Казаки: рыцари-землепашцы Его Императорского Высочества, книга вторая

Предуведомление для любознательного читателя

Изначально я собирался написать одну книгу. Однако, поскольку она получается очень уж объёмистой, разделил её на две части. Первую часть, в которой рассказывается об основных принципах жизни казачества, и о жизни в казачьей станице, смотри здесь:

https://author.today/work/50275/

В этой, второй книге рассказывается о военной службе казаков и устройстве казачьего полка. А так же - о каждом из одиннадцати казачьих Войск Российской Империи.

Часть третья. Регулярная феодальная армия. 1. У нас не "цукают".

«...теперь же преследовалась цель поднять казачьи части на уровень регулярной кавалерии; в силу этого возросли требования строевой подготовки, исправности вооружения и снаряжения казаков, возросли требования к мобилизационной готовности казачьих войск».

(с) «Столетие Военного Министерства. Землеустройство казачьих Войск».

Подданные Российской Империи обладали правом на выбор профессии – в шестнадцатитомном «Своде законов Российской Империи» оно не прописывалось просто потому, что никому не приходило в голову его нарушать. Тем не менее, Правительство поощряло наследование профессий – в наследственной абсолютной монархии полагали, что лучше всего дело отца продолжит сын. Если в Советском Союзе шестидесятых – семидесятых годов прошлого века вели бесконечные и бессмысленные споры о «физиках» и «лириках», то в светских салонах и офицерских собраниях Российской Империи любили порассуждать, кто скорее справится с семейным предприятием – сын своего отца или «господин с вокзала».

Казачий офицер – как и офицер регулярной армии, мог быть сыном офицера – потомственным военным. Служить мог как его отец, так и дедушка – в иных семьях мужчины становились офицерами на протяжении четырёх-пяти поколений:

«Одни богатством гордились, другие – знатностью, а мы – профессией. Есть такая профессия – защищать Родину...».

(с) художественный фильм «Офицеры».

Вожделённый просвет на погон сын и внук казачьего офицера мог выслужить «обычным», традиционным для кадровых офицеров Русской Армии способом.

Начальное образование, включающее письмо и четыре действия арифметики он получал дома – в отцовском поместье, (не забудем, что до 1869 года казачьи офицеры имели поместья), с приходящим «домашним учителем». Небогатые студенты и гимназисты старших классов охотно шли в «домашние учителя». Фёдор Дмитриевич Крюков, казачий писатель, публицист, депутат Государственной Думы первого созыва, учась в старших классах гимназии, зарабатывал на учёбу частными уроками.

Десяти лет офицерский сын поступал в кадетский корпус – закрытую военную школу с пансионом. Казачество располагало несколькими собственными кадетскими корпусами – в их число входил основанный в 1883 году Донской Императорский АлександраIII Кадетский Корпус. Дисциплина строгая – чисто военная. Воспитателем мог быть только штаб-офицер в чине не ниже подполковника, незамеченный в предосудительных поступках. Игроков, выпивох и «кукушечников» к детям не подпускали на пушечный выстрел.

С 1900 года кадетские корпуса Российской Империи курировал внук Николая I, Великий Князь Константин Константинович (22.08.1858 – 15.06.1915), писавший стихи и пьесы под псевдонимом «КР». Каждому кадету при поступлении в корпус вручалось карманное Евангелие со стихотворным посвящением Великого Князя.

Хулиганов и двоечников в кадетских корпусах Российской Империи не водилось по несколько неожиданной причине – кадетам старших классов за примерное поведение и успехи в учёбе торжественно вручалось боевое оружие: винтовка со штыком. Не только выносить её на улицу, но просто расхаживать с ней по коридорам строжайше запрещалось – винтовки хранились в классе, в специальном шкафу. Зато бывший частью формы штык в ножнах кадеты-старшеклассники с гордостью носили на поясе. Хулиганам и двоечникам винтовка не полагалась, поэтому лишиться штыка для мальчишки четырнадцати-шестнадцати лет было страшнее, чем получить «единицу» по тому или иному предмету, по поведению, быть заключённым в карцер или остаться на второй год.

Из кадетского корпуса выпускали в семнадцать лет. Выпускник не был обязан непременно становиться военным – подобно гимназии с полным семилетним курсом, кадетский корпус давал права «вольноопределяющегося» второго класса, а так же право держать вступительные экзамены в университет. Но если выпускник всё же решал стать офицером, следующим шагом становились вступительные экзамены в юнкерское училище.

Казачество располагало тремя собственными юнкерскими училищами – в Оренбурге (основано в 1867 году силами Оренбургского, Уральского и Семиреченского Войск), Новочеркасске (основано в 1869 году силами Донского и Астраханского Войск), и Ставрополе (основано в 1870 силами двух Кавказских Войск – Кубанского и Терского). Помимо них существовала заслуживающая отдельного рассказа казачья сотня в Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге, (основано в 1823 году). Помимо них можно было держать экзамены в любое из «солдатских» юнкерских училищ Российской Империи. Тем не менее, казаки предпочитали поступать в «свои» юнкерские училища, поскольку в них отсутствовал «цук» – «дедовщина».

Юнкерское училище – не просто закрытая школа с военным уклоном, а настоящая воинская часть – пехотная рота, кавалерийский эскадрон, артиллерийская батарея или казачья сотня. В каждой такой «учебной» воинской части служило ровно двести человек – исключения имели место, но крайне редко. Командовали откомандированные от полков господа курсовые офицеры, которых не следует путать с так же носившими офицерские погоны господами преподавателями. Зато унтер-офицерами, старшими и младшими портупей-юнкерами становились отличившиеся старшекурсники.

Выдержавшего вступительные экзамены в юнкерское училище казака сразу же, минуя «приготовительный», зачисляли в «строевой разряд». Обучение, как для казаков, так и для юнкеров-«солдат» было бесплатным – выдержавший вступительный экзамен получал «министерскую стипендию с последующей отработкой». Это значило, что за каждый год, проведённый в стенах юнкерского училища, следует отслужить полтора года. Выпущенный из пехотного и кавалерийского училища с двухлетним учебным курсом был обязан служить три года. Выпущенный из артиллерийского училища с трёхлетним курсом был обязан служить четыре с половиной года. Только после этого молодой офицер получал право подавать в отставку.

Первые два месяца юнкера считались штатскими лицами. В это время можно было подать прошение об отчислении из училища – никаких репрессий не следовало. Через два месяца юнкеров приводили к присяге – с этого и только с этого момента они становились военнослужащими. Юнкера, отчисленного из училища за тот или иной проступок после присяги, отправляли «дослуживать» в профильный армейский полк на общих основаниях.

В отличие от «дедовщины» в Советской Армии, «цук» в «солдатских» юнкерских училищах был делом добровольным. Поступившего спрашивали, как он собирается служить: «по обычаю» – то есть, «с цуком», или «по уставу» – то есть, без «цука». Выбравших службу «по уставу» не трогали – господа юнкера были людьми слова. Но отказавшийся от «цука» получал презрительное прозвище «красный», (иронию господа офицеры в полной мере оценят после 1917 года), и не считался среди юнкеров товарищем. С ним не общались, не дружили, не делились с ним лакомствами и не принимали от него угощений, не ходили к нему домой и не приглашали в гости... Словом, не поддерживали никаких отношений, за исключением официальных.

Если вы видите в фильме «Сибирский цирюльник», как господа курсовые офицеры заставляют юнкеров стоять в наказание на одной ноге, изображая аиста – не верьте. Никому из училищного начальства и в голову бы не пришло унижать будущих офицеров, в числе которых могли оказаться представители высшей аристократии. Зато «корнеты» («деды») запросто могли заставить «сугубых зверей» («салаг») изображать тех самых аистов, маршировать с наполненными водой стаканами на плечах – ради идеальной военной выправки, или отвечать на идиотский вопрос: «когда умирает душа рябчика?».

Можно было в добровольно-принудительном порядке накормить младшего товарища мёдом и творогом с солёными огурцами, заставив запить всё это молоком, вследствие чего с ним случалось известная «медвежья неприятность». Всё это происходило не просто с ведома, а буквально на глазах господ курсовых офицеров. В молодости те прошли через похожие издевательства, а потому относились к происходящему с олимпийским спокойствием.

Другое отличие юнкерского «цука» от советской «дедовщины» состояло в том, что в юнкерских училищах никогда никого не били – офицера, в том числе и будущего, не могла коснуться ни чья рука. В крайнем случае можно было сойтись в потаённом уголке на саблях или шашках. Но если дело доходило до рукоприкладства, из училища отчисляли обоих – и бившего, «ты почто, зараза, нам матерьял портишь», и битого – битый считался «порченным», а потому не имел права на офицерские погоны.

В 1796 году, по восшествии на престол ПавлаI волжское дворянство подало прошение, слёзно жалуясь на участившиеся разбои на самой Волге и на прибрежных больших дорогах. Павел Iбыл человеком своеобразным – он не стал ни посылать против разбойников войска, ни усиливать полицию поволжских губерний. Вместо этого Его Императорское Величество издал указ, согласно которому всякий дворянин, тем более офицер, не сопротивлявшийся грабителям с оружием в руках, а смиренно поднявший лапки, утрачивает сословную принадлежность – или, по-простому, лишался дворянства. Волей-неволей господа дворяне взялись за шпаги – и вскоре уже не дворяне стали бояться разбойников, а разбойники – вооружённых дворян.

Так оно и повелось: коль скоро дворянин, тем более офицер носит оружие – он в состоянии защитить свою честь. Если же офицер не в состоянии защитить свою честь, то он таковым и не является. Драться и дуэлировать господа русские офицеры умели и любили – чего стоит «дуэль через платок», знаменитая «американская рулетка», которую в самих Северо-Американских Соединённых Штатах прозвали «русской рулеткой», или малоизвестная широкой публике «кукушка», когда в тёмном просторном помещении господа офицеры стреляли друг в друга на звук и вспышки выстрелов. Но если вы видите, как в третьих «Неуловимых мстителях» русские офицеры, сторонники двух претендентов на престол сходятся друг с другом на кулачках, не верьте. Не раз случалось, что остановленный в тёмном переулке, избитый хулиганами или ограбленный уличными грабителями пожилой, заслуженный офицер на следующий день писал прошение об отставке.

Так же полагалось поступать в случае, если офицера ударил солдат. Телесные наказания в Русской Армии были отменены с началом «милютинских» реформ, зуботычины и рукоприкладство нещадно пресекались Офицерскими Собраниями. Тем не менее, кое-где влепить солдату оплеуху было в порядке вещей. Но если солдат давал сдачи, то самого солдата ждал военно-окружной суд и виселица, а побитого им офицера – отставка.

В конце восьмидесятых годов XIXвека оказавшиеся в числе юнкеров Николаевского кавалерийского училища донские казаки самым настоящим образом взбунтовались, после того, как один из «дедов»-«корнетов» порезал одному из казаков сапоги. Изловив двух «дедов» – того, кто резал и его приятеля, донцы казачьим обычаем дали им по зубам, затащили под лестницу, судили их там на тайном сборе – опять же, в соответствии с казачьим обычаем дав возможность оправдаться, после чего, всё по тому же стародавнему казачьему обычаю приговорили к порке нагайками.

После грянувшего скандала, когда на вопрос начальника: «Кто это сделал?» все двадцать донских казаков разом шагнули из строя, в 1890 году Николаевское кавалерийское училище разделилось на кавалерийский эскадрон и казачью сотню. Юнкеров-«николаевцев» нередко спрашивали: «Вы – казак или из эскадрона?». Через год, когда у казаков сотни появились собственные младшекурсники, казаки собрали сбор, на котором чуть ли не единогласно приговорили: «У нас не цукают».

В отличие от советских военных училищ, в юнкерских училищах Российской Империи отсутствовало «распределение» на службу по завершении учебного курса. Вместо него существовал «разбор вакансий», со списком которых можно было заранее ознакомиться в канцелярии. Система оценок в юнкерском училище – двенадцатибальная, причём на протяжении учебного курса баллы суммировались. На основании полученной суммы составлялся «рейтинг успеваемости»: набравший максимальное количество баллов занимал в нём первое место, набравший минимальное – последнее.

Одновременно вычислялся средний балл по военным дисциплинам, по общеобразовательным и по поведению. Набравший больше девяти баллов считался окончившим училище по первому разряду, набравший в среднем восемь баллов – по второму, набравший меньше восьми баллов – по третьему. Окончившие училище по первому разряду получали право брать вакансии как в армию, так и в гвардию. Как мы скоро увидим, желающему служить в гвардии, помимо отличных оценок следовало иметь и дворянскую грамоту – гвардейские офицеры не принимали к себе разночинцев. Окончившие училище по второму разряду получали право лишь на армейские вакансии.

Окончившие училище по третьему разряду к разбору вакансий не допускались. «Третьеразрядных» юнкеров-«солдат» выпускали «вольноопределяющимися» в армейские полки, юнкеров-казаков – младшими урядниками с правами «вольноопределяющегося» в казачьи полки – настоящих «вольноопределяющихся» у казаков не было. И те и другие получали право через полгода попытать счастье ещё раз, пересдав экзамены.

Зато юнкер, окончивший училище по первому разряду и оказавшийся первым в рейтинге успеваемости, мог выбрать любую вакансию из имеющихся в списке. Оказавшийся вторым – любую из вакансий, оставшихся в списке после первого. Оказавшийся третьим – любую из вакансий, оставшихся в списке после первого и второго... Набравший минимальное число баллов по второму разряду оказывался в глухой дыре, но тут уже сам виноват – надо было лучше учиться:

«Кончил я училище хорошо и выбирал вакансии 25-м».

(с) Сергей Мамонтов, «Походы и кони».

Выпускник-казак не был обязан брать вакансию непременно в казачий полк – можно было взять в регулярный «солдатский». Точно так же выпускник «солдатского» юнкерского училища мог взять вакансию в казачий полк, став не корнетом, а хорунжим. Разумеется, казачьи полки предпочитали направлять вакансии в «свои» училища – но эту проблему было несложно обойти, за год до выпуска, на каникулах съездив в заинтересовавший тебя полк и поговорив с господами офицерами. Юнкер пехотного училища мог побывать даже в особом «царском», Лейб-гвардии Преображенском полку, первым батальоном которого командовал лично Николай II – поскольку Лейб-гвардии Преображенский полк был пехотным, четырёхбатальонного состава. Юнкер-казак с той же целью мог побывать в Лейб-гвардии Атаманском полку, Лейб-гвардии Казачьем полку, а после 1906 года – ещё в Лейб-гвардии Сводно-казачьем полку. И выставленные у ворот часовые, и сами господа офицеры к такого рода гостям привыкли – и не удивлялись.

Прибывшего знакомили с жизнью полка, подвергали экзамену – строгому и порой необычному. Моги предложить самостоятельно провести взвод из пункта «А» в пункт «Б», покомандовать учебными стрельбами, сыграть в «кукушку» – не струсит ли, а если юнкер признавался, что любит хорошее вино, проверить, насколько он устойчив в питие. Затем следовал вердикт: «Извините, молодой человек, в настоящее время в нашем полку вакансий нет», что означало вежливый отказ. Но могли сказать: «Молодой человек! Вы нам подходите. Мы пришлём вам вакансию...».

Поскольку вакансии не были именными, вернувшись после каникул в училище, следовало заранее предупредить: «Ребята! Я был в таком-то полку, мне обещали прислать вакансию... Будьте людьми – не хватайте!..». В «солдатских» училищах с «цуком» «сугубых зверей» заставляли учить наизусть, кто из старшекурсников в какой полк выходит. Разумеется, юнкер-аристократ, выхлопотавший себе вакансию в гвардейский полк, был обязан окончить училище по первому разряду, а выбравший армейский полк разночинец – по второму. В противном случае договорённость с товарищами аннулировалась.

Через год-два после выпуска и до достижения возраста двадцати пяти лет уже не юнкер, а молодой офицер – в том числе и казак, имел право держать экзамены в одну из трёх военных академий: в Николаевскую Инженерную, (основана в 1855 году), в Александровскую Военно-Юридическую, (основана в 1867 году) и, наконец, в самую престижную – в Николаевскую Академию Генерального Штаба, (основана 8 декабря 1832 года), с двухгодичным теоретическим и практическим курсом.

«Командир 12 роты Зыков... кончил Пажеский Корпус и две академии. Две – военную и юридическую, и не для карьеры, а просто для себя, так как никуда из полка уходить не желает...».

(с) Юрий Макаров, «Моя служба в старой гвардии».

Поступить и учиться было не просто трудно, а очень трудно – в Николаевской Академии Генерального Штаба из ста поступивших молодых офицеров до выпуска доходила половина, (а вовсе не трое из ста, как иногда утверждают). Офицер, имеющий за плечами помимо юнкерского училища ещё и ту или иную Академию, делал более быструю и более успешную карьеру.

2. "Господа с вокзала"

Помимо выпускников кадетского корпуса, право держать экзамены в юнкерские училища получали выпускники гимназий с полным семилетним курсом, а так же, как это не покажется нам удивительным, выпускники духовных семинарий. Нетрудно догадаться, что «батюшки» и дьяконы предпочитали отправлять отпрысков учиться в духовные училища, «батюшки» – чтобы передать сыну по наследству церковный приход, но далеко не все молодые «поповичи» выбирали духовную карьеру. Чаще сыновья «батюшек» и дьяконов предпочитали становиться не офицерами, а штатскими чиновниками. Или преподавателями гимназий – значительный процент абитуриентов, держащих экзамены в педагогические институты, составляли молодые «поповичи».

«...он был сын бедного сельского дьякона, отданный поначалу в духовное училище, но оттуда бежавший и в 17 лет поступивший куда-то «вольнопёром» (вольноопределяющимся). Затем окружное пехотное училище, затем долгая лямка пехотного офицера. Затем война и на 50-м году жизни, наконец, успех...».

(с) Юрий Макаров, «Моя служба в старой гвардии».

Как правило, из гимназий в юнкерские училища шли сыновья не служивших помещиков, купцов, чиновников, не имеющих классного чина служащих, мещан и прочих разночинцев. Словом, сыновья штатских лиц, из патриотизма, романтики или желания подняться в социальном статусе решивших стать офицерами. Пятую часть юнкеров в училищах составляли подобные «господа с вокзала». В «солдатских» училищах первые два месяца, когда ещё можно было «отчислиться по собственному желанию», их «цукали» особенно зло и жёстко – специально, чтобы служба мёдом не казалась.

Хотя случались и исключения. Так, будущий глава ВСЮР – «белых» Вооружённых Сил Юга России Антон Иванович Деникин (16.12.1972 – 07.08.1947) получил «законченное среднее» не в кадетском корпусе, а в гимназии. Образование в Российской Империи было платным, но офицер с десятилетней «выслугой», чиновник и не имеющий классного чина служащий Министерства Народного Просвещения, чья «выслуга» составляла двадцать пять лет, получал право на «министерскую стипендию» – то есть, возможность обучить одного члена семьи за государственный счёт.

Казачьи Войска самостоятельно, за счёт доходов от земель Войскового Резерва содержали собственные гимназии. В их числе Донское Войско содержало считавшуюся лучшей на Дону гимназию в станице Усть-Медведицкая – современный город Серафимович. Как следует из современного названия города, именно здесь некогда учился Александр Серафимович (настоящее имя, фамилия, и отчество – Александр Серафимович Попов, 19.01.1863 – 19.01.1949), будущий писатель, шеф-редактор журнала «Октябрь» и издатель «Тихого Дона». Именно он, своей властью, игнорируя мнение редколлегии, поставил никому не известный роман в план издания на 1928 год.

А будущий знаменитый казачий писатель, публицист, общественный и политический деятель, секретарь Круга Войска Донского Фёдор Дмитриевич Крюков и будущий станичный атаман, прохиндей, деляга и тесть Михаила Шолохова, Пётр Яковлевич Громославский могли не просто учиться в одном классе Усть-Медведицкой гимназии, но даже сидеть за одной партой. Совпадение, разумеется, случайное – и долго потом потомки будут размышлять и спорить, почему язык и слог Михаила Шолохова так похожи на язык и слог Фёдора Дмитриевича Крюкова, и почему Михаил Шолохов пользуется любой возможностью, чтобы не писать.

Иногда в одноклассники Крюкову и Громославскому записывают «бывшего подъесаула» и красного командарма Филиппа Козьмича Миронова. Вот только, помимо того, что Миронов на два года моложе, отучился он в Усть-Медведицкой гимназии всего три года – после чего саму гимназию прикрыли, как рассадник вольнодумства. Не растерявшись, будущий «бывший подъесаул» разбил копилку, накупил подержанных учебников, занимался по ним сам и, прежде чем держать экзамен на «годность к строевой», успешно сдал все экзамены за гимназический курс.

Подобные вещи в те времена были в обычае. Антон Иванович Деникин, будучи гимназистом, был оставлен на второй год по обидной для любого мальчишки статье – за неуспеваемость. Будучи сыном офицера, был он не простым мальчишкой, а «потомственным почётным гражданином», что делало ситуацию ещё более позорной. Сыновья «личных дворян», не сумевших выслужить потомственное дворянство – «потомственные почётные граждане».

Тогдашние летние каникулы были короче нынешних – занятия в гимназиях начинались семнадцатого августа. К первому сентября – нашему Дню Знаний тогдашние гимназисты успевали отучиться две недели. Тем не менее, всё лето, оставив удочки и соседскую крышу с голубятней, будущий генерал и лидер Белого Движения не отрывался от учебников, а перед началом нового учебного года пересдал все предметы. Просидеть два года в одном классе будущему генерал-лейтенанту, командиру Железной Дивизии и главе «белых» ВСЮР так и не довелось.

В порядке справки. Сын крепостного крестьянина Антон Иванович Деникин возглавлял белые Вооружённые Силы Юга России, сокращённо ВСЮР, в состав которых входили три армии: офицерская Добровольческая, во главе с Владимиром Зеноновичем Май-Маевским (27.09.1867 – 12.11.1920); и две казачьих – Донская, возглавляемая Владимиром Ильичом Сидориным (03.12.1882 – 20.05.1943), и Кавказская, иногда называемая Кубанской, во главе с Петром Николаевичем Врангелем. Владимира Зеноновича Май-Маевского подчинённые называли уважительно: «Май». Красный адъютант при его штабе состоял не только в фильме «Адъютант Его Превосходительства», но и в жизни.

В составе Добровольческой Армии имелась «белая гвардия», состоявшая из четырёх «цветных» подразделений – первоначально полков, разросшихся до размеров дивизий, впоследствии из-за потерь снова сведённых в полки, названные по именам первых командиров: «корниловцы» (чёрно-красные), «марковцы» (чёрно-белые), «дроздовцы» (красно-белые) и «алексеевцы» (бело-синие). Только они носили на плече шеврон в виде латинской буквы «V», составленной из цветов российского флага и фуражки с разноцветными тульями и околышами – отсюда их название, «цветные». Из всех «цветных» корниловцы считались наиболее склонными к риску, марковцы – самыми мужественными и стойкими, дроздовцы – в военном плане самыми образованными и грамотными, а алексеевцы – наиболее интеллигентными, поскольку набирались из штатских «охотников»-добровольцев.

Наконец, чтобы стать офицером, вовсе не обязательно было поступать в юнкерское училище. Имея за плечами гимназию с полным семилетним курсом, выпускник – в том числе и казак, получал право держать вступительные экзамены в университет. Это не просто не запрещалось, а всячески приветствовалось. На время прохождения учебного курса студенту – в том числе и казаку предоставлялась отсрочка от призыва. Дневник именно такого казака-студента читает Григорий Мелехов в «Тихом Доне». Выпускник гимназии – в том числе и казак, получал права «вольноопределяющегося» второго класса, позволяющие служить в пехоте и кавалерии, выпускник университета – права «вольноопределяющегося» первого класса, позволяющие служить в артиллерии и гвардии.

Настоящих «вольноопределяющихся», аналогичных армейским, у казаков не было – и выпускник гимназии, если он не поступал в юнкерское училище, и выпускник университета начинали службу на общих основаниях. Но при первой же открывшейся вакансии – «без вакансии нет производства», бывший гимназист и бывший студент, как имеющие «право по образованию», производились в младшие урядники с правом через полгода держать экзамены на первый «условный» офицерский чин – «подхорунжего», (казачьего прапорщика).

Наконец, офицерские погоны мог выслужить рядовой, «действительный» или «служилый» казак – как сделал тот же Григорий Мелехов. Выслужиться в младшие урядники, (уже без прав «вольноопределяющегося»), затем в старшие, затем в вахмистры, чтобы наконец, получить на погон просвет с вожделённой звёздочкой. Дело достаточно сложное и канительное хотя бы потому, что в армии производство происходило строго «по вакансии». Но не невозможное – в ходе военных действий у решительного и умелого казака появляется масса возможностей отличиться, вакансии по понятным причинам открываются быстро.

Обязательным условием выслуги рядового казака в офицеры было наличие законченного начального образования – умения свободно читать, писать и знания четырёх действий арифметики. В крайнем случае, если не находилось никого более подходящего, неграмотного могут выдвинуть в станичные атаманы – но никогда и ни при каких обстоятельствах не произведут в офицеры. Именно поэтому казаки стремились дать образование сыновьям – на всякий случай, а вдруг повезёт.

Заметим, что везло многим. Как мы уже знаем, в училищах пятая часть юнкеров являлась «господами с вокзала» – окончивших гимназии сыновьями штатских лиц. В регулярной Русской Армии начала ХХ века ситуация была несколько иная: примерно 45 % господ офицеров были дворянами и потомственными военными, имевшими за плечами кадетские корпуса и юнкерские училища, тогда как оставшиеся 55 % – разночинцы, тем или иным способом сумевшие выслужить просвет на погоны.

«...недохват в офицерах мог бы быть пополнен своими средствами, т. е. производством своих подпрапорщиков, бывших фельдфебелей, тех самых, которые поступив в полки молодыми солдатами, прошли в них всю службу, и мирную, и военную. ... В суворовские времена за боевые заслуги производили в офицеры солдат даже не очень грамотных, почему же не сделать этого и теперь?..».

(с) Юрий Макаров, «Моя служба в старой гвардии».

Во время Первой Мировой Войны, когда ещё не знали, что она – Мировая, к тому же ещё и Первая, а потому называли её «Великой Войной» и «Второй Отечественной», («Первая Отечественная» – вторжение Наполеона в 1812 году), лишь каждый десятый офицер был потомственным дворянином и военным в нескольких поколениях. Оставшиеся девять десятых – либо выслужившие просвет на погоны «нижние чины», либо выпускники юнкерских училищ, обученные по сокращённой программе – пять месяцев вместо прежних двух лет в пехоте и кавалерии, девять месяцев вместо трёх лет – в артиллерии, выпущенные с чином не подпоручика, а прапорщика.

3. Казачьи офицеры

Во все времена во всех странах статус воинской части определялся не численностью личного состава, а расходами на содержание и силой наносимого удара. Военный лётчик может не командовать никем и ничем, за исключением собственного истребителя – в том числе и аэродромной обслугой. Тем не менее, он – офицер: ведь ударная сила его истребителя нередко превосходит ударную силу пехотной роты.

Кавалерист сильнее пехотинца. Именно поэтому в кавалерийском полку вдвое меньше людей, чем в равном по статусу пехотном. И если в пехотном полку четыре батальона, в стрелковом – два, то кавалерийский полк непременно однобатальонного состава.

Не были исключением и казаки – в соответствии с «Положением о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года казачий полк состоял из одного батальона, в состав которого входило шесть рот. Если в пехоте рота так и называется – «рота», то в артиллерии она – «батарея», в регулярной кавалерии – «эскадрон», а у казаков – «сотня». Во времена степной вольницы, наряду с сотнями, у казаков существовали полусотни и десятки – в конце XIX и начале ХХ века казачьи сотни, без оглядки на былые традиции, делились на взводы. И в казачьей сотне и в эскадроне регулярной кавалерии было четыре взвода.

Зато, согласно традиции, казачья сотня была немного меньше эскадрона регулярной кавалерии – примерно сто двадцать сабель против ста пятидесяти. Соответственно, меньшим по численности был и казачий полк – семьсот-восемьсот сабель, тогда как в полку регулярной кавалерии – до тысячи. Для сравнения – в пехотном полку четырёхбатальонного состава служило две тысячи человек.

Казачьими взводами, сотнями и полками командовали унтер-, обер-, и штаб-офицеры разных рангов. Во времена Петра Iу казаков появились собственные воинские звания:

Чины (рядовой состав): Казак (рядовой); Приказный (ефрейтор);

Унтер-офицеры (командиры взводов): Младший урядник (младший унтер-офицер); Старший урядник (старший унтер-офицер); Вахмистр;

Обер-офицеры (командиры сотен): обращение: Ваше Благородие Подхорунжий (прапорщик) Хорунжий (подпоручик, корнет в регулярной кавалерии); Сотник (поручик); Подъесаул (штабс-капитан, штаб-ротмистр в регулярной кавалерии); Есаул (капитан, ротмистр в регулярной кавалерии);

Штаб-офицеры (полковые командиры): обращение: Ваше Высокоблагородие Войсковой старшина (подполковник); Полковник казачьих войск;

Генералитет: обращение: Ваше Превосходительство Генерал казачьих войск (генерал-майор);

Если казак, подобно Лавру Георгиевичу Корнилову, делал дальнейшую военную карьеру, то ему шли общеармейские («солдатские») звания, причём к полному генералу и генерал-фельдмаршалу полагалось обращаться: Ваше Высокопревосходительство. Официально «приказным» назывался только казак-ефрейтор, «старший солдат». Однако на казачьем говоре, или «гуторе», «приказными» называли унтер-офицеров, а так же «чинов» городской и окружной полиции.

