Кажется, я последний человек во вселенной

Глава 1

Глава первая

Воздух на станции всегда пах озоном и чужим потом. Пит Харрис привык к этому запаху за тринадцать месяцев, но сейчас, когда люк спускаемого аппарата загерметизировался и тишина стала вдруг совсем другой, он почувствовал в нём что-то новое. Горечь. Как будто сам кислород начал портиться.

— «Горизонт», я «Челнок», — голос командирши Лены Ковальчук сквозь динамики звучал ровно, по-уставшему спокойно. — Отстыковка через тридцать секунд. Ты там как, Пит?

Он провёл ладонью по панели мониторинга, проверяя показатели давления в переходном шлюзе — зелёная зона, всё штатно, хотя какое к чёрту штатно.

— Здесь порядок, командир. Удачи вам. Передай Земле... — он запнулся. Что передать? Что он остался один на станции размером с автобус, потому что в спускаемую капсулу влезало только пять человек, а шестым был он? Что он согласился сам, даже обрадовался возможности побыть одному, собрать данные, подождать следующего «Союза» через две недели? Две недели. Смешно.

— Передам, — ответила Лена. — Держись. Мы пришлём за тобой.

Враньё. Он знал это, она знала это. Биологическая катастрофа на Земле — не эвакуируют целую орбитальную станцию ради шутки. Вирус, который выкашивал города за пять дней, уже называли «Красной плесенью» в новостях, но последние два дня новостей не было. Только приказы: «Всем экипажам немедленно возвращаться».

— Пять секунд, — сказал бортовой компьютер голосом, который Пит ненавидел — слишком бодрым, с фальшивой женской радостью. — Четыре. Три. Два. Один.

Удар магнитных захватов, лёгкое содрогание, и «Челнок» отвалил от стыковочного узла. Пит прижался лицом к иллюминатору — толстое кварцевое стекло, исцарапанное микрометеоритами, — и увидел, как капсула медленно отходит в сторону, разворачивается кормой к Земле и включает двигатели. На секунду вспышка плазмы ослепила его, а когда пятна перед глазами растаяли, «Челнок» уже был точкой, тонущей в сиянии атмосферы.

Он остался один.

Станция «Горизонт-3» висела на трёхсотсорокакилометровой орбите, над границей, где заканчивается воздух и начинается вакуум. Внутри неё было двенадцать отсеков, три с половиной тонны оборудования, два туалета, одна душевая капсула и шесть спальных мест. Пять из них теперь пустовали. Шестое, своё, Пит застелил с утра — серая синтетическая простыня, липучки на подушке, чтобы не уплывала во сне. Всё как обычно.

Кроме того, что в кают-компании на столе осталась недопитая кружка Лены с чаем — она заварила пакетик и забыла, потому что пришёл приказ об эвакуации. Пит посмотрел на кружку, постоял минуту, потом взял её и вылил чай в дренажную систему. Кружку закрепил липучкой на столе. Потом открепил и бросил в мусорный контейнер. Потом достал обратно.

Он не плакал. Космонавтов учат не плакать, или, точнее, учат тому, что слёзы в невесомости не падают, а собираются в шарики вокруг глазных яблок и раздражают роговицу. Бесполезно. Но в горле першило.

Пит перешёл в командный модуль, уселся в кресло, пристегнулся — привычка, от которой он не мог избавиться, даже когда оставался один. На главном мониторе горел график сеансов связи с Землёй. Следующий был через четыре часа. Последний сеанс, ещё до эвакуации, дал только шум и обрывки фраз: «...карантин...», «...не открывать...», «...боги, они все...». Потом тишина.

Он проверил системы. Жизнеобеспечение в норме: кислород — четыреста двадцать кубов, вода — тысяча двести литров, еда — пайки на шесть человек, рассчитанные на три месяца. Если он один, этого добра хватит на год с лишним. Воздух — чуть сложнее. Система регенерации рассчитана на шестерых, но работала с запасом; при одном человеке фильтры прослужат дольше, но углекислый газ всё равно нужно утилизировать. Он быстро прикинул в уме: запасы твёрдого абсорбента на восемь месяцев. Восемь месяцев одиночества, если Земля не пришлёт спасательную миссию.

