всех ещё удивишь.

Договорившись завтра продолжить, Хоуфра и Фео разошлись. Сидя на кровати, последний долго крутил в руках тёплый кристалл. Может, вернуть его Эдельвейс? Сколько раз её подарок спасал от бед, но, главное, напоминал о ней, согревая не только тело, но и душу.

Раздался стук. Фео, уже задремавший, поднялся, накинув лишь халат.

Едва открылась дверь, Фатияра бросилась на шею Фео и зарыдала.

– Пожалуйста, ты один можешь мне помочь! Загляни в прошлое, узнай, что с моим отцом! Я чувствую, что его свет ещё на земле, но где?

– Я посмотрю, – сдавленно произнёс Фео, чувствуя жар тела царевны, который рисковал стать невыносимым.

Усадив Фатияру, он вышел за порог и направился в глубины тёмных галерей, где нет никого, и только там призвал Время. Прошлое случилось лишь раз, потому не пугает так, как будущее, а Фео привык к путешествиям. Но не к разрушениям.

То, что он видел в драконьей столице, не шло ни в какое сравнение с произошедшим на острове. Словно ребра, торчали из земли обломки укрытой в её тверди крепости, развороченные холмы – в коронах из выкорчеванных деревьев. В бороздах, рассекавших теперь весь остров, кипело море. Как мог хоть кто-нибудь выжить здесь? Но, раз Сагарис сеял чуму, выжившие были.

Мерзкий Кнун, недобитый Фео, выволок грязного избитого феникса. В нём едва узнавался гордый царь Симерион. Как тряпка он был брошен к ногам Аватара.

– С ним так же, как с Сого? – ехидно поинтересовался Сагарис. – Он тоже не склонится.

Эллариссэ молчал, глядя на поверженного царя фениксов, а Фео мог успокоить себя лишь тем, что предусмотрительно не взял в прошлое Фатияру. У неё бы сердце разорвалось.

Демоны и Аватар унеслись с острова, как чёрные тучи, а Фео всё никак не мог оборвать видение, созерцая последствия чудовищной силы, которую вскоре узрят все люди.

– Твой отец в плену у демонов, – произнёс он, когда вернулся в покои.

Несколько минут Фатияра тряслась, а потом легла на кровать Фео, и, свернувшись калачиком, тихо плакала, пока не уснула. Фео же пришлось устроиться на кресле.

Утром, ещё до того, как Фатияра проснулась, он отправился к Шакилару, планируя рассказать обо всём и вместе придумать, как спасти Симериона. По дороге зашёл к Хоуфре, надеясь на его поддержку. Тот не отказал.

– Скорее всего, – рассуждал оборотень, – Аватар нашёл новое место для убежища. Крепость Даву разрушена, и, что важнее, там он потерпел поражение.

– Если мы попросим Лу Тенгру и Ситинхэ, они отследят, где наложены мощные демонические и магикорские чары. Там, значит, и сидит Эллариссэ.

– Сейчас отправляться туда слишком рискованно. Затея с Абероном сорвётся.

Фео остановился у дверей покоев Шакилара, и опустил голову. Узоры на мраморных плитах складывались в нечто, напоминавшее пляску демонов.

– Симерион согласился нам помочь, Фатияра сражалась вместе с нами. Если мы ничего не сделаем, это будет подло.

– Знаешь, ты прав. Его надо спасти. Но не стоит беспокоить Нэйджу, он и так потерял отца и зятя. Как только выясним, где Симерион, я отправлюсь туда один. Секиру Бурного Моря возьмёт Яровата. Так мы не станем рисковать нашей затеей и терять время.

– И что ты надеешься сделать один? Тебя уже захватили раз, – произнёс кто-то.

Дверь открылась. На пороге стоял Шакилар.

– Тебе не терпится расплатиться с нами? – ледяным тоном поинтересовался он.

– Верно, – кивнул Хоуфра. – Вы спасли мою родину, мой народ, я до конца времён вам обязан.

