КАЗАЧЬЯ ДОЛЯ первый чеченский след. Часть 1.

Глава 1

Кавказ! Далёкая страна!

Жилище вольности простой!

И ты несчастьями полна

И окровавлена войной!

М.Ю. Лермонтов

Глава 1

Во дворе старинной княжеской усадьбы царит напряженная атмосфера военного лагеря. Девственная тишина, веками царившая в этих тихих местах, была нарушена грубым гомоном солдатских голосов, лязгом оружия и ржанием лошадей. Воины заняли покои бывших хозяев, превратив уютные комнаты в казармы. Просторные коридоры стали местом отдыха уставших бойцов, а старинные зеркала отражали теперь суровые лица воинов, чуждых этому миру дворянской утонченности.

Пехота расположилась вокруг главного дома. Солдаты одетые в новую форму, браво маршируют между аллеями центрального парка, громко выкрикивая строевые команды. Военный порядок вносит строгость, даже в такой уютный милый уголок, превращая его в тренировочный плацдарм. Скрипучий стук сапог, четкая команда офицеров, стальной скрежет оружия создают атмосферу настоящей военной жизни.

Канониры заняли дальнюю сторону двора за садовой оранжереей, там у самой ограды, стояли в ряд хозяйственные постройки. В этом месте у артиллеристов паслись кони, во всем их лошадином теле была видна мощь. Рядом с ними стояли несколько повозок на которых лежали ящики со снарядами. Канониры чистили и смазывали пушки, таскали их с одного места на другое, бравый офицер вяло подавал команды канонирам, они беспрекословно их выполняли.

Особняком держатся казаки. Расставив шатры неподалеку от конюшни, они оживленно ухаживают за лошадьми, чистят оружие. У костра кипит котел с кашей, слышится веселый смех и шутливые разговоры. Отважные кавалеристы отличаются особым духом свободы и независимости, сохраняя верность воинским традициям и собственному кодексу чести. Вся территория усадьбы заполнена движением, жизнью и суматохой солдатских дел. Двор и парк преобразился наполнился энергией битвы и готовностью противостоять врагу. Все пространство дышит историей, храбростью и достоинством русских войск, объеденных общей целью защиты отечества. Казаки это особая гордость армии. Гордые сыны степей, свободолюбивые, смелые и дерзкие, предстают перед нами всадниками в черкесках и папахах, вооруженные саблями и длинными шашками. Казачьи кони крепки и выносливы, полны энергии и стремительности. Они готовы немедленно ринуться в бой, сметая все на своем пути своею удалью и бесстрашием. Старинная княжеская усадьба, стала настоящим домом для воинов, подарив ощущение укрытия и покоя среди тягот армейских походов. Весь полк выглядел величественно и вдохновляющие, вызывая уважение и восхищение своей силой и героизмом. Жизнь в усадьбе приобрела новый ритм: Утренняя прогулка сменилась на утреннюю поверку с маршировкой и стрельбой. Ночью караулы обходили территорию, охраняя покой спящих товарищей. Хозяева покинувшие свое имение, вряд ли узнали бы теперь свой родной уголок, ставший военным лагерем, наполненным звуком шагов, ржания и грохотом орудийных зарядов.

В ворота въехал отряд казаков, все стали на них обращать внимание, кони и наездники были в пыли, они проделали дальний путь. Впереди ехал ехал есаул Кузьмин Богдан Семенович. Весь полк будто замер, уже никто не смел крикнуть или громко заговорить, его взглядом провожали сотни глаз, все и новички и бывалые солдаты хотели рассмотреть есаула ближе. Создался длинный коридор, из солдат и казаков.

Богдан легко спрыгнул с коня. Скакун был весь в пыли, проделал длинный путь, но несмотря на это он гарцевал на месте, и был готов продолжить везти хозяина. Он был прекрасен, черный с белыми пятнами на боках, его стать была видна, даже тем кто не разбирался в скакунах, таких коней можно встретить только у генералов, или в царском дворе. Есаул подал поводья стоявшему рядом казаку, посмотрел ему в глаза. Тот сразу понял, что коня надо разнуздать, покормить и присмотреть за ним.

- Вашбродь баньку прикажите? - спросил услужливо молодой казак, с коротко стриженой головой, он улыбался и трогал рукой едва показавшиеся у него под носом усы, было видно что он ими уже гордился.

- Баню готовь, немного полежу и приду.

Есаул прошел в глубь двора, там под высоким дубом стоял небольшой стожок сена, приспособленный им для сна, и лег там, в прохладе большого дерева. Это было его любимое место для отдыха, запах свежего сена напоминал ему деревню, лежа на душистом мягком ложе, он обдумывал военные действия, или просто мечтал, этого ни кто не знал. У него была отдельная комната в главном доме усадьбы, но есаул даже ночи иногда проводил под открытом небом.

Солдаты стали понемногу роптать, но уже не так, как раньше. У ворот, там, где стояли пушки, беспорядочно толпились новобранцы в еще новом обмундировании, еще не видавшие трудностей воинской службы. Перед висящим на стене зеркалом они рассматривали себя со всех сторон. Два молодца осмелились подойти к пожилому солдату, который сидел на длинной скамейке перед столом, и чистил винтовку:

- Скажи, отец, кто такой этот есаул и почему пользуется таким авторитетом у солдат?

Солдат был высокого роста, седые волосы, длинные идеально подстриженные усы, умный взгляд. Все это предавало ему важный вид, его форма была очень старой с заплатками, она уже потеряла свой первоначальный цвет. Солдат провел руками по пуговицам будто проверяя на месте они или нет, даже показалось что он гордится своей изрядно по-ношеной формой, скорее всего он ее только постирал, ему самому нравился весь его чистый вид, и он как мог обращал на него внимание. Когда новобранцы перестали разглядывать его внешний вид, и обратили свой взгляд на него самого, он сделал умный вид поправил кончики усов и спокойным тоном начал говорить:

- Не знаю, сынки, наслышан только о его небывалой храбрости, будто пули, облетают его стороной, солдат своих бережет и под пули зря не пускает. Но, есть, сынки, про него еще одна история. Про нее вам расскажет друг его, поручик Абрамов. Они с одной деревни, вмести на службу пришли, вместе воевали. Вы бы, солдатики, посмотрели на него, когда он утром мыться будет: на нем, бедолаге, живого места нет. Там и от пули следы, и от сабли, даже от пушки есть, только вот не берет его смерть. Говорят, сама его боится, ведь посмотри: кому одной пули хватит, а в нем только их одних восемь. Его сам главнокомандующий Небольсин Андрей Алексеевич шибко уважает, полный георгиевский кавалер, а награды-то он редко носит.

Генерал Небольсин сидел за большим столом и смотрел в карту. Перед ним за длинным столом сидели командиры полков и ждали распоряжений. Его взгляд, полный мудрости и внутренней силы, выражал уверенность в себе и способность вести войска к победе. Однако внешняя строгость сочеталась с душевной теплотой и искренней заботой о подчерненных. Генерал умел вдохновлять своим примером, поощряя дисциплину и мужество солдат. Для офицеров он был наставником и отцом-командиром, чье слово звучало авторитетно и весомо.

- Сейчас мирное время, - говорил Небольсин,- но нельзя забывать про дисциплину. Вы - командиры полков, не можете навести порядок даже во дворе. А как вы поведете солдат в бой? Они вас и там не будут слушать. Завтра с утра всё молодое пополнение на плац и гонять "до седьмого пота", всех остальных - на строительство новой бани.

Вдруг во дворе стало тихо, так бывает когда в воротах появлялся есаул Кузьмин. Генерал обвел строгим взглядом командиров полков, улыбнувшись загадочной улыбкой, и в то же время строго, как положено, сказать командиру подчиненным:

- Это войско может успокоить и один человек, на строительство бани назначаю старшим есаула. А вы, господа офицеры, пожалуйте завтра в полном составе на плац. Будите учиться командовать личным составом, как говорится: "строем и с песней" . Приказ ясен всем?

- Мне не ясен! - из-за стола встал полковник Зубов, невысокого роста весь его мундир был в пыли, казалось что он проделал длинный путь, прежде чем попасть в кабинет генерала. Его взгляд горел огнем, он был из тех полковников который любил с шашкой на голо, скакать во главе своего полка.

- Что не ясно?- спросил генерал грубым тоном.

- Как мне держать солдат в повинности? Если я не могу наказать, ударить солдата, я не могу даже наорать на него. И всё потому, что они чувствуют ваше покровительство и нечего не боятся! - Полковник выставил грудь вперед ожидая ответа, другие командиры полков встали со своих мест, показывая что они согласны с каждым словом что говорит Зубов и вместе с ним ждут ответа.

Наступила не очень приятная тишина. Небольсин встал, выдержал паузу и тихо заговорил:

- Почему же, полковник, вы считаете, что наш родной русский солдатик вас должен бояться, вы им что - враг? Вы - российский офицер! Вам напомнить, что меня вот такой же новобранец собой от пули заслонил. И вас, Зубов, вы, наверное, запамятовали - эти же солдатики раненого с поля боя выносили. Думаешь, что они своей жизнью рисковали под страхом, что ты им в лицо дашь? И не бояться они должны, а уважать. Вот завтра на плацу вы и завоюете их уважение. Теперь всем понятно, вопросов больше нет?

Офицерам очень не понравился приказ, но они знают: приказы не обсуждаются, они выполняются. Ходить по плацу с новобранцами - это для офицеров большое унижение. Андрей Алексеевич пользовался уважением среди солдат и офицеров, и никто не посмел возразить генералу.

Офицеры жили все в одном большом доме. Семейные занимали две комнаты, как, например, полковник Зубов. Он жил с женой и двумя детьми - гимназистами. Все утро, да и наверно, уже весь день, будут испорчены, так как по приказу комдива предстоит вместе с солдатами ходить по плацу.

- Мария! - закричал он, - где мой крем для сапог? Опять его на месте нет!

Маша, жена Зубова, вышла из спальни. Не обращая внимания на раздражительность мужа, спокойно подошла и сказала:

- Милый, крем не нужен, сапоги я тебе уже почистила.

Зубов хотел было что-то сказать жене, еще более неприятное, но Маша стояла и улыбалась, склонив голову на бочек и подперев ее ладошкой. Полковник промолчал. Придраться не к чему, да и чего к жене придираться? "Она - то в чем виновата?",- выходя из квартиры, подумал он. "Как ловко может Маша сглаживать конфликты".

Из квартиры напротив вышел майор Лукаржевский, тоже в плохом настроении. Но у него был веселый характер, позволяющий даже в трудное время найти причину пошутить или посмеяться над кем-нибудь. Майор тоже был женат, но часто забывал об этом, особенно когда видел молодых хороших девушек. Он не пропускал ни одной юбки; жена поначалу скандалила с ним, уезжала домой к родителям, но когда у их родился третий сын, она успокоилась и не обращала внимания на измену мужа. Лукаржевский поздоровался с Зубовым, и они вместе пошли вниз. Там на выложенной камнем мостовой их уже ждали капитан Березников и прапорщик Иванов.

- Привет, Сереженька!- улыбаясь, сказал Лакаржевский, - что, пошли на плац, погуляем.

- Эх, майор, шуточки у вас,- ответил Иванов.

- Да не унывай,- продолжал он,- вот есаул построит баню - попаришься там, я тебе девочку подгоню, самую лучшую, она тебя про парит до самых костей!

- Ой, да не надо мне никого, у меня Наташа есть.

- Дружище, не переживай, мы и Наташе подго...

- Майор, прекратите ехидничать, - перебил на полуслове - Зубов. Имейте совесть, право сейчас не до ваших неуместных шуток.

- Не понимаю, господа, вашего тона. Вы обижаетесь на Небольсина, что заставил ходить по плацу, но смею вам напомнить, что мы пока в армии.

- Нам придется ходить по плацу с низшими чинами, - сказал Зубов - мало того нам придется ходить с новобранцами. Представляю, какое посмешище получится.

- Ах, вот что волнует господ офицеров, смею вас уверить, что может нам придется с ними еще и на войну идти, представляю как вам будет неприятно находиться с низшими чинами в одном окопе. - С ехидством сказал майор.

- А вот интересно, почему Богданушка наш не идёт на плац, а идёт в баню, - Зубов нахмурил брови, - Ну я ему сейчас скажу.

Тем временем они подходили к расположению полка. Часовой, стоявший на воротах, громко крикнул:

- Смирно!

Кто был рядом, встали по стойке смирно. Вчетвером они пошли вглубь двора, где спал есаул.

- Встать! - крикнул полковник.

Кузьмин медленно встал, не обращая внимания на Зубова, прошел к умывальнику. Непослушание привело командира в бешенство, он хватал воздух ртом подбирая нужные слова. Есаул, не обращая внимания на рассерженного Зубова, снял с себя рубаху и начал мыться. Вся спина есаула была в шрамах, под правым плечом виднелся огромный шрам, левое плечо пересекал шрам видимо от сабли, четыре маленьких отверстия от пуль. Израненное тело ветерана привело в чувство полковника, еле слышно выдавил из себя слова:

- Извини, есаул, - полковник отдал честь, щелкнул каблуками и ушел прочь.

Андрей Савкин, не сводя глаз, пытался посчитать все шрамы на изувеченном теле ветерана, определяя, от чего шрам: от пули или от осколка. Новобранец на миг представил такие шрамы на своем теле, и он невольно вздрогнул.

К Богдану подошел поручик Абрамов:

- Кум, дай мне двух солдат, надо на почту съездить?!

Савкин и Зайков подбежали к поручику:

- Ваше благородие, возьмите нас, - поросился Слава Зайков, он встал по стойке смирно, изображая из себя хорошего солдата

Абрамов осмотрел новобранцев с ног до головы, и строгим голосом сказал:

- У входа карета, бегом туда.

Пыльная дорога петляла по горным хребтам, то поднималась вверх, то спускалась. Пейзаж менялся один за другим. Мы ехали то по песку, то по камням. В окно почтовой кареты было видно, как вдали с очень высокой горы стекал горный ручей, и чем ниже он стекал, тем шире становился у подножия горы. Это была маленькая речка, с очень быстрым течением.

- А скоро ль вернемся? - спросил Зайков.

- Если все будет хорошо, то думаю, к завтрашнему вечеру вернемся.

- Ну, если дорога такая длинная, то может, вы нам расскажете, про то, как вы воевали на Кавказе, про друга вашего Кузьмина. Глядишь, и дорога станет короче.

- Что вам рассказать? Про все рассказать никакой дороги не хватит. А хотя... Дорога и впрямь дальняя, попробую.

ВОСПОМИНАНИЯ

- Родились мы с Богданом под городом Мценском, что в Орловской губернии, в деревне Ядрино. Деревня наша стоит прямо в лесу. Здесь вот видите красота какая, а там еще красивее. Под горой у нас река Зуша течет. Ох, и рыбы там! Я сам лично поймал сома на пять пудов, два часа вытаскивал. Чуть самого меня в реку не утянул, но всё же я его вытянул. Охота там: кабаны, олени, медведи, кого хочешь, лови. На медведя с рогатиной ходили, короче, лучше места на земле нет. А как приятно пробежать утром по росе босиком, по сплошному ковру, расцвеченному яркими луговыми цветами. Прибежать на луг и просто поднять голову вверх: небо ясное, утренняя заря не пылает пожаром: она разливается кротким румянцем. Приветно-лучезарное солнце мирно всплывает под узкой тучкой, а потом погружается в её лиловый туман. Потом хлынут играющие лучи, и весело, и величаво словно взлетая поднимется могучее светило. И даже постоянное чувство голода, преследующее нас всё детство, не может испортить такую прекрасную картину, созданную самой природой. Родители наши еле сводили концы с концами, нам приходилось с утра до вечера помогать им и в поле, и на огороде.

В Мценском уезде распространено мельничное дело. На реке Зуше и ее многочисленных притоках стоят мельницы, крупорушки. Много мельниц было в Мценске. Только на реке Ядринке их было три. Мы тоже сеяли в поле зерно, излишки продавали на базаре. А у дома сажали все, что можно продать или съесть. И все бы ничего, да вот Дмитрий Матвеев, местный барин - «кровопийца», обложил оброком по сорока рублей с тяга, да ещё мы должны были ежегодно поставлять по тридцати яиц и по пяти куриц, так же ходить всякий день на работу. Работать на него, да ещё иметь три осьмушки десятины земли, которою должны сами кормиться, да ещё барина кормить. Хоть по миру иди, поди в ту же пору. Знаки подобострастия он принимал как надлежащую дань. И никто из крестьян не дерзал отказываться от его буйных увеселений. Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную волю всем порывам пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума. Почти каждый вечер барин бывал навеселе. С крестьянами и дворовыми обходился он строго и своенравно. Поначалу ходили жаловаться в Мценскую прокуратуру, но Матвеев купил там всех, и на каждую нашу жалобу он отвечал нам повышением оброка. Так что, детства у нас с Богданом, можно сказать, и не было. Дома у нас стояли рядом, родители дружили, и мы росли как братья. Чуть подальше от нас жила семья лавочника, была у него дочь Алена - красавица на всю деревню. И была у них дружба с Богданом, можно сказать - любовь. Ох, и дрались мы за нее: с городскими, и так, кто косо посмотрит на Аленку, а рука у Богдана всегда была тяжелой, никто не мог на ногах устоять.

Когда подросли, и было нам уже лет по двадцать, мы с Богданом стали ходить в город, на работу: разгружали вагоны на вокзале, и баржи на пристани. Платили мало, но сразу на руки, и мы могли что-то купить, да и оброк было легче платить. Так, понемногу, у Богдана набрались деньги на свадьбу с Аленой. Отец ее поначалу был против, но, видя какая меж ними любовь, согласился, и родители назначили день свадьбы. Надо сказать, в Ядрино такой гулянки еще не было: веселилась и пила вся деревня. В тот же день к барину приехал сын из Германии. Обучался он там наукам всяким. Проезжая мимо, барин решил зайти посмотреть на молодых, да сына своего показать. Сынок, такая же тварь, как и его папаша, был изрядно пьян. Выйдя из кареты,направился, расталкивая людей, прямо к молодым. Я рядом встал, зная, что Богдан лишнего не стерпит, стал меж них и не пускаю молодого барина.

- Барин, поздравьте их, да идите с миром, - говорю ему.

Но он не унимается, ему непременно хотелось поцеловать невесту. Ссору уладил старший Матвеев. Подошел к сыну, стоявшему рядом с Богданом, и говорит:

- Погодь, негоже молодым праздник портить. Пойдешь ко мне работать? - и смотрит так противно в глаза Богдана.

- Нет, не пойду! - резко ответил Кузьмин.

- А что так?

- А не с руки мне, да и в городе у меня работа есть, - не отступался мой друг.

Богдан смотрел ему прямо в глаза, а барин привык, когда перед ним голову преклоняют, и от этого становился ещё злее.

Отец Алены налил стопку водки и сказал, протягивая барину:

- Барин, поздравьте молодых! Радость - то какая у нас.

- Завтра утром придете ко мне, решу, что с вами делать, - не унимался Матвеев.

Сквозь толпу барин шел быстро, его свита расталкивала людей. Надо сказать, что без охраны он не ходил даже в уборную. Видно, боялся гнева людского. В свите у него было человек пятнадцать настоящих головорезов, все были «не наши», местных он не брал. Люди говорили, что он их от тюрьмы откупал, и они за это были преданны, как собаки хозяину.

Бывало,что кто возразит барину или поругается, пропадал человек и все. Поэтому и боялись его люди, а он за малейшие провинности наказывал как хотел - публичные избиения были в порядке вещей. Даже кто плохо поклонился ему, сразу наказывали плетьми. Любую девку из деревни брал, приводил к себе в покои и делал, что вздумается. Вот мы и боялись в тот день, что может погубить семью молодую. Да и Богдан не смолчит, если Аленку кто обидит. Я предложил ночью уехать из деревни, но все же решили утром идти к Матвееву. « Будь что будет,- сказал я, - как хотите, но я пойду с вами». На том и порешили.

Брачная ночь молодым была, конечно, испорчена. Я остался около их дома, на лавке. Огляделся кругом: торжественно и царственно стояла ночь; сырую свежесть позднего вечера сменила полуночная сухая теплынь, еще много времени оставалось до первых шорохов и шелестов утра, до первых росинок зари. Луны не было на небе: она в ту пору поздно всходила. Я всё думал о прошедшем дне и не мог уснуть. Петухи пропели рано, но я не спал, все лежал и думал: «Как земля такую мразь носит, и сколько еще таких людей на земле живет. И почему хорошие люди все бедные, почему с богатством становятся злее. Может, злой рок над Россией висит? Почему, кто работает,ничего не имеет? И так было и при моем деде, и до него, наверное, будет и после меня, и над моими детьми будет издеваться этот сынок барский. Нет, лучше я умру сегодня с другом героем, чем пресмыкаться всю жизнь.»

Домой я ночевать не ходил , так у дверей молодых и провел ночь . За этими думами меня и застал Богдан , выйдя из комнаты усталый, но счастливый:

- Ну как, дружа, ночка? - спросил я.

- Да... ничего, - ответил он и стыдливо спрятал глаза, - ты-то как здесь на лавке спал? Я думал, ты домой пойдешь.

- Да у тебя лавка, как у меня дома печь, вот только кровать у тебя скрипела, спать не давала. Как там Аленка? Живая?

Вдруг дверь открылась и на пороге появилась Алена. По ее виду было понятно, что весь разговор она слышала. Богдан по - детски обнял меня и мы побежали на речку.

Река Зуша текла за деревней. Мы купались, как в детстве резвились и брызгались, хотя вода по-весеннему была холодна. Вдруг Богдан резко остановился и строго сказал:

-Ты со мной сегодня не пойдешь! Понял?

- Нет.

- Понимаешь, я не смогу смолчать, если они Аленку тронут. А если я их трону - они меня в живых не оставят. Сам знаешь: я не хочу, чтобы с тобой тоже ...

Я прервал его на полуслове:

- Подожди, ты хочешь, чтобы я остался жив.

- Ну…

- Даже если с тобой что случится?

- Да!

- Тогда скажи: как мне жить, как людям в глаза смотреть? Понимаешь, в жизни бывают моменты, когда лучше умереть с другом, чем жить одному и всю свою жизнь казнить себя за трусость.

Богдан посмотрел на меня и сказал:

- Знаешь, если у меня есть такой друг, как ты, то жизнь я прожил не зря.

- Ну, хватит, а то я смотрю, ты уже помирать собрался. Знай, мы им просто так не дадимся, возьмем с собой прутья, может хоть двух, трех молодцев с собой прихватим.

- Подожди, - сказал Богдан, - надо подумать. Пойдем к ним, когда половина охраны уедет муку в город отвозить. Их останется человек семь – восемь, возьмем прутья побольше.

Так за разговором незаметно подошли к воротам, из них к нам навстречу выбежал перепуганный отец Богдана. Сказал, что барин за ними уже посылал.

- Богданушка, бежать вам надо. Не простит он, что не поклонился ему. Беги, сынок,беги.

- От себя не убежишь.

- Может, сынок,ты и прав, пойди к барину, в ноги упади, прощения попроси. - Хорошо, я так и сделаю, - ответил сын отцу и вошел во двор.

Войдя, мы увидели Алену. Она была уже одета. «О, как она красива!- подумал я, за такую и на смерть можно идти, и на каторгу».

Из забора мы вытащили два железных прута, приготовленные специально для такого случая, деревенский кузнец изготовил хорошее оружие для самообороны, с таким было не страшно идти в гости к Матвееву. За этим занятием нас застала Алена: - Вы что надумали, погубить нас захотели? Попросим у барина прощения, он добрый, он простит. Да и собственно, что мы сделали, может он нам хочет работу предложить, а вы на него с дубинками.

Ее слова со слезами на глазах как-то убедительно звучали, и мы подумали, может и правда пронесет, но прутья под рубаху положили.

Подходя к дому барина, мы увидели, что две телеги с зерном были уже загружены. Специально замедляя шаг, мы ждали, пока телеги отъедут. Они не заставили себя долго ждать. На телегах уехали семь человек. Это хорошо. Значит, осталось пять - шесть.

Дом Дмитрия Матвеева был самый большой в деревне - в два этажа. Первый этаж занимала прислуга, свита, второй этаж занимал он со своим сыном. Жена барина давно на себя руки наложила - довел гад. Вокруг дома был высокий забор, через который перелезть без веревки было нельзя.

Войдя во двор, мы остановились. На большой скамье, как на троне, сидел Матвеев. Рядом - его сын, худощавый с противным крысиным лицом.

- Ну? Что встали? Я за вами уже посылал! Я не люблю ждать.

- Ну, брачная ночь,- краснея, сказала Алена.

- А ты чего приперся,- барин свирепым взглядом посмотрел на меня.

- Я подумал,вы им работу предложите, может и мне что найдется.

- Нет. Для вас обоих - нет, а вот для этой красотки найдется работа, на заимки у моего сына. Вы пошли вон отсюда. А она начнет работать прямо сейчас.

- Нет. Работать она здесь не будет!- громко и уверенно сказал Богдан.

- Гоните их в шею, а ее в мои покои, - Матвеев встал и пошел в дом.

Здоровый мужик хотел взять Алену за руку, но Богдан стоял рядом и нанес ему такой удар, что он отлетел на несколько метров и упал без чувств. Мы достали прутья, встали спина к спине и приготовились к бою. Я крикнул Алене:

- Беги!

Она убежала, но из-за ворот продолжала смотреть. Барин не ожидал, что так получится и какое-то время стоял в недоумении, но потом, оценив обстановку, видя, что мы готовы на все, как будто ни в чем не бывало, сказал: - Зачем ты его ударил? Ну не хочет она работать и не надо. Пошли вон!

Мы какое-то время стояли в недоумении и не могли поверить, что он нас отпускает. Мы были готовы к любому повороту, но только не к такому что барин нас просто отпустит.

Дней десть мы не видели ни барина, ни его холуев. Но, однажды утром к нам во двор пришли солдаты и сказали, что я призван на военную службу сроком на пятнадцать лет. Нам стало понятно как барин отомстил. Вот сволочь, наверное, и к Богдану тоже пришли солдаты. Как же он будет с Алёной расставаться - ведь любовь у них. Я махнул через забор и сразу услышал плач женщин. Посреди двора стоял Богдан. Вид у него был рассеянныйи, казалось, что мой друг не понимает происходящего. Я спросил у стоявшего рядом офицера:

- Когда мы едем?

- Да время еще есть. Поезд в восемь вечера, прощайтесь, собирайтесь в дорогу на Кавказ поедем. А на меня не серчайте - я тоже человек подневольный. Слышал, что Матвеев сильно хлопотал о том, чтобы вас в армию забрали.

Офицера посадили за стол, принесли еды, накормили солдат, что с ним приехали. Алена с Богданом закрылись в комнате и долго говорили. Родители наши накрыли один большой стол, позвали родных, соседей. Проводы отметили как надо.

Уже во второй половине дня собрались уходить на вокзал. Проходя мимо барского дома,Богдан спросил: - Ваше благородие, позволь с барином проститься.

- Ну, давай, прощайся, - разрешил офицер.

Матвеев вышел из дома и с ехидной улыбкой посмотрел на новобранцев. Мы направились к нему. Поравнявшись, Богдан, смотря в упор в противное лицо, сказал:

- Слушай, скотина, если ты или твой выродок хотя бы посмотрите в сторону моей жены, я приду и убью вас обоих. От таких слов барин побагровел от злости и, повернувшись к своим холуям, заорал так, что услышали не только они, но ивесь двор:

- Высечь его.

Офицер, подошел ближе, сказал:

- Это уже не ваш человек. Это - собственность российской армии. Потом высечешь. А пока мы его стрелять научим, башки козлам рубать, и вот потом высечешь, если сможешь.

- Офицер, вы угрожаете мне? - растерянно спросил барин.

- Помилуйте, барин, я говорю про козлов, надеюсь, вы не один из них. А впредь запомни: мы своих солдат в обиду не даем. Ну, мы пошли, а ты думай здесь и не забывай то, что я тебе сказал.

Друзей провожала вся деревня до самых ее окраин. Отец Богдана, шел рядом, давал наставления:

- Сынок, ты за жену не переживай, мы ее в обиду не дадим. Думается мне, что припугнул ты его хорошо. По нем видно было, что боится, иначе не держал бы такую охрану. Ну, а что служить тебе, значит судьба твоя такая.Родину, сынок, тоже надо защищать! Ведь сколько врагов на нас нападало, французов вон только побили, а народу сколько полегло?! Ты только с головой воюй, вон, дядька твой, всю войну прошел - крест имеет. До Парижа дошел, и не одной царапины. Вот так и ты: где надо - полежи, а где надо - первым в бой иди. Знай: трусов у нас в роду не было, и ты не опозорь наш род.

Алена, взявшись за руку мужа, шла молча, слезы лились по щекам. Она и не пыталась их вытирать. Богдан шел рядом, не находя слов утешения, только сильнее прижимал её к себе. Слушая отца, он все думал: "Как Алена будет одна пятнадцать лет? Приду домой - мне будет тридцать пять. Да Матвеев тут еще, все - таки хорошо я ему сказал, и видно было по глазам, что я его напугал. А как офицер ему хорошо сказал про козла. Надо при случае его поблагодарить".

- Вот и последний дом, давайте прощаться,- сказал я и обнял отца с матерью.

Все стали обнимать нас и плакать, особенно наши мамы да Аленка. Я тогда еще подумал, придется ли свидеться, ведь срок то очень большой. Женщин успокоил дядя:

- Ну, что вы плачете? Негоже так, чай войны сейчас нет, хорошо будут служить, глядишь - и на побывку приедет.

Это всех утешило, родные успокоились и начали расходиться, договариваясь о письмах. Богдан отвел в сторонку соседа по кличке "Ученый", который и правда был ученым - читать умел. Он и нас с Богданом научил всем наукам, какие знал.

- Дядь Наум, ты если что тут, отпиши?

- Хорошо, Богданушка, не тревожься, сделаю все чередом, ты вернись только живой и здоровый.

"Учёный" и Богдан крепко обнялись. Мы вышли на дорогу, а все наши односельчане стояли на холме и махали платками, пока мы не скрылись. На душе стало очень тоскливо. Я взглянул на друга - в его глазах стояли слёзы.

Мы шли молча до самого Мценска. Солдаты и офицер думали о чем-то своем, может бытьвспоминали, как так же и их когда-то забирали.

Богдан подошел к офицеру:

- Спасибо вам, господин офицер.

- За что?

- Ну... что вступились за меня перед барином.

- А, солдат, пустое, знал бы ты, как мне хотелось дать в морду этому барину. У меня и у самого такая история, да почитай у всех солдат похожие истории. Помещики отдают в солдаты, неугодныхи непокорных, а хороших и смирных они держат возле себя. Но ничего, по себе знаю: из таких как вы, хорошие солдаты получаются.

Я подошел поближе и спросил:

- А что у вас за история? Может расскажете, как вы пришли в армию?

- Да почти, такая же как у вас. А вот у моих родителей похуже будет. Жили они в селе Пашутино после войны с французом. Помещица там была Аграфена Шеншина. Отличалась она особойжестокостью. Сколько ж люду погубила, всю семью порешила: отца, мать, деда. Мал я тогда был, но помню, она не просто убивала, а издевалась:руки, ноги отрезала у людей и только потом убивала, много было у нее помощников таких же больных, как она. Жаловались на нее, в Москву писали, и только в 1817, уже в престарелых годах ее осудили заключить навсегда в женский монастырь. Ее бы на плаху надо, а они - в монастырь. Знаете, что самое сложное в солдатской жизни?

- Что?

- Подавлять крестьянские восстания. Много наших переходили на сторону восставших и принимали смерть от своих же солдат. Но хочу сказать, что не все помещики плохие. Вот у моего свояка в Тульской губернии живёт помещик. Всем крестьянским детям школу открыл, оброк не такой как у нас, зато и любят его крестьяне. А когда было восстание, крестьяне вступились за помещика, помня его доброту и не дали сжечь его дом. Так что помещики тоже разные бывают.

За разговором мы не заметили, как подошли к церкви, где стояли еще десятка два таких же новобранцев, как и мы. Вид у них был, похожий на наш. По своей воле, наверное, в солдаты не ходят. С моим веселым характером мне хотелось как - то пошутить, подбодрить ребят, но в голову ничего не приходило.

- Ну, вот и все,- сказал офицер, подходя ближе, - не поминайте лихом. Моя миссия закончена, теперь у вас будут другие командиры. Я вам так и не представился. Зовут меня Жуков Николай Николаевич, я живу на улице Безбожной, дом №16. Если будет возможность заходите.

- Спасибо вам, Николай Николаевич, за рассказ душевный, за помощь, за понимание. Я думаю, что если в армии есть такие офицеры как вы, там можно служить,- сказал Богдан,пожав офицеру руку. Жуков по- военному козырнул и ушел. Я посмотрел на друга и сказал:

- Молчишь, молчишь, а как скажешь - опять ты меня удивляешь.

Стоявшие рядом ребята спросили:

- А почему офицер вам честь отдает?

Я подошел поближе к ним, чтобы все слышали и, показывая на Богдана, ответил:

- У него отец - полковник.

Рыжий парень аж присвистнул:

- А че ж, он в солдаты?

- Это у них семейная традиция такая, отец его тоже с солдат начинал.

Богдан думал об Аленке, о родителях, не слушая, что я говорю и не понимая, почему все на него так смотрят.

Перед отправкойнас всех завелив церковь. В церкви батюшка прочитал молитвы, мы помолились за семьинаши, за судьбу свою горемычную, поставили всем святым свечи и вышли. Всехпостроили в строй и повели на вокзал, там уже стоял поезд, пуская пар. У вагона стояло еще человек тридцать. Все терпеливо ждали команду на погрузку. Рядом стоял солдат лет сорока и говорил:

- Давно в южное направление не посылали столько солдат, видно, что-то затевается там с турками, не иначе скоро война.

Рыжий подошел ко мне тихонько спросил:

- Слышь, спроси у друга, че - война шо ли, а?

- Ну да, а чего мы тогда здесь с Богданом делаем?

- Слышь, ну а когда, а?

Народ сгущался вокруг нас слушали внимательно веря каждому моему слову. Меня несло:

- Вот к зиме и начнется. Мы специально пораньше пошли, чтобы подучиться малость. Стреляю я плохо, а без ружья ты не воин.

Рыжий не унимался:

- А че твой друг такой грустный, ежели он по своей воле в солдаты идет?- Вот тебе что надо от службы: поесть вволю, да поспать. Так?

- Ну так!

- А ему надо в офицеры выбиваться, понял?

- Понял, - ответил рыжий,- тяжело ему будет, но может папаша поможет?

- Нет, он должен сам, сила воли у него большая.

Кто-то издалека крикнул по вагонам. Мы стали грузиться, Богдан последний раз оглядел вокзал в сердце защемило, он сделал над собою усилие чтобы успокоиться. В вагоне лежала солома, было ясно, что лежачих мест всем не хватит.

Рыжий услужливо всех растолкал, и пригласил меня с Богданом в дальний угол, где соломы было больше. Абрамов проверил свое лежачее место, понравилось.Что этот рыжий хочет? - спросил Кузьмин.

- А я знаю? Уважает, наверно.

- Мы легли на солому. Богдан сразу уснул, я подумал про него: намыкался, бедолага, поезд дал длинный гудок и тронулся. В маленькое окошко было видно, как проезжали старинную Мценскую крепость на горе, где видны были еще развалины былой славы по углам еще стояли высокие деревянные башни. Сколько пришлось пережить Мценским жителям, сколько раз пришлось им отбиваться от врагов за этими стенами. Проехали Стрелецкую слободу, начался лес, где-то там наша деревня. Придется ли свидеться с родителями еще, иль убьют в дальней чужой сторонке? Я повернулся к своим новым товарищам. Все они смотрели то на меня, то на моего друга и чего-то ждали. Я про себя подумал: соврать им еще что-нибудь? Ан нет, пусть пока это переварят, а я лучше посплю.

Проснулся я от того, что меня теребил Богдан:

- Слышь, Колюха, про какого полковника они у меня спрашивают? Про какую войну я им должен рассказать?

Позади него стоял рыжий и еще человек десять и с нетерпением ждали, что я отвечу. -Богдан, ну что ты злишься, ты же не сказал, чтоб я про твоего отца - полковника не рассказывал , да и что такого, что я рассказал? Пусть знают, мы ж теперь как одна семья, что ж тут скрывать.

Богдан недовольно посмотрел на меня, махнул рукой:

- Трепло ты.

И лег рядом. Я встал - надо было продолжать.

- Вот нашел тайну, все равно рано или поздно узнают. Полковник - это не прапорщик.

Все посмотрели на сына полковника как-то с сожалением. Поезд остановился, рыжий подошел к Богдану и спросил:

- Что за город?

Кузьмин выглянул в окно, на доме написано: Орел. Наверное, это был вокзал. Там была большаястройка. Рядом с вагономходили строители: они что-тоносили, пилили доски большой пилой, в вагон проник запах ели, опять вспомнилась деревня.

- Орел,- ответил Богдан рыжему, - вон написано - читай!

- Да я не шибко грамотный, - сказал рыжий и посмотрел в окно.

Я про себя подумал: хорошо, что нас дядя Наум грамоте обучил. Дверь в вагон открылась и человек в военной форме спросил громким командным голосом: - Кто старший в вагоне? - все сразу посмотрели на Богдана, а он - сурово на меня.

- Я, – ответил Богдан,подходя к офицеру.

- Смотри за чистотой, кто будет хулиганить, докладывай лично мне. Дорога дальняя мало ли что может быть. Я - начальник поезда, капитан Марков. Понял?- Слушаюсь, ваше благородие!

На восьмой день пути поезд остановился где-то в чистом поле. Все кто был в нашем вагоне, сошли, оглядели чистую поросшую не высокой травой степь. Верхом на коне сидел совсем молоденький прапорщик, было видно, что он нас давно поджидает, вся его форма была в пыли. Прапорщик приказал всем построиться и следовать за ним. Местность была совсем не такая, как у нас: то спуск, то подъем. Здесь была ровная степь, сколько не всматривались вдаль путники так нечего и не видели. И жарче здесь намного к полудню солнце стало печь сильнее.

- Пить хочется, - сказал Богдан прапорщику.

- Потерпите еще немного, скоро придем к роднику, там и напоят вас и накормят.

Вскоре показался маленький лесок, он рос вокруг небольшого озера, среди деревьев горел костер, над костром висел большой котел, запахло мясом. Солдат в форме большой палкой мешал приготовленную еду, и косо поглядывал на новичков.

- Слушай мою команду – крикнул прапорщик – всем обедать, через час снова в путь.

Так шли десять дней и ночей, один раз в день, в каком не будь укромном месте, поджидал солдат он кормил поил и снова шли, на одиннадцатые сутки природа стала меняться степь была уже не такая ровная как раньше. Стали попадаться встречные люди они тоже сильно отличались от нас. Вдалеке показалось какое-то селение. Их жилища тоже резко отличалась от наших: здесь не было деревянных изб как у нас. В основном стояли каменные дома. Но большинство домов было бедных, похожих на наши "мазанки". Мы шли по узкой улочке. Жители деревни выходили из своих домов и оглядывали нас; женщины ходят, как в мешке - одни глаза торчат. Я спросил у того, кто шел рядом:

- Почему женщины прячут лицо в мешок?

- Это чадрой называется, - ответил кто - то сзади.

- И зачем прятать лица?

- А кто их знает! Басурмане...

- Да,- сказал я, - во попали, и что - нам с ними пятнадцать летжить?

- Да нет, они тебя убьют скоро.

- Почему?

-Русским нельзя смотреть на их женщин. А ты пялишься как на своих. Вот ночью придут в казарму и кровь тебе пустят.

Все вокруг как то примолкли. И ужес опаской поглядывалина глазеющих вокруг местныхжителей.

- Пусть сотню солдат ищут! - сказал спокойно Богдан.

- Зачем? - спросил все тот же знаток Востока.

- Я встану на защиту Николы, и посмотрим, каким цветом у них кровушка: красна или черна, как они сами.

Возражать "сыну полковника" никто не стал. Наутро следующего дня показался какой-то город. В нем были длинные, но узкие улицы. И дома казались побогаче. Мы шли по главной улице города. Жители города глазели на нас, оглядывая с ног до головы. Я повернулся назад, ища глазами того, с кем только что говорил.

- Слышь, знаток востока. Они на нас так смотрят. Я надеюсь, нас здесь не скушают. Что-то они голодными глазами глядят.

За городом было небольшое селение, вроде нашей деревни. В самом конце этого селения мы увидели большой забор. С дальней стороны были высокие, полуразрушенные стены древней крепости. По углам стояли сторожевые вышки, на которых стояли караульные. Они пристально нас оглядывали. Тот шутник, что шел позади, сказал:

- Вот, друзья, здесь мы и проведем свои лучшие годы.

Глава 2

Глава 2

Ворота открылись, перед нами открылась очень большая территория, на которой было не меньше тысячи солдат, каждый из которых занимался своим делом. В центре туда-сюда ходили солдаты. Некоторые из них были уже с седой бородой, и все равно ходили, не смотря на чин и возраст. С правой стороны были казаки, они на полном ходу рубили шашкой горшки, висевшие на палках. Я подумал: "Вот бы попасть к казакам". Подошел к Богдану:

- Послушай, друг. На коне - не пешком, пойдем попросимся "в казаки" , может возьмут , ведь не было в деревне лучше наездников, чем мы.

- Ну, в общем, да, – спокойно сказал Богдан.

- Чего "да" ? - не отставал я от друга.

- Можно в казаки.

- От тебя слова не добьешься, я не пойму: ты хочешь или нет?

- Надо осмотреться, потом видно будет.

- Мне в казаки хочется, может не зря нас дядька твой верховому делу учил, может годится, а?

Дядька Богдана, когда пришел с войны, захотел из нас сделать наездников. Сначала он посадил насна бревно, дал камень в ноги, и мы должны были его держать. Это для того, чтобы ноги были сильные: во время боя конем ногами управлять, а руками врагов бить. Когда мы научились управлять конем, он дал нам палки в руки и учил бить сразу двумя руками. Много прошло времени, пока мы научились, ведь тот, кто владеет двумя мечами, непобедим, и мне казалась, что равных нам у казаков нет. Поэтому мне хотелось попасть к ним. Прапорщик, что нас привел, подождал, пока мы напились, крикнул:

- Стройся в баню, пойдем грехи смывать.

Баня была хорошая, с березовым веником, интересно: откуда веники? Берез я здесь не видел. После баньки нам выдали форму. В новой форме мы казались все одинаковые, я никак не мог найти Богдана, а он сидел рядом.

- Да, у казаков форма лучше, - сказал Кузьмин.

- Конечно, лучше, пойдем проситься?

- Погоди, оглядеться надо.

- Ну гляди, гляди.

Ужин был по распорядку, нас поселили в отдельную казарму, показали, кто где будет спать. Прапорщик всё объяснил и ушел. Утром нас разбудил громкий крик дежурного:

- Сотня, стройся!

Итак, началась наша служба. Перед строем стоял офицер с суровым видом и очень громко говорил:

- Меня зовут штаб-капитан Павлов Андрей Ильич! Ко мне обращаться: Ваше благородие. Передо мной стоит задача: в кротчайший срок сделать из вас солдат. Я со своей стороны буду от вас требовать все, что захочу. Вы со своей стороны будете выполнять все, что я вам прикажу. Всем все понятно?

- Так точно, ваше благородие.

Вот так и пошли наши деньки солдатской, нелегкой службы. С утра до вечера мы только учились ходить левой, правой, туда, сюда. Хуже всего приходилось переносить жару, вода всегда была теплой, вонючей. За малейший проступок заставляли стоять на одной ноге и час, и два. И это самое легкое наказание. Бывало, рассказывали, за злостное нарушение дисциплины проводили сквозь строй - редко кто выживал после такого побоища.

Офицеры в полку были разные, нам с Павловым не повезло - очень суров был, не жалел нас, будто не люди мы. К концу месяца мы понемногу стали втягиваться в службу. Как-то капитанвызывает Богдана к себе и спрашивает:

- Кто твой отец?

- Крестьянин.

- А у меня другие сведения. Грамоте обучен?

- Так точно, ваше благородие обучен.

- И говоришь, что ты - крестьянский сын?

- Так точно.

- Ну ладно, иди, - с недоверием сказал Павлов.

Рядом на стуле сидел урядник в казацкой форме, уже в годах, он с вниманием оглядывал Богдана и поглаживал свою бороду.

- Вашбродь, он нормально служит, ничем не отличается от других.

- Ты меня не учи, позови ко мне Абрамова.

- Вашбродь.

- Все, пошел вон!

Через минуту я уже стоял на пороге.

- Разрешите, ваше благородие.

- Да, проходи.

Я прошел в темную комнату. В ней было только одно окно и то было похоже на бойницу, рядом с окном стояли ружья. Я окинул их взглядом: должно хватить на всю нашу сотню. Павлов оглядел медленно меня с ног до головы и начал:

- Скажи - ка мне, Абрамов, почему ты всем говоришь, что Кузьмин - сын полковника, а он сам это отрицает. Ты ведь с ним с одной деревни, так?

- Так!

- Ну, вот и расскажи, а то мне непонятно. А я очень не люблю, когда что-то не понимаю, я в своей сотне должен знать все,- уже со злобой сказал Павлов.

Я решил для себя: если начал врать, то надо врать до конца.

- Ваше благородие, это очень длинная история.

- Я слушаю, - уже с яростью в голосе сказал Павлов.

- Его отец еще не закончил гимназию, - начал я, - французы заняли нашу деревню, все, кто мог защищать Родину,держать оружие в руках, ушли, кто в партизаны, кто в армию. Семен, так звали его отца, попал служить в армию генерала Барклай де Толли. Был у него ординарцем, всю войну прошел, дошел до Парижа. По окончании войныего ждала академия генерального штаба.

Меня несло. Капитан и урядник очень внимательно слушали, мне это нравилось, и я продолжал:

- После генштаба Семен приехал в деревню к Марфе. У них вскоре родился сынок Богдан. Но после Москвы и Петербурга Семен не смог жить в деревне; люди говорили, что в Москве у него есть еще жена, дочь Московского губернатора.

Павлов при этих словах аж со стула подпрыгнул, подошел к окну.

«Вот блин, наверно губернатора я зря затронул», - я помолчал.

- Дальше что?

- Богдан хотел, чтобы отец жил с ними и из-за этого они сильно ругались с отцом. Семен всегда говорил, что он с самых нижних чинов до полковника дослужился. Поэтому Богдан и пошел служить добровольцем. Ну и я с ним, вроде как ординарцем.

- Какое образование вы получили?

-Гимназия ивсе.

-С таким образованием он выше поручика не поднимется, да и это звание еще надо заслужить.

- Он надеется на скоро грядущую войну.

При этих словах Павлов резко спросил:

- Какая война? У нас перемирие.

- Ой, господа, не выдавайте меня, но Богдан сказал, что война будет через месяц, может - два, с мюридами вновь.

- Кто ему сказал? - спокойно спросил капитан.

- Эти новости из самого Петербурга.

- У нас сними перемирие, - повторился капитан.

- Да я почем знаю.

- Ладно, ступай, солдат.

- Господа, прошу,не выдавайте меня, Богдан убьет меня,если узнает, что я вам про его семью все рассказал.

- Хорошо, ступай.

Я вышел. Пройдя немного, увидел стоявшего Кузьмина.

- Ты че тут?

- Тебя жду!

- Зачем?

- Хочу узнать, зачем тебя вызывали. Только не ври мне.

- А че мне врать? Хотели назначить меня урядником, но я отказался.

Богдан сильно меня толкнул.

- Сказал же, не ври мне! - он резко повернулся и пошел прочь.

Капитан Павлов сидел за столом, рассматривая карту:

- Послушай, урядник, я в затруднительном положении, не знаю, что

мне делать. Я должен доложить о грядущей войне, но если он врет, меня поднимут на смех.

- Не извольте беспокоиться, вашбродь, пусть будет как есть.

- Ладно, пусть, но к утру подготовь ружья, будем учить стрелять.

- Извините, конечно, но на обучение у нас нет патрон.

- Как нет? - удивился Павлов.

- Да так, нет и откуда им быть? Когда последний раз привозили!?

- Наверное, все таки придется доложить о войне, а то начнем без патрон, навоюем, положим всех, - Павлов оделся.

- Смотри тут, я в штаб.

Полковник Аркадий Степанович Степанов был очень строгим к нижним чинам и очень требовательным к офицерам, мог за серьезный проступок ударить в зубы солдата, но что удивительно: не позволял офицерам бить солдат, и если это случалось, то мог и сам дать по морде офицеру, но никогда не сделает подобного при солдатах.

Аркадий Степанович сидел за столом и пил чай. Рядом был его давний друг - майор Семкин Сергей Александрович: среднего роста, слегкалысоват, крепкого телосложения.За дружеской беседой их застал Павлов:

- Разрешите.

- А, штабс-капитан проходи, садись, давай сразу к делу. Я тебя пригласил вот зачем. Сегодня после обеда придет обоз с оружием. Пушки возьмет майор, а патроны и винтовки поставь у себя. Понял?

- Так точно!

- Завтра с утра начнешь обучать стрельбе. Как они у тебя?

- Да нормально.

Дверь открылась, на пороге стоял посыльный:

- Ваше благородие, я не могу Павлова найти, нет его нигде.

- Ступай, солдат, он уже здесь. Павлов встал.

- Разрешите идти?

- Да, ступай, Андрей Ильич, а ты зачем приходил?

- Да как раз за этим и приходил.

- Не понял?

- Не знаю, как вам сказать, Аркадий Степанович.

- Говори как есть.

- У меня солдат есть. Про него говорят, будто у него отец - полковник , а у того тесть- губернатор Москвы. И еще, что война будет через месяц – два. До больших чинов хочет дослужиться. Да сам он все это скрывает, это дружок его рассказал.

- Ну, что тебе сказать, - немного подумав, начал полковник, - война действительно уже рядом. А как фамилия солдата?

- Кузьмин Богдан.

- А солдат какой?

- Отличный солдат.

- Ну, тогда не препятствуй ему в продвижении по службе. Пусть послужит, потом видно будет.

- Разрешите идти.

- Да, ступай.

Павлов вышел из штаба и направился прямо на плац. Там вся сотняходила взад - вперед. Капрал, идя рядом, увидел капитана и крикнул:

- Смирно.

Павлов спросил:

- Где Кузьмин?

- Я здесь.

- Возьми пять человек на разгрузку обоза - привезут винтовки. Пятьдесят винтовок поставить ко мне в кабинет.

- Слушаю, ваше благородие.

- Остальным привести себя в порядок, скоро вас будут распределять кого куда.

- Разрешите вопрос, - сказал Богдан.

- Да.

- Кого куда - это как?

- А это если на коне хорошо скачешь , то в казаки возьмут; если хорошо стреляешь и смышленый - то в канониры. Добавлю, что у канонира самая почетная служба, хороший канонир - на вес золота, а так же почет ему и уважение.

Богдан опять спросил:

- А у кого нет способностей, того куда?

- Домой назад отправим, - ответил Павлов, и все засмеялись на его шутку.

- За это, солдаты, можете не переживать, я любого солдатом сделаю. Нет такого человека, чтобы я из него отличного солдата не сделал.

Обоз приехал вовремя; винтовки, патроны привезли, былоещё пять новеньких пушек.

- Богдан, а может нам в канониры? - спросил я.

- Может.

- Разговорчивый ты мой! Как мне приятно с тобой беседу вести.

- Да уж не такой трепло, как ты, - ответил с обидой Богдан.

- Я может и вру всем, только из-за того, что ты всегда молчишь. Ведь с тобой нельзя поговоритьпросто так, по душам а я человек общительный, мне с людьми разговаривать надо. Вот ты на меня обижаешься, а скажи - можно с тобой поговорить на любую тему?

- Можно, - ответил Богдан,немного подумав.

- Вот видишь, ты задумался!

- Слышь, Колюха, да говори ты, с кем хочешь, и о чем хочешь, только не обо мне. Зачем ты всем натрепал, что я сын полковника? На меня смотрят все, как на идиота - что солдаты, что офицеры.

- Ты своей выгоды не понимаешь, - не отставал я от друга .

- Какая еще мне с этого выгода, - возразил Богдан, - мне от твоейбрехни уже тошно.

- Вот смотри: я за месяц уже два раза в наряде был, полы в казарме, уже не помню сколько раз, мыл. А ты хоть раз в наряде был? Полы хоть раз мыл? А на разгрузку обозов почему назначили старшим? Вот, дружище, увидишь, скоро на повышение пойдешь. Богдан, у меня к тебе просьба есть, - вдруг сталсерьезным я, - ты выполнишь?

- Ну конечно, ты же мне как брат. Ну, говори, что хотел .

- Богдан, ты когда на повышение пойдешь, про меня не забудешь.

- Николай, мне кажется, что ты и сам в свою брехню веришь, навыдумываешь, и веришь, - уже спокойно и как-то с сожалением сказал Богдан, - не трогай меня, пожалуйста, своей враньей.

К нам подошли солдаты, один спросил:

- Богдан, скажи, а вот ты куда пойдешь: в казаки или канониры?

- Я хотел бы в казаки. - сказал Богдан и замолчал. Все посмотрели на меня, я смотрел, улыбаясь, на Богдана и молчал. Пауза затянулась.

- Ну, расскажи товарищам, что ты молчишь, - обратился я к другу.

- Рассказывай сам, продолжай свое дело, - сказал Богдан, вставая.

- Да нет уж, ты сам, - делая обиженное лицо, сказал я,- тебя старшим назначали.

Богдан пошел в одну сторону, я - в другую. Тот что задавал вопрос немного постоял и увлекая за собой остальных разошлись.

К вечеру мы собрались у костра и обсуждали, куда лучше пойти. Вдруг раздался сигнал караульного, все, кто находился рядом, побежали к воротам. Мы в недоумении стояли и смотрели на ветеранов. Ворота открылись, и перед нашим взором появился отряд казаков. Все они были в пыли. Видно, длинный путь проделали. Впереди ехал казак с погонами есаула. Увидев подходившего полковника соскочил с коня, подошел к полковнику и доложил:

- Ваше благородие, по вашему приказу полусотня с дальней заставы вернулась, среди личного состава больных нет, на заставе... - он посмотрел на окружающих их солдат и замолчал.

- Приведите себя в порядок с дороги и пожалуйте ко мне.

- Слушаю, вашбродь.

Есаул прошел к умывальнику, разделся, и мы увидели перевязанное плечо.

- Что с плечом? - спросил старый канонир в помятой фуражке.

- Да вот, пометили басурмане, - ответил с досадой есаул и добавил:

- Ох, ребята, скоро опять начнется, недолго ведать было перемирие. Скапливают они там большие силы, да турки им помогают. У них пушки Круковские. Как долбанут по нам, а мы сидим за стенами, выйти боимся, армяне с дальнего аула ещё когда ушли, и нам надо было давно уходить, да как без приказа уйти. Сколь людей положили. Им тропа нужна была,а мимо нас как пройти? Слава Богу, Павлов по своей технологии стрелять научил. Они три раза пробовали прорвать нашу оборону, но у нас что пуля - то в цель. Горы трупов оставались передстенами. Но два дня назад им пушки привезли, они все наше укрепление разбили. Хорошо, что подвалы тамглубокие и большие. В них мы и прятались. Ну, ладно, надо на доклад идти.

Он посмотрел на нас:

- Это что пополнение? Из Орла есть?

- Никак нет! Но есть из Мценска.

- Ты, что ли?

- Так точно, - сказал я.

- Ну, земляк, подь сюды, -мы обнялись.

- Как там землица родная?

- Да как сказать.

- Ладно, потом расскажешь, мне к полковнику надо.

В кабинете полковника сидели уже все офицеры, не было только есаула, капитана и доктора, которыйперевязывал раненых, приехавшихс заставы. Есаул вошел и, понимая, что ему здесь придется говорить, прошел поближе к полковнику. Начальник гарнизона, полковник Степанов встал и подошел к карте, подробная карта висела на стене:

- Господа, хочу доложить вам, что наместник генерал Муравьев в 1855 году в переговорах с Шамилем добился перемирия, но только на два года этого и хватило . В связи с этим предлагаю послушать есаула Русакова.

Русаков встал, подошел к карте и начал:

- Это у вас здесь, два года было тихо, - повернулся он к полковнику, -а на заставе нам так не казалось, у нас там по воду на речку по одному никто не ходил. Армян в ближайшем ауле семьями вырезали, последнее время особенно часто стали нападать на наши посты. Если кого в плен брали, никому живота не оставляли, казнили люто, не по-людски.