Согласно уставу, в казачьем полку на семьсот-восемьсот казаков приходилось двадцать пять офицеров. Для сравнения – в пехотном полку четырёхбатальонного состава было сорок пять офицеров. Прежде всего, в казачьем полку имелся командир в чине полковника, и два его доверенных заместителя в чине войскового старшины. Подполковников у казаков не было, а чин майора во всей Русской Армии был упразднён 6 мая 1884 года, (по старому стилю) решением тогдашнего военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина.

Казачьей сотне полагалось иметь четырёх офицеров. Для сравнения – в пехотном батальоне, насчитывавшем пятьсот штыков, было двенадцать офицеров. Прежде всего, это командир сотни в чине есаула. В отличие от «станичного есаула», или «есаульца» или «полицейского», настоящий казачий есаул – чин VIIIвосьмого класса, соответствующий пехотному капитану и коллежскому асессору в гражданской службе, для получения которого требуется образовательный ценз и выслуга. Получить чин есаула можно было только «по вакансии» – став командиром сотни. Казачий есаул без собственной сотни, «зауряд-есаул» или «есаул по роду оружия» – явление практически невозможное.

В Российской Империи строго следили, чтобы офицер не засел на административной должности – или, как говорили в те времена, на «архиерейском месте». Для административных должностей в Русской Армии служили специальные военные чиновники, носившие военную форму и особые знаки различия, но имевшие не военные, а гражданские «классные» чины. Если офицер всё же оказывался на административной должности, его переводили из военной службы в гражданскую. Такое же правило существовало и для рядовых, «действительных» или «служилых» казаков:

«При прежних порядках, когда внутренняя служба приравнивалась к полевой, множество «нижних чинов» служило в гражданских войсковых управлениях и учреждениях. С изданием Положения 1877 года всех таких нижних чинов определено заменить вольнонаёмными...».

(с) «Столетие Военного Министерства. Воинская повинность казачьих Войск».

Казачьему есаулу полагалось не два, а сразу три доверенных заместителя – подъесаул, сотник и хорунжий. Каждый из этих чинов так же можно было выслужить строго «по вакансии». Помимо них в казачьей сотне мог служить подхорунжий – «казачий прапорщик», ожидающий производства в чин хорунжего или увольнения «на льготу». А так же два или три младших урядника с правами «вольноопределяющихся», ждущих вакансии для производства в офицеры.

В бою или на марше – в ситуации, когда взвод действовал в составе сотни, им командовал непосредственный командир – вахмистр, а в случае его отсутствия – старший урядник. Но если перед взводом ставилась самостоятельная задача – провести поиск в неприятельском тылу, принять участие в создании завесы перед наступающей армией, либо патрулировать прифронтовую полосу на предмет поиска дезертиров, во главе взвода ставился офицер. Так же в каждой сотне, во всякое время, помимо командира имелся дежурный офицер, а в каждом полку – сразу два дежурных офицера, старший и младший.

В мирное время право на производство в следующий чин офицер получал через три года. Вот только право на производство в чин ещё не означало производства как такового – в чины производили строго «по вакансии». Чтобы хорунжему дослужиться до сотника, следовало прослужить три-четыре года, сотнику до подъесаула – семь-восемь лет, подъесаулу до есаула – десять-двенадцать лет. Есаулами обычно служили десять – пятнадцать лет. При открытии вакансии преимущество отдавалось наиболее исправному, имеющему более продолжительную выслугу, а помимо неё ещё и боевые заслуги. Выпускник одной из Академий имел преимущество перед окончившими только юнкерское училище. Если сразу несколько претендентов на вакансию оказывались выпускниками Академии, либо подобно Василию Ивановичу с Петькой, «академиев не кончали», и не имели особых заслуг, предпочтение отдавалось тому, чья «выслуга» (служебный стаж) оказывалось больше.

Так должно было быть согласно уставу. В действительности в казачьем полку было не двадцать пять, а целых тридцать семь офицеров – четверо заместителей командира полка и по пять заместителей командира сотни. Из них непосредственно на службе – в полку «первой очереди» находились предусмотренные уставом двадцать пять офицеров. Оставшиеся двенадцать несли службу в станице, «на льготе», образуя «кадрированный» полк второй очереди.

Каждый год, весной – в начале мая в казачьем полку происходила ротация личного состава. Каждый четвёртый казак, отслужив первый срок, выходил «на льготу», возвращаясь в станицу, а на его место заступал призванный вчерашний «малолетка». Точная дата прибытия пополнения не была определена – можно было прибыть в конце апреля или в начале мая. Но среди казачьих офицеров считалось особым шиком привести «ремонтную» (маршевую) сотню в полк именно первого мая. Точно так же каждый год, по весне в казачьем полку происходила ротация господ офицеров. Отслужив четыре года в полку «первой очереди», следующие четыре года казачий офицер проводил «на льготе» в родной станице.

Исключение делалось для есаулов – командиров сотен. Пять лет и восемь месяцев есаул проводил в полку, командуя сотней, а следующие три года и четыре месяца – в станице «на льготе». Командиры полков ротации не подлежали – принявший полк офицер мог уйти на повышение или выйти в отставку – но ни при каких обстоятельствах «на льготу» не выходил.

Находящимся «на льготе» казачьим офицерам сохранялось жалование с положенными «прогонными» (дорожными), «квартирными» и «столовыми» (представительскими) суммами. Упомянутые «прогонные», «квартирные» и «столовые» суммы различались от губернии к губернии и от местности к местности – но при этом женатый офицер получал в полтора раза больше «квартирных» денег, чем холостой. Предполагалось, (и подтверждалось практикой), что холостые офицеры снимут квартиру вскладчину, тогда как женатому, да ещё и с детьми, требуется отдельная квартира.

По свидетельству современников, делать господам казачьим офицерам «на льготе» было решительно нечего. Летом, на пять недель, между посевной и уборкой полки «второй очереди» разворачивались в полном составе. Осенью, после завершения полевых работ находящиеся «на льготе» господа офицеры серьёзно, и даже жёстко учили «малолеток» рассыпаться из походной колонны в лаву. Что до остального времени, то самолично пахать землю господам казачьим офицерам «невместно» – тем более, для этой цели имеются недорого берущие за работу «иногородние квартиранты». В то же время находящийся «на льготе» казачий офицер не имел права самовольно, без «отпускного свидетельства» отлучаться из станицы, оставаясь готовым в любой момент встать в строй. Привычно поругивая начальство, порой в шутку, а то и всерьёз, господа казачьи офицеры называли себя «крепостными».

Правда, в отличие от рядового казака, даже находящемуся «на льготе» казачьему офицеру полагался ежегодный оплачиваемый отпуск: двадцать восемь календарных дней обер-офицеру, а штаб-офицеру – целых пятьдесят шесть дней. Вернуться из отпуска полагалось день в день – если офицер опаздывал хотя бы на сутки без уважительной причины, отпуск не оплачивался.

Помимо ежегодного отпуска, офицеру могли предоставить отпуск «по ранению», сроком на четыре месяца – с сохранением в списках полка, «старшинства» и выплатой жалования, и сроком на год – с сохранением в списках полка, но без учёта «старшинства» и без жалования. Если для излечения требовалось больше времени, следовало подавать в отставку. Офицеру, вышедшему по ранению в отставку, пожизненно выплачивалась пенсия в размере жалования. В случае смерти офицера, эта же пенсия продолжала пожизненно выплачиваться его вдове или несовершеннолетним детям.

Как и обычный армейский, выслуживший «училищный ценз» казачий офицер получал право «подавать в отставку» не только по ранению или по болезни, но и «по собственному желанию». Увлекаться этим не следовало: если офицер подавал в отставку первый раз, но при этом успевал отслужить в своём чине год, при отставке его награждали следующим чином. Если отставной офицер возвращался на службу, полученный при отставке чин «снимался» – отставник не должен был обогнать остающихся на службе сверстников-сослуживцев. Отслужив год, офицер получал право подать в отставку второй раз – при второй отставке следующим чином уже не награждали. Если же офицер подавал в отставку в третий раз, за ним сохранялся чин, но снималось «старшинство» – производства в следующий чин можно было ждать до бесконечности.

«Я слышал, например, про одного офицера Лейб-гвардии Казачьего полка по фамилии Бородин; он решил, что военная служба в мирное время его не прельщает, вышел в отставку, поступил в Санкт-Петербурге в горный институт, окончил его и стал инженером. С началом Первой Мировой Войны он вернулся в свой прежний полк».

(с) Григорий Чеботарёв. «Russia.Mynativeland». (Записки профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера).

Как мы уже знаем, окончивший юнкерское училище офицер, а так же «вольноопределяющийся» получал право самостоятельно выбрать место службы. Зато «летунов» в Русской Армии не водилось – перевод из полка в полк допускался, но ценой потери «старшинства». Три казачьих полка «первой», «второй» и «третьей» очередей образовывали «звено», так что, перейдя из полка «первой очереди» в полк «второй очереди», а затем и полк «третьей очереди», казачий офицер непременно оказывался в своём «звене». Поскольку ротация господ офицеров и «чинов» (рядового состава) происходила через те же четыре года, в подчинении офицера, перешедшего в полк «второй очереди», оказывались знакомые ему казаки.

Исключение делалось в двух случаях. Если во время войны полк по каким-то причинам оставался в тылу – для охраны границ, либо для поддержания порядка внутри страны, можно было подать прошение не о переводе, а о командировке сроком на полгода, либо год, в действующую армию. И полковое, и армейское начальство относилось к такого рода просьбам с пониманием: не хочет офицер отсиживаться в тылу, когда страна и армия воюет. В действующей армии откомандированные офицеры, как правило, оказывались «зауряд» – но в ходе военных действий всегда есть возможность отличиться, а вакансии открываются быстро. Из командировки офицер мог вернуться в следующем чине, с орденом – или не вернуться вовсе, если полк действующей армии принимал его в свои ряды.

«...как только была объявлена Русско-Японская Война, подал рапорт о переводе в действующую армию. Пошёл он не в штаб, а в первый Верхнеудинский полк Забайкальского казачьего Войска, с которым и проделал всю войну, командуя первой сотней, сначала в чине подъесаула, а потом и есаула. За японскую войну Веселаго заработал себе все боевые награды от «клюквы» до Владимира IVстепени и по единодушному свидетельству всех наших, которые были с ним на войне, держал себя выше всякой похвалы. Когда кончилась война, Веселаго вернулся в наш полк в чине штабс-капитана и встал по списку на своё место. Иначе возвращаться в гвардию было нельзя...».

(с) Юрий Макаров. «Моя служба в старой гвардии».

Не откомандироваться, а перевестись в другой полк на постоянной основе можно было, если в этом полку служил старший родственник: отец, дядя или старший брат. Например, если отец получал полк – не обязательно тот, в котором служил прежде. Или если в год, когда младший брат оканчивал юнкерское училище, в полку, где служит старший брат, не оказывалось вакансий. В Советской Армии такого рода вещи пресекались, как «кумовство» – всякому ясно, что старший родственник будет продвигать и поддерживать младшего.

Зато в Российской Империи считали, что господа офицеры будут лучше служить, если родственники окажутся вместе. Если в таком-то полку обнаружится значительное количество «нумерованных» однофамильцев, можно не сомневаться – в половине случаев это родные братья в штаб-офицерских чинах с офицерами-сыновьями.

Неудобство во всех этих случаях заключалось в том, что при переводе в другой полк снималось «старшинство» – успевший отслужить несколько лет, а то и выслужить следующий чин офицер вынужден был начинать службу с самого начала. А что до неизбежного в таких случаях «кумовства», то в противовес ему в каждом полку – гвардейском, армейском и даже казачьем существовало «Офицерское собрание».

Офицерское Собрание – это в одном лице и полковой парламент, и дисциплинарный суд низшей инстанции, и клуб по интересам, и офицерский профсоюз с кассой взаимопомощи. Помимо всего прочего, это ещё и полковой ресторан. Полковой командир, в чине полковника – в кавалерии или генерал-майора – в пехоте, занимался исключительно вопросами стратегии и тактики. За внутреннюю жизнь полка, вмешиваться в которую полковой командир не имел права, отвечало Офицерское Собрание, под председательством старшего из полковых офицеров.

Не полковой командир, а именно Офицерское Собрание решало вопрос о предоставлении вакансий окончивших училище юнкерам, а так же выслужившим положенный срок и успешно сдавших экзамены «вольноопределяющимся». Если во время «разбора» юнкер хватал «чужую» вакансию, по прибытии в полк господа офицеры могли поинтересоваться: «А вы, собственно, кто такой, молодой человек? Мы вакансию вовсе не вам посылали». Именно поэтому во время «разбора» юнкера не брали вакансии, предназначенные товарищам.

Выслужив первый чин – подпоручика, офицер приобретал личное дворянство. Чин майора (с 1884 года – подполковника) давал дворянство потомственное. Однако служить в гвардии могли только потомственные дворяне – рискнувшего взять гвардейскую вакансию разночинца «забаллотирует» офицерское собрание. «Что я могу сделать? – объяснял бы такому неудачнику полковой командир. – Не хотят офицеры нашего полка видеть вас своим товарищем...». До февраля 1917 года слово «товарищ» в офицерской среде было вполне употребительным и не несло негативной окраски. «Товарищами» называли заместителей министров – чиновников III класса, «тайных советников». В XVIIIвеке «товарищами» называли молодых дворян, записавшихся в тот или иной полк рядовыми.

Так же гвардейские офицеры не принимали в свою среду отказавшегося от «цука» юнкера. Что до армии, то в одном полку господа офицеры могли принять «красного» в свою среду, в другом – нет.

Как полковой командир, так и Офицерское Собрание старались не «выносить сор из избы». В то же время, если офицера обличали во лжи и обмане, в чрезмерной любви к «зелёному змию», в недостойном поведении по отношению к женщине, в краже казённых сумм, в жестоком обращении с солдатами, Офицерское Собрание могло обязать его подать в отставку. Если офицер отказывался подать в отставку сам, составить и подать рапорт об отчислении из полка имел право не только полковой командир, но и председательствующий в Собрании старший полковой офицер.

«Выражение «честное слово» имело совершенно буквальный смысл. Если становилось известно, что офицер нарушил слово, его изгоняли из полка, и мало кто после этого соглашался подать ему руку».

(с) ГригорийЧеботарёв. «Russia. My native land». (Записки профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера).

Как мы помним, с формулировкой: «за недостойное офицера поведение» был вынужден уйти из полка «на льготу» будущий «бывший подъесаул», кавалер четырёх орденов, Филипп Козьмич Миронов.

Коль скоро мы упомянули «зелёного змия», заметим, что как и везде, среди господ офицеров встречались абсолютные трезвенники, которым на официальных приёмах вместо водки наливали нарзан. Несмотря на это, большинство русских офицеров выпивало. На морозе, во время зимнего марша не всегда можно было поставить самовар, а согревающих напитки термосов в те времена не знали. Летом, когда вокруг исключительно плохая вода, водку употребляли для дезинфекции кишечника. Выбирая между водкой и обморожением, либо дизентерией с кровавым поносом, любой здравомыслящий человек выберет водку. Поэтому одним из достоинств русского офицера считалось «умение пить» – употреблять спиртные напитки, оставаясь в здравом уме и твёрдой памяти.

«Нужно однако сказать, что днём, в обыкновенные рабочие дни огромное большинство офицеров ни водки, ни вина не пили...».

(с) Юрий Макаров, «Моя служба в старой гвардии».

В результате сложилась традиция, согласно которой пить господа офицеры, и даже юнкера могли, сколько влезет – в самом буквальном смысле слова. Благо, сразу платить за выпитое никого не заставляли – в Офицерском Собрании спиртные напитки отпускались «по записи». Но напиваться до поросячьего визга было ни в коем случае нельзя – особенно в форме, при шашке и орденах. Заявившегося в училище «на бровях» юнкера ждал третий разряд по поведению, что означало конец так и не начавшейся карьеры – «третьеразрядника» выпускали из училища не офицером, а «вольноопределяющимся». «Нарезавшегося» офицера ждал разбор дела в Офицерском Собрании. За один раз просто пожурят, «einMalistKeinmal», («один раз не в счёт», нем.). Но если появляться «на бровях» постоянно, предложат подать в отставку.

По этой причине, за исключением полковых, государственных и религиозных праздников, когда тосты следовали за тостами, считалось неприличным требовать водку (но не вино) к себе за обеденный стол к прибору. Графин с водкой в окружении чистых стопок ставился на специальный столик при входе – с тем, чтобы не во время обеда, а перед обедом офицер имел возможность пропустить стопку или две.

4. Казачья тактика

Василий Филиппович Маргелов (27.12.1908 – 04.03.1990), главком ВДВ, легендарный «воздушно-десантный дядя Вася», генерал армии и Герой Советского Союза настаивал, чтобы десантников не использовали для встречного боя. Никаких захватов мостов, морских и речных портов, а так же прочих стратегически важных объектов с удержанием их до подхода регулярных частей.

Боевая подготовка десантников превосходит боевую подготовку солдат общевойсковых частей – настолько, что сами десантники порой смотрят на регулярную армию свысока, считая её средством собственной поддержки и обеспечения. На вооружении современных десантников имеется собственная артиллерия и БМД – Боевые Машины Десанта. Тем не менее, тяжёлого вооружения десантники не имеют, и при прямом столкновении с регулярной армией будут раздавлены. Поэтому задачи ВДВ – особые:

«Воздушно-десантные войска (ВДВ) — самостоятельный род войск вооруженных сил, предназначенный для охвата противника по воздуху и выполнения задач в его тылу по нарушению управления войсками, захвату и уничтожению наземных элементов высокоточного оружия, срыву выдвижения и развертывания резервов, нарушению работы тыла и коммуникаций, а также по прикрытию (обороне) отдельных направлений, районов, открытых флангов, блокированию и уничтожению высаженных воздушных десантов, прорвавшихся группировок противника и выполнения других задач.

Также ВДВ применяются как силы быстрого реагирования». (с) Википедия

В Русской Армии, где любили краткие и меткие слова и выражения, задачи ВДВ охарактеризовали бы, как «маячение» – маячить перед неприятелем, не давая ему покоя ни днём, ни ночью.

Задачи, которые в Советском Союзе и в современной Российской Армии выполняют Воздушно-Десантные Войска, в Российской Империи выполняли казачьи части. Разумеется, во времена, предшествовавшие появлению авиации, ни о каком десантировании с воздуха не могло быть и речи. Казаков это не останавливало – следуя верхами след в след, они прекрасно умели просачиваться в неприятельский тыл. Точно так же боевая подготовка казаков превосходила общеармейскую – как учили казачат, мы уже знаем. И точно так же, не имея тяжёлого вооружения и тяжёлой артиллерии, казаки не имели шанса выстоять при лобовом столкновении с регулярной армией:

«Казаки — несомненно лучшие в мире легкие войска для сторожевого охранения армии, для разведок и партизанских вылазок. Однако когда мы давали им отпор или открыто двигались против них сомкнутым строем, они ни разу не оказали сопротивления нашей кавалерии. Но попробуйте потревожить их, когда вы отрезаны от своих! Или двиньтесь в атаку рассыпным строем! Вы погибли, потому что они возобновляют нападение с такой же быстротой, как и отступают. Они — лучшие наездники, чем мы, и лошади у них более послушны, чем наши; они могут поэтому ускользать от нас, когда нужно, и преследовать нас, когда преимущество на их стороне.».

(с) Арман де Коленкур, «Мемуары».

Тем не менее, существовали и отличия. Так, в задачи казаков входила разведка и взятие «языков» – десантников для подобной цели никогда не использовали. При этом десантников не следует путать со спецназом, в чьи задачи как раз входят разведка и взятие «языков»: спецназ действует небольшими группами, тогда как десантники – крупными соединениями. Как мы уже знаем, выражение: «взять языка» – чисто казачье.

Так же задачей казаков было создание кавалерийской завесы перед наступающей (или наоборот – позади отступающей) регулярной армии. Двигаясь перед фронтом и на флангах, казаки не позволяли собрать сведения об армии неприятельской конной разведке. С этой задачей могла бы справиться регулярная кавалерия – но у казаков, потомков степных разбойников, прирождённых кавалеристов и опытных охотников подобные вещи получались лучше.

Во времена степной вольницы казаки были не конницей, а пехотой, но не простой, «сиволапой», а самой элитной из всех возможных – морской. Основным средством передвижения был не конь, а лишённая палубы вёсельная лодка. Лёгкая лодка, вмешавшая двадцать-тридцать человек, называлась «каюк», (у запорожцев – «чайка»). Тяжёлая лодка, вмешавшая до ста человек, называлась «будара», (у запорожцев – «дуб»).

Одинаковые обводы у носа и кормы – в случае необходимости «каюк» и «будара» могли двигаться задним ходом. От двадцати до пятидесяти вёсел – на «бударе» и «дубе» на одно весло садились по два человека. Вставной руль, запросто перемещаемый с носа на корму и обратно. Вставляющаяся в специальное гнездо мачта – и на «каюке» и на «бударе» мачта была одна, но гнёзд для неё – два, поскольку мачта всегда устанавливалась впереди по ходу движения. Маленькая, стреляющая «дробом» (картечью) пушечка на носу – так же, как руль и мачту, пушечку переносили по ходу движения. Деревянный рундук с герметично закрывающейся крышкой – для «зелья» (пороха) и продовольствия. Вдоль бортов прокладывали «фашины» – плотно увязанные снопы сухого тростника. Даже разбитая неприятельскими ядрами, а так же случайно или намеренно залитая водой, казачья лодка оставалась на плаву.

Однако после с большим трудом не проигранной донскими казаками Азовской Войны 1637 – 1646 годов турки возвели в устье Дона мощнейший оборонительный пояс. Морские походы на юг, к южному берегу Крыма и полуострову Малая Азия, к богатым турецким городам стали невозможными. Именно после 1646 года, сначала донские, а следом за ними казаки прочих Войск начинают пересаживаться с лодок на коней.

В те времена главным противником казаков были фантастически трусливые крымские татары – профессиональные «людоловы». Несмотря на то, что сражений они избегали, принимая бой лишь при соотношении десять к одному, а огнестрельного оружия – как ручного, так и артиллерии боялись чуть ли не до икоты, недооценивать их не следовало. В набеги за рабами они ходили гигантскими клиньями-«чамбулами», насчитывающими десятки тысяч человек, а противника буквально засыпали стрелами, пуская их из коротких клееных луков.

Однако и это быстро выяснилось, в колчане крымского татарина помещается ровно восемнадцать стрел, а ещё две он мог держать в зубах или за голенищем. После того, как татарский клин-«чамбул» сделает восемнадцать залпов, татары останутся беззащитными. Разумеется, на вьючных татарских лошадях имелся запас – однако во время боя возможности пополнить опустевшие колчаны не будет. Таким образом, татар следует не атаковать, а лишь имитировать атаку, с тем, чтобы они стреляли снова и снова, опустошая колчаны.

«Не тот казак, кто поборол, а тот, кто вывернулся». (с) казачья пословица.

Но, даже опустошив колчан, татарин не останется безоружным. Доспехов – лат и кольчуг он не носит, но на поясе у него висит короткая кривая сабля, которой он владеет не хуже, чем луком со стрелами. Нужно сделать так, чтобы татарин не сумел дотянуться саблей до казака – следовательно, нужна пика, которую до начала второй половины XIXвека называли «дротиком».

«Во время этой осады, и особенно в последнем деле пики чрезвычайно пригодились русским. Когда неприятель, овладев рвом, атаковывал водяные ворота, то полковники Ведель и ла Тур сделали вылазку из других ворот, пошли на неприятеля, и люди их в этом случае действовали только пиками, которыми можно было оборониться от турецких сабель».

(с) Христофор Герман фон Манштейн, «Записки о России».

Так, во второй половине XVIIвека возникала непобедимая казачья конница. Справедливости ради заметим, что первое боевое крещение она приняла, сражаясь не против крымских татар или турок, а против своих же, донских казаков. Зимой 1659 – 1660 годов Донское Войско выступило в поход против «воровского» городка Рыгин, основанного за девять лет до того атаманом Прокофьевым выше Волго-Донской Переволоки. Выйдя по речке Камышинке из Дона в Волгу, «рыгинцы» грабили всех подряд, осмеливаясь нападать даже на царских воевод и чиновников. Из Москвы на Дон, одна за другой, летели «укорительные грамоты». Донской «Главной Войске» пришлось вести с «рыгинцами» настоящую войну, с применением артиллерии.

Одновременно с появлением конницы, (а не раньше, как иногда пишут), у казаков возникло такое понятие, как «односумство». Возвращались из похода казаки нередко с обозами – но никогда не тянули за собой обозов, отправляясь в поход. Вместо телег и подвод на нескольких казаков – чаще на двух-трёх, но иногда на пятерых-семерых приходился один общий вьючный конь. Про таких говорили, что они кормятся «из одной сумы», несмотря на то что «сакв» – перемётных сум татарского образца на вьючном коне обыкновенно была не одна, а две. Слово «односум» в значении «однополчанин» казаки употребляли и в начале ХХ века. «Сакву» – татарскую перемётную суму ни в коем случае не следует путать с «сакмой» – татарской степной шоссированной дорогой, шляхом.

Одновременно с казачьей конницей появилась и знаменитая казачья лава.

Режиссёры исторических фильмов о Первой Мировой и Гражданской войнах – в том числе и многочисленных экранизаций «Тихого Дона» смутно представляют себе, что это такое. Обыкновенно на экране во весь опор несётся эдакая дикая орда. Мало того, что в настоящем бою подобной лавиной невозможно управлять – происходи дело в действительности, вместо того, чтобы лихо порубать неприятеля, казачки не менее лихо порубали бы друг друга. В действительности в «лаве» казаки соблюдали строжайший порядок – не менее чёткий и жёсткий, чем прусская пехота во времена прусского «ирода» ФридрихаII Гогенцоллерна, с его линейной тактикой.

Сама по себе «лава» – это сравнительно редкая, (специально, чтобы не попасть под татарские стрелы, а в более поздние времена – под артиллерийский, навесной ружейный или пулемётный огонь), кавалерийская цепь. Лаву могла образовать сотня – казачья рота, полк или бригада – два полка. Лава делилась на звенья – полувзводы в сотне, полусотни в полку, сотни в бригаде. Командир каждого звена обладал известной долей самостоятельности – мог приказать перейти с галопа на рысь, (увеличить или уменьшить скорость) – однако не имел права дать команду к атаке или отступлению. Треть или четверть наличных сил – взвод в сотне, две сотни в полку, составляли тактический резерв – «маяк», следовавший, (как говорили сами казаки, «маячивший», откуда и название) за основными силами, на расстоянии двадцати пяти – ста саженей (пятидесяти – двухсот метров).

В начале ХХ века для передачи приказов командиру лавы полагалось иметь при себе двух трубачей. Но поскольку говорить и даже кричать в шуме и горячке боя практически невозможно, управление лавой осуществлялось движением пики, сабли, а начиная с восьмидесятых годовXIX века – шашки. Существовала целая «шашечная» азбука, своя в каждом полку, прекрасно известная как офицерам, так и «нижним чинам». По сложности она не уступала знаменитой морской, флажковой:

1.Поднять шашку вертикально вверх с лёгким колебанием кисти: «внимание!».

2.Командир описывает круги на коне, держа шашку над головой: «сбор сотни к командиру».

3.Широкий размах шашки над головой: «построиться».

4.Указание шашкой на один из флангов или на оба фланга сразу: «расходимся».

5.Поднять шашку над головой, как при приёме: «защищай голову» – «рассыпаться на звенья лавы».

6.В том же положение несколько медленных взмахов шашки над головой: «рассыпаться в лаву».

7. Два лёгких движения шашкой над головой: «выполнять!».

Но самое главное: казачья лава – это не нечто мёртвое, застывшее, как прусский пехотный линейный строй. В отличие от неторопливо маневрировавшей под огнём неприятеля прусской пехоты, казачья лава находилась в постоянном движении:

«Лава – это не строй в том смысле, как его понимают регулярные войска всех стран. Это нечто гибкое, змеиное, бесконечно поворотливое, извивающееся. Это сплошная импровизированная импровизация. Командир управляет лавой молча, движением поднятой над головой шашки. Но при этом начальникам отдельных групп предоставлялась широкая личная инициатива».

(с) И.А.Родионов, «Тихий Дон». (книга по истории донского казачества, под тем же названием, что и знаменитый роман, изданная в Ростове-на-Дону в 1902 году).