А если пришлёт? Он вспомнил лицо Лены перед отстыковкой — серое, осунувшееся, с красными глазами. Она знала больше, чем говорила. Они все знали. «Красная плесень» передавалась воздушно-капельным путём, инкубационный период — двое суток, летальность — девяносто семь процентов по предварительным данным. На Земле восемь миллиардов человек. Восемь миллиардов, и девяносто семь процентов из них...

Он не стал додумывать.

Вместо этого Пит занялся делом — проверил герметичность всех стыков, сделал замеры радиации на внешней обшивке (фон в норме, спасибо магнитному полю), записал показания температуры в экспериментальном модуле. Работа помогала. Работа давала иллюзию, что всё под контролем.

Через два часа он проголодался. Взял тюбик с пюре — «Говядина с овощами», надпись на этикетке выцвела, — выдавил содержимое на ложку, отправил в рот. Жевал без удовольствия. Вспомнил, как в детстве мать готовила настоящую говядину, с кровью, с жареной картошкой, и на секунду запах заполнил ноздри — но это только память, воздух на станции всё так же пах озоном и чужим потом.

Он не заметил, как прошли четыре часа. Таймер пискнул, когда до сеанса оставалось пять минут. Пит перебрался в связной отсек, натянул гарнитуру, проверил антенны — наведение на Землю, автоматическое, всё работало.

— «Горизонт-3» вызывает Центр управления полётами. Приём.

Шипение. Белый шум. Он подождал минуту, другую.

— «Горизонт» вызывает Землю. Отвечайте, чёрт возьми.

Ничего. Только потрескивание статического электричества в динамиках, далёкий свист — возможно, отражение сигнала от ионосферы.

Он уже хотел отключиться, когда в наушниках что-то щёлкнуло, и механический голос — автоматическая система оповещения, бездушная, синтезированная — начал зачитывать сообщение:

«Внимание. Всем гражданским и военным объектам на орбите. Штабом по чрезвычайным ситуациям Российской Федерации, Соединённых Штатов Америки, Китайской Народной Республики и Объединённого Космического Агентства подтверждена глобальная биологическая катастрофа. Предварительная оценка выживаемости человеческой популяции на поверхности планеты Земля составляет пять процентов. Повторяю: пять процентов. Все орбитальные станции и космические аппараты должны перейти в режим автономного выживания. Любые попытки посадки на Землю запрещены. Связь с наземными центрами управления потеряна без возможности восстановления. Это последнее автоматическое сообщение. Конец связи.»

Тишина.

Пит снял гарнитуру, положил на колени, посмотрел на неё. Гарнитура была дешёвой, пластиковой, с облезлой обивкой на амбушюрах — таких же, как у всех на станции. Он вдруг заметил, что на левом наушнике есть трещина, которую заклеили синей изолентой. Чья это была гарнитура? Кажется, инженера Гунара, того самого, который всегда шутил про «следы жизнедеятельности» и у которого остались на Земле жена и двое детей.

Пять процентов.

Восемь миллиардов. Пять процентов — это четыреста миллионов. Если повезёт. Если данные верны. Если автоматическая система не глюкнула.

Он попытался представить себе Землю сейчас — города, где перестали работать насосные станции, электростанции, больницы. Тела на улицах. Тишина вместо вечного гула мегаполисов. Птицы, которые вернутся в Нью-Йорк. Крысы, которые будут пировать. И никакой «Красной плесени» на них — вирус убивал только людей, говорят. Специфический. Биологическое оружие, сбежавшее из лаборатории? Или мутация обычного гриппа? Какая теперь разница.

Пит встал — осторожно, оттолкнувшись от кресла, — и поплыл к иллюминатору. За толстым стеклом висела планета. Знакомая, родная, голубая с белыми прожилками облаков. Солнце освещало Тихий океан, и на его поверхности дрожали блики — как миллиарды маленьких зеркал. Красиво. Врагу не пожелаешь.