- Как погиб капитан Никулин Денис Степаныч?- спросил полковник.

- Поехал он в аул с пятью бойцами за продовольствием, а там их ждала засада, солдат поубивали, а Денис Степаныча хотели в плен живьем взять. В его пистолете патроны кончались, он саблей стал обороняться, встал спиной к амбару и бил басурман, пока сабля не сломалась. Потом обрезком сабли пронзил себе сердце. Одна армянка спряталась в доме напротив и видела все. Мы на том месте восемнадцать трупов насчитали, некоторые были пополам рассечены. Небывалой силой был наделен капитан и погиб, как герой. Так они, гады, его тело прибили на крест перед нашим редутом. После смерти капитана я принял команду на себя. Ночью мы с двумя десятками казаков отбили тело капитана и похоронили по православному. Не было у нас трусов, все дрались как львы, - есаул достал из кармана листок бумаги, - вот,господин полковник, список особо отличившихся бойцов, представленных к различным наградам .

Полковник взял листок, прочел.

- Русаков, я смотрю, вы себя первым в список внесли, от скромности не умрете.

Все засмеялись. Есаул со злостью в глазах подождал, пока стихнет смех,и сказал:

- Это не моя рука, это капитан Никулин писал, смейтесь, смейтесь, скоро вам не до смеха будет.

- Извини, есаул, ступай, отдыхать, - сказал полковник.

Есаул вышел, он был вне себя от шутки Степанова, а особенно - от смеха офицеров.

- Смеются сволочи, мы там воюем, а они здесь в тепле сидят, - он взялся за плечо. Оно вдруг сильно заныло, в темноте есаул не заметил, как я за ним шел. Есаул, не переставая, ругался. Я не мог понять, от чего он ругается: от боли в плече или от обиды в сердце. Русаков, бормоча себе под нос,подошел к своей сотне. Казаки в ночной тишине не спали - ждали его.

- Что ругаешься? - спросил кто-то.

- Да ну их, сидят сволочи, смеются, их бы гадов в ту резню.

Седой казак, подходя ближе, сказал:

- Зря ругаешься, есаул, там нет офицеров, которые не были в бою. Там есть такие, которые по боле твоего воевали, ну а смеются - правильно делают, на войне без смеха нельзя, смех нам помогает расслабиться, а так сердце не выдержит. А кто это с тобой?

Есаул повернулся ко мне и спросил:

- Ты кто?

- Я земляк изМценска.

- А, ты!Давай завтра поговорим.

Я попрощался и ушел. Подойдя к казарме, увидел собравшихся солдат: "Меня, наверное, ждут; видели они, что я за есаулом пошел. Сейчас расспрашивать будут, а я не знаю ничего, опять врать придется". Я шёл, обдумывая, что им сказать. Вдруг на меня сзади кто-то набросился и сбил с ног. Это был Богдан. Я его такого радостного не видел давно. Он стал меня обнимать, целовать.

- Что случилось? - спрашиваю.

- Я письмо из дома получил, Аленка пишет, - немного успокоившись, сказал Богдан.

- А мне письма нет?

- Тебе дружище письма нет, - с досадой ответил он, - но Аленка пишет и про твоих, все хорошо у них.

- Ну, давай поподробней.

Богдан начал читать, его жена писала, что у них все хорошо, барин их не трогает: «…Передай Коле, что его родители скучают по нему. Мы каждый вечер собираемся вместе и о вас говорим, как вам там горемычным служится. Хорошо, чтовойны нет…» Я спросил:

- Про моих больше нечего нет?

- Нет, больше ничего не пишет, привет тебе передает.

Я по его словам понял, что он что- то не договаривает.

- Ну, а еще что пишет?

- Пишет, что я к январю отцом стану, - как- то нерешительно сказал он. Я даже подпрыгнул.

- И что ты молчишь? С этого надо было начинать. Поздравляю тебя, друг,- сказал я, обнимая его.

- Да рано еще поздравлять, пусть родит. Я вот думаю: как мне казака назвать, а?

Он посмотрел на меня:

- В кумовья ко мне пойдешь?

- Пойду.

- Только бы родила хорошо.

- О, за это не переживай, твое дело главное, основное, самое сложное. А Аленке осталось родить и все, для баб это дело простое.

- Скажешь тоже. Ладно, кум, пойдем спать, завтра день будет трудным.

- Пойдем, - согласился я.

Утро сразу показалась не таким, как всегда. Нас, новобранцев, построили на плацу, полковник говорил громко и четко, по - военному .

- Солдаты , наступил день , когда вы присягнете на верность царю –батюшке, и с сего дня вы станете защитниками Отечества, защитниками своих земель, защитниками своих семей. Теперь никто, кроме вас, не остановит врага, который решится нарушить покой наших жен, матерей. Помните, солдаты, что нет злее врага и бесчеловечнее, который достался нам. Во многих войнах участвовал, во многих битвах бывал. Но скажу вам, что нигде не встречался с таким врагом, который измывается над пленными, пыток которых свет не видел. Перемирие, которое заключил наш наместник, по всей видимости скоро закончится. И сейчас от вас требуется скорее стать в строй обученными верховой езде и стрельбе, потому как от ваших знаний может зависеть жизнь вашего товарища. Теперь о приятном: сегодня у наших ветеранов приятное событие. Есаул Русаков, выводи тех, кто закончил службу.

Вместе с Русаковым вышло еще двенадцать человек, видимо, они были подготовлены к этому, потому как одеты были «с иголочки». Медали и кресты были у всех, есаул был полный георгиевский кавалер, и еще несколько медалей. На его мундире четко в ряд висели четыре креста. Мы, молодые бойцы, не сводили глаз с ветеранов и их наград. Я про себя подумал: «Это, наверное, традиция такая - в день присяги прощаться с ветеранами». Ветераны шутили:

- Салаги, не переживайте, и у вас будут кресты.

Невеселый стоял тот солдат, который ночью есаула учил сердце жалеть. Полковник тоже это заметил:

- Кузьмич, что невеселый такой? Аль трех крестов тебе мало? - пошутил полковник, - или домой не хочешь?

- Да нет, вашбродь, крестов в самый раз, только ехать некуда, дом мой еще десять лет назад барин вместе с семьей сжег.

- За что? – спросил полковник.

- Барин к дочери моей пристал, а сын вступился, ударил его. За это барин собрал в дом троих сыновей, двух дочек, жену, мать – старуху, дверь подпер и зажег. По щекам ветерана текли слезы. Он их не стеснялся.

- Разрешите обратиться, вашбродь,- как - будто проснувшись, сказал он.

- Слушаю тебя, герой.

- Разрешите остаться в строю, не могу я ехать домой, да и нет у меня дома.

- Ладно, Кузьмич, потом поговорим.

Кузьмич повернулся и пошел. Мы все стояли и смотрели ему вслед. Наверное, у многих здесь похожая судьба. Я посмотрел на своего друга - он опять ушел в себя. Богдан подошел ко мне:

- Слышь, кум, я вот не пойму: по всей России у бедных одна судьба.

- Ты не переживай, ты получил письмо, у твоих все хорошо, радуйся пока.

- Во-во, ты правильно сказал «пока». А что потом?

- Стройся!- крикнул дежурный.

- Давай, Богдан, вставай, пошли. Команда строиться.

Для принятия присяги построили нас на плацу, пришел священник, благословил нас. Все хотели сделать это торжественно, но рассказ Кузьмича тронул душу каждого: и солдата, и офицера. Похоже, праздник был испорчен. Да и какой это праздник? Скорее, наоборот.

После присяги было свободное время, мы сидели и думали каждый о своей судьбе.

- Кто мценский?- послышалось у входа.

- Я!- крикнул я и побежал к выходу. Там стоял есаул, блестя наградами и улыбаясь.

- Привет, земель, пойдем поговорим, расскажешь про Орел мой.

- Да я Орел видел, когда сюда ехал, и то из вагона.

- А раньше не был?

- Не приходилось. Только слышал - строится хорошо, что больше Мценска уже стал.

- Ну, а в Мценске у меня тетка, на Стрелецкой горе живет. Бывал там?

- Мы с отцом зерно на мельницу возили, а мельница у подножья Стрелецкой горы.

- Да, да, помню,- задумчиво сказал есаул.

- А где тетка живет? – спросил я.

- На горе направо, третий дом.

- А, знаю, хороший дом. Мы с Богданом на вокзал ходили каждый день по этой улице, я там каждый дом знаю. Богдан тоже здесь. Мы с ним из одной деревни, Ядрино.

Есаул задумался:

- Ядрино, это что за городом, в лесу.

- Так точно, Ваше благородие.

- Тебя как зовут?

- Абрамов Николай.

- Я с тобой как с братом поговорил, о земле родной вспомнил, как будто дома побывал, а ты «Так точно», мы что в строю, что ли? Говори свободно. Меня Андреем зовут, когда будем в строю, другое дело, а здесь расслабься.

- Андрей, я спрошу, ладно?

- Спроси.- Андрей, тебе когда домой?

- Не знаю, пока сотню сдам, пока вас понатаскаю, думаю, через месяц, не раньше.

- Мы с Богданом в казаки хотим, поможешь?

- Что от меня будет зависеть - помогу, но вы и сами должны уметь все, как в стременах не слабы, казаки в сотне почти все из одной станицы. Все с детства на коне, а вы как?

- Я думаю, не опозоримся.

- Тут мало этого, вы должны быть лучше их, вас сколькихпривезли?

- Шестьдесят двух.

- Вот, а мне в сотню надо всего восемнадцать, и выбирать буду не я один. Сам полковник большой любитель этого дела. Выбирает самых лучших, завтра увидишь - будет целый праздник. Слушай, земляк, а может тебе в канониры пойти? Там лучше, и в бой они не ходят, издали стреляют.

Я сделал вид, что обиделся.

- Да ладно, ты не обижайся, сказал же: помогу.

- Спасибо.

- Спасибо скажешь, если живой и невредимый домой вернешься. Ладно, пойду к своим. Ну, пока, Колюха, завтра увидимся. Мы простились. Я рассказал все Богдану. Тот на мое удивление никак не среагировал.

Утро выдалось солнечное. Выйдя из казармы, я посмотрел на плац. Там уже суетились солдаты - готовили для экзаменов площадку. Строили на ней настилы из бревен, чтобы их перепрыгивать, рыли ямы, наполняя их водой, готовили копья, сабли для джигитовки. «Весело сегодня будет», - подумал я.

После завтрака нас построили на подготовленной смотровой площадке. Здесь стоял весь полк. Зрелище обещали грандиозное. Из аула и города пришли гости посмотреть на казаков, все ждали приезда высокого начальства. Оно не заставило себя долго ждать. Приехал заместитель генерала Муравьева со свитой. Этот заместитель был не в военном, весь разодетый, как баба. Я таких нарядов никогда не видел. Его окружали в основном женщины, такие же наряженные, как он. Полковник Степанов ему отрапортовал:

- Князь, разрешите начать?

Князь небрежно махнул рукой, мол, начинайте. Полковник вышел на середину, встал так, чтобы было всем слышно и начал:

- Дамы и господа, позвольте мне перед началомнемного объяснить правила нашего состязания. В казачьей сотне есть восемнадцать вакансий. Мы должны из желающих попробовать себя в джигитовке выбрать лучших. Участники должны преодолеть все препятствия: выйти на прямую, копьем сбить приготовленные горшки. И в заключении, на участника нападут пятеро конных казаков. Сабли у всех будут затуплены. Не обязательно их победить. Да и скажу вам, что это невозможно. Все казаки бывалые, не одну войну прошли. Необходимо просто несколько минут продержаться. Но не бойтесь: бить будут не сильно, но больно. Так, начнем! Желающие, принять в состязаниях участие выходи, стройся!

Желающих оказалось много, почти все новобранцы хотели попасть в казаки. - Кто первый, выходи.

Первым вышел очень уверенный в себе хлопец. Лихо вскочил в седло, вышел на исходную. Слева висело копье, справа - прикрепленная затупленная сабля.

- Первый пошел!

Первый круг смельчак объехал под громкие аплодисменты зрителей. Он-то вставал на седло ногами, то пролазил под брюхом лошади. Я про себя подумал: «Как в цирке». Все преграды перелетел отлично; следующий круг был с копьем, он на ходу достал его и несколько раз прокрутил над головой, затем очень точно сбил горшок. Публика ликовала. В заключение на него двинулись пятеро казаков с саблями. По ним было видно, что они нападают меньше, чем в пол силы, но и этого хватило, чтобы наездник упал с лошади. Второй на глазах у всех зрителей под оглушительный смех упал в воду. Третий не попал в горшок.

Мое внимание привлекла девушка в чадре, судя по фигуре, она была молодой. Какая-то непреодолимая сила потянула меня к ней, я подошел и спросил:

- Девушка, позвольте полюбопытствовать, вам хорошо видно? Девушка опустила голову и молчала, а я продолжал:

- Девушка, вы можете говорить по-русски? Она продолжала молчать. Я будто про себя сказал:

- Не понимает она ни хрена.

Но она вдруг резко повернулась ко мне и на чистом русском ответила:

- Я понимаю по-русски, но не понимаю некоторых солдат, которые пристают к девушкам, вместо того,чтобы пробовать себя на ристалище.

- Хорошо, мадам, следующий заезд я посвящаю вам. Позвольте узнать ваше имя.

- Мое имя слишком известно в этих местах, вот если вы победите, я назову его вам.

- А личико покажете?

- Победите сначала, вон уже девятый в лужу упал. На словах вы все казаки, а в деле, увы, только лужа.

- Я не прощаюсь, но учтите, если я - в лужу, то вы меня никогда не увидите. А если пройду, то вы от меня никуда не спрячетесь.

Я развернулся и пошел к столу, где сидели судьи. Подойдя к есаулу,на ухо прошептал:

- Андрюх, позволь нам сразу вдвоем выступить.

- Зачем вдвоем?

- Мы с детства вместе, наша сила в единстве, мы когда вместе нас никто не может победить. Разреши нам вдвоем?

- Как это?

- Но пусть там казаков будет десять.

- Ладно, идите, готовьтесь, я все организую.

Я подошел к Богдану, рассказал про девушку, про то, что договорился с есаулом. Богдан спокойно выслушал и сказал:

- Опять ты всё решил без меня, вот и езжай сам.

- Ладно, - спокойно сказал я, - поеду один на десятерых. Прощай, друг.

Я отошел, зная точно,что Богдан пойдет за мной. И я не ошибся - мой друг подошел уже со своим планом.

- Кум, работаем так. Слушай сюда, что я скажу, кому удавалось дойти до казаков, останавливались и ждали,пока они на них нападут. А мы сами наних налетим, с налета неожиданно атакуем их, и еще посмотрим, чья возьмет.

-Ты что, Богдан, они уже лет двадцать воюют. Как мы их победим?

- Ты помнишь, как дядька мой учил? Почти то же самое, только копья мы в горшки метали. Давай, а?

- Поехали, там посмотрим.

Я смотрел, как ставили дополнительные горшки. Подъехали еще пять казаков. Но не это меня интересовало, я искал в толпе ту девушку, что тронула мое сердце. И увидел ее уже в первом ряду, она скромно махнула мне рукой. Я ответил тем же. Она подошла поближе. А это значит, чтоя ее чем-то заинтересовал. Только бы победить.

- Господи помоги! – взмолился я.

Мы попробовали управлять ногами, кони легко поддались. Так, значит, руки в бою будут свободные. Оба коня были гнедые, настоящие казацкие кони, как легко ими управлялось. Мы взяли по две тупых сабли и вышли на исходную. Казак с флажком подал команду.- Готовсь, марш!

Мы рванули с места. Кони были прекрасными, понимали каждое малейшее движение ездока, легко перелетали через препятствия. Выйдя на прямую, мы достали копья и метнули их. Копье Богдана угодило прямо в цель,разбив при этом горшок, а мое слегка затронуло горшок, но все же сбило его с палки. На полном ходу мы налетели на казаков, наши кони грудью ударили их коней,да так, что две лошади вместе с наездниками упали на землю. Не давая казакам опомниться, мы налетели на них. Работая двумя руками, поразили четверых солдат, остальные, окружив нас, все-таки победили, но их осталось всего пять. В фехтовании они оказались сильнее нас, но минут десять, если не побольше, мы продержались. Полковник дал нам командуподойти. На бегу мы поправляли форму. Степанов встретил нас с улыбкой:

- Ну, казаки,порадовали старика, давно не видел такого боя.

И вдруг серьезно спросил:

- Чей план?

- Мой, - ответил Богдан.

- Дважды молодец, как фамилия?

- Кузьмин.

- Я смотрю, вы работаете двумя руками. Кто научил?

- Дядя.

- Молодцы, нечего сказать. Ступайте форму получать. А что у тебя с плечом?- обратился он уже ко мне.

В горячке боя я не заметил, что у меня всё плечо в крови.

- Да, ерунда, царапина.

- Быстро в лазарет.

Я искал в толпе ту незнакомку, но не увидел и, повинуясь приказу, пошел в лазарет. Там мне сделали перевязку и отпустили в казарму. На выходе меня ждал Богдан.–Ну, что, кум , подлатали тебя немного?

- Да вот, угораздило, но ничего, мы им тоже хорошо поддали.

- Сколько человек взяли в казаки?

- Восемнадцать самых лучших.

Мы обнялись и пошли спать.

Глава 3

Глава 3

Утром разбудил Павлов:

- Ну что, солдаты, сегодня будем учиться стрелять. После завтрака жду всех в ущелье.

Идя туда, мы все думали, что за специальный метод обучения у него. Подойдя ближе, мы увидели небольшое ущелье, вернее, начало ущелья, дальше оно уходило далеко в горы, где открывался красивый пейзаж. Здесь еще был песок, но дальше в горы уходила дорога из одних камней. Метрах в двадцати у скалы стояли мишени, на позиции нас ждал Павлов.

- Солдаты, слушать меня внимательно, говорю один раз, а проверять буду часто.

Он взял в руки винтовку:

- Ну вот, знакомьтесь, это на ближайшие пятнадцать лет ваш самый лучший друг, и я вам помогу познакомиться с нимпоближе.

На телеге лежали сумки, полные патронов. Андрей Ильич приказал взять сумки, положить их рядом с собой.

- Для стрельбы лежа - марш! Заряжай! Приклад к плечу крепче прижимай, пли!

Раздался выстрел. Павлов просмотрел все мишени.

- Все мимо, - объявил он, - теперь слушай мою команду. Взяли по патрону и бегом к мишени. Ткните в нее пулей, а чтоб вы опять не промазали, возьмите с собой сумку с патронами.

Я поднял сумку. В ней было больше пуда, пулю взял в другую руку, приготовился.

- К мишеням бегом марш.

Мы подбежали к мишеням, ткнули в нее пулей, побежали назад. Всумке были острые от пуль края, на плечо ее было больно положить, приходилось тащить в руках, но она очень больно била по ногам.

- Издевается, гад, - прошептал Богдан. Мы подбежали в исходную. Павлов спросил:

- Ну что, попали?

- Скотина, - прошептал Богдан.

- Для стрельбы лежа – марш!

Мы легли.

- Заряжай, пли!

Я хорошенько прицелился и выстрелил, сразу же заметил, как моя мишень покачнулась, значит - попал. Павлов просмотрел все мишени. На этот разне попали восемь человек, Богдан в том числе. Не попавшие в мишень опять взяли патрон, сумку и побежали к мишеням и обратно. Третий залп попал только я один. Все побежали, а я так и остался стоять,и отчего-то мне стало такнеудобно перед своими товарищами. Я стою, а они бегают. И они как-то искоса посматривали на меня. Следующий выстрел я попал опять, но чтобы не выделяться, я молча поднял сумку с патронами и приготовился к бегу.

- Абрамов, ты попал? – спросил Павлов в ожидании ответа.

- Хочу посмотреть, может показалось.

- К мишеням бегом марш!

Мы побежали. Богдан был вне себя, он проклинал нашего офицера, на чем свет стоял. Так продолжалось, пока мы не упали совсем без сил, но стрелять так и не научились. К вечеру мы еле-еле дошли до казармы. После ужина к нам вошел дежурный и крикнул:

- Кузьмин, к штабс-капитану!

Вернулся он оттуда совсем бешеным, таким я его давно не видел. Богдан встал у дверей в казарму, громко спросил:

- Ну, браты, говори, кто меня Павлову сдал.

Я спросил:

- Что случилось?

- Да вот, какая-то сволочь Павлову настучала, что я его сегодня на стрельбище ругал всякими словами.

- Это что ж, браты, у нас крыса завелась, да? - спросил я. Богдан отодвинул меня своей ручищей:

- Не лезь, когда я говорю. Крыса! Лучше выходи, все одно узнаю, потом порву на куски. Солдаты загудели, что теперь и говорить нельзя, все будет известно Павлову. Во попали!

Богдан стоял посреди казармы и продолжал:

- Что, крыса, спряталась? Все равно вычислю и порву.

Он повернулся и пошел к своей кровати. «Его от злости вот-вот разорвет»,- подумал я. И чтобы как-то успокоить его, сказал:

-Слышь, друг, говорят, после присяги нас теперь в аул будут выпускать, пойдешь со мной? Мне надо найти ту девушку.

- Николай, меня завтра будут плетьми сечь.

Я вскочил, как ужаленный и закричал:

- За что?

- Да понимаешь, стоит эта плесень передо мной, орет, что я его на стрельбище поносил, кулаками машет. Ну я ему спокойно так говорю: «Ваше благородие, вы кулаками-то не машите, а то я боюсь - не стерплю.» Ну, Коль, я же ему честно сказал, а он почему-то обиделся, заорал, что завтра на плацу высечет. Я ему также спокойно: «Вашбродь, война, - говорю, - скоро, стрелять там все будут.» Тут вообще что началось, позвал казаков на меня,я так и стоял спокойный такой, а он всё орал иорал. Меня казаки вывели, привели сюда, сказали, что я под арестом и выходить никуда не должен. Я встал, подошел к выходу, там стоял казак. «Вот блин, попал куманек, характер дюже прямой у него» - подумал я. Утром об экзекуции знал весь полк. На двух столбах весели веревки для привязки рук. Нашу роту построили ближе всех, чтобы виднее было. Богдану привязали руки, два палача приготовили плети. Ждали только полковника. Он появился и издали узнал лихого наездника. Подойдя ближе, спросил у Богдана:

- Что ж, ты, казак лихой, офицера обругал, а?

- Виноват, ваше благородие, побоев не смог стерпеть, обругал малость.

- Каких побоев?

У полковника загорелись глаза, он смотрел прямо на Богдана.

- Каких побоев, говори? – повторил полковник.

- Ваше благородие, сил нет терпеть побои, меня никто никогда в лицо не бил.

Павлов стоял рядом, конечно же, все слышал. На нем лица не было. Я видел, что он боится, но Павловмолчал, боялся влезть в разговор. Полковник повернулся к нам:

- Кого еще бил?

Я и еще человек десять подняли руки. У меня на душе стало спокойнее. Молодцы, ребята, заступились за Богдана. Ведь на самом деле он никого не бил, и все солдаты это понимали. Орать – орал, оскорблял, но никогда не бил. Полковник смотрел в глаза Богдану:

- Развязать его!

Полковник был в страшном гневе.

- Штабс-капитан!

- Я!

- За мной в штаб. Всем разойтись.

Я, радостный, подбежал к другу, подал ему рубаху, обнял. Потом строго спросил:

- Кум, ты же говорил, что он тебя не бил.

Богдан хитро улыбнулся:

- Учитель у меня хороший!

- Вот видишь, как бывает иногда полезно соврать, - ответил я.

- Так ведь иногда, а ты врешь всегда. Мы обнялись и пошли догонять своих. В казарме Богдан сказал:

- Браты, спасибо! Не дали сгинуть.

Все загудели, начали обсуждать Павлова, как ему сейчас там, у полковника. На середину вышел Серега Бродов. Он явно что-то хотел сказать.

- Ну, чего ты ? - спросил Кузьмин.

- Богдан, ударь меня, я не обижусь.

- Ты про что?

- Это я сказал Павлову, - тихо ответил он и покраснел.

Богдан резко встал. Я попытался его удержать, но он меня оттолкнул. Те, кто стоял за Бродовым, отошли, чтобы, падая, он не зацепил их. Серега закрыл глаза. Я про себя прошептал: «Все, капец ему». Все приготовились к худшему, но Богдан подошел к Бродову и протянул руку:

- Молодец, что нашел в себе силы признаться

Серега с радостью вцепился в руку.

- Помни, помните все, нет в жизни подлее дела, чем доносить на товарища, нам с вами долго еще жить придется, может, и смерть принимать вместе будем.

Все его слушали и наверно думали, какой он умный, какие речи говорит. Только я понимал, что он говорит дядюшкины слова. Тот, как выпьет лишнего, так давай нас уму-разуму учить.

Богдан говорил, пока его взгляд не совпал с моим.

- Теперь подождем нашего командира, что тот скажет?

Командир не заставил себя долго ждать.

- Сотня, стройся! На обучение стрельбе шагом марш!

Мы вышли с территории полка, в лицо дунул сильный ветер с песком. Я подумал: «Как же стрелять? Ведь песок попадал в нос, глаза, рот.» За высоким забором ветер не казался таким сильным. Павлов на лицо натянул платок, на глаза надел очки. «Вот сволочь!» - подумал я. В самом ущелье ветер казался тише, но песок все же попадал в глаза. Стрелять было еще труднее. Кто не попадал, снова бежали к мишеням с сумкой. Но с каждым выстрелом таких становилось все меньше и меньше. Наверное, при двадцатом выстреле попали все, но это не обрадовало нашего командира, он приказал увеличить расстояние до мишеней. При первом залпе не попал никто, и все побежали с сумками к мишеням. - Да с такого расстояния просто невозможно попасть, - сказал я солдатам, но Павлов услышал меня.

- Солдат, ко мне марш!

Я подошел.

- Дай винтовку.

Он зарядил, прицелился.

- Последняя мишень справа. Он выбрал самую дальнюю мишень и попал в самую середину.

-Абрамов, держите винтовку, тренируйтесь.

И мы опять: то стреляли, то бегали. У кого получалось, у кого нет. Не хочу хвалиться, но у меня получалось лучше всех. Через несколько часов меня подозвал Павлов:

- Оставляю тебя старшим. Пусть стреляют и бегают, ясно?

- Так точно!

- Я пошел в аул, через два часа построишь всех и приведешь ко мне, я буду вон в том доме с железной крышей. Понятно?

- Понятно, вашбродь.

Он дал мне бинокль и ушел. Я подошел к солдатам. С серьезным видомподал команду:

- К стрельбе лежа - готовсь, заряжай, пли!

Посмотрел в бинокль: не попали в мишень ровно половина.

- Кто не попал, взяли по два мешка с патронами и бегом к мишеням!

- Почему по два? Мы с Павловым с одним бегали, - спросил рыжий.

- Я вам не Павлов, я с вас три шкуры буду драть.

Богдан понимал, что я шучу, но не показывал вида. Улыбка его выдавала, и он решил отойти в сторону и отвернуться.

- Я повторяю последний раз: кто не попал, взяли по два мешка и бегом к мишеням.

Все с большой злостью в глазах стали брать по два мешка.

- Браты, вы че? Я же шучу.

Здесь Богдан не выдержал - он смеялся до слез.

- Ну, Никола, тебе в театр надо, мы и вправду подумали, что ты сбрендил.

Один спросил у Богдана:

- Ты нам говори, когда он шутит, а когда нет.

- Да это легко понять: если он просто говорит, то скорее всего – правду, а если очень правдиво - значит, врет. Скорее всего.

- Ладно, командуй, - сказал рыжий.

- Стреляйте,- сказал я, - только цельтесь лучше.

- А бегать?

- Не надо.

Мы расстреляли все патроны, что нам дали, посидели, отдохнули.

- Пошли домой, - сказал я.

- Куда?

- В казарму!

Мы построились и пошли; я шел рядом, как командир, и мне это нравилось. В ауле я увидел, чтонавстречу шла девушка, и так мне захотелось, чтобы это была та девушка. Я, изображая из себя командира, подавал команды. Девушка подошла ближе, и я понял - это она.

- Здравствуйте! – закричал я.

- Здравствуйте, нам не надо с вами здесь говорить.

- Почему?

- Здесь такие обычаи.

- Скажите, как вас зовут?

- Даша.

- Это русское имя.

- Я русская.

- Где я вас могу найти?

- Не надо. Вам же лучше будет.

Даша ускорила шаг, а я стоял и смотрел, в какой дом она войдет. Девушка вошла в большой дом на краю аула, недалеко от нашего гарнизона.

Мы тронулись в путь. Дом с железной крышей был один в ауле, и мы без труда его нашли. Штабс-капитан, уже изрядно выпивший, сидел за столом. На столестояла кружка с пивом. Увидев нас, он допил, что было в кружке и, шатаясь, вышел на улицу. Вдохнув свежего воздуха, громко крикнул:

- Абрамов, веди их сам, я остаюсь здесь!

- Слушаю, вашбродь.

Мы пошли. Как же мне хотелось зайти в дом к Даше! Но как? Какой предлог найти? Поравнявшись с ее домом, я дал команду стоять. Перед домом был высокий забор. Я тронул дверь - она открылась. Зашел внутрь. С улицы кричал Богдан:-Куда ты? Нельзя!

Я шел дальше, перед домом был сад, в основном, из невысоких деревьев. Я пробирался между этими деревьями. Богдан уже не кричал, и я догадывался, что он идет где-то рядом. Деревья кончились, и передо мной предстала Даша. Она вешала белье и меня не видела. Такой женской красоты я ещё не видел, мое тело не слушалось. Я просто стоял и любовался ею, пока кто-то сзади не отвлек меня. Я оглянулся – это был Богдан. Не обращая на меня внимания, он смотрел на Дашу, да так нагло!

- Кум, позволю себе напомнить, что ты женатый человек, а женатым так смотреть нельзя. Тем более, это моя девушка.

Даша услышала.

- Быстрее уходите, вы меня погубите, - на ее глазах выступили слезы. Богдан тут же ушел. Я остался с ней один. Даша твердила только одно: чтобы я ушел, и что я ее почему-то погублю.

- Я уйду, если просишь, но сначала ответь мне на два вопроса.

Она посмотрела мне в глаза.

- Ты замужем?

- Нет.

- Когда мы встретимся?

- Это опасно.

- Тебе кто-то угрожает?

- Это для тебя опасно, пожалуйста, уходи.

В ее глазах я видел мольбу,

- Как стемнеет, я тебя буду ждать за последним домом. Придешь?

- Приду, если смогу, - ответила она и густо покраснела.

Я прошел через сад, вышел на дорогу. Меня уже заждались. Подходя к своим, я крикнул:

- Шагом марш!

На душе у меня было светло и радостно. Я еще не думал о том, каксмогу выбраться вечером, но уже точно знал - я приду. Зайдя в казарму, я лег на кровать и вспоминал каждую

Секунду, проведенную рядом с Дашей. Почувствовав на себе чей-то взгляд, я поднялся. На меня смотрел Богдан и хитро улыбался. Я встал, подошел к нему и спросил:

- А что это ты, куманек, так смотрел на мою девушку? Влюбился?

- Зачем? У меня Аленка есть, скоро сына мне родит, простокрасоты такой никогда не видел.

- Я договорился с ней о свидании.

- Когда?

- Сегодня, как стемнеет.

- Опасно!

- Все равно пойду.

- Я пойду с тобой.

Вечером мы с Богданом с помощью веревки и крюка перепрыгнули забор, так как он был очень высокий. В назначенном месте мы просидели до утра, но Даша так ине пришла. Богдан меня еле удержал, мне так хотелось пойти к ней домой. Я для себя решил: если завтра ночью не придет, то пойду к ней сам, и будь что будет. На тот момент мне казалось, что я без нее жить не смогу. Наверное, это и есть то большое чувство, которое все любовью зовут.

Весь следующий день мы опять стреляли и бегали, бегали и стреляли, и, казалась,конца и края этому нет. Как только у нас получалось и мы попадали в цель, Павлов еще дальше отодвигал мишень. Плечо сильно болело от тяжести сумки и кровило от острых краёв патронов. Сил тащить сумку уже не было, а ноги волочить по земле нельзя. И если кто так делал, из-за него одного Павлов возвращал всех.

Наш начальник всегда улыбался, наверное, получал удовольствие, видя на сумках нашу кровь, и всегда добавлял: «Чем больше крови, тем больше умений». Мы все утешали себя: «Скорее бы война. Первая пуля будет его. На войне все спишут, никто не будет расследовать: кто его убил, свой или чужой». Эти слова немного успокаивали, но ненадолго. Я боялся, что Богдан не стерпит. Но сорвался первый Генка Пономарев. На вид спокойный, он отличался от всех, был постарше нас всех и живот у него был большой. С его весом очень трудно приходилось. Подбегая на исходную, он вдруг споткнулся и упал лицом прямо в сумку с патронами. А когда поднялся, мы увидели, что на его правой щеке почти не было кожи. Кровь вместе с песком и пылью стекала на одежду. По мне прошла дрожь. Я никогда не видел столь отчаявшегося человека, казалось, в нем не было на тот момент ничего человеческого, душевная доброта его, доселе прибывавшая в нем, куда-то делась. Он заорал как дикий зверь, схватил винтовку и выстрелил в Павлова. Кузьмин стоял рядом и вовремя успел поднять ствол винтовки, пуля просвистела над головой Павлова. Я ждал от Павлова испуга смерти, но, на удивление, Павлов был очень спокоен. И также спокойно достал свой револьвер.

- Ну что, солдат, по правилам дуэли, ваш выстрел сделан, теперь выстрел за мной.

Пономарь был еще спокойнее, на тот момент ему действительно было все равно: жить или умереть.

- Стреляй гнида, пей кровь солдатскую.

Я встал между ними, чтобы помешать Павлову выстрелить.

- Отойди, сейчас мой выход, - сказал он раздражённо.

Кузьмин спокойно перезарядил винтовку, загнал в ствол патрон, не направляя на офицера, встал рядом со мной. Все сразу поняли: если что – Богдан выстрелит. Понял это и Павлов. И тут я услышал голос командира:

- Абрамов, веди это стадо в гарнизон. У Пономарева винтовку отобрать, его самого взять под охрану.

- Слушаю, вашбродь, - сказал я и попытался с ним заговорить, чтобы он Генку не шибко наказывал. Но он на меня заорал:

- Веди, я с ним сам разберусь!

Я повел. Мы еще надеялись на то, что он зайдет в дом с железной крышей и там напьется. Но нет - он прошел мимо. В гарнизоне Павлов сразу пошел в штаб. Через несколько минут перед казармой встали казаки. Как и в том случае с Богданом. Ну все, хана Генке, забьют до смерти, сволочи. Ближе к ночи в казарму вошел мой земляк Андрюха, вызвал меня на разговор. Мы отошли подальше.

- Я слышал, что у вас завтра представление намечается?

- Да, если это здесь так называется, нигде нет мужику покоя: ни дома, ни в солдатах. Везде пытаются унизить, живьем в землю и душу, и честь закопать.

- У солдата чести нет, она только у офицеров, это дворянская привилегия. Ладно, слушай, что солдат этот крепкий сдюжить.

- Не знаю,- сказал я, - вроде крепкий.

- Я с тобой поговорить хотел, это разговор секретный, между нами. В трех днях пути отсюда начинаются леса, там атаман воюет за простой народ. У богатых добро отнимает и бедных подкармливает. Встречался я с ним. Широков его фамилия.

- А это кто?

- Потом расскажу, всех восставших здесь перебили давно, а его не могут поймать, потому-то все войско у него из казаков состоит. И когда мы встречаемся с ними, то винтовки им даем, патроны. Они нам деньги, если есть. Но вот что я тебе хочу сказать: ты поговори со своим солдатом, может ему к атаману, а? Но говори аккуратно, это опасно, за такие разговоры могут и в кандалы упрятать.

- Хорошо, Андрей, спасибо тебе.

- Ладно, не кашляй, - хлопнув меня по плечу, сказал он, - и смотри сам,чтобы он тебя не сдал, ежели его поймают. Если решится - пусть бежит через окно, чтобы моих казаков не подставить. Всё, пока.

Зайдя в казарму, я увидел, что все стояли вокруг Генки. Его кто успокаивал, кто пытался обработать раны. Но он говорил: «Не надо, все равно завтра мне хана», и держался молодцом. Мне понравилось, что все ругали Павлова и не боялись, что эти слова могут дойти до него, и тогда на дыбе можно оказаться с Генкой. Я крикнул:-Всем отбой!

Все быстро разошлись.

- Обработать ему раны.

Тот стал отказываться.

- Это приказ, приказы не обсуждать.

- Зачем мне это?

- Чтоб на завтрашней дыбе хорошо смотрелся, будешь знать как в Андрея Ильича стрелять. Все с большим презрением посмотрели на меня, аж мне стало не по себе. Я подождал, пока ему обработали лицо и плечо. На себе я со всех сторон чувствовал сверлящие взгляды товарищей, и мне от этого было не по себе.

Я взглянул на Богдана, но тот на меня смотрел тоже таким же взглядом, и мне стало очень обидно, что и он меня принял за сволочь. Я посмотрел на него таким же взглядом презрения. Богдан отвернулся. Я еще раз громко сказал:

- Отбой всем.

Я подождал, пока все уснут, подошел к Генке и рассказал все, что мне сказал Андрюха. Пономарь как-то оживился и согласился бежать. Я дал ему веревку с крюком, и мы тихо вылезли в окно. Подойдя к забору, мы обнялись.

- Спасибо тебе, ты настоящий друг, может и ты со мной, а?

- Скоро война, кто врага будет бить, если все уйдут?

- Ну, прощай, может свидимся .

Я помог ему взобраться на забор, забрал веревку и ушел. Я жалел лишь о том, что из-за этого не смогу увидеться с Дашей. Вдруг она меня ждет?

Утро началось с созыва всех на плац, солдаты просыпались и смотрели на пустую кровать. Рыжий спросил у меня очень ехидно:

- Вашбродь, а что, Пономаря уже увели?

- Увели наверно, а что ты у меня спрашиваешь? Я спал, как и ты.

В казарму зашли казаки.

- Где ваш арестант?

Все посмотрели на меня. Я ответил:

- Не знаю, я думал - вы увели.

Они ушли. Через минуту пришли майор Семкин, капитан Павлов, есаул Русаков. Начал майор:

- Где он?

Мы молчали. Есаул прошел в конец казармы, просмотрел все окна и остановился у одного, там виднелись следы свежего взлома.

- Вашбродь, посмотрите: вот сюда он ушел.

- Солдаты, кто найдет беглеца, получит золотой на водку, - сказал майор.

- Капитан, командуйте.

Нас выстроили в цепь и мы пошли прочесывать всю близлежащую местность. Я заметил, что солдаты что-то говорили между собой и не так злобно уже смотрели на меня. Наверно, они понимали, что я помог Генке. Ко мне подошел Богдан и, пряча глаза, сказал:

- Ты прости, что я о тебе плохо вчера подумал, но ты должен был мне все рассказать.

- Чтобы разделить на троих дыбу?

- Да хоть и так!

- Нет, я поступил правильно, и мне легче самому на дыбу, чем с тобой, одному не так больно будет.

- К вечеру все усталые, но довольные, что не нашли Пономарева, пришли в гарнизон. Павлов по очереди со всеми разговаривал, допрашивал, угрожал. Но, видимо, все ему говорили, что я с Пономарем круто разговаривал. Поэтомуменя он не допрашивал, а предложил:

- Слушай, Абрамов, скоро вас всех будут распределять: кого - куда, может ты в казаки не пойдешь, а здесь со мной останешься?

- Вашбродь, я казаком хочу стать, да и полковник мне лично казацкую форму приказал дать.

- Ладно, ступай, скажи своим, что ваша учеба закончена. Завтра воскресенье, у вас свободный день, можете идти в город. Ты старший, смотри и объясни каждому, чтоб дошло, армяне еще относятся нормально, но в городе полно турок. Те люто нас ненавидят и много наших солдат сгубили. Здесь рядом, в ауле почти все - армяне, а дальше лучше не ходить.

Он налил в стакан водки и протянул мне. Я залпом выпил.

- Благодарствуйте, вашбродь.

Он налил себе и залпом выпил, хотя уже был изрядно пьян.

- Слушай дальше. Я не хочу сам говорить, солдаты меня не любят, да?

- Ну, если мягко сказать, то да.

- Это сейчас, зато в первом бою спасибо скажут. Мой метод обучения жестокий, но самый верный. Вы на сто шагов в маленькую мишень попадаете. Никто из наших врагов так не умеет, и это многим из вас жизнь спасет.

Я молчал; как-то и злость к нему уже прошла, жалко было Генку. Но кто знает, может у восставших ему будет лучше.

- Ладно, Абрамов, ступай, скажи пусть в город лучше не ходят, в ауле водка еще дешевле. Я собрался выходить, но он меня остановил.

- Мне доложили, что ты вчера сильные речи говорил, и что тебя солдаты почти так же как меня не любят. Но хочу тебе сказать, что Пономарев не смог бы перепрыгнуть забор один, и кажется мне, что это ты ему помог. Он смотрел прямо мне в глаза.

- Почему вы так думаете?

- Хитрый ты очень, поэтому и хочу к себе взять - люблю таких.

Он налил себе еще, выпил.

- Переборщил я с ним, и когда мы его не нашли, я даже рад был.

- Но ты ответь мне, помог или нет?

Он был пьян, еле стоял на ногах, но его глаза сверлили меня насквозь.

- Ну, отвечай мне , помог иль нет? Только не ври мне.

- Разрешите идти?

- Иди.

От капитана я вернулся, когда уже все, кроме Богдана, спали. Он стал приставать с вопросами: что да как. Я не мог ему внятно все объяснить, потому как в голове у меня на тот момент была только Даша. Я пообещал, что утром все расскажу и уговорил его со мной не ходить, сказал, что ничего опасного в этом нет. Я взял веревку, крюк, легко перепрыгнул забор и пошел к тому заветному дому, где договаривался о встрече. Подходя к дому, я всматривался в темноту улицы и молил Бога, чтобы она пришла. Ночь была очень светлая; на небе было много звезд, и мне показалась, что они были как на нашем небе, но все равно что-то их отличало. Я пытался понять - что. Вдруг я услышал позади себя треск ветки. Оглянулся: держа ветку в руках, стояла Даша. При свете луны она была еще красивее, я не мог быстро сообразить, мой язык как онемел. Я просто стоял и смотрел. Видимо, не дождавшись меня, она начала первой.

- Тебя как зовут?

- Николай.

- Я тебя ждала вчера.

- Я не смог.

- Ты, пожалуйста, не подумай ничего плохого обо мне, но мне не с кем поговорить, я так скучаю по русской речи.

Я немного стал приходить в себя.- Скажи, а как ты здесь?

- Это длинная история, она давно началась, когда меня еще не было на свете. Она повернулась и тихо пошла вниз к ручью, который течет с гор. Даша была в том же черном платье, оно было до самых пяток. Девушка шла так бесшумно, что казалось, она летит по воздуху. Мы дошли до ручья, где стояла скамья, сели и я слушал ее такой приятный и нежный голос. Она рассказывала свою историю, и мне казалось, что с ней давно никто не говорил. Я ни о чем не спрашивал, не перебивал, мне даже как-то не верилось, что я сижу с ней рядом. Я боялся ее перебить, потревожить, мне казалось, что она сразу уйдет. Вдруг Даша спросила:

- Коля, ты меня слушаешь?

- Я тебя очень внимательно слушаю, только не все понимаю.

- Что ты не понял?

-Ты сказала, что твой отец декабрист. Извини, но я не понял.

Даша на меня посмотрела таким взглядом, что мне стало неловко за свой вопрос. И зачем я только спросил. Но она так ласково продолжала:

- Николай, извини, ты ведь из деревни?

- Да, - ответил яи почему-то опустил глаза. Мне первый раз стало стыдно, что я из деревни. До сей поры я чувствовал себя большим грамотеем среди тех, кто вовсе не умеет читать. Дядя Наум нас с Богданом научил писать, читать, разговаривать не так, как деревенские, а по культуре, но с образованным человеком я так и был деревенщиной. Она заметила, что мнестало неловко.

- Ты стесняешься, что из деревни?

- Нет, мне стыдно, что не все слова для меня понятны, я прочитал все книги, что были у нас в деревне. Меня всегда тянуло к знаниям. Но деревня есть деревня, - сказал я и опустил глаза.

- Коля, не стесняйся, что ты из деревни, я вот графиня, и что из этого? Я нахожусь вместе с тобой.

При этих словах позади нас треснула ветка, и чья-то тень побежала в сторону гарнизона. Даша сильно испугалась, она хотела уходить, но я ей объяснил, что это мой друг. Он волнуется за меня и поэтому охраняет.- Хорошо, когда есть хороший, надежный друг, который всегда поможет в трудную минуту. А я одна на весь белый свет, вокруг меня одно зло.

На ее глазах появились слезы.

- Дашенька, ты только пожелай, и у тебя будет друг, который жизни не пожалеет за тебя.

Я прижал ее к себе и обнял. Она смотрела на меня доверчивыми глазами. И я увидел близко ее лицо; она еще совсем была молода.

- Сколько тебе лет?

- Семнадцать.

«Она совсем еще ребенок», - подумал я про себя.

- Даша, расскажи мне пожалуйста, декабристы - кто это?

- Тебе в деревне хорошо жилось? Барин мучил тебя, твоих родных?

- Да уж пришлось хлебнуть горюшка!

- Но не думай, есть на Руси люди, которым не безразлична судьба простых людей. В Петрограде в 1825 году вспыхнуло восстание из разных слоев сословий, там были и князья,и генералы. Все они хотели отмену крепостного права, что так угнетало простых людей. Но их не поддержал сам народ, и предали; восстание было потоплено в крови. Мой отец смог убежать, спрятаться здесь, у своего друга - турка. Через год, оставив светскую жизнь, к нему приехала мама, ей очень трудно было привыкнуть к новой жизни, но она очень любила папу и переносила все трудности. Со здоровьем у нее было худо. Врачи ей запретили рожать, но ей так хотелось меня, что она решилась. Папа привез из Ростова доктора на мамины роды, но и он не помог: мама при родах умерла. Меня воспитывал папа. Поначалу все было хорошо, он отдал меня в гимназию, в Ростов. Часто ко мне приезжал погостить, но по окончании гимназии я приехала сюда. От старых ран папа сильно болел и этой весной умер. Я осталась одна. Хозяин Мустафа паша хочет меня взять восьмой женой, но я сказала:«Если так, то я убью себя.»

За разговором я не заметил, как стало светать.

- Мне пора, Даша!

Она будто проснулась:

- Ой, мне тоже.

Мы быстро расстались, но договорились, что как стемнеет - встретимся. Я перелез забор, незаметно прошел в казарму. Богдан спал. Его сапоги были в песке, а мы вечером обувь вместе чистили. Друг охранял меня, пока я ходил на свидание.

Спать оставалось один час.

Глава 4

Глава 4

- Подъем! - крикнул дежурный.

Я взглянул на Богдана, тот уже заправлял кровать.

- Ну что, рассказывай, Дашу встретил?

- А то ты не знаешь!?

- Нет!

- Ты что, не ходилза мной?

- Сам же сказал: не надо.

Я задумался. Если был он, то я его легко расколю, а вот если не он, то кто?

- Ну, свидание было у вас?

- Было.

В казарме остались только мы, все ушли на завтрак.

- Представляешь, у нее отец декабрист!

- А это кто?

Я посмотрел на него, как учитель смотрит на плохого ученика:

- Ой, деревенщина! Как это можно не знать?

- Ну, вам то милейший граф, должно быть все известно.

- Так все-таки это ты ветками трещал?

- Нет, не я.

Он встал с кровати и вышел. Я смотрел ему вслед и думал: «Он же из-за меня тоже всю ночь не спал».

Я шел за другом, и на душе у меня было радостно. Может, судьба специально меня сюда забросила, чтобы я здесь, вдали от родины, нашел свою любовь и спас ее от ненавистного турка. Так, размышляя, я подошел к кухне. Богдан сидел в стороне и ел кашу. Рядом стояла полная тарелка. Богдан, протягивая мне кашу, сказал:

- Прошу прощения, граф, но здесь кроме каши ничего нет, вашему сиятельству, наверное не понравится такая еда?

- Да нет, отчего же, по утрам я могу себе позволить кашу.

Богдан молчал, ждал, когда я сам заговорю про Дашу. Мне тоже очень хотелось рассказать другу про мое свидание, и я спросил:

- Ты не все слышал, да?

- Я до графини слышал.

- Ее замуж хотят выдать насильно, восьмой женой.

- Какой?

- Восьмой.

- Ну, живут же здесь эти султаны. Николай, ее надо вытаскивать из этого гарема, пока не поздно.

- Ночью опять пойду. Только не ходи за мной. Мне неудобно, что ты не спишь из-за меня.

- Ты думаешь, что я забыл из-за кого ты здесь, - сказал он обиженно, -если бы ты со мной не пошел к барину, то сидел бы сейчас дома.

- Да... и не встретил бы Дашу.

- О, кум, да ты влюбился?

- Да, Богдан, мне тоже так кажется.

- Стройся! - крикнул дежурный.

Мы встали в строй; первый к нам подошел майор Семкин.

- Равняйсь, смирно! Тех, кого отобрали в канониры, выйти из строя!

Вышло человек двадцать, майор подал команду:

- Направо шагом марш!

Артиллерия ушла. Пехоту забрал капитан Мишин - двадцать три человека. На плацу осталось стоять восемнадцать тех, кого отобрали в казаки.

- Ну, что стоим? Не маленькие, дорогу к казакам сами найдем, пошли, - сказал Богдан.

Мы построились, пошли к казакам. Увидев их издали, я сразу почуял неладное. Видно было, что они нас ждали, но почему не пришли за нами на плац, как все офицеры. Я видел, как есаул нас заметил и зашел в палатку. Это меня еще сильнее насторожило. Казаки жили в четырех палатках. По неубранной территории было видно, что дисциплина у них хромает: вокруг палаток валялись какие-то коробки, мусор, прямо на мусоре стояли казаки, все в полном составе, и приготовились к представлению. Глядя на их одежду, казалось, что они похожи на бандитов: красивая форма висела на них, как на корове, сапоги, похоже никогда не чистили, кинжал, который должен висеть на поясе у каждого казака, висел не у всех - у некоторых были только ножны. Впереди всех стоял вахмистр Дениска Шунько, такого же неприглядного вида. В его глазах улавливалось какое-то презрение. Я узнал его: это был тот казак, которого сбил на землю своим конем Богдан. Вахмистр не сводил глаз с Богдана:

- Почему задержались? Сколько вас можно ждать?

- Мы ждали офицера! – ответил Богдан.

- Вас надо за ручку приводить, да?

Он стаял вплотную к нему и, размахивая кулаками перед лицом, орал, оскорбляя Богдана. Казаки все смеялись. Им это нравилось. Их смех еще больше подзадоривал вахмистра. У Богдана от злости выступил пот на лбу, и кум мой не выдержал:

- Руками не маши!

- Что?- продолжал орать вахмистр, краснея от злости, - что ты сказал?

Я подошел ближе и сказал:

- Он сказал: руками не маши, а то получишь, как давиче на экзаменах.

Драку остановил крик есаула:

- Стоять! Вы что, салаги, страх потеряли?

- А у меня его нет!- ответил Богдан.

- Кого нет?

- Страха!

- Всем разойдись, проверка закончена,- он злобно посмотрел на нас, - за мной пошли.

Мы зашли за есаулом в палатку. Я начал первым:

- Андрюх, но он первый начал, нам что молчать, когда он кулаками машет?

- Он – вахмистр, в званиях научился разбираться. Я скоро уеду домой, а он вместо меня есаулом будет; он если захочет, вас до ручки доведет.

- Меня нельзя довести,- Богдан посмотрел на меня и добавил:

- Нас нельзя до ручки довести.

- Герои, мать вашу, казаки не таких обламывали.

Мы промолчали.

- Ладно, пошли коней вам дам.

Мы вышли из палатки. Наши товарищи делали разную работу: кто собирал мусор, кто просто приседал, Серега Муравьев скакал на палке верхом под громкий смех казаков.

- Зачем они их ломают?

- Обычай такой: их ломали, теперь они ломают.

- А тебя как?

- И меня хотели, я им в зубы дал - они успокоились. Ну и вы все правильно сделали, только других не обучайте. Казаки должны видеть, с кем в бой идти. Вот этот на палке, сразу видно, вояка плохой будет, но вы на них не обижайтесь. Обычай такой здесь: все станичные, они даже из своих станиц так проверяют.

Мы зашли в конюшню, там стояло много лошадей, в основном, гнедой масти.

- Выбирайте себе!

Я шел по проходу, смотрел на коней. В отдельной загородке стоял конь в яблоках, я сразу узнал орловского рысака. Граф Орлов разводил их где-то под Воронежем. У нашего барина был конь такой масти.

- Чей этот?

- Полковника. Молодец! Узнал земляка, один он у нас такой красавец. Кварц зовут, ну, ладно, пошли, ваши кони стоят в конце конюшни.

Оказывается, нам коней уже отобрали. В самом конце стояли восемнадцать коней. Но какого выбрать? Я подошел к загородке и, обращаясь к коням, сказал:

- Ну что, красавчики, кто хочет со мной служить?

Они насторожились, присматриваясь и принюхиваясь ко мне. От всейкомпании отделился гнедой конь и смело подошел ко мне. Я посмотрел его зубы, для себя сказал: «Лет семи, не больше, повоюем еще».

- Доброго коня ты выбрал, Никулина Дениса Степаныча конь, погиб его хозяин в неравном бою.

- Это не я, это он меня выбрал. Можно мне проехаться?

- Да попробуй.

Богдан поступил по моему примеру: его тоже выбрала лошадь. Мы ездили взад - вперед по гарнизону, стараясь управлять ногами. Кони были приучены к джигитовке и очень легко слушались наездника. Несколько раз мы проехали рядом с казармой, хвастаясь перед пехотой. Вдовольнакатавшись, мы почистили своих коней,поставили их в конюшню и пошли к казакам. Муравьев и еще несколько ребят прыгали на палках, изображая военные действия, казаки ими командовали, кричали: «Окружай!», - держась за животы от смеха.

Мы хотели обойти всех и зайти в палатку незамеченными. Но у нас это не получилось. Кто-то крикнул:

- Эй, не прячьтесь, идите к нам.

Мне показалось, что крикнул вахмистр. Но подойдя ближе, понял, что кричит Серега Морозов - казак лет двадцати пяти, не больше, худощавого телосложения, в помятой форме. На поясе висели только ножны. Рядом стоял вахмистр и молча смотрел, как бы ждал - что будет. Тот казак бросил две палки: скачите, тоже помогайте своим.

- Зачем? - спросил Богдан.

- Учить будем вас военному делу.

Богдан взял палку, сломал ее пополам, бросил казаку, потом сломал пополам вторую, взял в обе руки, как сабли и, обращаясь к казаку, сказал:

- Может, ты лично меня научишь чему?

Казак быстро встал, схватил палки, но через секунду Богдан дал ему палкой в ухо. Казак схватился за окровавленное ухо и ушел в толпу. На его место тут же выскочил другой казак, взял палки и на Богдана. Мой кум уже на пятой секунде засветил и этому в ухо. Схватившись за больное место, убежал и второй.Кузьмин молча стоял и ждал, никогоне зовя. Криков и смеха заметно поубавилось. Вахмистр, обращаясь к казакам, спросил где «Двурукий». На середину вышел здоровый казак, лет сорока - Остап Данько. Форма на нем сидела хорошо. Он снял пояс с кинжалом, чтобы не мешал.

- Ну, новичок, «мать твою душу», начнем. Если меня поранишь, то я тебя водкой угощу, - сказал без всякой злобы, с улыбкой, вышедший на середину, здоровяк.

Богдан в обоих случаях нападал первый, а здесь Двурукий явно нравился ему, да и был он намного старше, Богдан не знал, как себя вести. Это заметил и его соперник:

- Давай в полную силу!