После 1709 года казаки в обязательном порядке участвуют во всех войнах, которые ведёт Российская Империя. Сразу же выяснилось, что казачья лава прекрасно «работает» не только против крымско-татарских чамбулов, но и против регулярных европейских войск. Даже появление нарезного огнестрельного оружия, дальнобойной артиллерии и пулемётов ей не очень-то угрожает.

До второй половины XIXвека, когда в ходу были плотные пехотные построения, атакующие казачьи части разворачивались в три следующие друг за другом линии-«лавы», каждая со своим «маяком». С исчезновением линейной тактики, (которую в последний раз применили «янки»-северяне и «джонни»-южане во время Войны Севера и Юга в Северо-Американских Соединённых Штатах) три прежние лавы слились в одну, более протяжённую.

При этом казаки, если их не побуждал к этому дурацкий приказ начальства, никогда не атаковали в лоб, штык на штык, и сабля на саблю. Их задача – измотать неприятеля, сделав всё возможное, чтобы война ему мёдом не казалась. И только когда неприятельские солдаты с трудом держались на ногах от усталости, (сами казаки сменялись, давай отдых себе и лошадям), либо расстреливали все патроны, отражая бесконечные казачьи налёты, следовал удар – короткий, жестокий, яростный и страшный:

«Платов, который шел из Смоленска по правому берегу реки, наводняя всю местность полчищами своих казаков, тотчас же был извещен о переходе маршала через Днепр. Он собрал все свои войска, окружил маршала, непрестанно тревожил его во время переходов и каждое мгновение вынуждал его строиться в каре, чтобы отражать налеты казаков и прикрывать двигавшихся с ними отставших, беженцев и раненых, которые в состоянии были выдержать перевозку.

Легко представить себе, какая распространялась тревога и как это сказывалось на моральном состоянии армии. Другое крайне неприятное последствие этих налетов заключалось в том, что становилось очень трудно поддерживать связь не только между корпусами, но даже между дивизиями одного и того же корпуса. Как я уже говорил, штаб главного командования донесений не получал, а его приказы не приходили на место или шли так медленно, что их никогда не получали вовремя. Офицеров генерального штаба, которые не считались ни с какими опасностями, часто захватывали в плен. Чтобы добраться по назначению, надо было согласовывать свои путь с передвижениями какой-нибудь части, с остановкой корпуса, с приближением другого, шедшего на соединение с армией».

(с) Арман де Коленкур, «Мемуары».

Другой, не менее любимый казаками тактический приём, применявшийся не против неприятельской пехоты, а против конницы – «вентерь». Заключался он в том, что часть лавы – её правое крыло или же левое пускалось в притворное бегство. Видя улепётывающих казаков, противник пускался в погоню – и немедленно получал удар во фланг от второго крыла лавы. Тем временем «пустившиеся в бега» казаки разворачивались, нанося свой удар. Вырваться из образовавшегося «мешка» оказывалось практически невозможно.

Единственным случаем, когда казачья лава не оправдала себя, стала Кавказская Война 1817 – 1864 годов. В тесных горных долинах казакам было попросту негде развернуться. Поэтому в горной войне «лаву» сменил образованный полувзводом кавалерийский клин, а помимо него – конные поединки один на один. «Кавказские» Войска – будущие Кубанское и Терское оказались первыми, кто сменил привычную саблю на взятую в горцев в качестве трофея шашку. Тогда же казаки «кавказских» Войск отказались от «дротиков»-пик. «Уберите камыш!», – согласно легенде распорядился герой Кавказской Войны, знаменитый казачий генерал Яков Петрович Бакланов (27.03.1809 – 30.10.1873).

В начале ХХ века проблемой для казаков стала, как это не странно, не пулемёты и не дальнобойная артиллерия, а ограждения из колючей проволоки. С проволочными заграждениями Русская Армия – в том числе и казаки, впервые столкнулись во время Русско-Японской Войны. Для пехотных частей колючая проволока была не столь уж опасна – её трудно, но можно разрушить артиллерийским огнём. К тому же к началу Первой Мировой Войны пехота всех стран приняла на вооружение специальные ножницы для её разрезания. Но лежащая на земле проволока калечила ноги лошадям – для непрерывно маневрирующей казачьей лавы даже разорванная лежащая на земле проволока оказывалась опаснейшим сюрпризом.

5. Почему казаки носят военную форму?

Возможно, кто-то искренне посмеивается над современными казаками, старательно воспроизводящими военную форму столетней давности – гимнастёрку, штаны с лампасами, фуражку или папаху. Даже награды – как давно упразднённые, так и вручаемые исключительно за боевые заслуги. Вот только в прежние времена именно военная форма позволяла казаку выделиться, подчеркнуть принадлежность к Сословию. Ведь работая в поле, «в измазанных дёгтем чириках и сером зипуне отцовском, старом, залатанном», казак ничем не отличался от собственного батрака-«квартиранта».

Зато в полной форме, при шашке и погонах, при боевых наградах, если таковые имелись, казак – уже не простой крестьянин-землепашец, а представитель второго, «дважды привилегированного» военно-служилого Сословия. Так разорившиеся французские и немецкие дворяне пахали землю или пережигали древесину на уголь непременно со шпагой на боку – дабы никому не пришло в голову усомниться в их благородном происхождении.

Дело в том, что собственного, национального костюма у казаков никогда не существовало – как не существовало собственного национального костюма у пиратов Карибского моря. Когда казаки были ещё не «казаками», а степными разбойниками, живущими добычей запорожскими, донскими и «волгскими» черкасами и «чёрными клобуками», они одевались в то, что удавалось взять в качестве добычи. Во времена степной вольницы в Войсковом или станичном Круге стрелецкий кафтан алого, зелёного или жёлтого сукна с поперечными полосами-«разговорами» мог соседствовать с турецким халатом, разрезанной на две полы калмыцкой рубахой и татарским овчинным полушубком.

«Мы взысканы твоей милостью паче всех подданных, нас не коснулся твой указ о платье и бородах. Мы носим платье по древнему своему обычаю, которое кому нравится. Один одевается черкесом, другой – калмыком, иной в русское платье старинного покроя, и мы никому никакого нарекания и насмешек друг другу не делаем. Немецкого платья никто у нас не носит, охоты к нему вовсе не имеем».

(с) из письма Саввы Кочета Петру I, 1706 год.

А если добычи было мало или вовсе не было, казаки носили обычную тогдашнюю «русскую» одежду, разве что более качественную и добротную. В отличие от любивших прифрантить гуляк-запорожцев и немецких ландскнехтов, донские, гребенские и яицкие казаки были в массе людьми семейными, а потому одевались подчёркнуто скромно – «лишние» средства шли жёнам и детям.

В первую очередь повседневная казачья одежда состояла из длинных и широких полотняных или суконных «исподних» портов, поверх которых надевались повседневные казачьи штаны – чембары, и надевавшихся через голову русской – с косым воротом или турецкой – с прямым воротом, рубахи. Чембары заправлялись в высокие татарские сапоги с загнутыми вверх носками – ноговицы. В плохую погоду поверх ноговиц надевались кожаные галоши – чирики.

Даже во времена степной вольницы казаки носили лампасы. Согласно официальному преданию, некогда Екатерина IIпослала на Дон синего и красного сукна. Казаки привычно разделили дар просвещённой государыни поровну, вот только сукна оказалось так мало, что каждому хватило лишь на пару штанов синего цвета и красные лампасы для них.

В действительности назначение лампас – сугубо утилитарное: штаны, не обязательно казачьи чембары, чаще расходятся именно по швам. Помимо казаков лампасы носили северо-американские индейцы, выкраивая их из выделанной бизоньей шкуры, мехом наружу. Зато знаменитых запорожских, нависающих над сапогами шаровар, «шириной с Чёрное море» донские, гребенские и яицкие казаки никогда не носили.

Поверх рубахи надевался особый казачий жилет – позаимствованный у поляков «жупан», на казачьем говоре называвшийся «зипуном». Несмотря на то, что зипун выполнял функции жилета, это был самый настоящий кафтан – долгополый, чуть повыше колен, и с длинными – до кистей рук, рукавами.

Снимающие исторические и фентезийные фильмы режиссёры любят рядить героев, особенно принадлежащих к податным сословиям, в одежду серого, «мышиного» цвета. Однако настоящие, «природные» цвета средневековья – светло-коричневый, естественный цвет домотканой одежды и белый – если ту же одежду выбелить в солнечных лучах.

Вот только для настоящего казака считалось бесчестьем появиться на публике в зипуне светло-коричневого или белого цвета. Во времена степной вольницы любили яркие краски: алый кафтан, синие штаны, зелёная или жёлтая шапка... Никого не интересовало, как эти цвета сочетаются друг с другом, никто не задумывался над тем, насколько это крикливо и безвкусно – лишь бы было ярко, и чтобы цвета «играли» на солнце.

Не остались в стороне и казаки – зипун непременно должен быть шёлковым, да не простого, а цветного шёлка, или камчатым – крашеного сукна, и непременно с цветной каймой и узором. Чем ярче цвета, чем больше буйства красок – тем больше казаку почёта и уважения. Ни донские, ни гребенские, ни яицкие казаки никогда не говорили: «сходим в поход или набег». Говорили: «сходим на Волгу, под Азов, в Персию или Турцию, (нужное подчеркнуть, недостающее вписать) переменить зипуны». Всякому было понятно, о чём идёт речь – только успешный воин, взявший большую добычу, может позволить себе роскошный зипун.

Самое обидное, что окружающие всей этой красоты не видели, поскольку казачий зипун – всего-навсего жилет. Поверх кафтана-зипуна надевался другой, более длинный, более широкий и более просторный кафтан – чекмень. Иногда в литературе казачий чекмень по невежеству называется «черкеской» – но казачий чекмень времён степной вольницы не имеет ничего общего с настоящей, кавказской, горской черкеской с газырями.

Чекмень в талии перехватывался или широким кожаным поясом или тканым кушаком. На пояс или кушак подвешивался нож в ножнах, а за кушак закладывалась, или к поясу пристёгивалась не шашка – шашек ещё не было, а польская, русская или турецкая сабля. После 1659 года, когда казаки пересели с лодок на коней, за голенище сапога закладывали короткую татарскую плеть на длинной рукояти – нагайку.

В обязательном порядке казак носил шапку: русскую «мурмолку» – колпак с меховым околышем или сшитую из овчины папаху со шлыком. Овчина в качестве материала выбиралась не случайно – запах овчины отпугивает жалящих насекомых.

Для казака шапка имела сакральное значение: считалось неприличным появиться в обществе – на майдане, в станичной избе, просто выйти на улицу без шапки. Во время молитвы, произнося речь в Круге или выступая на станичном сборе, казак непременно снимал головной убор. Как мы уже знаем, если в казачьем сборе участвовали «лица невойскового сословия», то казаки оставались в фуражках, тогда как «иногородние» присутствовали с непокрытыми головами. Даже в начале ХХ века, не говоря о более ранних временах сбить с казака мурмолку или папаху, кивер, кепи или фуражку, тем более прилюдно означало вызов на поединок.

Казачья одежда могла быть любого цвета – но во времена степной вольницы у настоящего, «казакующего» – то есть, не имеющего семьи, жены и детей казака шапка-«мурмолка», папаха или хотя бы шлык на ней должны были быть непременно чёрными. В XVI веке, когда казачьи Войска ещё только складывались, казаков называли не «казаками», а запорожскими, донскими и «волгскими» «черкасами» и «чёрными клобуками».

Подобным манером казаки одевались без малого три столетия – весь XVI,XVII и XVIIIвек. Переодевший всю Россию в «немецкое и венгерское» царь-реформатор Пётр Iне тронул ни крестьян, ни священнослужителей, ни казаков – последних даже после восстания Кондратия Булавина. В 1769 году в единообразную одежду облачились казаки трёх полков – Таганрогского, Азовского и крепости Дмитрия Ростовского. Однако в конце уходящего XVIIIвека казаками серьёзно занялся ПавелI.

Не многие слышали, что в гатчинских войсках служили донские казаки. В их числе были двое братьев Грузиновых, старший из которых отказался принять пожалованную ему тысячу крепостных душ, смертельно обидев Его Императорское Величество. Как все мы знаем, ни малейшего отклонения от уставной формы одежды Павел не терпел. Однако одеть казаков, подобно прочим гатчинцам, на прусский лад – в узкие мундиры и лосины, ввести букли, пудру и косы – это было сильно даже для Павла I. В самом начале царствования Его Императорское Величество изрядно повеселил донских казаков, перепутав донцов с запорожцами – адресовав предназначенную Донскому Войску грамоту «собранию коша». Однако это был не единственный его поступок такого рода: именно Павел Iизобрёл, ни много, ни мало – собственную, специальную, «казачью», как ему казалось, военную форму.

Надо думать, эта форма здорово смутила как офицеров регулярной Русской Армии, так и самих казаков, поскольку представляла собой фантастический гибрид: традиционный казачий кафтан-«чекмень» с зауженной на европейский манер талией дополнялся широкими запорожскими шароварами. Шаровары оказались настолько полноразмерными, что их приходилось натягивать на грудь. А на голове, вместо привычных мурмолки или папахи полагалось носить прусский гусарский кивер со шлыком.

Прусский гусарский кивер ни в коем случае не следует путать с похожими на вёдра киверами наполеоновских времён – это всего-навсего колпак со срезанной верхушкой и свешивающимся на бок упомянутым хвостом-шлыком. Господам офицерам, с тем, чтобы в бою их смогли отличить подчинённые, полагалось иметь над передней частью кивера ещё и расходящийся веером венчик-султан польского образца.

Во времена, когда Павел формально считался наследником престола (все знали, что на троне Павлу не бывать, поскольку его мама – Екатерина IIнамерена сделать преемником своего старшего внука Александра) в эту «гибридную» форму переоделись казаки-гатчинцы. В 1796 году от гатчинцев эту форму переняли «чины» и господа офицеры Лейб-гвардии Казачьего полка. А в 1801 году, уже при Александре IБлагословенном в эту форму переоделись и казаки всех прочих Войск – процесс был запущен ещё при Павле, а после его смерти канцелярии как в Санкт-Петербурге, так и в казачьих Войсках продолжали работать.

Надо ли говорить, что поначалу появление военной формы – тем более, такой формы казаки встретили чуть ли не саблями: прошёл слух, что казачество хотят ликвидировать, превратив в регулярную конницу – улан. А затем так же неожиданно приняли – оказалось, что в военной форме казаку легче выделиться, показав своё отличие от представителей податных сословий. «Павловская» военная форма, с незначительными изменениями, просуществовала до 1825 года – изменения состояли в том, что зауженный сверху кивер получил козырёк. Именно в ней казаки отвоевали все наполеоновские войны и вступили в Париж – и именно в ней гоняли нагайками «мальчиков» в парижских закусочных и ресторанах: «Быстро! Быстро!». Однако именно ПавелI, не желая того, положил начало новой традиции.

Едва взойдя на престол, Павел Iпереодел Русскую Армию, за исключением казаков, на прусский лад – узкие приталенные мундиры, узкие лосины, косы, букли и мука мелкого помола вместо пудры. Сменивший отца Александр Iармию снова переодел – участвовавший в Итальянском походе Великий Князь Константин Павлович рассказал старшему брату, как едва приняв командование, Александр Васильевич Суворов распорядился:

– Парики, букли, пудру и косы долой!

Написанную перед Итальянским походом «Науку побеждать» господа офицеры зачитывали вслух перед строем – задёрганную прусским «drill’ом», привыкшую отбивать шаг на парадах армию следовало снова, причём очень быстро, привести в боеспособное состояние.

С тех пор это становится традицией: едва взойдя на трон, каждый новый царь в обязательном порядке переодевал армию, чиновников и гимназистов – в том числе и казаков. Николай II едва не переодел армию дважды: первый раз, согласно традиции, взойдя на трон, а второе переодевание должно было состояться в конце лета 1917 года.

Вспомним знаменитую красноармейскую форму времён Гражданской Войны. Гимнастёрка и шинель с поперечными полосами-«разговорами» – ни что иное, как копия старинного стрелецкого кафтана. А знаменитый красноармейский суконный шлем-«будёновка» слишком уж напоминает шапку-«мурмолку», которую помимо казаков носили стрельцы. Задумаемся: кто из наших правителей был таким ярым поклонником боярской старины? Уж точно не большевики, решительно порывавшие с «проклятым царским прошлым». Россия медленно, но верно выигрывала Первую Мировую Войну – в новой, «красноармейской» форме царская армия должна была участвовать в параде победы в Берлине.

Но вернёмся к казачеству, военная форма которого менялась от царствования к царствованию: казачий кафтан-«чекмень» сменила куртка, которую опять сменил кафтан-«чекмень», чтобы уступить место кителю, а затем и гимнастёрке. В 1831 году на Кавказской Линии прежний китель сменила черкеска. При Николае Iказачий кивер стал легче и удобнее, а при Александре II Освободителе казаки навсегда распрощались с киверами, сменив их на папахи. Правда, носили их недолго.

В 1862 году, когда в Северо-Американских Соединённых Штатах полным ходом шла Война Севера и Юга, Скарлетт О’Хара тайком читала письма Эшли к жене, а генерал Роберт Ли штурмовал Вашингтон... А штурмовал он его на протяжении всей войны, и в 1862, и в 1863, и даже в 1864 году – когда войска Шермана, сжигая всё на пути, шли от Чаттануги к Атланте... Именно тогда кому-то в Военном Совете ударило в голову – казаки облачились в кепи французского образца. В точно такие же, какие носили северяне-«янки» и южане-«джонни» во время упоминавшейся Войны Севера и Юга. Помимо казаков в то же самое время во французские кепи облачились гимназисты.

Справедливости ради заметим, что и кепи казаки носили недолго. Стоило генералу Джонстону капитулировать при Аппотомаксе, положив конец Войне Севера и Юга, как на смену кепи в казачьи Войска впервые пришла фуражка.

Фуражка была двух типов – лёгкая летняя, без козырька и тёплая зимняя, с козырьком. Подобно шашке, фуражка без кокарды торжественно вручалась «малолетке» после успешной сдачи экзамена на «годность к строевой». Право носить кокарду имели только «действительные» или «служилые» казаки, а так же «запасники». При переходе из «запасного» в «отставной» разряд кокарду следовало снять. В действительности данное правило никогда не соблюдалось – казаки-«отставники» как носили, так и продолжали носить кокарду. Делать замечание заслуженному казаку, имеющему ранения и ордена ветерану, ни у кого не поворачивался язык.

Среди многочисленных казачьих привилегий была и такая необычная – право не стричься при поступлении на действительную военную службу. Если солдат регулярных полков стригли «в ноль» – в Российской Империи и в раннем СССР борясь со вшами, а в позднем СССР просто по традиции, то казаки демонстративно щеголяли пышными кудрями. Поэтому фуражку носили особым, «казачьим» образом – набекрень. Торчащие из-под фуражек казачьи чубы можно увидеть на фотографиях тех лет, в посвящённых Гражданской Войне фильмах – в том числе и в многочисленных экранизациях «Тихого Дона», и даже в советском мультфильме «Орлёнок» 1967 года.

Одновременно с фуражкой в казачьи Войска пришёл башлык – цветной колпак с длинными кистями, способный служить одновременно и головным убором, и шарфом. В фильмах про жизнь старой России и Гражданскую Войну башлыки на господах офицерах и гимназистах смотрятся красиво и стильно – а по свидетельству современников, штука была зябкая и жутко неудобная. Помимо «действительных» или «служилых» казаков реквизированные у мужей башлыки носили молодые мамы-казачки. Поскольку для большинства казачьих семей уже известная к тому времени детская коляска была непозволительной роскошью, именно в башлыках казачки носили грудных детей.

И, коль скоро мы коснулись этой темы: во времена степной вольницы казачки – в массе захваченные казаками пленницы, так же одевались кто во что горазд. Шальвары и восточного вида платье могло сочетаться с русским платьем-«летником» и сарафаном. В более поздние времена одежда казачек если и отличалась от одежды зажиточных представительниц податных сословий – крестьянок и мещанок, то крайне мало. В начале ХХ века одежда казачки – длинная белая рубашка, длинная – в пол, юбка – как правило, не одна, и кофта с высокими плечами. Если казачка хлопотала по хозяйству, ей полагалось носить передник или фартук.

Для праздников существовала специальная праздничная одежда – платье-«кубелёк» с «V»-образным вырезом, причём у невесты это платье было непременно белого цвета. Девушки носили лёгкое и светлое – чем старше и взрослее была казачка, тем темнее становилась её одежда, старухи – как правило, вдовые и вовсе облачались в чёрное. Волосы заплетали за спину в одну длинную косу – коса толщиной в руку из сильных здоровых волос становилась предметом гордости. Девушке разрешалось бегать по станице босой и простоволосой – замужняя казачка непременно появлялась в обществе в лёгких коротеньких сапожках и с платком на голове.

Первоначально расцветка казачьей военной формы была произвольной – хотя в некоторых Войсках на этот счёт и существовали свои, особые традиции. Лишь при Александре IIОсвободителе каждое Войско получило «свои» цвета: Донское – тёмно-синий и красный, уральцы – тёмно-синий и малиновый, оренбуржцы – тёмно-зелёный и светло-синий...

Вступив на престол, следовавший традиции Николай II в очередной раз переодел казаков. Русско-Японскую Войну Донское Войско встретило в тёмно-синих чембарах с алыми лампасами – и в гимнастёрках белого цвета. Нетрудно представить, как это демаскировало – впрочем, с подобными проблемами в начале ХХ века сталкивались едва ли не все страны. Так королевская британская армия отправилась на Англо-Бурскую войну в мундирах традиционного красного цвета – на радость бурам-снайперам. Даже в начале Первой Мировой Войны французы с гордостью утверждали, что «красные штаны – это Франция».

Протрезвление наступило быстро. В 1909 году прежнюю белую гимнастёрку сменила тёмно-зелёная – именно в ней донские казаки отвоевали Первую Мировую и Гражданскую войны. Выходящему на службу казаку полагалось иметь два полных комплекта обмундирования, а помимо него ещё и гимнастическую рубаху.

Усы для казака любого Войска были обязательны, так как считались признаком мужества и зрелости. «Я – молод, у меня ещё вусов нет», – объясняет герой «Тихого Дона», отказываясь от выборной должности. Зато к бороде в разных Войсках относились по-разному – если донцы брились «начисто», то терским казакам и староверам-уральцам полагалось отпускать бороды.

Колец и перстней казаки принципиально не носили, поскольку украшаться и выфранчиваться – прерогатива женщин. Серебряное кольцо на левой руке – девушка на выданье, можно с родителями или с приятелем придти на смотрины, на правой руке – просватана. Золотое кольцо на правой руке – замужняя, на левом – разведена. Два кольца на одном пальце – вдова, второе кольцо – покойного мужа.

Зато в «домилютинские» времена казаку разрешалось носить серьги. Единственный крестик в левом ухе означал, что казак – единственный сын у матери. Два крестика – что казак не просто единственный сын у матери, но и последний, не успевший обзавестись потомством мужчина в роду. Так командир определял, кого в бою следует поберечь.

6. Откуда у казака шашка?

В рекой книге, посвящённой казачеству, не упоминаются знаменитые казачьи шашки. Послушать таких «историков» – с Наполеоном в 1805 – 1807 и в 1812 – 1814 годах казаки воевали шашками. Вместе с ПетромI в 1695 и 1696 годах казаки брали Азов шашками. Самостоятельно – без царского ведома в 1634 и 1637 годах казаки брали Азов шашками. И даже польско-литовских интервентов из Москвы в 1612 году они выгнали не иначе, как шашками.

Только шашка казаку во степи станица, Только бурка казаку – в степи постель...

Привычно, и снова неправильно поёт Александр Розенбаум.

В действительности и во время Наполеоновских войн и во времена степной вольницы ни один казак понятия не имел, что такое шашка, зачем она нужна и с какой стороны за неё берутся. В XVII веке как одевались, так и вооружены они были кто во что горазд, вернее – чем сумели разжиться во время «походов за зипунами»: русскими, польскими и турецкими саблями, турецкими же ятаганами и даже – изредка случалось и такое, европейскими шпагами. Что до Наполеона, то и с ним казаки воевали старыми добрыми дедовскими саблями – и именно с саблями в 1814 году вошли в Париж.

Здесь придётся кое-что объяснить. Чтобы разрубить шлем или доспехи, нужен тяжёлый меч. Однако постоянно при себе тяжеленную железяку не потаскаешь – тягостно и неудобно. Да и толку от неё в тесных дворцовых переходах и на узких улочках Парижа, Стамбула или Эдо немного. Тот же кавалерийский палаш предназначен не для фехтования – в бою всадник держал его перед собой, словно копьё, нанося удар всей массой. В крайнем случае, палашом можно зарубить бегущего пехотинца, отбить удар налетевшего кавалериста, но всерьёз им фехтовать – избави боже.

В то же время дворянин не может появиться на улице или во дворце без оружия. Оружие для дворянина – не просто признак статуса или высокого положения. Оно – именно оружие, средство нападения и защиты. Как иначе уладить дело чести с гвардейцами кардинала у стен монастыря Дешо или отмахаться от пожелавшей лёгкой добычи уличной шушеры.

В результате холодное клинковое оружие начинают делить на тяжёлое боевое и лёгкое повседневное. В Европе это, соответственно, меч и шпага. В Турции – сабля и ятаган. А в Японии тяжёлый боевой меч «тати» соседствовал с лёгкой «душой самурая» – катаной.

С появлением огнестрельного оружия, не сразу, не вдруг, тяжёлые доспехи оказываются невостребованными. Первое огнестрельное оружие имело массу недостатков – тяжёлое, шумное, неточное, много времени и сил уходит на то, чтобы перезарядить. Но наряду со всем этим оно имело одно достоинство – проницаемость: как бы ни были прочны доспехи, пуля гарантированно их пробьёт.

Но вместе с тяжёлыми доспехами невостребованным оказывается и тяжёлое холодное клинковое оружие, уступившее место лёгкому.

В похожей ситуации в XVII– XVIII столетиях оказались кавказские горцы – черкесы. В кавказских горах не было узких улочек и тесных дворцовых переходов – зато имелись узкие горные тропы и тесные проходы между саклями в селениях. Отказавшись от доспехов, кавказские горцы изобрели едва ли не идеально подходившую для конного стрелка черкеску. Оказавшись невостребованными, прежние двухлезвийные горские мечи уменьшились в размерах, превратившись в знаменитые длинные горские кинжалы. Зато заметно подросли прежние однолезвийные горские ножи – «сашхо». «Сашхо» на языках тюркской группы как раз и означает: «длинный нож».

«Ножики» и в самом деле были длинными, слегка изогнутыми: 0,7 – 0,9 метра. Соответствующе широкими – ширина могла доходить до четырёх сантиметров. Вес такого «ножика» достигал 1,2 килограммов. Поскольку речь идёт не о мече или сабле, а именно о ноже, «сашхо» имел рукоять, но не имел гарды. Во избежание несчастных случаев ближайшие к рукояти семь-десять сантиметров лезвия не затачивались.

И, поскольку опять же, речь идёт не о мече или сабле, а именно о ноже, «сашхо» не имел острия. Европейские школы фехтования считали неприличным наносить смертельные раны ребром сабли или шпаги – что боевым, что повседневным холодным клинковым оружием следовало колоть и только колоть. Что до «сашхо», то он предназначался именно для рубки. Продолжительное фехтование не допускалось: коль скоро извлёк из ножен – руби.

Но главное преимущество «сашхо» перед прочими видами холодного клинкового оружия – его, как и японскую катану, носили лезвием вверх, благодаря чему лезвие не тупилось о ножны. Средневековые европейские рыцари, польские шляхтичи и наполеоновские солдаты-«ворчуны» любили прихвастнуть украшающими физиономии сабельными шрамами. После «сашхо» никаких шрамов не оставалось, поскольку не оставалось тех, на ком упомянутые шрамы можно было оставить.

Рассказывают, хотите – верьте, хотите – нет, уже известный нам Яков Петрович Бакланов, «донской дворянин» и человек незаурядной личной храбрости, выслужившийся из рядовых казаков в генералы, первым оценил шашку и первым же наловчился разваливать ей противника от плеча до пояса. Первым из казаков, поскольку до знаменитого «баклановского удара», вXVI веке у германских ландскнехтов существовало аналогичный «удар смерти». Для защиты от него в европейских армиях появились наплечные украшения – эполеты, а затем и погоны.

Противостояние Московского Царства, а затем Российской Империи и кавказскими горцами, то затихая, то снова вспыхивая, началось со второй половины XVIвека, когда на Тереке, в устье реки Сунжа в 1567 году была основана первая по счёту Терская Крепость, в просторечии называемая Терк или Терка. Может быть, чуть раньше, в тридцатые годы того же века, когда в устье Терека обосновались гребенские казаки. Регион и происходящие в нём события не считались чем-то важным – пока четвёртого августа 1783 года не был подписан Георгиевский Трактат, по которому Картли-Кахетинское царство признало зависимость от Российской Империи. В 1801 году упомянутое царство, в качестве новой, Тифлисской губернии и вовсе войдёт в состав России.