Он вдруг подумал о том, что не увидит больше ни одного живого лица. Лена, Гунар, китаянка Мэй, двое русских — Андрей и Сергей — они сейчас в спускаемой капсуле, они входят в атмосферу, они, может быть, уже приземлились где-то в казахстанской степи или сибирской тайге, если «Красная плесень» не добралась до спасательных служб. Или не приземлились. Или приземлились, но открыли люк и вдохнули воздух, который убивает. Шанс выжить у них был не пять процентов, а чуть выше — они же космонавты, их бы изолировали, проверили, но какая изоляция, когда весь мир рухнул?

Он понял, что сжимает подлокотник кресла так сильно, что побелели костяшки. Разжал пальцы. Потрогал пульс — сто двадцать, многовато.

— Так, — сказал он вслух. Свой голос прозвучал чужеродно, как будто кто-то другой говорил из его горла. — Так, Пит. Спокойно.

Ему предстояло решить, что делать дальше. Вариантов было три: остаться на станции и ждать помощи, которая не придёт; попытаться связаться с другими орбитальными объектами — где-то там висели китайская станция «Тяньгун-4», американская «Форпост», ещё с десяток мелких модулей; или попробовать посадить «Союз», пристыкованный к нижнему порту, несмотря на запрет.

«Союз». Он чуть не забыл про него. В комплекте со станцией шёл один спасательный корабль — старый, но сертифицированный, на троих человек. Пит мог бы загрузиться в него один, отстрелиться от станции и войти в атмосферу. Шанс на выживание при посадке — девяносто восемь процентов, если всё штатно. Но потом, на Земле, его ждал бы тот самый воздух, та самая «Красная плесень», и пять процентов. Пять процентов, которые он помнил из сообщения.

Арифметика была проста: остаться на станции — восемь месяцев воздуха, потом медленная смерть от удушья. Лететь на Землю — быстрая смерть от вируса с вероятностью девяносто пять процентов или жизнь в мире, где умерли почти все.

Но была ещё четвёртая опция, о которой никто не говорил вслух. Четвёртая, самая страшная.

Он мог просто открыть шлюз. Вакуум сделает всё за тридцать секунд — сначала закипят слёзы на глазах, потом лопнут лёгкие, потом сознание погаснет, как перегоревшая лампочка. Быстро. Почти безболезненно. Говорят.

Пит помотал головой, прогоняя мысль. Не сейчас. Сейчас нужно было проверить запасы, составить план расходования ресурсов, написать отчёт. Работа. Работа спасала его всегда — когда отец умер, когда провалил экзамен по аэродинамике, когда девушка ушла к другому. Работа заполняла пустоту.

Он подплыл к пульту, включил бортовой журнал, проверил уровень заряда аккумуляторов — семьдесят два процента, солнечные панели работали исправно. Вода. Еда. Воздух. Всё хорошо.

Потом он открыл канал связи и попытался вызвать «Тяньгун-4». Тишина. «Форпост» — тишина. Европейский модуль «Колумбус-2» — только белый шум.

Он был один. Во всей орбитальной группировке, во всей Солнечной системе, может быть, во всей вселенной — единственный живой человек, который смотрел на Землю сверху и знал, что вернуться туда нельзя.

Пит закрыл глаза и увидел красное. Не кровь — просто красные круги перед веками от яркого солнца за иллюминатором. А потом под веками что-то дрогнуло, и он понял, что слёзы всё-таки собрались в шарики и теперь жгли глаза, как расплавленный свинец.

Он не вытер их. Пусть жгут. Это единственное, что напоминало ему, что он ещё человек.

Через час, когда боль утихла, Пит достал из ящика ручку и блокнот — настоящий, бумажный, запрещённый на станции из-за пожароопасности, но Гунар всё равно протащил, назло правилам. Пит открыл чистую страницу и написал:

«День первый. Экипаж эвакуирован. Я остался. Земля, судя по автоматическому сообщению, мёртва на 95%. Воздуха на восемь месяцев. Буду вести журнал. На случай, если кто-нибудь когда-нибудь найдёт эту станцию.»