И напал на него первым. Удары по Богдану сыпались со всех сторон, он также владел двумя руками. Мой друг, казалось, был в безнадежном положении. Он еле-еле успевал отбивать удары. Один удар пришелся по рубахе, она сразу разорвалась. Богдан стал быстро отступать. Я понял: он хочет его измотать, держа на расстоянии своего соперника и изматывая его. Богдан вскоре этого добился. Двурукий стал уставать и ошибаться. Вскоре у него сбилось дыхание. И, казалось, когда победа была близка, Богдан пропустил удар в грудь. Я понял, что сделал это он нарочно, дабы не опозорить ветерана. Понял это и двурукий: он подошел к Богдану, протянул ему руку:

- «Мать твою душу», хорошо бьешься!

А на ухо прошептал:

- Водка с меня.

Повернувшись к казакам, сказал:- Эти двое под моей защитой, не трогать никому. Да я думаю, что вряд ли кто осмелится. Он нас обнял и повел в палатку.

- Будете спать рядом со мной.

Палатка вся была пропитана папиросным дымом. В ней не было кроватей как в казарме, по двум сторонам были настилы, на которых лежала солома. Это и была постель казаков. Мне очень не понравилось, но что делать? Спать мне все равно не придется.

Молодых с этого дня уже не мучили. Их заставляли только делать грязную работу: собирать мусор, чистить конюшню. Нас с Богданом это не касалось. Мы ездили на конях,махали саблями. Так и проходило время.

Вечером я тихо перелез забор, пришел на наше с Дашей место. Чуть подальше по ручью было очень красивое место. Здесь росло небольшое, но очень красивое дерево, немного похожее на нашу иву.

От дерева к ручью разлёгся огромный камень,похожий на лодку. Вода бесшумно огибала его, пузырьки уплывали дальше вниз, по течению. Я притащил небольшое бревно, подложил под него камни, и получилась хорошая скамья. Очистив место от сухих веток, я отошел немного подальше и со стороны посмотрел на свою работу.

- Очень красиво, - послышался голос Даши,- я за тобой уже минут десять наблюдаю. У тебя так хорошо получилось. Ты можешь видеть красоту, аэто не всем дано. Скажи, Коля, ты можешь любить красоту так,как ее любят поэты?

Я посмотрел на нее взглядом ученика. Она продолжала:

- Когда мне было три года, к нам в гости часто захаживал Михаил Юрьевич Лермонтов, ты слышал о нем?

- Нет.

- Я была маленькая, но хорошо помню его. Он был небольшого роста, плотного сложения, имел большую голову, крупные черты лица, широкий и большой лоб, глубокие, умные и пронзительные черные глаза, невольно приводившие в смущение того, на кого он смотрел долго. В тот вечер, когда я видела его последний раз в нашем доме, он не снимал ни сабли, ни перчаток. На нем был мундир лейб-гвардии Гусарского полка. В наружности Михаила Юрьевича было что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-темных глаз. Михаил Юрьевич был прекрасным человеком. С ним было всегда интересно. Он видел природу глазами художника, он слушал ее, как музыкант. В его поэтическом мире все звучит и поет, все сверкает и переливается красками. Горы, скалы, утёсы, потоки, реки, деревья – вся природа живет в его произведениях. У него даже камни говорят, а горы думают, хмурятся, спорят между собой, как люди, утёсы плачут, деревья ропщут на бога и видят сны. Я помню, как вечерами у нас собирались друзья. А как зачарованно мы слушали его стихи!

- Даша, я никогда не слушал стихи, ты можешь прочитать мне что-нибудь?

- Да, конечно, с удовольствием. Скажи, что бы ты хотел услышать?

- Конечно, Лермонтова. Ты так интересно о нем говоришь.

- Я прочту, но стихи надо уметь слушать. Поэзия Лермонтова – исповедь человеческой души. Его стихи обращены непосредственно к человеческому сердцу. Они отличаются исключительной полнотой и так же насыщены внутренним чувством – идеями, эмоциями, желаниями, жизнью, - как переполнена и душа поэта. Ты представь человека, у которого есть все: богатство, власть, но ему не безразлична судьба простых людей. Он бросает все и идет бороться с несправедливостью и злом. Лермонтов мне сказал, что это стих про судьбу таких людей, как мой отец.

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом.

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?

Играют волны, ветер свищет,

И мачта гнется и скрипит:

Увы! Он счастия не ищет

И не от участи бежит!

Под ним струя светлей лазури,

Под ним луч солнца золотой...

А он, мятежный просит бури,

Как будто в бурях есть покой!

-Коля, почему ты плачешь?

-Дашенька, мне всегда казалось, что все богатые все, как наш барин, и то, что есть твой отец и его друзья, которые бросили все и пошли мне на помощь, глубоко затронули мое сердце.

Я прошел под дерево и сел на самодельную скамью. Даша сорвала с дерева большой листок, проткнула его сухой палочкой и пустила в ручей, как кораблик. Быстрое течениеподхватило его. Кораблик немного покружился у камня, как бы показывая свое превосходство над волнами, и поплыл дальше, не боясь ни ветра, ни быстрого течения. Мы смотрели за ним, пока тот не исчез в темноте.

- Хочешь, я еще прочту? – спросила Даша.

- Не знаю, мне бы этот переварить. Еще один такой стих и мое сердце не выдержит.

Я подошел, присел на край камня. Вода, набегая на камень, намочила мои сапоги. Я пытался представить себя корабликом, который оторвался от своих берегов, и волны его несут вдаль от тех, с кем жил, кого любил. И никто не знает, что ждет его впереди. А самое главное то, что он не ждет ничего хорошего, а наоборот, просит бури. Я поймал себя на том, что вновь и вновь повторяю про себя этот стих.

- Как он называется?

- Не знаю, Михаил Юрьевич записал его мне на листочке без названия, этот листочек лежит у меня в шкатулке. Я берегу его, как память о великом человеке.

Мы молчали. Каждый думал о чём-то своём. И так мне было хорошо среди этих деревьев, в таинственной тишине леса. Я даже забылся на мгновение. Очнулся,когда услышал голос Даши. Она вновь читала Лермонтова.

Со стороны гарнизона доносились чуть слышные звуки и не давали мне покоя, шум становился все громче и громче.

- Дашенька, прости мне надо идти. Может, там что-то случилось? До завтра.

Я побежал. Еще издали увидел открытые ворота гарнизона, из них кто-то выбежал навстречу мне. Я узнал Богдана. Подбегая ко мне, он быстро говорил, что меня ищет есаул.

- Зачем я понадобился ему?

- Не знаю, но он требовал привести тебя к нему, будто знал, что тебя нет.

Мы незаметно прошмыгнули в ворота, все солдаты уже были одеты и стоялис винтовками. Все бегали в темноте, не понятно: куда и зачем. Около штаба стоял майор Семкин и держал в руках часы.Богдан сказал:

- Смотри, видишь, по часам засекает. Тренировка это.

Казаки уже выводили из конюшен коней. Есаул увидел нас и заорал: - А ну, подь сюды!

Я подошел.

- Где был?- заорал он. Все обратили внимание, мне это очень не понравилось. Я перешел на шепот.

- Андрей, что ты орешь? Нормально спросить не можешь?

- Я с тобой потом поговорю, где ты всю ночь шлялся, а сейчас бери винтовку, коня, стройся у ворот, я - в штаб.

Полковник Степанов сидел за столом, рассматривал карту. Майор Семкин нервно ходил из угла в угол, поджидая, пока все офицеры соберутся. Последним зашел Русаков.

- Господа, перемирие на вас плохо влияет, я - командир гарнизона, уже двадцать минут жду есаула, пока он соблаговолит подойти.

- Виноват, ваше благородие.

- Не перебивай меня, в бою минуты не прощу... Теперь слушай приказ, который пришел только что от командующего Барятинского. Трем казачьим сотням надлежит во главе с майором тотчас отправиться по дороге на север, по направлению к городу Ростов. Там было совершено нападение на карету с царской казной. Я думаю, вы понимаете, что это проделки Широкова. И в связи с этим, у Сергея Александровича есть соображения, которые представляют собой некий план наших действий. Кроме наших казаков в поиске бандитов принимают участие еще пять тысяч человек.

Полковник сел, уступая свое место майору. Семкин вышел к карте, осмотрел суровым взглядом всех присутствующих и спросил:

- Господа, я хотел бы задать вопрос вам, почему мы шестой год не можем поймать атамана? Майор перевёл взгляд на Павлова:

- Изворотлив, хитер, много лет прослужил....

- Нет!- перебил его Семкин и посмотрел на Русакова.

- Я понимаю, к чему вы клоните, господин майор, но я промолчу.

- Знаешь, есаул, я бы с тобой на любого врага пошел, только не на Широкого.

- Почему же такое недоверие, ваш бродь?

- Мне, есаул, кажется, что ты бандитов будешь не ловить, а помогать им. А посему вашей сотней в походе будет командовать ваш вахмистр, а вы остаетесь здесь.

Есаул сурово посмотрел на майора, но спорить не стал, да и бесполезно это. Степанов встал:

- Майор, вы обвиняете есаула в измене?

- Аркадий Степаныч, у меня нет доказательств, но у меня есть предчувствие, что есаул сочувствует бандитам.

- Ступайте, есаул.

Есаул вышел.

- Продолжайте, майор.

Семкин немного подумал и продолжил:

- Господа, насчет поимки бандитов у меня есть план действий. Как мы знаем, бандиты ограбили царскую казну. Исходя из этого, у меня вот какое предложение. Прошу взглянуть на карту. Приказ выступать к нам пришел по дороге. А мы знаем, что Широков делает с награбленным: он ездит по станицам и раздает все награбленное бедным и нуждающимся. Как вы все помните, неделю назад в станице Соломенской, что в одном дне пути в сторону Ростова при пожаре сгорело двенадцать дворов.

Семкин все четко, по-военному, рассказывал и показывал на карте. По нему было видно, что он - опытный офицер и не первый год на войне.

- Вот мне и кажется, что разбойники придут именно в эту станицу, чтобы отдать награбленное добро погорельцам.

Семкин прикурил сигару, выпустил дым к потолку и подошел к карте:

- Я предлагаю не прочесывать лес, как это было ранее, что как всегда не дает никаких результатов, а сесть в засаду в станице и, дождавшись его, можно взять в плен живым.

- Вот именно: дождавшись, а не дождавшись, а если он пойдет в другое место, как прикажете мне докладывать, почему я вместо того, чтобы прочесывать местность, как мне приказано, буду сидеть и ждать его в какой-то станице. Вы, Сергей Александрович, предлагаете мне приказ нарушить.

Майор опустил голову, немного помолчал и продолжил:

- Я предлагаю разбойников поймать, и то, что я предлагаю, продумал до мелочей. Но давайте сделаем так: две сотни казаков отправятся лес прочесывать, а я с сотней Русакова отправлюсь разбойников ловить. Как вам такой план?

Аркадий Степанович встал, походил по комнате, по нему было видно, что он сильно сомневался и не решался нарушить приказ. Наконец сказал:

- Сделаем так, господа. Казачья сотня, усиленная канонирами и пехотой, отправятся лес прочесывать. Вы, майор, возьмете сотню поручика Чистякова и сотню Русакова под мою ответственность.

- Спасибо, Аркадий Степаныч.

- Учтите, Сергей Александрович, говорят, что у Широкова полусотня и все они лихие казаки. Расскажите подробнее ваш план.

Майор опять подошел к карте.

- Смотрите, господа, я начну все сначала. Приказ пришел несколько минут назад. От Ростова до станицы Соломенской два дня пути, от нас до станицы - один день пути. И если мы поспешим, то поспеем раньше, чем бандиты.

- Хорошо, господа, не теряйте времени! Отправляйтесь.

Я сидел верхом на коне и ждал приказа на выступление. Из штаба вышел Русаков. Сразу было видно: он сильно нервничал. Я вспомнил, как он на меня накричал, про себя подумал: «Наверное, есаулу влетело в штабе, так ему и надо, не будет орать на земляков». Он подошел ко мне:

- Пойдем, отойдем, разговор есть.

Мы отошли так, чтобы никто нас не слышал.

- Николай, скажи, тебе можно доверить очень серьезное и опасное дело, не проболтаешься?

- Если только с Богданом поделюсь.

- С ним можно. Он казак добрый, ну ладно, слушай. У нас мало времени, сейчас вы отправляетесь ловить Широкова, меня не берут, за вами следует обоз. В одной телеге, на которой будет ехать Кузьмич, под соломой лежат винтовки и патроны к ним, надо их атаману передать. Плохо у них с этим. Ну что, согласен?

- Согласен, - не раздумывая, сказал я.

- Самое главное - в этом деле нельзя ни на кого положиться, потому, как у нас в сотне доносчик есть.

- Кто?

- Если бы я знал. Не могу вычислить уж сколь годов. И что бы ни случилось у нас, сразу становится известно Семкину. И ты никому не доверяй; если будет сложно, то не рискуй, вези оружие обратно, понял?

- Понял! Как же жить нам, когда рядом доносчик?

- Да вот, привыкай, и прежде чем слово сказать, подумай сначала. Если по доносу приедет ревизор, в лучшем случае запорют до полусмерти.

- А в худшем?

Андрей достал папиросу, закурил и грустно сказал:

- Кандалы. Мы с Серегой Широковым вместе служить пришли, вместе врагов пять лет били. Семкин был тогда еще поручиком, сильно он любил по морде солдат бить. Вот и Сереге он дал, а тот ему в ответ, да так, что челюсть вылетела. Он в лазарете полгода провалялся. С того дня он люто атамана ненавидит. Ну а Серегу в кандалы упрятали, на каторгу. Он по дороге убежал, теперь вот по горам да по лесам прячется. Я тебе это вот почему говорю: мне скоро дамой, кто будет ему помогать? Кроме тебя, некому. Показался ты мне приличным, да и земляк, приедешь домой в отпуск - зайдешь ко мне, расскажешь.

- Отпуск?

- Я пять раз был. Ладно, светает, надо расходиться. Ты все понял?

- Все.

Я подошел к Богдану, сел на коня и приготовился к маршу. Из штаба вышел Семкин и крикнул:

- Сотники, командуйте к маршу. Сотня, по коням стройся справа марш.

Мы выехали из ворот и двинулись чрез аул к городу. Проезжая мимо знакомого мне дома, я всматривался в темноту в надежде еще раз увидеть Дашу, но ее не было. Я подумал: «Как бы турок ее не обидел».

Из-за гор поднималось солнце и, как всегда бывает в такой ранний час, над ручьем стоял густой туман. Клубясь и извиваясь, он тоже тянулся вдаль, туда, где ручей становился все уже и уже. Но вдруг с гор налетел ветер, и туман, нехотя, попятился назад. Уже разорванный ветром в клочья, он пополз вниз. Новый порыв ветра рассеял последние остатки тумана, солнце поднималось все выше и выше. И вот на ярком синем небе возникли контуры гор.

Впереди ехал Семкин, задавая темп всем казакам. Если, как сказали, ехать до вечера, то лошадей загоним. Жалко мне было своего коня, но майор только прибавлял; сотни растянулись так, что нам, ехавшим впереди, совсем не было видно, где конец. Обоз давно уже отстал, но его никто не ждал. Мой конь шел прямо за конем майора. Я подумал: «У него конь хороших кровей, сдюжит, но майор же должен понимать, что не у всех такие кони. Загонят казаки своих коней».

К трем часам дня мы уперлись в широкую реку. Я слышал, как Семкин подозвал Чистякова. Поручик подъехал, на его коня было жалко смотреть.

- Сергей Александрович, мы ведь загоним коней. Зачем такая прыть, сотни растянулись на многие километры, казаки еле в седлах сидят. Кто будет банду ловить, если мы не доедем?

- Поручик, не плачь, сейчас передохнем. Я вот думаю, как нам реку форсировать: моста, как видишь, нет, и течение очень быстрое. Вброд не перейдешь - по карте здесь глубоко.

- Вода мутная, деревья затоплены. Видимо, в горах дождь, и река вышла из берегов, – сказал поручик.

- Ладно, двадцать минут перекурить.

- А потом?

- На мост поедем, он здесь недалеко - в часе езды.

Я взял пучок соломы и вытер коня. Он смотрел мне прямо в лицо. Какие умные у него глаза! Складывалось впечатление, будто конь смотрит тебе в душу и понимает, что хозяин не по своей воле чуть не загнал его. Коня звали Свист. Он отзывался и на имя, и на свист. Стоило мне свистнуть, и он тут же подходил. Казачьи сотни потихоньку подтягивались, взмыленные кони дико ржали, казалось, - еще немного, и все: не спасли бы их. Я подвел Свиста к реке напиться. На противоположном берегу реки природа казалась совершенно другой: совсем не было скал, начиналась степь. Река бала неширокая, но бурная, с очень быстрым течением. Ее берега были густо покрыты тростником. А дома тростник такой же. Я решил понюхать его, и в это время сзади подошел Богдан.

- Что, домом пахнет?

- Пахнет. Помнишь, на Зуше сколько его росло?

Про себя я подумал: «Стоит ли Богдана втягивать в это рискованное дело? У него жена беременная, скоро родит». И решил не говорить ему об оружии и о своем секретном задании.

- По коням!

Мы вскочили на коней, и опять эта бешеная скачка продолжалась до вечера, пока не показался хутор. По сгоревшим домам я понял, что это Соломенское. С одной стороны была степь, с другой - небольшой лесок и овраги. Со стороны оврагов подойти было намного удобнее, нас поставили в засаду именно туда. Майор расставил всех так, чтобы разбойники попали в кольцо. Мы с Богданом оказались в самом начале оцепления. В нашу задачу входило пропустить и закрыть им выход, в случае сопротивления - уничтожить всех. Мы закопались так, что нас не было видно, и затаились. Курить не разрешали - темнело. Я Богдану говорю:

- Кум, отойду,мне надо. Если что - скажи чего-нибудь, придумай.

- А куда ты?

- Пойду по нужде, к утру вернусь.

Богдан с укоризной посмотрел на меня, но расспрашивать больше не стал.

- Не хочешь - не говори!

Я потихоньку отполз на безопасное расстояние. Только хотел встать - услышал впереди голос и подполз поближе. По голосу я сразу узнал Семкина, потом уже увидел полоски на погонах - вахмистр. Значит, майор доверяет только ему. Уж не он ли доносчик?

Майор с ним распрощался и ушел. Я потихоньку, бесшумно, обошел его и затаился подальше, размышляя: «Этот вахмистр, он не разбойников караулит, а тех, кто захочет предупредить их о засаде». Вдруг вдалеке я услышал еле слышный разговор и стук копыт. Луна светила почти как солнце, в ста шагах было видно - хоть читай. Я решил подойти поближе. Прячась за деревьями, я пробирался навстречу голосам. Шагов через сто я увидел трех всадников. Они не спеша ехали и шепотом разговаривали. Одежда на них была казачья, на близком расстоянии я разглядел,что она изрядно потрепана. Когда эта тройка поравнялась со мной, я вышел на дорогу. Они сразу же схватились за винтовки.

- Тихо!- прошептал я, - мне с вашим атаманом говорить надо.

- Зачем? - тоже тихо спросил один из них.

- Затем, что засада вас ждет в станице!

Один быстро развернулся и поскакал назад, второй слез с коня и спрятался вместе с конем в кустах, третий развернул коня, приглашая меня на круп лошади.

- Прыгай, посмотрим кто ты таков.

Одним махом я запрыгнул на коня. Но тот, что вез меня, не спешил. Хорошая у них дисциплина! Эти трое уже заранее знали, что им предстоит делать. Первый поехал предупредить, второй остался следить, чтобы никто не следил за нами, третий везет меня. Везёт тихо, не стуча копытами, давая время атаману разобраться в сложившейся обстановке. Выехав на большую поляну, я сразу увидел человек двадцать также плохо одетых людей. Некоторые были одеты и в крестьянскую одежду. Посередине стоял здоровенный казак, за поясом которого виднелись два револьвера и, висящая на левом боку, сабля.

- А – ну, подь сюды!

Я соскочил с коня, подошел.

- Кто таков?

Я только рот открыл, как кто-то крикнул:

- Колюха!

Ко мне шел Генка Пономарев. Мы обнялись.

- Батька, это друг мой, что помог мне бежать.

- Ладно, тихо! Что орать-то? Понял я, пойдем, отойдем.

Атаман отвел меня на приличное расстояние, так, чтобы никто не мог подслушать. Он осмотрел меня с ног до головы. Его взгляд пронизывал меня насквозь. От атамана сильно пахло костром, он был настолько им пропитан, что стоять с ним рядом было невыносимо.

- Ты только пришел служить, значит, сам еще не мог сообразить. Кто научил людей ко мне послать, предупредить о засаде?

- Русаков Андрей «привет» тебе передает!

- А почему он тебя для этой цели выбрал?

- Земляк он мой.

- А ты откель?

- Я из Мценска, - мне не понравилось, что меня допрашивают, но, наверное, так у них заведено.

- Ну, а что ж ты первому встречному рассказываешь про Русакова? Может я не тот, за кого себя выдаю?

Я посмотрел удивленно на атамана:

- Генка Пономарь с тобой. Это мне и подсказало, что вы как раз те разбойники, которые мне нужны. И костром от тебя воняет так, как от любого другого вонять не может.

Атаман, ничуть не смущаясь, продолжал допрос:

- Ну, расскажи, наверное, Семкин эту засаду придумал.

- Да, он. Андрей велел винтовки, патроны передать. А я не знаю – как. У нас доносчик есть, а кто - неизвестно.

- Никак Русачок его не вычислит,- сказал, задумавшись, атаман.

Я рассказал ему о вахмистре, что тот сидит в засаде.

- Может он?

- Ладно, подумаем над этим. Теперь об оружии. Мы сейчас уйдем, а вы тут еще побудете, думаю, суток двое. Попробуй спрятать винтовки в первый сгоревший дом, закопай их поглубже. И еще: вот тебе шестьдесят золотых, отдай Игнату, в чей дом будешь прятать, он верный мне человек, поделит золото по чесному меж погорельцами. И вот тебе, - он залез к себе в карман и вытащил еще один мешок, - это золото тебе и Русаку.

Я взял в руки - там было не меньше тридцати золотых.

- Здесь очень много!

- Здесь много потому, сынок, что и ты для нас сделал много. Ну все, надо прощаться, - он обнял меня так, что кости затрещали. «Сколько в нем силы», - подумал я.

- Тебя проводят.

Атаман повернулся и ушел. Подошли те трое, от них тоже сильно пахло костром. Они проводили меня до того места, где был вахмистр. Я обошел это место как можно дальше, подполз туда, где оставался Богдан.

- Ну, что тут, тихо?

- Тихо. Ты где был? А если б разбойники налетели?

Я ответил ему на ухо:

- Спи, куманек, спокойно, не налетят! Утром все расскажу.

Глава 5

Глова 5

Проснувшись, я взглянул на солнце, оно было уже высоко. Посмотрел на Богдана: он лежал и смотрел в небо. Я опять уснул. Мне снился сон, будто я приехал домой в отпуск. Захожу в дом, а там все мои в красивой одежде меня встречают, с пирогом стоит Даша, говорит с поклоном: «Отведай пирога, муж мой». Я тоже весь такой нарядный, достаю из кармана золотые монеты и кидаю на стол. Братишка мой мелкий кричит: «Еще, еще!», и я достаю и бросаю. Сзади Богдан меня зовет: «Кум, кум!», а я достаю и бросаю. Богдан уже кричит:

- Кум, кум, проснись.

Я встал, смотрю: все строиться идут. Надо же, гады, такой сон прервали, но на душе все равно было хорошо, я всех своих родных, как воочию увидел… и Даша там была.

Строил всех Семкин, отобрал человек восемьдесят и поехал лес прочесывать. «Как раз кстати, я спокойно найду Игната и передам золото».

- Богдан,- подозвал я его. Кум подошел, и по нему было видно, что он обижается из-за моего молчания. Ему было интересно, куда я ночью ходил.

- Смотри, - я открыл мешочки с золотом. Богдан аж присвистнул, но спрашивать ничего не стал.

- Ну, не обижайся ты!

- На обиженных воду возят!

- Это мне атаман дал – погорельцам передать.

- Значит, ночью ты к нему ходил? А меня почему не взял? Вдвоем сподручнее было бы. Ладно, рассказывай!

Я ему все рассказал: все, как есть, ничуть не наврал, но он на меня смотрел опять с недоверием. Я понял этот его взгляд, перекрестился и сказал:

- Ну, ей богу, не вру!

- Я тебе верю. Пойдем в станицу, Игната надо искать.

Мы обошли стороной свою сотню, чтобы лишних вопросов не было. На входе в хутор стоял Кузьмич, рядом – обоз. Мы подошли ближе, и я отвел Кузьмича в сторону.

- Кузьмич, винтовки и патроны спрячь в первую сгоревшую хату.

- Какие винтовки? - он смотрел на меня, не моргая. Я растерялся. В голове промелькнула мысль: «Может не тот Кузьмич?» Впервые в жизни я не знал, что сказать, а вслух произнёс:

- Я пошутил!

Пожал плечами и пошел прочь. Настроение сразу испортилось, я не знал, что делать. Вдруг он расскажет майору про мои слова. Богдан шел рядом и что-то говорил, но я его не слышал. В голове перемешались все мысли. Наконец Богдан остановил меня и сказал:

- Я его убью!

Мы повернулись в сторону Кузьмича: он вез свою телегу в сторону первого сгоревшего дома. Проходя мимо, Кузьмич хитро мне подмигнул. Я сразу успокоился: все нормально. Мы пошли дальше. А я всё думал: «Наверно, правильно поступил старый казак. И мне нельзя в открытую спрашивать про Игната, надо что-то придумать.» Мы шли по хутору. Это была одна длинная улица, по обеим сторонам которой стояли дома. Слева предстала страшная картина: двенадцать дворов были сожжены. Я представил, как хуторяне метались от дома к дому, спасая свое, и так небогатое добро. Посередине хутора стоял большой амбар, вокруг него толпилось много людей. Нам стало понятно, что здесь живут погорельцы. Но как узнать, кто из них нам нужен. Погорельцы о чем-то шумно говорили. Увидев нас, сразу замолчали и посмотрели на нас недоверчивым взглядом.

- Здорово живем, что невеселые, о чем тоскуете?

- Вы расстреливать нас пришли, али как? - спросил здоровый мужик лет пятидесяти.

- А ты, что ж, в каждом казаке врага видишь? - спросил я.

- Да друзей нынче мало ходит! Шли бы вы отсюда подобру-поздорову.

- Игнат, перестань, что на людей бросаешься, они ведь тоже подневольные!- вступилась женщина, по-видимому, его жена. Но мужик этот не угомонился, он продолжал оскорблять и унижать нас. Я не выдержал, снял винтовку и ткнул ему в грудь:

- Ты, гад, оскорбляешь солдат его Величества? А ну, пошли к майору! – и дослал патрон в патронник. Игнат сразу замолчал, зато все бабы в голос заорали. Богдан тоже заорал на баб:

- А ну, пошли! Молчать! Отведем к майору, пусть он разберется. Будет знать, на кого орать, а то и вас отведу.

Бабы затихли. Не унималась только его жена, она плакала и просила отпустить.

- Руки за спину, пошел вперед! - я толкнул его в спину и он не спеша двинулся вперёд. В его глазах появился страх, мне не хотелось его пугать. Я хотел его подальше отвести,чтобы поговорить. Жена Игната не отходила ни на шаг, и с ней еще баб десять. Все они умоляли отпустить его. Я подошел поближе к мужику и на ухо шепнул:

- Где твоя хата?

- Нет хаты!

- А где была?

- Да вон, первой стояла.

- Тебе привет от атамана!

Он повернулся ко мне и посмотрел в глаза.

- Пошел, - и опять толкнул его в спину. Бабы уже просто завыли.

Игнат повернулся к ним и строго сказал:

- Цыц! Домой пошли!

Бабы остановились, перестали плакать. За нами не пошли, нои домой тоже не свернули, так и остались стоять на дороге. Я повесил винтовку на плечо и пошел рядом с Игнатом. Онзасунул руки в карманы, сделал кивок головой - мол, идите за мной. Мы прошли за сгоревшую усадьбу, где нас никто не видел.

- Тебе атаман привет передавал? – спрашиваю его. Игнат спокойно стоял и смотрел на меня. Я понял, что тоже не доверяет, тогда достал мешок с золотом, открыл его и показал. Мужик обнял меня, поблагодарил .

- Спасибо вам, хлопцы!

- Нам-то за что, атаману «спасибо» скажешь!

- Вы тоже рискуете головой.

- Да ты нас на улице уже отблагодарил! - с обидой сказал Богдан.

- Вы, казаки, не обижайтесь. Сами посудите: в тот день, когда хаты наши сгорели, детишки казака видели. Вот мы и думаем, что это он поджог. Вот только зачем - не знаем. Сами смотрите, хата от хаты стоит далеко, ветра не было, не могли сами по себе сгореть двенадцать дворов.

- А как выглядел тот казак?

- С бородой, в годах.

- Вашу станицу сожгли, чтобы разбойников поймать! - сказал я.

«Неужели Семкин специально сжёг, - думал я, - как можно людей крова лишить ради поимки». Я попросил Игната присмотреть за оружием, что находится в его сгоревшей хате. Он с удовольствием согласился. Мы обнялись и простились. Богдан предложил:

- Давай по улице не пойдем, а пойдем дворами.

Проходя мимо первого дома, я обратил внимание на Кузьмича - он лежал на телеге. Мне было интересно, что же он мне ответит.

- Кузьмич, тебе помочь?

Он опять посмотрел на меня своим суровым взглядом:

- Что?

- Ну и таскай сам! - со злобой сказал я.

- Спасибо, ребята, я сам. Вы свою работу сделали, теперь мне работать надо.

- Какую работу?- спросил я и поставил на него такие же не моргающие глаза. Кузьмич засмеялся и опять лег в телегу.

Весь день и всю ночь мы провели в засаде. К утру вернулся майор с казаками.Семкин был очень зол. От казаков мы узнали, что он видел следы бандитов и догадывался, что их кто-то предупредил. Он долго ругал вахмистра, что тот проспал разбойников. Вахмистр клялся, что не спал, что караулил всю ночь. Поручик Чистяков был спокоен, он проспал все два дня и, отдохнувший, собирался в обратную дорогу. Поручик подошел к майору:

- Мы совершили ошибку, что в станицу вошли. Нам надо было встретить разбойников подальше отсюда. Их скорее всего предупредили станичные. А может, их и не было?

- Я видел свежие следы в лесу. Их было человек пятьдесят, трое конных шли в дозоре, не дойдя триста шагов, повернули назад. Может, и станичные предупредили, теперь можно только догадываться. Стройте, поручик, поедем в гарнизон.

Назад мы ехали не спеша, казаки пели свои казачьи песни: то веселые, то грустные. Так и доехали. У ворот нас встречал полковник. Я сразу обратил внимание, что что-то не так. На территории гарнизона ходили посторонние люди, а раньше никого сюда не пускали. У офицеров были винтовки, а раньше они ходили с револьверами. Я в толпе искал есаула, но увидел его только около палатки. Рядом с ним стояла женщина в чадре. Меня как молния прошила, это же Даша. Я спрыгнул с коня и помчался к ней. Мы обнялись. Я прижал ее к себе так сильно, что окружающие обратили на нас внимание. У мусульман не принято так открыто выражать свои чувства. Даша сняла с головы платок, и ее длинные, русые волосы упали ей на плечи. Полковник подошел к нам и тихо, спокойно попросил:

- Объясните, пожалуйста.

- Ваше благородие, это - моя невеста, - ответил я.

- Он правду говорит? - обратился полковник к Даше.

- Да, – она густо покраснела и спряталась за меня.

- К вечеру зайдете ко мне, - сказал полковник и пошел в штаб.

Я взял свою невесту за руку и пошел в палатку. Там были казаки, они сразу же вышли, дав нам возможность побыть наедине. Даша начала рассказывать:

- Как только вы уехали, наскочили воины Шамиля, армян стали резать. Среди них было много турок, те - вообще звери. Они пришли к нам в дом, мой хозяин угощал их. Там были его родственники, которым хозяин сказал, что сегодня будет свадьба. Но вскоре в дом ворвались солдаты, взяли меня и привели сюда под вашу защиту. Солдаты спасли много армян. Шамиль осадил гарнизон, но нападать не решился. Я рассказала офицеру про нас с тобой, и он помог мне. Его звали Андрей.

К нам подбежал Бродов. Он по распределению попал в пехоту и двое суток прочесывал лес и побережье Дона.

- Коль, ну как там у вас, засада получилась?

- Серега, слышь, я у всех уже спросил, молодые не знают, а у старых спрашивать негоже: кресты георгиевские здесь дадут или надо ехать к генералу Барятинскому.

- А зачем тебе и крест кому?

- Мне! Кому же еще!

- За что тебе-то?

- Ты откуда свалился? Все знают, один ты ничего не знаешь. Я собственноручно Широкова поймал. Слышь, ну здоровый мужик он оказался. Мы его с Богданом еле связали. Полковник лично сказал, что кресты вам обеспечены. Все хорошо, вот только ехать неохота, - задумчиво сказал я. Бродов посмотрел на меня, молча, каким-то непонятным взглядом, повернулся и ушел. Обернувшись, я увидел, что Даша ушла от меня далеко. Она шла очень быстро, не оглядываясь. Я догнал ее, взял за руку и повернул к себе. В её глазах стояли слезы.

- Что с тобой, Дашенька, почему ты плачешь?

- Как ты мог? Он ведь такой хороший! Он бедным людям помогал, а теперь его убьют, - Даша говорила и плакала. Она пыталась вырваться и убежать, но я держал ее за руку и смотрел на нее. В слезах она была еще красивее.

- Дашенька, послушай меня, я никогда не посмел бы атамана поймать. А если бы даже поймал, то только для того, чтобы помочь. А этому я просто наврал, чтобы не перебивал меня, когда я с девушкой разговариваю.

Даша смотрела на меня и не знала, чему верить: тому, что я сказал раньше, или тому, что говорю сейчас.

- Я не могу привыкнуть. Ты так убедительно обманываешь.

Мы стояли и молчали. Тишину нарушил Богдан. Он бежал к нам,и я сразу понял - что-то случилось.

- Даша, извини. Кум, на минутку отойдем.

Мы отошли, Богдан на ухо мне прошептал:

- Атамана поймали, сюда везут!

- Кто поймал?

- Привезут - узнаем!

Даша смотрела на нас и ждала, что я ей расскажу о том, что поведал мне кум. Я не хотел ничего говорить Даше, так как она могла обвинить меня в поимке атамана.

- Дашенька, нам надо идти.

- Хорошо, иди.

- Я вечером приду.

Беженцев поселили в казарме. Посередине поставили ширму. В одной стороне жили мужчины, в другой - женщины.

Я шел и думал: «Поймали атамана или это те сплетни пересказывают, что я наплёл Бродову. Мы нашли Русакова в палатке, он был не в себе, орал на всех, кто попадется на глаза. Я подошел к нему и сказал:

- Выйдем.

Он сразу успокоился и пошел за нами. Мы отошли подальше, чтобы никто не подслушал. Присев на бревно, я спросил:

- Кто сказал, что атамана поймали?

- Да весь гарнизон говорит.

- Сомневаюсь, что его поймали, не верю, - сказал я, - да и видел я его не так давно.

- Ладно, расскажи, как там было?

Мы с Богданом рассказали все, как было: про то, как атамана встретили, про винтовки и, самое главное, что Игнат говорил про казака, что видели в день пожара, уж очень он похож по описанию на вахмистра.

- Станица сгорела за неделю до ограбления казны, и как раз вахмистр ездил в Ростов. Я еще подумал, почему его одного послали; вернулся он через три дня, а до Ростова только в одну сторону три дня ехать. Значит, можно предположить, что он ездил хутор поджигать, чтобы атаману сделать засаду.

Есаул рассуждал сам с собой:

- Все к одному подходит: вахмистр - доносчик, вот гад.

- Убить его, гада, и дело с концом! - сказал Богдан.

Есаул задумался, достал папиросу, закурил.

- Убить - дело нехитрое, да и заслужил он смерти, это точно. Но с другой стороны, он же царю присягал и служит верой и правдой царю батюшке и отечеству. И в этом его попрекнуть нельзя. И в бою он зверь, не один год воюем. В 1845 году нас с сотни осталось двенадцать человек.

- Это что за бой был, расскажи?

- Воронцов нами командовал. С боя взяли мы аул Дарго, резиденцию Шамиля, надеялись, что горцы отойдут дальше в горы, но не тут-то было. Они окружили нас, много часов мы отбивали атаки одну за другой, но горцев было, намного больше, чем нас. Вскоре у нас кончались патроны. Из аула вела одна дорога, и была она надежно перекрыта. Нам пришлось прокладывать себе путь саблями и кинжалами. В первую шеренгу встали казаки покрепче: Широков, Данько, Остап, и пошли в прорыв. После боя была жуткая картина. На Остапа смотреть было невозможно: весь в крови, на коне, на нем самом были куски человеческих мозгов и куски скальпов. В первой шеренге шел и Шунько. Шрам у него на щеке от этого боя. У Широкова в бою сломалась сабля, он взял ось от телеги и бил врага нещадно. Много погибло в том бою казаков. Обоз, артиллерию пришлось оставить. Но самое страшное было: смотреть в глаза раненым, которых пришлось оставить. Их глаза мне до сих пор снятся. Вот так было, а вы говорите - убить его. Он - храбрый казак, и в предстоящей войне он нам еще пригодится. Ну, а что касается того, что он доносит, вы сами лишнего не болтайте. А атамана поймать - у него ума не хватит, он по натуре тупой, своей головы у него нет, но свято выполняет порученные приказы. Честно говоря, я сомневаюсь, что его поставят есаулом вместо меня. Не потянет он на этой должности - не решительный, да и казаки за ним не пойдут. Чтобы казаков поднять в бой, надо чтобы они в него поверили. И кроме него - никому.

Есаул встал, поправил шапку, отстегнул саблю, поцеловал и протянул мне:

- Вот, земляк, это тебе подарок от меня. Храни ее. Это настоящая дамасская сталь, таких мало, эту никогда не сломаешь.

Я взял ее в руки, тоже поцеловал. На ножнах было очень красиво написано: «За доблесть и отвагу. М. С. Воронцов.»

- Она же дарственная, как ты можешь ее дарить?!

- Тебе она больше пригодится, а мне завтра домой,- задумчиво сказал Андрей, как будто домой ему совсем не хотелось ехать.

- Тебе что, домой неохота?- спросил Богдан.

- Конечно, охота, только я здесь привык. Пятнадцать лет - это большой срок, теперь мне опять надо учиться крестьянствовать. А что я умею - только людей убивать. И передо мной сейчас неизвестность, -есаул опять полез за папиросами. Он достал дрожащими руками папиросу, прикурил. Я смотрел на него, и мне его стало жаль. Мне стало жаль человека, который свои лучшие годы посвятил защите Отечества, двадцать пять лет его удерживали насильно в солдатах, а теперь, когда дали свободу, он не знает, что с ней делать. Ему надо начинать учиться жить заново, а как живут мирные люди, он давно уже забыл. Пауза затянулась, и я не мог ее выносить. Я хотел как-нибудь пошутить, но ничего не шло на ум. Мы сидели и молчали. Я полез в карман, достал мешок с золотом, которое дал атаман.

- Андрей, вот здесь Широков передал золото. Сказал, чтобы мы поделили. Здесь тридцать золотых, половина -тебе, и половина - мне. У меня к тебе просьба есть: ты можешь отвезти деньги к нам в деревню?

Есаул немного повеселел:

- О, золото, это я люблю. Конечно, отвезу.

Он не стал разглядывать монеты, а просто положил в карман. Значит, атаман часто давал золото ему. Когда я показал Богдану золото, он рассматривал каждую монетку. Ему не приходилось раньше держать в руках золотые монеты.

- Андрей, передай моей семье и Богдановной жене поровну.

- Не волнуйтесь, все будет хорошо. Передам, а вы, как в отпуск придете, сразу ко мне в гости приходите.

Вечерело. Надо было идти к полковнику. Расставшись с друзьями, я пошел к Даше в казарму. Она сидела на скамье и поджидала меня.

- Коля, как ты долго, нас Аркадий Степаныч ждет, пошли быстрее.

Даша взяла меня за руку, и мы побежали в штаб. В коридоре дежурил поручик третьей казачьей сотни Алексей Александрович Кузнецов. Он указал нам на стулья и велел ждать. Дверь к полковнику была приоткрыта. Я заглянул - за столом сидел Кузьмич. Полковник говорил громко, и в коридоре было хорошо слышно.

- Кузьмич, голубчик, я тебя позвал вот по какому поводу: после последнего нашего разговора я сделал запрос в твою Псковскую губернию с просьбой рассмотреть злодеяния барина в селе Дубовое. И вот сегодня пришел ответ в удовлетворении отказать. Ты уж извини, Кузьмич, но я сделал все, что смог.

- Спасибо вам, ваше благородие.

На глаза Кузьмича навернулись слезы.

- Ступай, голубчик, завтра все, у кого закончился срок службы, уезжают домой. Насчет тебя я договорился с командованием. Будет тебе жалование. Служи, сколько хочешь.

Полковник залез в карман, достал рубль:

- Кузьмич, держи, выпей.

- Благодарю, вашбродь.

Кузьмич вышел, прошел мимо нас, даже не взглянув в нашу сторону. Кузнецов доложил полковнику про нас.

- Прошу, садитесь, Дарья Александровна, - сказал полковник вежливо. Я подвинул стул Даше, потом сел сам. Даша удивленно посмотрела на полковника.

- Вы так похожи на свою маму.

- Я не знала, что вы были знакомы с моей семьей.

- С момента появления вашей семьи здесь я не упускал вас из виду, всегда помогал, ведь это я помог вашему отцу с вашей гимназией в Ростове. И как только вам угрожала опасность, я послал солдат за вами. У вашего отца удивительная, прекрасная судьба. Но давайте про вас. Вы сказали, что жених и невеста, это правда?

Даша покраснела и опустила голову. Аркадий Степанович посмотрел на меня.

- Мне хотелось на это надеяться, - я не знал, что больше добавить и стоял, как плохой ученик перед учителем.

- Ты, солдат, знаешь о происхождении Дарьи Александровны?

- Так точно! Знаю.

- Ну и что ты думаешь? Ты достоин?

От слов полковника меня пробил пот. Было так неловко, ведь полковник мог подумать, что я ради ее графского титула ухаживаю за Дашей. Я молчал, не зная что ответить. Даша встала и суровым тоном сказала:

- Зачем вы так, Аркадий Степаныч? Я люблю его, и что мне от этого титула? Я еще беднее Коли, у него хоть винтовка есть, а у меня что?

От слов Даши мне стало еще хуже. Сердце моё вот-вот вырвалось бы из груди. Я увидел у Даши слезы, и это меня привело в бешенство.

- Извините пожалуйста, меня старика, Дарья Александровна, я не хотел вас обидеть. Полковник так искренно извинялся, что я сразу успокоился, Даша присела на стул.

- Как я вам завидую, солдат, вас любит самая красивая девушка России. Но скажите, господа, что мне с вами делать прикажете. Я не могу беженцев держать здесь слишком долго.

- Но если вы их выгоните, то их убьют турки, поверьте мне, это самый безжалостный народ из всех, кого я знаю, - сказала Даша.

- Ладно, что будет дальше - я сам не знаю, будем жить одним днем. Но прошу меня простить, отдельных комнат у меня для вас нет. Было бы мирное время, я разрешил бы вам жить в городе, но сейчас вот-вот война, так что не обессудьте, пока вам придется пожить врозь.

- Спасибо вам, Аркадий Степаныч!

- Да не за что меня благодарить, я для вас пока еще ничего не сделал, но обещаю, что возьму под своё покровительство.

Мы простились с полковником, я проводил Дашу до казармы и пошел спать к себе в палатку. Перед её входом стояли казаки, поджидали, наверное, меня. Подойдя поближе, я ощутил на себе пристальные взгляды. Впереди всех стоял Остап Данько с очень злобным видом и пристальным взглядом. Я понял, что это сборище по мою душу, и не избежать мне сегодня скандала. Подойдя поближе к казакам, с улыбкой спросил:

- А что это вы тут делаете?

- Тебя ждем, чтоб ты нам на ночь что-нибудь соврал! - сказал Двурукий. Он хотел еще сказать, но его остановил вахмистр Шунько.

- Ты, Абрамов, расскажи нам, как Широкова ловил?

- Ловил, как все.

- Нам сказали, что ты один поймал всех бандитов.

- Пока не поймал, но обязательно поймаю, - сказал я, смотря прямо в глаза вахмистру.

- А что ты наврал, что поймал?

- Ищу среди казаков тех, кто сочувствует бандитам. Найду их – найду Широкого.

На мой ответ никто не захотел задавать вопрос. Задать сейчас вопрос, значит, было зачислить себя сочувствующим бандитам. Я специально так сказал, чтобы не было лишних вопросов, и у меня это получилось. Я посмотрел в сторону. Там стоял есаул. Он улыбался, явно ему понравилось, как я вышел из положения, казалось, безвыходного. Шунько тоже понравилось, он, наверное, подумал, что в моем лице нашел помощника для поимки Широкова, ну и ладно, пусть он так и думает. Пройдя рядом с есаулом, я на себе чувствовал взгляды казаков. Все смотрели по-разному. Но многие - с завистью, что у меня есть хоть какая-нибудь надежда для поимки бандитов. В сотне всяко относились к ним: кто - хорошо, кто – плохо, но больше было тех, кому было все равно. Хотя все знали, что за поимку бандитов обязательно будет вознаграждение и отпуск домой. Хуже всех смотрел Двурукий, от его взгляда мне было не по себе, он как бы прожигал меня насквозь своими глазами, в которых я был сволочью. Мне было так стыдно, что я просто не знал, что делать. И застыл на месте, смотря растерянным взглядом то на Двурукого, то на есаула, как бы ища у последнего защиты. Андрей все понял. Подойдя поближе, он ударил меня по плечу, подошел к Остапу и отвел в сторону. Я сел рядом с палаткой. На душе у меня было очень плохо. Захотелось закурить. Попросил у проходящего казака папиросу, неумело поджигая, втянул дым в себя. Дым пошел у меня и из носа, и изо рта. Я сильно закашлялся, в глазах все закружилось. Как они курят эту гадость? Из моих рук выбили папиросу. Я встал. Передо мной стоял Остап. Он, улыбаясь, протянул мне руку.

- Ты, мать твою душу, не куришь и нечего начинать.

Я пожал ему руку, но сказать не мог и слова, от табака все горело в горле, и кружилась голова.Немного приходя в себя, я увидел, что рядом стоят есаул и Двурукий.

- Николай, я Остапу все рассказал. Это твой помощник теперь будет, можешь положиться на него, как на меня.

- Хорошо, теперь-то мы точно поймаем его! - сказал я.

- Кого? - спросил Остап, не понимая, что я шучу.

- Ладно, проскакали. Потом объясню.

Я зашел в палатку, лег на солому, вспоминая как вышел из положения и, удовлетворенный собой, заснул.

- Подъем!- заорал Семкин своим железным голосом.

- Вот, гад, приперся, с утра весь день испортил, - говоря себе под нос, я одевался.

- Сотня, стройся! - заорал опять майор.

Мы быстро выбегали из палаток, строили весь гарнизон. В центре стоял полковник, он говорил быстро, но все было понятно.

- С сегодняшнего дня гарнизон находится на военном положении. Никто без моего разрешения не покидает этих стен. И еще: сегодня мы прощаемся с теми казаками, у которых вышел срок службы. Они уезжают домой, прощайтесь с ними. Всем разойтись! Казачьи сотники, ко мне в штаб.

Богдан подошел ко мне:

- Пойдем с есаулом простимся.

- Пойдем, - со вздохом сказал я. Мне так не хотелось, чтобы Андрюха уезжал. Я привык к нему, как к другу, как к старшему товарищу.

Мы подошли к есаулу. Он стоял, окруженный казаками, нарядный. Четыре георгиевских креста украшали его широкую грудь. Все рассматривали, задавали вопросы, за что кресты получил, но он не слушал. Андрей дал мне листок с адресом, где он живет в Орле.

- В отпуск поедете, обязательно заходите в гости.

Мы обнялись, простились. Он немного отошел, поклонился.

- Ну, прощайте, если что, кого обидел, не держите зла.

Повернулся и пошел. Полковник дал в сопровождение двадцать сабель, наверное, и впрямь горцы где-то рядом. В штабе собрались все офицеры. Около карты занял свое место Аркадий Степанович.

- Господа, сегодняшний пакет нас обязывает жить по военному времени. Не далее, как вчера, в горных аулах было совершено нападение на Армянскую милицию из сорока милиционеров. Уцелело только пять. По их словам можно сделать вывод, что горцы хорошо вооружены, стреляли, не жалея патронов. А это значит, что им турки поставляют оружие. Еще у них видели большие пушки,по-видимому, крупповские. Из этого следует сделать вывод, что скоро война.Турки денег на ветер кидать не будут. Сегодня поручик Кузнецов с полусотней пойдет в разведку. Мне необходимо знать, какими силами располагают горцы, где скапливают основные силы, что за артиллерия, есть ли у них крупповские пушки. Но самое главное, где находится сам Шамиль. Двигаться по ущелью обязательно с головным дозором.Эти регифы - мастера на засады. Будь, поручик, осторожен, на рожон не лезь, действуй больше из-за укрытий. Помни: твое дело - разведка, при любой встрече с горцами сразу посылай посыльных, понял?

- Понял, ваше благородие, не впервой.

- Ну, давай, Алексей Александрович, с Богом.

Поручик вышел из штаба веселый, с хорошим настроением, подошел к казакам:

- Казаки, не засиделись ли вы по своим норам? Кто желает кресты заслужить - стройся!

Поручик смотрел, как вся его сотня построилась.

- Нет, казаки, мне нужна только полусотня. Кукла?

Мы засмеялись, было интересно, кого он зовет. Из толпы вышел вахмистр: около двух метров роста, большая борода свисала по грудь, от лба тянулся большой шрам через щеку и терялся в бороде. Своим единственным глазом он сурово посмотрел в нашу сторону. Смех у нас сразу пропал. Я подумал: «Фамилия смешная, а на самого попробуй, посмейся.»

-Отбери, голубчик, казаков, полусотню молодых возьми, пусть поучатся. Жду у ворот.

Кукла подождал, пока поручик отошел, повернулся к нам и спросил:

- Кто смеялся?

Мы молчали. Уж больно страшен был вид вахмистра. Тогда он пошел на нас, мы невольно попятились назад. За нас заступился Двурукий. Выйдя вперед, он обратился к Кукле:

- Серега, «мать твою душу», перестань, молодые они, тебя еще не знают.

- Теперь знают?

- Да тебя разве забудешь? - Остап встал перед ним, не пропуская косого к нам. Он хотел обойти, но Остап опять преградил путь.

Кукла понял, что Данько его не пропустит, а идти на конфликт с двуруким он не хотел.

- Ладно, казаки, пошли, Кузнецов ждет.

Он еще раз посмотрел на нас своим единственным глазом и повел казаков к воротам. Мы смотрели им вслед и немного завидовали, уже надоело: четыре месяца на одном месте, хотелось разнообразия, повоевать, на горцев посмотреть. Сидим за забором, ничего не видим, как в тюрьме. От ворот послышалось: «По коням!», открылись ворота, казаки медленно выезжали, запели казачью песню. У них так хорошо получалось, я слушал, пока они не скрылись.

- Не унывай, еще навоюешься, - сказал Остап.

- Да сколько можно здесь сидеть? Я не рвусь на войну, но и здесь уже надоело.

- Вот тут ты врешь, могу спорить, не может тебе здесь надоесть.

- Ну и че? Давай спорить, - я протянул руку. Остап взял мою голову и повернул вправо. Там стояла Даша.

- Так, я побежал.

- Нет, «мать твою душу», стой, спорить давай, - и протянул мне руку.

- Извини, Остап, я не подумал.

- Ладно, беги, жених.

Только я хотел идти к Даше, как меня позвал Богдан. Он шел ко мне, в его руках было письмо, которым он размахивал и кричал:

- Танцуй!

Я стоял в растерянности, не зная, куда мне идти. Это было мое первое письмо из дома. Богдан получил уже три письма от Аленки, а мне никто не писал. Алена писала, что у моих все нормально, но я переживал: почему нет писем. Богдан еще не подошел, а я уже плясал «Барыню». Он протянул мне два письма от родителей. То ни одного, а теперь сразу два. Я взял письма, поблагодарил Богдана и пошел к Даше. Она знала, что мне из дома нет писем, что я переживал, и теперь, когда я получил, Даша радовалась вместе со мной. Мы отошли подальше от чужих глаз, чтоб никто нам не мог помешать. Я читал письма вслух и поймал себя на мысли, что совсем не стесняюсь Дашу, что доверил самое святое - свою семью, наверное, даже Богдану я не стал бы читать свои секреты, секреты своей семьи. Оба письма написал отец. Писал, что у них все по-старому, живут хорошо. Богдана семья тоже не хворает. Поначалу барин все косился на Аленку, но потом, когда у нее стал виден живот, он перестал обращать внимание и, проходя мимо, даже не смотрел в ее сторону. И это только радовало. Радовало также и то, что беременность проходила у Аленки нормально, и что по приметам у нее будет мальчик. На этой строчке я вдруг вспомнил про Богдана. Где он? Не хорошо с ним получилось. Я взял письмо и даже не позвал его с нами, надо ему сказать, что у него дома все хорошо, он же переживает за жену. Богдана я увидел на том же месте, где он и вручил мне послание. Кум переминался с ноги на ногу и стеснялся подойти к нам, узнать хоть что-то про свою семью, а я даже не позвал. Мне стало очень стыдно; я, что есть мочи, крикнул:

- Богдан, ну что ты там стоишь, давай бегом сюда, для тебя новость есть.

Он быстро подбежал:

- Ну, что там?

- Новость уж больно хорошая, давай пляши.

Богдан быстро сплясал.

- Ну, говори!

- У тебя мальчик!

Он аж подпрыгнул от радости, подбежал к нам, поднял нас двоих на руки и закружил, потом поставил нас на землю и спросил:

- Родила, да?

- Ой, Богданушка, какой ты еще ребенок! Ты что, не знаешь, что бабы рожают через девять месяцев, а не через четыре.

- А что тогда? - растерянно спросил он.

- По всем приметам у тебя родится сын, - уже мягче сказал я.

Богдан медленно повернулся, хотел уйти. Даша взяла его за руку:

- Богдан, не уходи, побудь с нами.

Даша взяла его за руку и пригласила присесть. Своим нежным приятным голосом она рассказывала про то, что было в письме. Богдан быстро успокоился.

- Николай, вот видишь, как надо, рассказывать все понятно, а ты заорал. Я уж думал, правда, родила. Ладно, друзья мои, уже темнеет, для вас самое время гулять, а мне пора идти спать.

- Посиди с нами еще, не уходи, - сказала Даша.

- Я вам тут мешаю, как говорят: третий - лишний.

- Коля, скажи, что он нам не мешает.

- Конечно, нет, ты же мне, как брат, да и секретов у нас нет от тебя.

Мы присели на скамью. Молчание немного затянулось. Даша спросила:

- Хотите, я вам почитаю стихи?

- Да, конечно, я никогда не слышал настоящих стихов, - ответилБогдан.

- А настоящий стих – это, по-твоему, какой?

- Я не знаю, но мне кажется, это такой должен быть стих, какой человека может толкнуть на подвиг. Мне кум пробовал рассказать тот, что про парус, мне понравилось. Он же написан настоящим поэтом, да? Как там его фамилия...

- Лермонтов Михаил Юрьевич. Хотите, я вам прочту стих, он называется «Смерть поэта», Лермонтов посвятил его Пушкину. За это стихотворение Михаила Юрьевича сослали сюда, на Кавказ.

Погиб поэт! - невольник чести -

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один как прежде... и убит!

Убит!... к чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь...--он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

Даша читала стих так нежно, таким приятным голосом, казалось, что слова летят как бы по воздуху сами собой. Я взглянул на Богдана. Он, открыв рот, слушал Дашу. Видно было, что он слушал сердцем, не пропуская ни слова, следя за каждым ее движением. Я подумал: «Как Лермонтов писал такие стихи? Мог бы я так, или для этого нужен дар божий.» Я так хорошо представил себе поэта, будто жил он в большом красивом городе, без хлопот и забот, и деньги есть, и знаменит, принят при дворе самим царем, похвален он. Вдруг я поймал себя на мысли, что думаю стихами. Надо попробовать сочинить что-нибудь подобное, и Дашу хотелось бы удивить. Даша закончила читать, но Богдан как будто продолжал слушать. Она смотрела на него и не мешала думать. Наконец, он встал.