И божья благодать сошла На Грузию! Она цвела, С тех пор в тени своих садов Не опасаяся врагов, За гранью дружеских штыков.

(с) М.Ю.Лермонтов, «Мцыри».

Правительство Российской Империи принципиально не заводило анклавов и заморских территорий – до любого из наших владений можно было дойти пешком. Взойдя на престол, Екатерина IIотдала Дании владение её бывшего мужа, Петра III – Голштинское герцогство. Ровно через сто лет, в 1867 году Северо-Американским Соединённым Штатам за копейки была продана Аляска. Русской колонией так и не стали Гавайи. Отвергнут проект Николая Николаевича Миклухи-Маклая (17.07.1846 – 14.04.1881) об организации русской колонии на Новой Гвинее. Разговоры о русском Константинополе – бывшем Новом Риме, продолжавшиеся вторую половину XVIII и весьXIX век так и остались разговорами.

Справедливости ради заметим – золото добывали не на американской Аляске, а в соседней британской Канаде. Но попасть в «золотой Доусон», к россыпям Клондайка, Бонанзы и Эльдорадо было проще через территорию Аляски – либо поднявшись вверх по Юкону, либо высадившись в Дайе и, перевалив через перевал Чилкут, спуститься по притокам того же Юкона.

Что до Грузии, то с ней ситуация иная – прямой сухопутный путь в неё можно было «провоевать», а препятствующих проходу горцев-черкесов – покорить. Это не было завоеванием ради завоевания – упомянутые горцы-черкесы постоянно тревожили набегами как грузинские, так и южные русские земли. В начале XIXвека в предгорьях Кавказа существовали сильные русские крепости: Кизляр (основан в 1735 году), Моздок (основан в 1764 году), и Владикавказ (основан в 1784 году). Однако упомянутые крепости были идеальны как места базирования и снабжения войск, но защитить земли на равнине от горских набегов не могли – знавшие в родных горах каждую тропку черкесы легко бы их обошли.

Чтобы исключить саму возможность горских набегов, в первой половине XIXвека создаётся знаменитая Кавказская Линия – двойная цепь казачьих станиц, протянувшаяся от моря до моря. Упомянутая Линия заселялась, главным образом, переселёнными донскими казаками – вбирая в себя местные казачьи общины, поселённые ранее полки и сотни. Помимо этого, она пополнялась русскими «охотниками» и местными жителями, пожелавшими войти в Сословие. Исключение было сделано лишь для основанного в 1792 году в нижнем течении реки Кубань Черноморского Войска, состоявшего из переселённых запорожцев – Черноморское Войско оставалось самостоятельным. Зато Гребенское Войско полностью вошло в состав Кавказской Линии.

Заметим, что любое из «поселённых» казачьих Войск Российской Империи оказывалось «линейным», поскольку устраивалось вдоль её границ, занимая полосу шириной в пятнадцать вёрст. Со временем граница отодвигалась, тогда как казачье Войско оставалось на месте. Слово «линейное» обязательно присутствует в названии любого из «поселённых» Войск: Астраханское Линейное Войско, Сибирское Линейное Войско, Семиреченское Линейное Войско, Уссурийское Линейное Войско...

Однако из всех «линий» именно Кавказская оказалась самой знаменитой, поскольку представляла собой не просто охраняемую казаками границу, а самую настоящую линию фронта. Как и на настоящей линии фронта, здесь существовал центр, правый и левый фланги – каждый со своим «начальством». Статус Войска, с назначением «наказного» атамана Кавказская Линия получила в 1832 году – однако полностью работы по организации Линии были завершены лишь к 1840 году. До того казакам-«линейцам» не раз и не два приходилось сидеть в родных станицах в осаде, в ожидании помощи со стороны соседей или регулярных войск. Ни одного набега на равнинные русские земли кавказские горцы так и не совершили.

И, как это всегда бывает во время войны, казаки брали у горцев-черкесов трофеи. Бурки, черкески, папахи и, разумеется, длинные горские ножи – «сашхо». Их удобство оценили быстро – всё чаще и чаще прежние дедовские сабли остаются на стенах хат, а уставная военная форма – на дне сундуков, откуда извлекается только по праздникам. В рейды против горцев казаки ходят в черкесках, бурках и с шашками, тем более что воевать с горцами по-старому – разворачиваясь в лаву, с пиками наперевес, оказалось невозможно.

С 1831 года, ещё до того, как Кавказская Линия получила статус самостоятельного Войска, черкеска, папаха и бурка становятся частью уставной военной формы. В 1834 году казаки Кавказское Линии навсегда распрощались с пиками – а основным холодным оружием «линейного казака» становится шашка.

Всем остальным казакам – в том числе и донским ещё долгие сорок лет воевать старыми добрыми саблями. Лишь в шестидесятых годах XIXвека, в ходе реформ Дмитрия Александровича Милютина начался постепенный переход с сабли на шашку. К 1884 году шашками вооружили абсолютно всех – не только казаков, но и «чинов» регулярных кавалерийских полков, и господ офицеров в тех же полках, и ездящих верхом офицеров-артиллеристов, и господ офицеров пехотных полков, и даже городовых. Если американские полисмены расхаживали с короткими толстыми деревянными дубинками – «клобами», которые пускали в ход по поводу и без, то в Российской Империи городовой звенел шашкой-«селёдкой». Палаши и сабли сохранились лишь в некоторых, чтящих традиции гвардейских полках. При шпагах ходили чиновники и студенты университетов.

«При всех формах и всех комбинациях форм офицеры обязательно носили шашки с тёмными шагреневыми ножнами. Шашка носилась через плечо, на золотой портупее, продевавшейся под правый погон. Ходить без шашки офицеры могли только вне службы, в лагерях».

(с) Юрий Макаров. «Моя служба в старой гвардии».

Шашка для казака, как меч для европейского рыцаря и катана для самурая, сделалась предметом сакральным, священным – переняв кавказское оружие, казаки переняли и многие, связанные с ним традиции. Стоила она 20 «николаевских» рублей (для сравнения – пара сапог стоила 25 рублей, фуражка – 7 рублей, погоны – 3 рубля), однако казаки были убеждены, что настоящий мужчина оружие не покупает. Оружие берут у врага на поле боя, или получают в дар – от друга, отца или сеньора. Для горца феодальным сеньором считался глава клана-«тейпа». А для казака «коллективным сеньором» являлась станица, а в качестве её представителя – станичный атаман. Шашка без шнура-темляка торжественно вручалась молодому казаку в семнадцать лет, после успешно выдержанного первого экзамена на «годность к строевой». Право носить темляк – как и сам темляк казак получал, выходя на службу в «первоочередной» полк.

Рядовые, «действительные» или «служилые» казаки, как и господа казачьи офицеры носили темляк чёрного цвета. Исключение делалось для кавалеров ордена святой Анны IV степени, который вручался только офицерам, на армейском «арго» называвшийся «клюквой». Орден представлял собой золотой медальон с красным мальтийским крестом под российской короной и носился не на груди или на шее, как обычные ордена, а крепился к рукояти холодного оружия. Дело в том, что орден святой Анны – не русский, а голштинский: будучи наследником престола, Павел I награждал им своих «гатчинцев» в тайне от матери. Прикреплённый к рукояти холодного оружия знак ордена, во избежание ненужных расспросов, можно было прикрыть полой кафтана. Выслужившие «клюкву» офицеры носили темляк красного цвета – отсюда и название.

Шашка хранилась в доме на видном месте – чтобы её в любой момент можно было взять. Потеря шашки, в бою или спьяну, считалась позором. У православных и старообрядцев, во время чтения Евангелия шашка наполовину извлекалась из ножен – в знак готовности встать на защиту Отечества и Веры. Часто извлекавшаяся из ножен в церкви шашка становилась особой, «намоленной» – именно такая шашка считалась особенно надёжной. Состарившись, перейдя из «действительных» или «служилых» казаков в «старики», казак торжественно менял шашку на стариковский посох-байдик. Как правило, именно в этом случае шашка переходила от деда к внуку. Если казак умирал, не оставив наследников, шашку ломали и клали в гроб.

В конце XIX века среди состоятельного казачества стали популярны «семейные» шашки – с ножнами и рукоятями, украшенными золотыми и серебряными чеканными накладками, чернью и эмалью. Каждая станица и каждая семья отделывала шашку особым образом – со своей формой накладок, и со своим рисунком насечки или чеканки. Знающий человек мог определить, к какому роду принадлежит владелец шашки. Так, неожиданно для себя, российское казачество, как настоящее рыцарство, обзавелось фамильными гербами.

7. Нагайка, бурка, конь козацкий...

Коль скоро мы упомянули казачьи шашки, нельзя не упомянуть об ещё одном, связанном с казачеством предмете – о знаменитой казачьей нагайке. Тем более что даже в наши дни многие воспринимают казаков, как чуть ли не карателей-нагаечников, разгонявших мирные демонстрации трудящихся. Это верно, но только отчасти – даже в начале ХХ века лучшим средством воспитания казаки считали порку. И именно казачьи части, практически нечувствительные к любого рода революционной агитации, использовались при подавлении беспорядков во время событий 1905 года. В 1917 году, до Октября, но уже после Февраля, когда Армия была уже изрядно разложена стараниями Государственной Думы и Петроградского Совета, желая утихомирить разошедшихся солдат и остановить грабежи в прифронтовом городе, барон Пётр Николаевич Врангель крикнул:

– Казаки, ко мне! В нагайки эту сволочь!..

Тем не менее, имеющий уши, да слышит – в Российской Империи казаки решали те же задачи, какие в наши дни решают Воздушно-Десантные Войска, а потому полицейской службы не несли. Для этого имелась городская и окружная полиция, Корпус Жандармов, очень небольшие – численностью в сорок тысяч штыков, Корпус Внутренней Стражи, а в самом крайнем случае в дело могла вступить регулярная армия. Точно так же в современной России лишь в самом крайнем случае десантникам могут поручить патрулировать улицы.

В отличие от шашки, нагайками казаки обзавелись ещё во времена степной вольницы – в пятидесятых годах XVIIвека, когда после Азовской войны начала создаваться неустрашимая казачья конница. Как следует из названия, нагайку казаки позаимствовали от соседей – ногаев. Во времена степной вольницы Дон протекал по ничейной земле, служа «естественной границей» между ногаями и крымскими татарами. Сами казаки называли правый берег Дона «крымской стороной», а левый берег – «ногайской стороной».

Нагайка – вырезанная из твёрдого дерева палка длинной от сорока сантиметров до полуметра и диаметром от одного до полутора сантиметров. К одному концу палки крепилась кожаная петля для надевания на руку, к другому – сплетённая из длинных тонких сыромятных ремешков «плетёнка»-кнутовище, ровно в полтора длиннее, чем сама палка. Чтобы не поранить животное – боевого коня, и не покалечить наказываемого человека, концы ремешков длинной примерно сантиметров пять, оставались незаплетёнными. Иногда к ним крепилась небольшая – около пяти сантиметров в диаметре, кожаная подушечка – «шлепок».

Будучи верхом, казак носил ногайку на сгибе локтя правой руки. Спешившись, казак сворачивал ногайку, засовывая её за голенище сапога. Некоторые нагайки, помимо короткой петли для ношения на противоположном от «плетёнки» конце, имели так же и длинную, крепившуюся к обеим сторонам палки – такую нагайку можно было носить на плече.

В первую очередь нагайка предназначалась для того, чтобы с её помощью править лошадью – и не просто лошадью, а боевым конём. Погонять нагайкой «привередливых коней», по всей видимости, запряжённых в повозку, коляску, карету и тому подобное – как поётся в знаменитой песне Владимира Семёновича Высоцкого, физически невозможно. Не говоря о том, что нагайка и «тугая плеть» – это совершенно разные вещи.

Так же нагайка служила для наказаний. При этом детей – своих ли, чужих, казачат или детей «лиц невойскового сословия» нагайкой никогда не наказывали. Порка ребёнка нагайкой чревата нанесением тяжких телесных повреждений, и могла стать поводом для обращения даже не в собственный казачий станичный суд, а в уголовный суд Российской Империи. Для наказания детей служили розги, запас которых имелся в каждой хате. Одинокие мамы-казачки нанимали для этой цели кого-то из соседей за пятак или стопку водки.

Да и взрослых до 1870 года нагайками наказывали крайне редко, и только за тяжкие проступки, непременно по приговору станичного сбора. В качестве кары за мелкие проступки так же применялись розги. Розгами пороли по «мягкому месту», нагайкой – по спине, причём наказание нагайкой исполняли непременно трое: один садился приговорённому на плечи, другой на ноги, и только третий брал нагайку в руки. Порка нагайкой очень болезненна, поэтому наказываемый запросто мог раскидать исполнителей и вырваться. Именно нагайками оказавшиеся в числе юнкеров Николаевского кавалерийского училища донские казаки выпороли двух зарвавшихся «дедов». Согласно казачьему обычаю, по завершении экзекуции наказанный был обязан – если конечно мог, поклониться собранию и поблагодарить «за науку».

Во время событий 1905 года, казаки нагайками разгоняли митингующие толпы на улицах – и правильно делали. Прежде всего потому, что большинство митингующих были отнюдь не трудящимися – значительный процент среди них составляла разного рода кабацкая «голота». Не говоря о том, что упомянутые «демонстрации трудящихся» были далеко не мирными – хулиганили не хуже нынешних футбольных фанатов: били витрины магазинов, разбивали кабаки, раздевали и грабили прохожих. Применявшие против мятежной толпы всего лишь нагайки казаки действовали на удивление мягко.

Заметим, что в «культурной и цивилизованной» Англии практически в то же самое время не менее жестоко хулиганили «суфражистки» – воинствующие дамочки, требовавшие равноправия с мужчинами, в том числе и избирательных прав. Разбитая витрина, порванный пиджак и сорванная шляпа считались досадными недоразумениями, поскольку дело доходило до перевёрнутых кэбов и омнибусов. Англичанам в этом плане приходилось тяжелее, чем нам. Англия – страна «цивилизованная», поэтому тамошние полицейские – «бобби» не вооружены.

И, коль скоро мы коснулись этой темы, заметим, что память у коммунистов-большевиков весьма избирательна. Во время Первой Мировой Войны, когда настоящего дела для кавалерии не было, солдат регулярных кавалерийских полков нередко спешивали, сажая в окопы – развёртывая пехотные батальоны на базе кавалерийских эскадронов. Зато казаков использовали в качестве военной полиции – поручая им патрулировать тылы на предмет поиска и выявления дезертиров. Если участие в подавлении беспорядков во время событий 1905 года запомнили и постоянно ставят казакам в вину, то поиск и выявление дезертиров предпочли забыть. Ведь в числе не пойманных, либо пощажённых казаками дезертиров оказалось немало видных деятелей Коммунистической Партии.

После объявления Первой Мировой Войны как в Москве и Санкт-Петербурге, так и в Париже прошли немецкие погромы. Но если царское Правительство не сделало ничего, чтобы остановить беснующуюся толпу, то в демократической, республиканской Франции пойманных «inflagranty» погромщиков расстреливали без суда, на месте. Это притом, что в 1871 году немцы оккупировали север Франции, осадили Париж... Словом, французам было, что вспомнить. Точно так же, в ходе самой войны французское командование пресекало любые попытки «братания» солдат противоположных сторон. Возможно поэтому, в отличие от России, Германии и Австро-Венгрии, никакой «революции» во Франции не случилось. Зато у нас во время «военного коммунизма» жители многоквартирных домов создавали вооружённые отряды самообороны – для защиты от уголовников, в отсутствие полиции запросто способных ворваться в квартиру средь бела дня.

Буркой называется длинная – до пят, трёхслойная войлочная плащ-накидка без капюшона и рукавов, лишь с завязками у горла. Существовала она в двух вариантах – с острыми плечами, для воина-всадника и без плечей – для пешего овчара-пастуха. Поскольку кавказские воины-джигиты сражались исключительно конными, в фильмах мы видим исключительно кавалерийские бурки с плечами.

В отличие от оружия, бурку можно было купить. На Кавказе, после оружия, лучшим подарком считалась именно бурка. Даже в начале ХХ века, если кавказец – черкес или дагестанец дарил вам бурку, можете не сомневаться – он считает вас если не другом-кунаком, то во всяком случае, достойным уважения лицом.

Бурку, как и шашку, казаки переняли у кавказских горцев – именно поэтому её, как и черкеску, носили не все казаки, а только состоявшие в кавказских – Кубанском или Терском, Войсках. Казакам прочих Войск вместо бурки полагалась шинель. Согласно одной из легенд, бурка была способна защитить от пуль и холодного оружия – в толстом войлоке вязнут любые клинки, в том числе и не тупящиеся о ножны шашки. По другой версии, бурка защищала только от пуль, да и то на излёте – сабли и шашки её разрубали.

Во время Первой Мировой Войны некий английский лётчик поймал пулемётную пулю руками. Летел на «сопвиче-кемеле» над немецкими позициями, увидел над головой что-то мелкое, схватил... Думал, что оса или муха – оказалось, пулемётная пуля на излёте.

Как бы то ни было, настоящее назначение бурки, зимней верхней одежды – защищать владельца не от пуль и клинков, а от дождя и холода. В горах погода часто меняется, поэтому бурка была введена в кавказских Войсках не из шика или каприза начальства, а применительно к местным условиям.

Конь для казака – не роскошь, и даже не средство передвижения, а верный боевой товарищ. Казачий фольклор сохранил массу достоверных, не вполне достоверных, и абсолютно недостоверных историй, баек и легенд об умных казачьих лошадях, понимавших человеческую речь и способных действовать заодно с хозяевами. Как бы то ни было, уходя на службу, казак кланялся отцу и вынесенной для этого случая иконе, принимая обязательную в таких случаях стопку водки – а вот казачка кланялась коню, прося поберечь мужа.

На Дону рассказывали, что в случае гибели казака, конь мог самостоятельно прискакать на «баз» и рассказать хозяйке о случившемся. Разумеется, казачка не понимает по лошадиному, а конь не владеет ни литературным русским языком, ни казачьим «гутором» – но, увидев у ворот осёдланного коня без всадника, громким ржанием извещавшего о своём прибытии, хозяйка понимала всё. Увидев хозяйку, поржав ей, конь разворачивался и скакал в степь – чтобы больше уже никогда не вернуться.

За столетия в казачьих Землях было выведено несколько особых «казачьих» пород лошадей. Казачьи лошади могли быть как маленькими, так и крупными, как правило, рыжей или светло-коричневой масти, изредка вороными, и практически никогда – белыми. Главным их отличием от коней регулярной кавалерии была фантастическая выносливость:

«Состав товарных вагонов подошёл к самому фронту, остановился на высокой насыпи, двери вагонов распахнулись, и осёдланных лошадей просто выпихивали из вагонов. Они падали под откос и катились вниз, вскакивали и отряхивались, как собаки. Казаки за ними следовали, поправляли сёдла, и сотни тут же строились и шли в бой. ... Было несколько поломанных сёдел, но ни одна лошадь не была покалечена – все пошли в бой...».

(с) Сергей Мамонтов, «Походы и кони».

Казачьему коню полагалось и особое, «казачье» воспитание. Летом конь всегда был в степи, не зная тесноты и духоты конюшни. Поздней осенью и ранней зимой коням не полагалось еды – еду следовало добыть самостоятельно, выкапывая траву из-под снега. Зимой казачьих коней не поили, разбрасывая овёс и сено на снег – подбирая их, конь заодно подбирал и снег в качестве питья. Нетрудно догадаться, что ни одна холёная европейская лошадь такого режима не выдержит.

Заметим, что лошадь – тем более, боевого коня нельзя кормить только травой или сеном. Чтобы быть сильной, помимо сена лошадь должна получать и зерно. Крымские татары за шесть недель до набега переводили лошадей с травы и сена на ячмень. Если в те времена кому-то из татарских пленников удавалось бежать и добраться до казачьих станичных городков, сообщив, что лошадей перевели с травы на ячмень – в Войске немедленно объявлялся «сполох», а к ближайшему уездному или разрядному воеводе летела «легковая» станица – предупредить о предстоящих неприятностях. Тем временем станичный атаман старался выяснить у беглеца – сколько дней прошло с момента, когда татарских лошадей перевели на ячмень. Зная это, можно было с точностью до дня предугадать начало набега.

После Азовской Войны 1637 – 1646 годов, когда у казаков появилась собственная конница, между ними и крымскими татарами существовало своеобразное, никогда никем не заключавшееся и не подписывавшееся, тем не менее, строго соблюдавшееся обеими сторонами «джентльменское соглашение»: не жечь сено. Сделать друг на друга набег, разорить и сжечь станичный городок или татарское селение, перебить мужчин, угнать женщин и детей – это было в порядке вещей. Зато жечь заготовленное на зиму сено для лошадей было нельзя – ни в ходе набега, ни в порядке личной, индивидуальной диверсии. Даже если не сумеешь вывезти и воспользоваться сам – пригодится кому-то другому.

Нетрудно догадаться, что лошадниками казаки были страстными. Сергей Мамонтов описывает последнее сражение с красными в Крыму, уже после отступления от Перекопа, когда развёрнутые в линию шестнадцать орудий буквально выкосили картечью два красноармейских полка:

«Мои солдаты вынырнули, словно из-под земли и с погонами на месте.

– Как мы их, ваше благородие! Просто смели!..»

(с) Сергей Мамонтов, «Походы и кони».

На горизонте едва угадывались трое уцелевших, удирающих красноармейцев – а вокруг носилось множество лошадей, потерявших всадников. Тут же, словно из-под земли вынырнули казаки – ловить. К этому времени были оставлены Перекоп, Ишунь и Герниченск – бывшее татарское Ченишке, дело происходит в степях Внутреннего Крыма. И «чины», и господа офицеры знали, что идут на юг, грузиться на пароходы – и, по опыту предыдущей эвакуации, из Новороссийска, так же знали, что брать с собой конский состав не будут. Тем не менее, спокойно видеть мечущихся по полю «бесхозных» лошадей казаки не могли.

При каждой казачьей станице имелись «зимники» и пастбища. Мальчишки-казачата водили лошадей в «ночное». Тем не менее, как это не странно, профессионально разведением лошадей казаки не занимались. В каждой Области каждого Войска существовали частные конные заводы, разводившие лошадей особых, «казачьих» пород – вот только владели этими заводами не казаки, а «лица невойскового сословия», купцы первой и второй гильдий. Конные заводы размещались на «землях войскового резерва» – но, чтобы не задирать цены на лошадей, с конных заводчиков не брали арендной платы за пользование войсковыми землями.

«В то время, как коннозаводчики платили войску три копейки за десятину, по ту сторону р. Егорлыка, в Ставропольской губ., десятина земли сдавалась в аренду под распашку по 6 руб., а под выпас по 3 руб., в год».

(с) С.Г.Сватиков, «Россия и Дон, 1549 – 1917».

С тем, чтобы Войска не разорились, Правительство выплачивало им компенсацию – только Донское Войско получало за коннозаводчиков 538 000 рублей в год.

Дело здесь в банальной нехватке времени. Никто не запрещал казаку «отставного разряда» организовать конный завод или иное капиталистическое предприятие – вот только передать дело сыну казак-капиталист не сможет, поскольку сын будет занят по службе. Так что молодому казаку следовало или писать прошение об «отчислении» из Сословия – как мы помним, до перехода в «строевой разряд» у казака имелось такое право, либо продать отцовское дело и служить вместе со всеми.

Молодой казак победнее – в том числе и «сын хорошей жизни» «справляемый» «станичным обществом», перед самым выходом на службу приобретал дикого «четырёхлетку» – и сам его объезжал. В состоятельных семьях казачонку-«выростку» заранее покупали жеребёнка – с тем, чтобы казачонок за ним ухаживал, кормил, выгуливал, чистил и его самого, и его денник. И в том, и в другом случае казачий конь не подпускал к себе никого, кроме хозяина – а хозяин не боялся оставить коня без присмотра.

Не только приобретение, но и содержание строевого коня было удовольствием не из дешёвых. Герой повести Фёдора Дмитриевича Крюкова «Офицерша» (написанной абсолютно «шолоховским» языком) использует строевого коня для полевых работ. В «Тихом Доне» Степан Астахов (муж Аксиньи) и Христоня, возвращаясь из лагерей, запрягают строевых коней в подводу. В действительности делать то и другое не полагалось. Перед выходом на службу казак-«первоочередник» получал от Войска пособие в сто рублей – на приобретение строевого коня. Эта же сумма выплачивалась казакам, служившим в полках «третьей очереди», если предполагалась мобилизация.

И, коль скоро мы заговорили о казачьих конях – нельзя не сказать два слова о шпорах, ношение которых всё время, непонятно почему, приписывают казакам. Вспомним упоминавшуюся песню Игоря Талькова «Бывший подъесаул»:

Он тряхнул головой и молитву прочел И коню до костей шпоры врезал с досады Конь шарахнулся так, как от ладана черт От затона, где в ил оседали награды...

На самом деле, даже при очень большом желании казак не мог врезать шпорами коню, ни до костей, ни как-нибудь иначе – по той простой причине, что в отличие от офицеров и «чинов» регулярной кавалерии, казаки шпор не носили. Конём управляли каблуками, поводом и, в очень редких случаях, нагайкой:

«Мы откидывались слегка назад и ездили облегчённой рысью, то есть подпрыгивая, а казаки, наоборот, наклоняясь вперёд и ехали ровно, не подпрыгивая...

(с) Сергей Мамонтов, «Походы и кони».

В самом начале Гражданской Войны казачий генерал Николай Гаврилович Бабиев (11.04.1887 – 13.10.1920) потерял в бою правую руку. Будучи, подобно Григорию Мелехову, обоеручным бойцом, он водил вверенные воинские части в атаку, держа шашку в левой руке. Лошадью Николай Гаврилович правил каблуками и зажатым в зубах поводом – обученному казачьему коню этого было достаточно:

«Правая рука его была сведена, однако, несмотря на все ранения, его не знающий удержа порыв остался прежним. Горячий русский патриот, он с величайшим негодованием относился к предательской работе казачьих самостийников. Я мог быть спокоен за те части, во главе которых он стоял».

(с) барон Пётр Николаевич Врангель. «Воспоминания».

8. Казаки в гвардии

Слово «гвардия» – французское, искажённое «lagarde», («ля гард»), что переводится как «охрана». В королевскую охрану набирали самых лучших, самых опытных и самых умелых – и было бы глупо использовать их исключительной для несения «гарнизонной и караульной». Королевские мушкетёры и гвардейцы господина кардинала участвовали в боях во время осады Ла-Рошели не только в исторических фильмах, но и в жизни.

Наполеон – тот и вовсе создал целую «охранную» армию. Делившаяся на «старую» и «молодую», а после 1812 года ещё и на «почётную», императорская гвардия насчитывала семь тысяч штыков и сабель в 1805 году и тридцать семь тысяч штыков и сабель в 1812 году, во время Московского похода. Разумеется, для личной охраны Его Величества Императора и Короля гвардейцев было слишком много – носившие высокие медвежьи шапки «ворчуны», обращавшиеся к Его Величеству Императору и Королю на «ты», без присовокупления титулов и званий, привыкли к роли вечного резерва, должного в критической ситуации решить исход боя.

По-настоящему своих гвардейцев Наполеон использовал дважды. При Маренго, когда консульская гвардия, насчитывавшая на тот момент лишь один батальон в восемьсот штыков, лихо драпанула от атаковавших австрийцев. И при Ватерлоо, когда на предложение сдаться французский полковник Пьер Жак-Этьен Камброн (26.12..1770 – 29.01.1842) выкрикнул в ответ смачно-мужское, совсем не печатное ругательство.

В России до Петра I не знали красивого слова «гвардия». Существовали «выборные» стрелецкие полки, в которые зачисляли не абы кого, а по выбору – самых опытных, самых умелых и самых храбрых, сумевших отличиться в боях и походах. В Кремле квартировал Стремянной стрелецкий полк, охранявший лично царя. Прочие московские стрелецкие полки, по тысяче человек в каждом, квартировали на противоположном от Кремля берегу Москва-реки, в Замоскворечье, где для них была устроена особая «стрелецкая» слобода. Секретарь голштинского посольства Адам Олеарий, первый раз посетивший Москву в 1639 году, насчитал шестнадцать стрелецких полков – в восьмидесятых годах XVIIвека, при «правительнице» Софье Алексеевне их было двадцать два.

Ещё мальчиком, живя с матерью – вдовой царицей Натальей Кирилловной Нарышкиной, (01.09.1651 – 04.02.1694), прозванной «Медведихой» за суровый нрав, в подмосковном селе Преображенском, Пётр Iзавёл себе потешную команду из пятидесяти человек. Со временем эта команда развернулась в два пехотных полка – Преображенский, четырёхбатальонного состава, и Семёновский, имевший в составе три батальона. В 1706 году оба полка получили статус гвардейских, положив начало русской гвардии. Взошедшая на престол племянница Петра I, Анна Иоанновна высочайше повелела сформировать дополнительно четыре пехотных батальона и вывести из состава армии три кирасирских эскадрона. Так в русской гвардии появилось два новых полка – пехотный Лейб-гвардии Измайловский и кавалерийский Лейб-гвардии Конногвардейский.