С Шакиларом явно было что-то не так. Дело не только в лице, на котором отпечатались следы тяжёлого горя – Фео, прекрасно, знал, что это такое, и не в императорских одеждах. «У него ведь были длинные волосы…» – думал он, глядя на прямые и очень короткие пряди, из которых теперь не собрать пучок.

– Ты сам хочешь полететь за ним? Тебя никто не осудит за то, что ты остался. Ты нужен своей стране.

Вместо ответа Шакилара – молчание.

– Мне кажется, – начал Фео, чтобы развеять гнетущую тишину, ставшую болезненной для него, – что для Аватара царь Симерион – заложник. Получается, будут какие-то требования. Как к оборотням, когда захватили их детей.

– Эллариссэ потребует артефакт, – холодно произнёс Шакилар и закрыл дверь. Фео и Хоуфра остались на пороге.

– Зря к нему полезли, – сказал последний, – видишь, каково ему. Ничего, он не дурак, не сбежит, чтобы с Аватаром тягаться. Будет жить, пока должен.

– Что это значит?

– Эх, – вздохнул Хоуфра, – понимаешь, между драконами и эльфами с древних времён идёт состязание за право зваться сильнейшими в мире. Сейчас император Сондэ готов выставить все свои войска, в то время как Нэйджу уже потерял половину и сам посрамлён. Думаю, Сондэ даже взглядом дал понять, кто будет управлять миром, когда всё закончится. Нэйджу лишился старших родичей, опору во время смуты на родине, один остался защитником матери, сестры и всех её детей. Он не спас отца Фатияры, хотя тот пришёл ему на помощь. Обрезанные волосы Нэйджу – знак величайшего позора, и лишь исполнение клятвы смоет его. Поверь, уж мне-то известно.

– Шакилар не виноват ни в чём, что произошло. И драконы не слабее эльфов! В Нанроге мы бы не справились без драконов! – Фео сжал кулаки. Ему очень захотелось ударить ими об дверь так, чтобы Шакилар услышал.

– Тише ты. Мне-то зачем это доказывать? Поэтому и предлагаю себя. Я не государь, родина переживёт мою смерть.

– А как же Намунея? И Сумая?

– Они знают, что я могу умереть на войне, и что я готов сделать это ради них. Они уже жили без меня.

Весь день Фео провёл в тренировках с Хоуфрой. Волосы он собрал в привычный уже хвост, но мысль обрезать их возникала постоянно.

«Я не могу отплатить за всё добро, что сделали для меня Руми и Симерион. Я слишком важен для победы! Погань!»

– Может, хватит на сегодня? Ты не сосредоточен, – Хоуфра протянул Фео руку, когда тот, обессилев, сел на покрытую инеем брусчатку.

– Прости. Я просто трачу твоё время.

– Да ничего. Мне и самому нужно отвлечься.

Хоуфра сел рядом.

– Я и сам понимаю, что моё предложение – несусветная глупость, и ничем я Симериону не помогу. Я долго жил в его стране. Звери там разумнее, чем в иных местах, и нет зимы, которая отняла у меня Нею. Но медведи не обитают в лесах Эю, я создан для холода, я вернусь к нему с вечным долгом перед всеми вами.

– Здесь почти все друг другу должны, – Фео опустил взгляд. – Мне уж точно не расплатиться ни за помощь эльфов, ни за жертву Гилтиана.

– Ты, поди, часто думаешь о том, что будет после войны?

– Для начала её нужно выиграть.

– Да. Потом у меня, надеюсь, будет много сотен лет на выплату долга. Но ты смертный. Если хочешь рассчитаться и освободиться, то должен стать Аватаром.

– Почему это я? – Фео с недоумением уставился на Хоуфру.