- Дашенька, ты - чудо, я никогда не слышал ничего подобного. А какова судьба Лермонтова?

- Странную имеют судьбу знаменитейшие наши поэты. Лермонтов был прекрасным офицером и отличнейшим поэтом. Он был убит в Пятигорске, на водах; убит не на войне, не рукою черкеса или чеченца, увы, Лермонтов был убит на дуэли – русским! Он сочинил какие-то стихи на своего дальнего приятеля Мартынова, с которым ониповстречались на лечении в Пятигорске. К этим стихам присовокупил и нарисованный им очень похожий портрет Мартынова. Тот не принял это как шутку, а выйдя из себя, требовал сатисфакции за то, что называл обидою. И вот назначен час дуэли. Когда явились на место, где надобно было драться, Лермонтов, взяв пистолет в руки, повторил торжественно Мартынову, что ему и в голову не приходило его обидеть, даже огорчить, что все это была только шутка. Но Мартынов стоял на своем. Надлежало начинать Лермонтову, он выстрелил на воздух, желая кончить глупую ссору дружелюбно. Не так великодушно думал Мартынов, он был довольно бесчеловечен и злобен, чтобы подойти к самому противнику своему, и выстрелил прямо в сердце. Удар был так силён и верен, что смерть была столь же скоропостижна, как выстрел.

Мы с Богданом молчали. Нам было очень интересно слушать Дашу.

- Ребята, вот вы из деревни, но умеете слушать. Не все, поверьте, понимают стихи, для многих это пустые слова, а для поэта - жизнь.

- Дашенька, скажи, а много времени уходит у поэтов, на сочинение одного стихотворения, и пробовала ли ты писать? - спросил я.

- У всех поэтов по-разному: от нескольких минут до недель и месяцев. У меня тоже есть свои. Вот, например. Даша читала свой стих про природу здешних мест, про горы. Мне очень понравилось, хотя, конечно, не как у Лермонтова. В моей голове опять пошли стихи, мне казалось, что они у меня уже почти готовы, но я стеснялся. Мне хотелось очень хороших стихов, и пусть пройдут недели или месяцы.

Богдан попрощался, ушел спать. Уже совсем стемнело, я проводил Дашу до казармы и тоже пошел спать. У палатки меня поджидал Богдан, я присел рядом.

- Повезло тебе с Дашей. Она такая милая, умная.

- Повезло, говоришь, не знаю, друг, что тебе и сказать. Люблю я ее, и она меня, я это вижу. Но, Богдан, она - графиня, а я - кто? Просто тот турок держал ее взаперти после гимназии, и я - первый мужчина, которого она встретила, а попадись ей сейчас какой-нибудь граф, может, она меня и забудет сразу.

- Ты сказал, что она тебя любит.

- А самое главное - что я могу ей дать? Я же солдат подневольный, разве ей нужен такой, как я? Поверь, Богдан, трудно мне с такой мыслью. Я хочу, чтобы она была счастлива, а я не смогу ее сделать счастливой, и я не смогу уже без нее.

- Дружа мой, ну какая она графиня? Она живет, как простолюдинка.

- Она говорила, что у нее есть родственники в Петербурге, но они даже не знают о ее существовании.

- Ну, вот видишь, живи, пока живешь, люби, пока любится, потом видно будет. Пойдем, кум, спать, завтра рано вставать.

Глава 6

Глава 6

- Подъем, сотня, стройся! - У входа в палатку стоял Семкин и орал опять своим железным голосом. - Бегом стройся, что как вареные ходите.

Казаки, скрепя зубами, выбегали строиться. Им сильно не нравилось, что их гоняют, как молодых. Никого, кроме нас больше не было, значит, Семкин просто тренирует. Гад, нашел время, я думал, правда, что-то случилось. Но Майор посмотрел на нас, развернулся и ушел, получая в спину злобные речи.

От казармы, по направлению к нам, шла Даша. Я поспешил к ней навстречу. Девушка испуганным голосом спросила:

- Что случилось?

- Ничего не случилось, просто издевается, - сказал я, гневно глядя в сторону, куда удалился майор.

- А зачем?

- Потому что сволочь! Он нехороший человек, и больше чем уверен, он не может писать стихов.

Со стороны палатки я услышал смех, вся сотня смотрела на нас и смеялась.

- Мне надо идти.

- Ты стесняешься меня?

- Нет, Дашенька, просто сейчас будет завтрак, а потом я приду к тебе.

До завтрака еще было время, и казаки решили еще поспать, зашли в палатку и легли. Мне очень не понравилось, что меня обсмеяли, но ругаться с целой сотней бесполезно, и я решил посмеяться над ними, как они надо мной. Подойдя к палатке, я крикнул:

-Подъем, сотня, стройся! - максимально приблизив голос Семкина.

Казаки выбегали, строились. Серега Муравьев на выходе из палатки упал, на него упали несколько других казаков, получилась куча-мала. Я стоял за палаткой так, чтобы меня не было видно, и наблюдал за их построением. Вдруг совсем рядом я увидел майора. Он подошел с другой стороны, видимо, шел из конюшен.

- А что, казачки, строитесь? Кто велел?

- Вы, ваше благородие, приказали, - сказал растерянно вахмистр.

- Я?

Семкин удивился, но вслух произнёс:

- Завтракать уже время.

Все казаки стояли в строю, а я не мог найти Богдана, прошел весь строй, но нигде не нашел. Зайдя в палатку, я увидел его лежащим на своем месте.

- А ты что не строишься?

- Кум, я твой голос узнаю из тысячи.

- Лихо я их, да? Не будут надо мной смеяться, мне так перед Дашей было неудобно.

- А ты видел, как они на выходе упали? - Богдан смеялся от души, ему очень понравилось, как я их проучил.

- Ладно, кум, пошли завтракать.

После завтрака все занимались своими делами. Я сходил в конюшню, проведал коня, покатался верхом, попрыгал через ямы. И только потом пошел к Даше. Она уже поджидала меня и издалека, увидев меня, сразу пошла навстречу. Мы отошли от всех злых глаз подальше, чтобы никто не мог нас увидеть. В самом дальнем углу гарнизона, у старой крепости, было безлюдное место. Там находился только караульный на вышке, и то, сверху ничего не видел. Мы разговаривали очень долго, не замечая, как проходило время. Даша читала мне стихи, и я удивлялся, как много она их знает. Я пытался тоже что-то придумать, но не получалось ничего. Стоило мне только придумать пару строк, я хотел придумывать дальше, но что было раньше, я уже забывал. А записывать я стеснялся, так и крутился на двух строчках. Как-то вечером мы с казаками собрались попеть песни. Мне они очень нравились своей мелодичностью, у нас совсем не так поют. Очень хорошо пел Данько: как-то с душой. Песни были и шуточные, и про судьбу солдатскую, горемычную. Я тоже спел несколько песен, которые пели наши родители, вот также собираясь вечером на завалинке. Но меня зачем-то потянуло на стихи.

- Ребята, давайте я прочитаю вам стихи очень известного поэта. Он тоже воевал на Кавказе, и самой большой его мечтой было облегчить страдания простых людей, солдат, казаков. Нестерпимой злобой он относился к тем, кто угнетал бедняков, кто делал невыносимой жизнь простых людей. Его зовут... Не успел я закончить, как мне прямо в лицо ударило полено. Из носа потекла кровь. Я вскочил в страшном гневе и был готов убить любого, кто кинул в меня это. Но передо мной стоял Остап, он покрутил у виска пальцем, обжёг меня своим взглядом и, ничего не сказав, прошел мимо. Только кивком головы показал, чтобы я шел за ним. Пройдя за палатку, он круто повернулся, взял меня за грудки.

- Ты, «мать твою душу», что, дурак, наделал, ты же не только сам в кандалы попадешь, но и Дашу за собой потянешь.

Его слова прошили меня насквозь.

- Что же делать, Остап? Я не прощу себе, если из-за меня пострадает Дашенька. Но кто может на меня донести Шунько?

- Нет, он на это не пойдет, не такой он человек. Поверь, у нас здесь хватает подлецов, которые работают на ревизоров. Зато деньги хорошие получают. Если в скором будущем не появится ревизор, считай - тебе повезло. Ну, а если появится, то прячь Дашу подальше, ее хоть не погуби, если своим длинным языком себя погубил.

- Ты, я смотрю, уже меня похоронил, может, пронесет, а?

- Поверь мне, старому, много я повидал, не пронесет, почитай, вся сотня была, все слышали, как ты с ума сходил. А ревизор этот - такая сволочь ... И фамилия у него подходящая: Хряк Онуфрий Онуфриевич, весь жиром заплыл, глаз не видно, сопровождают его всегда четверо отморозков под два метра ростом, такие же жирные и здоровые, как он. Самое любимое их дело - это пытки, пытают они людей не по-людски, а по-зверски. Говорят, учились они этому в Персии, учителя были хорошие, не было у них человека, который бы не заговорил. Я вот что думаю, может тебе бежать к атаману?

- Нет, не побегу.

- Ты не спеши, подумай, потом поздно будет.

- Скоро война, как вы без меня? А Дашу куда?

- Дурак ты, Коля, тебя на дыбу, а ты рвешься родину спасать. Зачем она тебе, покалеченному?

- Нет, не побегу!

- Смотри сам, ты уже взрослый.

- Остап, у меня к тебе просьба есть. Если что со мной – присмотри за Богданом. Как бы он спасать меня не кинулся, всех тогда я погублю, кто мне мил и дорог.

- Хорошо, друг, сделаю, как надо.

На одинадцатый день после случившегося, к вечеру, я пришел к Даше в казарму, но ее там не оказалось, а по утру приехал ревизор, и сразу меня вызвали к нему. Меня вели к нему под конвоем. Я подумал, что, наверное, полковник вчера спрятал Дашу, он, может быть, узнал, что должен приехать ревизор, и спрятал ее где-то в ауле или в городе. Меня ввели в кабинет, его уже успели оборудовать для пыток. На столе лежали кусачки, молотки, еще какие-то инструменты. Я смотрел на них и думал только про Дашу. За столом сидел очень толстый мужик в зеленом костюме. Казалось, что он вот-вот лопнет на нем. Толстый посмотрел на меня и сказал конвоиру:

- Девку тоже давай.

Конвоиров было трое, и раньше я их не видел. Скорее всего, это те, о которых предупреждал Остап. Значит, приехали вместе с этим толстяком. Один сразу вышел, двое, что остались, привязали меня к стулу, что стоял посреди комнаты и был прибит к полу.

- Ну, расскажи мне стишок, - сказал ревизор.

- Какой стишок?

- Ну, какой ты хотел рассказать казакам?

- Да я просто, ваш бродь, хотел найти сочувствующих, и вам потом сообщить.

- Такие штучки со мной не проходят, эти сказки будешь детям своим рассказывать. Ты еще молодой, лет двадцать на каторге проведешь, потом заведешь семью, детей, если здоровье останется, и вот им расскажешь, они тебе поверят. А мне говори правду, а то мои ребята -мастера на пытки.

Все трое были около двух метров, и такие же толстые, как хозяин. Один из этих здоровяков взял меня за волосы и потянул вверх. Мои волосы трещали, казалось, что он снимет с меня скальп, а он все тянул и тянул. Отпустив волосы, у него в руке осталась целая прядь, он покрутил ею перед моим лицом.

- Ну что, казак, будешь рассказывать, кто тебя учил этим стишкам? Я тебе советую рассказать сразу, ты все равно скажешь, только не сделав этого сразу, можешь лишиться здоровья. А вот когда лишишься здоровья, ты уже не будешь нужен своей красавице, ее, кажется, Дашей зовут?

При этих словах ревизора у меня вся боль прошла. Но я не знал, что ему говорить, я молчал и думал только о Даше, хоть бы ее не нашли. Хряк с добрым лицом продолжал:

-Коля, дорогой, ты вот подумай. Я хочу тебе помочь, у меня приказ: отослать тебя на каторгу. Но я знаю, что ты и читать-то, наверно, не умеешь, куда уж тебе стихи сочинять. Ты, вот, пытаешься выгораживать эту девку, а ведь она - враг. Это она хочет, чтобы ты шел на каторгу, она специально научает казаков, чтобы они в дезертиры шли, а не на войну. Коля, ты вот мне расскажи, как она тебе все это говорила, где она прячется, скажи и ступай служить дальше, а я буду уже с ней беседовать.

Я продолжал молчать, мне было противно даже смотреть на Хряка. И чем дольше я молчал, тем злее он становился. В комнату вошел тот, который ушел за Дашей.

- Хозяин, ее нет нигде!

На душе у меня сразу стало спокойно. В комнату вошел еще один. Вот и четвертый охранник Хряка, все в сборе.

- Ну, я вижу, ты не хочешь говорить по-хорошему. Как хочешь, значит, вытащим из тебя клещами, Давайте, ребята, работайте.

Все четверо подошли ко мне.

- Казак, мы тебя сейчас будем бить и пытать. Если ты захочешь нам все рассказать – скажи, мы сразу перестанем, понял?

-Понял.

И все четверо, по очереди, начали меня бить. Били в самые больные места: кто в лицо, кто по ногам, удары сыпались со всех сторон, пока я не потерял сознание. Очнулсяоттого, что на меня кто-то лил воду. Открыв глаза, я увидел перед собой противную рожу ревизора.

- Очнулся? Хорошо. Сказать ничего не хочешь?

Я молчал.

- Продолжайте, ребята.

Ко мне подошел тот, что ходил за Дашей.

- Ну, казак, теперь я тобой займусь, и поверь, ты мне расскажешь не только про свою сучку, но и про то, как на царя покушение делал.

Он подтащил стол поближе, положил на него мою руку, вытянул мой палец, и что есть силы, ударил по ногтю молотком. От такой боли я заорал не своим голосом, такой боли я не ощущал никогда. Из пальца тонкой струйкой стекала кровь, заливая на столе инструменты. Мой ноготь лежал рядом с пальцем. Сквозь боль я услышал, как на улице кто-то орал. И я узнал: это был Богдан. Он орал и ломился сюда, в комнату, его кто-то удерживал. Я понимал, что если закричу еще, то его никто не удержит, и тогда я погублю и себя, и его. Тем временем мои мучители только входили во вкус. Толстый положил на стол другую руку, и ударил по ногтю молотком. Я зубами прикусил язык, чтобы не заорать, во рту появился вкус крови, боль пронизывала меня всего, но то, что я не подал и звука, моих палачей еще больше злило, и они сразу ударили по другому пальцу. Я потерял сознание. Очнулся от нестерпимой боли, мне казалось, что по моим пальцам били и били, не переставая. Хряк и четверо палачей стояли у окна, разговаривали о чем-то своем, не обращая на меня никакого внимания. Мне хотелось, чтобы они не заметили, что пришел в себя. Я не знал, сколько времени пробыл без сознания. Казалось, что стоит мне только шевельнуться, как они примутся опять меня пытать. Ревизор посмотрел в мою сторону.

- Посмотрите, он, наверное, должен прийти в себя.

Здоровяк вылил на меня ведро воды.

- Хозяин, он готов продолжать экзекуцию.

- Ну что, казак, больно? Может, подумаешь и назовешь сообщников. Говори, сволочь, где девка?

Я молчал.

- Продолжайте.

Мою руку положили на стол. Я, уже по привычке, прикусил язык. Боль опять прошла по всему телу. Третий палач, подойдя ко мне, сказал:

- Ну, теперь моя очередь, сейчас я буду тебя пытать. То, что было до этого - цветочки, теперь ты у меня петь будешь.

Толстый схватил со стола щипцы, подошел с идиотской улыбкой и взял мой мизинец.

- Ну, петь будешь? Девка где? Молчишь, сука, - и откусил кусачками мне полмизинца. И я снова потерял сознание. Очнувшись, увидел, что в комнате только один палач. Я жуткоиспугался, что Богдан на мой крик вбежал сюда, и теперь его будут пытать. Дверь открылась, вошли Хряк и трое палачей. Я хотел что-то сказать, но язык мой опух, и я не мог произнести и слова. Тот, который бил мне по пальцам, подошел и палкой открыл мне рот.

- Хозяин, он откусил себе язык.

- Ладно, хрен с ним, закончили. На каторге он и немой сгодится. Давай полковника ко мне.

Полковника привели через пять минут. Хряк с ним разговаривал, как с простым солдатом.

- Полковник, этого в лазарет, под арест, через неделю я за ним пришлю конвоиров. На каторгу поедет.

- Узнали от него, что хотели? - спросил полковник.

- Эта сволочь откусила себе язык.

Степанов посмотрел на мои руки.

- Казаки!- позвал Степанов. В комнату вошли Богдан и Остап.

- В лазарет его, быстро.

Я пытался спрятать от Богдана руки, но он все равно их увидел. Кровь бросилась в его лицо, руки зачесались. Он посмотрел на голову Хряка, обдумывая, куда хватить кулаком. Но полковник это понял и закричал:

- В лазарет его, быстро, быстро.

Богдан с Остапом взяли меня на руки и понесли в лазарет. Там капитан Тюрин сделал мне укол, и я не чувствовал боли совсем, мне вдруг стало хорошо. Капитан обработал мои раны.

Богдан был со мной, он не отходил от меня ни на шаг, говорил, что с Дашей все нормально. И как только уедет Хряк, он ее приведет ко мне. Два конвоира, поставленные полковником,были из нашей сотни, их можно не бояться.

- Богдан, - позвал его Остап, - тебе пора.

Я посмотрел на него и понял: он что-то задумал, но говорить я не мог. Кузьмин вышел из лазарета и направился к конюшне. Быстро запряг коня, вскочил верхом и поскакал. У ворот его ждал Остап, он дал ему два револьвера и две шашки. Богдан поскакал дальше, он проскакал через аул до небольшого лесочка, где можно было спрятаться, развел костер и стал поджидать, когда поедет ревизор с палачами. Огонь в костре весело потрескивал, Богдан смотрел на костер и придумывал, как будет убивать обидчиков. И чем дольше их не было, тем злее он становился.

К вечеру показалась карета, запряжённая тройкой лошадей. Богдан, держа два пистолета в руках, преградил им путь. Четверо сидели в карете, один - на месте кучера.

- Что тебе надо, казак?

- Застава. Всем выйти для проверки.

- Какая здесь застава? Ты что, казак, с дуба рухнул?

- Разбойники здесь лютуют! Выходи, а то щас пальну по карете.

Из кареты показалась толстая морда Хряка, с шашкой на боку. За ним вышли еще трое.

- Я - ревизор наместника. - Он пристально посмотрел на Богдана. – Казак, а мне твое лицо знакомо, я тебя где-то видел.

Богдан со всей силы ударил по ведомому коню, вся тройка сразу сорвалась с места и исчезла за деревьями, увозя за собой пустую карету и оружие, находившееся в ней.

- Тебе чего надо? - дрожащим голосом спросил Хряк.

- Вот вы-то мне и надо. И за друга моего покалеченного я вас сейчас на куски буду рубать.

- Послушай, казак, у нас работа такая. Но ты-то как можешь убить безоружных?

- А ты, сволочь, как, а?

- Но тогда чем ты лучше нас?- продолжал ревизор.

- Ну, что ж, будь, по-вашему, - Богдан засунул револьверы в седло, слез с коня, взял две шашки и пошел на них.

- Я вас шашками порублю.

Один из палачей подошел к Хряку, взял шашку и приготовился к бою.

- Ну, толстяк, иди сюда.

Толстый хотел ударить первым, но Богдан одной шашкой отбил удар, а другую по рукоять вогнал в сердце. Палач присел на колени, потом рухнул на бок.

- Так, господа палачи, кто следующий? Берите шашку, и в бой смелее. Казнить, наверно, полегче, а? Ну, гад, бери.

Следующий дрожащими руками поднял шашку, и чуя свой смертный час, дрожал от страха. Третий палач поднял рядом лежащую дубину и тоже пошел на казака.

- А, суки, вы вдвоем на меня. Ну что ж, так даже интереснее. Можешь и ты, свин, взять себе что-нибудь. Хряк и еще один палач взяли по дубине и вчетвером двинулись на Богдана. Несмотря на то, что их было четверо, они боялись нападать, сжимая в руках дубины и чувствуя свой смертный час, дрожали от страха. Первый напал тот, что был с шашкой, но Богдан хладнокровно отбил удар одной из своих шашек, а другой отрубил здоровяку руку. Палач какое-то время, не понимая, что ему отрубили руку, в горячке, не чувствуя боли, продолжал атаковать.

- Стой! - Толстяк остановился, посмотрел на руку. Ее не было по локоть, фонтан крови тек из раны.

- Ну, толстый, скажи, больно тебе?

- Нет, - удивленно ответил он и рухнул на землю без сознания.

- Теперь, господа, ваша очередь смерть принимать.

- Убейте его! - Заорал Хрякдвум оставшимся охранникам. Но те закрыли глаза в ожидании смерти, бормоча что-то себе под нос, по-видимому, молитву.

- Вот так будет правильно, помолитесь перед смертью, хотя грехов у вас очень много, но может они будут вам отпущены. С этими словами Богдан махнул двумя шашками, и головы покатились с плеч палачей.

- С этими разобрался. Теперь, свинья, что с тобой делать? Как ты хочешь умереть - быстро или медленно?

Хряк молчал, только плакал, как ребенок.

- Если ты бы меня пытал, я может тебя и простил, но ты, гад, моего лучшего друга покалечил. Вот этого я тебе не прощу, и умирать ты будешь лютой смертью. Я тебе, пожалуй, отрублю обе руки, отрежу язык и отпущу.

При этих словах Хряк как бы ожил, он согласен был лишиться рук и языка, но сохранить свою подлую жизнь. Богдана это поразило до глубины души, он не понимал человека, который готов лишиться добровольно рук и языка в обмен на жизнь.

- Ну, я вижу, ты согласен. Тогда собери своих палачей в одну кучу и сожги их. Хряк начал таскать бывших своих подданных в кучу. Он с легкостью поднимал их и складывал их друг на друга. «Силен, однако», - подумал Богдан. Когда Хряк взялся за того, у которого не было руки, то тут же отпрыгнул от него.

- Ой, он живой,- почти плача, сказал Хряк.

- Души его.

Ревизор дрожащими руками взялся за горло своему сослуживцу, тот преданными глазами смотрел на Хряка, не говоря ни слова, Хряк душил его до тех пор, пока безрукий охранник не закатил глаза. Казак с ужасом смотрел на то, как палачи изводят друг друга. Не выдержав такого зрелища, подошел и отрубил голову Хряку. Голова отлетела на два шага, а тело, будто не согласное со смертью, пыталась встать и билось в судорогах, заливая все вокруг кровью. Богдан взял его за ногу, оттащил в кучу, потомобложил всех ветками деревьев и поджег. Сухие сучья быстро разгорелись, по маленькому леску пошел запах горелого мяса. Богдан смотрел, как горят останки этих плачей с большим для себя удовлетворением, ничуть не сожалея о содеянном, а скорее, наоборот. Он отомстил за друга. Казак посмотрел на дорогу. Хорошо, что никто не проезжал и не видел того, что было здесь не так давно. Надо ехать, найти карету и спрятать ее, а лошадей отпустить. Так, рассуждая, он подошел к коню и увидел голову Хряка. Она лежала в стороне, и широко открытые глаза смотрели так злобно, с лютой ненавистью, что у Богдана даже мурашки прошли по спине.

-Вот сволочь!

Богдан взял из седла револьверы, подошел к голове и выстрелил в упор сразу из двух. Его лицо как-то искривилось и стало еще страшнее. Богдан пнул голову, она отлетела в кусты. Садясь на коня, он еще раз взглянул на костер, он горел, а в нем горели пять очень плохих людей. Что не сгорит, то волки да собаки доедят. Ударив коня, он понесся, что есть силы, мчась от этого страшного места. Богдан гнал коня во весь опор, но кареты все не было. Уже начинало темнеть. Дорога вела в более темный и большой лес. Немного замедлив ход, он сразу увидел карету. Подъезжая ближе, разглядел вокруг кареты десяток хорошо вооруженных людей. По одежде он сразу понял - это разбойники. Но как узнать: они хорошие или плохие, Широбокова или, может, какие еще? Все они были небрежно одеты: кто - в крестьянской одежде, кто - в казацкой.

-Т ы кто? - Спросил мужик с большой бородой.

- Я - казак. А ты кто?

- Проезжай, куда ехал.

Богдану хотелось поговорить, узнать про Пономаря, как он там живет, но разговор не ладился.

- Братья – разбойнички, а скажите, нет ли среди вас Генки Пономарева.

Бородатый прищурил глаза: - А ты откель его знаешь?

- Служили вместе. Я помог ему бежать.

Но бородатый не шел на разговор, уж очень он осторожен.

-Ладно, борода, не хочешь говорить - не надо, поехал я, пора мне. Коней возьмете себе? Бородатый продолжал смотреть, не отвечая на вопросы.

- Немые, что ли вы ?- Обиженно сказал Богдан.

- Слышь, казак, а ты не знаешь, где люди из этой кареты?

- Разве они люди?

- Где они?

- Нет их больше. Они друга моего покалечили, за это я их порубил на куски, - со злобой сказал Богдан.

- Спасибо тебе, казак, ты нашу работу сделал. Что Пономарю передать?

- Я так и думал, что вы хорошие разбойники. Привет от ... друзей служивых.

Богдан не стал говорить свое имя, чтобы его не сочли за болтуна.

- Ну, прощевайте, живы будем - свидимся.

- Бородатый подошел поближе к Богдану:

- Друг, ты передай там, кому следует, что горцы с турками большую силу собирают, скоро ударят. С артиллерией идут.

- Откуда знаешь?

- Человек наш у них есть, да и следим мы за всеми их передвижениями.

- Спасибо на добром слове. Прощайте.

- Прощай, казак. Дай бог тебе всего.

Богдан развернул коня и поскакал. Проезжая мимо костра, остановился. Костер еще горел. Конь нервно дергался, было понятно, что на запах пришли волки. Их не видно, но конь уже учуял. Богдан отпустил поводья и конь сам его понес по знакомой ему дороге, поднимая столб пыли.

Стемнело. У ворот его поджидал Остап, он тревожно смотрел ему в глаза, взглядом спрашивая результат его поездки.

- Все хорошо. Убил и сжег.

- Собакам - собачья смерть, - сказал Остап.

Из темноты к нам подошел полковник.

- Кузьмин, ты где был?

Богдан опустил голову и молчал. За полковником подошел Семкин.

- Казак, ты меня плохо слышишь? Я спросил: ты где был?

- Ваше благородие, я вам не хочу врать, а правды сказать не могу.

Полковник подошел к коню, взял револьверы, понюхал стволы. Потом подошел опять и в упор смотрел на Богдана, но уже, казалось, не злым взглядом.

- Сергей Александрович, снимите караул у Абрамова.

- Да, но…

- Что - но, майор? Думаете, куда он ездил? Из револьверов по воронам стрелял?

- Так ты что, Хряка завалил? - с улыбкой во весь рот спросил Семкин.

Богдан, не зная, как себя вести, просто молчал.

- Ну, что, майор, нам с ним делать?

- Урядника ему дадим. Я думаю, заслужил.

- Майор, вы разговариваете с низшими чинами!

- Я, Аркадий Степаныч, с такими казаками в любой бой, на любого врага пойду.

- Делай, что хочешь, - махнув рукой, сказал полковник и пошел спать.

- Ну, Кузьмин, порадовал ты меня. Только скажи точно: он здесь больше не появится? Богдан молча покачал головой.

- Ну, молодец, такого хряка завалил. - Семкин говорил, как будто про кабана, даже не про человека. Это, наверно, потому что не был Хряк человеком, и много он горя сделал людям. И если бы он доехал до Тифлиса, и полковнику, и майору, тоже пришлось бы плохо.

- Молодец, такого Хряка завалил. Хорошо себя в бою покажешь, пойдут за тобой казаки, на повышение пойдешь.

- Слушаюсь, вашбродь.

- Только хочу сказать, казаки, смотрите, не болтайте лишнего, крыса у вас в сотне.

- А кто, вашбродь?

- Честное слово, казаки, не знаю, догадываюсь, но не точно. Сам не люблю таких. Узнаю - скажу. Ну, а за друга не переживай. Я сейчас от него. Капитан закончил осмотр. Язык его цел,просто покусал. Ногти нарастут. Мизинца половины лишился, но могло быть хуже. Спит он, утром навестишь.

- Вашбродь, я там людей встретил. Они говорят, что горцы с турками большие силы собирают, артиллерия у них. Много турок.

- Кто сказал?

- Я говорю - люди. И говорят, что скоро начнется.

- Спасибо, казак, ступай спать.

Семкин задумчиво посмотрел на штаб, полковник был еще там, и он направился к нему.

- Аркадий Степаныч, разрешите?

- Заходи. Что не спишь, поздно уже.

- Кузьмин встретил людей там, по их сведениям горцы заметно активизировались, собираются большими отрядами, среди них много турок, артиллерия.

- Так, начинается. Как там Кузнецов? Завтра от него должен гонец быть.

- А если не будет?

- Значит, полусотни уже нет.

- Кузнецов - бывалый офицер, и казаки лихие. Аркадий Степаныч, может нам послать гонца в Тифлис, сообщить про готовящиеся военные действия?

- А что, мы можем сообщить. Только то, что по сведениям каких-то людей на нас скоро нападут. - Полковник достал сигару, с задумчивым видом прикурил.

- Не знаю, майор, что делать. Получается так, что сведений у нас о враге много, а сообщить нам нечего. Если мы сообщим, а сведения не подтвердятся, нам влетит по самое...

- Аркадий Степаныч, по нашим сведениям у горцев с помощью турок войско может достигать до двадцати тысяч, и единственной преградой являемся мы с двухтысячным гарнизоном. И продержаться нам тут...

Семкин задумался, представил себе, как гарнизон будет отбиваться с врагом многократно превосходящими силами.

- Сергей Александрович, если так случится, то мы не продержимся и двух часов. Здесь у нас нет никаких укреплений, а те, которые были, армяне разобрали на строительство домов. Завтра в самом узком месте ущелья будем строить укрепления, чтобы мы могли хоть какое-то время продержаться до подхода основных сил.

- Ну, что ж, спокойной ночи, Аркадий Степаныч.

Семкин вышел из штаба. Уже совсем стемнело. Он жил в офицерском доме на территории гарнизона с женой и сыном. Проходя мимо лазарета, он увидел огонек: кто-то курит и кашляет.

- Кто там?

- Я, вашбродь, Кузьмин.

- А, Богдан, что не спишь? Я же сказал, что с ним все в порядке. Заживет на нем, как на собаке. Молодой ведь еще.

- Да я не про то.

- А что тогда?

Богдан замешкался.

- Ну, садись, рассказывай.

Семкин присел на скамью, рядом устроился Богдан.

- Ну, рассказывай, что случилось. Ты весь какой-то встревоженный.

- Вашбродь, я раньше не убивал. Там в лесу как-то было нормально, а вот теперь - мандраж, ведь люди это.

- Нет, Богдан, это не люди. По их поступкам, тем пыткам, что они с людьми творили, - это дьяволы воплоти, и не переживай. Ты освободил мир от сатаны, многих казаков от смерти спас. Ты, казак, на войне, здесь надо как бы сердцем зачерстветь.

Семкин достал из кармана рубль, протянул его Богдану.

- Вот тебе, казак, рубль, хорошую ты службу сослужил. Я пять лет назад, будучи капитаном, тоже попал к Хряку на экзекуцию. - Семкин показал руку. При свете луны Богдан увидел искореженный ноготь.

- За что?

-Не знаю, доносчик у нас тут, есть он и в вашей сотне. Что уж он там ему написал, только попал я хорошо.

- Значит, он может писать?

- Кто?

- Доносчик.

- А, ну да.

-Вашбродь, я его вычислю. Ведь не так много в нашей сотне грамотных. И откуда он посылает письма?

- Из города. Давай, Богдан, вычисляй. Если какая помощь нужна, то обращайся.

- Хорошо, спасибо.

- Бери рубль, что смотришь.

- Нет, спасибо, не возьму.

- Ну, как хочешь. Давай, казак, пойдем спать. - Майор встал, посмотрел еще раз на звезды и пошел по направлению к дому. Богдан посидел немного и тоже пошел спать.

Глава 7

Глава 7

Утро следующего дня выдалось дождливым. На Кавказе очень быстро меняется погода. Сначала идет дождь, а через час может ярко светить солнце. Весь гарнизон: казаки, пехота, канониры строили укрепления в ущелье. В самом узком месте ширина была метров пятьсот. Края ущелья уходили в горы, не позволяя врагу обойти. Дальше, на сколько хватало глаз, была открытая площадка. Ровно посередине с гор тек большой ручей с очень холодной водой и быстрым течением, перейти его невозможно -вода сбивала с ног. Через ручей строили мостик. Небольшой, но крепкий для пушек. По ущелью ходили тысячи солдат, собирая камни и складывая их в укрепления, оставив только дорогу и ручей. Остап с Богданом собирали камни, носили их в кучи.

- Надо собрать отсюда все большие камни, чтобы врагу негде было укрыться от наших пуль, - сказал Богдан Остапу.

- Да, большие соберем, откатим, на конях оттащим, а маленькие - зачем? Пусть валяются!

- Как «пусть валяются»! Ведь за них будут прятаться и вести по нам огонь.

- Богдан, послушай. После первого нашего залпа здесь будут валяться сотни трупов, они за них будут прятаться. Понял? Укрепления строим мы хорошие, надежные, оборону держать будет удобно, но вот места для отхода здесь нет, кругом чистое поле. Не выдержав натиска, при отступлении нас прорубают, как котят.

- А что делать? - спросил Богдан.

- Эх,«мать твою душу». Да что уж тут сделаешь. Степанов все правильно сделал, место хорошее, с флангов не обойти, мешают горы. Враг будет на открытой местности, стрелки у нас хорошие, не одну тысячу положат, пока они дойдут до наших укреплений. Лютый враг нам достался, скажу тебе, бесстрашные смелые воины, они будут идти вперед, даже твёрдо зная, что идут на смерть. Трудно воевать с ними, непонятны они русскому человеку, живут здесь, в горах, света белого не видят, помешаны на вере своей.

- А много их?

- Тысяч пятнадцать – двадцать, не больше. Да сдюжим, не боись. Приходится меньше, чем по десяти на брата. Это нормально. Приходилось и похуже.

- А хуже, это как?

- Хуже, это когда, «мать твою душу», сидишь с винтовкой в руках, а в ней патронов нет, враг в тебя стреляет, голову не высунуть. А нашему командованию плевать, есть у тебя патроны или нет. Вот это самое обидное для солдата на войне. На моей памяти очень многие солдаты погибли из-за плохого снабжения. Это, знаешь, как пуля в спину, от своих то нет патронов, то есть, но не того калибра.

- Подожди, Остап, я что-то не пойму. Это что получается? Нас полковник предает, специально на смерть посылает?

- Вот, « мать твою душу», - расстроился Остап, - да причем здесь наш полковник? Он такой же солдат, как и мы, только полковник, и смерть свою, если что, здесь, с нами будет принимать.

- Остап, а ты его давно знаешь?

- Еще поручиком у нас, у казаков был. Лихой казак, пулям не кланялся, но и зря наши головы не подставлял. Да, почитай, лет двенадцать мы с ним вместе. Во многих битвах бывали, командир он правильный.

- А майор?

- Тоже молодец. Правильно воюет и солдат бережет, да и с юмором все нормально, пошутить любит.

- Подожди, что-то не сходится. Ты говоришь, что офицеры у нас хорошие, а как же избиения на плацу? Меня самого чуть не засекли.

- А кто тебя спас? Помнишь?

- Да, полковник. Так, ладно, полковника не трогаем.

- Майор, ты говоришь, что он хороший человек. А он Широкова хочет поймать. Что на это ты скажешь?

- Да что тебе сказать. Для тебя атаман – герой, да?

- А для тебя что, нет?- Богдан бросил камень и сел на него. Остап присел рядом.

- Богдан, ты, «мать твою душу», не ори. Вот послушай. Атаман - герой, но только с одной стороны. А с другой - казну царскую украл.

- Да, украл и деньги нуждающимся погорельцам раздал.

Остап достал папиросу, прикурил, посмотрел на Богдана. Тот сидел и ждал ответа.

- А вот теперь послушай. А если на эти деньги нам должны закупить оружие, патроны, винтовки, пушки. И теперь их нам не привезут. А ты еще помнишь, что на нас идет враг, вооруженный до зубов? Их Турция снабжает, и в бою они патронов не жалеют. Что на это скажешь?

- Но ведь ты же сам помогал атаману.

- Помогал, и буду помогать впредь.

Богдан взял голову двумя руками и так сидел, покачивая ею.

- Для тебя это еще трудно, но потом поймешь. И запомни: на плацу никого зря не пороли. Ну, а кого за дело, тот не обижается и зла в сердце не таит. И вот еще что.

Вдалеке послышался топот копыт. Ехал Кузнецов с полусотней. Кричали казаки. Богдан и Остап встали, вышли на дорогу. Впереди ехал Кузнецов, голова наспех перебинтована, за ним ехал Кукла, единственный глаз которого смотрел только вперед, не обращая внимания на тех, кто стоит на дороге. Казаки еле держались в седле. По ним было видно, что приняли они хороший бой. Кони, опустив головы, часто дыша, еле передвигали ноги.

- Двадцать три, - сказал кто-то рядом.

- Здорово, станичные, - крикнул тот же голос.

Досталось сердечным. Богдан дергал Остапа за рукав.

- Ну, и что теперь?

- Теперь жди их сюда.

- А как же патроны, у нас есть?

- Это, «мать твою душу», у атамана спроси, - сказал Остап и пошел за казаками. Кузнецов и вахмистр Кукла подъехали к штабу. На крыльце стоял полковник. Он смотрел на казаков. Кузнецов слез с коня и, пошатываясь, подошел к полковнику .

- Поручик, давай покороче.

- В ауле Хунзах попали в засаду. И лежать бы нам там всем, да грузинское ополчение помогло, отбили нас и проводили сюда.

- Сколько там горцев? Какими силами располагают?

- По сведениям грузин - до двадцати тысяч, имеют хорошее вооружение, пушки. Турок среди них очень много.

- Ладно, голубчик, ступай, отдыхай, завтра подробнее поговорим. Раненых в лазарет.

Поручик ушел.

- Гонца ко мне.

Через пять минут гонец ускакал в Тифлис. Я сидел на скамье у лазарета. Смотрел, как приехали казаки из разведки. Мне хотелось узнать какие-нибудь новости. Но спросить не мог. Мой язык еще не шевелился и был опухший. Капитан Тюрин дал мне жидкость полоскать рот, но выздоровление проходило медленно. Пальцы без ногтей заживали тоже плохо. Я написал на листке бумаги: «Что разведка говорит?» Показывал всем встречным, но никто не мог читать. Вдалеке я увидел Серегу Морозова. Подошёл к нему сзади, взяв за руку. Он, испугавшись, отпрыгнул от меня.

- Ты что? Что тебе надо?

Я ему показал листок бумаги. Он прочел.

- Они попали в засаду, двадцать три казака осталось, остальных перебили.

Я смотрел ему в глаза. А Морозов извивался, как уж, не смея в глаза посмотреть. Сказав пару слов, поторопился уйти. Зайдя в палатку, я никого не обнаружил, а так хотелось поподробнее узнать про разведку. Тогда я пошел в казарму к Даше. Но и там никого не было. Надо идти в лазарет, дождаться Богдана, он-то точно расскажет. Сильно болели пальцы. Я подошел к капитану, жестами попросил сделать укол. Но Тюрин вежливо отказал. Я лег в кровать, но из-за сильной боли не мог уснуть. Ближе к вечеру пришли Богдан с Дашей, они мне и рассказали, как казаки попали в засаду, как отстреливались до последнего патрона, и как в последний момент им помогли грузины. Они вместе с боем отошли, их долго преследовали, но в конце концов отстали. Даша, видя, как я страдаю от боли, пошла к капитану, попросила сделать мне укол обезболивающий, но он ей тоже отказал. Богдан сказал, что теперь очередь нашей сотни идти в разведку.

- Нам надо знать, где они скапливают основные силы. Но как узнать? Здесь горы, идти можно только по ущелью. И там пути все надежно перекрыты.

«А сколько они ехали от того места, где на них напали, до нашего гарнизона?» - Написал я на листке.

- Говорят, сутки ехали, но ведь это совсем рядом.

Их разговор прервал Остап:

- Не помешаю? Как тут больной? «Мать твою душу», лежишь? А ну встать, лежебока!

- Дяденька Остап, ну зачем вы, он же болеет, - взмолилась Даша.

- Письма из дома надо стоя получать.

Я вскочил, даже потанцевал немного. Письмо написал отец. Он писал, что к ним приезжал Андрей Русаков, привез много денег. Но что с ними делать, они не знают. Такое большое количество денег они не видели никогда. «…Друг твой приехал, как барин, на тройке великолепных лошадей, у нашего барина таких нет. Заходил он и к барину нашему, сказал, что вы с Богданом служите у князя Барятинского лично, что тот его послал узнать: не нуждаются ли их семьи. А если в чем нужда, то ты, как здешний барин, должен помогать. Барин ему ни в чем не перечил, спокойно выслушал. Обещал присмотреть…» Я дал Богдану прочитать вслух письмо, чтобы всем было слышно. Он пропустил лишь только то, что есаул деньги передал. Всем показалось очень смешным то, как Андрей барина напугал. Богдан поспокойнее стал, теперь уж точно он побоится Аленку обидеть.

Утром, когда я еще спал, в лазарет вбежал Богдан:

- Мы на ближнюю заставу едем, тридцать нас, старший - Данько. Представляешь, Шунько там рвет и мечет, что его старшим не поставили.

- Я тоже с вами поеду! - Прошептал я еле слышным голосом.

- Нет, ты лежи, лечись. Мы на две недели. Потом нас сменят вторая сотня или пехота, не знаю.

- Богдан, я не могу лежать здесь, когда ты под пули идешь.

- Ты не каркай, а то накаркаешь.

Мы обнялись, простились. Я лежал весь день, ворочаясь с бока на бок. У меня перед глазами всегда стоял бой, где Богдан стреляет в горцев, и они стреляют по нему. Я так сильно переживал, что меня нет рядом с другом. Может, поэтому в пальцах почти не чувствовалась боль. Значит, скоро выйду отсюда. Так, размышляя, я не заметил, как вошел полковник. Он еще не приходил ко мне, и поэтому его визит был для меня важен. Я вскочил с кровати и встал по стойке «Смирно».

- Лежи, казак, ты в лазарете. Имеешь право.

- Ваше благородие, я хотел вас поблагодарить за Дашу. За то, что вы ее спрятали от ревизора.

- Ничего, казак, пустое, - сказал полковник, присаживаясь на табурет.

- Ваше благородие, я хотел спросить, что со мной дальше будет.

-Ты о чем, казак?

- Ну, о том, куда меня? На каторгу или куда?

- А тебе твой друг Кузьмин ничего не рассказывал?

- А что он мне должен рассказать?

Полковник посмотрел на спящего рядом солдата, потом на меня и кивком показал на выход.

Полковник присел на лавку, достал сигару, прикурил.

- Ваше благородие, скажите, что мне должен был рассказать Кузьмин?

Во рту опять появился привкус крови, разговаривать было очень больно

- Ну, подробности ты у него сам спросишь, а я могу сказать, что те ревизоры до Тифлиса не доехали.

- Как не доехали? - Спросил я. Но полковник из моего шепота нечего не понял, на моих губах появилась кровь.

- Так, все, молчать. Не разговаривай больше, приедет Кузьмин, сам у него спросишь. Одно могу тебе сказать: все будет хорошо, и каторги не будет. Только язык впредь держи за зубами, чтобы потом не приходилось его кусать.

Я густо покраснел. Мне стало стыдно за мой длинный язык. Полковник ушел, я прополоскал рот и не мог прийти в себя. Это значит, Богдан их всех пятерых убил, что ли? Наверное, он был с Остапом. Ведь палачи были такими здоровыми.

Жизнь в гарнизоне проходила спокойно. Я чаше полоскал рот, и речь постепенно возвращалась, пальцы тоже заживали. Через неделю от Остапа приехал гонец. Говорит, что у них все нормально. Горцы постреливают, но не нападают. Раненые есть, убитых нет. Я пытался выяснить, кто ранен, но так и не узнал. Прошла еще неделя. Доктор снял с пальцев бинты. На руки было страшно смотреть. Обрубок пальца уже не кровоточил. Я смог написать письмо домой, посоветовал, чтоб они на те деньги, что привез Андрей, построили новый дом.

На следующий день, утром, я видел, как казаки второй сотни поехали на заставу менять Остапа. Значит, завтра приедет Богдан. Вечером мы гуляли с Дашей, она снова читала стихи, но уже шепотом. Мы боялись, что нас могут услышать. Как-то я попросил Дашу рассказать о своей семье.

-Моя фамилия Дашкова. Это очень знатная фамилия при дворе. У меня там, в доме у турка, осталось много папиных фотографий. У меня там осталась тетя папеньки младшая сестра. Он мне говорил, что в трудные дни можно обратиться к ней, что я после его смерти должна ехать к тете в Петербург.

- А как тебя там примут?

- Я очень похожа на тетю, они меня должны признать.

Мне бы очень хотелось, чтобы Даша поехала в Петербург и стала опять графиней. Но я также понимал, что это разлучит нас. Между нами возникнет большая пропасть. Если Даша немного пообщается в высшем свете, то наверняка, уже не захочет общаться со мной. Зачем ей простой казак, когда рядом будут князья да графы.

- Коля, о чем ты думаешь?

Я молчал, не мог ей ответить.

- Коля, я никогда тебя не забуду. Я обещаю тебе.

Она прижалась ко мне, и мы долго молчали, рассматривая ночное небо. Приближалась зима, и звезд становилось все меньше. Больше появлялось облаков, закрывая звезды. У нас дома уже холодно. А здесь – почти лето, только ночью холодно.

- Коля, расскажи мне про зиму.

- А здесь бывает снег?

- Бывает, но он сразу тает.

- У нас снег выпадает в ноябре, декабре и лежит всю зиму. Хотя прошлой зимой в январе пошел дождь, и снег весь стаял. Но это редко бывает. Когда снега много, это большая радость для детей. Все катаются на деревянных санках с горок, это очень весело.Дашенька, а ты была в горах, где круглый год лежит снег?

- Нет, не приходилось. Коля, пойдем спать.

Я проводил Дашу до казармы и пошел к себе в лазарет. Утром меня разбудил сосед по койке.

- Иди друга встречай!

Я быстро вскочил, оделся и побежал искать Богдана. Все казаки стояли около штаба. Остап четко, по-военному, докладывал обо всех происшествиях, которые случились за время несения службы. Полковник поблагодарил Остапа за хорошую службу, и казаки стали расходиться. Я увидел Богдана. У него была перебинтована голова. Подойдя ближе, я закричал:

- Так это про тебя говорили - раненый, это ты свою тупую башку под пулю подставил? Тридцать казаков, и только один ты пулю поймал, специально что ли ты ее ловил?

Богдан стоял и улыбался.

- Куманек заговорил, - радостно сказал Богдан,- а я за тебя переживал, как ты тут, выздоравливаешь али нет. А ты вон какой голосистый.

Мы обнялись. Казаки вокруг смеялись.

- Во-во, Колька, поругай его, будет знать, как врагу голову подставлять. Мы пошли в тихое место, где нам никто не мог помешать. Богдан рассказал, что четыре раза горцы пытались нападать на них. Но в открытый бой они не вступали, стреляли издалека и снова уходили.

- У нас приказа стрелять не было. Мы боялись в них попасть, потому, как они могли нас просто раздавить, их там много. Мы на той заставе сидели, чтобы просто обозначить свои границы. Ну, представь: нас тридцать, а их тысячи. Им только приказ нужен, они сомнут и наш гарнизон, и тем более, нашу заставу. Их для наступления что-то удерживает.

- Как тебя ранило?

- Дурак, в героя хотел поиграть, высовывался много. Вот они и подстрелили. Да, ерунда, царапина. Скоро заживет.

- Ты, мне, кум, еще про Хряка расскажи. - Я смотрел ему прямо в глаза, чтобы он не врал.

- Да что говорить, Коль, он сам виноват. Ну, посмотри, что он с тобой сделал.

- А ты что с ним сделал?

- Ничего, просто убил, - очень спокойно ответил он.

- И все? Всех пятерых?

- Ну да, а что?

- Расскажи, как это было?

- Кум, давай потом.

-Иди, Богдан, на перевязку.

- Ладно, пойду, а ты иди к Остапу. Мы вычислили, кто тебя Хряку сдал. Ну, вернее, мы на пятерых думаем. Кто – точно не знаем.

Я вышел из лазарета и пошел к Остапу. Но еще издали услышал храп Данько.

- Так, не повезло поговорить. Спит, а это надолго.

Я присел на скамью около палатки. Ко мне подсел Данила Шунько.

- Что, выздоровел? Пальцы как?

- Да вроде бы ничего, заживают.

- Как Богдана ранили? - Спросил я.

- Да, из-за Макара гундосого. Тому захотелось походить перед укреплением. А как по нему стрелять начали, то вся его храбрость куда-то делась. Богдан выскочил из укрытия и на себе его притащил. Тому ничего, а у Богдана вся голова в крови. Так что, твой куманек - герой.

- Да, герой. А мне, гад, ничего не рассказал.

- Рассказать кому - это значит, Гундосого унизить, а у него это тоже первый бой. А по первому бою не судят. Так что это тайна и для нас, и для тебя.

- Нет, я сейчас пойду, этому Макару все выскажу!

- Нет, не пойдешь. Ему и так, бедолаге, стыдно. Даже не говори с ним.

- Хорошо, не буду.

Но на душе у мня было скверно. Мне так хотелось высказать Гундосому, из-за которого ранило друга. Но этот Гундосый уже был под огнем, а я еще нет. Я сидел и ждал, пока проснется Остап или придет Богдан. Храп прокатился как раз в тот момент, когда вдалеке показался Богдан. Он шел, широко размахивая руками, в хорошем настроении. Подойдя ближе, улыбаясь, спросил:

- Что такой злой?

- Почему ты не рассказал, как тебя ранили на самом деле?

- Учусь врать, как ты!

- Ну- ну, ври дальше. Пойдем к Остапу, он, наверно, уже проснулся.

Войдя в палатку, мы увидели лежащего Остапа. В глубине сидел казак по фамилии Морковкин. Мы молча сели рядом, Данько грубо спросил:

- «Мать твою душу», что приперлись?

- Да ничего,- я встал с обидой и хотел уйти. Богдан удержал меня.

- Остап, мы пришли поговорить, - серьезно сказал он.

Данько, лениво поднимаясь, сел на солому, посмотрел вокруг.

- Морковка, иди погуляй.

Казак быстро встал и вышел. Остап опять лег. Богдан недовольно на него посмотрел. Но спорить не стал.

- Остап, я Кольке рассказал, что мы вычислили тех, кто мог работать на Хряка.

- «Мать вашу душу», отдохнуть не дадите. Да что мы с тобой вычислили! Только тех, кто писать умеет, и все. Да вы хоть понимаете, какое это серьезное обвинение, за такое к стенке ставят.

А на догадках одних человека расстрелять нельзя, даже обвинить нельзя. Потому, как сэтими, кто в нашем списке, я не один год воюю. Не могли они на это пойти, не такие они люди. Я вот себе представляю эту мразь с дохлой натурой, с гнилой душой. И самое главное, с бегающими глазами.

- С бегающими глазами. А- ну, дай мне список, - попросил я. Богдан достал мятый листок. На нем было пять фамилий.

- А где Морозов Серега?

- Он писать не умеет, - сказал Остап.

- Не знаю, как писать, но читать он точно умеет.

Я рассказал, как он прочитал мой листок.

- Так, «мать твою душу», - вскакивая, начал размышлять Остап сам с собой.- Дохлая натура есть, гнилая душа есть. Бегающие глаза вот-вот из орбит выскочат. Друзья мои, это точно он. Остап стал быстро собираться.

- Ты куда собираешься?

- Убью суку!

- У тебя есть доказательства?- Спросил я.

Остап сел. Его борода нервно дергалась. Он достал папиросу, хотел прикурить, но его руки тряслись от злости. Папироса рассыпалась в его в руках. Остап встал, заходил взад – вперед, нервно ругаясь своей любимой поговоркой.

- Так, - заговорил он, - подводим итоги. Писать умеет, и притом, скрывал это. Письма, наверняка, отправляет из города. Надо сделать так, чтобы он опять отправил письмо, и мы его при этом взяли за жопу, чтобы наверняка не открутился. И отдать его Семкину, он его на нитки порвет.

- Нет, он – мой, - сказал я.

- Ты, Абрамов, отчего на него злой? За язык свой длинный. И запомни, здесь решаю все я. Вопросы есть? - Строго спросил Остап.

- Нет, - обиженно ответил я.

- Надо что-нибудь придумать такое, чтоб он опять письмо написал, и тогда мы его на месте преступления возьмем.

- Остап, мы сами с кумом что-нибудь придумаем.

- Думайте, но без меня ничего не предпринимать.- Остап нацепил на пояс шашку, надел шапку и вышел.

- Богдан, мне кажется, он его убьет без всяких проверок. Уж очень он плохо к нему относится.

- Мне тоже так кажется. Ладно, кум, идём, посмотрим, куда он пошел. Мы вышли из палатки, казаки собрались кружком, значит, будут петь. Казаки с других сотен тоже подходили поближе. Мы нигде не видели Остапа и опасались, что он его порешит раньше, чем мы что-нибудь придумаем. Но в этот момент мы услышали голос Данько, он был в самой середине круга. И пел один, очень красивым голосом станичную грустную песню, о том, как казак ушел на войну и его убили. Когда дошёл до припева, то запели одновременно сотни казаков. На этот звук сходились со всех сторон, все хотели послушать чудо-голос. Из штаба вышли все офицеры и пошли в нашу сторону. Казаки должны приветствовать их стоя. Но полковник Степанов еще издали сделал жест руками, чтобы они не вставали и не перебивали песни, которые он тоже любил слушать. Офицеры присели с самого края, чтобы не мешать. Песни пели одну за другой. Я пробрался к Остапу поближе и попросил его спеть песню «Черный ворон», очень она мне нравилась. Он спел. Было много еще песен, потом дошло до танцев. Особенно хороши были грузинские танцы. У нас было двенадцать грузин из ополчения, они танцевали свои национальные танцы в очень быстром ритме. Потом спели свои песни, тоже сильно отличающиеся от наших. Мне так хотелось спеть свои, родные песни, но язык еще болел. Богдан никогда первый петь не начинал, в основном, он только подпевал.

Вдруг к полковнику подбежал гонец и вручил пакет. Степанов тихо, никому не мешая, вышел. Мы с казаками наблюдали за штабом. Песни потихоньку затихали, все ждали, что же это за пакет. Казаки стали расспрашивать гонца, что принес пакет. Это был гонец с заставы. Но приехавший казак говорил что-то невнятное, что напали, что там война идет, а он ускакал в самом начале боя. Я подошел к Остапу и попытался у него спросить, но он меня не слушал. Потом сказал:

- А ну, станичные, давай, готовсь к выступлению.

Не успел он закончить, как из штаба вышел дежурный и громко крикнул: - Первая, вторая, третья сотни, по коням - товсь, офицеры - в штаб.

Полковник Степанов, не дожидаясь, пока зайдут все офицеры, начал:

- Господа, пакет от вахмистра второй сотни. На них напали, идет бой, скорее всего, уже закончился. Ведь против их тридцати - тысячная армия, и время не в нашу пользу. Но, господа, нам предстоит поехать и разобраться на месте. Это наш долг. Так, слушайте сюда. Первая сотня – дозорная, с ней идет капитан Павлов. На расстоянии выстрела идут две другие. Старшим - майор Семкин. Все, господа, время. Сейчас каждая минута дорога.

Пока офицеры были в штабе, казаки подготовились к выступлению. Все сидели в седлах и ждали только команды, чтобы выступить. Скоро должно было стемнеть.

- Как мы поедем ночью? Ведь на нас могут напасть и перестрелять, - спросил я у Шунько.

- До места доедем уже к утру.

- Да кто его знает, где место, и где теперь застава, и где нас ждут регифы.

Шунько со мной согласился, но приказ есть приказ. Семкин вышел из штаба и прямо с крыльца дал команду: «Трогай».

Ехали мы сначала быстро. Но доехав до гор, где местность вся была в невысоких деревьях, поехали не спеша, прислушиваясь к каждому шороху. Ночь выдалась темная, видно было только хвост впереди ехавшего коня. Быстро ехать было опасно, так как могли попасть в засаду. Остап выбрал десять человек для головного дозора.