А затем пошло и пошло – каждый русский царь, взойдя на престол, не только переодевал армию, чиновников и гимназистов, но и приказывал сформировать несколько гвардейских полков. При Николае I, подобно наполеоновской, русская гвардия начинает делиться на «старую» и «молодую». Не было «почётной» гвардии – в наполеоновскую «почётную» гвардию добровольно записывались сыновья французских «новых богатых» (lesnouveauriches), не желавшие попадать под обычный армейский призыв и не имеющие средств выставить вместо себя нанятых заместителей. К началу ХХ века на 1 100 000 чинов и офицеров регулярной Русской Армии приходилось 125 000 гвардейцев. Согласно преданию, Тринадцатый гренадёрский Лейб-гвардии Эриванский царя Михаила Фёдоровича полк, сформированный ещё во времена Московского Царства в качестве «полка нового строя», сумел пережить петровские реформы, получив почётное звание старейшего полка Русской Армии.

Чтобы попасть в наполеоновскую гвардию, следовало отслужить в полевых армейских частях три года, пройти хотя бы одну военную компанию, отличиться в боях и хотя бы раз быть раненым. На внешний вид гвардейцев не обращали внимания – во французской гвардии можно было встретить косых, кривых, рябых, с изукрашенными сабельными шрамами физиономиями... Последние любому гвардейцу шли только в плюс. Единственное требование – высокий рост. Но в те времена во всех странах в армию отбирали не по физическому сложению, а по росту. После наполеоновских войн средний рост французов уменьшился на семь сантиметров – призыв забирал самых рослых.

Чтобы попасть в русскую гвардию, незачем было выслуживать ценз в обычных армейских полках. В гвардейские полки набирались «зелёные» новобранцы, причём главным критерием «разбивки» оказывалась внешность:

«Каждый гвардейский полк имел свой тип, который и начальством и офицерами всячески поддерживался и сохранялся в возможной чистоте. В Преображенцы подбирались парни дюжие, брюнеты, темные шатены или рыжие. На красоту внимания не обращалось. Главное был рост и, богатырское сложение. В Конную Гвардию брали преимущественно красивых брюнетов. Семеновцы были высокие, белокурые и «лицом чистые», по возможности с синими глазами, под цвет воротника. Когда-то «полк, Наследника Цесаревича Александра Павловича», в его время все солдаты подбирались под тип Великого Князя. На это обращал внимание сам Император Павел. Такого же, приблизительно, типа были Кавалергарды, только постройнее и половчее. Измайловцы и Лейб-Гренадеры были брюнеты, первые покрасивее, вторые пострашнее. Лейб-Егеря были шатены, широкоплечие и широколицые. Московцы — рыжие. В Павловцы шли не очень высокие блондины, а в память основателя — курносые. В гусары подбирались невысокие стройные брюнеты. Такой же тип сохранялся для стрелков, причем самые красивые лицом отбирались в четвертый батальон Императорской Фамилии...».

(с) Юрий Макаров. «Моя служба в старой гвардии».

Как мы уже знаем, именно из-за внешности Григорий Мелехов в «Тихом Доне» не попал в Лейб-гвардии Атаманский полк. В Атаманский брали только казаков-«верховцев», тогда как темноволосый «турка бешеный» Мелехов выглядел как типичный «низовец».

Красивым гвардейским солдатам полагалась и красивая военная форма:

«День был солнечный и разноцветные мундиры воинских частей придавали зрелищу яркость и красоту. Но девушки-англичанки, наверное, тосковали по дому, а потому громко обменивались замечаниями о том, как глупы эти русские, и как неразумно в век пулемётов носить такую форму. В конце концов, к великой нашей радости, сидевший позади нас солидный пожилой человек наклонился вперёд и заметил по-английски с безукоризненной вежливостью: «красные мундиры и медвежьи шапки на лондонских парадах гораздо практичнее, не правда ли...».

(с) ГригорийЧеботарёв, «Russia. My native land». (Записки профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера)

И, несмотря на весь внешний блеск, солдатами русские гвардейцы быть не перестали – боевая подготовка в гвардии была серьёзная:

«Лагери 1907 года были действительно трудные. ... Почти каждое утро с шести часов была стрельба и чаще всего под дождем. Стрельбище мокрое, трава хлюпает под ногами. Сойдешь с травы на дорогу, ноги разъезжаются в грязи. Офицеры и фельдфебеля в клеенчатых накидках. ... Уж где тут на шестьсот шагов попасть в «головную», когда и соломенный мат, на котором лежишь, и сама «головная», и прорезь прицела и вершина мушки, — все покрыто тонкой мокрой сеткой, поминутно застилающей глаза. Все ходят злые. Скверное настроение начальства передается на линию огня, вследствие чего стрельба, разумеется, идет еще хуже...».

(с) Юрий Макаров. «Моя служба в старой гвардии».

Не миновали гвардейской службы и казаки – причём оказались они в гвардии во многом случайно. Дело в том, что практически весь XVIII век и первую половину века XIX казаки оставались «вольными».

До 1757 года казачьи офицеры любого ранга были выборными. До 1798 года казачьи офицерские чины не включались в «Табель о рангах», и не давали обладателю никаких дополнительных прав и привилегий. До 1802 года – начала царствования АлександраI продолжал действовать «казачий присуд» – собственный, казачий свод законов, «сбивались» Войсковые и станичные Круги, избирались атаманы. Лишь по завершении Наполеоновских войн в казачьих полках появится бумажная отчётность – прежде приказы и распоряжения передавались устно.

Лишь после 1838 года, когда по приказу Николая I будут опубликованы «Правила для состава и построения казачьих полков», у казаков появятся постоянные вооружённые формирования. Прежде полки и сотни формировались непосредственно перед выходом на службу, назывались по именам командиров – полк или сотня такого-то, и расформировывались по возвращении. Число людей в полку и сотне было произвольным. Не были определены сроки службы – во время Наполеоновских войн и Крымской войны в строй ставили всех, способных носить оружие. Иной старый казак мог вывести в поле целый взвод, составленный из собственных сыновей, внуков и правнуков.

Только после 1867 года, в ходе военной реформы, проводившейся под руководством Дмитрия Александровича Милютина, в казачьих Войсках будут запрещены «наёмка» и «обмен очередью». Лишь в 1895 году, в начале царствования Николая II, казаки станут проходить обязательный медосмотр перед выходом на службу – прежде медосмотр был делом добровольным.

В 1774 году, пытаясь хоть как-то покончить с непрекращающейся неразберихой, но не имея возможности что-то навязать или приказать казакам, тогдашний президент Военной Коллегии, Григорий Александрович Потёмкин (24.09.1739 – 16.10.1791), соправитель и, по утверждению современников, второй, тайный супруг Екатерины II, много общавшийся с запорожцами и даже получивший у них прозвище «Грицко-нечёса», распорядился сформировать на Дону образцовый казачий полк из пяти сотен. Согласно замыслу будущего Светлейшего Князя Священной Римской Империи, (титул пожалует ему австрийская императрица Мария-Терезия два года спустя – от венценосной супруги Григорий Александрович получил лишь титул графа), новый полк должен был служить личной гвардией Войскового Атамана. По этой причине он формировался из казаков верховых донских станиц, которых «настоящие», низовые донские казаки не считали казаками, презрительно называя «чигой» (мелкая донская рыбёшка). «Верховцы» платили «низовцам» той же монетой, не менее презрительно называя их «сипой».

Поскольку составлявшие Атаманский полк казаки считались «ненастоящими», Войсковой Атаман получал возможность двинуть новый полк против своих же, донских казаков. Нечто подобное Войсковому Атаману Андриану Карповичу Денисову 6-му (1763 – 1841) пришлось сделать в 1820 году, когда на Дону начались стихийные крестьянские выступления.

В 1816 – 1818 годах Александр Iпоследовательно отменил крепостное право в трёх прибалтийских губерниях – Эстляндской, Лифляндской и Курляндской. Чем до смерти напугал помещиков Европейской России – в Зимнем Дворце начали находить подмётные письма, предлагавшие царю вспомнить, чем кончил его отец, Павел I. Процесс освобождения крестьян прервался на добрые сорок лет, а сам Александр I, по слухам, дожил до 1864 года под именем старца Фёдора Кузьмича.

Слухи о том, что «добрый Государь объявил волю, а бояре царский указ скрыли», ширясь и множась, постепенно дошли и до Области Войска Донского. Надо ли говорить, что крестьянское восстание в казачьих Землях, да ещё и в мирное время, когда большинство казаков находится «на льготе» в станицах – дело, заведомо обречённое на неудачу.

Но главное и основное назначение Атаманского полка – служить своеобразным образцом для командиров прочих полков и сотен:

«...дабы оный, будучи всегда в особом присмотре и попечении Войскового Атамана исправностью своей во всех нужной казацкой службы оборотах служить мог образцом для всех прочих полков».

(с) «Столетие Военного Министерства. Воинская повинность казачьих Войск».

В каждой сотне Атаманского полка – ровно сто человек, с полным штатом офицеров, чиновников и прислуги. А всего в новом полку – тысяча человек, поскольку полк был двухкомплектным: половина личного состава служила в тогдашней донской столице, Черкасском городке, а половина проживала «на льготе» в станице. Ротация происходила каждые два года.

Поскольку полки в те времена назывались по имени командира, к слову «Атаманский» полагалось прибавлять имя действующего Войскового Атамана. В 1801 – 1818 годах, когда атаманскую насеку принял Матвей Иванович Платов, полк назывался: «Донской Атаманский Матвея Платова полк». В 1818 году, когда Матвея Ивановича Платова сменил Андриан Карпович Денисов 6-й, полк стал называться: «Донской Атаманский Андриана Денисова полк».

Второго октября 1827 года (по старому стилю) Николай I сделал своего сына Александра, будущего Александра I Освободителя Августейшим Атаманом всех казачьих Войск Российской Империи. В том же году первая и вторая сотни Атаманского полка переводятся из донской столицы, города Новочеркасска в Санкт-Петербург. Четыре года спустя – в 1831 году за первыми двумя сотнями последовали три оставшихся. Из личной гвардии донского Войскового Атамана Атаманский полк становится личной гвардией Его Императорского Высочества, а сам Наследник Цесаревич – его шефом. Заметим, что права «молодой гвардии» Атаманский полк получит лишь в 1859 году.

Будучи с самого начала сформированным, как образцовый, даже в начале ХХ века «Лейб-гвардии Донской Атаманский Наследника Цесаревича полк» считался лучшим казачьим полком Российской Империи. Поддерживать данную репутацию оказалось непросто – едва прибыв в Санкт-Петербург, «атаманцы» обнаружили, что у них имеются соперники.

Во времена Екатерины IIвсе знали, что её сыну Павлу на престоле не бывать – в преемники просвещённая государыня прочила старшего внука Александра, а потому ни к каким важным делам Его Императорское Высочество не подпускали. Не зная, чем заняться, Павел вполне в духе прадеда, Петра I, завёл у себя в Гатчине маленькую «потешную» армию: шесть пехотных «батальонов», егерскую роту, три кавалерийских «полка» и артиллерийскую батарею, обучив и обмундировав их на прусский лад – в узкие мундиры, тесные лосины и парики с косами и буклями. Ни один из этих «батальонов» и «полков» не дотягивал до штатного состава. В одном пехотном полку, согласно тогдашним штатам, должно было числиться 1 500 человек – тогда как всех «гатчинцев» было 2 500.

В числе прочих в гатчинских войсках имелась казачья сотня, называвшаяся на европейский лад, «эскадроном». В Российской Империи не представляли себе армию, пусть даже не воюющую, «потешную», в которой не было бы казаков. Переименовать казачьи сотни в эскадроны пытались в XVIII и в XIXвеке – но казаки упорно противились нововведению. В гатчинской сотне начинали службу упоминавшийся ранее Евграф Осипович Грузинов и его младший брат, так же после скандала оказавшийся под арестом.

В 1796 году, неожиданно для себя взойдя на трон, Павел расформировал свою «потешную» армию, раскидав «батальоны» и «эскадроны» по профильным гвардейским полкам в качестве инструкторов – гвардию, а следом за ней и армию предстояло переодеть и переобучить на прусский лад. А заодно и военной полиции – Павел счёл, что военный переворот не случится, коль скоро в каждом гвардейском полку появятся верные ему наблюдатели-«гатчинцы». Характерно, что в своих расчётах ПавелI не ошибся – поскольку стал жертвой не военного переворота с выступлением войск, как его предшественники на троне, а заговора.

Зато гатчинских казаков деть было элементарно некуда – казачьих гвардейских полков в Российской Империи не существовало. Павел Iрешил проблему просто, высочайше повелев сформировать первый казачий гвардейский полк, который, не мудрствуя лукаво, так и назвал: «Лейб-гвардии Казачий». В отличие от Атаманского, в Лейб-гвардии Казачьем полку было не пять, а всего четыре сотни. Первые три, в пику матери и её второму, тайному супругу, Павел Iповелел сформировать из «настоящих», низовых донских казаков, а в четвёртую сотню до 1816 года будут набирать из переселённых на Кубань запорожцев – казаков-черноморцев. После 1816 года Лейб-гвардии Казачий полк и его четвёртая сотня станут чисто донскими. Подобно Атаманскому полку, Лейб-гвардии Казачий так же был двухкомплектным, со сменой личного состава через те же два года.

Надо ли говорить, что «лейб-казаки» и «атаманцы» друг друга сразу же невзлюбили – хотя бы потому, что в одном полку служили «низовцы», а в другом – «верховцы». Добавим к этому, что Лейб-гвардии Атаманский полк был сформирован раньше – зато Лейб-гвардии Казачий с самого начала формировался, как гвардейский. Лейб-гвардии Атаманский полк спас нашу армию от разгрома при Бородино, приняв участие в рейде Платова и Уварова по тылам наполеоновской Великой Армии – а «лейб-казаки» спасли двух императоров, одного короля и одного главнокомандующего от плена во время «Битвы Народов» под Лейпцигом. Лейб-гвардии Казачьим полком некогда командовал знаменитый Иван Ефремович Ефремов. Зато в рядах Атаманского полка, выдавая себя за казака-«малолетку», некогда скрывалась «кавалерист-девица» Надежда Дурова...

Словом, «лейб-казаки» и «атаманцы» соперничали друг с другом не меньше, чем мушкетёры Его Величества короля и гвардейцы Его Высокопреосвященства господина кардинала. До дуэлей и «встреч» не доходило только потому, что то и другое строжайше пресекалось станичными сообществами. Но превзойти соперников на учениях, на параде, а уж тем более – в бою, для обеих сторон было делом чести. Благо, в силах стороны были равны – в ходе военной реформы Дмитрия Алексеевича Милютина 1860 – 1870 годов штатный состав обоих полков довели до шести сотен.

«Бывали случаи, правда много раньше моего времени, когда за недостаточно почтительные высказывания о чужих полках неосторожных офицеров вызывали на дуэль, что иногда кончалось увечьями и смертью. Официально считалось, что все полки Российской армии, в частности гвардии одинаково хороши, но что есть между ними один полк, который лучше их всех. И это, конечно, свой собственный. Тому же учили и солдат».

(с) Юрий Макаров, «Моя служба в старой гвардии».

Ещё будучи наследником престола, возвращаясь из кругосветного Воспитательного Путешествия после «Инцидента в Оцу», где его «приласкал» саблей по голове «японский городовой», Николай II – единственный из Российских Государей посетил Земли Уссурийского, Амурского, Забайкальского, Сибирского и Уральского казачьих Войск. В 1906 году, желая остановить бесконечное соперничество, пытаясь «отблагодарить» казаков за помощь в подавлении беспорядков 1905 года, а так же с тем, чтобы казаки «стеновых» Войск не завидовали служащим при особе Государя донцам, кубанцам и терцам, 27 мая 1906 года, (по старому стилю) Николай II высочайше повелел сформировать третий гвардейский казачий полк – Лейб-гвардии Сводно-Казачий.

«Полк был сформирован 28 октября того же, 1906 года, а 6 апреля 1907 года уже имел счастье представиться Его Императорскому Величеству».

(с) Столетие Военного Министерства. Воинская повинность казачьих Войск.

Как некогда в Лейб-гвардии Казачьем полку, в Сводно-Казачьем было четыре сотни. Первую сотню выставляли казаки Уральского Войска, а вторую – казаки Оренбургского Войска. В третью сотню два взвода выставляли казаки Сибирского Войска, а два следующих – казаки Забайкальского Войска. В оставшуюся, четвёртую сотню по взводу выставляли казаки Астраханского, Семиреченского, Амурского и Уссурийского Войск.

В отличие от «лейб-казаков» и «атаманцев», а так же «чинов» (рядового состава) и господ офицеров прочих, как гвардейских, так и армейских полков, казаки Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка не носили собственной, «полковой» военной формы. В третьем по счёту казачьем гвардейском полку служить полагалось в собственной, «войсковой» форме – о принадлежности «сводно-казака» не просто к гвардии, а к конкретному гвардейскому полку свидетельствовали специальные нашивки и значки на погонах.

«Полк в пешем строю, с хором трубачей на правом фланге, выстроился с штандартом при третьей сотне в большом Царскосельском манеже: красивая пёстрая линия протянулась, огибая манеж. За трубачами, в мундирах разных цветов тянулась малиновая линия уральцев, рядом такой же длины линия оренбуржцев в голубых казакинах, а там чередовались полосы: красная, малиновая, и длинная полоса жёлтого и оранжевого оттенков, гвардейских форм казаков далёкой Сибири и Уссурийского края...».

(с) «Столетие Военного Министерства. Воинская повинность казачьих Войск».

Подобно Лейб-гвардии Атаманскому и Лейб-гвардии Казачьему полкам, Лейб-гвардии Сводно-казачий гвардейский полк был двухкомплектным, со сменой личного состава через те же два года.

Казаки «кавказских» Войск – Кубанского и Терского в гвардии не служили. Но именно из них формировался личный Его Императорского Величества конвой.

9. Личный, Его Императорского Величества конвой.

«Битва Народов» под Лейпцигом в нашей стране менее известна, чем Бородинское сражение, Аустерлиц или Ватерлоо. Что не совсем справедливо – ведь именно «Битва Народов» оказалась самым продолжительным, самым тяжёлым и самым кровопролитным сражением Наполеоновской эпохи. Если при Бородино 130 000 солдат Великой Армии сошлись с Русской Армией, насчитывавшей 110 000 солдат, то под Лейпцигом против 200 000 французов и иностранцев выступило 200 000 союзников по Шестой Антифранцузской Коалиции – а к концу сражения к союзникам присоединилось ещё 150 000 человек. Причём ровно половину союзных войск Шестой Коалиции составляла Русская Армия. И если Бородинское сражение было однодневным, то «Битва Народов» продолжалась целых три дня, плюс ещё один день перемирия: 16 – 19 октября 1813 года.

В неудаче Московского похода Наполеон мог обвинить (и обвинял) не вовремя павших лошадей, русскую зиму и бескормицу. В поражении при Ватерлоо – честно выполнившего приказ Эммануэля Груши (20.10.1766 – 29.05.1846), последнего, двадцать шестого по счёту наполеоновского маршала, единственного, получившего жезл во время «Ста Дней», и упрямого престарелого шведа на прусской службе Гебхарта Леберехта фон Блюхера (16.12.1742 – 12.09.1819), во время форсированного марша ухитрившегося растерять половину вверенной ему армии – но с оставшейся половиной оказавшегося в нужный момент в нужном месте. В «Битве Народов» под Лейпцигом Наполеон – заслуженно считавшийся «мастером войны» потерпел, что всего обиднее, чисто военное поражение.

Тем не менее, Наполеон едва не одержал победу в самый первый день. Как это за ним водилось, он уступил инициативу противнику – чтобы определить направление главного удара, разбил атакующие колонны союзников пушками, затем контратаковал пехотой – а под конец, прорвав фронт в центре, пустил вперёд кавалерию. И тут ему не просто повезло, а невероятно повезло – устремившаяся в прорыв кирасирская дивизия Мари-Виктора-Николя де Латур-Мобура (22.05.1768 – 11.11.1850) вышла не куда-нибудь, а прямиком к царской ставке.

При царской ставке, разумеется, имелась охрана – полк лёгкой гвардейской конницы. Но этот полк кирасиры де Латур-Мобура – всадники на громадных конях, в кирасах, вооружённые тяжеленными палашами, смели прежде, чем конные гвардейцы успели развернуться для контратаки. Бежать царю было ни в коем случае нельзя – следом за бежавшим главнокомандующим, тем более – правящим монархом побежит и возглавляемая им армия. Остаться, значило попасть в плен, что царю так же нельзя – и по той же причине. А тут, помимо царя в царской ставке находились: Его Величество король Пруссии Фридрих-Вильгельм IIIГогенцоллерн (03.08.1770 – 07.07.1840), Его Величество император Австрии Франц IIКарл-Иосиф Габсбург (12.02.1768 – 02.03.1835), и главнокомандующий силами Шестой Антифранцузской Коалиции князь Карл Филипп цу Шварцеберг (15.04.1771 – 15.10.1820). Шах и мат.

Неподалёку от царской ставки скучал в тылу Лейб-гвардии Казачий полк – тот самый. Как и положено гвардейскому полку, Лейб-гвардии Казачий находился в резерве, готовый вмешаться в дело в критический момент. Четвёртую сотню, укомплектованную поселёнными на Кубань запорожцами, возглавлял Иван Ефремович Ефремов (11.10.1774 – 04.10.1843 по старому стилю). Мальчишка-батрак, снаряжённый хозяином на службу вместо собственного сына – такого рода вещи у казаков допускались до 1867 года, самоучкой выучился грамоте, попал в гатчинцы, затем в формируемый Павлом I Лейб-гвардии Казачий полк, в котором и остался – и, к 1813 году выслужил чин есаула.

Командир полка, граф Василий Васильевич Орлов-Денисов (08.09.1775 – 24.01.1843) – унаследовавший графский титул донской казак, уроженец станицы Пятиизбянская, не имевший никакого отношения к пяти братьям Орловым, возводившим на престол Екатерину II, понятия не имел, что там происходит возле царской ставки – но по доносившемуся шуму, блеску сабель и вспышкам выстрелов сообразил, что происходит что-то не совсем хорошее. Без всякой команды, по собственной инициативе Василий Васильевич стронул полк с места, развернул его в лаву и атаковал кирасир де Латур-Мобура во фланг.

Будь на месте казаков гусары, лёгкая гвардейская кавалерия, или казаки, но времён Кавказской Войны – не имеющие на вооружение пик, кирасиры де Латур-Мобура смели бы их, как смели охрану царской ставки, поскольку тяжёлый кавалерист по определению сильнее лёгкого. Но знаменитой команде Якова Петровича Бакланова «Уберите камыш!» ещё только предстояло прозвучать – подобно прочим, «лейб-казаки» были вооружены пиками. А против казачьей пики, как мы знаем, нет приёма – за исключением кавказских горных круч. Саблей и даже палашом до вооружённого пикой казака не дотянуться – кирасиры де Латур-Мобура убедились в этом так же, как за полтора столетия до того убедились в этом крымские татары. Непосредственно от плена Их Императорские и Королевские Величества спасла четвёртая сотня Ивана Ефремовича Ефремова.

На Александра I Благословенного случившееся произвело сильное впечатление. Благо, опыт такого рода у него уже был – 2 декабря 1805 года под Аустерлицем Его Императорское Величество позорно заболел «медвежьей болезнью», да к тому же едва не попал в плен. Слегка придя в себя, Александр I высочайше изволил повелеть: впредь никаких кавалергардов, лёгкой гвардейской кавалерии, сводно-гвардейского полка и тому подобного. Отныне и присно, и во веки веков охранять Высочайшую Особу будут только казаки, и не просто казаки, а кавказские. В 1815 году, по возвращении Русской Армии из Заграничного Похода дослужившийся до генеральского чина Иван Ефремович Ефремов сменит графа Василия Васильевича Орлова-Денисова на посту командира Лейб-гвардии Казачьего полка.

В те времена Кавказом считалась долина реки Кубань, в нижнем течении которой обосновались переселённые запорожцы, и долина реки Терек – прочие тамошние земли именовались Закавказьем. Из кавказских казаков – «черноморцев» и «линейцев» и начали набирать личную царскую охрану. А когда в 1860 году расформировали Черноморское и Кавказское Линейное Войска, личный Его Императорского Величества Конвой «по наследству» начали набирать из кубанцев и терцев.

До начала восьмидесятых годов XIXвека личный Его Императорского Величества конвой состоял из трёх сотен, причём в каждой сотне было ровно сто человек: восемьдесят три «действительных» или «служилых» казака, при положенных пяти офицерах и двенадцати человек обслуги, включая офицерских денщиков. Первую сотню личного Его Императорского Величества конвоя выставляли кубанские казаки, а третью сотню – терские. В отличие от гвардии, никаких «зелёных» новичков. Чтобы попасть в личный Его Императорского Величества конвой, следовало отслужить первый четырёхлетний срок в «первоочередном» полку на общих основаниях, выйти «на льготу» – после чего специальная комиссия отследит службу и личную жизнь будущего «конвойца» буквально по минутам.

Служили в конвойных сотнях формально десять, а фактически – шесть лет: три срока по два года, а между ними – два срока по два года «на льготе». В отличие от гвардейских казачьих полков, конвойные сотни были однокомплектны, но отличались номерами – на «действительную» или «служилую» сотню с нечётным номером приходилась пребывающая «на льготе» сменная сотня с чётным. Таким образом, через два года первую кубанскую сотню сменит вторая кубанская, третью терскую сотню – четвёртая терская.

Казаки-«конвойцы» носили особенно нарядную военную форму, позаимствованную у кавказских горцев – черкески, папахи и бурки. Бывавшие при царском дворе иностранцы нередко принимали казаков-«конвойцев» за кавказских горцев – и оказывались не так уж далеко от истины.

Сменивший старшего брата на троне в 1825 году Николай I согласился, что лучших телохранителей, чем кавказские казаки, чьи станицы находятся в полосе непрерывных боевых действий, найти невозможно. Казака, для которого царь был фигурой сакральной, священной и неприкосновенной, в принципе невозможно подкупить или запугать. Но, вместе с тем, его легко обмануть. Так в самом начале Смуты хитрые поляки обманули тогдашнего донского Войскового Атамана Андрея Корелу и казаков его «зимовой станицы», убедив, будто Лжедмитрий I– настоящий царевич, законный сын ИванаIV Грозного.

Словом, казакам-телохранителям следовало создать некий противовес. Поскольку большинство кавказских казаков были переселенцами с Дона, трудно было придумать лучший противовес, чем их извечные враги – крымские татары. Так, в 1828 году в составе личного Его Императорского Величества конвоя появилась пятая сотня, набранная из сыновей знатнейших крымских мурз.

И тут Николая I постигла позорнейшая неудача. Как и ожидалось, казаки-«конвойцы» своих новых сослуживцев боялись и ненавидели – а крымские татары платили им той же монетой. Зато воины, тем более – личные телохранители из крымских татар получились абсолютно никудышные. Ещё во времена степной вольницы огнестрельного оружия крымские татары боялись, вступать в сражения не любили, а города штурмовали лишь в том случае, если вместе с ними шли турецкие спахи или «серденгести» – конные янычары. Напомним, что сами по себе янычары – никакая не конница, а элитная пехота Османской Империи.

Однако к началу XIX века у казаков появился не менее сильный и опасный враг – кавказские горцы. Формально Кавказская Война продолжалась с 1817 по 1864 год – в действительности же первые боевые столкновения начались раньше, во «времена Очаковские и покоренья Крыма», при Екатерине II. Только Донское Войско в ходе Кавказской Войны выставило против горцев двадцать полков – не считая тех казаков, что в добровольно-принудительном порядке вместе с семьями были переселены на знаменитую Кавказскую Линию.

К счастью, горцы не были едины. В начале Кавказской Войны большинство из них относилось к категории «немирных», снова и снова тревоживших набегами сопредельные – русские и грузинские земли. Наряду с «немирными», чем дольше, тем больше появлялось горцев «мирных» – понявших и осознавших, что с могучим северным соседом лучше дружить, чем воевать.

Вот этих «мирных» горцев в тридцатых годах позапрошлого века царское Правительство начало привлекать к службе. Причём не где-нибудь, а в гвардии – наглядно показывая, насколько лучше, выгоднее и почётнее жить с Россией в мире, а не во вражде. Дело оказалось невероятно сложным и рискованным, поскольку горцы – народ гордый и до невозможности обидчивый. Даже самые «мирные» из них в любой момент могут сделаться «немирными»:

«Несмотря на осторожный выбор людей в кавказско-горский полуэскадрон, в последнем неоднократно бывали случаи нарушения дисциплины, буйства и даже ухода горцев к своим соплеменникам».

(с) «Столетие Военного Министерства. Главное управление казачьих Войск».