Он посмотрел на слова, потом дописал ниже:

«Меня зовут Пит Харрис. Мне тридцать четыре года. Я, кажется, последний человек в космосе.»

И под этим — ни слова больше. Только дата и время.

Станция тихо гудела, вентиляторы гнали воздух через фильтры, а за бортом медленно вращалась Земля — прекрасная, синяя, безмолвная. И на её поверхности, в городах и деревнях, в больницах и аэропортах, миллиарды тел остывали под равнодушным солнцем.

Пит не знал этого. Но он догадывался.

Он закрыл блокнот, пристегнул его липучкой к столу и пошёл проверять двигатели ориентации. Работа. Только работа. И тишина, которая обещала стать его единственным собеседником на много месяцев вперёд.

Глава вторая

На вторые сутки Пит перестал закрывать глаза. Он не то чтобы боялся сна — просто после того, как проснулся в третий раз за ночь (впрочем, какая на орбите ночь?), с колотящимся сердцем и именем матери на губах, он решил, что бодрствовать безопаснее. В койке, пристёгнутый ремнями к матрасу, он чувствовал себя уязвимым. Во сне голос в голове становился громче. На третьи сутки он понял, что голос — его собственный. Станция жила своей жизнью. Вентиляторы гудели ровно, с лёгким дребезжанием — подшипник в третьем отсеке пора было менять ещё при прошлом экипаже, но Гунар сказал, что «ещё полетает». Пит теперь слышал этот дребезг везде. Он переходил из модуля в модуль, а звук полз за ним, как привязанный. Или не полз, а просто был везде одинаковым — но мозг отказывался в это верить. Он составил расписание. Жёсткое, по минутам. Подъём в 06:00 по Гринвичу — на станции всегда жили по Гринвичу, традиция. Утренняя зарядка на беговой дорожке с резиновыми жгутами (без гравитации мышцы атрофируются, надо три часа в день, но он сократил до двух — времени не хватало). Завтрак из тюбика или сублимированной каши. Проверка систем жизнеобеспечения. Сеанс связи — час на всех частотах. Обед. Технические работы. Ужин. Журнал. Сон в 22:00. На четвёртый день он забыл пообедать. Очнулся в экспериментальном модуле, разглядывая контейнер с образцами водорослей — хлорелла, спирулина, ещё какой-то генномодифицированный штамм для экспериментов по фотосинтезу. Контейнер был залит зелёным светом, внутри булькала жидкость, пузырьки кислорода поднимались к датчикам. Пит смотрел на них, как заворожённый, минут двадцать. Потом понял, что не чувствует ни голода, ни жажды, ни даже усталости. Только пустоту. Большую, круглую, как иллюминатор. Он заставил себя съесть паштет из тюбика. Вкус напоминал картон с солью. На пятый день связь ожила. Он сидел в связном отсеке, перебирая частоты уже без всякой надежды, когда в наушниках прорезался сигнал — не голос, не автоматическое сообщение, а просто несущая частота. Ровный тон, без модуляции. Кто-то на другой станции включил передатчик и забыл выключить? Или специально посылал «маячок», чтобы обозначить себя? Пит проверил пеленг. Сигнал шёл с низкой орбиты, почти над горизонтом, где-то в районе Тихого океана. Он начал сканировать диапазон, и через несколько минут нашёл второй сигнал — слабее, ближе к китайскому сектору. Потом третий, совсем далёкий, с высокоэллиптической орбиты. Станции. Другие станции всё ещё работали. — «Горизонт» вызывает неизвестный объект, — сказал он в микрофон. — Меня зовут Пит Харрис, я на российской станции «Горизонт-3». Приём. Тишина. Только несущие частоты, ровные, как кардиограмма мёртвого. Он попробовал модулировать сигнал — включил и выключил передатчик азбукой Морзе. Просто «СОС» три раза. Потом «ПРИЁМ». Потом имя своё. Никто не ответил. Или не мог ответить. Или не хотел. Или автоматика работала, а люди — нет. Пит выключил передатчик, стянул гарнитуру и долго сидел неподвижно, глядя в стену. В стену был вмонтирован огнетушитель — красный баллон с инструкцией на русском и английском. «При возникновении пожара: 1. Сорвать пломбу. 2. Нажать на рычаг. 3. Направить на основание пламени.» Пит перечитал инструкцию раз пять, пока слова не начали распадаться на буквы. На шестой день он нашёл ошибку в расчётах. Восемь месяцев воздуха — это если система регенерации работает на сто процентов. Но фильтры абсорбента углекислого газа меняли раз в три месяца при полном экипаже. Он был один, но фильтры всё равно старели. Химическая реакция поглощения CO₂ шла с постоянной скоростью, независимо от количества людей — просто потому, что материал в картриджах окислялся сам по себе, медленно, но верно. Пит пересчитал. Шесть с половиной месяцев. Максимум. Он записал новую цифру в журнал и почувствовал, как что-то внутри переключилось. Шесть с половиной — это не восемь. Это сто девяносто пять дней. Это двадцать восьмая неделя. Это где-то в начале ноября, если считать с сегодняшнего дня. До ноября он должен что-то придумать — или смириться. Смириться он не умел.