Стало светать. Данько ехал впереди, всматриваясь в каждый куст. Он то вырывался вперед, то оказывался позади всех. Проезжая мимо меня, он сказал:

- «Мать твою душу», а ты как здесь?

- Не понял. А где мне быть?

- В лазарете, лечиться!

- Все, вылечился, капитан сказал, что я здоров.

Остап с недоверием посмотрел на меня:

- Врешь, как всегда?

- Вру, но я не могу Богдана без присмотра оставить. Он тоже раненый, а едет. - Тихо сказал я. Остап грозно посмотрел и поскакал дальше.

До обеда мы проехали совсем немного. Боясь попасть в засаду, двигались не быстрее черепахи. По разговорам казаков, до заставы оставалось недалеко. Послышалась беспорядочная стрельба. Стреляли, по-видимому, с заставы. Значит, ребята еще живы и ведут бой. Надо быстрее их спасать. Но Остап что-то слушал. Прислушиваясь к выстрелам, он качал головой. Сзади послышался цокот копыт. Оглянувшись,я увидел, что все три сотни на полном скаку во главе с майором идут в бой.

- А ну, станичные, преградим им путь.

Мы встали во всю ширину дороги, преграждая им путь. Остап поскакал навстречу, размахивая шапкой. Разогнавшиеся кони чуть нас не сбили. Майор в гневе кричал, ругался. Показался Кузнецов. Остап ему жестом показал: «Уводи сотню». Поручик понял и стал быстро уводить казаков не только своей сотни, но и остальных. Казаки, по-военному, быстро отходили. Через несколько минутвпереди остался только наш головной дозор. Семкин, соскочив с коня, почти подбежал к Остапу. Но видя, что тот стоит спокойный, спросил:

- Извольте объяснить, почему вы сорвали наступление?

- Вашбродь, застава рядом, за теми деревьями, мы слышим бой, но почему стреляют только турецкие винтовки?

Майор стал прислушиваться.

- Я думаю, вашбродь, казаков-то они давно перебили, а этими выстрелами они заманивают нас в западню.

- Ты прав, казак. Коней - в укрытие, казакам – окопаться, приготовиться к бою.- Майор вертел головой во все стороны. - Значит, они знают, что мы здесь и играют нам театр. Так, Данько, слушай мою команду. Отбери двух казаков потолковее. Заминируй вон ту скалу, что сзади нас, пусть они ее взорвут. Она засыплет весь проход, это даст нам время отойти на безопасное расстояние. Мы с Богданом стояли позади майора и, услыхав, что надо двоих казаков, подошли ближе. Майор посмотрел на нас строгим взглядом:

- Вам чего?

- Ну, мы - два толковых казака!

Семкин посмотрел на мои руки, но спрашивать ничего не стал. Подозвал нас поближе к скале.

- Слушай команду. Надо положить порох под скалу. Когда горцы будут вон у того отдельно стоящего дерева, подожжете шнур. Завал на дороге образуется шириной метров десять - пятнадцать. Конному этот завал пройти будет непросто. Они будут долго карабкаться по завалу. Вы тем временем их стреляйте. Мы дадим вам несколько винтовок. Когда горцыперейдут завал, то сразу уходите, но не по дороге, а правее. В деревьях вас не найдут.

- А почему не по дороге, следом за вами?

- Они вас нагонят.

- Да куда там, нагонят!- Обиделся Богдан.

- Ладно, идите за порохом, возьмите с обоза мешок побольше. И, ребята, прошу вас, задержите их хотя бы на один час.

- Слушаюсь, вашбродь!

Мы быстро побежали выполнять приказ, на телеге лежали три мешка с порохом. Мы взяли два. Под скалой выдолбили углубление. С помощью казаков положили мешки, приделали шнур и стали ждать. Головной дозор в десять сабель, прячась за деревьями, шли не спеша, прислушиваясь к каждому звуку. Здесь вперемешку были и камни, и песок. Остап шел впереди.

- Казаки, мне кажется, что за мной наблюдают сотни глаз. Не к добру это, ой не к добру, чую, на мне рубаха горит, как на воре.

- Остап, давай залпом пальнем и посмотрим, что будет, - сказал казак с длинными усами.

- Давай попробуем. Стреляйте.

А сам он взял бинокль и стал наблюдать. После первого залпа стрельба на заставе стихла. После второго Остап в бинокль увидел врагов - они были повсюду.

- Ну, все, казаки, тикайте.

Они повернули коней и поскакали обратно. Мы с Богданом видели, как мимо проскакал Остап, он был последний. Цокот копыт стих.

- И что? Все? А где горцы? - Обиженным голосом спросил Богдан.

Шум копыт с вражьей стороны послышался задолго до их появления. Горцы с криками неслись нам навстречу. Богдан поджег шнур.

- Рано. Ты что!

Но было уже поздно. Шнур быстро горел. Мы отбежали подальше. Там на месте лежали четыре винтовки и патронташ с патронами. Я прицелился в первого. Выстрелил, но не попал. Зарядил еще раз и опять не попал.

- Вот, вражья рожа! Заговоренный, что ли.

Но тут же он упал, сраженный пулей Богдана.

- Кум, тебе что, других мало, ты что моих бьешь? Стреляй своих ...

Но договорить я не успел, на нас летели сотни горцев. Мы стреляли, они падали. Богдан крикнул: «Стреляй в коней!». Мы залпом выстрелили. Два центральных коня упали, на них падали другие кони. Когда мы перезаряжали, я заметил, что еще один конь упал, споткнувшись. Мы успели выстрелить еще по разу. И все горцы оказались лицом к лицу с нами. Мы бросили винтовки, вооружившись саблями и кинжалами. На нас шли десятка два горцев. Их злобные лица выражали гнев, они что-то говорили на своем языке. Мы, прижимаясь друг к другу, медленно отступали. И тут раздался взрыв такой силы, что земля под нами подпрыгнула. Поднялись столбы пыли. В одном метре ничего не было видно. Пыль, песок резали глаза. Меня кто-то взял за руку и потянул в сторону, оттащив за облако пыли. Я протер глаза. Рядом стоял Богдан, покрытый слоем песка.

- Коль, готов?

- Пошли, - сказал я.

По мере оседания песка и пыли прояснялись горцы - те, что нас минуту назад хотели резать. Богдан подошел к первому и вонзил в него кинжал. Я саблей рубанул другого: «Ну что, гады, попались?» Проходя понемногу дальше, мы рубили их направо и налево, пока они были слепые. Но вскоре мы дошли до самого завала. Пыль осела, и перед нами открылась страшная картина. Завал оказался шириной метров тридцать, под камнями были живые люди, они что-то кричали, наверное, звали на помощь. Но жалости к ним не было. Мы откопали в слое пыли свои винтовки. Быстро очистив их от песка, приготовились к стрельбе. На той стороне завала стояли горцы. Оцепеневшие от увиденного, они что-то говорили, возводя руки к небу.

- Наверно, молятся, - сказал я.

- Посмотри, сколько людей мы убили. А их почему-то не жалко.

- А они нашу заставу перебили.

- Война. - Сказал Богдан и выстрелил в горцев. Один упал. Я выстрелил - тоже упал. Мы стреляли как в тире, убивая одного за другим. Им было некуда спрятаться, и они были ослеплены пылью. Вдруг один из горцев замахал белой тряпкой. Он встал и пошел в нашу сторону. Мы подпустили его к себе, не вставая из укрытия. Горец был лет пятидесяти, в хорошей дорогой одежде, на поясе весела сабля, украшенная драгоценными камнями.

- По-русски говоришь?- Спросил я.

- Да, говорю. Великий Шамиль просит вас не стрелять, здесь, под завалом похоронен его названный сын. Он, в свою очередь, обещает три дня не нападать на казаков. А мой личный совет - уходите отсюда. Шамиль за сына будет мстить, передайте Степанову. Пусть уходит дальше от наших земель.

Богдан встал, подошел к послу, достал кинжал. Я думал: «Все, убьет его.» Но он отрезал ремень, на котором висела дорогая сабля.

- Эту саблю я забираю себе. - Сказал Богдан властным тоном. Посол молча повернулся и ушел. Мы собрали винтовки, патроны и пошли к своим коням. Из укрытия мы еще часов пять наблюдали, как они разбирают завал. Мы хотели убедиться, что за нами не погонятся. И только к вечеру мы отправились в обратный путь. Ехали не спеша, осторожно, слушали пение птиц.

- Странно, уже зима почти, а птицы поют, - сказал я.

- Они сюда в теплые края слетаются, здесь зимуют, потом опять к нам летят. Может, какая птица и к нам в деревню прилетит. Передать бы с ней привет родному дому.

Гарнизон показался, когда солнце уже было высоко. Нас увидели из укреплений, и сразу кто-то поскакал нам навстречу.

- Кто-то скачет.

- Остап, кто же еще.

Его большая борода развивалась на ветру. Он скакал во весь опор. Мы остановились у ручья, чтобы смыть пыль и песок. Сойдя с коней, стали ждать Остапа. Подъехав, он начал нас обнимать и целовать.

- Ребята, как я рад, что вы живы, я уж думал, вас тоже накрыло обвалом. Вы, друзья, что охренели - два мешка под скалу? Семкин же вам сказал один мешок взять.

- Он сказал взять мешок побольше, а те мешки были все одинаковые. А один мешок побольше, это и есть два поменьше. Остап нас опять начал обнимать.– Ну, а что там дальше было, рассказывайте. - Сказал Остап.

- Да что там рассказывать. Тех, кто успел пройти завал, убили, постреляли немного, потом посол пришел и договорился с нами, чтобы мы их не стреляли, а дали похоронить тех, кого завалило скалой и тех, кого мы убили. Зато они обещали на нас не нападать трое суток. Да, вот еще что, их посол подарил мне вот эту саблю. - Спокойным тоном ответил Богдан. Остап взял саблю в руки. Внимательно осмотрел.

- Подарил, говоришь. Ты хоть знаешь, сколько она стоит?

- А что, дорогая, да?

- Этот посол, наверно шибко знатный, если ходит с бриллиантами. Скорее всего, вы у него отобрали ее.

Богдан опустил голову.

- Да пусть скажут спасибо, что мы их живыми оставили, а то и посла могли убить.

- Посла трогать нельзя. Это закон. Ладно, мойтесь и поехали. Даша всю ночь у ворот простояла, и сейчас стоит.

Я снял с себя одежду, зашел в холодную воду, помылся. Посмотрел на Богдана. Тот стоя на берегу умывался одной рукой. Я посмотрел на него и почуял неладное.

- Слышь, кум, а ну раздевайся!

- Холодно, я лучше в баню пойду.

Я подошел и рванул его одежду. Все его нижнее белье было в крови.

- Ах, ты, сволочь, опять пулю поймал. Ну когда ты, гад, успел? Ведь в нас стрельнули всего два раза.

Остап осмотрел рану.

- Навылет, это хорошо. Что-то, Богданушка, тебе не везет, два боя - два ранения.

Богдан обиженно смотрел то на меня, то на Остапа.

- Я не понял, что вы на меня орете. Я что, эти пули специально ловлю?

- Я думаю, что специально. И вот Остап тоже так думает. Скажи, Остап?

Данько молча помог Богдану одеться, сесть на коня. Потом посмотрел на меня и сказал:

- Не гундось, садись, поехали.

Богдан рассмеялся от души. Я с обиженным видом сел на коня и поехал позади них.

- Слышь, болтун, вперед смотри.

Я посмотрел. Там, нам навстречу бежала Даша. Я пришпорил коня. Когда подъехал к Даше, она кинулась со слезами мне на шею и сильно заплакала. Я, как мог, пытался ее успокоить.

- Коленька, почему тебя так долго не было? Я так за тебя переживала,все приехали, а тебя нет.

- Даша, да я просто там наблюдал за горцами.

-Коля, полковник меня и всех жен офицеров хочет увезти в безопасное место.

- Когда?

- Сейчас.

- Это правильно, через два дня сюда придут горцы, и здесь будет война.

- А что будет с тобой?

-Дашенька, не переживай, я – казак, со мной будет все хорошо. Сейчас мне надо идти рапортовать полковнику. Как только освобожусь, я сразу приду к тебе.

Поцеловав Дашу, я вскочил на коня и поехал догонять друзей. Они меня поджидали у ворот. Вместе мы въехали в гарнизон. Казаки, увидев нас, радостно приветствовали. У штаба, отдав коней казакам, мы зашли внутрь, нас уже поджидали офицеры. Они тоже радостно нас поприветствовали, постукивая по плечу. Я встал слева от Богдана, чтобы они не ударили его по раненому плечу. Впереди всех стоял майор Семкин с очень грозным видом.

- Почему нарушили приказ?

Все сразу вокруг замолчали. У Богдана стали расширяться глаза. Он приготовился получать похвалу, а вместо этого мы нарушили какой-то приказ.

- Не понял, вашбродь. - Богдан растерянно развел руками.

- Я вам приказал задержать горцев на два часа. Почему вы вообще остановили их наступление? Вы что, их всех убили, да?

Богдан в растерянности ничего не мог сказать, просто разводил руками. Я понял, что Семкин шутит. И тоже поступил как он. С очень серьезным видом сказал:

- Ваше благородие, вот честное слово, мы их не всех убили, тамеще есть. Мы их просто не догнали. Вы правду говорили, что они быстро ездят.

Офицеры все засмеялись.

- Молодец, казак, с юмором. - Полковник встал. – Хватит, господа, к делу. Расскажи, голубчик, подробно.

Я деловито подошел к столу, рассказал, как мы взорвали скалу, как убили всех, кто уцелел. Потом, как пришел посол, договорился, что не будет воевать с нами трое суток.

-Ваше благородие, я вот думаю, что они люто нас бить будут.- Сказал Богдан.

- Почему? - Поинтересовался полковник.

- Там, под скалой, мы похоронили названного сына Шамиля, и тот посол просил передать вам, чтоб вы уводили гарнизон с его земель.

- Эти земли принадлежат России, - суровым голосом ответилполковник.

- Ну, что ж. Встрял майор. Хорошую службу вы сослужили, и врага задержали, и переговоры правильно провели. Благодарю за службу.

- Рад стараться, вашбродь! - Крикнул Богдан.

- Ваше благородие, да какую службу, пустяки. - Сказал я, поглаживая рукой то место, где должны висеть кресты. Все вокруг засмеялись.

- Будут вам кресты. Нам всем скоро будут кресты. – Грустно сказалполковник, склоняясь над картой.

Глава 8

Глава 8

Мы тихо вышли из штаба. Богдан пошел в лазарет, а я к Даше. Все женщины собрались у офицерского дома, в телегах лежали нехитрые пожитки. С Дашей стояла жена майора Семкина, рядом бегал светловолосый сынишка, лет десяти.

- Дашенька, вас будет кто-нибудь сопровождать? - Спросил я у Даши, но смотрел на жену майора. Даша очень приятным голосом ответила:

- Не волнуйся, нас будут сопровождать десять казаков из сотни Кузнецова. Потом еще раненые, нас много будет ехать. Вот с вами что здесь будет? -Она заплакала, уткнулась носом мне в грудь. Глядя на Дашу, заплакала жена майора. Обе плакали у меня на груди, а я обнял их и успокаивал:

- Не переживайте, мы с Богданом вдвоем тысячу остановили. А двумя тысячами мы двести тысяч остановим.

За этим успокоением застал нас майор. Мне стало так неловко, что я стою и обнимаю его жену. Он очень нежно взял ее за плечи и развернул к себе. Она упала ему на грудь и еще сильнее зарыдала.

- Катюша, послушай, казак тебе правду говорит, разобьем мы их, гадов, бога не нашего. Не волнуйтесь, все будет хорошо.- Он обращался уже и к Даше, и своей жене. Они обе понемногу стали успокаиваться.

- Ну, вот и хорошо, что вы успокоились, надо прощаться. - Майор взял сына на руки. – Александр, теперь ты - мужчина в доме, береги мамку, пока я не приеду за вами.

Он поцеловал его и поставил на ноги. Отойдя, махнул тем, кто был впереди, чтобы трогались. Я поцеловал Дашу и посадил ее рядом с Катей. Обоз тронулся. Мы с майором стояли и смотрели вслед своим любимым, пока они не скрылись в ауле.

- Вашбродь, Кузьмин ранен. Может, пока они недалеко, пусть едет с ними, и нам спокойней будет.

Майор молча повернулся и пошел к казакам. Весь гарнизон был построен и ждал команды. Не было только канониров, наверное, они были уже на позициях. Полковник Степанов выступил с пламенной речью, он говорил недолго, но красиво. Призвал и офицеров, и солдат выполнить свой долг до конца.

- Что нам до прихода основных сил? Надо продержаться только сутки.

Потом майор подошел к нашей сотне.

- Кузьмин. - Позвал он. Богдан вышел из строя.

- Ты ранен, возьми коня и следуй за обозом.

Богдан очень злобно посмотрел на меня. Я опустил глаза.

- Вашбродь, а что бывает за невыполнение приказа? – Спросил Богдан.

- В военное время - расстрел.

- Стреляйте! Но я не уйду.

Майор посмотрел ему в глаза:

- Стреляют за трусость. Встать в строй.

Богдан, до этого стоявший рядом со мной, уже не встал рядом, а прошел за строй. «Обиделся, - сказал я себе, - но я хотел, как лучше. Теперь он со мной не будет разговаривать, он так всегда поступал, когда мы в детстве ругались». Я подошел к Остапу, но и тот со мной разговаривать не стал. «Вот блин, хотел для друга сделать как лучше, а он обижается.» Весь день я провел один. Несколько раз я пытался подойти к Богдану заговорить, но он сразу уходил. Я про себя уж думал: «Поскорее бы на нас напали горцы, сил уже не было ходить одному. Как будто, я враг какой-то. Так и лег спать. Утром я подошел к Остапу и Богдану, стал рядом и не знал, как начать разговор. В ворота гарнизона въехал гонец, он крикнул, что на обоз напали горцы, и зашел в штаб. Здесь я уже посмотрел на Богдана таким же взглядом, как он смотрел на меня совсем недавно. Остап подошел ко мне, положил руку на плечо. Но я отбросил его руку и побежал в штаб. Не стучась, вломился прямо к офицерам. Полковник грозно посмотрел на меня, но прогонять не стал. Гонец начал рассказ:

- Мы только въехали на территорию Чечни, как нам преградил путь очень большой отряд горцев. Казаки, что охраняли обоз, выстроились в ряд, преграждая путь горцам, но из кареты вышла жена Его благородия. - Он посмотрел на Семкина, тот покраснел, на его лбу выступил пот. - И с ней какая-то дама.

– Господи, это же Даша, - прошептал я.

Гонец продолжал:

- Женщины подошли к горцам, которые уже приготовились в нас стрелять. Та, что постарше, спросила: «Кто у вас главный?» Вперед выехал пожилой мужчина.

«Я слушаю тебя, женщина», - сказал он. «Эти казаки охраняют от разбойников нас, женщин. Вы явились сюда, чтобы воевать с женщинами? Ну, что ж, воюйте, но знайте: завтра все узнают, что дети гор воюют с женщинами» «Женщина, я пред собой вижу казаков, которые пришли на мою землю с оружием, и, которые по закону гор, должны либо уйти, либо умереть. Третьего не дано.» «Мы уходим из ваших гор, казаки нас сопровождают. Позвольте нам проехать.» Но их главный сказал, что если вы ступили на нашу землю, то живыми отсюда не уйти. Потом вперед вышла другая дама.

Гонец посмотрел на меня и продолжил:

- Она сказала: «Храбрые вы. Сто на десятерых, мне говорили, что доблестные регифы посмелее.» Потом она говорила на непонятном мне языке, но ее отлично понимали горцы и становились ещезлее. «Вы пришли на нашу землю, здесь и умрете.» Он дал команду стрелкам стрелять в казаков. Но от казаков вышел Никита Хромых, обращаясь к аксакалу, сказал: «Винтовка - оружие для трусов, не хотят ли твои регифы помериться с нами силами?» Он достал из ножен шашку, помахал ею. «Предлагаю пари: нас десять, вас двадцать. Побеждаем мы - едем дальше, побеждаете вы - делайте, что хотите, как вам совесть позволит. Воюйте с женщинами, наверно, только это у вас хорошо получается.» - сказал Никита. «Ты, казак, наверное, смелый человек, если так хочешь умереть. Я люблю смелых людей и даю тебе слово: если победите вы, ни один волосок не упадет с голов ваших женщин», - ответил старый. Он махнул в сторону своих, что-то им сказал, и на дорогу выехали двадцать здоровых горцев. Казаки что-то обсудили, разделись до пояса. И выстроились в ряд напротив горцев. Женщины умоляли не начинать бой, но аксакал их не слушал, только спросил: «Зачем они разделись?» «Они приготовились биться насмерть»,- сказала молодая дама на их языке так, чтобы слышали горцы. Горцы, услыхав это, как-то посмотрели на казаков совсем по-другому, может даже, с уважением. Один из них подъехал к аксакалу и попросил: «Отец, позволь нам биться с ними десять на десять, я положу их головы к твоим ногам. Но биться с ними вот так считаю недостойным. Русские - смелые воины, почему же ты соглашаешься биться с ними двое на одного? Мы должны уважать смелых людей, так говорит закон гор». «Ты будешь с ними драться?» - Спросил аксакал. «Один на один буду. Но как трус, двое на одного – нет». Старый горец махнул рукой, и на замену его сына подъехал другой. Обе стороны были готовы и ждали только сигнала аксакала. После его взмаха ятаганом казаки смело ринулись в бой. В самую середину горцев въехал Никита. В одной руке держа кинжал, в другой - шашку. Перед ним первым оказался молодой парень, неумело управляющий конем, но пытающийся как-то размахивать своей саблей, смотря прямо в глаза Никите. Старый казак кинжалом сделал обманный выпад, и в тот же момент срубил ему голову. Из того места, где только что была голова, брызнула кровь на лицо рядом стоявшего горца, что на секунду его отвлекло. Этого и хватило Никите, чтобы вогнать ему шашку между глаз. Никита вертел головой во все стороны, еле успевая отбивать удары. Он успел подумать, что они честные воины, не нападают сзади. Рядом, бок о бок, бились казаки, ничуть не уступая соперникам, а даже наоборот, тесня их. Вперед, расталкивая конемсебе дорогу, пробирался уже немолодой, рослый горец с большим, как меч, в конце расширенным клинком. Он спешил, расталкивая своих, чтобы пробиться к казакам. Этим он и отвлек своих, а наши казаки убили сразу двоих. Но приблизившийся горец сразу налетел на казаков, размахивая большим мечом направо и налево. Его соперником оказался Серега Дрозд. Они бились недолго, горец его сначала ранил, потом убил. И тот с мечом направился к Никите. Никита дрался с двумя, еле успевая парировать удары. И вдруг один из них ударил коня. Конь захрипел, но еще держался, истекая кровью. Горцев становилось все меньше и меньше. Вскоре перевес уже был на стороне казаков. И наши ребята начали теснить горцев. Оставалось всего пять горцев, а казаки потеряли одного и двое раненых. Но они не нападали двое на одного, давая понять, что это не честно. Наш Никита сошелся с тем, у кого был большой меч. Но Никита уже не отбивал, а как бы сглаживал удар его тяжелого меча. Иначе,он мог сломать шашку. И вдруг конь Никиты, истекающий кровью, упал на колени, тем самым оставив хозяина врасплох. Этим и воспользовался горец, сразу ударил казака. Удар пришелся по руке, ниже локтя. Рука повисла на коже, но также крепко держала кинжал. Потекла кровь. Истекающий кровью конь упал на бок. Никита закрыл глаза, но удара не последовало. Горец тоже слез с коня и встал пред казаком. Никита шашкой отрезал кожу, на которой висела рука и напал на горца. Он наносил удар за ударом, оставляя за собой на земле кровавый след. Горец, отступал, только парируя удары. Он даже не пытался отвечать. На поле боя остались только один горец и девять казаков, из которых четверо были ранены. Горец отступал до тех пор, пока Никита перестал наносить удары. Он воткнул шашку в землю, держась ею, чтобы не упасть, смотря горцу прямо в глаза. Но тот и не думал нападать. Он с восхищением смотрел на Никиту, потом бросил свой меч к ногам своего врага, снял с себя ремень и туго перетянул кровоточащую рану. Аксакал достал из своей сумки мазь, смазал ею рану и перебинтовал руку. Он сказал: «Ты храбрый воин, ты должен жить. Это - мой старший сын. Ты ему понравился, он любит смелых людей. Скажи, парень, у вас все такие казаки, что сидят в гарнизоне?» «Все», - ответил Никита. «Не пойму я вас, русских. Мы воюем за свою землю, за своих жен, матерей. Это понятно, но почему вы так самоотверженно бьетесь? Что вам до нашей земли?» Вперед вышла молодая дама: «Можно я вам отвечу?» «Говори, женщина.» Она говорила на их языке: «Вот вы, уважаемый аксакал, говорите, что вы бьетесь за свой народ. Так и казаки, вот эти, тоже бьются за ваш народ. Ведь это русские люди строят вам дороги, мосты. Скоро здесь будут заводы, которых у вас никогда не было. Скажи уважаемый, ты ездишь по дорогам, которые построили русские?» «Да. Езжу.» «Так зачем ты едешь убивать тех, кто строит дороги?» Горец смотрел на молодую женщину, и в глазах его была какая-то растерянность. «Ты, русская, но хорошо знаешь нашу речь.» «Я- русская, но родилась здесь. И эти горы, и эти реки для меня такие же родные, как и для вас. Я также, как и вы, люблю эту землю.» « Женщина, нас здесь больше ста человек, мы все из одного аула, едем на воссоединение с Шамилем, чтобы воевать с неверными. Но твоя речь в меня вселила сомнения. И я, пожалуй, вернусь в аул и подумаю еще раз, стоит ли мне вести войну с теми, кто хочет мне добра.»Сказав это, он махнул, что-то сказал. Все развернулись и поехали за аксакалом. Никиту положили на телегу. Горец, что с ним дрался, пожал ему руку, что-то сказал и уехал. Никита приподнялся, посмотрел ему вслед. «Что он сказал?» - спросил он у молодой женщины.Она подошла поближе: «Он сказал, что он - лучший воин Чечни, и что впервые он встретил достойного соперника. И просил прощения за руку.» Никита удовлетворенно покачал головой и потерял сознание. Вот и все. Приехал вам доложить. Гонец, удовлетворенный своим рассказом, вышел из штаба. Я посмотрел на майора, он заметно повеселел. Незаметно, не обращая на себя внимания, я тихонько вышел. На пороге меня поджидали Богдан и Остап.

- Ну что там? - Спросил Богдан.

- А, ты со мной, друг? - Протягивая руку, сказал я.

- Друг, друг, что там? - Пожимая мне руку, сказал Богдан.

- А, там, Даша моя сотню горцев, ехавших на помощь Шамилю, повернула в бегство.

- Ну, какое же ты трепло. У тебя же нормально спрашивают.

- А я тебе что отвечаю?

- Да пошел ты! - Богдан развернулся и пошел. Остап обжег меня взглядом и последовал за Богданом. Я опять остался один. Примерно через час из штаба вышел майор Семкин. Его сразу окружили казаки. Остап спросил:

- Вашбродь, расскажите, что там?

Семкин, найдя меня в толпе, спросил у всех:

- А что, вам жених не рассказал, как его невеста сотню горцев обратила в бегство?

Все посмотрели на меня.

- Я, ваше благородие, хотел рассказать, но мне никто не верит, - ответил я и с обидой посмотрел на Богдана с Остапом. Те, в недоумениипосмотрели друг на друга, пожали плечами.

- Это же чудо какое-то, Абрамов правду сказал, - съехидничал Богдан. Потом все окружили меня, и я им рассказал все, что гонец рассказал. Или почти все. Ну, приврал самую малость, что горцев было не двадцать, а сорок. И то, только для поднятия боевого духа у солдат. До вечера ходили слухи про ту битву.

- Колюха, слышь, там говорят, что горцев было не сорок, а шестьдесят. – Сказал Богдан.

- Вот, видишь, Богданушка, где настоящее трепло, а ты меня, честного человека, обидел до глубины души. А мне, знаешь, как обидно? Так обидно. - С серьезным видом говорил я.

- Ох, Коля, артист ты. Ладно, пошли, тебя Остап зовет, сейчас выступаем.

Мы обнялись и пошли строиться.

Вечерело. Тревожнее становилось на душе, все понимали, что с восходом солнца к нам,в спокойный доселе уголок, придет смерть. И кто живой останется, тому очень повезет. Нашей сотне выпало дежурить в эту ночь. Несколько казаков уехали вперед, за много километров, чтобы вовремя предупредить об опасности. С ними уехал и Серега Морозов. Я посмотрел ему вслед и подумал, что лучше бы его убила вражья пуля. Убить его - все равно, что взять грех на душу. Но и простить нельзя. Казаки развели много костров. Собравшись вокруг, сидели, смотря на горящие угольки, на искорки, которые время от времени отлетали от костра. Я посмотрел на Богдана. Он сидел, смотря на огонь, и думал о чем-то своем. Сегодня все казаки были, как никогда, опрятно одеты и побриты. Мы с Богданом сегодня первый раз не побрили усы. Потому как без усов в сотне были только мы. Нас звали «безусые казаки». Но мы не обижались. Я смотрел в костер и думал: «Смог бы я вот так отрезать себе руку и продолжать драться?» И мысленно представлял себе ту картину, от которой у меня прямо мурашки бежали по телу. Богдан посмотрел на меня.

- Ты про Никиту Хромых думаешь?

- Да.

- Я закрою глаза, а он стоит у меня перед глазами. А еще, знаешь, Даша твоя, тоже смелая. Как она этих горцев, а? Или ты соврал? – Он посмотрел мне прямо в глаза.

- Ты что? Я же ее люблю. Разве я могу? - Спокойно ответил я.

- Друзья, пошли спать, - послышался голос Остапа, - завтра будет трудный денек.

Мы отошли от костра и легли на приготовленную рядом солому. Так бы лежали и смотрели в звездное небо.

- У нас не такое небо. Звезд меньше. - Сказал Богдан.

- Был у нас тут один офицер, - Остап закурил папиросу, - так он знал, как называется каждая звездочка.

- Разве можно знать название всех звезд? Посмотри, сколько их, - сказал Богдан. Остап спокойно продолжал:

- Богдан, ты что, мне не веришь? Я же не трепло! - и посмотрел на меня. Мне это совсем не понравилось, но перечить ему не стал.

- Вот смотри, видишь вон там самую большую звезду. Называется путеводная. Она помогает морякам найти путь домой. И все звезды, которые здесь есть, помогают морякам. Опытный моряк никогда не заблудится в море.

Я смотрел на путеводную звезду и думал: «Я домой и пешком бы ушел, и без звезд нашел бы дорогу, лишь бы разрешили.» И вдруг мне показалось, что эта звезда начала двигаться. Я смотрел и не верил глазам своим. Потер их, смотрю: все равно движется. Я решил спросить Остапа:

- Остап, скажи, а звезды всегда на одном месте или они передвигаются?

- Нет, правдолюбивый мой друг. Звезды всегда стоят на одном месте, поэтому люди и используют их, как ориентир.

- И путеводная звезда стоит на месте?

- Конечно.

- Ну, тогда, любезный мой звездочет, посмотри на путеводную звезду, только повнимательнее.

Остап поднял голову к ночному небу:

- А что на нее смотреть...

Остап лежал, смотрел на звезду и не верил глазам.

- Она летит, - вдруг сказал он.

- Летит, да, а как насчет того, что они не передвигаются. Это ты, мой правдолюбивый друг, мне наврал, да?

Остап еще минуту присматривался к звезде. Потом резко вскочил и снова стал смотреть.

- Остап, ты встань на камень, тебе повыше будет.

- Мужики, смотрите, путеводная звезда левее и она намного меньше.

- А это кто?

- Я не понял, друг, ты сейчас у кого это спросил. - Сказал с ехидством я. Но Остап не отрываясь, смотрел. Тем временем звезда приостановилась на одном месте.

- Может, мне показалось. - Сказал тихо, как бы самому себе, Остап. Казаки, находившиеся рядом, тоже стали наблюдать за путеводной звездой. Вдруг онаначала двигаться в другую сторону. На Остапа это подействовало еще сильнее. Он побежал, взял у Павлова бинокль, стал смотреть. Но бинокль ему не помог. Уже вся сотня смотрела в небо,удивляясь звезде. Она, будто смеясь, летала то вправо, то влево. Потом вдруг стала увеличиваться в размерах. Она росла и становилась все больше и больше.

- Остап, слышь, это она к тебе летит, - сказал я.

- Нет, это она к нам летит, - спокойно ответил Остап.

- А кто на ней сидит? - не отставал я.

- А, хрен его знает, может, горцы! - Злобно ответил Остап.

Тем временем звезда выросла до таких размеров, что уже никто не сомневался, что это нечто, неестественного происхождения. Прошло немного времени. Звезда как бы замерла. Но через минуту, на удивление всех, кто на нее смотрел, она разделилась на три равные звездочки, что повергло Остапа в полное оцепенение.

- Остап, ты как-нибудь... - Я не успел закончить фразу.

- Заткнись. - Сказал Остап. Все молча смотрели вверх, наблюдая, что будет дальше. Но в небе так и висели три частички звезды.

- Надо спать, - сказал подошедший Павлов.

- Вашбродь, а вы не знаете, кто там?

- Там? Знаю, конечно. Там такие же люди, как мы, только с другой планеты, прилетели посмотреть, как мы завтра мюридам жопу будем драть.

- Да. Или они нам. - Сказал чей-то голос из темноты.

- Нет, казаки, мы - их. Разве я плохо вас обучил? Все замолчали, наверное, вспомнили, как он обучал. И на душе многих стало неприятно. Народ стал расходиться спать. Я все смотрел на три звездочки, висящие в небе и, незаметно для себя, уснул. Остаток ночи я спал, как дома на кровати, ни разу не проснувшись. Мне, почему-то, приснилась Аленка Богданова. Она усаживала меня за стол, как вдруг кто-то заорал: «Подъем!» Я встал и увидел, что заметно посветлело, звезд на небе почти не было, но три светящиеся точки висели в небе, как прежде. Богдан торопливо надевал сапоги.

- Давай быстрее, что ты возишься.

- Ой, Богдан, вот всегда орешь. Ты можешь спокойно говорить? Вот Аленка твоя меня сейчас за стол усаживала, кормить хотела, а ты помешал. Теперь голодным останусь.

- Так, Коля, я не понял. Это значит, я здесь, на этой соломе сплю, а ты с моей женой кушаешь. - Богдан хотел сделать серьезный вид, но у него это плохо получилось.

- Да кум, она меня за стол усаживала. Стол от еды ломился. А Аленка так мне ласково: «Кушай, Коля» Платье она себе новое купила, наверно, на наши деньги, что мы с есаулом передали. Оно, знаешь, длинное такое, с вырезом на груди. В общем, очень красивое. Богдан задумался:

- Увижу я свою Аленку, аль нет.

- Увидишь еще, какие твои годы. Но вот что хочу тебе сказать: если ты еще подставишь свою бестолковую голову под их басурманские пули, то я тебе сам по башке надаю, понял?

- Понял, ваше благородие.

- Это еще кто тут благородие? – Спросил, незаметно подошедший, Павлов.

- Да вот, вашбродь, командует.- Богдан ткнул пальцем на меня. Также незаметно подошел Семкин.

- Это хорошо, что командует. Вот тебе, капитан, и урядник. – Сказал майор Павлову. Я вытянулся по стойке «Смирно». Павлов осмотрел меня с ног до головы.

- Я не против, после боя посмотрим.

И все опять посмотрели в небо, там было без изменений.

- Ладно, капитан, смотри тут, я пошел к своей артиллерии.

Семкин расположил артиллерию чуть дальше, чем наш редут. Они стояли на возвышенности. И их снаряды должны были летать у нас над головой. Все шестнадцать пушек были направлены в одну точку, туда, где дорога была прижата обрывом. С другой стороны была скала, и ширина в том месте была метров пятнадцать, не больше. Дальше за поворотом была большая площадка. Скорее всего, там должны были собраться горцы одним мощным кулаком и именно оттуда начать наступление. А нам надо было удерживать их в том узком месте, не давать им развернуться. На нас шло, по меньшей мере, тысяч десять и продержаться нам тут надо было сутки. Потом придет помощь генерала Евдокимова. И вот кто уцелеет, тому сильно повезет. Я смотрел на то место, откуда должны прийти горцы.

- Остап, скажи, а ты был в таком подобном сражении, которое нам предстоит: десять на одного? - поинтересовался я.

- Десять на одного - еще не приходилось.

- Это ты сейчас такой же новичок, как и мы?

- Ну, типа того. Ты, Коля, не умничай, а лучше винтовку проверь, или тебя от страха на разговоры продирает. Не бойся, мы тебя в обиду не дадим. Хочешь - можешь спрятаться. Мы с Богданом тебя прикроем, - с иронией сказал Остап.

- Смеетесь? Ну, смейтесь, смейтесь. Я вот урядником стану, вы у меня не так смеяться будете, горькими слезами будете плакать. Прощения у меня просить будете за то, что сейчас издеваетесь.

- Вашбродь, простите ради Христа, не губите, - со смехом говорил Остап.

- Вашбродь, я на колени встану, не губите, - продолжил Богдан.

Смеясь надо мной, они оба встали на колени и просили не губить их.

- Ах, вы гады, - я прыгнул на них и мы покатились, смеясь, как в детстве. Немного поиграв, мы занялись своими делами: я почистил винтовку, Богдан очень важно сидел и точил свою саблю. Такой богатой сабли не было даже у полковника, и было видно, что мой кумэтим гордится. С той стороны послышались выстрелы. Мы все ждали, что будет. Вдруг из-за скалы показался Морозов. Он ехал, подгоняя коня, как будто за ним кто-то гнался, но мы никого не видели. Смотрели на него, ничего не понимая. Подскакав к нам, он громко заорал:

- Идут, идут, там все ущелье в них, там их тысячи! - Его трясло от страха, он судорожно говорил, и все вокруг его слушали. – Ребята, там их тысячи! Все! Хана нам! Уходить надо, пока не поздно.

Я оттолкнул казаков, окруживших его, и дал Морозову в челюсть кулаком. Тот отлетел метра на три и лишился чувств. Я ждал от казаков каких-то эмоций, но они молчали, смотря наверх. Там, рядом с пушкой, стояли Майор Семкин и капитан Павлов. Все замерли, не зная чего ожидать, ведь за драку могли очень сурово наказать. Наступила мёртвая тишина. Ее нарушил Павлов:

- Урядник Абрамов, почему ваши казаки не на своих местах?

Я посмотрел на казаков:

- Что стоим? По местам все!

Казаки быстро разошлись. Остался лежать один Морозов. Я посмотрел на Остапа и Богдана:

- Вот вы, двое, как вас там, поднимите вот этого и положите на солому.

Остап и Богдан вытянулись по стойке «Смирно».

- Слушаю, вашбродь.

Они быстро подбежали и подняли Морозова, отнесли его на солому, бросив как мешок. Но он никак не приходил в чувство. К нам подошли казаки: Колька Дядько, Сашка Макаревич – запевала,Серега Вилонович (его жена Галя работала в городе продавцом у самого уважаемого хозяина), окружив меня. Первымначал Вилонович:

-Коля, мы вот с казаками пришли узнать, ты за урядника угощать будешь, аль нет?

Я с очень серьёзным видом осмотрел казаков и небрежно спросил:

- Вилонович, ты мне, кажется, не первый год в казаках, а как обращаться со старшим по званию, еще не научился.

- Ты сначала погоны надень, - сказал Дядько.

- И попрошу мне впредь не тыкать.

Казаки были в неловком положении и не знали, как себя вести. Пожали плечами. Макаревич осмотрел меня небрежным взглядом с ног до головы и сказал:

- Ладно, казаки, пошли! Кинь пацану соплю на погоны - он из себя генерала корчит. Они развернулись и хотели уходить.

- Казаки, ну куда вы, я же шучу. Не уходите.

- Придем, когда разговаривать научишься. - И пошли дальше.

- Ребят, ну извините. У меня рубль есть.

Казаки остановились. Дядько подошел ко мне поближе.

- Что говоришь? Два рубля есть?

- Да, есть. Я и сбегать могу.

Казаки переглянулись.

- Нет, урядник, давай потом, после боя.

Я пожал плечами. Они ушли, а ко мне подошел Богдан:

- Слышь, кум, я тебе сразу скажу: если ты за свой длинный язык по морде получишь, я за тебя заступаться не буду.

- Ой, подумаешь, заступник. Я и сам могу. Вон на Морозова смотри.

Мы посмотрели. Уже прошло не меньше получаса, но он все еще лежал без чувств.

- Надо посмотреть, живой хоть он?

Но в это время кто-то крикнул: «Казаки едут!» В нашу сторону по дороге ехали те, с которыми должен был отправиться Морозов. Они приближались, не спеша. Подъехав к нам, спросили полковника. Им указали на Семкина.

- Вашбродь, скоро будут. Минут через двадцать.

- Много их там? - Спросил Семкин.

- Много.

- А почему от вас уехал Морозов?

- Эта сволочь только издали их увидел и сразу ускакал.

Майор с грозным видом посмотрел на Морозова. Тот лежал, не приходя в сознание.

- Расстрелять предателя!

- Может в бою погибнет? - Спросил Павлов. На что Семкин махнул рукой. Вахмистр Шунько выкрикнул:

- Вашбродь, когда патроны принесут? Уж скоро пойдут басурмане, а у нас «кот наплакал».

- Казаки, патронами занимается лично полковник Степанов, я думаю, что скоро будут.

И правда, вскоре принесли патроны, но их было очень мало.

- На такой веселый бой, как намечается, не хватит. - Сказал Шунько, обращаясь к майору.

- Казачки, патронов действительно мало, но что делать? Надо, чтоб каждая пуля - в цель.

- Вот попали мы, и опять из-за снабженцев. – Проговорил Шунько.

- Да не попали, а пропали. - Добавил кто-то из казаков.

-Казаки, что поникли? - Вышел вперед Павлов. - Здесь патронов каждому по тридцать будет. Умножить на всех нас, будет шестьдесят тысяч. А горцев там всего тысяч десять, не больше. Стрелки у нас отличные, сам учил, так что, все хорошо.

- Хорошо все то, что хорошо кончается. - Сказал я. - И сегодня мы в этом убедимся.

- Вон они! - заорали казаки. Из-за скалы показались человек пять. Они рассматривали нас в бинокль. Потом ускакали также неожиданно, как и появились. Минут десять было тихо, но потом показался парламентер. Держа белую тряпку в руках, он выехал на середину поля. С нашей стороны поехал Павлов. Они встретились посреди поля. Первым начал горец:

- Офицер, я здесь по поручению великого Шамиля, и хочу тебе сказать условия, которые выдвигает он твоему Степанову. Вы должны оружие оставить здесь, укрыться за стенами гарнизона. Великий Шамиль обещает не чинить зла и оставить всех в живых, кроме тех двух казаков, что взорвали скалу, убив при этом названого сына Шамиля. Их вы должны выдать нам непременно.

- Уважаемый аксакал, передайте великому Шамилю, что русские никогда не сдают своих. И уходить мы отсюда не будем.

- На вас идет пятнадцать тысяч мюридов. А мы знаем, что вас меньше двух тысяч. Вы не продержитесь и часа.

- Да, скорее всего, так оно и будет. Но мы - русские люди, и не можем поступить иначе. Передайте от меня лично «привет» Великому Шамилю.

- Я обязательно передам. И еще скажу, что вы - достойный противник. Поверьте мне, совсем не хочется видеть вас мертвыми, но нам надо пройти, а вы стоите у нас на пути.

- Поверьте, уважаемый, сейчас я бы лучше сидел у себя в имении, под Москвой. Но коль судьбе было угодно меня забросить сюда, я выполню долг до конца.

- Да, это ответ солдата. Трудно воевать с противником, которого уважаешь. Но что делать? Аксакал вежливо поклонился и ускакал. Капитан с уважением посмотрел ему вслед. Подъехав к нам, он рассказал все майору. Потом, обращаясь к казакам, сказал:

- Тот аксакал сказал, что отпустит всех, если мы сдадим тех двоих, кто взорвал скалу.

Все посмотрели на нас.

- Эх, Колюха, не успел ты надеть погоны урядника. Собирайся, иди сдаваться. - Сказал Шунько. Все засмеялись. Я обиженно посмотрел на вахмистра. Но тот стоял и лыбился во всю рожу.

- Смейтесь, смейтесь. Я вам припомню.

Из штаба пришли последние штабные и полковник. Все заняли свои места. Наша казачья первая сотня заняла оборону посередине - самое опасное направление. Вторая сотня заняла левый фланг. Третья - правый. Все ждали боя.

- Данько к майору!

Мы с Богданом переглянулись, но его нигде не было. Его ждали еще и еще, но он так и не появился. Я побежал на правый фланг,Богдан - на левый. Пробегав, мы не нашли его. Майор сильно нервничал. Вдруг Остап вырос прямо из-за спины Семкина, которыйчто-то крикнул на него, Остап что-то показал. Майор нервно говорил, размахивая руками. Остап подбежал ко мне:

- Быстрее раздевайся, майор ждет.

Я разделся. Остап взял мою одежду и ушел. Я растерянно пожал плечами.

- Пошел продавать твою одежду. - Сказал Доценко Петр.

- Да нет, на Остапа это не похоже. - Успокаивал я себя. Вскоре он появился, неся мою одежду.

- Видал, Доценко, вот моя одежда! Он просто стирать ее носил, чтобы ваш командир чистым был. Видишь, как меня уважают.

Остап подал мне одежду. Я быстро ее надел. На погоне была новая полоска урядника.

- Так, казак, я не понял, а почему только одна полоска? У урядника их должно быть две. - Это у урядника, а ты пока - младший урядник.

- Да? Ну ладно, это до боя. После боя урядником стану. Остап, у тебя еще есть полоски?

- Есть, есть, не волнуйся.

Вдруг опять все посмотрели на небо: там три точки слились в одну. Так ведь это, наверно, предупреждение нам сверху. На нас наступают. Меня, как будто кто-то подтолкнул. Я вскочил и заорал:

- Казаки, к бою – товсь! Батарея, в пушку картечь заряжай! Я посмотрел: все очень быстро выполняли мои приказы. Меня вдруг перебил Шунько:

- Так это ты гад, строил нас, а мы думали, что Семкин.

Я вдруг понял, что говорил голосом майора. Оглянулся на него. Майор смотрел на меня и пальцем подзывал к себе. Только я хотел встать, как из-за скалы выскочили на нас горцы. Семкин крикнул:

- Пли!

Пушечный залп потряс землю. Все шестнадцать пушек выстрелили залпом и попали в цель. Там поднялся столб пыли. Мы приготовились стрелять по тем, кто уцелел. Пыль осела. Выстрелы пушек попали в самую цель. Там смешались в кучу и горцы, и кони. Те, кто наступал за ними, попадали в это месиво из коней и людей. До нас доносились крики людей и ржание раненых коней. Первое наступление не получилось. Но чуть разобрав проход, горцы пошли в наступление вновь. И вновь залп канониров, и опять кучи убитых людей. Второе наступление, как и первое, сорвалось. Я повернулся к канонирам:

- Эй, братки, дайте хоть разок стрельнуть. Таким темпом вы всех перебьете и нам не оставите.

- Казаки, ступайте спать, мы тут сами повоюем. - Кричали канониры. Прошел час, а наступления не было. Кто-то крикнул:

- Абрамов, к майору!

Я подбежал. Майор сурово на меня смотрел.

- Ты как узнал, что они наступают?

- Да вон та штука, - он посмотрел на небо, - предупредила, да и почувствовал как-то.

- Ладно, ступай.

- Вашбродь, разрешите высказать свои соображения по поводу вражьего наступления.

- Говори, казак, - сказал Семкин, смотря в бинокль на врагов.

- Как вы думаете, что они сейчас делают?

- Говори, я тебя слушаю.

- Мне кажется, что они сейчас засыпают балку. Тогда они смогут наступать по всему ущелью.

Семкин опустил бинокль, задумался.

- Ты хочешь сказать, что они смогут засыпать балку? Там глубина метров десять.

- Их тут двадцать тысяч, они по камню бросят, и вместо ущелья будет равнина.

- Ты хорошо, Абрамов, мыслишь. Что предлагаешь?

- Засыпав ущелье, они смогут вести наступление по всей его ширине, вам надо станки развернуть в разные стороны. Потому, как пушки у вас завалены камнями, канониры даже не смогут их быстро развернуть.

- Ладно, ступай, если ты прав, то коли дырку под крест.

- А если нет?

- Ступай! - строго сказал майор.

«Вот гад, хоть бы спасибо сказал.» Я смотрел на небо и мне казалось, что та штучка опять должна предупредить, но нет. Ровно через два часа горцы выскочили из ущелья и с криками понеслись на нас по дороге. Залп орудий пришелся в цель: и по тем, которые выскочили из ущелья, и по тем, которые мчались по дороге. Осколочные снаряды разрывались как раз в тех местах, где было наибольшее скопление горцев. Семкин стоял рядом с одной из пушек, но слышно было, как он подавал команды даже на флангах. Своим громким голосом он даже заглушал орудийные залпы.

-Батарея, заряжай, целься, пли!

И еще выстрел. Снаряды летели точно в цель, унося жизни многих и многих. Еще хуже доставалось тем, кто был ранен. Истекая кровью, они стонали и звали на помощь, но помощи ждать пока было неоткуда. На раненых, которые метались из стороны в сторону, наступали обезумевшие от стрельбы кони, как бы говоря: «Люди, что вы делаете? Вы же братья.» Я смотрел на то, что там творилось и понимал, что они враги, что пришли меня убивать. И если не я их, то они меня. Но я так же понимал, что пришел на их землю, а значит, в этой битве я - чужой, а они у себя дома. И почему этот Шамиль не может договориться с нашим царем о мире? Я взял у Остапа бинокль. Горцы поворачивали обратно.

- Ну вот, опять стрельнуть не пришлось, - сказал Богдан.

- А тебе их хочется убивать? - Спросил я.

- Убивать зачем? Если они сейчас уйдут, то я не буду против.

- Да, кум, хорошо, если бы они ушли.

- Нет, Богдан, они не уйдут. Им эта дорога нужна, другой здесь нет.

Я встал, посмотрел в бинокль. Горцы опять отступали, забирая и унося с собой раненых. Майор перестал стрелять, давая возможность собрать раненых. «Благородно поступает», - подумал я.

- Командиры, ко мне. - Крикнул своим громким голосом майор. Все офицеры быстро собрались вокруг него.

- Коль, а ты что сидишь? Иди к командиру.

- Что, и мне тоже?

- Конечно, ты же командир. Иди, иди, хоть нам расскажешь, что они там соображают. - Сказал Остап. Я встал, пошел к полковнику. Его окружили офицеры. Полковник сначала благодарил канониров, потом перешел к подбадриванию. В заключение своей речи он вдруг спросил:

- А как вы думаете, что предпримут горцы теперь?

На его вопрос никто не хотел отвечать, все пожимали плечами: дескать, придут - увидим. Я подумал, ну а что, пойду да скажу. И стал пробираться сквозь толпу к полковнику.

- Вашбродь, разрешите.

- Говори, урядник, я тебя слушаю. - Сказал полковник, показывая пальцем на середину. Я деловито встал, так, чтобы меня все видели.

- Господа, в сложившейся данной обстановке хочу заострить ваше внимание на следующем, - я специально говорил, как говорят господа, давая понять, что у меня есть образование и не хуже их, - горцы предприняли уже три бесперспективных наступления. Из этого я могу сделать следующие выводы. Между первым и вторым наступлением было пять минут. Между вторым и третьим - два часа. Два часа им понадобилось для того, чтобы засыпать ущелье в десять метров глубиной. Из всего выше сказанного следует сделать вывод. Если горцы не пошли в наступление через пять минут, то они что-то задумали. И я могу предположить, что. Если господа помнят, есаул Русаков рассказывал, что у горцев есть пушки. И смею предположить, что интервал между третьим и четвертым наступлением будет ровно столько, сколько им понадобится времени для передислокации пушек в этот район.

Пока я говорил, меня слушали, открыв рот, никто не мог меня перебить.

- Осмелюсь спросить, урядник, у тебя какое образование? – спросил Павлов.

- Гимназия и все.

- Ну, а что, господа, он правильно говорит. Нам надо готовиться к встрече пушек. И поставят они их, скорее всего, вон в тот овраг, там их не будет видно, а они могут очень прицельно вести по нам огонь. И скажу вам, господа, у нас здесь будет то же, что у них было под нашим огнем.- Он посмотрел на меня. –Молодец, казак. Ты не первый раз меня удивляешь, благодарю за службу, урядник.

- Рад стараться, вашбродь. Но я - младший урядник. – Ответил и небрежно посмотрел на погон.

- Ну, иди, еще одну лычку клей. А вот до третьей тебе еще шесть месяцев служить.

- Рад стараться, вашбродь! – Громко, по-военному, крикнул я, развернулся и пошел. Подходя к своим, я увидел, что казаки собрались слушать мой рассказ про то, что решили офицеры. Я устало присел посреди казаков на камень.

- Вот, блин горелый, что за офицеры нами командуют! Я только восьмой месяц как в армии и должен их учить, как командовать, как вести войну с этими горцами. Не, ну, казаки, скажите, мне это надо? Мое дело - команды выполнять. А я - сиди и думай, какие меры предпринять, чтобы спасти ваши задницы. Казаки стали понемногу хихикать. «Не верят», - понял я и стал снимать одежду.

- Остап, ты говорил, что у тебя есть еще лычки? Пришей мне, пожалуйста!

Пехотинец – хохол, прозванный так из-за своего акцента, быстро затараторил:

-Казаки, так вин брешет, шо вы ему верите? Не бачил я такого, шо звания давали два раза в день.

Я устало потянулся и продолжил:

- Мне есаула хотели дать и сотнней командывать поставить. Но я не согласился. Зачем мне это надо? Нести ответственность за ваши жизни. Ну, если бы были одни казаки, то ладно, но тут еще пехота. А какие солдаты в пехоте, вы знаете. - Я искоса посмотрел на хохла. Тот смотрел прямо мне в глаза, стараясь понять: вру я или нет.

- Никола, ты врешь!

- Ну, во-первых, я не Никола. Во-вторых, вот видишь, у меня лычки. - Я взял у Остапа одежду, потер лычки и оделся. Хохол, возьми и ты надень лычки.

Хохол хотел что-то сказать, но Остап подошел и протянул ему лычки. Пехотинец задергался и под смех казаков ушел.

- Ну, а теперь давай серьезно, - сказал Остап.

- Ну, а серьезно, дела наши прямо скажем, хреновые. Я в том плане, что вот это временное прекращение огня является скорее всего передислокацией огневых точек противника. А конкретно...

Шунько вдруг резко меня перебил:

- Колюха! Это ты сейчас с кем разговариваешь? Ты говори так, чтоб всем было понятно.

- Да что тут непонятного? - Встрял Богдан. - Пушки они тащат сюда.

Шунько присел на камень, достал папиросу.

-Ребят, нам хана!

-Да ничего не хана! - Вышел вперед Богдан. - Траектория полета пушечного снаряда. Шунько перебил его:

- Вот еще один шибко грамотный. Ты можешь сказать так, чтобы нам было понятно? Богдан, немного подумав, начал сначала:

- Горцы, скорее всего, будут стрелять из вон той ямы. Мне кажется, что именно туда они поставят свои пушки – специально, чтобы мы их не видели. И поэтому снаряд будет лететь через наше укрепление, осколками может попасть в нас. А для этого я ...

К нам подошел Семкин. Он слышал, как Богдан говорил и, стараясь не перебивать, махнул рукой, чтобы он продолжал.

- А для этого я предлагаю выкопать окоп, чтобы в момент обстрела укрыться там, и осколками нас не могло поранить. И еще, необходимо очень внимательно наблюдать за горцами канонирам, - Богдан робко посмотрел на Майора,- чтоб вовремя нанести предупреждающий удар.

Майор встал, сурово посмотрел на Богдана и кивнул в противоположную сторону. Там на самой высокой точке стоял канонир с большим биноклем. Богдану стало неловко, что он, молодой еще, можно сказать, пацан, и лез учить бывалого уже не в одной битве офицера.

- Извините,- только что и смог сказать он Семкину.