Тем не менее, дело потихоньку двигалось – пятая сотня личного, Его Императорского Величества конвоя из «крымско-татарской» незаметно сделалась «горской». На всякий случай каждый «тейп» (горский клан), народность или селение получил право выставить в гвардию, тем более – в личный, Его Императорского Величества конвой только одного джигита. Разноплемённые джигиты из пятой «горской» сотни приглядывали не только за казаками-«конвойцами», но и друг за другом. Поведение кандидата в гвардию, его характер изучались заранее – причём князь, «уздень» либо старейшины селения несли за него персональную ответственность. Право выставить «своего» джигита в гвардию, тем более – в конвой становилось делом чести. Утрата «тейпом», народностью или селением такого права – позором.

Служили гвардейские и «конвойные» горцы всего один срок продолжительностью три года, без отпусков и выхода «на льготу», получая усиленное жалование. По сути, они были служащими за плату наёмниками. Снаряжались на службу «по-казачьи» – каждый со своим конём, обмундированием и вооружением. Но, в отличие от казаков, земля за службу гвардейским и «конвойным» горцам не полагалась – поступающих на службу «белому царю» собирал и вооружал весь «тейп», народность или селение.

Окончательно кавказские части в русской гвардии сформировались в 1848 году. В 1881 году, когда «прогрессиста» АлександраII Освободителя сменил «патриот-почвенник» Александр IIIМиротворец, в гвардии служило 7 000 кавказских горцев, показавших себя вполне надёжными. Тем не менее, новый царь затею деда и отца не одобрил – «гвардейские» горцы остались на своих местах, зато пятую сотню личного, Его Императорского Величества конвоя новый царь приказал расформировать, возложив охрану своей особы исключительно на «кавказских» казаков. Той же традиции последовал и Николай II.

* * *

И, коль скоро мы коснулись этой темы: наряду с гвардией и личным, Его Императорского Величества конвоем, в Российской Империи существовала и в царских дворцах служила «дворцовая полиция». Разница состояла в том, что личный Его Императорского Величества конвой охранял непосредственно Высочайшую Особу, а дворцовая полиция – конкретную царскую резиденцию. А заодно и поддерживала в ней порядок – только в Зимнем Дворце постоянно проживало около трёх тысяч человек, так что дворцовым полицейским было чем заняться. Если царю было угодно переехать из Царского Села в Ливадию, личный Его Императорского Величества конвой следовал за ним – тогда как дворцовая полиция оставалась на месте.

Часть четвёртая. Четыре и ещё семь. 1. Всевеликое Войско Донское.

«Из бывших вольных: Донское, Уральское, Терское, Кубанское. Из бывших городовых: Астраханское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское».

(с) Михаил Караулов. «Терское Казачество».

Третьего января 1870 года, (по старому стилю) в Новочеркасске пышно, с молебном и военным парадом, с выносом знамён и клейнодов (войсковых сокровищ), в присутствии Его Императорского Величества и Его Императорского Высочества, отпраздновали трёхсотлетие Войска Донского. И при этом все, включая царя и его наследника, знали, что эта дата – неверна. Третьего января 1570 года, (опять же, по старому стилю) Иван IVГрозный специальной грамотой всего лишь потребовал от донских казаков признать его – царя, власть, соблазняя денежным, хлебным, текстильным и пороховым жалованием. Двенадцатого мая того же года (опять же, по старому стилю) в Москву прибыла «зимовая станица», возглавляемая Войсковым Атаманом Михаилом Черкашениным (дата рождения неизвестна – 1581), сообщившая грозному царю решение Войскового Круга – казаки приняли царское предложение. Но к этому времени Донское Войско существовало минимум два десятилетия.

Мы уже знаем, что казачье Войско – не некая вольная республика, не губерния и не край, даже не частная военная компания. Казачье Войско – это именно «войско», то есть «слободская» или «поселённая», посаженная на землю воинская часть. Как и история любой воинской части, история казачьего Войска начинается с момента, когда упомянутому Войску было впервые пожаловано царское знамя. «Впервые», поскольку начиная с Михаила Фёдоровича «Кроткого», каждый русский царь, взойдя на престол, посылал каждому казачьему Войску знамя, под которым ему надлежало сражаться и жалованную грамоту на занимаемые упомянутым Войском земли.

В результате одно казачье Войско могло оказаться значительно «старше», чем было в действительности, тогда как другое – напротив, намного «моложе». Первая казачья община – Гребенская, обосновалась на Тереке в 1533 году. Само Терское Войско было сформировано в 1861 году, после ликвидации знаменитой Кавказской Линии. Тем не менее, «старшинство» («служебный стаж») Терского Войска считался с 1577 года, когда в устье реки Сунжа была основана первая Терская Крепость, (она же «Терка», она же «Терк»), а казаки Гребенской общины впервые приняли участие в походе царских войск против крымского хана.

Сибирское Войско начнёт складываться из отдельных казачьих общин, «слободских полков» и «поселённых сотен» после 1760 года. Статус Войска, с назначением Войскового Атамана, оно получит только в 1808 году. Это не мешало «сибирцам» вести «старшинство» с 1582 года, когда «волжанин» Ермак Тимофеевич и его есаулы – Иван Кольцо и Никита Пан поклонились Сибирью Ивану IV Грозному. Ватажников Ермака Тимофеевича казаки-«сибирцы» с гордостью называли «первой сибирской сотней».

Двадцать восьмого января 1897 года (по старому стилю), по инициативе вице-председателя Русского Императорского Географического Общества Петра Петровича Семёнова-Тян-Шанского (14.01.1827 – 11.03.1914) в Российской Империи прошла первая и единственная в её истории перепись населения. Выяснилось, что за исключением Великого Княжества Финляндского, где перепись населения не проводилось, в Российской Империи проживает 129,4 миллиона человек. В их число входило 4 434 000 человек, принадлежащих к казачьему Сословию – считая казаков «строевого разряда», их жён, детей и стариков-отставников. В начале ХХ века казачьи Войска совместно располагали 59 455 545 десятинами земли, что примерно соответствует 648 065 квадратным километрам, и сопоставимо с площадью современной Франции.

В 1901 году общий бюджет казачьих Войск Российской Империи составлял 36 145 458 рублей, что лишь в девять раз меньше, чем весь военный бюджет Российской Империи. Напомним, что формально в мирное время Военное Министерство ни единого рубля на казаков не тратило. Казачьим Войскам полагалось существовать на собственный счёт – точнее, за счёт выделенной им земли.

* * *

Крупнейшим из казачьих Войск Российской Империи было, разумеется, старейшее из сохранившихся на начало ХХ века –Донское казачье Войско. Область Войска Донского занимала почти всю современную Ростовскую область, больше половины левобережья Волгоградской области и север современного Краснодарского края. Часть бывших войсковых Земель входят в состав нынешних Луганской и Донецкой областей. В Российской Империи Войско Донское занимало четвёртую часть выделенных казакам земель – 15 020 442 десятины из имеющихся 59 455 545. Область Войска Донского делилась на шесть военных и три гражданских округа, возглавляемых назначаемыми «окружными атаманами». В состав округов входило 134 станицы (согласно другим сведениям станиц было 136), в том числе 13 калмыцких. На юртовых землях располагалось 1728 «казачьих деревень» – хуторов.

В начале ХХ века на упомянутой территории проживало 3 563 000 человек. Из этих трёх с половиной миллионов к казачьему Сословию принадлежало 1 495 000 человек, а помимо них ещё 30 000 калмыков. Оставшиеся 2 038 000 человек являлись «лицами невойскового сословия». Таким образом, каждый третий казак Российской Империи происходил с Дона.

Распределены донские войсковые земли были неравномерно. Казачьи станицы располагали 9 301 356 десятинами, из которых 575 182 десятины занимали калмыки. 1 730 573 десятины официально числились «владельческими», то есть, помещичьими. Некогда эти земли были выделены господам казачьим офицерам в «держание» на условии службы, третьего января 1870 года безвозмездно переданы «держателям» в частную собственность и, к началу ХХ века большинство из них успело сменить владельцев.

Донскому «коренному крестьянству» принадлежало 2 146 085 десятин. Поскольку ни министру внутренних дел, ни премьер-министру казаки не подчинялись, Столыпинская аграрная реформа в Области Войска Донского не проводилась – упомянутые два с лишним миллиона крестьянских десятин как были, так и остались в коллективной собственности 625 «сельских обществ».

Казаку-калмыку, как осёдлому скотоводу, полагалось 35,1 десятины. Поскольку калмыки были скотоводами, выделенные калмыцким станицам земли на паи не делились. Казаку-земледельцу полагались 13,5 десятин, а донской коренной крестьянин располагал 4,2 десятины. Что было немного больше, чем в среднем по Европейской России. Заметим, что согласно «Манифесту от 19 февраля» крестьяне получили в коллективную собственность от четверти до трети помещичьей земли.

2 356 673 десятины составляли «земли войскового резерва». Из них 1 066 365 сдавались в аренду, служа источником формирования войсковых капиталов, 747 000 десятин занимали частные конные заводы – лошадей казакам требовалось много, а оставшиеся 543 000 десятин использовались для разного роде технических надобностей – под шахты, зимники, летние учебные лагери и тому подобное. Города в Области Войска Донского, включая столицу Области – город Новочеркасск занимали 46 742 десятины, а монастырям принадлежала 5 651 десятина.

Основателем Донского Войска считается легендарный атаман Сары-Азман, во второй четверти XVI века объединивший в низовьях Дона, между Азовом и Переволокой четыре станичных городка: «Стыдное имя», Черкасский, Нижние и Верхние Раздоры. Для донских казаков Сары-Азман – примерно то же самое, что для древних римлян легендарные Ромул с Ремом, а для нас – не менее легендарный Рюрик.

Исторически донские казаки делились на «низовых» и «верховых» – «настоящих», исконных казаков и примазавшихся к Сословию «записных». Только не вздумайте называть их, соответственно, «сипой» и «чигой», поскольку речь идёт не об исторических названиях, а об оскорбительных прозвищах. Провести географическую границу между теми и другими оказывалось сложно даже во времена Российской Империи. Считалось, что ниже устья Северского Донца живут «низовые» донские казаки, а выше устья Северского Донца – «верховые».

Зато обе стороны разительно отличались внешне. «Низовые» донские казаки – смуглые, темноволосые, порой с раскосыми глазами – наследство прапрабабушек, турецких и татарских «ясырок». Рассказывают, что ещё в начале XIXвека – во времена Войскового Атамана Матвея Ивановича Платова «низовые» донские казаки были двуязычными, свободно владевшими как русским, так и татарским языками. «Верховые» донские казаки – подчёркнутые славяне, светловолосые и светлоглазые. Их родной язык – «донской говор» или «гутор», особый, казачий диалект русского языка, различавшийся от округа к округу и от станицы к станице.

Помимо этого, обе стороны по-разному относились к «социальной дифференциации общества». Если у «низовых» донских казаков наличие богатых и бедных было в порядке вещей, то «верховые» были подчёркнутыми «середняками», убеждёнными, что каждый член Сословия имеет право на достойную жизнь.

Согласно «Положению о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года, Область Войска Донского выставляла 17 конных полков «первой очереди» из выставляемых всем российским казачеством 47, и шесть отдельных сотен. Не забудем, что каждый «первоочередной» полк входил в состав звена, включавшего так же полки «второй» и «третьей» очередей. Как мы уже знаем, цвета и покрой казачьей одежды менялись от царствования к царствованию. И не только – до 1907 года донские казаки щеголяли в гимнастёрках белого цвета. Однако официальные цвета Войска Донского – синий и красный: синие казачьи штаны-чекчиры с красными лампасами и красный околыш на фуражке.

Небесный покровитель Войска – святой пророк Осия.

В разные периоды у Войска Донского были разные небесные покровители. Захватив в 1637 году Азов, донские казаки освятили главную городскую соборную мечеть в качестве церкви святого Иоанна Предтечи – во время осады Азова в 1641 году турки разнесли её ядрами-булыжниками, а маленькую мечеть в порту – в качестве церкви святого Николая Чудотворца. Портовая церковь-мечеть стояла в низине, поэтому сумела пережить почти всю осаду.

Общевойсковой праздник – 14 октября, день Покрова Пресвятой Богородицы. «Покров, покрой землю снежком, а меня – женишком».

Войсковые Круги проходили:

1 января – во времена степной вольницы именно в этот день казаки избирали Войскового Атамана;

9 мая – в день Святого Николая Чудотворца;

25 мая;

30 августа – в день тезоименитства (по-простому – именин) сразу трёх царей: Александра I Благословенного, Александра II Освободителя и Александра III Миротворца;

2 октября – в этот день, в 1827 году Его Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий Князь Александр Николаевич, будущий АлександрII Освободитель стал Августейшим Атаманом всех казачьих Войск Российской Империи и шефом Атаманского полка.

Все даты Войсковых Кругов приводятся по старому стилю.

Средний земельный пай – 13,5 десятин.

В 1901 году годовой бюджет Войска составил 16 926 386 рублей.

Войсковая столица – основанный в 1805 году Войсковым Атаманом Матвеем Ивановичем Платовым город Новочеркасск. Станица Вёшенская – центр антибольшевистского Вёшенского восстания, родина Войскового Атамана Петра Краснова и Михаила Шолохова ныне находится в составе Ростовской области.

2. Кавказские казаки - кубанцы и терцы.

С Всевеликим Войском Донским соперничало, уступая ему лишь самую малость, второе по численности население казачье Войско Российской Империи – Кубанское. Напомним, что Донское Войско – единственное из казачьих Войск Российской Империи, располагавшее собственной территорией. Что до Кубанского казачьего Войска,то оно занимало две трети территории тогдашнего Кубанского края. На северо-западе Кубанское Войско граничило с Областью Войска Донского, а на юге выход к Чёрному морю закрывала маленькая Черноморская губерния со столицей в Новороссийске. Обязанности «войскового наказного атамана» исполнял начальник Кубанского края, подчиняясь наместнику Его Императорского Величества на Кавказе.

Семь «отделов», возглавляемые назначаемыми «атаманами отделов», 258 станиц и тридцать два отдельных хутора. Общее население Кубанского края составляло 3 065 000 человек, в число которых выходило 1 367 000 казаков. Согласно «Положению о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года «кубанцы» выставляли 11 кавалерийских полков «первой очереди», пехотный дивизион и две сотни – основную и подменную, личного, Его Императорского Величества конвоя.

Кубанское Войско занимало 6 789 730 десятин, из которых станицам выделялось 5 243 078 десятин, а господам офицерам – 502 022 десятины. 1 044 630 десятин составлял войсковой запас. Надел рядового, «действительного» или «служилого» казака был меньше, чем на Дону: 9,5 десятин против 13,5 десятин – Кубанское Войско было плотнее населено, а потому более стеснено в земельном отношении. Из этих 9,5 десятин 8,5 составляла пахотная земля, и одна десятина (на самом деле немного меньше, примерно 0,9 десятины) – лес.

В отличие от Донского Войска, где лес находился в коллективном «держании» казачьих станиц, на Кубани и Тереке лесные угодья выделялись в личный пай. Рубка была заявительная – казак был обязан заявить в станичном правлении, что намерен вырубить столько-то и столько-то, с записью в соответствующей книге, но взамен каждого срубленного дерева следовало «воткнуть кол», то есть, посадить новое дерево, молоденькое. За каждый не воткнутый кол на казака накладывали «пеню» (штраф) в 10 копеек. Поскольку леса для постройки требовалось много, выходила кругленькая сумма, которая, если казак не втыкал колья, на следующий год удваивалась.

Знаменитое «Положение об управлении Войском Донским», подразумевающее создание паевой системы, введено на Кубани (и на Тереке) первого июля 1842 года (по старому стилю). Как и на Дону, рядовой, «действительный» или «служилый» казак получал 30 десятин, обер-офицер – 200 десятин, штаб-офицер – 400 десятин, и генерал – 1600 десятин, причём кубанские «чиновники», наравне с донскими, получили право выкупить свои наделы. Казачьи офицеры, награждённые чином при отставке, но непосредственно в чине не служившие, получали половинные офицерские наделы: обер-офицер – 100 десятин, штаб-офицер – 300 десятин, а генерал – 800 десятин.

На Кубани землёй на правах частной собственности могли владеть не только господа казачьи офицеры, но и рядовые, «действительные» или «служилые» казаки, живущие в станицах, расположенных на левом, горском берегу реки Кубань – на землях, отнятых у горцев в ходе Кавказской войны «по праву победителя». В среднем размер частного казачьего надела составлял 8 – 10 десятин.

До 1869 года рядовые казаки владели этими землями на тех же условиях, что и господа казачьи офицеры – завещать и продать землю можно было только «своему», кубанскому казаку. Если казак был обеспечен землёй, станица «улёж» ему не выделяла, если земли было недостаточно, от станицы следовала земельная «додача». Как и земли господ офицеров, частные владения рядовых казаков не входили в состав станичных юртов, поэтому после 1869 года «служилый» казак-землевладелец получил право продать свою землю кому угодно. Чтобы продаваемые казаками земли не уходили на сторону, только в 1901 году Кубанское казачье Войско получило от Правительства 100 000 рублей для покупки земли, выставленной казаками на продажу. В следующем, 1902 году сумма была удвоена.

Старшинство Кубанского казачьего Войска считалось с 1696 года – когда Донской Хопёрский казачий полк, впоследствии вошедший в состав правого фланга Кавказской Линии, а вместе с ним – и в состав Кубанского Войска, принял участие во втором Азовском походе Петра I. Казаки именно этого полка первыми поднялись на городскую стену.

Покровитель – святой великий князь Александр Невский.

Войсковые Круги проходили:

11 апреля;

6 и 25 мая;

30 августа – в день святого Александра Невского;

5 ноября, (все даты приводятся по старому стилю);

Цвет лампас – серебряный.

В 1901 году годовой бюджет Войска составил 7 931 112 рублей.

Столица области – город Екатеринодар.

* * *

Соседнее с Кубанским, Терское казачье Войско занимало всего 2 009 047 десятины – ровно 30% территории, то есть меньше трети тогдашней Терской области. Из этих двух миллионов станицам выделялось 1 738 310 десятин, господам офицерам – 159 672 десятины, а войсковой резерв составлял 111.063 десятины. Зато землёй терские казаки были обеспечены лучше, чем их соседи кубанцы, и даже донцы. Терский «улёж» – земельный пай в среднем составлял 16,7 десятины.

В отличие от Кубанского края, население которого было в массе славянским, в Терской области проживало 278 000 казаков, 200 000 русских «иногородних» и 130 000 коренных жителей – «мирных» горцев, проживавших в аулах на правах «коренных крестьян». Несмотря на «кавказское» название и на то, что в рядах Терского Войска имелся небольшой процент крестившихся в православие осетин, большинство терских казаков – славяне.

Четыре отдела, 70 станиц при полном отсутствии хуторов, выставлявших 4 «первоочередных» полка, две конные батареи, конвойную полусотню Его Превосходительства Наместника ЕИВ на Кавказе, и две сотни – основную и подменную личного, Его Императорского Величества конвоя. Обязанности «войскового наказного атамана» исполнял начальник Терской Области, подчинённый Его Превосходительству Наместнику.

Из всех казачьих общин терцы, пожалуй, раньше других сели на землю, поскольку в Земле Терского Войска рос виноград. По этой же причине водки на Тереке пили очень мало – издавна Область славилась собственным «казачьим» вином, которое сами казаки называли «родительским». Относительно пития существовали строгие правила – пить разрешалось только в воскресенье после церковной службы или по праздникам.

Цвет лампас – серебряный.

Покровитель – святой Варфоломей.

Старшинство Войска считалось с 1577 года.

В 1901 году годовой бюджет Войска составил 3 038 784 рубля.

Столица области – город Владикавказ.

* * *

История казачьих общин на Кавказе началась в 1533 году, когда триста «волжан» атамана Андрея Щадры возвращалась из набега на Персию. В устье Терека «щадринцам» попались плодородные земли, поэтому на сбитом Круге было принято решение – ни на Дон, ни на Волгу не возвращаться. На горизонте виднелись гребни гор, поэтому новую казачью общину назвали Гребенской. Основанный на острове в устье Терека «станичный зимовой городок» назвали Трёхстенным. В начале ХХ века одна из терских станиц называлась Щадринской – в честь атамана-основателя.

В 1722 году Пётр I своим указом переселил на Терек, в устье реки Аграхань тысячу донских казаков с семьями. Новую казачью общину назвали Аграханской. Большинство «аграханцев» погибло в стычках с горцами, а так же из-за болезней, вызванных непривычным климатом и пищей. Уцелевшие – примерно двести семей, по большей части неполных, отступила к крепости Кизляр, где и осталась, сменив название: вчерашняя Аграханская казачья община стала называться Терско-Кизлярской.

В 1733 – 1734 годах, указом новой русской императрицы Анны Иоанновны на Тереке появилась ещё одна казачья община, так же составленная из переселённых донских казаков, названная Терской Семейной. В отличие от прочих казачьих общин и Войск Российской Империи жалование в Терской Семейной общине выплачивалось не только «действительным» или «служилым» казакам, но и их семьям – отсюда и название.

В 1775 году, выполняя тайное распоряжение Екатерины II, генерал-майор Пётр Абрамович Текели, (серб на русской службе, 1720 – 1793) разорил последнюю, восьмую по счёту, Новую или Подпилёнскую Запорожскую Сечь. Поскольку распоряжение было тайным, Высочайший Манифест об упразднении Запорожской Сечи был опубликован лишь через два месяца, когда в Санкт-Петербург прибыл офицер, доложивший об успехе предприятия. Шесть тысяч запорожцев бежало в Турцию, где образовали Задунайскую Сечь – остальные в течение шестнадцати лет мирились с ролью «посполитых», то есть, мирских, семейных. Потомки убежавших от ЕкатериныII запорожцев вернутся в Россию лишь при Николае I, в 1828 году.

В 1792 году в Санкт-Петербург прибыла запорожская депутация, возглавляемая бывшим «генеральным сичевым судьёй» Антоном Андреевичем Головатым (1732, согласно другой версии 1744 – 28.01.1797). Антон Андреевич передал Её Императорскому Величеству просьбу оставшихся в России «посполитых» запорожцев разрешить им служить дальше. С просвещённой государыней бывший «генеральный сичевой судья» говорил исключительно на латыни – Екатерина II знала латинский язык, и вообще всеми силами доказывал, что он – не дикарь в волчьей шкуре, и не разбойник с большой дороги, а человек высокообразованный и светский. Расположиться запорожцам на прежнем месте Екатерина II, разумеется, не позволила, предложив для поселения недавно покорённые низовья Кубани. В начале девяностых годов XVIIIвека начал разгораться Кавказ – лишь в 1783 году присоединённому к России Крыму потребовался заслон, в виде нового казачьего Войска.

В 1792 – 1793 годах на Кубань переселилось 13 000 запорожских казаков. Затем последовало ещё три волны переселения, так что перед вторжением Наполеона на Кубани проживало 64 000 запорожцев. Первым делом запорожцы попытались восстановить прежнюю «сичевую» организацию – свой главный лагерь они привычно назвали «кошем», разделив его на обязательные тридцать восемь куреней. Из Санкт-Петербурга последовал гневный окрик – свежеоснованный монашеский «лыцарский» кош сделался вполне мирским и светским городом Екатеринодаром (современный Краснодар), а «курени» переименовали в «станицы». Отказавшись от целибата, казачья молодёжь переженилась, попутно сбрив оселёдцы – «посполитым», мирским казакам носить оселёдцы не полагалось, и постепенно сменила запорожские шаровары шириной в Чёрное море и свиты на трофейные горские черкески.

Поскольку в тот момент новозапорожское Войско выходило к берегам Чёрного моря, его назвали Черноморским, в просторечии – Черномория. Черноморская губерния со столицей в Новороссийске, закрывшая кубанским казакам выход к Чёрному морю, будет образована лишь в 1869 году. Кубанские казаки, проживавшие на отторгнутых у Войска землях, будут отчислены из казачьего Сословия и записаны в мещане.

В 1787 году казачий генерал Матвей Иванович Платов – тот самый, будущий донской Войсковой Атаман получил приказ сформировать в трёх губерниях Екатеринославского наместничества новое казачье Войско, названное Новодонским Екатеринославским. «Чинами» в этом Войске стали местные «посполитые» запорожцы, а офицерские должности заняли приведённые Платовым донцы. Новое казачье Войско неплохо показало себя во время штурма Измаила – Матвей Иванович Платов получил 9 000 десятин донской земли в вечное потомственное владение и шанс на донскую атаманскую насеку, которую он тоже получил – в 1801 году.

Однако в 1796 году две трети «екатеринославцев», которым не хотелось служить, подали на Высочайшее Имя прошение «вернуть их в первобытное состояние» – так и написали. Оставшаяся треть, примерно 3 300 «действительных» или «служилых» казаков изъявила желание служить дальше – с каковой целью так же была переселена на Кавказ.

В 1816 году недавно назначенный на Кавказ наместником Его Императорского Величества Алексей Петрович Ермолов (04.06.1777 – 23.04.1861) подал докладную записку на Высочайшее Имя. В ней Алексей Петрович доказывал, что кавказские горцы – народ дерзкий и рисковый, падкий на добычу, а потому не ограничится пассивной обороной в родных горах. Что всадник, имеющий запасного и вьючного коня с запасом овса или ячменя, способен сделать двести вёрст в сутки. Из всего вышеизложенного следует, что три-четыре тысячи абреков, спустившись с гор на равнину, запросто способны нанести визит в Царицын или Астрахань – а размещённые в крепостях регулярные гарнизоны помешать им никак не смогут.

Царское Правительство раскачалось через три года – 6 марта 1819 года (по старому стилю) Ермолов получил Высочайшее Повеление об основании знаменитой Кавказской Линии – двойной цепи казачьих станиц, протянувшихся по левому – «русскому» берегу реки Терек и по правому – тоже «русскому» берегу реки Кубань от побережья Каспийского моря и до Земли Черноморского Войска. Само Черноморское Войско как было, так и осталось самостоятельным. Зато Кавказская Линия вобрала в себя Земли Гребенского, Терско-Кизлярского и Терского Семейного Войск, а так же Земли переселившихся «екатеринославцев». Некоторые казачьи станицы специально были перенесены на новое место.

Помимо них в состав Кавказской Линии вошли русские, малороссийские, донские и астраханские «охотники»-добровольцы. «Волгского» казачества к этому времени давно уже не было – но Астраханскому казачьему Войску успело исполниться восемьдесят лет. На «добровольно-принудительной» основе в состав Линии вошли беспаспортные и беглые крепостные, которых во времена Александра I и Николая Iв южных губерниях было без числа. Этим по поимке, предлагался выбор – высылка по месту жительства со всеми вытекающими, либо «вольная», ружьё, шашка – обратите внимание, уже не сабля, а шашка, а вместе с ними – казачий земельный пай.

Наконец, на Кавказской Линии существовало крепостное право – но своё особое, «линейное». Приобретая крепостного «на вывод», офицер селил его у себя в имении – но ровно на столько времени, сколько требовалось, чтобы крепостной отработал вложенные в него деньги. Затем крепостного приводили на майдан, где предлагали поцеловать шашку и Евангелие – то есть, войти в казачье Сословие.

Работы по созданию Кавказской Линии продолжались до 1841 года. Ни одного нападения на расположенные на равнине русские города кавказские горцы так и не совершили. Зато Кавказская Линия превратилась в настоящую линию фронта, где были центр, левый и правый фланги – каждый со своим «начальством». «Линейная» станица представляла собой словно принесённую из времён степной вольницы деревню-крепость – обнесённую частоколом с бойницами, из которых выглядывали орудийные дула, с обязательной вышкой-«маяком».

По утру, прежде чем открыть ворота, казаки высылали прочёсывающие местность конные разъезды. Если окружающие поля окутывал туман, казаки терпеливо ждали, пока он рассеется, не обращая внимания на мычание голодных коров. Если ночь заставала станичников в поле, они образовывали из повозок «табор» – лагерь-вагенбург, в котором и ночевали, держа пальцы на спусковых крючках. Не раз и не два «линейные» станицы оказывались в осаде, ожидая помощи со стороны соседей и регулярных войск.

В 1860 году, когда на Кавказе ещё постреливали, но было ясно, что замирение горцев близко, были расформированы оба Войска – и Черноморское и Кавказское Линейное. Вместо них, в следующем, 1861 году были сформированы два новых казачьих Войска – Кубанское, географически привязанное к долине реки Кубань и Терское, так же географически привязанное к долине реки Терек. В состав Кубанского Войска вошли Земли Черномории, центр и правый фланг Кавказской Линии – а Терское Войско составил её бывший левый фланг. Даже в начале ХХ века кубанские казаки делились на «черноморцев» – потомков переселённых запорожцев и вдвое превышающих их числом «линейцев» – казаков бывшей Кавказской Линии.

3. Казаки с Яика или особое Уральское Войско.