Пит начал экономить. Убавил яркость освещения в жилых отсеках на двадцать процентов. Отключил один из трёх циркуляционных вентиляторов — шум стал меньше, и это было даже приятно. Перевёл часть систем в ждущий режим. Каждый киловатт-час, сэкономленный на электроэнергии, означал чуть больше ресурса для системы регенерации воздуха, потому что солнечные панели заряжали аккумуляторы, а от аккумуляторов работали насосы, прогонявшие воздух через фильтры. Всё было взаимосвязано. Всё имело цену. На седьмой день он услышал шаги. Он был в лабораторном модуле, калибровал спектрометр — скучная работа, требовавшая внимания, но Пит радовался любой возможности занять руки. И вдруг — шаги. Тяжёлые, уверенные, с металлическим призвуком, как будто кто-то в ботинках с титановыми нашивками шёл по решётчатому полу в переходном шлюзе. Пит замер. Сердце ухнуло куда-то вниз, к позвоночнику, хотя в невесомости понятие «вниз» теряло смысл. — Эй? — позвал он. Голос сорвался, как у подростка. Шаги прекратились. Он ждал. Тишина. Только вентилятор гудел — тот самый, с дребезжащим подшипником. Пит выругался про себя, отстегнулся от кресла и поплыл к выходу из лабораторного модуля. За углом был переходной туннель — три метра гофрированного алюминия, обшитого звукоизоляцией. Пусто. Он проверил шлюзовой отсек. Пусто. Отсек для хранения грузов. Пусто. Везде пусто. — Ты сходишь с ума, Харрис, — сказал он вслух. — Ты сходишь с ума на седьмой день. Он вернулся в лабораторию, сел обратно в кресло, пристегнулся и уставился на спектрометр. На экране прыгали цифры — калибровка сбилась. Он не помнил, когда сбилась. Может, час назад. Может, он сам нажал не ту кнопку, когда услышал шаги. Или шаги были настоящие. Он проверил записи с внутренних камер — на станции их было шесть, по две в основных отсеках. Прокрутил запись за последние два часа. На экране ноутбука (старый «Lenovo», ещё с земли, с треснутым корпусом) двигалась только его собственная фигура — то в одном модуле, то в другом. И больше никого. — Хорошо, — сказал он ноутбуку. — Хорошо, допустим. На восьмой день он проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Пит вскочил — насколько можно вскочить в невесомости, то есть дёрнулся, оттолкнулся от койки и врезался головой в противоположную стену. Боль была настоящей, острой, на затылке тут же вздулась шишка. Он огляделся. В спальном отсеке никого. Спальные мешки его товарищей висели на своих местах, застёгнутые молниями, пустые. Только его собственный мешок был раскрыт, и ремни болтались непристёгнутые — он забыл пристегнуться перед сном. Дурак. Если бы станция начала манёвр, он бы разбился. Но никто не трогал его за плечо. Не мог тронуть. Он был один. Пит потрогал шишку, пошевелил пальцами — крови нет. Потом проверил время: 03:42 по Гринвичу. Он проспал всего пять часов, но чувствовал себя так, будто не спал сутки. Он больше не ложился. Включил свет, сходил в туалетный модуль (отдельная кабинка с вакуумным отсосом, самое неприятное место на станции), умылся влажной салфеткой — вода в невесомости ведёт себя плохо, душем пользоваться муторно, лучше просто протереть лицо. Потом сел за пульт и начал писать отчёт для вымышленного начальника. «Бортжурнал, день восьмой. Состояние систем: штатное. Психологическое состояние: наблюдаются сенсорные нарушения — слуховые галлюцинации (шаги), тактильные галлюцинации (прикосновение). Частота: два эпизода за последние 36 часов. Критичность: низкая. Продолжаю наблюдение.» Он перечитал написанное и подумал, что это звучит как рапорт пациента психбольницы. Но других читателей у него не было. На девятый день Пит решил, что ему нужна цель. Без цели он превратится в овощ — будет сидеть у иллюминатора, смотреть на Землю и ждать, когда кончится воздух. Так нельзя. Он космонавт, чёрт возьми, он прошёл медицинские тесты, сурдокамеру, центрифугу, тесты на психологическую совместимость. Его готовили к изоляции. Готовили к тому, что он может оказаться в ситуации, где помощи не будет. Но не готовили к тому, что вся планета умрёт. Цель. Ему нужна цель. Он открыл бортовой компьютер и начал изучать список научных экспериментов, запланированных на ближайшие полгода. Большинство требовало участия нескольких человек — слишком сложно для одного. Но были и автономные: наблюдение за солнечной активностью, замеры космической радиации, изучение микрометеоритного потока. Скука, но хоть что-то. И потом он нашёл. «Эксперимент К-7: исследование аномальных сигналов в L-диапазоне. Задача: зафиксировать и декодировать возможные техногенные сигналы внеземного происхождения.» Аномальные сигналы. Внеземного происхождения. Пит усмехнулся. До катастрофы этот эксперимент был шуткой — кто-то из астрофизиков продавил грант, поставив датчики на трёх станциях, включая «Горизонт-3». За полгода работы датчики зафиксировали кучу помех от земных передатчиков, спутников связи и один раз — микроволновку на МКС, которую включили без экранирования. Никаких инопланетян. Но теперь земных передатчиков не было. Спутники связи молчали, кроме автоматических маяков. Микроволновка на «Горизонте-3» была одна, и Пит пользовался ею аккуратно. Если сигнал появится — он будет настоящим. Пит углубился в настройки приёмника. Оказалось, что всё уже установлено — надо только включить запись и запустить алгоритм поиска периодических структур. Он щёлкнул тумблером. Экран засветился спектрограммой — разноцветные полосы частот, похожие на радугу, которую раздавили и растянули в линию. — Ну, здравствуй, — сказал он прибору. — Теперь ты моя работа. На десятый день он поймал первый странный сигнал. Это был не голос, не модуляция, не шифрованный писк — просто всплеск на частоте 1420 мегагерц, нейтральный водород, запрещённая для земных передатчиков полоса. Всплеск длился 0,3 секунды, потом исчез. Алгоритм пометил его как «возможная аномалия — низкая достоверность». Пит пересмотрел запись десять раз. Всплеск был чистым, без шумов, с крутым фронтом нарастания и таким же резким спадом — как игла, воткнутая в тишину. — Метеорит? — спросил он себя. — Отражение от спутника? Но все спутники на орбите он уже отследил — их было тридцать семь работающих, остальные превратились в мусор. Ни один не давал сигнала на нейтральном водороде. Он записал координаты источника. Где-то между орбитами Марса и Юпитера. Далеко. Очень далеко. — Не может быть, — сказал Пит и добавил крепкое русское слово, которому научился у Андрея. Но сигнал был. И он не повторялся. Двенадцатый день. Пит перестал бриться — щетина колола шею, но экономить воду на бритье казалось разумным. Он также перестал менять носки каждый день, потому что запах собственного тела начал казаться ему