- Ладно, казаки, делайте, что решили, я за вашу сотню спокоен. - Сказал Майор и ушел. Шунько почесал бороду, потом спросил:

- Что делать? - Смотря то на меня, то на Богдана. Мой кум резко повернулся в другую сторону. Все уставились на меня.

- Я не понял, а что вы смотрите на меня? Данила, ты же вахмистр.

- У меня образования нет, а у тебя есть, - сказал Шунько и отошел в сторону. Правильно говорил про него Русаков: нерешительный, ему сотню не доверят. Остап показал пальцем в ту сторону, где была пехота. Они уже вовсю копали окоп. Я, не командуя, взял в руки лопату и начал копать. Быстро орудуя киркой и лопатой, мы уходили в землю, хотя земли никакой и не было: песок и камни. Только мы закончили копать и хотели присесть, как вдруг крик канонира заставил нас насторожиться. К нему быстро подбежал Майор, взял бинокль и с минуту смотрел, не двигаясь. Потом громко крикнул:

- Батарея, по заранее приготовленным целям пли!

И залп орудий потряс землю. Майор, не отрываясь, смотрел на врага. Вдруг, как ребенок, подпрыгнул и, радуясь, закричал:

- Попали! Попали!

В то место было сделано ещё три залпа.

- Ну, вот и хорошо, - я посмотрел на небо. Та штучка еще висела.

- Богдан, смотри, та штучка все висит, уже начинает действовать на нервы, почему она за нами наблюдает? В этот момент раздался сильный взрыв там, где была пехота. Через секунду – другой, третий. Я и другие казаки спрыгнули в окоп. Богдан ткнул меня в бок:

- Девять.

- Что?

- Девять пушек у них!

Залпы нашей батареи следовали один за другим, не смотря на то, что взрывы горцев ложились вокруг канониров. Майор стоял, даже не пригибаясь. Я видел, как от вражьих снарядов падали канониры.

- Санитара! - кто-то крикнул. У меня на глазах прямое попадание раскидало всех канониров, перевернуло пушку. Осколки снарядов свистели над головой, не чиня нам вреда. Но окоп был сделан так, что нам было видно, как враг истребляет артиллерию. Наши, не смотря на большие потери, вели ответный огонь. Я пытался сосчитать, сколько пушек у врага, но не смог. По интенсивности огня было понятно, что пушек у них больше, чем у нас. И стрелять они умеют. Даже примерно можно было сказать, что у них не меньше тридцати пушек. Где-то подальше от нас я видел, как пехотинцы помогали подносить снаряды, потому как канониров больше не было. Посередине гордо стоял майор, не кланяясь пулям. Таким же четким голосом подавал команды. Его голос даже разрывы не могли заглушить. Его также хорошо было слышно на флангах. Вражий обстрел потихоньку замолкал.

- Канониры, стройся! - Кричал майор. Павлов вышел из окопа:

- Ну, казаки, теперь наша очередь басурман бить. Готовьтесь.

Капитан побежал смотреть, что с артиллерией, вправо, Семкин - влево. Майор подбегал и каждое орудие трогал руками. Как доктор, проверял температуру у больного. Из шестнадцати орудий целыми остались только девять. Три орудия можно было починить, и мастера сразу взялись за их ремонт. Из девяноста канониров в строю осталось сорок два. Двадцать восемь раненых. По позициям бегали офицеры. Полковник пробегал и каждому казаку говорил:

- Казачки, приготовьтесь, сейчас пойдут. Цельтесь поточнее, патронов мало, поточнее, казачки.

Мы заняли позиции. Я лег, поудобней постелил под себя солому, потому, как, наверно, долго придется лежать. Как бы не простыть. Богдан посмотрел на солнце.

- Скоро обед.

- У вахмистра сухари. Если хочешь – пойди, возьми.

- Нет, не хочу.

Орудийный залп прервал наш разговор. С двух направлений на нас неслись горцы. Залпы наших орудий гремели один за другим. Но девяти орудий было мало, чтобы остановить сотни всадников. Павлов залез на насыпь.

- Казаки, целься! Пли!

Грянул залп. Те, кто был впереди, попадали с коней, как подкошенные. Павлов стоял на насыпи и командовал:

- Заряжай, целься, пли!

Глава 9

Глава 9

Горцы падали после каждого выстрела сотнями. Передние падали под ноги тем, кто шел за ними. Мы убивали тех, кто подходил к нам на оружейный выстрел, но горцы смело летели навстречу нашим пулям. Кони убитых горцев метались между нашим укреплением и наступающими. Они не могли перепрыгнуть наши укрепления и не могли уйти обратно, потому как горцы постоянно пополняли свои ряды. Некоторые кони, мечась, попадали в ручей. Быстрое течение подхватывало и несло их в нашу сторону. В конце концов, получился такой затор, что нападавшие просто не могли подойти к нам. Им мешали свои же кони. А тем временем Семкин обрабатывал артиллерией там, где они начинали свое наступление. Получился замкнутый круг. Они не могли идти вперед, так как им мешали свои же кони, и не могли уйти назад, потому, как Шамиль все слал вперед и вперед своих воинов. Горцы, въезжая в ущелье, видели, что их ждет, шли на верную смерть, но никто не отступал. Все шли вперед. Нам оставалось, как в тире, стрелять их. Очень хорошую позицию выбрал здесь полковник: обойти нас никак нельзя. Приходилось идти только на рожон, и это было нелегко. Через некоторое время Шамиль перестал пускать воинов, а потом они стали отступать, оставляя на поле битвы тысячи своих лучших мюридов. У нас было время перевязать раны, покормить бойцов. Я быстро пробежал по своей сотне. Восемь человек было убитых и шестнадцать раненых. Санитары перевязывали раненых в окопе. Тяжело раненых относили в гарнизонный лазарет. Капитан Тюрин делал операции. Легко раненые не покидали своих позиций. Самое худшее было то, что патронов оставалось у кого десять, у кого – пять, у некоторых и вовсе их не было. Осмотрев всю сотню, я пошел доложить полковнику. Но первым подсуетился вахмистр. Я не стал рапортовать, отошел в сторонку. И думал об убитых, о живых. Хотелось подбодрить поникших воинов, но не находил слов. Все понимали, что следующее наступление наверняка последнее. Не выдержать нам натиска противника. Полковник сначала выслушал всех, потом заговорил сам:

- Я стоял и думал о своей семье, о доме. Мне почему-то казалось – всё, нам хана. Я всегда думал о смерти только героем. Я даже иногда представлял себе, как должен умереть герой. А теперь мне почему-то не представлялось, теперь я думал, что каждый, кто погиб здесь, не сделав шагу назад, тот и есть герой. Я успел подумать, как офицеры в таких боях дают кресты, как они выделяют тех, кто достоин и кто - нет. Если они вместе убивали и оба не сделали шагу назад, а в итоге получается один герой с крестом, а второй нет.

Я думал обо всем насущном и не заметил, как полковник задал мне вопрос. Он повторил еще раз:

- Урядник, у вас есть какие-нибудь предложения?

Я подошел поближе, уже не вытягиваясь по стойке «Смирно».

- Вашбродь, прошу прощения, задумался. А насчет предложений, у меня есть такое – на счет пушек. Сейчас они соберут раненых и начнут по нам стрелять из пушек. Я предлагаю в этот момент пушки спрятать в окоп. Они нам пригодятся, когда горцы пойдут в наступление.

Полковник взглянул на Семкина. Тот, мне показалось, был недоволен. Вышел вперед и встал рядом со мной:

- Убрать орудия, конечно, можно, но как мы будем стрелять по пушкам? А если мы не будем отстреливаться, то они нас перестреляют пушками.

Майор посмотрел на меня и отодвинулся в сторону, давая возможность высказаться мне.

- Я предлагаю сделать так. Перед тем, как они начнут огонь, выпустить по ним несколько снарядов, а потом скатить их в окоп. У нас надежные укрытия, мы переждем обстрел в окопах. Сейчас они соберут раненых, установят пушки, начнут стрелять. После окончания обстрела они уберут пушки, освобождая проход под их конницу. Прошлый раз у них это заняло двадцать минут. Вот я предлагаю минут через пять садануть по ним и скатить орудия в окоп.

Семкин, как проснувшись, сказал:

- Стоп, Абрамов, ты сказал, что они уберут пушки. Куда?

Я сразу понял, что имеет в виду Семкин. То, что горцы убирают пушки под скалу, другого места там просто нет. И если сейчас ударить по верхушке скалы, мы сможем засыпать пушки камнями.

- Гениально. - Я просто не нашел слов, чтобы сказать что-то еще.

Полковник, не понимая, про что мы говорим, смотрел то на меня, то на майора. Семкин стукнул меня по плечу и побежал к пушкам.

- Абрамов, объясните хоть вы мне, что вы решили с майором. - Спросил полковник.

- Ваше благородие, его благородие хочет ударить по верхушке скалы в надежде на то, что пушки стоят непосредственно под скалой. В том случае их засыплет обвалом.

- А если нет? - Полковник смотрел мне в глаза.

- Ну, тогда мы пару снарядов запустим в белый свет, как в копеечку. Разрешите я пойду? - Сказал я и прошмыгнул меж офицеров к майору. Майор тем временем уже поднимал стволы пушек выше. Он сам нацелил на скалу четыре пушки, отошел с биноклем подальше и скомандовал: «Огонь!». Все снаряды попали в цель, обвал произошел. Он поднял столбы пыли. Но майор хотел еще. Он стрелял в скалу выстрел за выстрелом, но ничего не получалось. А тот обвал, что был, мало что мог сделать. Семкин смотрел на скалу с досадой.

- Ну, Абрамов, значит, твой план теперь у нас основной.

- Казак, - позвал меня полковник, – подойди.

Я подошел, встал, ожидая приказа. Полковник достал из кармана золотой крест и протянул мне:

- Держи, казак, заслужил.

- Рад стараться, ваше благородие.

- Хорошо служишь, казак, молодец, давно тебя приметил.

Я пожал плечами и пошел к своим. Мои казаки сидели вокруг костра и жарили барана.

- Ничего себе. - Я аж присвистнул. - Где вы его взяли?

- Галька, жена Сереги Вилонович, принесла. Ну, молодец, баба.

Баран был уже прожаренный, казаки его просто хотели подогреть и так, для запаха, чтоб с дымком.

- Ребята, у вас минут десять, не больше.

Серега оторвал большой кусок баранины и протянул мне.

-На, командир, ешь.

Я поделил этот кусок на три части. Дал Богдану и Остапу. На запах баранины пришел Семкин. Он сильно удивился.

- Откуда пища богов? – спросил он, взяв кусок мяса, и присел на корточки, - ребята, быстрее, сейчас пойдут. – Вахмистр, - он посмотрел на Шунько, - сколько патронов в сотне?

Вахмистр, не зная, сколько патронов, только искал глазами казаков, чтоб ему кто подсказал. Не найдя таких, опустил глаза и ответил:

- Мало.

Семкин посмотрел на меня.

- Вашбродь, ну, действительно мало. Но зная, что военные говорят цифрами, судите сами: у Остапа – двенадцать, у Макаревича – десять, у Дядько – пять. Так что, если выражаясь не военным языком, минут двадцать, а потом... - Я достал саблю, подаренную мне Русаковым. Не находя слов, промолчал.

- Братки, - сказал Семкин, - кончатся патроны, на насыпи стоять нельзя, бросаемся на них, чтобы они стрелять не могли. И пусть эти мюриды видят, как умеет умирать русский солдат.

Майор как-то хотел подбодрить, но у него ничего не получалось. Каждый солдат понимал, что это его последний бой. Кто думал о доме, кто - о семье, кто просто хотел помолчать. Семкин посмотрел на Остапа. Тот тоже сидел, склонив голову.

- О чем думаешь, Данько?- спросил Семкин.

- Я, вашбродь, вот о Богдане думаю. Жена у него беременная, а он, бедолага, даже не узнает, кто родится.

Семкин немного подумал, взял листок бумаги, что-то написал, листок свернул и заклеил сургучом.

- Кузьмин!

Богдан встал. Отдадите этот пакет лично генералу Евдокимову. Богдан посмотрел на него, покачал головой и опять сел. Семкин посмотрел на Кузьмина. По сути, это было нарушение приказа, но махнул рукой и встал повыше.

- Казаки, для меня будет большая честь умереть рядом с вами.

Он что-то хотел сказать еще, но не смог. К горлу подошел ком.Сёмкин быстро повернулся и пошел вдоль окопа.

- Хорошие нам командиры попались, - сказал Вилонович. Рядом сидел Павлов.

- Ну, да, хорошие, наверно, когда я вас стрелять учил, убить меня хотели при первой же возможности.

Богдан деловито поднял руку.

- Я хотел вас убить.

- Ну, а теперь убить меня хочешь?

- Теперь, вашбродь, хочу спасибо сказать.

-Меня тоже так учили стрелять, и хочу сказать, что научили хорошо. Тоже поначалу злился, но в первом бою понял, что благодаря стрельбе, живой остался. Вы, казаки, посмотрите, сколь врагов поубивали. - Павлов достал папиросу, прикурил, посмотрел на часы, - что-то задерживаются, мне казалось, что должны уже начать.

В этот момент выстрелы наших пушек сотрясли землю, в воздухе опять запахло порохом. Этот едкий дым стоял прямо над нами, сильно драло горло. Канониры дали восемь залпов по врагу и столкнули пушки в окоп. Мы все попрыгали туда же. Легли на самое дно. Через минуту нас начали обстреливать. Казалось, что у горцев пушек стало еще больше. Они стреляли, не переставая. Окопы были выкопаны на большую глубину, осколки свистели у нас над головой, не чиня нам вреда. От разрывов на нас сыпались и земля, и песок, и камни, больно ударяя по телу. Я прикрывал голову руками, большие камни били по рукам. Обстрел закончился так же неожиданно, как и начался.

- Суки, - прошептал Богдан, медленно сел на корточки, не стряхивая с себя песок. Я быстро встал, отряхнулся. Пощупал голову. На ней была большая шишка.

-Богдан, посмотри на мою шишку. Крови нет?

Я подошел к нему поближе, но мой друг сидел на корточках, склонив голову, так и не сбросив с себя остатки обстрела. На нем был большой слой песка и пыли.

- Богдан, - позвал я. Но он не откликался. Меня это насторожило. Я взял его за подбородок, поднял ему голову, посмотрел в глаза. Лицо кума было мертвецки бледным.

-Что с тобой, брат, - взволнованно спросил я, ощупывая, куда бы его могло ранить. Расстегнув ему одежду, ничего не нашел. Но зайдя сзади, я сам, наверно, побледнел. У меня затряслись руки, я не знал, что делать иистерическим голосом заорал:

- Санитара!

У Богдана в правой лопатке торчал большой осколок от снаряда. Остап прибежал на мой крик.

- Остап, смотри, этого мудака опять ранило. Ну что мне с ним делать? Ну как ты в окопе умудрился его поймать? Посмотри, сколь народу сидело, а попали в тебя.

Санитары прибежали через минуту с носилками. Мы с Остапом положили Богдана на живот. Санитары хотели бежать, как вдруг Богдан позвал Остапа:

- Остап, скажи куму, пусть отойдет.

Я отошел подальше, но мне было очень интересно, что Богдан скажет, и почему он ему говорит, а не мне. Он что-то прошептал ему на ухо, и санитары быстро побежали, неся моего кума на стол к Тюрину. Меня раздирало любопытство, что он сказал. Но Данько сам подошел и сказал:

- Он просил, чтобы при отступлении не оставляли его на поругательство врагу, а добили.

- Как он мог такое просить?

- Знаешь, Коль, тут не знаешь, что лучше: оставить его живым, это значит, оставить его врагам, а знаешь, что они делают с пленными солдатами?

- Что?

- Офицеров продают, если за них выкуп заплатят, а солдат - в рабство. Это, скажу тебе, такое унижение. Мы многих освобождали. Живут в ямах, работают с утра до вечера за ломоть хлеба и кружку воды. Про это можешь у Семкина спросить, он целый год был в плену и поведал, скажу тебе, все круги ада.

- Я не знаю, Остап, может, продержимся еще, а?

-Полчаса может быть, а потом, молись, чтоб убили. Лишь бы в плен не попасть. Многие из наших сами себя жизни лишали.

- Остап, я не смогу Богдана ...

- Я тоже.

- Остап, может, успеет прийти генерал Евдокимов.

- Генералы ходят с разведкой, часа за два бы пришла, ну, а потом показался и сам генерал. Ну, а нам тут осталось недолго, так что, Абрамов, вахмистром ты уже не успеешь стать. Ну, не будем унывать. Ты, Колюха, расскажи что-нибудь смешное.

- Да, что-то не лезет ничего в голову.

- Ну, соври что-нибудь, - попросил меня Остап.

- Соврать, вот чего не умею, того не умею, - деловито сказал я. Все, кто это слышали, громко засмеялись. На смех подошел Семкин.

- Чему веселитесь? - спросил он. Казаки хотели встать, поприветствовать командира, но он махнул рукой, чтобы сидели. - Не унываете, молодцы.

- Да чего теперь унывать? Тут Абрамов никому унывать не даст.

Он посмотрел на меня.

- Что с Кузьминым?

- Осколок в плечо, - сказал я.

- Я приказал раненых отвозить на дальние рубежи, чтобы в плен не попали. И, казаки, совет мой вам: в плен не попадать, плохо там.

Майор посмотрел в горы, достал папиросы. Одну закурил, остальные раздал казакам.

- Я, вот, походил по сотням, всех проведал, сидят все скучные, а у вас весело. Я, почему-то, всегда больше уважал вашу сотню. Вот стрельну из пушек последние снаряды и помирать к вам приду. Не возражаете?

- Помирать к нам? Мы здесь помирать пока не собираемся, может, лет через пятьдесят в окружении внуков, не знаю. А сейчас горцев бить будем. Вашбродь, а скольких мы побили? - Спросил я. После того, как мне сказали, что раненых отвозят, у меня поднялось настроение, захотелось вновь шутить. Семкин пожал плечами:

- Я думаю, что тысяч пять убили.

- И сколько их там осталось?

- Эх, казаки, нам бы патроны. Мы бы им дали оторваться.

Разговор прервал залп нашей артиллерии. Семкин встал и побежал к ним. Орудия стреляли залпом под команду их командира. Горцы выскакивали на полном ходу из-за скалы и из балки, неся огромные потери, попадали под огонь артиллерии. Слышно было, наверно, даже у горцев, как Семкин командовал канонирами.

- Казаки, цельтесь поточнее. Огонь!

Залп, и первые, кто ехал из горцев, попадали как скошенные. Некоторые цеплялись ногой в стременах. И кони таскали их по всему ущелью. Испуганные животные метались по полю, боясь попасть в ручей. Я стрелял наверняка, чтоб не промазать, и считал каждый патрон. Я взглянул на Данько. Тот лежал рядом и очень тщательно прицеливался, что-то бормоча себе под нос. Вдруг между мной и Остапом упала сумка с патронами. Я завертел головой во все стороны. Справа прилег на насыпь мужик в полной крестьянской одежде. Я осмотрел его с головы до ног.

- Ты кто, «мать твою, спаситель мой»? - Беря быстрей патроны и заряжая винтовку, я приподнялся, посмотрел: по всему укреплению были крестьяне. Многие были в казацкой одежде, и я сразу понял, что это армия Широкова. Они подбегали к насыпи и сразу пускались в бой, у многих были сумки с патронами.

- Живем, Остап, патронов теперь много.

Я посмотрел на майора. Он не понимал, кто эти люди и почему они принесли патроны.

Тот, что был рядом, как-то неумело перезаряжал винтовку и стрелял. Я сразу понял, что стрелять он не умеет. Взял у него заряженную винтовку, взамен дал ему свою, быстро сказал:

- Заряжай, я буду стрелять.

Перед нашей насыпью опять стали скапливаться кони, они ржали, мечась в западне, поджимаемые сзади, им некуда было деться. В том месте, где был ручей, несколько коней упали в воду, стремительное течение подхватило и несло их вдаль, не давая возможности встать на ноги и разбивая об острые камни. Я стрелял быстро, как только мог. Ни одна моя пуля не попадала мимо. Я с какой-то злобой убивал одного за другим. Горцы уже не могли быстро подойти к нашей насыпи, они протискивались меж своих лошадей, и нам было легко их убивать. Но мюриды изменили тактику. Они не стали подходить, а стреляли по нам прямо оттуда. Пули свистели над головой. Тот крестьянин меня толкнул и пальцем показал на Остапа. Я посмотрел на друга. Он медленно сползал с насыпи.

- Дружа мой, что случилось?

Я бросился к нему. На его голове была кровь. Я тряс его, прося, чтобы он открыл глаза. Остап не подвал признаков жизни. Со слезами на глазах я взял винтовку и опять начал стрелять с такой злобой, думая, чтобы побыстрее они подходили ближе. Я их хотел рвать на части. Орудийные выстрелы замолкли. Я подумал про себя: «Значит, кончались снаряды». Рядом со мной с винтовкой лег Семкин и стал стрелять.

- Майор, они, гады, Остапа убили, - с полным отчаянием сказал я, не переставая стрелять. Крестьянин мне подавал заряженные винтовки, а я их разряжал в горцев, убивая десятками. В воздухе сильно пахло гарью, кровью, горелым человеческим мясом. Я посмотрел назад. Там, на ящиках из под снарядов, лежал вахмистр. Ящики горели и жгли уже убитое тело Данилы Шунько. Сильно пахло гарью. Бросив винтовку, я побежал к вахмистру и оттащил его от горящих ящиков. Потом быстро вернулся к бою. Издалека кто-то крикнул «Полковника убили!» Майор привстал и крикнул:

- Казаки, бей их, гадов, бога не нашего.

- Майор, не высовывайся! - Крикнул я без соблюдения субординации.

- Как прикажете, вашбродь, - сказал мне майор с иронией в голосе.

Мой крестьянин очень быстро научился заряжать винтовки. Но вскоре он вскрикнул и затих. Я потрогал его, но он не подавал никаких признаков жизни. Горцы уже были совсем близко. Казалось, еще чуть-чуть и они ворвутся в наше укрепление. И тогда все, хана нам. Я посмотрел, как на той стороне ручья горцы прорвали оборону, залезли на насыпь, и там шла рукопашная битва. Над их головами блестели сабли. На нашей стороне ручья пока было все нормально, мы держали оборону. Но вскоре патронов стало не хватать, я взял сумку, высыпал все, что там было – мало.

- Майор, патроны давай! - Я крикнул таким же голосом, как у него.

Семкин, не поворачиваясь в мою сторону, кинул мне несколько патронов. Я быстро зарядил и убил еще несколько человек. Потом стал искать, у кого есть патроны. Оглянулся к Остапу. Он также лежал без чувств, но у него была перевязана голова. У меня промелькнула надежда в голове. Если его кто-то перевязал, значит,живой. Рядом санитар перевязывал следующего раненого. Я подбежал к санитару, ища патроны у рядом лежащих солдат, громко спросил:

- Остап живой?

Санитар поднял голову. В его глазах застыл дикий ужас от всей этой битвы, от всей пролитой крови.

- О, господи. - Только и смог что сказать. Санитаром был Иван Хальзев. Он пришел служить вместе с нами, и как для многих других, это был его первый бой. Но теперь его пышную шевелюру покрывала прядь седых волос. Весь ужас был в его глазах. Он, как будто бы не понимал, что делает. Закончив перевязку, Иван встал и, пошатываясь пошел дальше икать раненых. Я посмотрел ему вслед и подумал, что он на грани сумасшествия. Подняв патроны у раненых убитых, вновь побежал к майору, бросив ему несколько штук, крикнул:

- Серега, держи!

Мне нравилось так просто обращаться к офицеру, да и он не был против, вернее, просто не было времени следить за субординацией. Он взял патроны и продолжал стрелять. Вражьи пули свистели над головой все больше и больше. Враги подходили все ближе и ближе. Казалось, что все - нам конец. Я достал две сабли, положил их перед собой.

- Серега, ну что, погуляем напоследок?

- Ну, а что не погулять, давай, пусть они знают, как казаки умеют умирать.

- Ты же не казак.

- А вот пусть горцы сейчас определят: казак я или нет.

Семкин выстрелил последний патрон, достал шашку, кинжал. Положил рядом и стал ждать, когда они подойдут. Я посмотрел влево, там казаки еще стреляли, выстреливая последние припасы. Справа многие уже достали шашки и приготовились идти в бой, только команду дай. По обеим сторонам лежали убитые и раненые, даже на первый глаз было видно, что живых уже намного меньше. Сзади подъехал на телеге Кузьмич, он собирал раненых, аккуратно укладывал их на телегу. Рядом свистели пули сплошной стеной, но он как будто их не замечал, ходил, не сгибаясь, во весь свой большой рост, что-то бормоча себе под нос. Я взглянул на Остапа, но его не было на месте.

- Слышь, Серег, Остап где?

Семкин внимательно осмотрел все вокруг, растерянно сказал:

- Не знаю, вашбродь, здесь лежал.

Я бросил винтовку, подбежал к Кузьмичу.

- Кузьмич, Остап где? - Я смотрел ему прямо в глаза.

- В лазарете.

- Он живой?

- Живой.

- Он что-нибудь сказал?

- С ним Тюрин сейчас разговаривает.

Старый казак опять забормотал себе под нос и побрел дальше, ища раненых. Я вернулся на свое место. Майор смотрел в бинокль на горцев, хотя они были в пятнадцати метрах от нас. Увидев меня, он дал мне бинокль.

- На, посмотри, они остановились, и не нападают на нас.

- Почему?

-Д а хрен их поймет.

-Д а что там их понимать, - сказал я, - вон, смотри, за ручьем.

Я навел туда бинокль. Там, где горцы прорвали оборону, наши их уже всех перебили и заняли опять оборону на рубеже. За ручьем командовал Кукла. Вскоре у наших совсем кончились патроны, и уже не слышны были выстрелы с нашей стороны. Солдаты спрятались за насыпь и стали ждать, когда враг подойдет поближе, чтобы сразиться с ним на саблях. Но горцы не спешили вступать в рукопашную и чего-то выжидали. Вдруг от горцев кто-то крикнул:

- Эй, русский, сдавайся, у тебя патрон нэт! Аллах Акбар!

С нашей стороны на них кричали всякими ругательными словами, но ни один не сказал, что хочет сдаться. Все понимали, что это последний бой, и перед лицом своих убитых товарищей всем хотелось выглядеть героями, чтобы не предать и не опозорить тех, кто отдал самое дорогое что у него есть - жизнь. Горцы стали слезать с конейи потихоньку, по трупам своих единоверцев, пробираться к нам. Я смотрел на них в бинокль и мог разглядеть в упорвсех тех, кто хотел моей смерти. Но в их глазах я видел страх и лютую ненависть. Многие прятались за спинами своих товарищей, думая, что все-таки патроны у нас есть. Но были и такие, которые только и хотели добраться до нас, чтобы скрестить наши сабли. В их глазах я видел только злость. И почему-то последние у меня больше пользовались уважением, чем трусы, которые больше думали о своей смерти, чем о победе.

- Абрамов! Слышь, Коль, посмотри на тех... они, кажется, улетают.

Я посмотрел в небо. То, что висело над нами, стало менять свои формы и, раскачиваясь в разные стороны, как бы прощаясь с нами, становилось все меньше и меньше, и вскоре вовсе пропало из виду.

- Вашбродь, я вот, что думаю.

- Что это ты перешел на «вашбродь», а?

- Я думаю, что к нам пришел генерал Евдокимов. Иначе, почему он смотрел, смотрел, а на самом интересном улетел?

- Абрамов, если это так, то клянусь честью, я тебя напою в самом лучшем заведении этого городка.

- Ловлю на слове. Но мне бы лучше есаула.

Майор засмеялся, но бинокля из рук не выпускал. Он все рассматривал тех, с кем через минуту придется вступить в смертный бой.

- Серега, какого ты хрена на них смотришь? Сейчас придут...

Не успел я договорить, как над нашими головами возник всадник в казачьей форме. Он с минуту все осматривал, потом быстро ускакал обратно. Казаки громко закричали:

- Подмога пришла, генерал Евдокимов!

Казаки подбрасывали свои шапки вверх. Горцы как бы замерли, остановились на месте и не отступали. Я про себя подумал: «Зачем я грубо разговаривал с Семкиным, как бы он теперь зла не затаил.» В этот момент он со злобой посмотрел на меня.

-Вашбродь, я ...

- Ну, Абрамов, выбирай, куда с тобой пьянствовать пойдем.

- Вашбродь, прошу прощения, что я разговаривал с вами без соблюдения субординации, но вы знаете, я вовсе не приучен к пьяному делу и потому прошу, мне лучше все-таки есаула, вы обещали.

- Николай, ты казак добрый, я таких мало видел, но для есаула требуется выслуга лет, а ты сколько служишь? Месяц? Так, брат, нельзя.

- Спасибо, ваше благородие, нельзя, так нельзя. Только вот я думал... что если майор дал слово офицера, то он обязательно сдержит его, но...

Я немного помолчал, подумал, что нельзя сильно настаивать, как бы хуже не сделать.

- Почему они не отступают, ведь они видели разведку генерала Евдокимова.

Горцы остановились в десяти метрах от нас, чего-то выжидали. Чтобы посмотреть на подмогу, необходимо было вылезти на насыпь, но был большой риск получить пулю в спину. Майор посмотрел на насыпь, потом на меня. Я сразу понял, что он хочет. Взял у него бинокль, прошел подальше по окопу, где было безопасней всего, и одним прыжком перепрыгнул насыпь. Пробежав немного до ровной местности, пристально стал всматриваться вдаль. Километрах в трех я увидел столбы пыли, через которую виднелись ехавшие казаки. Я также аккуратно вернулся к майору, доложил ему о приближающейся коннице. Семкин, не отрываясь, смотрел в бинокль. Он всматривался в лица, стараясь понять, что они сейчас предпримут. Напряжение меж двух войск росло, и вот-вот лопнет.

Мы боялись, что они попрут на нас. В том случае нам хана. И подкрепление не поможет, положим оставшихся, ведь перед нами стояли тысячи горцев.

Казаки спрятались в своих укреплениях, стараясь никак не провоцироватьнаступление. И считали минуты, когда подойдут казаки. Наконец, на насыпи появились казаки, у нас стало легче на душе. Даже не верилось, что все выжили. Повезло. Горцы дружно стали отступать, соблюдая все правила военной дисциплины. Они не стреляли, просто отступали, но свои винтовки направили на нас. В любой момент готовы были открыть огонь.

- Эх, сейчас бы ударить по ним вдогонку, чтобы никто не выжил, всех гадов положить здесь, - злобно сказал Семкин.

- Вашбродь, вас там кличут, - кричал еще издали пехотинец.

- Кто там? - Спросил майор.

- Я думаю, что генерал, - важно сказал пехотинец.

- Где он?

- Там, у ручья.

Майор наспех отряхнулся.

- Пошли, - сказал он мне.

- А я зачем?

- Пошли, говорю, - строго сказал он.

Мы хотели пройти по окопу, но не смогли. Он был полон убитыми. Там, на дне окопа лежали молодые парни, которые только начали жить, не увидев ничего хорошего в этой жизни, не успев завести семью и детей. И вот они здесь, и ради чего? Ради этих гор, никому не нужных. Я на секунду представил, как моим родным придет «похоронка», как бы они пережили это горе. Бедные матери, как они вынесут это известие, и что им придется вынести. Я шел, можно сказать, по телам своих друзей. Вот лежит тело капитана Мишина. Солдаты - пехотинцы бережно накрыли ему лицо своей гимнастеркой. Все его тело было в крови, рука была перебинтована до самого плеча. Я понял, что он оставался в строю, даже когда был раненый. А ведь мог уйти. Здесь же лежали ребята, которые приехали вместе с нами, но попали в пехоту. Я шел меж тех, с кем еще вчера шутил, смеялся, а теперь они убиты. Меня вдруг сильно затошнило, в глазах стало темнеть. Чтобы не потерять сознание, я не стал смотреть на убитых, а смотрел вверх. Я сразу увидел: у ручья стоял офицер в красивой форме.

- Это Евдокимов.- Сказал мне Семкин и направился прямо к нему с докладом.

- Майор, не надо, я все вижу. - Генерал смотрел на убитых наших, потом на убитых горцев. – Майор, как же вы? Ведь там тысячи мюридов.

- Если бы вы нам, Ваше высокоблагородие, снарядов да патронов бы дали, то их бы там было намного больше, и нас живых было здесь намного больше. - Грустно сказал майор.

-Простите, братцы, три завала было на нашем пути. Никак быстрее не получилось. - Извиняющимся тоном сказал генерал. Семкин опустил глаза. Ему хотелось сказать еще, но он понимал, что перед ним стоял генерал. Вдруг кто-то крикнул:

- Смотрите, Кукла гулять пошел.

Мы посмотрели вперед. Там, за ручьем, ходил Кукла. У майора был бинокль, он смотрел, и в его лице что-то изменилось, он вдруг стал злым. Когда Семкин злился, он сильно краснел, и челюсти начинали беспорядочно двигаться. Я попросил его дать мне бинокль, но он не мог оторваться, он смотрел и злился. Невооруженным глазом было видно, что два широкоплечих казака прыгнули в толпу горцев. Их обступили десятки мюридов. Одного я узнал - это был Кукла, второго я не мог узнать. Казаки встали спина к спине, в руках у них было по две сабли. У абреков были патроны, винтовки, но они не стреляли, а нападали на них в равной схватке, владея только шашками и ятаганами. Их обступили человек тридцать, остальные продолжали отступать. Казаки рубили одного за другим, не давая шансов своим соперникам. Кровь от убитых разлеталась в разные стороны, отсеченные руки, ноги, тела убитых мешали казакам передвигаться. Через некоторое время мне стало казаться, что казаков покидают силы. Возраст делал свое дело, они стали задыхаться. Мне казалось, что еще несколько минут, и все, им хана. Я пробежал по мостику на тот берег, расталкивая казаков, хотел пойти на подмогу своим, но меня взял за плечо казак с большой бородой и грустным видом, посмотрел мне в глаза и оттолкнул.

- Нельзя им помогать, они гуляют.- Грустно сказал он, опустив глаза. Я пробрался на насыпь, оттуда было лучше видно. И обомлел: рядом с Куклой стоял атаман Широков. Я сразу понял, почему так злился майор. Господи, даже если он и выйдет живым, его все равно убьют с позором как бандита, поэтому он пошел гулять. А гулять, как я понял, это бой, из которого не возвращаются. Я смотрел на казаков, и мне было так жаль терять на глазах своих товарищей. И нельзя им помочь. Мне было очень больно смотреть на этот бой.

Я вернулся туда, где был генерал. Он стоял, смотрел в бинокль, качал головой и что-то шептал себе под нос. Осталось пятеро. Кто-то крикнул, и вдруг все, кто стоял рядом, ахнули. Я вскочил на насыпь, буквально силой отобрал у майора бинокль и посмотрел. Четверо абреков осталось. Кукла, схватившись за живот, медленно опускался на землю. Атаман поддерживал его, что-то говорил, не обращая внимания на горцев, ведь они могли в любой момент убить его. Абреки смотрели на то, как атаман, пытаясь помочь товарищу, держал ему вспоротый живот. Старший из горцев поднял с земли винтовку, повесил ее на плечо, еще раз взглянул на казаков, махнул трем оставшимся живым товарищам и пошел догонять своих. Генерал быстро пробежал по мостику, перепрыгнул насыпь и подбежал к казакам. Я последовал за ним. Подбежав, я увидел, что Кукла еще был живой, он быстро говорил:

- Атаман, как мы их воевали! Помнишь, как в ауле Дарго?

- Помню, Серега, я все помню.

К ним подбежал санитар, но видя смертельную рану, покачал головой, достал из сумки бинты, хотел перевязать. Кукла посмотрел на него и оттолкнул.

- Не трать бинты.

Силы быстро его покидали, он перестал говорить и через минуту испустил дух.

- Дружа мой! - Закричал атаман, тряся мертвое тело друга. Он аккуратно закрыл глаза другу, положил его на землю, а сам встал. Перед ним стоял генерал Евдокимов.

- Казак, я видел много боев и битв, но такую гулянку виделпервый раз. - Сказал генерал, снимая с себя золотой георгиевский крест. – Держи, казак, ты заслужил. Он протянул крест Широкову.

-Ваше высокопревосходительство, не надо мне креста, он будет у меня пятым.

- Проси, что хочешь, - при этом генерал достал мешочек с золотыми монетами, вытащил из него три и протянул атаману.

- Прошу прощения, ваша светлость, но мне не надо денег.

- Так, что хочешь, проси.

- Ваше благородие, я - атаман Широков.

Глаза у генерала расширились, он ртом хватал воздух, казалось, что он не мог дышать. Вокруг атамана собирались те, с кем он пришел. Их было не больше тридцати, одежда сильно отличалась от нашей, не смотря на то, что мы были все в пыли, и мундиры были у многих порванные. Генерал был в растерянности, он не знал, что делать с бандитами. Прибывший с ним капитан подошел к атаману и взял у него саблю. Широков отдал ее, не сопротивляясь, капитан прочитал надпись на сабле: «За доблесть и отвагу» Граф Воронцов.

- Майор, – обратился капитан к Семкину, – может, вы мне объясните? Я хочу знать, почему в вашем подразделении находятся бандиты?

Семкин посмотрел на атамана, затем на генерала.

- Ваше сиятельство, когда у нас кончались патроны, то нам их принесли вот эти бандиты, только с их помощью мы продержались до вашего прихода, и только они помогли выжить тем, кого вы тут видите.

- Ваше благородие, - обратился капитан к генералу, - посмотрите, - и протянул саблю. Генерал прочитал, развел руками.

-Я немного сопоставил все происходящие. Злейший атаман разбойников, каких свет не видел, и помогает солдатам в войне, теряя своих солдат и убивая горцев. Да как! Я сам видел и не могу понять.

- Что тут непонятного? - начал атаман. - Я - русский человек, где же я еще должен быть, как не на войне, со своими товарищами. Вот с Куклой я пришел служить в один день, сколь врагов мы с ним перебили. Как я его могу бросить?

- Ну и что мне делать с тобой и твоими бандитами? – спросил Евдокимов.

- Делайте, что хотите, - ответил, вздыхая, атаман, – сто девять нас сюда пришло, а осталось…

Он обвел глазами всех своих и опустил голову.

- За что? - Спросил генерал, поднимая атаманскую саблю.

- Дарго. - Скупо ответил Широков, не поднимая головы.

- Ну, а если я тебе самому дозволю решать свою судьбу, что ты решишь для себя?

- Была бы моя воля, я бы уже давно дома был, с семьей. Так не могу - схватят меня там сразу. Если б вы, ваше благородие, дали мне какую бумагу, что, мол, все мои грехи смыты кровью, я бы сразу уехал домой. - Атаман глубоко вздохнул и опустил голову.

- Подготовить сею бумагу всем, кто вышел из леса на помощь нашему воинству, все грехи простить и отпустить с миром. И более вреда им не чинить. - Генерал протянул саблю атаману. – Держи, казак, ты заслужил ее.

Атаман бережно принял саблю, положил ее в ножны.

- Майор, подготовьте подробный рапорт о военных действиях. Встретимся в штабе. - Он посмотрел на убитых. - Придайте убиенных земле.

Генерал перекрестился, прочитал молитву и ушел.

Глава 10

Глава 10

- Коль, - обратился ко мне майор, – посчитай живых, а я займусь убитыми.

Я быстро пробежал слева направо, живых и легко раненых оставалось шестьсот восемьдесят девять человек – и солдат, и офицеров. С помощью вновь прибывших, мы перенесли убитых в одно место, недалеко от того, где мы хоронилиранее убитых, положили всех в один ряд. Возглавлял этот ряд полковник, ему пуля угодила

в левый глаз. Рядом лежал поручик третьей сотни Кузнецов, на нем не было ни капли крови, даже было непонятно, от чего он смерть принял. Пехотинцы своего командира очень бережно, с большим уважением, положили на солому, смыли с лица кровь, надели на него новый парадный костюм. Пехотинцев осталось в живых триста девяносто, а было восемь сотен. Я смотрел, как пехота прощается со своим командиром. Жаль, что мне так и не пришлось познакомиться с ним, наверное, хороший был человек. Я почему-то сразу вспомнил Павлова.

- Где Павлов? - спросил я стоящих рядом казаков. Несколько казаков сразу разбежались его искать.

- Сотник, я нашел его, он там, с казаками.

Казак, все лицо которого было в грязи и саже, показал в ту сторону, где лежал ряд из казаков. Я пошел к нему. Сзади он меня не заметил. Павлов перед каждым убитым вставал на одно колено и просил прощения. По его щекам текли слезы. Так тяжело было на душе, хотелось плакать. У тех многих, кто стоял рядом, текли мужские сухие слезы. Подумать только, эти солдаты были на краю смерти и не боялись смотреть ей в лицо. Вот, когда плачет солдат - когда хоронит своих друзей. Вот, когда солдату по-настоящему тяжело.

Незаметно стемнело, из вновь прибывших остались в карауле.

- Тяжелый будет завтра день, - сказал опять тот же казак с черным лицом.

Я стал присматриваться кто со мной рядом, и только сейчас сквозь сажу и копоть узнал.

- Сашка, это ты? Макаревич, как я рад, что ты живой! - я обнял его.

- Ты что, сотник, я битый час за тобой хожу.

-Да ты такой грязный, тебя не узнать.

- На себя посмотри, сам какой, - с обидой сказал Сашка.

- Вилонович жив?

- Вон стоит.

Я посмотрел в сторону, куда показал Сашка. Там, под скалой стоял Серега со своей женой Галей. Она повисла у него на шее и сильно плакала. Он не пытался ее успокоить, да это было невозможно.

- Абрамов, строй всех, уходим в гарнизон. - Послышался хриплый голос Семкина. Все медленно начали строиться. Построившись, без команды пошли сами. Я смотрел на Павлова, тот был далеко, он так же обходил всех убитых.

- Что стоишь? - послышался голос майора.

- Смотри! - я кивнул в сторону Павлова.

-Не будем ему мешать, просто давай его подождем здесь, - Семкин нашел камень, присел на него, я сел рядом.

- Его отец, полковник Павлов, всегда так прощался с солдатами, и он тоже перенял себе.

- А кто его отец? - Спросил я.

- Его отец - герой Отечественной войны с Наполеоном, полком командовал, всю войну прошел без единой царапины, а в самом конце, уже в Европе, шальным снарядом убило.

- Вы здесь, ваше благородие, - послышался голос. Это был Кузьмич, он, прихрамывая, шел к нам.

- Я смотрю, все пришли, а вас нет, думаю, куды делись, а вы тут.

Кузьмич посмотрел в сторону Павлова и понял, почему мы тут сидим. Он снял шапку.

– Господи! Спаси и сохрани! И прими души безвременно ушедших солдат. - Он перекрестился и сел рядом.

- Что хромаешь, Кузьмич? Зацепило? - спросил майор.

- Да нет, видно не берет меня басурманская пуля. Старый стал, раненых солдат поднимать устал, так я их волоком, на коленках.

Я посмотрел на его колени, они все были изодраны в кровь.

- Кузьмич, тебя перевязать надо. - Сказал я.

- О чем ты, сотник, говоришь, какие бинты, они кончились давно. Их санитары с убитых снимали, чтоб раненых перевязать.

- У тебя будет гангрена, если не перевязать.- Опять сказал я.

- Сотник, посмотри, сколь молодых здесь лежит. Они даже девку поцеловать не успели. А я свое пожил вдоволь, пора и на тот свет собираться.

-А что ты меня сотником называешь?

- Как так? Все говорят, сотник ты.- Он посмотрел на майора.

- Я не против, но что еще решит новый командир, который придет на место Степанова.

- Я думал, что будете вы.

- Чтобы быть мне, я должен бегать сейчас перед генералом и заглядывать ему в глаза, улавливать, что же его величество хочет, а я, верите, хочу ему в морду дать. Ведь Аркадий Степаныч трёх гонцов посылал к Евдокимову передать, что без патронов сидим. Мог он, гад, хоть обоз послать с оружием! Сколько людей можно было спасти!

Майор опустил глаза. К его ногам подбежала маленькая ящерица, она быстро бегала, наверное, потеряла свой дом. Майор поднял ноги, посмотрел, нет ли там норки. Ящерица, побегав еще, залезла ко мне под каблук и затаилась. Я залез в карман, хотел найти остатки от сухарей, чтобы покормить ее и нащупал золотой георгиевский крест.

- Куда его вешать?

Кузьмич присвистнул:

- Ничего себе.

- Полковника крест? - Спросил майор. Я кивнул.

- Золотой был человек. Слуга – царю, отец – солдатам. Да, жаль его, сражен булатом. - Тихо сказал майор.

- Лермонтов Михаил Юрьевич. - Сказал я.

- Ты мне, Абрамов, как-нибудь расскажешь про свое образование. Мне иногда кажется, что оно у тебя больше придворное.

Затянулась пауза и я, чтобы сменить тему, заговорил про другое.

- Мне понравилось, как он поступил с Широковым. Простил ему все и обещал дать грамоту, чтоб его никто не преследовал.

- Эх, Коля, это слова, атаман уже давно ушел, не дожидаясь, пока ему дадут грамоту или повесят, как разбойника. Еще вчера я бы сам его расстрелял, а сегодня он мне жизнь спас. Майор, увидев, что к нам идёт Павлов, замолчал. Лицо капитана было опухшим и усталым. Мы все встали.

-Пошли, - сказал Семкин. Мы потихоньку двинулись по направлению к гарнизону.

- Кузьмич, Остап как? - спросил я.

- Плохо совсем, Тюрин сделал операцию, теперь от него самого зависит, мужик крепкий, я думаю, сдюжить.

- А Богдан как?

- Я шел сюда, он у ворот стоял, тебя ждал.

Я прибавил шаг, мне хотелось побыстрее увидеть Богдана. Приблизившись, я увидел Богдана. Он был мертвецки бледный, казалось, что в его лице не было ни кровинки. Он стоял, держась за ворота, чтобы не упасть, и улыбался.

- Я не понял, почему ты здесь? Ты должен быть в лазарете. - Закричал я на него. - А ну, бегом туда.

Богдан улыбался, видно, ему нравилось, что я на него кричал.

- Что ты лыбишься?

-Знаешь, брат, впервые в жизни я рад, что ты на меня кричишь. Я так рад, что ты живой.

- Живой, конечно, а что со мной будет? Я, что, дурак, себя под пули подставлять? Это ты все вражьи пули переловил. А мне себя жаль, понял?

- Понял, только я не пулю поймал.

Богдан достал из кармана большой кусок железа от осколочного снаряда. Я взял его в руки:

- Нечего себе, грамм восемьсот, не меньше. Вот угораздило тебя поймать такую дуру. - Уже мягче сказал я.

- Что ты на него кричишь? - Спросил подошедший Семкин.

- Да вот, ваше благородие, должен в лазарете лежать, а он здесь стоит.

- Почему не в лазарете? - Строго спросил Семкин. Богдан хотел стать ровно, но не смог. По его лицу было видно, что рана сильно болит.

- Какой лазарет, - сказал грустно Богдан,- он полон ранеными, и казарма полна. Я хоть ходячий, ушел, чтоб место не занимать да вот друга встретить.

- Коль, ты отведи его, плох он совсем, ему лежать надо, а то как бы худо не было.

Семкин прошел дальше, на него налетели, обступили со всех сторон армянские женщины, предлагая воды умыться. Он прошел до своего дома, где жил, прямо у порога умылся. Я наблюдал за ним, мне было интересно, пойдет он в штаб с докладом или нет. Семкин умылся с помощью армян и зашел к себе в комнату. Через минуту в комнате погас свет.

- Что ты смотришь? - Спросил Богдан.

- Если Сергей Александрович сейчас не пойдет к генералу на доклад, то все, карьере его хана.

- Почему?

Наш разговор прервал чей-то кашель из кустов.

- Кто там? - спросил я.

Из темноты вышла большая фигура и двигалась на нас.

- Что, друзья, не признали?

По голосу я сразу узнал Пономаря, он стал здоровый такой, и живот начал расти.

- Генка, здорово! Чертушка, как ты здесь? - крикнул я.

- Тихо, не ори.

Мы обнялись, он хотел обнять Богдана, но тот еле стоял, ухватившись за ворота. Караульные сидели метрах в пяти от ворот, жгли костер и о чем-то громко разговаривали.

- Гена, подожди секунду, я сейчас. - Я громко свистнул.- Эй, караульные, ко мне бегом! Четверо караульных в казачьей новенькой форме быстро подбежали и стали по стойке «Смирно», как собачки, ждущие мяса.

- Я - сотник второй сотни.- Голосом Семкина сказал я.

- Слушаю, вашбродь.

- Бегом в лазарет за носилками!

Караульные быстро убежали, забыв, что они в карауле. Я подошел к Богдану, поддержал его, чтобы он не упал.

- Ген, говори быстрее, что хотел? - Я не сводил глаз с кума, он был совсем плох. Послышались громкие шаги, это бежали караульные с носилками.

- Ваше благородие, вот, принесли.

Мы аккуратно положили на носилки Богдана.

- Казаки, слушай мою команду. Капитана Тюрина знаете?

- Еще нет.

- Это военврач, он должен быть в лазарете, отнести его лично к капитану, пусть посмотрит. Скажите, я приказал.

- Слушаю, вашбродь.

Они быстро, но аккуратно побежали, неся израненное тело Богдана.

- Коль, возьми, атаман передал. - Генка передал мне увесистый мешочек с золотом. –Постарайся угостить всех.

- Хорошо, Ген, так и сделаю. Вы-то как, куда теперь?

- Атаман не верит в то, что ему обещал Евдокимов. Решил уйти. Так что я попрощаться пришел.

- Так и будете прятаться в лесах?

- Я - нет. Решил уйти. Я ведь женился.

- Да ну! Кто она?

- Наша станичная, Татьяной зовут, торгует она детскими вещичками. А я опять буду по строительству.

- Ну, давай обнимемся.

- Давай, только не шибко, рука болит.

- Зацепило?

- Да, слегка, заживет, ничего.

Мы обнялись, простились. Я долго смотрел Генке вслед и завидовал ему. Он теперь будет жить со своей семьей. Только я хотел идти, как кто-то окликнул:

- Казак, стой!

Оглянувшись, я увидел совсем молоденького поручика. Его новое обмундирование все светилось, было видно, что он только что его одел. Лицо было бледным, не загорелым, как здесь у всех, даже сейчас зимой, значит, он только что приехал и, наверняка, из Петербурга. Для его возраста заслужить поручика невозможно, значит, из высоких особ. Он шел ко мне.

- Кто таков?- Спросил с большим высокомерием поручик.

- Казачий сотник Абрамов. А ты кто такой? - В той же интонации спросил я.

- Сотник и урядник? - Усмехнулся поручик. - Разве так бывает?

Он смотрел то на мои погоны, то на свои со звездами.

- Я вижу, поручик, вам нравятся погоны со звездами.

- А тебе, я смотрю, больше нравятся погоны урядника.- Сказал он и засмеялся.

- Поручик, мне нравятся погоны со звездами, и смею вас уверить, я их скоро надену. Но больше мне нравится, когда звезды находятся на грудив виде золотого георгиевского креста.

Я сделал так, чтобы он видел мой крест. У поручика отвисла челюсть. Смех его пропал.

- Судя по твоему мундиру, ты - крыса тыловая, и тебе никогда не носить крестов. Ведь мюридов ты будешь видеть только в бинокль.

Я прошел мимо поручика, специально задев его плечом. Во мне кипела злоба к этому поручику. Я шел быстро, ругая его всякими словами. Подойдя к палатке, я увидел, что на скамье сидит Кузьмич и армянские женщины. Те сразу бросились ко мне с кувшинами.

- Сотник, ну где ты ходишь? Тебя одного ждем. - Сказал Кузьмич.

- Кузьмич, я тебе приказывал идти на перевязку? - Строго спросил я. Старый вояка поднял одну штанину. Я увидел новые чистые бинты, значит, обоз с медикаментами уже пришел. Я снял одежду, помылся, сразу полегчало. Армяне подали мне чистую рубаху. Грязное забрали стирать. Одевшись, я присел на лавку. Кузьмич достал кувшин вина.

-Сотник, давай выпьем за помин души погибших наших товарищей. - Он протянул мне кувшин, - на, пей.

Я встал на колени.

- Господи, упокой души рабов твоих, безвременно ушедших, - перекрестившись, я вновь сел на лавку, взял кувшин и выпил почти половину молодого игристого вина. Я достал из кармана несколько золотых монет, протянул их Кузьмичу.

- Кузьмич, возьми деньги купи что хочешь.

- Ого – воскликнул Кузьмич – да тут можно весь полк угостить.

Вдруг опять появился этот поручик. При луне его новенький китель весь переливался.

- Что тебе, поручик? - спросил я.

-Я пришел извиниться.

Мы молчали, будто не замечали его.

- Прошу прошения. Я был не прав, вы, сотник -кавалер. А я действительно видел горцев только в бинокль. Так вот, я признаю, что был не прав и прошу прощения.

- Ладно, садись, меня Николаем зовут, это - Кузьмич.

- Честь имею представиться. Граф Петр Петрович Дюжев, ординарец генерала Евдокимова. - Громко, по-военному, представился он.

- Сотник, смотри-ка, он тоже, как и ты, граф. - Сказал Кузьмич.

- Ладно, тихо, мы тут погибших товарищей поминаем.

- Извините, вы дворянин? Я так и понял, вы так красиво говорите.

- Петр, здесь война, а на войне пуля не разбирает, кто дворянин, а кто простолюдин. Ей все равно, так что про титул забудь, садись рядом.

Я протянул ему кувшин с вином. Граф взял, покрутил его в руках, видно было, что из кувшина ему еще пить не приходилось. Он перекрестился.

- Господа, я так вам завидую, что вы были в этой страшной битве, и слава богу, вышли живыми.

Он выпил несколько глотков, отдал кувшин мне и с удивлением заметил:

- Господа, я пил самые лучшие вина Франции, Италии, из самого лучшего хрусталя, но уверяю вас, я не пил вина более прекраснее, чем это.

- Я с вами согласен, граф. Это потому, что оно - поминальное.

Граф ждал, что я продолжу говорить еще, но мне совсем этого не хотелось.

- Пойдемте спать, господа. Поздно уже. Завтра будет трудный день.

- Я думал, что у вас сегодня был трудный день, - сказал граф.

- Завтра мы будем прощаться со своими товарищами. - Кузьмич молча встал и вошел в палатку.

- Петь, ты там при штабе не знаешь, что генерал решил с разбойниками сделать?

-А, с Широковым? Так ищут его, найти не могут, удрал, подлец.

- Удрал все-таки, - сказал я, вставая. – Ну, может, поймают. Петр Петрович, пойду я спать,устал чертовски.

- Спокойной ночи, Николай. Можно я завтра приду к вам? Здесь совсем не с кем поговорить. Даже высокие чины не могут говорить так изысканно, как вы, я здесь так тоскую по изысканным манерам.

- Знаешь, Петр Петрович, я вот что скажу. Здесь все говорят по-простому, чтобы не делать пропасти между солдатами и офицерами.

- Почему?

- Чтобы не получить пулю в спину.

У поручика расширились глаза. Я, не дожидаясь новых вопросов, вошел в палатку. Найдя в темноте свое место, снял сапоги, лег на солому и тут же уснул.

Проснувшись, я сразу вспомнил про Богдана. Наспех умылся, побрился и побежал в госпиталь. Обежав все койки, я не нашел его. Спросив у санитаров, где Кузьмин, они показали в сторону операционной комнаты. Я хотел войти, но меня не пустили, на мои вопросы никто не хотел отвечать, просто сказали, что ночью у него поднялась температура, и Тюрину пришлось вновь делать операцию. Я стал ждать. Через час дверь открылась, и из нее вышел уставший капитан.

- Прошу прошения, вашбродь, я хотел спросить, как он?Можно я войду?

- Нет, братец, нельзя. Плох твой друг, плох.

- Что с ним?

- Осколок, он всегда осколок, от него не знаешь, чего ждать, какая зараза с ним попадет? С пулей легче.

- Что с ним, доктор?

- Ночью поднялась температура, хорошо, что санитары заметили. Операцию сделал вовремя, теперь все от него самого зависит. Молодой организм, здоровый, думаю, все будет хорошо. Если бы он вчера лежал, то обошлось бы, а он место свое уступил, а сам шлялся незнамо где. Вот от этого все и получилось.

- Доктор, а Данько Остап как?