В лето 1577 от Рождества Христова, устав от жалоб на бесконечные казачьи нападения, Иван IV Грозный нарядил на Волгу стольника Ивана Мурашкина с войском. Спустившись вниз по реке от Казани до самой Астрахани, и даже ниже – выйдя в Каспийской море, Иван Мурашкин безжалостно разорял и жёг станичные казачьи городки, производя розыск среди пойманных казаков и казня уличённых в разбоях смертью. Тем не менее, большинству «волгских» казаков удалось бежать – кто-то ушёл на Дон, кто-то – на дикий Терек, а будущие ватажники Ермака Тимофеевича ушли на север, во владения купцов-солепромышленников Строгановых, откуда добрались до самой Сибири.

В числе волжских «утеклецов» были и восемьсот ватажников атамана Нечая. В лето 1584 от Рождества Христова, следуя на запад северным берегом Каспийского моря, они поднялись вверх по реке Джаик, что в переводе с татарского значит «широко разливающийся». Наши предки – в том числе и казаки, нередко не выговаривали иностранные слова – вот и «нечаевцы» назвали Джаик Яиком. На острове в четырёхстах верстах от устья казаки основали новый «станичный зимовой городок», который назвали «Кош-Яик», что значит «Лагерь на Яике». Год спустя Нечая убили в стычке, городок «Кош-Яик» тоже не дожил до наших дней – зато основанная «нечаевцами» казачья община уцелела, войдя в историю в качестве Яицкого, будущего Уральского Войска.

В начале ХХ века уральским казакам принадлежала пятая часть территории тогдашней Уральской области, по правому, «русскому» берегу реки Урал, в Лбищенском и Уральском уездах – тогда как на левом, «азиатском» берегу кочевали татары и башкиры, но не было ни одного казака. Территория немаленькая – 6 464 603 десятины, что составляет 71 464 квадратных километра и сравнимо с площадью Кубанского казачьего Войска. Зато население было сравнительно невелико. Три отдела, тридцать станиц, 450 посёлков. 166 400 казаков, включая 10 000 приписанных к Сословию татар и калмыков. 31 000 «иногородних» и чуть меньше 30 000 «инородцев» – тех же татар и калмыков, но не приписанных к Сословию, а ведущих традиционный кочевой образ жизни.

Как и в прочих казачьих Войсках Российской Империи, в Уральском Войске имелись станицы – но не было станичных юртов. Вся войсковая земля, за исключением особого Илецкого «кантона», находилась в «коллективном держании» всего Уральского Войска. Что до знаменитого «Положения об управлении Войском Донским» 1835 года, то в отличие от прочих казачьих Войск, на Урале оно никогда не вводилось.

Выдержавший экзамен на «годность к строевой» молодой уральский казак получал не конкретный земельный надел, а «печатку» – лист бумаги с подписями и печатями, (откуда и название), лицензию-разрешение, дающее право занять двадцать десятин. Где именно занять упомянутые десятины – в родной ли станице, или в соседней, решал сам казак. Выбрав подходящий надел из пустующих войсковых земель, он являлся в станичное правление, предъявляя «печатку» местному атаману.

Если казак хотел увеличить свой надел, то мог за деньги (!) купить расширенную лицензию. «Большая печатка» давала право, к имеющимся двадцати десятинам добавить ещё десять, выплачивая в войсковую кассу по три рубля в год за каждую «лишнюю» десятину. Даже имея деньги, увеличить «улёж» более, чем в полтора раза было нельзя.

Занятый согласно «печатке» земельный надел пожизненно оставался в руках «держателя». Никакого «передела» или «ревизии» земель, жеребьёвки, бесконечных земельных споров, обращений в станичный суд, хорошо знакомых донским, кубанским и терским казакам, уральское казачество не знало. Зато допускался обмен – истощённое пахотой поле с согласия соседа можно было обменять на принадлежащее ему пастбище. Обмен участков регистрировался в станичном правлении – или в двух станичных правлениях, если заключившие сделку казаки принадлежали разным станицам. Если в ходе обмена не происходило никаких нарушений, а у заключивших договор казаков не возникало друг к другу претензий, совершённая сделка никак не касалась станичного общества.

В Землях Уральского казачьего Войска отсутствовали «наделы обер-офицеров, штаб-офицеров и генералов», а так же специальные земли «войскового резерва». Офицерам «уральцам» выдавались особые офицерские «печатки», дающие право занять участки повышенной площади. Обер-офицеру разрешалось занять 80 десятин, а штаб-офицеру – 120 десятин. Подобно рядовым, «действительным» или «служилым» казакам, господам офицерам разрешалось в полтора раза увеличить свои участки, заплатив за лишние десятины. Разумеется, о выкупе офицерских участков и передаче их в частную собственность не могло быть и речи.

Формально с 1796 по 1861 год в Земле Уральского Войска действовало крепостное право – вот только существовало оно исключительно на бумаге. С офицером-«уральцем», вздумавшем приобрести крепостных «на вывод» и поселить у себя в имении, рядовые, «действительные» или «служилые» казаки разбирались стародавним казачьим способом – судили самосудом на тайном сборе, давая шанс оправдаться, а затем нещадно драли нагайками.

Так же «лицензировались» школы – учитель начальной школы получал «печатку» с правом занять определённое количество земли. Разумеется, работал на этой земле не сам учитель или директор училища, а нанятые батраки или иногородние арендаторы. «Лицензировалась» церковь – в Уральском Войске православные составляли меньшинство, наравне с мусульманами и буддистами. Большая часть уральских казаков являлась старообрядцами разных течений и толков. Службу у них служил не рукоположенный «батюшка», а выборный из числа самих казаков.

В 1802 году, не имея возможности ликвидировать старообрядчество, как таковое, АлександрI Благословенный учредил «единоверие» – своеобразную православную «унию». Многие старообрядцы принимали «единоверие», поскольку в единоверной церкви служил рукоположенный «батюшка» – момент, для верующих крайне важный. Считается, что на рукоположенного «батюшку» снизошла благодать – святое благословение, идущее непосредственно от Христа и апостолов.

«Лицензировались» земли для выпаса скота, сенокосы и скошенное на них сено. «Лицензировалась» выловленная рыба – рыбу на Урале ловили не в одиночку, и даже не артелями-шайками, как на Дону, а всем Войском, перегораживая реку специальными плотинами-«баграчеями», запиравшими крупную рыбу, но пропускавшими молодь. Запертую таким образом рыбу били баграми – отсюда и название. Долю улова получал каждый казак – даже если он не участвовал в самом «багренье», а был занят по службе.

Поскольку в Земле Уральского Войска не существовало станичных юртов, в уральских станицах не собирался «станичный сбор» – на нём попросту нечего было обсуждать. Зато сохранился в неприкосновенности институт «подписных стариков» – постоянно действующий совет при станичном атамане. И существовал самый настоящий общевойсковой парламент – «Войсковое собрание». На Дону, Кубани и Тереке, в прочих казачьих Войсках «станичные съезды» если и собирались, то раз в несколько лет, причём их работа носила исключительно формальный характер. В обычное время прочие казачьи Войска никаких представительских органов не имели, управляясь бюрократически – через Войсковую Канцелярию, которую многие казаки по старинке называли «Войсковой Избой».

Зато уральские казаки к своему Войсковому Собранию относились с заслуженным уважением – именно оно, а не отсутствующие хуторские и станичные сборы распоряжались войсковой землёй. Иногда уральское Войсковое Собрание называют «земством», что полностью неверно – поскольку «земство» никакой не региональный парламент, а общественная организация. Разумеется, избирать в Войсковое Собрание могли только казаки, выдержавшие экзамен на «годность к строевой», получившие земельный надел и живущие собственным хозяйством, а избираться – перешедшие из «строевого» в «запасный» или «отставной» разряд. «Лица невойскового сословия» к выборам в уральское Войсковое Собрание не допускались.

Если станичные «подписные старики» и депутаты уральского Войскового Собрания (которых иногда по привычке называли «гласными») были выборными, то станичные и поселковые атаманы Уральского Войска не избирались, а только назначались. Связано это с тем, что в 1772 году ЕкатеринаII решила покончить с казачьим самоуправлением, как таковым – в Уральском, в то время – в Яицком Войске прежние выборные атаманы были заменены «станичными начальствами» во главе со станичными начальниками». Яицкие казаки ответили вялым, легко подавленным восстанием. «Мятеж не может кончиться удачей – в противном случае зовётся он иначе», – здраво рассудили станичники. Однако в следующем, 1773 году в Земле Яицкого Войска объявился беглый донской хорунжий Емельян Пугачёв, успешно выдавший себя за покойного императора Петра III.

Не крестьянская, как обычно пишут, а «Казачья Война под предводительством Емельяна Пугачёва» продолжалась два года. По её результатам река Яик была высочайше переименована в Урал, а яицкие казаки стали называться уральскими. Прежние «станичные начальства» со «станичными начальниками» снова сменили атаманы – но к их выборности уральские казаки так и не вернулись.

Если для казаков Донского, Кубанского и Терского Войск даже во времена степной вольницы служба была обязательной, то для казаков Уральского Войска в «домилютинские» времена она была добровольной. Во времена Анны Иоанновны и более ранние яицкие казаки нередко нанимали вместо себя заместителей из числа «лиц невойскового сословия» – пока данную практику не пресёк тогдашний Президент Военной Коллегии граф Бурхард Кристоф фон Миних (19.05.1683 – 27.10.1767). Правительство посылало на Урал разнарядку – для участия в очередном походе Войску следует выставить следующее число полков с соответствующим количеством казаков. Получив её, Войсковая Изба рассылала по отделам и станицам собственную разнарядку – в соответствии с которой станичный атаман на майдане выкликивал «охотников»-желающих.

По свидетельству современников, «охотники»-желающие находились всегда, поскольку уходящим на службу от остающихся в станицах в обязательном порядке выплачивалась «подмога». На Дону и в прочих казачьих Войсках «подмога» была делом добровольным – «сыновей плохой жизни» за упомянутую «плохую жизнь» могли забаллотировать на станичном сборе. У уральских казаков выплата «подмоги» была обязательной.

Во второй половине XVIIстолетия сумма «подмоги» составляла 15 – 20 рублей. В начале XIXстолетия, во время войн с Наполеоном – от 150 до 400 рублей. В начале семидесятых годов XIX столетия, непосредственно перед введением «милютинского» «Положения о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года, сумма подмоги могла достигать 1000 рублей. С введением «милютинского» устава сумма «подмоги» снизилась до 300 – 400 рублей. Традиция ни разу не прерывалась – уходящий на службу в обязательном порядке получал средства от остающихся. «Подмога» помогала молодому казаку не только снарядиться на службу, но и обзавестись собственным хозяйством.

Предусматривавшее обязательную службу для всех «милютинское» «Положение о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года уральские казаки не приняли – как не согласились во времена ЕкатериныII отказаться от выборных станичных атаманов. Правительство в лучших сталинских традициях ответило репрессиями, высылая строптивцев в Туркестан – современную Среднюю Азию. К этому времени в Туркестане уже существовали поселения уральских казаков – высланных в начале XIXвека за верность старообрядчеству. Высланные образовали новое казачье Войско – Семиреченское, со столицей в современной Алма-Ате.

В наказание за строптивость уральские казаки начинали служить на два года позже прочих – не в семнадцать, а в девятнадцать лет. Затем следовал год в «приготовительном разряде». Рядовые, «действительные» или «служилые» уральские казаки служили те же три срока – но не по четыре года, как донцы, кубанцы и терцы, а по пять лет. Семь лет, вместо обычных пяти, они числились в «запасном разряде». В «отставной разряд» уральский казак выходил не в тридцать восемь лет, а в сорок два года.

В отличие от «милютинского» «Положения», Советскую Власть уральские казаки не то, чтобы не приняли, а попросту не поняли. «Общественная собственность на землю и средства производства», «совместный труд на общее благо», «управление через выборные коллегиальные органы власти – советы». Простите, товарищи! Но ведь всё это у нас и так есть. В результате именно по веротерпимым уральским казакам, чуть ли не в полном составе оказавшихся на стороне белых, «красное колесо» прошлось наиболее жёстко.

Старшинство Войска считалось с 9 июля 1591 года, когда яицкие казаки приняли участие в походе царских войск против шамхальства тарковского – мусульманского княжества на территории современного Дагестана. Название княжества происходит от названия его столицы – города Тарк, титул его правителей – шамхал. Чингизидом, потомком шамхалов тарковских является знаменитый кинорежиссёр Андрей Тарковский.

Цвет лампас – малиновый.

Покровитель – святой Михаил Архангел.

Войсковой Круг – в день святого покровителя Войска, 8 ноября (по старому стилю).

Годовой бюджет Войска в 1901 году составил 1 874 720 рублей.

В мирное время выставляли три конных полка – два полка шестисотенного состава и один четырёхсотенный и одну гвардейскую сотню.

Столица Области – город Уральск.

4. Оренбургское Войско или «Перестройка» по-казачьи.

Оренбургское казачье Войско начало складываться в сороковых годах XVIIIвека, в царствование Елизаветы Петровны. Как и большинство «поселённых» казачьих Войск, в момент возникновения Оренбургское Войско представляло собой отдельные казачьи полки и сотни, набранные из переселённых в добровольно-принудительном порядке донских казаков, а так же русских и местных «охотников», расквартированные вокруг русских крепостей. Затем упомянутые сотни и полки сомкнулись в «линию» шириной в пятнадцать вёрст, должную прикрыть трёхсотвёрстный разрыв между Землями Уральского Войска и Землями Сибирского Войска.

В известном смысле жить на Оренбургской Линии было даже опаснее, чем на непрерывно подвергающейся нападениям Кавказской. Кавказские казаки никогда не покидали пределов станицы, не выслав предварительно конные разъезды, чтобы прочесать местность. «Оренбуржцы» ограничивались тем, что выходя на полевые работы, брали с собой оружие. За что, порой, им приходилось дорого платить. Известен случай, когда внезапно налетевшие киргизы захватили в плен свыше восьмидесяти человек. Пленников продавали в Хиву, бежать из которой, пробравшись через маловодные степи, было практически невозможно. К тому же за первую попытку побега пленнику прилюдно обрезали нос и уши, а за вторую сажали на кол.

Без малого, через сто лет – в 1835 году, когда наше положение в крае упрочилось, Оренбургскую линию перенесли на юг. Так была образована «новая линия», шириной всё те же пятнадцать вёрст. Кочевавшие между двумя «линиями» киргизы были выселены, а их бывшие земли переданы Войску. В семидесятых годах XIX, после покорения Хивы, Бухары и Коканда необходимость в линейной службе отпала вовсе. Переселяться, бросая налаженное хозяйство, казаки, как и все крестьяне не любили – Оренбургское Войско осталось на месте.

К началу ХХ века Земли Оренбургского казачьего Войска оказались обширнее Земель Кубанского и Уральского Войск – 7 432 024 десятины. Войско занимало чуть меньше половины тогдашней Оренбургской губернии – примерно 45% её территории, а четыре войсковые станицы – Кваркенская, Варшавская, Николаевская и Михайловская с общей площадью юртов в 73 000 десятин, располагались на территории населённой киргизами соседней, Тугайской области.

Из этих семи с половиной миллионов десятин станицам отводились 5 456 394 десятины, господам офицерам – 474 949 десятин, а войсковой запас составлял 1 500 681 десятину. Население Войска было сравнительно невелико – всего 533 000 человек, чуть больше полумиллиона. Это больше, чем население Уральского Войска, но намного меньше, чем население Кубанского Войска. Три отдела, сорок четыре станицы.

Отличительной особенностью Оренбургского Войска, сложившегося в обширном, но малонаселённом степном крае были непривычно крупные земельные наделы. Как говорилось в одном из верноподданных отчётов, поданных на Высочайшее Имя, казак-оренбуржец сеет мало хлеба не потому, что не может и не потому, что негде, а потому, что собранный урожай элементарно некуда девать. До 1854 года войсковые земли вовсе не были размежёваны. После 1854 года, когда войсковые земли наконец-то начали межевать, на рядового, на рядового, «действительного» или «служилого» казака пришлось целых 70 десятин. Обер-офицер получал 400 десятин, штаб-офицер – 800 десятин, а на генерала приходилось целых 3 000 десятин.

Не зная, что делать с землёй, в Оренбургском Войске решили награждать ею офицеров, получивших чин при отставке. В прочих казачьих Войсках, за исключением Кубанского, офицерам, получившим чин при отставке, но непосредственно в чине не служившим, земли не полагалось. В Оренбургском Войске хорунжий в отставке получал в пожизненное «держание» 150 десятин, войсковой старшина в отставке – 450 десятин, а отставной генерал – 1 200 десятин. Подчеркнём, что речь идёт не о частной собственности, а о пожизненном «феодальном держании» – со смертью «держателя» земельный надел возвращался Войску.

Не были обижены и бывшие крепостные. Согласно «Манифесту от 19 февраля», выходя от помещиков на волю, крестьяне Оренбургской губернии получили по 7,0 десятин – как бы не вдвое больше, чем их собратья в Московской губернии или Области Войска Донского.

Происходи дело в Европейской России, оренбургские казаки сделались бы самыми богатыми. Однако другой особенностью Оренбургского Войска был сравнительной небольшой процент проживающих на войсковой земле «лиц невойскового сословия». Если на Дону и Кубани их было больше, чем самих казаков, то в Земле Оренбургского Войска на полмиллиона казаков приходилось всего тридцать две тысячи «инородцев»-мусульман и семнадцать тысяч русских «иногородних». Обрабатывать огромные владения оренбургских казаков оказалось попросту некому.

Если на Дону добывали каменный уголь, а на Кубани – нефть, то в Земле Оренбургского Войска имелось золото. Войсковые земли, содержащие золото, а так же земли, в которых наличие золота предполагалось, общей площадью 95 000 десятин, продолжали числиться за Войском. Однако управляло ими Правительство, сдававшая в аренду частным золотодобывающим компаниям. Как это полагалось, Оренбургское Войско получало от Правительства компенсацию – по 150 000 «николаевских» рублей ежегодно.

Словом, всё было бы хорошо, если бы в самом начале семидесятых годов XIXвека, после покорения среднеазиатских государств кому-то в Правительстве не вздумалось отменить Высочайше утверждённые, регламентирующие жизнь казачества «Положения», восстановив стародавний «казачий присуд».

Заметим, что никакое государство – в том числе и самое демократическое, не способно существовать во-первых, без чётких, понятных и известных как государственным властям, так и рядовым гражданам законов, а во-вторых, без полиции и суда – органов, следящих за исполнением упомянутых законов. Можно издать самые понятные и справедливые законы, но если у вас нет исполнительных органов власти, исполняться эти законы не будут. Не были исключением и казаки, у которых до 1802 года существовал собственный свод законов и правил – неоднократно упоминавшийся «казачий присуд». Имелись выборные атаманы, сбивались Войсковые и станичные Круги...

Однако в 1802 году «прогрессист» АлександрI Благословенный издал первое «Положение», регламентирующее жизнь казачества. В начале ХХ века таких «Положений» было три. Прежде всего, это «Положение об управлении Войском Донским» 1835 года, подтверждённое «Мнением» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих Войсках» от 21 апреля 1869 года (по старому стилю), решавшие вопрос о земле. Затем следовало «Положение об общественном управлении в казачьих Войсках» от 23 апреля 1870 года (по старому стилю). Впоследствии оно будет заменено «Положением об общественном управлении станиц казачьих Войск» от 3 июня 1891 года (по старому стилю). И, наконец, «Положение о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года. Каждый казак знал свои права и обязанности, в казачьих Войсках имелся собственная, набираемая из числа казаков полиция, а в станицах, в помощь ей – «народные дружинники», «десятидворцы», имелся свой особый станичный и общегосударственный уголовный суд...

Разнообразные «Положения» действовали не только в отношении казаков, но и в отношении прочих сословий Российской Империи. Европейская Россия управлялась согласно общему «Положению», а национальные окраины: Привисленский край, Великое Княжество Финляндское, Закавказье, Туркестан, Сибирь управлялись согласно собственным, особым «Положениям». Царская конституция – «Свод Законов Российской Империи» представляла собой шестнадцать томов среднего размера. В них, вопреки французской традиции, «писать коротко и неясно», всё было изложено длинно – но понятно. Деятельность Офицерских Собраний в общеармейских и гвардейских полках – и та регламентировалась соответствующим «Положением».

Теперь представьте, что действующие законы и «Положения» отменяются, а казакам предлагается самостоятельно «сбить» Круги, на которых вырабатывать собственные законы и правила – как это происходило во времена степной вольницы. Проблема в том, что к этому времени упомянутые традиции степной вольницы самими казаками были благополучно забыты. Казаки даже не знали, как правильно «сбить» Круг. Не говоря о том, что мнений обыкновенно столько же, сколько и людей – причём каждый дорожит своим мнением и не желает соглашаться с чужим. Начались бесконечные споры, ссоры, плавно переходящие в свару и обратно, а то в драку:

«Не будучи подготовленными к самостоятельному управлению делами общественными и развитыми настолько, чтобы в общей пользе видеть свою собственную, казаки не сумели воспользоваться теми преимуществами, которое давало им Высочайше дарованное «Положение» 1870 года, но часто свободу эту употребляли себе во зло...».

(с) «К столетию Военного Министерства. Поземельное обеспечение казачьих Войск».

Добавим к этому, что Войсковой Круг нередко приговаривает одно – а «сбитый» на месте станичный Круг – нечто, прямо противоположное. Хлеб сеять перестают – казаки не могут договориться, чья земля. Лес хищнически сводят, по той же причине – казаки не могут решить, чей он. Полиции нет – пьяниц-хулиганов ловить некому. По поимке непонятно, что с ними делать. Во времена степной вольницы разговор с пьяницами и разнообразным хулиганьём был короткий: перевод в разряд стоящих за Кругом «пенных», то есть, штрафников, которым – как сталинским штрафникам во время Войны полагалось искупать вину кровью, а для особенно отпетых и ярых – «в куль и в воду», но в просвещённом XIX веке поступать похожим образом было несколько неловко. На Дону, на Кубани и на Тереке, в Сибири и Астрахани действующее «Положение» чётко прописывает: «штраф и отсидка», но здесь некуда сажать и некому штрафовать. Словом, получился великолепный бардак в духе «весёлых девяностых» прошлого века:

«Казачьи поселения к весне 1891 года походили скорее на кладбища, чем на населённые пункты. В них не было видно обычного движения, не было слышно пения песен, ни даже пения петухов. Только изредка, как приведения, бродили по пустынным улицам полуголодные женщины и отощавший до последней степени скот. Население не в шутку начало верить, что это – наслание Божие за их грехи и беспорядочную жизнь...».

(с) «К столетию Военного Министерства. Поземельное обеспечение казачьих Войск».

Ситуацию спасла публикация упомянутого «Положения об общественном управлении казачьих станиц» 1891 года и возвращение Оренбургского Войска под привычное совместное управление Военного Министерства и Министерства Внутренних Дел. Это означало, что в войсковых Землях снова появилась полиция, станичные суды, чётко прописанные правила – восстановилась нормальная государственная власть, а вместе с ней – закон и порядок. А там, где существуют закон и порядок – разумеется, не сразу, а некоторое время спустя, приходят изобилие и процветание.

«От анархии страдает народ, а от наказаний, налагаемых правителем – отдельные лица».

(с) Николо Макиавелли, «Государь».

На наше с вами несчастье, оренбургский урок остался неизвестным широкой публике – а потому ситуация, в полном соответствии с известной пословицей, повторилась дважды. Первый раз – как трагедия, после февраля 1917 года, когда умные и образованные господа из Временного Правительства, под предлогом борьбы с царской тиранией отменили действующие законы и «Положения», дисциплину и чинопочитание в армии, упразднили полицию и выпустили заключённых из тюрем. И в конце восьмидесятых – начале девяностых годов прошлого века, как фарс – когда известный политический деятель с отметиной на лбу вздумал передать «власть советам на деле».

Согласно упомянутому «Положению о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года, в мирное время оренбуржцы выставляли 6 «первоочередных» полков, 2 отдельных и 6 запасных сотен, и 7 шестиорудийных батарей.

Цвет лампас – тёмно-голубой.

Покровитель – святой великомученик Георгий Победоносец.

Старшинство Войска считалось с 7 августа 1574 года, в память об основании станицы Оренбургской – первой станицы Войска.

Войсковой Круг – 6 мая.

В 1901 году годовой бюджет Войска составил 2 690 531 рубль.

Столица области – город Оренбург.

5. «Полицейские» казаки – Астраханские.

Как мы уже знаем, в Российской Империи казаки собой полицию не подменяли. Однако не бывает правил без исключений – обязанностью казаков Астраханского Войска была не только военная служба, но и полицейская. Организовано Астраханское Войско было на тех же принципах, что и прочие казачьи Войска – но, в отличие от казаков остальных Войск, «астраханцы» служили лишь один срок продолжительностью в четыре года. Два оставшихся срока «астраханцы» служили «по месту жительства», поддерживая порядок как на войсковых Землях, так и на прилегающей территории.

А территория их попечению вверена была не маленькая. Земли Астраханского Войска располагались сразу в трёх губерниях: Астраханской, Самарской и Саратовской, занимая площадь в 775 853 десятины. Подобно прочим «поселённым» казачьим Войскам Российской Империи, Астраханское Войско было «линейным» – войсковые Земли протянулись на восемьсот вёрст, от Саратова до Астрахани, отчасти по левому, «луговому», но главным образом по правому, «русскому», «нагорному» берегу Волги. Две трети войсковых Земель располагались на территории Астраханской губернии, а Самарской и Саратовской губерниям вместе досталась лишь одна треть.

Два отдела, включавшие 20 станиц, 26 хуторов и два выселка. 42 600 казаков, в число которых входил значительный процент калмыков и, соответственно, буддистов-ламаитов, в мирное время выставлявших три «первоочередных» кавалерийских полка.

* * *

Разбои на Волге продолжались едва ли не столько времени, сколько существует само казачество. Как мы уже знаем, в 1577 году посланный Иваном IVГрозным стольник Иван Мурашкин основательно погромил «волгских» казаков. В 1625 году донской Войсковой Круг разослал специальную грамоту, грозившую смертью всякому, кто вздумает разбойничать на Волге. В 1643 году следовавший из Москвы в Персию секретарь голштинского посольства Адам Олеарий ниже Казани увидел плывущий вниз по Волге раздетый труп. Обоих послов и их свиту охватила паника – царские пристава успокоили их, объяснив, что здешних местах такого рода вещи – вполне заурядное явление. Зимой 1659 – 1660 годов донская «Главная Войска» приступом взяла промышлявший разбоями на Волге «воровской» городок Рыгин. В ходе штурма добрая половина рыгинцев была перебита, их глава – атаман Прокофьев и его есаул Степан Фёдоров – повешены, уцелевших рыгинцев раскидали по станичным городкам в качестве «пенных» (штрафников), откуда они почти сразу же сбежали обратно на Волгу. В 1670 году другой донской «воровской» атаман – Стенька Разин, надумав основать собственное «голутвенное» Войско, очищает нижнее течение Волги от царских воевод и стрельцов...

В просвещённом XVIII веке ситуация если и улучшилась, то ненамного. В 1700 году в волжский городок Дмитриев прибыл царский воевода, огласивший указ Петра I о бритье бород. Послушные своему государю, горожане Дмитриева поспешили исполнить царский указ – а после отъезда воеводы Дмитриев захватили донские казаки. Они перебили всех бритых, а остальных заставили поцеловать крест, что те ни при каких обстоятельствах брить бороды не будут. В 1705 году донские казаки приняли активное участие в подавлении стрелецкого бунта в Астрахани. В 1796 году поволжское дворянство подало на Высочайшее Имя прошение, умоляя избавить их от непрекращающихся грабежей – в ответ недавно вступивший на престол Павел Iи велел им защищаться самостоятельно, под угрозой утраты сословной принадлежности...

Словом, в Поволжье городам и деревням угрожал не внешний неприятель, вроде крымских татар, кавказских горцев и киргизов, а наши же собственные, российские грабители и разбойники. А так же разбойники «понаехавшие» – астраханские татары и откочевавшие с востока, от китайской границы калмыки. Для борьбы с ними и контроля над ситуацией в крае в Поволжье основывается целый ряд городов-крепостей, населённых исключительно стрельцами и прочими государевыми служилыми людьми: Самара (основана в 1586 году), Саратов (основан в 1590 году). В следующем столетии к ним добавились: Симбирск (основан в 1648 году) и Камышин (основан в 1668 году). Вместе со стрельцами в городах-крепостях поселяются получающие жалование городовые казаки.

Астраханское Войско, как таковое, начинает складываться в 1731 году, когда согласно указу Анны Иоанновны на Волгу было переселено 530 донских казаков с семьями. В следующие два года к ним добавилось около тысячи русских и малороссийских добровольцев-«охотников». Местным воеводам и прочим представителям царской администрации было велено отвести земельных и прочих угодий, «сколько надлежит» – сколько конкретно, Анна Иоанновна, скорее всего и сама не знала. В 1732 году вновь образованному Войску было вручено царское знамя, жалованная грамота на занимаемые им Земли и назначен атаман, которому помимо переселенцев были подчинены местные городовые казаки.

Цвет лампас – жёлтый.

Собственного святого покровителя у Астраханского Войска не было.

Поскольку основу Астраханского Войска составили переселённые донские казаки, войсковой праздник приходился на день Донской Божьей Матери.