успокаивающим. Пахло потом, старым тряпьём и ещё чем-то сладковатым — возможно, разлагающейся органикой в контейнере с водорослями. Надо бы проверить. Он проверил. Водоросли цвели. В прямом смысле — в зелёной жиже плавали хлопья бурого цвета, и запах стал резче. Система автоматической подачи удобрений дала сбой, и концентрация нитратов превысила норму в пять раз. Пит вздохнул, надел перчатки и слил половину жидкости в дренажный бак. Потом промыл контейнер дистиллированной водой — жалко воду, но водоросли нужны были для эксперимента К-7? Нет, для другого, по замкнутому циклу. Впрочем, какая разница. Он занимался этой вознёй три часа, и всё это время в голове крутилась одна и та же мысль: сигнал на нейтральном водороде. Если это не техническая ошибка, если это не отражение от старого спутника, если это действительно источник за поясом астероидов... Тогда кто? Или что? На тринадцатый день сигнал повторился. Пит сидел в связном отсеке, пил кофе из тюбика (отвратительная бурда, но кофеин помогал держать глаза открытыми) и смотрел на спектрограмму в реальном времени. В 14:17:03 по Гринвичу игла воткнулась в тишину снова. Та же частота, та же длительность, но амплитуда была выше — в два раза. Источник сместился. Приближался. — Твою мать, — выдохнул Пит. Он запустил программу триангуляции, используя данные со второго датчика на «Форпосте» — американская станция молчала, но её аппаратура продолжала передавать телеметрию в автоматическом режиме. Расчёт занял семь минут. Результат высветился на экране: объект на гелиоцентрической орбите, скорость — восемь километров в секунду, ускорение — 0,02 м/с². Негравитационное ускорение. Кто-то или что-то включало двигатели. Пит откинулся в кресле и долго смотрел в потолок. На потолке была наклейка с изображением Земли и подписью «Дом, милый дом» — чья-то шутка, Мэй прилепила перед отлётом. Он больше не был один. Что-то шло к нему из глубин космоса. Что-то, что умело передавать сигнал на частоте нейтрального водорода — частоте, которую астрономы называли «водяной дырой», потому что она была естественной для связи между разумными видами. Что-то, что меняло траекторию. Или это была просто комета с нестабильным ядром, излучавшая в радиодиапазоне? Такое случалось, хоть и редко. Но Пит уже не верил в совпадения. Он взял блокнот, открыл на новой странице и написал: «День тринадцатый. Источник сигнала идентифицирован. Объект движется по направлению к Земле, с ускорением. Расчётное время прибытия на орбиту Земли — примерно шестьдесят дней. Если он не изменит скорость.» Он помедлил, потом дописал: «Если он разумен, у меня есть два месяца, чтобы подготовиться к контакту. Если нет — два месяца, чтобы не сойти с ума раньше.» Закрыл блокнот, пристегнул липучкой к столу и пошёл проверять запас батареек для рации. Два месяца. Шестьдесят дней. Воздуха оставалось на сто восемьдесят, если повезёт. Воды — на двести сорок. Еды — на год с лишним. Но теперь у него появилась цель. И цель эта была огромной, чужой и, возможно, смертельной. Но она была. Пит улыбнулся впервые за тринадцать дней. Улыбка вышла кривой, неуклюжей, как у робота, который учится быть человеком. Но она была. За бортом медленно вращалась мёртвая Земля. А где-то между Марсом и Юпитером нечто приближалось, посылая в пустоту свой ровный, как пульс, сигнал на частоте надежды.