– Вот я тебя два дня учу, а ты ничего и не понял. Удивительно, как чары жизни-то освоил. Всё в мире связано. Нельзя повелеть ветру дунуть и считать, что больше ничего не изменится. Дарованной тебе силой ты каждый раз пишешь новую историю, но сплетаясь, многие-многие нити рисуют нам картину финала. Был когда-то Аймери, сделался перводемоном, его спасла Руми, а потом началась твоя жизнь. Каждый раз, делая выбор, ты приближал себя к тому итогу, который все ожидают. Нэйджу и Фатияре престол Неру без надобности, я его не заслужил, Лу Тенгру больше волнуют собственные амбиции. А ты святой. Это не я сказал, а рыбы. Став Аватаром, ты завершишь своё путешествие, а потом с миром расплатишься, как должно.

– Спасибо, мне приятно это слышать. Ради победы, быть может, соглашусь, если другого выхода не будет. Только я – самозванец, и здесь лишь потому, что другие умерли ради этого. Уж если бы я мог решать, быть Аватаром или вернуть их – точно выбрал бы второе.

Хоуфра достал из-за пазухи костяную трубку, мешочек с табаком и огниво. Алая искра блеснула рядом со звездами и растворилась в ночи. К чистому, безоблачному небу потянулись колечки дыма.

– Может, поэтому я и хочу, чтобы ты стал Аватаром.

Глядя на звёзды, Фео ощутил острую тоску. Ему захотелось найти Эдельвейс, поговорить с ней ещё раз. Может, Хоуфра прав. Может, хватит бегать от судьбы, ведь все считают, что лучше пусть Аватаром будет человек, которому жизни не хватит, чтобы пасть так низко, как Эллариссэ.

Но Хоуфра во дворец идти отказался.

– Ещё прогуляюсь, – ответил он, когда Фео поинтересовался о его планах.

«Сбежит. Напишет письмо Яровате и сбежит».

­– Нам лучше не оставаться в одиночестве. На меня как-то напала шпионка Сагариса, вдруг их много.

Хоуфра широко улыбнулся.

– Из демонов только Сагарис сильнее меня. Со шпионом как-нибудь справлюсь.

Только Фео приготовился возразить, как внезапно ясная звёздная ночь стала непроглядно чёрной. Погасли даже фонари в парке. Фео вытащил Осколок, чтобы хоть как-то осветить дорогу, но видел лишь оскалившегося зверем Хоуфру.

Ещё секунда – и небеса загрохотали:

– Сородичи мои эльфы! Вы примкнули к предателям, покусившимся на государя Обитаемого мира, избранного Аватара Неру! Мне ведомо всё, что вы делаете, и щиты Магикора не спрячут вас от моего взора! Ваш порочный союз будет сокрушен, но я милосерден и даю время одуматься. Отвернитесь от людей! Пусть они примут судьбу, которая им уготована, а вы продолжите жить, как жили. Я не стану мстить вам за то, что вы пытались убить меня Эрес-Грондом, за то, что нарушили завет не направлять святыню против Живущего на Земле. Оставьте людей, и их земли станут вашими, а их души переродятся в ваших детях. Если же глупость ваша безразмерна, то виноваты в этом будете лишь вы одни.

Фео поднял взгляд вверх, пытаясь разглядеть границы нависшей над Домэном тени, но она накрыла всё кругом.

– В моих руках царь фениксов Симерион. Как и вы, он оступился, наслушавшись лживых речей. Я отпущу его, если за южные врата Домэна выйдет один из зачинщиков заговора, клеветников, дерзнувших оспаривать моё право властвовать над этим миром! Зовущие себя Воинами Света ведут свои народы и вас, мои братья и сёстры, в бездну погибели. Пусть один из них явится ко мне до восхода, чтобы ответить за всех изменников. И, если не посмеете мне более препятствовать, гибель мерзкого предателя будет последней среди бессмертных! Если же нет – вы знаете, как велика моя мощь. Все города сгорят в огне моего гнева!

Не сговариваясь, Фео и Хоуфра бросились во дворец.