Земельный пай – 50 десятин.

В 1901 году годовой бюджет Войска составил 1 120 305 рублей.

Столица Области – город Астрахань.

6. Сибирское Войско: колхозы при царе.

Немногие помнят, что поход Ермака Тимофеевича в Сибирь закончился поражением. Сам Ермак был убит 16 августа 1585 года, в результате вероломного нападения татар в устье реки Вагай, а его ватажники были вынуждены уйти из Сибири, где вновь утвердился хан Кучум.

Однако поражение Ермака вовсе не означало поражения России. Уже в следующем, 1586 году на земли Сибири вошли царские войска, к которым присоединились остатки Ермаковых ватажников – «первой сотни» Сибирского Войска, а помимо них – казаки-«охотники». В XIXвеке жители сибирского городка Берёзов – того самого, куда преуспевшие в придворных интригах князья Долгорукие сослали опального светлейшего князя Меньшикова, считали себя потомками ермаковых ватажников. До 1883 года в церкви Берёзова хранилось знамя, согласно преданию, в 1582 году пожалованное ИваномIV Грозным Ермаку Тимофеевичу.

Что до настоящей истории Сибирского Войска, то началась она с ссыльнопоселенцев. Традиция ссылать в Сибирь опальных, и просто преступных людей зародилась во второй половине XVII века, в царствование Алексея Михайловича «Тишайшего» – причём «под раздачу» нередко попадали и посланные к царю донские «зимовые станицы».

Донские и «волгские» казаки. Беглые русские холопы. Потомки прежних, разгромленных казаками и стрельцами колонизаторов – местные сибирские татары. Взятые в плен донскими казаками наёмники-греки, служившие крымским ханам в качестве «топчу» – пушкарей и стрелков из фитильных ружей – мултуков. Крымские татары не употребляли огнестрельного оружия – стрелками у них служили греческие наёмники, а у донских казаков убийство православных единоверцев – в том числе и греков считалось тягчайшим преступлением. Пленные шведы и немцы из армии КарлаXII. Французы и поляки из Великой Армии Наполеона. Наконец, местные жители – остяки, вогулы и буряты, справедливо рассудившие, что лучше быть колонизаторами, чем колонизируемыми. Значительный процент казаков Сибирского Войска составляли «инородцы».

Так возникли первые сибирские казачьи общины: Тюменская, Тобольская, Сургутская, Пелымская, Томская и прочие. В XVIIвеке основным их занятием был поиск богатых пушниной земель, с последующим покорением, «объясачиванием» – обложением налогом и приведением к присяге царю местных племён. Подобно испанским конкистадорам, упомянутый поиск казаки нередко предпринимали на свой страх и риск, снаряжаясь за собственный счёт. Следом за казаками шли царские воеводы со служилыми людьми – стрельцами, занимая основанные казаками остроги: Тобольск (в 1587 году), Томск (в 1604 году), Кузнецк (в 1617 году), Красноярск (в 1628 году), Иркутск (в 1652 году).

Так продолжалось до тех пор, пока в 1644 году «письменной голова» Василий Данилович Поярков (1597 – 1668) «с сотней смелых охочих людей» не вышел к устью Амура. В 1648 году «служилый человек» Семён Иванович Дежнёв (07.03.1605 – 1673) открыл пролив между Евразией и Америкой, позже несправедливо названный в честь голландца Витуса Беринга. В 1697 году казачий полусотник Владимир Васильевич Атласов (1661 или 1664 – 01.02.1711) и его есаул Лука Семёнович Морозко не открыли и не привели в царское подданство Камчатку. Попутно Владимир Атласов спас рыбака-японца, унесённого на лодке в море, и привёз его Петру I в качестве живой диковинки.

До шестидесятых годов XVIIIвеке в Сибири существовали только поселённые «городовые» казачьи общины. Лишь в 1765 году тогдашний сибирский губернатор Шпрингер подал «отношение» на Высочайшее Имя, предлагая сформировать пять двухкомплектных казачьих полков по тысяче человек в каждом. ЕкатеринеII, сравнительно недавно захватившей и очень непрочно удерживающей власть, к тому же готовившейся к очередной войне с Турцией, было не до сибирских казаков. Лишь в 1773 году последовало Высочайшее Повеление о наделении сибирских казаков землёй, по шесть десятин на душу. Местные власти Высочайшее Повеление проигнорировали, поскольку в те времена было принято «ждать третьего царского указа», игнорируя первый и второй. К тому же сибирские казаки привыкли занимать земли самовольно.

Лишь 19 августа 1808 года (по старому стилю) Александр I Благословенный наконец-то подписал «Положение о Сибирском казачьем Войске». И именно в конце царствования Александра I, в двадцатых годах XIX века с сибирскими казаками приключился забавный казус, задолго до Сталина и насильственной коллективизации 1928 – 1937 годов показавшей несостоятельность колхозной системы. Исторически сибирские казаки не пахали землю, а промышляли в тайге соболя. Само по себе ничего плохого в этом не было, скорее напротив – на вырученные от продажи шкурок деньги можно было, не особо напрягаясь, снарядиться на службу. Но это означало, что при объявлении «сполоха» казаков-«сибирцев» невозможно отмобилизовать – пойти-найди, где он там в тайге промышляет.

В те времена вторым по счёту Войсковым Атаманом Сибирского Войска, а по совместительству – командующим Отдельным Сибирским Корпусом состоял генерал-лейтенант Пётр Михайлович Капцевич (1772 – 15.07.1840), герой Отечественной Войны 1812 года и Заграничного Похода Русской Армии, участник Бородинского сражения и «Битвы Народов» под Лейпцигом. Согласно свидетельству современников, был он скучнейшим и зануднейшим человеком на свете. Этот «унылый зануда» и разрешил задачу с неожиданной простотой, распорядившись выделить каждой казачьей сотне по пятьсот десятин казённой земли. Предполагалось, что половина личного состава сотни будет сообща пахать выделенную землю, находясь не в тайге, а в станице, под присмотром станичного атамана, а вторая половина выйдет на службу.

Посаженным на землю казакам, совсем как в советские времена, давались плановые задания. Каждый год полагалось сеять по 48 десятин озимой ржи, и по 64 десятины овса. Рабочими лошадьми, сельскохозяйственным инвентарём – плугами сохами и прочим, зерном для посева казаки обеспечивались бесплатно, за счёт войсковых капиталов. Зато совместный труд на общественной пашне оплачивался – половина средств, вырученных от продажи ржи и овса поступала в войсковую казну, за счёт чего казаки бесплатно обеспечивались строевыми лошадьми, военной формой, оружием и прочим, необходимым для исправного несения службы, а вторая половина, в качестве жалования, выдавалась на руки. Ротация служащих и работающих на общественной земле казаков происходила раз в год. Словом, в лучших советских традициях, создавались самые настоящие колхозы.

Заметим, что созданные графом Алексеем Андреевичем Аракчеевым «военные поселения» – ни с какой стороны не колхозы. Служба «военных поселян» или «пахотных солдат», как их называли в официальных документах, в чём-то напоминала службу казаков, стрельцов во времена Московского Царства или «ландмилиции» во времена Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. «Пахотный солдат» получал земельный надел, новый просторный дом со всеми необходимыми предметами обихода, освобождался от всех повинностей и налогов, а его маленькие сыновья (но не дочери) получали бесплатное начальное образование. Помимо этого, в «военных поселениях» действовал 100% «сухой закон» – не только для «чинов», но и для господ офицеров. Взамен, в свободное от полевых работ время «пахотный солдат» обязывался проходить военное обучение.

Проблема в том, что жизнь в «военных поселениях» была зарегламентирована до крайности. Когда пахать и что именно сеять, как и во что одеваться, когда и как следует отдыхать, и даже на ком жениться – все эти вопросы за «пахотного солдата» решало начальство. Порядок в «военных поселениях» поддерживался традиционным способом – палкой: «пахотных солдат» пороли за малейшую провинность, включая несвоевременный чих. Добавим к этому чисто советскую «показуху»: большинство «пахотных солдат» ютилось в сараях и пристройках, чуть ли не на головах друг у друга. Построенные, якобы для них, просторные и светлые дома держали запертыми, открывая только для того, чтобы продемонстрировать начальству.

Нетрудно догадаться, что ничего путного из «казачье-колхозной» затеи Петра Капцевича не вышло. Прежде всего потому, что делать совместную, общественную запашку большинство казаков не захотело. Благо, в те времена ещё существовала «наёмка» – выставив вместо себя на общественной пашне нанятых заместителей, сибирские казаки уходили в тайгу, промышлять соболя. Помимо себя, любимых, работавшим в «колхозах» приходилось содержать ушедших на службу «односумов» – что «съедало» почти все получаемые «колхозами» доходы. Да и расходы на приобретение строевых и рабочих лошадей, сельскохозяйственного инвентаря и посевного зерна оказались намного выше запланированных.

За пять лет, с 1822 по 1827 годы Сибирское Войско едва не обанкротилось, наделав колоссальных долгов. В 1828 году новый царь, Николай I вызвал Капцевича в Санкт-Петербург, где здорово «разнёс» за самоуправство и снял со всех постов. Жизнь сибирского казачества продолжилась прежним порядком – пока в 1846 году к нему не было применено «Положение об управлении Войском Донским» 1835 года.

Как и прочие, «поселённые» или «городовые» казачьи Войска Российской Империи, Сибирское Войско было «линейным» – поселения сибирских казаков протянулись на 1800 вёрст от Земли Оренбургского Войска до китайских рубежей, по границе леса и степи – чтобы защитить сибирские земли от киргизских набегов. Специально ради этой цели поселения сибирских казаков, уже по завершении «колхозной» авантюры Петра Капцевича, были перенесены на юг. Помимо этого, поселения сибирских казаков протянулись на 400 вёрст через территорию Томской губернии и тогдашнего Алтайского горного округа. Как и в других «поселённых» казачьих Войсках Российской Империи, ширина отведённой казакам полосы составляла пятнадцать вёрст.

В начале ХХ века Сибирское Линейное Войско занимало 4 928 827 десятин. Из них станицам отводились 2 945 862 десятины, господам офицерам выделялось 567 511 десятин, а в войсковом запасе оставалось 1 415 454 десятины. Рядовому «сибирцу» полагалась 41,1 десятины, в том числе 29,2 «удобной» пахотной земли и 3,3 десятины леса. Три отдела, 53 станицы – в отличие от Уральского Войска, у сибирских станиц имелись собственные юрты, 437 хуторов и 118 посёлков. 167 985 казаков, в том числе 10 200 человек мордвы и татар. Согласно «Положению о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года в мирное время Войско выставляло три конных полка – включая мусульманский Татарский, отдельную сотню, а с 1906 года – гвардейскую полусотню в Лейб-гвардии Сводно-Казачий полк.

Цвет лампас – красный, (напомним, что цвета Донского Войска – красный и синий).

Старшинство Войска считалось с 1582 года, когда есаулы Ермака Тимофеевича, Иван Кольцо и Никита Пан поклонились Сибирью Ивану IV Грозному.

В 1901 году бюджет Войска составил 1 210 248 рублей.

Покровитель – святой Николай Чудотворец.

Войсковой Круг – в день святого Николая Чудотворца, 6 декабря, (19 декабря по старому стилю).

Столица Области – город Омск.

7. Ссыльнопоселённое Семиречеснкое Войско.

Как мы уже знаем, традиция ссылать несогласных «в места не столь отдалённые» сложилась в Московском Царстве во второй половине XVII веке. Причём в качестве ссыльных нередко оказывались не только военнопленные стрелки-греки, служившие Наполеону французы или уголовные преступники, но и собственные подданные, в чём-то не согласные с проводимой царём и Правительством политикой.

В XIX веке в число несогласных угодили уральские казаки. Прежде всего, из-за политики – как мы помним, в семидесятых годах XVIIIвека уральские казаки не захотели отказаться от выборных атаманов, приняв вместо них назначенных станичных начальников, что и послужило причиной пугачёвского бунта. Второй причиной стала религия – значительный процент уральских казаков составляли раскольники-старообрядцы разных течений и «толков». Наконец, как мы так же знаем, в прежние времена служба уральских казаков была добровольной – уральским казакам не понравилось, что согласно новому «Положению о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года она сделалась обязательно.

Согласимся, что казаки – не те люди, которые безропотно позволят себя куда-то там сослать. Но только не в том случае, если речь идёт о религии – а уральские казаки, в большинстве – раскольники, были крайне религиозны. В ходу были рукописные списки Библии и Священного Предания, в которых нередко не хватало страниц. (Священное Предание – жития святых и книги религиозно-исторического содержания, почитаемые верующими наравне с Библией, но которые в состав Библии, однако, не входят). Вместо строго следующих канону рукоположенных священников имелись разного рода «наставники» и «учителя». Словом, поначалу уральские казаки пробовали бунтовать – пока кто-то из местных «златоустов» не вычитал, что перед концом света состоится «великое переселение человеков». Уральские казаки поняли, что это оно самое и есть – и безропотно позволили себя ссылать.

А территория Российской Империи продолжала расширяться – мы медленно, но верно выигрывали «Большую Игру», поскольку, увязнув в Афганистане, англичане не сумели проникнуть в Среднюю Азию. В 1865 году была образована Туркестанская область, вошедшая в состав Оренбургского генерал-губернаторства, а Сибирь разделили на два округа: Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский. В 1867 году были покорены города Ташкент, Ходжент и Джизак с прилегающими землями, что непомерно увеличило Туркестанскую область. В том же году упомянутая область была выведена из состава Оренбургского генерал-губернаторства и преобразована в самостоятельное Туркестанское генерал-губернаторство, состоящее из двух областей: Сырдарьинской и Семиреченской.

В числе прочих, на землях Семиреченской области оказались поселения казаков Сибирского Линейного Войска – 9-й Аталазский и 10-й Сегиопольский полковые округа. На их основе, согласно Высочайшему Повелению от 13 июля 1867 года (по старому стилю) было образованно новое, Семиреченской Войско, с публикацией соответствующего «Положения» и назначением «наказного атамана». В состав нового Войска влились и «ссыльнопоселённые» уральские казаки.

Новообразованная Семиреченская область оказалась почти полностью «инородческой» – русские колонисты составляли лишь 16% её населения. И только здесь «иногородних» – упомянутых русских колонистов было ровно в три раза больше, чем самих казаков, а казаки составляли лишь 4% её населения. В результате Семиреченское Войско не занимало единой территории, а представляло собой 19 самостоятельных станичных юртов, расположенных среди «неказачьих» земель в четырёх уездах Семиреченской области.

Поскольку занимаемые Войском Земли были степные, «семиреченцы» жили не хлебопашеством, как большинство казаков, и не охотой и лесными промыслами, подобно казакам «стеновых» Войск, а скотоводством. Работников из числа местных киргизов и казахов, (которых ни в коем случае не следует путать с казаками) нанимали «феодальным способом», сдавая земли в аренду, не за деньги, а за отработку.

В начале ХХ века Семиреченское Войско занимало 610 484 десятины, из которых станицам выделялось 546 532 десятины, господам офицерам – 5 065 десятины, а 58 887 десятин составляли станичный запас. Непосредственно в момент образования, 13 июля 1867 года (по старому стилю) в составе Войска числилось 7 484 человека. Всю вторую половину XIXвека население Войска медленно, но верно росло – отчасти за счёт естественного прироста, отчасти за счёт ссыльнопоселённых уральских казаков. В результате на начало ХХ века население Семиреченского Войска составляло 45 000 человек. Девятнадцать станиц, каждая – со своим юртом, 15 выселков. Средний размер земельного пая составлял 34,2 десятины, в состав которых входила 21 десятина «удобной» пахотной земли и 0,2 десятины леса. В мирное время «семиреченцы» выставляли один кавалерийский полк шестисотенного состава.

Цвет лампас – жёлтый.

Покровитель – святой Николай-чудотворец.

Старшинство Войска, как и у казаков-«сибирцев», считалось с 1582 года

Войсковые Круги – 6 мая (23 апреля по старому стилю) – в день святого Георгия Победоносца и 6 декабря (19 декабря по старому стилю) – в день святого Николая Угодника.

В 1901 году бюджет Войска составил 182 419 рублей.

Столица Области – город Верный, (современная Алма-Ата).

8. «Стеновые» Войска: Забайкалье, Амур и Уссури.

Военной службе повинны все казаки – поэтому казаки всех без исключения Войск приняли участие в Первой Мировой Войне. Тем не менее, основной обязанностью казаков «стеновых», то есть, пограничных Войск являлась охрана государственных границ Российской Империи. В «строевом разряде» «забайкальцы», «амурцы» и «уссурийцы» пребывали те же двенадцать лет – но в полку, в регулярной части служили лишь один срок продолжительностью три года. Два других строка казаки-«пограничники» служили «по месту жительства».

В данном случае «меньше» не значит «легче». На Дону и Кубани «сполох» объявлялся только в чрезвычайных обстоятельствах – в случае объявления войны или серьёзного стихийного бедствия. В Забайкалье, на Амуре и Уссури «сполох» могли объявить в любой момент, в том числе и в мирное время – стоило очередной банде китайцев-хунгузов пересечь границу.

Относительно казаков «стеновых» Войск действовало уже хорошо знакомое «Положение об управлении Войском Донским» 1835 года, подкреплённое «Мнением» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих Войсках» 1869 года. Помимо этого, у казаков «стеновых» Войск существовало «право заимки». Согласно этому праву, самостоятельно очищенная, освобождённая от леса или осушенная земля передавалась казаку, не в собственность, а в «держание», сроком на сорок лет. За пользование дополнительной землёй казак платил Войску особый сбор. Как мы уже знаем, в малонаселённом краю как полученные от Войска, так и свободно занятые казаками земли некому было обрабатывать.

Другой проблемой «стенового» казачества становились морозные – до «-40», но при этом малоснежные зимы, когда ураганные ветры сдували снег с полей. Поскольку сеять озимые оказалось невозможно, казаки «стеновых» Войск предпочитали кормиться не хлебопашеством, и не скотоводством, а охотой и лесными промыслами. Делать это казакам-«пограничникам» оказалось тем сподручнее, что значительный их процент составляли приписанные к Сословию местные «инородцы» – буряты и тунгусы. Тайком от начальства мыли золотишко. В те времена любой банк – в том числе и частный, свободно обменивал самородное золото и серебро на деньги, удерживая известный процент, но не задавая пошлых вопросов об имени, фамилии и месте добычи.

* * *

До 1865 года казачьи поселения будущих «стеновых» Войск входили в состав Сибирского Линейного Войска. Однако управлять станицами, удалёнными друг от друга на тысячи вёрст оказалось физически невозможным. К тому же в Западной и Центральной Сибири казакам приходилось иметь дело исключительно с местными «инородцами» – казахами и киргизами. Зато в Восточной Сибири у Российской Империи обнаружился сильный соперник – уже потрёпанный «Первой Опиумной Войной» 1844 года, но ещё не разорённый ни «длинноволосыми разбойниками», ни вздорной императорской тёткой, вечной регентшей Цыси (29.11.1835 – 15.11.1908) цинский Китай.

С тем, чтобы сибирским казакам не пришлось действовать на два фронта, согласно Высочайшему Повелению от 17 марта 1851 года (по старому стилю) «городовые казаки» Иркутской губернии, Забайкальский казачий городовой полк, казаки Верхнеудинского округа, а так же приписанные к сословию восточно-сибирские «инородцы» – буряты и тунгусы, общей численностью 21 125 человек, были выведены из состава Сибирского Линейного Войска. Так было образовано новое казачье Войско, первое из трёх «стеновых» –Забайкальское.

Забайкальское Войско получило 8 983 901 десятину, что делало его вторым по занимаемой площади, после Донского, казачьим Войском Российской Империи. Из них станицам выделялось 6 133 848 десятин, а войсковой запас насчитывал 2 850 053 десятины. Особенностью Забайкальского Войска было отсутствие специальных офицерских участков – забайкальскими полками и сотнями командовали обычные армейские («солдатские») офицеры. В том числе и происходившие из казаков Войска, но прошедшие военное обучение на общих основаниях.

В начале ХХ века население Забайкальского Войска насчитывало 264 тысячи человек, из которых четверть миллиона были православными, а 25 000 – то есть, каждый десятый, буддистами-ламаитами. В мирное время выставляли 3 конных полка, 6 пеших батальонов и 5 шестиорудийных батарей.

Цвет лампас – жёлтый.

Покровитель – преподобный Алексий, человек Божий.

Старшинство Войска считалось с 20 августа 1655 года.

Войсковой Круг – 30 марта, (17 марта по старому стилю), в день святого покровителя Войска.

Земельный пай – 80 десятин.

В 1901 году бюджет Войска составил 586 384 рубля.

Столица Области – город Чита.

* * *

В Амурском крае казаки объявились в 1644 году, когда уже известный нам «письменной голова» Василий Данилович Поярков «с сотней смелых охочих людей» вышел устьем Амура к берегам Тихого Океана. В том же, 1644 году маньчжуры завоевали Китай, основав собственную, маньчжурскую династию «Цин». В те времена китайцев насчитывалось триста миллионов, маньчжуров – триста тысяч, но на такие мелочи, как несоответствие сил, отважные кочевники не обращали внимания. Тем более, не собирались они отдавать территорию, которую считали не просто своей, а исторической родиной. Казакам помогло то, что увязшим в Китае маньчжурам было не до них. Тем не менее, основавшим остроги казакам не раз и не два приходилось сидеть в осаде:

«В 1687 году город Албазин выдержал, сначала под началом Толбузина, а после того, как он был смертельно ранен – под началом иноземца Бейтона, новую осаду, после которой в Албазине осталось только 66 казаков, но город остался в их власти, так как китайцы отступили в 1688 году, вследствие начавшихся переговоров между русским и китайским правительствами».

(с) «Столетие Военного Министерства. Поземельное обеспечение казачьих Войск».

Но истинной причиной основания Амурского Войска стали не маньчжуры, и не подчинённые маньчжурам китайцы, а другой, не менее опасный соперник – англичане. Во время Крымской, или как её называли в Европе, Восточной войны англичане обстреливали Соловки и Петропавловск-Камчатский. Причинить серьёзного ущерба огромной Российской Империи эти обстрелы не могли – но пакостили изрядно. «Англичанка гадит», – невесело шутили в те времена, понимая под «англичанкой» королеву Викторию. Между тем ситуация была серьёзнейшая – англичане стремились прорваться в Среднюю Азию, не столько ради новых территорий, сколько ради среднеазиатского хлопка, в котором нуждалась как английская, так и российская текстильная промышленность.

Не миновали англичане и устья реки Амур. Это были уже не обстрелы – это было уже серьёзно. Проводить «глубокую операцию» на суше, высаживая экспедиционный корпус, англичане и их союзники – французы, опасались, помня судьбу Наполеона. Но, следуя вверх по Амуру, английские канонерки могли забраться на многие тысячи вёрст вглубь нашей территории. Привлечь на свою сторону местные племена, освободив их от ясака, основать форты... В Восточной Сибири могла бы появиться самая настоящая английская колония, выбить которую было бы крайне непросто.

Что до соседнего Китая, то ему было не до англичан. В пятидесятых годах XIXвека «длинноволосые разбойники» захватили «Южную Столицу» – Нанкин, основав на южно-китайских землях «Тайпин Тянго» – «Небесное Государство Всеобщего Благоденствия», основанное христианско-коммунистических принципах. Отвергнув традиционные китайские верования – буддизм, даосизм и конфуцианство, «длинноволосые разбойники» исповедовали собственную версию христианства, согласно которой их собственный император, вчерашний школьный учитель Хун Сюцюань являлся младшим братом Иисуса Христа. Чтобы разгромить их, китайскому императору пришлось обращаться за помощью к собственным землевладельцам-олигархам, сформировавшим частные войска, и к всё тем же англичанам с французами.

Схожие проблемы породили схожие решения. Если против кавказских горцев, способных сделать визит в Царицын или Астрахань царское Правительство развернуло Кавказскую Линию, то против англичан, согласно Высочайшему Повелению от 29 декабря 1859 года (по старому стилю) из состава недавно образованного Забайкальского Войска для поселения по реке Амур было выделено два конных полка и четыре пеших батальона, всего – 3 095 семейств. В первую очередь выкликались добровольцы-«охотники». Когда выяснилось, что добровольцев недостаточно, начали брать казаков по жребию. Поселенцев бесплатно, за счёт не Войска, а Правительства, обеспечивали всем необходимым для жизни и обустройства на новом месте – вплоть до иголок и ниток.

Помимо Забайкальских казаков, к Сословию было приписано и на Амур переселено 2 215 солдат-штрафников. Впоследствии большая их часть, «за недостойное казака поведение», будет отчислена из Сословия. Положение о новом, Амурском казачьем Войске было Высочайше утверждено 1 июня 1860 года.

Поскольку Амурское Войско было сравнительно молодым, а край в котором оно было водворено – малонаселённым и диким, размежевание войсковых земель проведено не было. В начале ХХ века Амурское Войско располагало 5 785 000 десятин, без разделения на «отвод станицам», «наделы офицеров и чиновников» и «войсковой запас». Каждая станица получала по 16 000 десятин прилегающей земли, которой могла распоряжаться по собственному усмотрению. Всего в составе Амурского войска насчитывалось 12 станиц, 63 хутора и пятнадцать посёлков. К ним добавлялось три военных и четыре полицейских участка, 10 станичных округов и 2 военных поста. В войсковых Землях проживало 49 000 казаков и 1 тысяча иногородних. Согласно «Положению о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года, «амурцы» выставляли конный полк, а к нему – пеший полубатальон.

Цвет лампас – жёлтый.

Покровитель – преподобный Алексий, человек божий.

Старшинство Войска считалось с 20 августа 1655 года, одновременно с «забайкальцами».

Войсковой Круг – 30 марта, (17 марта по старому стилю), в день святого покровителя Войска.

Земельный пай – 30 десятин.

В 1901 году бюджет Войска составил 167 407 рублей.

Столица Области – город Благовещенск-на-Амуре.

* * *

В начале восьмидесятых годов XIXвека отношения Российской Империи и «Поднебесной» в очередной раз ухудшились. Цинский Китай был уже не таким, как вXVII веке, когда о «непобедимой и легендарной» маньчжурской армии слагались легенды. Потомки вчерашних непобедимых кочевников обленились, сделавшись «мандаринами» – не просто чиновниками, а чиновниками с учёными степенями кандидатов и докторов конфуцианско-философских наук. Китайские «знамённые» войска – по-нашему, императорская гвардия, были расквартированы в «Северной столице» – Пекине, а потому угрожать нам никак не могли. «Зелёнознамённые» – регулярные китайские войска, расквартированные в прочих землях «Поднебесной», кое-как вооружённые, не имеющие представления о дисциплине, насквозь коруппированные, угрожать нам не могли тем более.

В то же время Китай наконец-то подавил продолжавшееся около пятнадцати лет – с 1850 по 1864 годы, восстание «длинноволосых разбойников» и пережил Вторую Опиумную Войну 1856 – 1860 годов, обошедшуюся «Поднебесной» не менее дорого, чем первая. Но самое главное – уже в те времена Китай был невероятно перенаселён. Четыре с половиной миллиона маньчжуров правили четырьмястами миллионами китайцев. Невероятная скученность заставляла китайцев искать новые места для поселения – в том числе и за пределами Китая. Разбойники-«хунхузы» – китайские бедняки, доведённые нищетой до отчаяния, постоянно тревожили набегами русские земли.

На этот раз в Правительстве решили обойтись без насильственного переселения – снова, как и в случае с забайкальскими казаками, речь шла о том, чтобы не заставлять амурских казаков отвечать сразу за два направления. В состав Амурского Войска входил особый, Уссурийский полубатальон, как раз и отвечавший за охрану границы с Китаем. В 1889 году упомянутый полубатальон был выведен из состава Амурского Войска, и преобразован в отдельное, Уссурийское казачье Войско, с подчинением, в качестве наказного атамана, губернатору Приморского края.

Из всех казачьих Войск Российской Империи, Уссурийское Войско оказалось самым маленьким и самым бедным. Помимо сурового климата и отсутствия иногороднего населения, уссурийским казакам приходилось постоянно бояться хищников. В первую очередь четвероногих – волков и уссурийских тигров. Но и двуногих тоже – упоминавшихся китайцев-«хунхузов». Именно поэтому только уссурийские казаки, как в былые времена американские колонисты на Диком Западе, работали в поле с винтовками за плечами.

Полмиллиона не подсчитанных в точности десятин земли, опять же, без разделения на «отвод станицам», «наделы офицеров и чиновников» и «войсковой запас». Шесть станиц и 67 посёлков, которые населяли 35 000 казаков. Согласно «Положению о воинской повинности казачьих Войск» 1874 года в мирное время «уссурийцы» выставляли шесть самостоятельных конных сотен.

Цвет лампас – жёлтый.

Покровитель – преподобный Алексий, человек божий.

Старшинство Войска считалось с 26 июня 1889 года.

Земельный пай – 18 десятин.

В 1901 году бюджет Войска составил 416 859 рублей.

Столица Области – город Владивосток.