- Там тяжелее будет. Ранение в голову, в этом случае ничего утешительного. Если в два - три дня не умрет, то будет жить.

Доктор опустил глаза и добавил:

– Если можно будет назвать это жизнью.

- Вы думаете, что он будет не в себе? - Спросил я.

- Ранение в голову ... Это, брат, серьезно. - Доктор развел руками, поправил очки и пошел. Я заглянул в операционную. Богдан лежал на животе, его спина была перевязана новенькими бинтами. Опустив голову ниже плеч, я вышел из лазарета.

- Доброе утро, граф.

Я оглянулся. Стоял тот молодой поручик и улыбался.

- А, это ты, здравствуй. Петр, сделай пожалуйста одолжение. Не надо меня называть графом.

- Хорошо, Николай, как скажете. Но почему вам это не нравится?

- Ну не нравится и все.

- Николай, мне кажется, что вы просто не хотите общения со мной, да? Я уйду.

- Петр, вы меня не так поняли. Вы мне очень симпатичны, но просто я никакой не граф. А казаки меня так зовут, потому что я ухаживаю за графиней, и мы собираемся пожениться.

- Николай, можно в знак нашей дружбы преподнести вам подарок?

Он достал новый казачий мундир. На погонах уже висели лычки урядника.

- Спасибо, но...

- Николай, никаких «но», мне просто приятно сделать вам подарок. Мне бы очень хотелось иметь такого друга, как вы.

Пётр протянул мне руку.

- Я всегда ценю настоящую мужскую дружбу, если она действительно настоящая,- сказал граф и крепко пожал мне руку.

- Петр, но это офицерский мундир, я не могу его надеть.

- О, за это не беспокойтесь, вам никто не скажет против, потому все будут знать, что это мой подарок.

- Да кто ты?

- Командующий граф Барятинский - мой дядя.

- А, ну все понятно. Спасибо, граф.

- Не называй и ты меня графом. Я для тебя просто Петр.

- Спасибо, Петр.

- Теперь, Николай, скажи, что тебя тревожит. Я вижу ты не в себе. Это из-за сегодняшней траурной церемонии?

- У меня, Петь, друзья помирают.

Я хотел еще что-то сказать, но накатившийся ком не дал. Я отвернулся, чтобы не показывать свою слабость.

- Николай, твои друзья - мои друзья. Разреши мне откланяться.

Он быстро ушел. Я посмотрел ему вслед, мне непонятна была его последняя фраза. Но не придавая этому значения, я пошел по направлению своей палатки. Там уже были все одеты в чистую форму и ждали только меня. Я быстро забежал в палатку, переоделся. Новая форма была как раз по мне, нацепил саблю - подарок Русакова, и выбежал на улицу. Казаки, увидев мой новый наряд, присвистнули:

- Сотник, тебе уже и новый наряд выдали, вчера тебя два раза повышали в звании, сегодня, наверно, ты до поручика дойдешь.

- Да что там до поручика, он будет сегодня полком командовать!

Все дружно засмеялись.

- Смейтесь, смейтесь! Я завтра - послезавтра полковником стану, вот тогда посмеетесь у меня.

Все опять засмеялись, но уже не так, как раньше.

– Все готовы? Стройся. Шагом марш!

Строем мы вышли с территории полка по направлению к нашим убитым товарищам. Мы пришли последними. Перед строем стоял Евдокимов, он строго покосился в нашу сторону, но ничего не сказав, дал команду начинать. Первый с речью выступил майор Семкин, потом - кто–то из новых. И в заключении, генерал Евдокимов с очень трогательной речью. Он говорил долго, казалось, что речь его уже была заучена наизусть. Наверное, часто приходится выступать на таких мероприятиях. Закончив речи, начались похороны. Священник отпел каждого солдата, над каждым прочитал молитву. Очень трогательно прощались пехотинцы со своим капитаном Мишиным. Не было ни одного пехотинца, у кого бы были сухие глаза. Уложив капитана в могилу, они руками засыпали

Землю, не трогая лопат. Залп из всех винтовок оповестил мир о том, что такой замечательный человек предан земле. Всех убиенных положили в могилы, бросив по горсти земли, отошли в сторону. Засыпали те, кто не участвовал в битве. Мы стояли, опустив головы, вспоминая каждого, кто отдал жизнь. Грянул залп уже из орудий. Тысяча девятнадцать солдат и офицеров были похоронены в этот день. Еще многие оставались в госпитале между жизнью и смертью. Генерал Евдокимов ходил вокруг, смотрел на нас с подозрением, но ничего не говорил. Рядом со мной стоял Серега Вилонович, он все хватался за сердце. Вдруг его ноги подкосились, и он упал. Я еле успел его подхватить. Мы с казаками отнесли его подальше, положили на солому, расстегнув пуговицы. Три серебряных георгиевских креста и медали зазвенели на его мундире. Это увидел генерал, он быстро подошел к нам.

- Что с ним?

- Сердце не выдержало, – сказал Макаревич.

- Отойдите все! - генерал достал из кармана таблетки. Одну засунул в рот Сереге. Потом положил его ровно, начал делать искусственное дыхание. Евдокимов дышал ему в рот и потом давил на грудь. Мы стояли и смотрели, не понимая, что он делает. Вилонович не подавал признаков жизни, и только через несколько минут вдруг резко захрипел.

- Все, живой! - радостно сказал генерал.

Серега, открыв глаза, не понимал, что на нем делает Евдокимов.

– Ну, вот и хорошо, крестником моим будешь. Сегодня отдохни, а завтра... Семья, дом есть?

Серега кивнул головой.

– Хорошо, завтра в отпуск, домой, казак, поедешь.

- А война? А горцы? - растерянно спросил Вилонович.

- Я сморю, ты уже повоевал, - генерал посмотрел на награды.

- Ваше благородие, вы другим дайте отпуск. У меня жена здесь живет, в городе.

- Майор! - Позвал он Семкина.- Всем, особо отличившимся, предоставить отпуск домой. И награды.

Семкин достал из кармана список и подал генералу.

- Вот, пожалуйста, у меня все готово.

Генерал взял бумагу в руки, развернул. Список был на нескольких листах.

- Майор, мне кажется, что вы записали всех, а я сказал: особо отличившихся.

- Так и есть! Они все - особо отличившиеся, никто из них не дрогнул и не отступил. Стреляли все метко, о том свидетельствуют шесть тысяч горцев, оставшиеся навсегда перед нашим редутом, кого я могу выбрать? Ваше благородие, они все стояли насмерть плечом к плечу, так пусть и награды получают плечом к плечу.

- Хорошо, майор, будь по-твоему.

Генерал подписал и передал список своим штабным. Вилоновича положили на носилки и отнесли в лазарет. Все хотели расходиться. Но взгляд генерала остановился на мне.

- Урядник, почему у тебя офицерская форма?

Я не знал, что ответить, только развёл руками.

- Где ты ее взял? Это новая форма, она еще не поступала в войска.

Я молчал, из-за чего генерал приходил в ярость. Капитан подошел сзади к генералу и что-то шепнул ему на ухо. Евдокимов сразу успокоился, оглядел меня с головы до ног и ушел. Мы еще постояли на могилках своих товарищей и пошли в гарнизон. Придя в палатку, первым делом я надел свою старую форму. Потом пошел к Богдану. Его уже перенесли в палату для тяжелобольных. Явзял Богдана за руку и держал ее, мне хотелось ему как-то помочь и, казалось, что держа его руку, я помогаю ему. Ближе к вечеру подошел капитан Тюрин, он померил температуру и неутешительно покачал головой.

- Что, доктор?

Капитан покачал головой.

- Надежда, хоть маленькая, есть? - С дрожью в голосе спросил я.

Но капитан просто опустил голову. В коридоре послышался шум, это разбегались санитары, увидев кого-то из руководства. У меня на душе так было плохо, не хотелось видеть никого. Я оглянулся. По коридору шел пожилой старичок с маленькой бородкой, за ним шли четверо в черной, модной одежде, неся какие-то тяжелые ящики. Капитан, увидев старика, с расширенными глазами вставал со стула.

- Господи! Иван Игнатьевич, профессор, как Вы тут?

- Да вот, голубчик, пришлось, - он оглянулся назад, но никого не найдя, – где у вас тяжелые больные?

- Вот все. – Капитанпоказал на весьзал. Профессор еще раз оглянулся назад. Сказал тем, кто его сопровождал:

- Готовьтесь к операции.

Все четверо вошли в операционную, переоделись в белые халаты и стали готовить приборы. Я, взяв санитаров, положил Богдана на носилки и внес в операционную. Профессор посмотрел на меня, на мой вид.

- Кладите на стол и идите отсюда быстрее.

Я положил Богдана на операционный стол и быстро вышел. Доктора сразу взялись за работу. Выйдя в коридор, я спросил у капитана:

- Кто это?

- Это святило, профессор из Петербурга, но как он здесь? Не понимаю.

- Он может вылечить?

- Он может все. У него, видел, какие инструменты? Это, брат, считай, твой друг на ногах, он вылечит точно. Но мне непонятно, как он здесь оказался. - Сам с собой разговаривал капитан.

В коридоре вновь послышались шаги, мы оглянулись. Перед нами стоял и улыбался граф Дюжев.

- Ну как, мы успели?

- Петруха, так это ты его привез?

- Ну, а кто? Я же сказал, твои друзья - мои друзья.

- Ты его из Питера привез?

- Да нет, он дядю моего приезжал лечить, ну... я его уговорил приехать сюда и полечить здесь больных. Правда, хочу сказать, было это непросто.

- Петруха, ты спас не только моих друзей, ты спас и меня. И ятебе очень благодарен. Спасибо тебе, друг мой.- Я обнял его.

- Дружище, не стоит благодарностей, ты своими благодарностями вводишь меня в неловкое положение. Я прошу тебя, перестань.

Мы вышли на улицу. Присев на лавку, Петр долго рассказывал, какой хороший доктор Иван Игнатьевич, скольких людей он спас от неминуемой смерти.

- А с ним кто?- Спросил я.

- Это его ученики. Посмотрите, в будущем они станут тоже профессорами, может, еще лучше, чем их учитель.

Операция шла почти два часа. Профессор вышел из операционной усталый, но довольный. Он брезгливо осмотрел нас всех.

- Капитан, голубчик, хочу сказать, что вы хорошо работаете. И еще, там на столе лежат инструменты. Это вы ими работаете?

- Так точно. – Сказал со вздохом Тюрин и развел руками.

- Давай следующего. - Сказал профессор и вошел обратно. Следующим был Остап, потом три пехотинца с ранением головы. В общей сложности за сутки профессор сделал двенадцать сложных операций. За ночь он поспал не более двух часов, его часто заменяли ученики, но раненые оставались всегда под его присмотром. Всю ночь, не смыкая глаз, я провел у постели Богдана, постоянно смачивая ему губы, как меня учил профессор. К утру мне показалось, что у кума снижается температура.

- Ну, как он?

Я оглянулся. Это был Дюжев.

- Температура есть?

- Меньше. Петь, а ты не знаешь, вот когда доктор берет за руку больного и смотрит на часы, это что он делает?

- Проверяет пульс. Ты что, Коль, это даже дети знают.

- Да, это понятно, я тоже знаю, - немного помолчав, добавил,- я почему-то думал, что ты не знаешь и хотел тебе это объяснить.

Граф посмотрел на меня недоверчиво, но промолчал.

- Петь, а ты не знаешь, – я посмотрел на графа виноватыми глазами, – зачем проверяют пульс?

- Это для того, чтобы проверить состояние больного. Если пульс стабильный, значит, больной выздоравливает.

- Спасибо, - тихо сказал я и смазал губы Богдану.

- Дружище, ступай, позавтракай, поспи, я посижу здесь.

У меня закрывались глаза. Отдав ему губку с водой, я пошел спать, есть совсем не хотелось.

Глава 11

Глава 11

Все солдаты гарнизона шлялись без дела. Нашему полку дали отдохнуть, пока не приедет новое пополнение. Очень многие были пьяны, они дрались, ругались, никто им не делал замечаний, потому как они сейчас были герои, и поэтому им все прощалось. Подходя к палатке, я увидел человек двадцать пьяных казаков. Они громко ругались. У одного казака из третьей сотни текла из носа кровь. Он рвался дать обидчику сдачи, но его удерживали несколько казаков, таких же пьяных, как и он. Их крики было слышно по всему гарнизону. У штаба стояли несколько офицеров. Они смотрели на нас издалека и, услышав шум, пошли в нашу сторону. Увидев меня, казаки пристали:

- Сотник,- обратился ко мне Петька Доценко, казак моей сотни, – вот ты нас рассуди. Вот эта морда, - он ткнул пальцем того, у которого текла кровь, – говорит, что третья сотня воевала лучше, чем мы. Сотник, расскажи им, как мы геройски воевали.

Я брезгливо оглядел всех собравшихся. Боковым зрением смотрел на офицеров, подождал, пока они подойдут поближе и начал:

- Это ты, что ли, герой?

Все затихли.

– Какие вы все герои? Вы сейчас заливаете свой страх водкой, вы - трусы. Настоящих героев мы вчера похоронили, настоящие герои сейчас в лазарете лежат между жизнью и смертью. А вы напились и орете на весь гарнизон, не давая покоя раненым. Скоро прибудет новое пополнение. Кого они увидят здесь? Посмотрите на свой внешний вид!

У казаков пьянка стала проходить, они стали осматривать себя со всех сторон. Офицеры немного постояли, послушали и пошли прочь. Я думал, что это наши офицеры, но ошибся, с ними был тот капитан, который ходит всегда с генералом.

- Я сейчас иду спать, проснусь - буду проверять внешний вид.

- Николай, постой. - Остановил меня Макаревич. – Я хотел сказать, ты про Серегу Морозова помнишь?

- Вот, «Мать твою душу», я про него совсем забыл с тех пор, как уложил его там, в окопе.

- Колюха, я проверил, его нет нигде: ни среди мертвых, ни среди живых. Что делать?

-Удрал, подлец. Надо было его, суку, пристрелить еще там. – Я посмотрел на свои ногти. –Пойду, доложу майору.

В штабе его не было, и я пошел к нему домой. Подойдя к двери, я постучал. Он долго не открывал, за дверью слышался какой-то шум.

- Кто там? Заходи,- крикнул майор через дверь.

Я вошел. Сергей Александрович занимался уборкой. Он был одет в домашнюю одежду. Мне было непривычно видеть его не в военной форме.

- Здравствуйте, вашбродь.

-А, это ты, проходи, садись. У меня есть хороший чай, сейчас пить будем. Я вот к новому году готовлюсь.

- Я первый раз буду встречать Новый год без снега. Как-то непривычно, и тепло еще. Здесь всегда так? - Спросил я.

- Да нет. Это в этом году тепло. А бывает очень холодно, хоть и снега почти не выпадает. Майор был в хорошем настроении, он наливал чай и что-то подпевал. Подав мне чашку, сказал:

- Ну, рассказывай, какими плохими новостями ты хочешь испортить мне настроение?

- Откуда вы знаете, что плохими?

- Это у тебя на лбу написано.

- Новости действительно плохие. Похоже, что Морозов сбежал.

Семкин встал, быстро заходил по комнате. Он мгновенно покраснел, его челюсть задрожала. Трясущимися руками он взял папиросу, хотел прикурить, но у него не получалось. От волнения сильно дрожали руки. Бросив папиросу на пол, нервно крикнул:

- Вот, сволочь, ведь хотел же я его пристрелить! Ладно, найдется. Я не буду докладывать генералу про эту мразь, никуда он не денется без документов. Поймают и привезут.

- А если не поймают, то он будет жить у себя дома, и никто его искать не будет, потому как не в розыске.

- Вообще-то ты прав, пожалуй, я пойду прямо сейчас в штаб, и пусть его ищут, а найдут - расстреляют, как предателя.

Майор стал быстро одеваться. Наспех выпив чай, мы направились в штаб. Не доходя донего, я попрощался и, наконец-то, пошел спать. Я спал и мне снился сон, будто я был дома, со своей семьей, но они ходили рядом, не обращая на меня внимания. Потом, откуда ни возьмись, появился Богдан. Он смотрел на меня и молчал. Проснувшись, я подумал, что сон плохой. Может, что-то случилось? Быстро встал, умылся, надел новую форму.

- Сотник, почта! Тебе и Богдану! - крикнул казак у входа. Взяв письма, я пошел в лазарет.

- Коль, - окликнул меня Вилонович, - ты что есть совсем перестал?

- Серега, не хочу. Честно, да и некогда.

- Может, тебе принести?

Я побежал к Богдану. У койки сидел Петр и смачивал ему губы водой.

- Ну как он? - Спросил я.

- Его только что осмотрел профессор. Сказал, что кризис миновал. Температуры нет. Еще сказал, что выздоровеет, через неделю - другую ходить начнет. Только шрам большой останется. Но ведь шрамы украшаютмужчин.

- А где профессор?

- Они переодеваются, чтобы ехать обратно.

- Послушай, граф, может, мне его отблагодарить? У меня есть деньги, и большие.

- Нет, Коль, твои большие деньги для него - копейки, да и не возьмет он с солдата. Он - человек чести. Но я тебе помогу.

Граф достал сверток, развернул. Из мягкой ткани показался чеченский кинжал, ножны которогобыли усыпаны драгоценными камнями. Он даже при свете лампы переливался разноцветными оттенками.

- На,подари его.

- Нет, ты уж сам. Это дорогой подарок, я не могу.

- Он у меня не примет, постесняется дяди.

- А ты ему подари, как будто у тебя таких много. Он - коллекционер старинного оружия, поверь, ему это понравится.

- Ладно, попробую.

Через час из операционной вышел профессор в сопровождении учеников. Он похвалил капитана Тюрина, назвал его лучшим лечащим врачом.

- Профессор, – обратился к нему один из его учеников, – разрешите мне остаться здесь.

- Вы хотите поменять Петербург на горы?

- Здесь у меня будет много практики, я стану настоящим врачом.

- Молодец, честно говоря, будь я моложе, поступил бы так же.- Он обнял его. – Возьми инструменты. - Профессор передал ему один чемодан.

- Профессор, – обратился уже я, - мы солдаты, у нас нет денег, нет дорогих подарков, но нам так хотелось вас отблагодарить. Примите от нас в подарок этот пустяк, но он от всего сердца. Пусть он вам напоминает о проведенных днях на Кавказе.

Я протянул ему сверток. Доктор с неохотой развернул. Когда появился кинжал, лекарь сразу сдвинул брови и посмотрел на графа.

- Господа, выйдем на улицу. И вы, милостивый государь, тоже, - он ткнул пальцем в грудь графа. Доктор надел пенсне и еще раз посмотрел на кинжал. Я понял, что он догадывается о том, что это подарок Дюжева. Подойдя поближе к профессору, сказал:

- Извините, доктор, но мы солдаты - бедный народ. Мы не можем дарить дорогие подарки.

- Любезный, вы утверждаете, что это подарок ваш? - спросил он у меня, хитро взглянув на графа. - Вы хоть знаете, сколько он стоит?

- Конечно, знаю, - сказал я, - что ж мы тут, совсем тупые. Я в городе их на водку менял. Мне за такой кинжал бочку водки дали и две бочкивина, и деньги еще остались. Так что, мы тут цену оружию знаем, - гордо закончил я.

- Вы что, такие кинжалы на водку меняете? - Растерянно спросил профессор. - Этот кинжал стоит целого состояния.

- Казак, - обратился ко мне граф, - а нет ли у тебя еще такого кинжала для меня?

- Ой, господа, вы бы сказали пораньше, мы после боя их восемь штук нашли.

- И где они? - спросил граф.

- Где им быть? Вон, посмотрите, все солдаты пьяные ходят.

- Казак, вы - лапоть, в Питере за такой кинжал дадут хороший дом.

- Профессор, я не лапоть, и мы не в Питере, а в Чечне. И за такие кинжалы мы здесь расплачиваемся жизнями. И кому, как не нам, знать настоящую стоимость этого оружия. И хочу сказать, что ни один горец не отдаст свой кинжал живым, потому как эти кинжалы передаются по наследству от отца к сыну, от деда к внуку. Вы, профессор, наверняка повесите его на стену. Были бы у меня стены, и я повесил, но, увы, здесь я живу в палатках, а в них, как наверно, вы догадываетесь, стен нет.

- Спасибо тебе, казак, - он пожал мне руку, – в моей коллекции он займет достойное место и, пожалуйста, прости, если чем обидел.

Простился и ушел. Через минуту мы увидели, как из ворот выезжала карета профессора. Еесопровождали полусотня казаков. Граф молча стоял и в упор смотрел на меня. В его взгляде чувствовалась какая-то неуверенность.

- Ладно, Петр, расслабься и спроси. - Сказал я.

- Да что спрашивать, я же знаю, что это я тебе передал кинжал. Но, если честно, когда ты говорил, я стал сомневаться, что имею какое-то отношение к нему. Как тебе удается так убедительно обманывать?

- Я так не обманываю! Просто шучу! И на будущее, мы с тобой – друзья, и хочу тебя предупредить, язык у меня плохой, скажу - обижу человека, а потом жалею. Вот с Богданом мы на эту тему часто ругались. Не хочу, чтобы и с тобой то же было. Не будешь обижаться?

- Смотря, что скажешь. А за что ругались с Богданом?

- Да, мелочи, но он такой обидчивый, иногда хочу пошутить, развеселить его а получается что обидное слово сказал.

Я вдруг вспомнил про письмо из дома.

- Вот, письмо ему из дома пришло! Жена пишет.

- А ты прочитай ему, письмо из дома он услышит в любом состоянии.

Я пожал плечами. Мне показалась эта идея бредовой, но все-таки пошел к постели кума. Присел на стул, распечатал и начал читать. В первых строкахписьма Аленка сообщала, что родиламальчика – богатыря, четыре килограмма, что у них все хорошо. Я читал и радовался за Богдана. Вдруг меня толкнул граф:

- Смотри, - и показал на Богдана. Он лежал и смотрел на нас. В глазах его была сильная усталость.

- Богдан, у тебя сын родился, - тихо сказал я. Он мне моргнул и застонал. Я сбегал за Тюриным. Он осмотрел больного.

- Очнулся. Это очень хорошо. Сейчас ему нужен покой, так что ступайте отсюда. - Доктор строго посмотрел на нас. Мы быстро ушли.

- Послушай, Петь, я все хочу у тебя спросить, ты только не обижайся. Что ты тут делаешь? Я вот вижу по тебе, ну не военный ты человек. Мне почему-то кажется, что ты здесь из-за женщины. Я прав?

- Да, друг мой, ты прав! Я похвастался, что стану героем, и это слышали многие. А я – дворянин, и слово должен держать. И раз ты начал этот разговор, то прошу тебя мне помочь.

- Чем же, друг мой, я тебе могу помочь?

- Мой дядя приказал Евдокимову не пускать меня в бой, но тогда как я себе заслужу орден? А без него я не смогу вернуться в Петербург. Поможешь мне?

Я посмотрел на графа. Сначала подумал, что он шутит. Но видя его серьезное лицо, спросил:

- Как я могу тебе помочь?

- Ты должен взять меня в свою сотню. А там посмотрим, скоро Евдокимов начнет вытеснять горцев из Чечни. Он будет преследовать их, идя по ущелью. А вы, пока не придет к вам пополнение, останетесь здесь. Вот я и думаю, может, мы поедем и сами найдем отряд горцев и разобьем его?

- Сколько тебе лет?- грубо спросил я.

- Девятнадцать.

- Сразу видно, что ты ничего не смыслишь в военном деле. Друг мой, я не могу самовольно пойти в бой. Меня за нарушение приказа расстреляют.

- Тебя, пока я с тобой, никто не тронет.

- Ну, а если, не дай бог, с тобой что случится, то, что будет со мной?

- Ты боишься?

- Да нет, просто хочу придумать что-нибудь интересное, как нам всех обмануть.

- Так ты согласен?

- Согласен, только надо хорошо подумать.

Он обнял меня, благодарил долго. Для графа это было действительно делом чести. Но я боялся, что его молодой, горячий оптимизм станет помехой его же рассудка. Я не знал, как предупредить Петра об опасности, которая нависнет над ним, когда он выйдет в горы. После первых вражьих выстрелов я думал, что мой новый друг пожалеет о том, что приехал сюда, и про свой орден забудет, но сказать ему об этом сейчас, значит, сильно обидеть. Я для себя решил потихоньку ему объяснить, что он - не военный человек.

Мы шли вместе, граф весь сиял, он уже представлял себя героем.

- Петр, мне поначалу надо тебя научить, как саблей пользоваться, стрелять научить.

- О! Это было бы чудно! - Воскликнул граф. - Ты можешь мне преподать несколько уроков фехтования прямо сейчас.

Он вынул свою саблю и приготовился к бою. Я для себя решил, что мне надо сейчас его растоптать, внушить ему, что он не способен воевать, что это не его дело. Вынув свою саблю, я со всей решительностью набросился на него. Но уже сразу понял, что Пётр - отличный фехтовальщик. Он дрался не так, как я, и совсем не так, как нас учили натиском брать противника, не давая опомниться и нанося удары со всех сторон. Первые несколько минут, на мое большое удивление, граф с легкостью просто отбивал мои удары. Но вскоре перешел в наступление и просто не дал мне шансов. Его удары были поставлены не так, как я привык. Это был совсем другой бой. Я вытащил кинжал, он – тоже. Работая двумя руками, я кое-как выправил свое положение, но нанести хоть какой-нибудь перевес не было шансов. Но и Петр тоже не мог пройти в мою оборону. На нас стали обращать внимание, собиралась целая толпа наблюдающих. Нам это не понравилось, и мы остановились. Граф удивленно смотрел на меня и качал головой:

- Да, дружище, честно говоря, не ожидал я от тебя такой прыти.

-Да и я, признаться, думал, что за секунду тебя уложу, но ты владеешь приемами, которые мне неизвестны. Ты можешь меня обучить им?

-С большим удовольствием! Я покажу тебе все приемы, которые знаю. И хочу сказать тебе, мой друг, я взял шпагу в руки, когда научился стоять на ногах. Без преувеличений тебе скажу, что считаюсь одой из лучшей шпагой Петербурга, но как и где ты научился так владеть саблей?

- Дядя Богдана нас с шестилетнего возраста обучал военному делу.

- Николай, а тебе часто приходилось драться с горцами на саблях лицом к лицу? Расскажи мне о них. В Питере говорят о них, что дикари, что драться не умеют. Но почему тогда война идет столько лет? Почему их не могут перебить?

- Нет, друг мой, горцы - очень смелый и гордый народ, я не видел ни одного, кто бы сдавался в плен, они очень любят и уважают смелых врагов. И было много случаев, когда они отпускали из плена наших солдат, проявивших героизм. Но есть там и такие, кто люто ненавидит нас, они калечат наших, издеваются, пытают, и, скажу, таких там много. Так что, на будущее, не дай бог, но живым к ним лучше не попадаться. Хотя в твоем случае не знаю, ведь с тебя они могут взять приличный выкуп, а таких они оберегают.

- Нет, Николай, мне в плен не надо.

Кто-то издалека крикнул:

- Сотник, в штаб.

Я, поправив форму, быстро побежал. Около штаба стоял майор. Он быстро заговорил, вводя меня в курс дела.

- Так, слушай меня внимательно и запоминай. Сейчас будет совещание на тему завтрашнего выступления. Твоя задача. Помнишь, то место, где ты взорвал скалу?

- Помню!

-Так вот, у меня есть предчувствие, что Шамиль сделает там засаду после завала. Там есть возвышенность, если они в том местепоставят пушки, то это все, считай, их всех перебили. Так вот, твоя задача убедить генерала обследовать ту вершину. На нее трудно будет влезть, но, тем не менее, это надо сделать. И если все будет так, как я думаю, то коли дырку под второй крест.

- Ну ладно, хорошо, попробую убедить.

- Пошли тогда.

Мы вошли в штаб, где было сильно накурено. Генерал курил сигару и деловито смотрел в окно. Офицеры галдели, разговаривали кто о чем, в дальнем углу два поручика упражнялись в фехтовании, хотя и без того было тесно. Три казачьих есаула, наверное, сотники, держались посередине и почему-то из всех собравшихся они мне показались самыми умными. Есаулы были примерно одного возраста, их бороды, уже тронутые сединой, придавали всем троим очень серьезный вид. Майор, по-видимому, артиллерист, рассказывал другим, как ему удалось у персов перекупить Крупповскую пушку. Он очень гордился ею и с большим удовольствием рассказывал собравшимся уже, наверно, не первый раз, но офицерам ниже званием оставалось в очередной раз выслушивать этот рассказ и улыбаться. Евдокимов повернулся к собравшимся, посмотрел на часы.

- Господа, время, начну, пожалуй. Завтра с утра выходим и будем вытеснять горцев дальше, пока не вытесним совсем из Дагестана и Чечни. На протяжении всего пути здесь и дальше по перевалу по дороге нам будут попадаться горные аулы. Внимательно просматривать все дома, искать пленных. Они любят их прятать в замаскированные ямы. От кого будет пахнуть костром, арестовывать до выяснений. С местными, по возможности, не конфликтовать. Дозорной идет первая сотня.

Есаул щелкнул каблуками.

- У кого есть какие предложения, прошу говорить.

Генерал медленно осматривал всех, наконец, его взгляд остановился на мне.

- Ваше высокоблагородие, разрешите, – я вышел вперед, – сотник второй сотни Абрамов. Некоторое время назад я в том районе взорвал скалу и под ней похоронил сотню горцев, среди убитых был сын Шамиля. Горцы - народ мстительный и мне кажется, что засада будет вот в этом месте. - Я подошел к карте. – Вот в этом месте могила названного сына Шамиля и здесь же хорошее место для засады. С правой сторонына вершине горы есть ровная площадка. Если абреки скрытно от нас установят там пушки, то у них будет большое преимущество перед нами. Нам же останется под шквальным огнем отходить. Уйти удастся, поверьте не многим, так как мы будем на открытой местности, и кроме кустарников абрикосов в этом месте ничего нет.

- Какая там высота горы? - Спросил генерал.

- Метров двадцать.

- И ты ... - Он хотел назвать меня по званию, но не стал, - думаешь, что они смогут поднять туда пушки?

- Ваше благородие, в последнем бою горцы за три часа засыпали камнями балку глубиной десять метров. Что им стоит поднять туда пушки. Ведь их там тысячи.

- На сколько я понимаю в местности, те, кто будет там на горе с пушками, не смогут отойти, им просто некуда, и они будут обречены на гибель.

- Я служу недолго, но бывал уже во многих битвах и еще не видел горцев, отступающих без приказа.

- Что-то есть в твоих словах, мы, конечно, проверим ту вершину,но лично мне кажется это излишним. Вы, сотник, будете сопровождать нас, покажете то место. - Закончил генерал и распустил всех. Мы с майором вышли.

- Самоуверенный тупица! - Гневно сказал Семкин. - Ему дело говоришь, а он «тьфу». Майор ругался, размахивая руками. Так нас встретил граф.

- На кого так ругаетесь, господин майор?

Поручик был намного моложе и ниже в звании, но, наверное, из-за своей титулованной особы и сродни к командующему, держался на уровне. Майору это не понравилось, он круто развернулся и пошел домой, продолжая ругаться.

- Граф, я позволю вам заметить, что у этого майора орденов больше, чем у вас веснушек на носу. И впредь, друг мой, – я сказал уже мягче, - соблюдай субординацию. Он в полку пользуется большим уважением.

- Николай, - граф немного помялся, почесал затылок, – я сейчас догоню его и извинюсь.Он рванул бежать, я его еле остановил.

- Не надо его догонять, он поймет, что это я с тобой поговорил. Ты следующий раз так не поступай. Он действительно очень хороший человек. И еще он помогает нам с Дашей.

Мы присели на скамью, граф немного помолчал, потом спросил:

- Твою девушку зовут Даша? Я знавал одну Дашу в ставке главнокомандующего. Как-то я встретил очень красивую девушку, про нее рассказывали удивительные истории о том, как она переубедила большой отряд горцев идти к Шамилю. Восхищаясь ее смелостью, я просто не смог не подойти и не познакомиться с ней. А когда я с ней заговорил, то понял -она ангел. Она рассказала, как она разговаривала с горцами, мы с ней гуляли целый вечер.

Я понимал, что Петр говорит про мою Дашу, но хотел дослушать до конца.

- Утром я пошел опять к ней. Она жила в центре города, в большом доме, с женщиной, у которой был ребенок. Этот ребенок меня на порог не хотел пускать.Но вышла Дашенька, она сказала, что встречаться нам больше не надо, что обручена. Но я не имел на нее вида. С ней было просто приятно общаться. Больше я ее не видел.

- Женщину, которая жила с ней, звали Катерина?

- Катерина Павловна.

- Это, брат, моя Даша.

- Правда? – воскликнул радостно граф, – слушай, как я за тебя рад, она воистину ангел. Она такая красивая, у нее такой приятный голос.

Граф ее хвалил, а я только улыбался. Мне было так приятно.

- Каково ее происхождение? - Спросил резко граф. -Ты говорил, она - графиня. Но она не представилась ею.

- Ее отец - декабрист!

- Все понятно, у многих такая судьба.

- А как ее фамилия?

- Она урожденная графиня Дашкова.

- Ого! - удивился граф. – Я со своим происхождением и сидеть рядом с тобой не могу. Граф встал.

- Ладно, Петь, ты хоть не выпендривайся, сиди, это она графиня, а не я.А я, вон, посмотри, - и брезгливо показал на свои погоны.

- Ничего, мы и звание твое повысим, это, поверь мне, я смогу. Ты расскажи, что там в штабе было.

- Мы с майором думаем, что горцы сделают засаду, и я указал им место. Но генерал как-то невнимательно отнесся к моему предостережению. А я, поверь, шкурой чую, что засада именно там.

Я встал, заходил взад – вперед, нервно говоря какие-то фразы.

- Брат, мне говорили, что Евдокимов - отважный генерал. Я сам не видел, как ты понимаешь, но про него говорили, что он отважно ходил в бой впереди кавалерии, и что страха он не знает. Да что мы будем гадать? Завтра посмотрим, что будет.

- Я буду его сопровождать до того места. Ну, ты прав, завтра посмотрим, кто был прав.

Мы еще долго говорили про засады, про Дашу, пока не начало темнеть. Ночи стали совсем холодные, спать приходилось, накинув на себя много вещей. Сильный, пронизывающий ветер продувал насквозь палатку. Казаки, прижавшись друг к другу, спали. Но казаков в палатке было меньше половины, а до битвы места всем не хватало. Я проснулся рано, еще только начинало светать. Мне вспомнился дом, родители, братья, и грустно стало на душе, меня еще беспокоило состояние Богдана и Остапа, хотя Тюрин убеждал, что их жизнь вне опасности. Солома была старая, ее давно не меняли. Мне всю ночь что-то мешалось, я хотел поправить и наткнулся на мешок с золотом. Я совсем забыл про него. И сразу решил встать, отнести майору. Пусть он им распорядится, как пожелает. Выйдя на улицу, мне сразу в лицо дунул холодный ветер. В воздухе стояла какая-то сырость, и одновременно было очень холодно. Мне показалось, что сейчас даже холодней, чем когда лежит снег. Застегнувшись на все пуговицы, угнувшись от ветра, я шел к дому майора. Он увидел меня в окно и сразу открыл дверь.

- Заходи. Молодец, что пришел. Я только сам хотел к тебе идти. Давай я тебе сразу все объясню, слушай внимательно. – Майор удобно уселся в кресло, закурил папиросу.- Когда подойдете к тому месту, посмотри в бинокль. Если там голые скалы, то, значит, там нет засады. Но если там деревья, значит, туда идти нельзя, на голых скалах никакой растительности нет, понял?

- Так точно. Сергей, я вот тебе принес. - Я достал мешок с золотом и положил на стол. – Я думаю, что вы лучше придумаете, что с ним делать.

- Что это? – Майор развязал мешок и высыпал содержимое на стол. Звон золотых монет пронесся по всей комнате. – Ни хрена себе, - вырвалось у майора. Он рассматривал это золото. Ему давно не приходилось видеть такую кучу денег.

- Атаман дал? - Вдруг спросил майор.

- Да, он, я сначала хотел на эти деньги угостить всех, но что от этого толку? И решил отдать вам.

- Мне нравится, как ты со мной разговариваешь: то вашбродь, то Серега, - со смехом сказал Семкин.

- Просто я вас сильно уважаю!

В гарнизоне послышался сигнал к выступлению. Мы попили чай и простились.

- Давай, иди за конем, тебе сейчас не надо опаздывать. Запомни, твоя обязанность: проводить до того места и поворачивай обратно, можешь без доклада. На вот еще что.- Он протянул мне трубу. - Она старая, но намного лучше бинокля, она тебе пригодится.

- Слушаюсь! - Сказал я и побежал в конюшню за Свистом. Он стоял в самом конце. Но стоило мне только приоткрыть дверь и войти внутрь, как мой конь учуял меня. Он забился, забегал, радовался моему приходу. Подойдя к нему, я похлопал своего четвероногого друга по шее, приласкал. Я чувствовал - он рад, что я живой, что пришел за ним. Своей головой Свист прижал меня и не отпускал. Я понял, что он чувствовал: что была битва, что переживал за меня, а я так и не пришел к нему. Накинув седло и наспех обуздав, я пошел к выходу. В конюшне была такая тишина, даже стоявшие кони, затаив дыхание, только взглядом провожали нас. Я смотрел им в глаза. Они, как люди, смотрели и как бы спрашивали: где мой хозяин, почему он не приходит. Мои глаза остановились на коне в яблоках. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на меня в упор. Из его глаз текли слезы. Я подошел к нему, погладил. Орловский рысак опустил голову. Раньше не проходило дня, чтобы полковник не сделал хоть бы один круг на нем. Лорд стоял и плакал. Мое сердце разрывалось. Вот, казалось, животное, но сколько в нем чувств! В ином человеке столько нет. Я пошел по проходу, смотря вниз, чтобы не встретить их глаз, но чувствовал на себе их пристальные взгляды. Выйдя на улицу, я не мог отдышаться от всего увиденного. В таком возбужденном состоянии меня встретил граф.

- Что с тобой? - спросил он, смотря прямо мне в глаза.

- Они как люди, все понимают. Они, наверно, даже лучше людей.

- Николай, тебя генерал ждет!

- Ладно, пошли.

Я не сел на коня, а просто вел его рядом. Издалека я видел, как готовились офицеры выезжать. Перед воротами стояли казаки, во главе их сидел на хорошем скакуне тот самый есаул, которого генерал назначил дозорным. На нас взглянул генерал, и в этот момент граф подошел ко мне, обнял, расцеловал. Я понял, что он это сделал специально, чтобы генерал видел его расположение ко мне. Вскочив на коня, я подъехал к есаулу.

- Здравствуй! - поприветствовал его я.

- Здорово, коль не шутишь. Поехали что ли, тебя ждем.

- Да, уже можно, езжай, есаул. – Деловито сказал я. Есаул злобно посмотрел на меня, потом на графа и, молча, тронулся в путь. Рядом с гарнизоном на ровной площадке стояли десятки палаток. По ним я примерно подсчитал, что у генерала порядка двадцати тысяч солдат. Умело воюя с ними, можно всех этих мюридов перебить.

Ветер немного стих, и пошел снег. Он медленно, как бы не спеша, падал, ложась на землю и сразу таял. Была зима, снег не должен таять, но из-за теплого климата, а может, от того, что земля эта за годы войны настолько пропитана кровью, что снег не хочет на ней лежать. Снег таял и на дороге превращался в грязь. Ноги моего Свиста утопали в грязи, но он гордо шел вперед, не обращая внимания на погодные условия. Наше войско растянулось на многие километры. Телеги не проезжали, колеса утопали в грязи. Надо же, стояла хорошая погода, а как тронулись в путь, так испортилась. Снег сменил дождь, и с той поры мы уже не ждали от погоды ничего хорошего. Дождевые тучи затянули все небо. Одежда промокла, стоял страшный холод. Но мы продвигались вперед, перенося все тяготы нашей нелегкой службы. К концу дня мы прошли чуть больше половины всего пути. Найдя в ущелье место по шире, мы остановились, развели костры и немного согрелись. Генералу поставили палатку, там у него было тепло. А мы здесь согревались, чем могли. Есаул отправил вперед, в караул, чтобы если что, предупредить об опасности. Недалеко я увидел маленькую пещерку. Мы с есаулом и еще с десятком солдат поместились там, разожгли костер. Я смог высушить всю одежду. Поспал часок. С рассветом меня разбудил есаул.

- Тебя как зовут?

- Николай.

- Тезка мой будешь, пойдем поговорим.

Мы вышли на улицу. Дождь прошел, но все равно было пасмурно и холодно. Хорошо, что я высушил свое белье.

- Николай, ты действительно думаешь, что нас засада ждет?

- Да, наверняка, наш майор не первый год воюет, он со мной согласен. Горцы мастера на засады, если не в этом месте, то в другом.

- Тут я с тобой согласен, бывал я в таких местах, однажды чудом ушел,- сказал есаул, - Коль, ты мне скажи, ваш генерал, какой он?

- Да как тебе сказать, вроде ничего, бесстрашный, может в бой с шашкой на голо впереди всех идти. Но очень любит в предателей играть. На службе у него состоял ... даже не знаю, как эту тварь назвать, не человек вовсе, а Хряк, как и есть, у него фамилия такая.

- Онуфрий Онуфриевич!

- Ты тоже слыхал?

Я показал ему свои ногти, которые мне покалечил Хряк. Есаул показал мне свои, его ногти были так же покалечены, даже пальцы совпадали.

- Коль, а ты случайно не знаешь, куда делся этот Хряк? Он пропал, когда от вас ехал.- Есаул внимательно на меня посмотрел.

- Да какая разница, главное, что эта тварь больше не будет людей мучить.- Я посмотрел на свои ногти. Хорошо, что Богдан его грохнул, подумал я, сколько людей он спас от пыток, но есаулу рассказывать ничего не стал.

Издалека кто-то крикнул:

- По коням, рысью – марш!

Дорога была еще грязной. Но я хотел только одного - чтобы не было дождя. Тронулись в путь, без дождя мы двигались быстрее. К обеду мы подъехали к тому месту, стали ждать, пока подтянется вся сотня. Еще издали я увидел: на белом коне ехал к нам генерал. Остановившись, он зло посмотрел на меня и грубо спросил:

- Ну, где?

- За этой скалой, - так же коротко сказал я.

- Ну, поехали.

Проехав немного, мы въехали на место нашего обвала. Там до сих пор валялись куски одежды. В одном месте, на остром камне, еще осталась запекшаяся кровь, на краю скалы я увидел несколько валявшихся в куче испорченных винтовок, кинжалов и сабель. Казаки ехали по месту обвала и только качали головой. Но в мою сторону смотрели одобрительно.

- Сотник, сколько же ты пороху положил под скалу? - спросил генерал.

- Два мешка. Мне надо было завалить весь проход, чтоб горцы не смогли преследовать нас. Евдокимов покачал головой. Подъехав к тому месту, мы посмотрели на всю долину. Она была широкой, густо поросшей растительностью. Если бы было лето, то там, за листвой, можно было спрятать тысячи солдат. Но зимой без листвы сверху все хорошо просматривалась.

- Ну, поехали, показывай. - Сказал мне генерал.

Евдокимов тронулся первым. Выехав за скалу, он посмотрел на скалы.

- Ну, я так и думал, что тут никого нет, наш урядник в офицеров играет, - сказал генерал. Он ждал, что казаки поддержат его смехом, но никто не засмеялся.

- Ваше высокоблагородие, я не понял, вы что их не видите?

- Нет, не вижу. - Генерал посмотрел в бинокль. Но, как ни всматривался,ничего не увидел.

Я посмотрел в трубу, что дал мне майор. На скале, о которой предупреждал меня майор, были кусты, а их там не должно быть. Значит, они хорошо запрятали пушки. Труба действительно была очень хорошей, в нее было видно, что кустарник был сделан руками человека, как ширма.

- Там на скалах просто растут деревья, и никаких горцев там нет, - грозно сказал генерал.

- Иногда я видел, как растут деревья на голых скалах, но никогда не видел, чтоб они сами обвязывались виноградной лозой. - Я протянул трубу генералу. Взяв ее, он долго всматривался в скалы, потом выкрикнул:

- Вижу, вижу! Так, и что нам теперь делать? Советуйте, казаки!

Генерал спросил у казаков, но они все уставились на меня: что я скажу и что посоветую.

Генерал тоже взглянул на меня.

- Господа, в сложившейся обстановке могу посоветовать ждать. И считаю, что это единственное правильное решение. Могу объяснить. Ночью можно на них напасть, но будет ли это результативно, я сильно сомневаюсь. В том плане, что высота данной скалы примерно метров двадцать, среди нас, думаю, немного найдется скалолазов. А тех, которые найдутся, скоро перебьют. Так что, это отпадает. Артиллерия нам не поможет. Здесь, на этом узком участке дороги мы можем поставить не более пяти пушек, а в нас будут палить не менее десяти. Мое предложение – выждать. Но сколько у них там еды осталось? Я думаю, что не так много. Неделю - две подождать, и они сами слезут. Еще предложение: ночью мы можем переходить небольшими отрядами на ту сторону, да и днем по одному человеку они палить из пушек не будут. Так мы сможем продолжать наступление. Но если на той стороне нас ждет еще засада, вот здесь будет совсем плохо.

Генерал слушал мое выступление с открытым ртом. Ему очень понравилось, он немного покивал головой, потом, обращаясь ко мне, спросил:

- Есаул, какое у вас образование?

- Гимназия с отличием и все, только я не есаул.

- Нет, я не ошибся, есаул.

Я так сильно растерялся, что забыл даже поблагодарить генерала. Генерал развернул коня и быстро поскакал назад, где было остальное войско. Ко мне подошел есаул.

- Поздравляю, есаул, - и протянул мне новенькие погоны есаула.

- Спасибо, тезка, но ты, наверно, себе готовил. Твои вон старые.

- Ты, друг мой, нас всех от смерти спас, для тебя ничего не жаль.

Генерал поступил так, как я советовал. Ночью мы по несколько человек переходили долину. Изредка по нам стреляли, но ощутимого урона нанести не могли. Днем лихие казаки проносились по дороге с большой скоростью. Целую неделю понадобилось казакам и пехоте, чтобы перейти долину. Не мог перебраться только обоз. Последним уезжал генерал. Остановившись, он еще раз поблагодарил меня. Я остался с обозом и сотней армянской милиции. Мы вели наблюдение за врагом круглосуточно. На третий день они предприняли попытку спуститься со скалы, но мы вовремя их заметили и перебили. Больше со скалы никто не спустился. Мы им выкрикивали, чтобы они сдавались, но ни один горец не захотел сдаваться в плен.

Глава 12

Глава 12

К концу недели я залез на скалу. Там из тридцати горцев оставались в живых десять. Они были обессиленные, один аксакал из последних сил достал кинжал и зарезал сам себя. Девять оставшихся пытались сделать то же, но у них просто не было сил. Горцы только просили добить и не брать в плен. Я был тронут такой силой воли, оставил им всю воду, что у меня была, и отдал все сухари.

- Пейте.

Но они не трогали воду, пока я спускаться со скалы. Внизу я сказал, что там все мертвы. Сел на коня и поскакал обратно. Я был потрясен храбростью горцев, которые погибали без воды и пищи, но не сдавались в плен.

В гарнизон я добрался ближе к вечеру. Свист нес меня домой с ветерком, не чувствуя усталости. У ворот я встретил Макаревича. Тот сильно обрадовался, увидев меня, а увидев мои погоны, просто обомлел.

- Ну, эти-то погоны мы должны обмыть.

- Да обмоем, какие проблемы. Саш, будь другом, отведи коня в конюшню.

Но вдруг Макаревич стал серьезным.

- Извини, есаул, но я не могу. У меня сердце не выдержит.

- Поверь, я тоже не могу туда зайти. Я, когда Свиста брал, там полковника конь, как человек, смотрит.

- Ладно, есаул, давай, отведу. - Макаревич с неохотой взял моего Свиста и повел в конюшню. Я же бегом побежал в лазарет посмотреть больных, да погонами похвастаться.

Зайдя в лазарет, я увидел, как граф кормит Богдана из ложки. Я потихоньку подошел сзади и сказал:

- Богдан, тебя граф кормит, кушай хорошо.

Но Богдан перестал есть, отвел глаза, ему стало почему-то очень стыдно. Граф давал ему еду, но он отворачивался. Это сильно разозлило графа.

- Знаешь, Николай, - обратился он ко мне, – ты откуси себе язык, тебе самому жить станет легче.

Граф со злостью сунул мне тарелку с супом, суп разлился мне на одежду. Он толкнул меня плечом и вышел.

- Подойди,- сказал мне Богдан. Я сел на стул рядом. – Он за мной горшок выносил. - И опять отвернулся.

- Может, и впрямь откусить себе язык, как сказал граф.

- Он что, в самом деле – граф?

- Да, в самом деле, и я его обидел.

- Да, кум, ты его действительно обидел, он две недели от меня и Остапа не отходил, тебе надо извиниться.

- Остап как?

- Остап плохо, но Тюрин сказал, что выздоровеет. Но ему долго лежать здесь.

- А тебе?

- Я – хорошо, но еще руки плохо работают. Левая еще так-сяк, а правую совсем пока не чувствую. Кум, а он правда граф?

- Эх, - я почесал затылок, – и вправду, пойду к нему извиняться.

Граф сидел на скамейке, по нему было видно, что еще злится.

- Петь, пойдем Остапа перевернем, быстрее.

Он сначала встал, но потом косо на меня посмотрел и опять сел. Я присел рядом.

- Петь, ну на что ты обиделся? Ну, ты что, не граф?

- Граф.

- А что я обидного сказал? Если что-то тебя обидело, то я прошу прощения. Не со злого умысла, а с языка болтливого.- Я его обнял.

- Да уж, язычок у тебя и впрямь длинный.

- Петь, если хочешь, я его откушу! Только скажи.

- Ладно, потом откусишь, как мне рассказывали для тебя это дело привычное, сначала расскажи, как там было. Судя по твоим погонам, засада была. Ну, пойдем к друзьям, там всем расскажешь.

Я хотел рассказать поближе к правде, но меня опять понесло. Но только из-за раненых, чтоб поднять им боевой дух. Не рассказал я им только про тех абреков, которых отпустил. Но они у меня не выходили из головы, я думал, вдруг они попьют мою воду, поедят моих сухарей и жахнут из пушек по нашим. Закончив рассказ, я пошел к дому майора. Семкину уже доложили, что я вернулся и, вскипятив самовар, он поджидал меня, сидя у окна. Я постучал. Открыв двери и глянув на мои погоны аж подпрыгнул.- Все правильно я рассчитал. Проходи, уже чай готов, рассказывай.

Ему я рассказал все как на духу, даже про тех абреков.

- Сергей, они не выходят у меня из головы. Что, если они немного окрепнут и пальнут из пушек, а?

- Их было девять, примерно по сколько им было лет?

- Те, что помоложе, попытались уйти, остались - в годах.

- Тогда не переживай, эти не пальнут. Горцы - честный и гордый народ. Но вот пушки наверняка испортят, а мне они пригодились бы.

- Может, съездить туда, проверить.

- Да, боюсь, придется.

Майор глотнул чаю и ушел в свои мысли. Он думал с час, забыв про меня. Он то закрывал глаза, то открывал, то принимался рисовать какой-то план. Мне было неловко находиться в доме хозяина, который не обращает на меня внимания. По стеклу вдруг забарабанил крупный, с голубиное яйцо, град. Стёкла едва не разлетались, но Семкин, как будто и не слышал. Я хотел уйти, но любопытство одержало верх, мне было интересно, что придумает майор. Я стал чувствовать себя в доме, как хозяин. Подложил в самовар дровишек и вскипятил чай, заварил себе покрепче, так как сильно хотелось спать. Потом достал из шкафа сахар, сел в удобное кресло и стал, наслаждаясь, пить чай. В этот момент мне хотелось представить себя графом. И я представил, как за мной ухаживают слуги, а я им даю указания.

- Из тебя, Коля, получится хороший дворянин.

Я вдруг вскочил с кресла, облившись чаем.

- А из тебя - плохой хозяин. Ты забыл про гостя, - со злостью сказал я.

Он смеялся, закатываясь, не переставая. Я встал и вышел. Проходя мимо окон, я еще слышал смех майора. Представил себе ту картину, что увидел Семкин: как я руководил прислугой, и самому стало смешно. Под ногами хрустел град, он все еще продолжался, больно ударяя по мне. Но вскоре он перешел в дождь. Я зашел в палатку. Казаки, разведя костер посередине, кое-как согревались. Устроившись поближе к костру и накрывшись всем, что было, я быстро уснул. Проснулся от сильного холода. Высунув нос, я огляделся: в палатке никого не было, рядом со мной стояла тарелка с кашей. Кто-то из казаков принес мне ужин. Из моей тарелки ела большая крыса, она осторожно посматривала на меня и с удовольствием размахивала хвостом.

- Что, нравится? - заговорил я с ней. Но крыса, вильнув длинным хвостом, побежала в другой конец палатки. Я с неохотой встал, выглянул на улицу. Там шел дождь со снегом. Мрачная погодка. Куда пойти погреться? К майору? Опять смеяться будет. Пожалуй, пойду к Павлову, у него большая комната и печка. Я бегом, чтобы сильно не намокнуть, пробежал через плац к дому капитана. Войдя в сенцы, я услышал смех. Отворил потихоньку дверь. В комнате сидели мои казаки, капитан им рассказывал что-то смешное.

- Разрешите, вашбродь? - спросил я.

- Да, урядник, заходи.

- Что? - с обидой в голосе сказал я и, как будто нечаянно, показал погоны. Капитан удивленно покачал головой.

- Так, давать звания может только генерал, значит, засада была?

- Так точно, была.

- Ну, проходи поближе и рассказывай все по порядку.

- Ну, дело было так, – начал я деловито, – дорога была тяжелая, грязь. Их войско не чета нашему, они сразу завыли, мы не пойдем дальше, грязь кругом непролазная, дождь. Генерал их уговаривал, револьвером угрожал, а они - ни в какую. Ну, Евдокимов уговорил меня поговорить с солдатами, как героя. Выступил я перед ними с пламенной речью, рассказал, как мы врага били, не щадя живота своего. Двум - трем в морду дал. И казаки встали, за ними - артиллерия, потом пехота, так я всех поднял. Тронулись в путь. Генерал, приставучий такой, мне сразу есаула дал, ну, за то, что я его войско поднял. К утру следующего дня дошли до долины, генерал хотел казаков пустить. Я насилу успел остановить, говорю, куда же ты, мудак, прешь, ведь ты же - генерал, ты сначала подумать должен, а потом казаков на смерть пускать. Здесь, говорю, наверняка засада. Проверили, пустили разведку и точно, засада. Ну, генерал благодарить меня принялся, руки мне целовать, что я их от смерти спас, оставлял меня в своем штабе, сразу капитана давал. Но я отказался, говорю, что моя сотня лучше всей вашей армии. Вот, согласился только на есаула. И то, чтобы не обидеть старика.

Я говорил очень серьезно, казаки, конечно, понимали, что я шучу, что в моем рассказе лишь только доля правды, но где эта доля, никто не знал, и погоны есаула подтверждали это. И еще мне больше всего нравилось что звание есаула приравнивалось к званию капитана, лишь только его возраст, мне не позволял с ним в разговоре не соблюдать субординацию.

- А где они сейчас?

- Дальше по ущелью пошли.

- А про засаду как ты узнал? - Спросил Вилонович.

- Это не я, это их майор Семкин вычислил.

- Теперь, кажись, правду говорит. - Заговорили казаки. - Ты хоть скажи, как узнать, когда ты правду кажешь, а когда - нет.

- Ну, это просто. Если вот в такой обстановке, то немного преувеличу, а если тема серьезная, то никогда. Ну, а врать с детства не люблю. А особенно, когда мне врут.

Мы сидели долго, все вспоминали и рассказывали смешные истории из жизни. Потом здесь же, на полу, но в тепле, все уснули.

Утро следующего дня опять было дождливым и холодным. Я все думал, как там ребята с генералом в такую погоду воюют. Нам здесь было плохо, а как им там приходится. Караульных меняли через каждый час и давали им хорошо просохнуть.

Только через три дня закончился дождь и ветер. Понемногу стало выходить солнце. Все вокруг затянуло туманом так, что в двух шагах ничего не было видно. Где-то высоко кричал коршун, прося еды. С тех пор, как в этих горах началась война, коршуны, наверное, питались только человеческим мясом, которого было предостаточно. Шакалы, чуя человеческое мясо, раскапывали свежие могилы и вместе с коршунами и другой тварью поедали людей, не обращая внимания, кто он - православный или мусульманин, им было безразлично. Надев сапоги, я вышел на улицу лужи стали меньше, но грязь была такая, что с трудом поднимались ноги. В дали послышался скрип ворот, я стал вглядываться на противоположную сторону гарнизона, в ворота вскоре показались лошадь она за собой тянула тяжелую пушку за ней показалась другая потом третья. Мне стало понятно что это Семкин дал приказ забрать пушки со скалы, на душе стало легче, меня терзали мысли что горцы увезут пушки или их испортят, но теперь все хорошо. С прекрасным настроением я прямиком пошел в лазарет навестить друзей. Как только я открыл дверь, все больные громко засмеялись. Мимо меня прошмыгнул в дверь, держа рот, чтобы не смеяться, Доценко. Я внимательно оглядел всех, выждал паузу и потом спросил.

- Ну, и что вам здесь рассказал этот трепло?

Больные, санитары еще громче засмеялись. Богдан смеялся, хотя было видно, что ему больно. На его кровати сидел граф и заливался от смеха. Остап, не понимая, что происходит, смотрел на всех с удивлением. Я подошел к Остапу, поправил ему подушку, присел рядом и спокойно стал ждать, пока они успокоятся. Первым успокоился граф. Он с серьезным видом спросил:

- Николай, дружище, расскажи своим товарищам. Мы за тебя очень переживаем. Генерал, когда тебе руку целовал, он тебе не повредил ее?

Все опять засмеялись, тяжело больные и те смелись, превозмогая боль. Насмеявшись, они уставились на меня, ожидая ответа.

- Друзья мои, у меня нет сил, смотреть как вы выносите вашу боль, которая сидит в вашем израненном теле, и я от всей души рад, что вы, смеясь, хоть на одну минуту забыли о ней.

Графу очень понравилась моя речь, он одобрительно кивнул и показал большой палец. Я посидел с Богданом, пока меня не вызвали к майору. Семкин сидел за столом, где раньше сидел Степанов. Его окружали все наши офицеры, сотники.

- Господа, - начал майор, – хочу ввести вас в курс дела. Пришел пакет от главнокомандующего. На днях прибывает к нам новый командир полка и новое пополнение. Нам дается два месяца на обучение новичков и, как говорится, смело в бой. Обучением займется капитан Павлов, так как пополнения будет больше тысячи. Все офицеры части должны помогать Павлову в обучении. Ну, вот и все, что я хотел сказать, подробностей я и сам не знаю.

- Сергей Александрович, а почему не вы будете командовать нами?

-Я сам не захотел, поверьте, господа, мне лучше командовать моими пушками, чем полком. И, честно говоря, не могу я простить генерала за то, что он оставил нас наедине с врагом без патронов. – Майор достал папиросу, закурил, выпустил дым. – Ладно, господа, ступайте. Абрамов, останьтесь, ты будешь меня сопровождать на прогулке.

Я посмотрел на майора, но он сидел, смотря в потолок и курил, выпуская кольца. Он так делал, когда был в хорошем настроении. Я ждал, пока он скажет сам, зачем ему эта прогулка. Но он продолжал пускать кольца в потолок. И я не мог понять, отчего у него хорошее настроение. Вдруг он, посмотрев на часы, как бы проснулся.

- Что ты стоишь? Иди коня седлай! - Крикнул он мне и сам засобирался.

- Сергей, а в чем дело? Куда мы едем?

- Есаул, будешь вопросы задавать, когда я разрешу.

- Слушаюсь, ваше благородие.

Я вышел и по дороге в конюшню все думал, какой Семкин непредсказуемый, не поймешь его. То, как брат родной, то орет ни за что. Сейчас на прогулку собрался. Какая ему в такую погоду прогулка! Но больше всего я боялся заходить в конюшню. Казаки моей сотни носили дрова в палатку.

- Казаки! - позвал я.

Казаки бежали ко мне, еле поднимая ноги, на сапогах налипла грязь, они стали неподъемными.

- Браты, кони застоялись, погоняли бы вы их.

- Ладно, погоняем.

Все дружно пошли в конюшню выгонять коней. Увидев своего, я свистнул. Свист резво подбежал, он радовался: то подпрыгивал, то лягался.

- Что, Свист, застоялся? Поехали, покатаемся, хотя погодка не удалась. Но что поделаешь, нашему командиру в голову взбрело, значит, надо.

Надев на него седло, очистив ноги от грязи, я запрыгнул на своего любимца. Свист, не дожидаясь команды, полетел к выходу, где уже стоял майор.

- Есаул, вы, я смотрю, не очень торопливы, я вас уже жду. Может, погоны мешают, то я могу их убрать.

Я, скрепя зубами, молчал, все мое нутро подсказывало, что он говорит не со зла, а по шутке, но очень дерзко, и мне это не нравилось. Шутки у него были такие же тупые, как у меня. Я его уже начал понимать, когда он шутит, а когда - нет. Вот сейчас он называл меня на «Вы», значит, по всей видимости, что-то задумал, но что. Я смотрел ему в глаза, но майор отворачивался, и мне казалось, он смеется. Мы проскакали аул, с бугра можно было увидеть поле битвы, могилы наших солдат. Майор остановился, снял фуражку, перекрестился.

- Вот наше поле Куликово, враг ломился, рвался пройти через нас. И где он сейчас? Бежит.

Майор посмотрел еще на могилы, перекрестился, надел фуражку. Не доезжая города, мы увидели, как несколько людей, похожих на армян, строили что-то, похожее на крест. Мы подъехали к ним.

- Доброго вам здоровья! - сказал Семкин. - Что мастерите?

Вперед вышел самый пожилой из них.

- Да, вот, уважаемый, хотим вашим солдатам крест поставить. Ведь получается так, что они нас тоже спасли. Если бы мюриды прорвались, нас бы всех порешили, ведь там было много турок, а они нас в живых не оставляют, мы от них не знаем, куда бежать.

- Спасибо, уважаемый, что помните наших павших товарищей, но крест у нас тоже готов, и завтра мы будем ставить его, - сказал майор.

- Этот крест будет от нас, армян. Да и не только здесь живут много тех, кто хочет жить с русскими.

- Спасибо, уважаемый, от всех солдат спасибо, – майор поклонился аксакалу. Мы тронулись дальше, тот аксакал еще долго смотрел нам вслед. Дорога в городе была еще хуже, на улицах стояла непролазная грязь. Посередине улицы пожилой армянин застрял на телеге, его старенькая кобыла просто не могла выдернуть свою тяжелую ношу из грязи, телега по ось увязла. Но армян хлестал лошадь и ругался. Майор не выдержал. Подъехав к нему, замахнулся на него.

- Ты по что, гад, кобылу бьешь, коль сам в грязь заехал? А ну, щас, я тебя кнутом. Вылась, гад, с телеги и сам толкай.

- Я не понимай, я не понимай, - закричал армянин, слезая с телеги и подталкивая ее. -Я не понимай.

- Вот видишь, брат есаул, с кем нам жить приходится. И кого защищать. Одни нас любят и боготворят, а другие боятся и презирают - Майор, сказав это, задумался. Он ехал медленно и о чем-то думал. Он был весь в своих мыслях. О ком думал, мне было не понятно. Может, о семье, а может, о местном населении.

- Здравствуй, командира, - сказал пожилой армянин, снимая шапку.

Я тоже с ним поздоровался, но майор никого не замечал, он ехал и никого не видел. Когда закончился город, и рядом проплыли последние дома, майор стал просыпаться. Он огляделся, посмотрел назад, как бы убедившись, что город остался позади.

- Николай, скажи, как они тебе?

- Кто?

- Да эти вот. - Семкин махнул в сторону города.

- Я, честно говоря, сам не знаю, как к ним относиться. Одни у меня вызывают огромное уважение, другие - сильное презрение. Даже враги, с которыми я воевал, вызывают уважение. Ведь ни один из горцев не отступил без приказа, даже когда к нам пришли войска Евдокимова. Они оставались на поле боя и смиренно ждали приказа. А те горцы, которые дрались с Куклой и с атаманом, ведь они могли зарубить атамана, когда ранили Куклу или просто застрелить обоих. Ведь у горцев были патроны, но зная, что у Куклы и атамана их нет, и они пошли гулять от отчаянья, отбросив винтовки, взяв в руки свои ятаганы, пошли на смертный, но честный бой и, теряя своих товарищей, они не стреляли. В этом случае я их уважаю.

- Я с ними воюю уже много лет, - начал свой рассказ майор, - и, признаться, сам их до сих пор не знаю. Ты правильно заметил, они - отважные воины. Но есть и такие, которые казнят наших солдат, продают и насилуют наших женщин. Вот та сволота, да каких свет не видел, и уверяю тебя, они не будут драться с нами в открытом бою. Они - трусы, и не достойны уважения. Но дисциплина у них, ты правильно заметил, не то, что наша!

- Чем же наша дисциплина хуже? - возмутился я.

- Они выполнят любой приказ, даже на смерть идти.

- Я что-то не помню, кто нарушал ваш приказ. - Возразил я с обидой в голосе.

- Да, вот ты, например, готов выполнить любой мой приказ?

- Я – солдат, и обязан это сделать.

Майор осмотрел все вокруг, потом долго смотрел на парящего орла, который, казалось, просто завис в небе, не маша крыльями, он просто парил, выбирая себе добычу на земле. Но вдруг орел камнем сорвался вниз. На земле чабан мирно пас стадо овец. Увидев орла, он закричал, замахал руками, но не смог помешать орлу унести ягненка. Орел взлетел со своей тяжелой ношей. Ягненок какое-то время еще дергался, потом затих. Мы долго смотрели за сильной птицей, пока она не скрылась в горах.

- Ну, что, казак, - продолжил Семкин, – вот ты сейчас готов выполнить мой приказ, даже самый невероятный.

- Готов.

- Ну, тогда слушай приказ. Вот видишь, едет карета, это, наверняка, турок везет своих жен. Так вот, останови, зайди в карету и поцелуй всех, кто там находится.

- И турка?

- Да! И турка.

- А его жены, они в чадре.

- Целуй чадру.

Я представил себе такую встречу с поцелуями, и мне стало противно. Но делать нечего. Приказ есть приказ. Я поехал потихоньку, поначалу думал, что майор остановит меня, но отъехав от него на приличное расстояние, я понял, что он не остановит, и придется целовать этих мерзких турок. Вдали показалась карета. Она была запряжена двумя старыми лошадьми, которые еле передвигали ногами. Впереди сидел старый кучер, он не в карете, а значит, его целовать не надо. Карета приближалась, и все противней мне становилось. Надо было сразу отказаться, но теперь я уже поехал, значит, согласился и назад хода нет. Пришпорив коня, полетел навстречу своему позору. Сзади послышался топот. Оглядываться я не стал. Я понял, что это догоняет меня майор. Поравнявшись с каретой, я крикнул:

- А ну, стой!

Извозчик сразу остановился. Я решил, пока майор далеко, может, не всех целовать придется. Соскочив с коня, я быстро подошел к карете и открыл дверь.

- А ну, вылась! – крикнул я. Кровь хлынула мне в лицо, на секунду мне показалось, что я потерял сознание. Из кареты на меня испуганными глазами смотрела Даша. Узнав меня, она прыгнула мне на шею. Медленно приходя в себя, я прижал ее к себе и не хотел отпускать. Мы целовались, никого не стыдясь. Даша плакала и что-то говорила, потом подергала меня за усы. Подъехавший майор, как бы привел меня в чувства. Я вспомнил, что обещал Семкину. Оставив Дашу, я поднял высоко над головой его сына Сашку.

- Ну, Александр, расскажи, как главный мужчина, женщин никто не обижал?

Он посмотрел на Дашу и твердо сказал:

- Нет, дядь Коль, никто. - Сашка смотрел то на мои погоны, то накрест.- Дядь Коль, ты - герой, и есаул уже. Это папка тебя наградил?

- Нет, сынок, это ему Аркадий Степаныч свой крест вручил. А есаула генерал дал. - Майор опустил голову. Катерина подошла к мужу, обняла его.

- Мы слышали про ваши потери, и что Степанова убили.

- А Богдан? - Даша растерянно смотрела мне в глаза.

- Богдан жив. Только ранен.

- Опять ранен.- Сказала Даша с жалостью.

- Он уже выздоравливает. А было ему совсем худо. Ты вот, мне скажи, - серьезно спросил я, - почему с графом гуляла?

Я перевел свой строгий взгляд на Сашку. Сашка опустил глаза.

- Николай, я не гуляла с ним, он просто проводил меня домой. Сашенька, скажи ему, я правду говорю? -с иронией в голосе сказала Даша.

- Дядь Коль, она правду говорит, я того графа на порог не пустил. А за что тебе полковник крест свой отдал?

- Потом расскажу. У Богдана сын родился, - обратился я к Даше, и она сильно обрадовалась такой новости.

- К нему можно сейчас? Доктор пускает? - спросила она.

- Можно, – ответил за меня майор, - нам пора ехать, как бы дождь опять не пошел.

Майор заговорил, и я вспомнил свой приказ. А приказ надо выполнять. Я взял на руки Сашку, поцеловал его, поставил на землю и, подойдя к Катерине, тоже обнял ее и поцеловал в губы. У Кати расширились глаза. Она смотрела то на меня, то на мужа. Семкин стоял и улыбался.

- Есаул, наверно, этот приказ самый приятный изо всех.

- Я бы, господин майор, всю свою жизнь выполнял такие приказы, - сказал я, садясь в седло. Майор сел в карету, я взял поводья его коня и поехал вслед за ними. Приехав в гарнизон, мы сразу пошли в лазарет к Богдану. Даша, подойдя к Богдану, целовала его и приговаривала:

- Ну как тебя угораздило опять попасть на больничную койку, тебе больно?

- Уже нет, - пряча глаза, сказал Кузьмин.

- Дашенька, хочу представить тебе человека, который привез врача, профессора. И тот спас жизнь Богдану и многим другим.

Душа встала и, повернувшись, увидела своего знакомого.

- О, граф, я совсем не ожидала вас здесь увидеть.

- Позвольте узнать, почему. - Граф Дюжев деловито подошел, поцеловал ей руку. И ждал ответа, вопросительно смотря на Дашу.

- Извините, граф, но вы мне казались не способным на великие поступки, и что будете сидеть возле своего дяди. Но, милейший граф, прошу прошения за мои дерзкие мысли и, поверьте, я от всей души рада, что первое мнение о вас было ошибочным. Я очень вам благодарна за то, что вы внесли свою посильную лепту в эту проклятую войну.

- Дарья Александровна, – продолжал граф, - я не перестаю удивляться вашему обаянию, даже если бы вы меня назвали трусом, то в ваших устах это прозвучало все равно прекрасно.

- Граф, видя вас здесь, а не в Петербурге, я не могу относиться к вам без достойного уважения, - ответила Даша.

- Здравствуйте, братишки, - послышалось у входа. Мы оглянулись. Это была Катерина, жена майора Семкина. В руках она держала большой кувшин.

- Я вам вина домашнего принесла. Попейте, солдатики, - она обошла всех раненых, и кому можно было пить, наливала вино. Солдаты пили вино и благодарили, называли ее «сестричкой». Обойдя всех, она подошла к нам. Увидев графа, она сделала удивленный взгляд, но спрашивать ничего не стала. Подойдя к выходу, сказала:

- Я вам завтра пирогов напеку.

- Спасибо, спасибо, - послышалось со всех сторон.

- Спасибо вам, что нас уберегли! - Катя низко, до самого пола, поклонилась раненым и, вытирая слезы краем платка, вышла. В лазарете некоторое время была тишина. Потом солдаты начали хвалить вино, которым угощала майорша.

Мы вышли из лазарета и всей компанией направились на нашу лавку. Я постелил шинель, и мы присели.

- Коль, я хочу положить цветы на могилку полковнику и всем погибшим, - сказала Даша.

- Хочешь, мы сразу пойдем? Хочешь - завтра, но вот где цветы зимой взять? - вслух рассуждал я сам с собой.

- Дело не в цветах, нет цветов и не надо. Я хочу почтить их память. - У Даши появились слезы. Я прижал ее к себе.

- Не плачь, Дашенька, я с тобой, теперь нас никто не сможет разлучить, мы будем вместе.

- Нет, Коля, пока война не кончится, мы не будем вместе, теперь ты будешь гонять этих горцев по горам, и мы опять будем редко видеться.

- Евдокимов обещал отпуска многим дать. Может, и мне дадут. Поедем домой, к моей маме. Я тебя с ней познакомлю. Увидишь, какая у меня мама хорошая.

- Коля, ты думаешь, что тебе отпуск дадут? - спросила Даша.

- Да, хотелось бы, но завтра приезжает пополнение, их надо будет обучать. И в отпуск меня, скорее всего, не отпустят. Но зато мы будем два месяца дома, пока молодые не примут присягу.

-Извините, я вас перебью, – вмешался граф, – Дарья Александровна, мне Николай рассказал о вашем весьма знатном происхождении, и извините, но меня раздирает вас спросить. Не соберетесь ли вы навестить своих родственников в Петербурге?

Даша пожала плечами, вопросительно взглянула на меня. Я тоже пожал плечами, предоставляя ей право выбора.

- Я никогда не видела этих родственников и не знаю, как они меня встретят. Граф, а вы знаете моих родственников?

- Дарья Александровна, их знает вся Россия. Они, как говорят, сидят за одним столом с царем. И я немного знаю вашу историю, вернее сказать, вашу судьбу, ее знают все.

- Все? - удивилась Даша, – но почему?

- У вас, графиня, очень знатное происхождение, как вам объяснить... Ну, ваш род почти сродни царю, понятно? Я скажу больше. Я даже знаю вашу историю, вернее, судьбу вашего папы.

- Граф, а что вы знаете о них? И про папу, я прошу вас, расскажите. Я так хочу это знать!

Дюжев замялся. Я понял, что его что-то стесняет, и он не хочет говорить.

- Что, ты, дружище, замялся, рассказывай, как есть.

- Дашенька, меня Петр зовут, называйте меня так, хорошо?

- Хорошо, Петя, расскажи мне, пожалуйста, про... - Даша не знала, как ей назвать родню. Она чувствовала, что граф расскажет что-то плохое, да и папа предупреждал, что если придется ехать в столицу, то иди к сестре, она очень хороший человек.

- Хорошо, Даша, но извини, если я тебя невольно расстрою. Весь ваш род, извини меня за прямоту, очень коварный и не пользуется уважением среди дворянского общества. И лишь близость к царю позволяет им находиться в высшем свете. Но уважения у них нет, да в общем, как и совести. В декабре 1825 года в Петербурге вспыхнуло восстание. Ваш папа занимал в нем не самое основное место, он просто помогал восставшим, но его младший брат доложил царю, что он занимал лидирующее место. Он про всех рассказал. Надо признать, после восстания Николай Дмитриевич стал правой рукой царя, с пожалованием ему титула князя. А ваш папенька был вынужден уехать и поселиться здесь в горах, и всю свою жизнь прятаться. Эту историю знают все. И за это его презирают. У них есть дочь, ей уже много лет, но ее никто не берет замуж, так как никто не хочет сродниться с предателем.

- Это моя сестра, но в чем она виновата, это же не она предавала, а ее отец. А сколько ей лет? - Спросила Даша.

- Лет двадцать уже. – ответил Дюжев, – она очень красива, но, увы, страдает из-за своих родителей. Вы с ней похожи, как близнецы.

- Ой, мне ее так жалко, – сказала Даша.

- Граф, милейший, - высокомерным тоном сказал я. Петр взглянул на меня пристальным взглядом, ему не понравилось, что я его назвал графом, – я вам так скажу, вы просто обязаны жениться на ней. Ведь она - сестра моей невесты.

Я сказал с иронией, но граф ответил серьезно:

- Николай, я обещаю, что если она хоть чуть своим характером похожа на Дашу, я женюсь на ней непременно.

- Петр, но у тебя, ты говорил, есть невеста.

- Поверьте, господа, я и сам так думал, пока не попал сюда. Здесь все по-другому, и та светская жизнь уже кажется такой далекой. В Петербурге я жил и не тужил, со своими друзьями гулял, на балах кружился. Но здесь я понял, что настоящая дружба, непритворная, может быть только на войне.

- Так что, тебе больше не нужен орден? - спросил я.

- Честно говоря, может и нужен, но теперь не для того, чтобы похвастаться перед - он взглянул на Дашу и замолчал.

Я тоже посмотрел на нее. Она сидела и думала, наверно, о своей несчастной сестре. Ей всегда всех жалко. Такой характер.

- Даша, ты мне вот расскажи, - строго спросил я, - как ты могла выйти на горцев и ругаться с ними?

Даша ласково посмотрела на меня, так может смотреть только она, взяла меня за руку и посмотрела в глаза:

- Коля, не ругайся, они хотели казаков убить. Мне их стало жалко. И потом, Катерина Дмитриевна первая вышла.

- А если бы они вас убили? - со злостью сказал я.

- Зато они так и не пошли к Шамилю. Живут у себя в ауле. И еще, нас даже командующий поначалу хотел наградить, - Даша посмотрела на графа и резко замолчала, взявшись рукой за губы.

- Договаривайте, раз начали, - сказал Петр.

- Петя, твой дядя нас пригласил, чтобы наградить, но Катерина Дмитриевна ему высказала, что гарнизон по его вине сидит без патронов и обречен на верную смерть, и надо сказать, несколько в грубой форме. Командующий молча выслушал, пока она высказалась, и вышел из комнаты. Мы ни с чем ушли. Там, у ворот, мы и встретились с вами, граф. Извини, с тобой, Петр. Дюжев обошел вокруг лавки. Видно было, что он сильно нервничает, ему было стыдно за своего дядю.

- Ну, что, господа, я вижу, что с родственниками нам с вами не повезло. Но мне очень хотелось бы, чтобы повезло с друзьями.

Со стороны штаба послышался сигнал к сбору.

- Пошли, - сказал я, - что-то случилось, общий сбор играют.

Глава 13

Глава 13

У штаба мне сказали, что приехал посыльный от генерала, чтобы встречали. Майор дал приказ привести себя в порядок, и чтоб не шлялись без дела. Примерно через час появился Евдокимов. Он въехал в ворота на своем белом коне. Рядом, тоже на белом коне - невысокого роста, слегка полноватый полковник. Я подошел к майору, на ушко шепнул:

- Этот что ли?

- Похоже, - сказал Семкин, - не знаю, но на первый взгляд - на войне он не был.

- Почему так решил?

- Сильно осматривается. Смотри, как головой крутит, видно, что в военном гарнизоне бывать не приходилось. И конечно, наверняка благородных кровей. А воевать нам с тобой придется.

Полковник медленно слез с коня ираскоряченной походкой вошел в штаб. По его походке можно было понять, что он давно не ездил верхом. Генерал брезгливо посмотрел, как полковник входит в штаб, покачал головой и вошел за ним.

- Пойдемте, господа, знакомиться с новым командиром. Может, первое впечатление было поспешным, и на самом деле он неплохой, - сказал я и первым вошел в штаб. Полковник сидел на стуле, раздвинув ноги. Генерал сидел во главе стола, курил сигару и в упор смотрел на полковника. Офицеры понемногу занимали свои места. Когда все вошли и притихли, генерал встал.

- Господа, имею честь представить вам нового командира полка, господина Сусликова Геннадия Егоровича.

Полковник тяжело встал, покачал в знак приветствия головой и опять плюхнулся на стул.

- Господа, - продолжил генерал, - как вы уже знаете, завтра вам предстоит встречать пополнение, и прошу подготовить солдат за два месяца. Я понимаю, что это малый срок, но больше дать не могу. К тому же, вам предстоит периодически силами бывалых солдат делать зачистки аулов. Если еще есть у кого вопросы, прошу, задавайте.

Я вышел вперед.

- Казачий сотник, есаул Абрамов. Ваше благородие, расскажите, как там было дальше. Генерал встал.

-Вот, господа, этот есаул спас нам сотни, а то и тысячи солдат. Он на шаг вперед просчитал ход противника и не дал попасть нам в засаду. Но у нас их потом на пути было еще пять. Мы уже были наготове и не дали горцам совершить свое коварное дело.

Дверь тихо открылась. В ней показался почтальон, он взглянул на Семкина, давая понять, что письмо ему и очень важное. Майор прошел, взял письмо и сразу прочитал. Я заметил, что Семкин стал сразу очень серьезным, может, что-то случилось. Подождав, пока генерал закончит свой подробный рассказ про все пять засад, майор подошел к столу. Генерал заметил, что Семкин хочет что-то сказать, и быстро закончил.

- Еще вопросы? - Спросил Евдокимов. Все молчали. Тогда к столу вышел Семкин, немного подождал, пока все стихнет и начал:

- Господа, в пятницу приезжает к нам мама полковника Степанова, жена и его трое детей. У меня большая просьба ко всем присутствующим, поговорить с каждым солдатом - новичком, которые приедут завтра, встретить гостей, как встречают царственных особ.

В разговор влез полковник.

- Может парад устроить в честь высоких гостей?

- Это лишнее, - сухо сказал майор.

- Еще вопросы есть? - спросил генерал, оглядывая собравшихся,– нет, значит, все свободны.

Мы все вышли. В штабе остались генерал, майор и новый полковник.

- Ваше благородие, у меня есть личная просьба к вам, - генерал одобряюще кивнул, – я приготовил парадный китель с орденами полковника.

- Мне? - встал со стула Сусликов.

- Полковник, выйди отсюда! - громко крикнул генерал. Полковник быстро выскочил, не понимая, что происходит и за что на него накричал Евдокимов.

- У полковника Степанова старший сын - поручик Российской Армии. Я хотел бы, чтобы вы вручили ему отцовский китель. Поверьте, я сам не смогу. После поцелуя со смертью я стал каким-то сентиментальным, слезы рядом, и не могу с собой совладать.

- Это, майор, у тебя нервишки. Может, тебе в отпуск, домой? Отдохнешь.

- Нет, спасибо, я живу здесь с женой.

Генерал задумался.

- Подожди, майор, а не твоя жена горцев остановила?

- Моя, ваше благородие.

- Молодчина. А вторая леди кто?

- Невеста есаула, что задавал вопрос!

- Добрый казак, этот есаул, и говорит он красиво. Видно, что с образованием. Кто он?

- Мне тоже он нравится. У него только гимназия, военного образованиянет. Но меня поражает его предчувствие врага, он как будто чувствует его. В последней битве он хорошо помог нам,предугадал, что горцы хотят засыпать балку и ударить по всей ширине ущелья. Это дало нам возможность переместить пушки и пристрелять цели. Полковник Степанов отдал ему свой офицерский крест. И он по праву его заслужил. Ему бы продолжить учиться в военной академии, знатный полководец из него получился бы.

- Извини, майор, не понял я тебя с первой встречи. Дал запрос командующему на нового командира. - Генерал не стал смотреть майору в глаза, закурил сигару, походил по комнате, потом открыл журнал.

- Сергей Александрович, теперь я у вас прошу совета. Что намделать с этим Сусликом? - Генерал кивнул в сторону двери.

- Особа, наверняка, титулованная? - спросил Семкин.

- Конечно, и родственник губернатора Петербурга. А на коне его видел? Он верхом не умеет ездить. - Евдокимов резко встал, затушил сигару. – Ладно, посмотрим, что он из себя представляет. У тебя еще вопросы есть?

- Я не понял, что с кителем?

- Конечно, майор, я сделаю все, как надо.

- И еще, я с вами хотел посоветоваться насчет обелиска. Вот деньги, - майор достал мешок с золотыми и протянул генералу, - я хочу, чтобы на месте битвы поставили обелиск павшим воинам.

-Майор, я даю тебе слово офицера, что он будет стоять, - генерал открыл мешок, взглянул на золотые монеты, покачал головой и вернул золото.- Сергей Александрович, они погибли за Россию, и Россия поставит им памятник. Это я тебе обещаю. Они совершили большой подвиг, и мы их никогда не забудем.

- Разрешите идти.

- Да, Сергей Александрович, иди. И пригласи войти этого Суслика. Жене от меня лично большой привет.

- Хорошо, спасибо.

Выйдя на улицу, майор застал нового полковника, спящим на лавке. Он прислонился к стене и спал. Его храп слышно было на большом расстоянии. Солдаты, проходящие рядом, показывали пальцем и весело смеялись. Подойдя к полковнику,майор тронул его за руку.

- Господин полковник! - приводя в чувство, громко крикнул он.

Суслик подскочил с лавки. На ходу поправляя фуражку, внимательно осмотрел, кто его потревожил. Потихоньку разобрался в званиях.

- Майор, что вы себе позволяете?

- Что? - спросил Семкин.

- Что вы кричите?

- Генерал вас вызывает.

Он быстро стал собираться. На ходу поправляя форму, быстро засеменил своими короткими ножками к генералу. Майор, видя, что мы, собравшись, ждали его, пошел в нашу сторону. Рассказал нам все, как было в штабе. Когда майор сказал, что полковник - родственник губернатору, граф вдруг почесал затылок и сказал:

- Хреново, господа, что он родственник губернатору. Надо сказать, очень хреново. Любая его жалоба может рассматриваться на высшем уровне.- Граф еще подумал и посмотрел на майора.

- Сергей Александрович, мы сможем проверять все его письма, которые он будет отправлять?

- Сможем, наш почтальон - мастер этого дела, - сказал майор, - он много писем проверяет по моей просьбе, и письма с сургучом тоже для него не проблема.

- Но, друзья мои, предупреждаю, – сказал граф, – намеренно идти на конфликт с полковником не стоит. Уж больно он влиятельная особа. С ним надо аккуратно.

Так, за разговорами мы встретили ночь. Спать я пошел в палатку к казакам. Рано утром меня разбудил гонец, сказал, что майор завет к штабу проводить генерала. Я быстро оделся и пошел к штабу. Там меня уже поджидали майор Семкин, капитан Павлов, поручик первой сотни Чистяков и капитан Тюрин. Не хватало только полковника Сусликова. Дул сильный ветер, сдувая нас с ног, но мы стояли и благодарили бога, что нет дождя. Все сопровождение генерала было уже за воротами, казаки спрятались за забором от ветра и смиренно ждали. Генерал появился, когда уже немного рассвело. Он подошел к нам и одобрительно осмотрел.

- Господа, я вас прошу, как можно быстрее подготовить солдат. Горцев мы можем взять только числом. Чтобы проверить все ущелья, нам надо много солдат и офицеров.

Вдруг генерал стал нас осматривать.

- Я не понял, а где полковник? - он смотрел на нас и ждал ответа.

Семкин посмотрел куда-то вдаль, из темноты в нашу сторону кто-то быстро бежал. Это был гонец. Он быстро подбежал к нам и, не зная, кому докладывать, растерянно водя глазами, сказал:

- Их благородие не отвечают, спят!

- Ты стучал? - грозно спросил Евдокимов.

- Я чуть дверь не снес, - обиженно сказал гонец, - но они спят, с дороги, видно, устали.

- Тьфу.- Нервно сплюнул генерал, вскочил на коня и выехал в ворота. Мы постояли немного. Смотрели то на удаляющихся вдаль казаков, то на довольного майора. Семкин достал из кармана рубль, дал посыльному:

- На, иди, согрейся!

- Благодарствуйте, - сказал посыльный и быстро исчез. Офицеры стали расходиться досыпать. В такую погоду только спать. Я подошел к майору и, смотря в его довольное лицо, спросил:

- Что ты такой довольный? Посыльный, конечно, рубль получил за вранье?

- Ну, граф же сказал, что с ним надо аккуратно. Вот я следую совету. Пошли спать. До завтрака у нас еще два часа.

Майор, довольный, пошел спать к жене в теплую постель. Мне же в холодную палатку совсем не хотелось возвращаться, и я решил пойти в госпиталь к Богдану. В госпитале было тепло, весело потрескивали дрова в печке, на стенах горели коптилки, но от них почти не было света, лишь только едкий запах пропитал все помещение, и без того вонючее от лекарств. Подойдя к спящему Остапу, я поправил ему одеяло. Богдан сидел на кровати и смотрел на меня.

- Ты что сел? Тебе нельзя! А ну, ложись.

- Не могу, братка, уже лежать, кости все болят.

- Богданушка, ложись, тебе за месяц обязательно надо поправиться.

- Почему?

- Домой, в отпуск поедешь,- сказал я и медленно уложил его опять в постель, - только прошу тебя, поправиться за месяц.

- Почему за месяц?

- Нам дано два месяца, чтобы обучить молодых, месяц тебе на выздоровление, месяц - на отпуск. Богдан положил голову на подушку и начал мечтать.

- Представляешь, Коль, я домой поеду, а там Аленка ждет и Колька.

- Ты сына Колькой назвал?

- Да, в твою честь. И кумом моим будешь, уже официально я домойотписал, Катерина Дмитриевна помогла.

- А почерк не твой?

- Да ... написал я, что легко ранен в руку.

- Крест тебе дадут, кавалером поедешь, - радовался за друга я.

- Слышь, кум, может, и ты со мной, а?

- Да я бы с удовольствием, и Дашенька хочет с родителями познакомиться. Но, - я взглянул на свои погоны, - мне пополнение сегодня привезут, надо обучать. Я-то ладно, со мной Даша, а у тебя жена дома, сын, тебе обязательно надо выздороветь. И за месяц, понял?

- Есть, ваше благородие, выздороветь.

- Ладно, кум, я пойду, служба.

Выйдя из лазарета, я увидел Павлова и пошел к нему.

- Доброе утро, Андрей.

- Есаул, ты не зарывайся! Я двенадцать лет служу России а ты?

- Я гораздо меньше!

- Тогда прошу соблюдать субординацию. Обратитесь, как положено.

- Да пошел ты! - сказал я, развернувшись в другую сторону.

Капитан крикнул, чтобы я остановился. Но я, махнув обиженно рукой, пошел к своей сотне. Казаки уже стояли помытые, побритые. Увидев меня, кто-то крикнул:

- Встать смирно!

- Сидите, – махнул рукой я, подходя к ним ближе, - станичные, вы сегодня выберете сами мне помощников - урядников и из урядников - вахмистров. Первым поездом привезут пополнение, и на этот раз учить будет не только Павлов, но и мы с вами.

- Коль, а проверку можно провести?

Я пожал плечами.

- Традиция! Нас проверяли, мы должны знать, с кем в бой идти.

- Ладно, проверяйте, только без драки. А если такова будет, то накажу вас. Понятно?

- Хорошо, - одобрительно закричали казаки.

Я поймал себя на мысли, что с казаками я уже был на расстоянии и с офицерами тоже не складывалось. Этот Павлов вымахивается.

К обеду ветер прекратился, пошел мелкий, холодный дождь, иногда со снегом. На сапоги налипала грязь. Весь гарнизон превратился в сплошное месиво грязи. Молодым солдатам даже негде будет заниматься строевой. Хотя у нас было только три занятия. Так, идя, размышляя, я не заметил, как остановился у дверей штаба. Я подумал: зайти или нет. Но дверь вдруг распахнулась, и на пороге показался Павлов. Он бросил на меня злой взгляд, толкнул плечом и, молча, пошел дальше. Наверно, майору доложил, гад. Тогда я не пойду в штаб. Развернувшись, я пошел в лазарет, но не пройдя и десяти метров, меня догнал посыльный.

- Есаул, в штаб срочно, майор Семкин вызывает.

Перед штабом стояло корыто с водой. Я тщательно, не спеша, вымыл в нем сапоги, потом вошел в штаб.

- Разрешите!

- Заходи, – сказал майор. Весь его вид показывал, что он будет говорить, как командир с подчиненным. Я прошел к столу и сел на стул, стоявший у стола.

- Я не предлагал садиться! - строго сказал майор.

- Извините, господин майор. - Я встал и уставился прямо в глаза майору. Он молча смотрел мне в глаза, но вскоре отвел их.

- Есаул, что за отношения у тебя со старшими товарищами? Тебя учили, как надо разговаривать? И ты разницу между вами видишь?

- Вижу, ваше благородие, больше не повторится.

- Коль у вас хоть звание теперь приравнено, но он тебя намного старше, и боевого опыта у него больше.

- Больше не повторится!

- Ну, так будет лучше. Слушай приказ. В двенадцать вы с капитаном Павловым едете встречать пополнение, они уже на подходе. Ждите их за городом.

- Разрешите идти?

- Иди. Коль, он - нормальный мужик, только заносчивый, ты с ним подружишься, - уже спокойно сказал Семкин.

Я пожал плечами, ничего не ответил. В штабе я посмотрел на часы. У меня еще полчаса, я не спеша взял в конюшне Свиста. Кони после того, как я приказал ежедневно всех выгуливать, стали повеселее.

Обуздав Свиста, я, на выходе из конюшни, встретил Павлова, но, сделав вид, как будто я его не заметил, прошел мимо.

- Есаул! - окликнул он меня.

- Слушаю, вашбродь.

- Жди меня у ворот, – уже мягче сказал капитан.

- Как прикажете, ваше благородие.

Дождавшись у ворот капитана, я молча поехал рядом с ним, рассматривая пейзаж и делая вид, что окружающий мир меня интересует больше, чем капитан. В ауле мы увидели тех армян, что делали крест нашим солдатам. Армяне не знали знаков различий, кто из нас старше по званию, но, вспомнив меня, когда я ехал с майором, они стали приветствовать меня первым. Армяне сняли шапки и, несмотря на снег, начали кланяться.

- Ну, что вы, мужики, наденьте шапки. Мы же с вами братья, и я вовсе никакой не задавака.

Я слез с коня и поздоровался с ними за руку. Эти слова про задаваку были, конечно, для капитана, и он это понял, но стоял молча, ждал, когда я сяду на коня и поеду дальше.

- Ну, а задавака - это я.- Сказал капитан, глядя мне прямо в глаза.

- Ваше благородие, вот эти армяне сделали тот большой крест, который стоит у могилы полковника Степанова. А вы, наверное, знаете, как в этих местах тяжело со строительным материалом. И этот крест, поверьте, чья-то недостроенная крыша. А на дворе, как вы изволите видеть, зима. Они любят нас, и мне вовсе не хочется, чтобы они снимали передо мной шапки. Я, как вы изволили заметить, не честолюбив. А самое главное, я смело поворачиваюсь к ним спиной, не ожидая подвоха.

- Сергей Александрович говорит, что у тебя гимназия. Не хочешь дальше учиться, в военную академию?

- У меня была такая мысль. Но теперь мне кажется: надо сначала покончить с Шамилем и его мюридами, а потом начинать опять учиться.

- Тут, позволю тебе заметить, ты не прав. Эта война скоро не закончится. Ну, а если и закончится, то поверь мне, сразу начнется другая, может быть, еще злее и кровопролитнее, чем эта.

Мы ехали по городу. На нас смотрели все по-разному: кто доверительно, с улыбкой, кто – исподлобья, со злобой. Мороз крепчал. Снег уже не таял, а ложился на землю ровным слоем. Мне вспомнилось, как мы в детстве катались на санках с горок, выезжая на лед Зуши. Там морозы, а здесь их нет. Я затосковал по дому, породителям. Выехали за город, мы увидели, как длинная цепочка солдат растянулась на многие километры. Грязь мешала им идти.

- Идут солдатики, - сказал капитан.

- Идут. Какая их ждет судьба? Кто из них доживет до старости, а кто в первом бою голову сложит. - Сказал я, задумавшись.

- А вот это во многом зависит от нас, есаул. Как мы их обучим, так они и воевать будут.

- Вы, Андрей Ильич, также их будете обучать, как и нас?

- Да, Николай, считаю, что этот метод обучения хоть и суровым но он самый быстрый, а как ты слышал от генерала, нам надо их обучить за два месяца. И я надеюсь на твою помощь.

- Теперь это моя работа, - сказал я, почему-то с грустью. Сняв с седла бинокль, посмотрел на солдат. Первое, что меня удивило, это то, что они были переодеты в военную форму. Пехота, казаки, все они шли в летней одежде. От дождя и снега они все скрючились от холода. У казаков одежда потеплее, хоть шапка есть, и те шли, как пленные.

- Андрей, посмотри, они идут без шинелей.

Я подал капитану бинокль, он сначала грозно посмотрел на меня за то,что я его назвал по имени, но то, что я сказал, повергло его в шок. Он просто вырвал у меня бинокль и стал всматриваться в длинную цепочку замерзших солдат.

- Есаул, скачи быстрее в гарнизон, пусть топят печи везде, где они есть. Их надо отогревать. Семкину доложи, может, спирту или водки найдет. Все, давай, скачи.

Развернув коня, я помчался в обратный путь. Свист летел, не обращая внимания на грязь, и уже через двадцать минут я стоял на пороге штаба. Издали я крикнул казакам, чтобы затапливали все печи. Постучав в дверь, я вошел. За центральным столом сидел полковник Сусликов, рядом - майор Семкин.

- Господин полковник, разрешите?

- Да, солдат, что тебе?

- Ваше благородие, там пополнение идет. Все они по летней форме, без шинелей.

- Так, пришли, хорошо. Давайте их построим на плацу, - сказал полковник и засобирался, надевая шинель.

-Господин полковник, - сказал Семкин, - вы, вот, шинель надели, а они идут раздетые.

Полковник упал на стул, его глаза расширились.

- Как раздетые? Ведь дождь, снег, мороз, как же они так могли их отправить?

- Я сказал своим казакам, чтобы они топили все печи, какие есть. Им бы водки еще для согрева.

- Так, печи - это хорошо, — сказал полковник, – а водку где взять?

Сусликов посмотрел на майора.

- Ну, в лазарете можно немного, – сказал майор и достал кошелек. Содержимое высыпал на стол. Там было шесть рублей. Я тоже порылся по карманам, достал два рубля иположил их рядом с деньгами майора. Глядя на нас, полковник также достал деньги и высыпал на стол все, что было: рублей шестьдесят и два золотых.

- Господин полковник, – обратился майор, - уверен, что у вас больше нет денег. Может, вы заберете золотые? Я у офицеров еще попрошу, никто не откажет.

- Майор, нам надо солдат спасать. Если они все заболеют, что тогда делать будем? Давай, иди и купи, сколько надо.

- Так, ты, есаул, ступай, проверь, как топят печи. Смотри, чтоб в палатках было тепло, я сам сейчас проверю.

Я вышел и штаба и быстро пошел к казакам. Они лениво ходили. Один Макарка Гундосый топил печку.

- Казаки, там пополнение идет, и все они без шинелей.

Казаки замерли, не понимая, шучу я или нет, но быстро поняв, что с этим я шутить не буду, быстро побежали за сухими дровами. Через пять минут над всеми палатками из труб показался дым.

- Коль, как они могли отправить их в летней одежде? - спросил Вилонович.

- Сволочи, поэтому и отправили. Там офицеры деньги собирают на водку, сейчас их подлечат, - ответил я и пошел обратно в штаб.

В штабе уже собрали нужную сумму, и поручик Чистяков поехал с тремя казаками в аул за водкой. Капитан Тюрин всех раненых из казармы перевел в госпиталь. В нем стало очень тесно, но заметно теплее. Часа через два показались первые солдаты. Впереди ехал верхом на коне капитан крепкого телосложения, в форме пехотинца, и тоже без шинели. Солдаты, взявшись за руки, прижавшись друг к другу, шли, стуча зубами в мокрой и холодной одежде. Наши солдаты отдавали им свою одежду. У ворот показались казаки. Подойдя к ним, я увидел большого роста и крепкого телосложения казака.

- Эй, а ну, подь сюды, - сказал я.

Казак подошел, щелкнул каблуками.

- Слушаю, вашбродь.

Я осмотрел его с ног до головы. Широкие плечи, высокий рост, волевой подбородок и преданные, как у собаки, глаза.

-Крепкий ты, казак, смотрю.

- Вашбродь, у нас в станице все такие.

- И много твоих станичных здесь?

- Шестьдесят один.

- И все такого роста?

- Есть и побольше.

- Тогда слушай сюда. Вон ту палатку видишь? - Я показал ему пальцем на палатку моей сотни.

- Вижу, вашбродь.

-Собери всех своих станичных, и бегом в палатку.

Здоровяк быстро сорвался с места. Я смотрел, как он бегом пробегал по строю, ища своих станичных. Из строя выходили такого же высокого роста мужики. Надо пойти взять водки побольше. Мимо меня пронеслись два посыльных, наверно, за шинелями к командующему, подумал я. Повсюду было слышно, как называли города, ища земляков. Казаки часто находили земляков, обнимались, радовались. Они почти все были из одних мест. Чего нельзя было сказать о пехоте, там собирались почти со всей страны. Рядом быстро пробежали казаки очень большого роста. Это – мои. Узнал я по тому крепкому парню, и пошел за ними. У штаба Чистяков раздавал водку. Полковник с майором стояли на крыльце штаба и рассматривали замерзшее пополнение. Капитан подъехал к офицерам и доложил:

- Ваше благородие, капитан Левицкий Андрей Валентинович явился с пополнением.

На его груди весел крест и медаль за оборону Севастополя.

- Капитан, почему без шинелей? - спросил полковник.

- Почему? Потому что их нет, - ответил Левицкий, - я с кем только не ругался, до самого главного чиновника дошел: не дал, а на складе триста шинелей лежало. Можно было и дать хоть эти, но, увы.

- Капитан, а почему у вас нет? Что, тоже не дали?

- Мне дали. Я отдал ее замерзшему солдату. Ну, а я здоровый, со мной ничего не будет.

- Андрей Валентинович, голубчик, заходите к нам, погрейтесь с дороги.

Новенькие, увидев дым из труб, зашагали побыстрее, и уже скоро все были в тепле и с кружкой водки в руках. На утро выяснилось, что заболел только один, очень худой солдат. Утром пошел снег с дождем, и всем приходилось сидеть по местам. Выходили только кушать. Делить казаков пришлось вслепую: кто в какую палатку попал, тот там и остался. И тех здоровяков, которых отобрал я, записали в мою сотню. Сутки молодые проспали.

Только к утру следующего дня закончился дождь, и выглянуло солнце. Оно не грело, как летом, но все же было теплее. К концу дня грязи заметно стало меньше, и казаки стали потихоньку выходить. Молодые выходили, оглядывались и смотрели по сторонам. В первую очередь раздали всем коней, чтоб они успели привыкнуть к ездокам, покатавшись по гарнизону. Я приказал Макаревичу, которого станичные выбрали вахмистром, прогуляться с новенькими по ущелью, но недалеко, а то замерзнут.

В полдень прискакал посыльный. Чиновники заявили, что теплой одежды нет и неизвестно, когда будет. В штабе организовали собрание всех офицеров. Из новеньких были капитан пехотинцев Левицкий, поручик артиллерии Савицкий Дмитрий Ильич, невысокого роста, лет двадцати семи, с крестом на груди, казачий поручик Гарик Микоян, поставленный в третью сотню на место погибшего Кузнецова, прапорщик Рощин Вадим Романович, лет двадцати, с бледным лицом, худощавого телосложения. Но его глаза блестели, ожидая приказа. Из всех присутствующих только он был не отмечен наградами. Он пристально и с завистью смотрел на меня, на мой крест, наверное потому, что мы одногодки. Все присутствующие были постарше.

- Господа, - начал полковник, когда все притихли, – я пригласил вас, чтобы вместе, сообща, разобраться, как нам быть. Наши солдаты одеты по-летнему, и начать обучение сейчас - это рисковать их здоровьем. А медлить мы тоже не можем. Ваши предложения?

Офицеры, переминаясь с ноги на ногу, пожимали плечами. Вперед вышел граф Дюжев.

- Господа, я предлагаю послать гонца к командующему. Уверен, что он не знает про этот произвол чиновников. Я, собственно, и сам мог бы съездить!

- Поручик, вы, собственно, кто? Почему я вас не знаю? Представляться вас не учили, и что это «сам мог бы»? Здесь я решаю, кто может.

Полковник хотел на примере графа показать, какой он строгий, и шел на конфликт намеренно.

- Господин полковник, позвольте представиться, граф Петр Петрович Дюжев. Я согласен, что здесь все решаете вы, но, пожалуй, не в моем случае. Я нахожусь здесь по собственной воле, извините, вашего на то благословения мне не требуется. Но, уверяю вас, если к командующему поеду я, это будет лучшая кандидатура, которую вы могли бы предложить.

Речь графа очень разозлила полковника. В его глазах сверкал огонь, казалось, что он сейчас бросится на графа и начнет его кусать. Майор Семкин подошел к полковнику и шепнул ему на ушко. Его лицо сразу расцвело в улыбке.

- Граф, Барятинского сейчас нет на Кавказе, он у царя на приеме. Но вы могли бы съездить к Евдокимову. Вас он послушает больше, чем кого-либо.

- Я согласен, - сказал Дюжев.

- Вот и прекрасно! - обрадовался полковник.

- Разрешите мне самому подобрать команду.

- Майор, помогите поручику. Дайте ему, что попросит. И прошу, отправляйтесь немедля.

Семкин взял со стола карту, пачку папирос. Показал на дверь графу и мне. Выйдя на улицу, майор присел на скамью, разложил на коленях карту, медленно достал сигару и закурил.

- Садитесь.

Мы сели с обеих сторон.

– Петь, ты понимаешь, что это очень рискованно.

-Я это очень хорошо понимаю. Со мной будет мой друг, и с ним мне ничего не страшно.

- Ладно, хорошо, с вами поедет казаков в двадцать сабель. Старшим – ты, Николай. Граф, вам понятно, кто старший?

- Как прикажете!

Петр был весь на взводе, он уже рвался в бой.

- Есаул, как будешь работать? – спросил майор.

- Думаю, надо идти: пятеро - в дозоре, остальные - сзади.

- Правильно думаешь. Вот, смотри на карту, Евдокимов пошел по ущелью. Свернуть он никуда не может до аула Турниб, там ущелье раздваивается, возьмешь с собою Завьялова, он опытный следопыт. На пути будет много аулов, старайся обойти их тихо, без шума. Петь, хочу тебе напомнить, что ты идешь в коллективе, и от слаженности всехзависит успех нашего дела. И из-за ошибки одного могут погибнуть все.

- Я не понял, Сергей Александрович, почему вы говорите мне это?

- А потому, любезный граф, что ты в нашем деле новичок. И мундир свой парадный сними, а то первая пуля будет твоей.

Дюжев опустил голову, как школьник, и слушал бывалого офицера, не перебивая его и запоминая каждое слово. Выслушав до конца, я взял у майора карту, простился и побежал к казакам.

- Казаки, мне нужны двадцать добровольцев и Витька - следопыт. Собирайтесь быстро, надо спешить.

Взяв из конюшни Свиста и накинув на него седло, я поскакал к Даше проститься. Попрощавшись, направился к воротам. Там уже казаки ждали меня.

- Все готовы?- спросил я.

- Все, только Кудрявый за сухарями пошел.

- Поехали, догонит.

Кудрявый нас догнал уже в ауле. Лихой, веселый казак, на голове ни одной волосинки. Поэтому его и прозвали Кудрявым. Проехав аул, издали показалась линяя обороны, которую мы недавно держали ценой тысячи человек. Я смотрел на поле битвы и вспоминал тех, кто погиб, но не дал пройти врагу. У меня замирало сердце. Прошло уже много дней с тех пор, как отгремели выстрелы, но до сих пор земля хранила остатки тревожных дней. Вот там за ручьем, где Кукла пошел гулять в свой последний раз, лежало несколько поломанных ятаганов, винтовки. Воздух, даже сейчас, был пропитан кровью. Этот запах лез в нос и наводил тошноту. Граф ехал рядом. Он внимательно осматривал все вокруг, я таким серьезным его не видел. Петр не задавал вопросов, да и что спрашивать, все и так было видно. Здесь, на этом месте, погибли тысячи людей. За что? И кто был прав? Это разберут наши потомки. А сейчас лежат в больших ямах груды искореженных тел горцев, они погибли, защищая свою землю от захватчиков. Три шакала, учуяв запах человеческого мяса, раскопали могилу и рвали на части чье-то тело.

- Браты, шмальнуть надо, - сказал я.

Казаки вскинули винтовки, раздались три выстрела. Два шакала упали замертво, третий завертелся на месте раненый, но вскоре упал, истекая кровью.

- Казаки, не в службу, а в дружбу, закопайте. Не дело это, они тоже солдаты, как и мы. И своей смелостью доказали это, не оставьте на поругательство шакалам и воронью. - Попросил я казаков. Пятеро быстро сорвались и поскакали к месту захоронения. Они бережно положили останки в могилу и закопали. Петька Доценко ехал в дозоре с четырьмя казаками, всматриваясь за каждый куст и каждую скалу. Враг мог спрятаться, где угодно, и перестрелять нас прежде, чем мы поднимем винтовки. Везде были следы многотысячного войска, здесь не нужен был следопыт. Даже я мог определить направление армии, да и свернуть им некуда, ущелье. Высоко над нами светило солнце. Наконец, настали теплые дни. Ветер обдул дорогу, грязи почти не было. Мы быстро передвигались, перед нами были только скалы, и спрятать большую засаду просто не было места. Ущелье расширялось только в том месте, где мы с Богданом взорвали скалу, и где горцы сделали засаду Евдокимову. Там было много деревьев. Хорошо, что сейчасзима и нет листвы. А летом там, за небольшими деревьями, можно спрятать всех горцев Кавказа.

Уже совсем стемнело, когда мы доехали до пещеры, где мы спали. Решив переночевать в ней, я поставил караул по два казака с каждой стороны, по два часа. Быстро перекусив сухарями, мы уснули крепким сном. На рассвете меня разбудил Серега Ковач.

- Колюха, просыпайся, пора ехать, светает.

Глава 14

Глава 14

Где-то далеко ржали кони. Я взял карту, вышел на улицу, посмотрел. Километрах в десяти - аул. Но ржание коней на таком расстоянии не будет слышно, значит, там, наверняка, засада. И двадцать один человек не сможет ее прорвать, и возврата домой нам не будет.

- Станичные, прошу совета. Что делать? Там, скорее всего, нас ждет засада, пройти незаметно мы не сможем. Казаки, я не могу рисковать вашими жизнями, не посоветовавшись с вами. Может, кто из вас что придумает.

Я сел на камень в ожидании совета. Казаки почесали затылки.

- Ты - есаул, тебе виднее, так что думай сам. Хочешь - назад повернем, хочешь - поедем мюридам головы рубать, - сказал Петька Доценко.

- Ну, назад дороги нам нет, а посему, я вот, что придумал. Мы всегда ходим с дозором впереди, и горцы об этом знают. Если у них засада, то они должны пропустить дозор, и напасть на основное войско. Численность дозора зависит от численности войска, которое едет. Если мы этот участок дороги пройдем без дозора, то горцы могут подумать, что мы и есть дозор. Если у них много войск, то, скорее всего, они нас пропустят, чтобы напасть на основное войско, а если они не многочисленны, значит, думая, что у нас большая сила, пропустят нас. А пока они разберутся, мы будем уже далеко. Вот такой у меня план, казаки.

- Николай, ты - великий полководец, - сказал граф.

Казаки, хваля мою идею, собирались в путь.

- Казаки, дайте мне пять минут побриться, - сказал граф, взяв бритву. Он быстро побежал к ручью.

- Слышь, атаман, - позвал меня Доценко, глядя в сторону графа, - я не пойму этого графа. А для меня непонятный моему разуму человек хуже врага. Вот, ты с ним больше общаешься, скажи, зачем ему это надо? Ладно, мы – люди, как говорится, подневольные, но зачем ему все это, что ему не хватает, крестов? Но ведь неизвестно, что нас ждет впереди. Зачем ему, мертвому, кресты? Жил бы у себя в Питере и не тужил. Ты, Коль, с ним должен поговорить, мы не будем считать его трусом. Мы все поймем и не осудим его в любом случае. Хоть мы и идем по уже пройденным нашей армией местам, мы все понимаем, что здесь горцев больше, чем деревьев в лесу.

Петр замолчал, он ждал, что я отвечу. А я сам давно хотел с графом поговорить на эту тему, но боялся его обидеть. Тем временем Дюжев, чисто выбритый, быстро шел в нашу сторону. Увидев, что все казаки смотрят на него как-то с сожалением, насторожился. Я понимал, что Доценко правильно говорит. Поговорить с ним надо, но как сказать так, чтобы не обидеть.

-Послушай Петр – начал говорить я – мы с казаками хотели поговорить с тобой!

- Коль, дружище, пожалуйста, заткнись! - сказал граф и, садясь на коня, с укором посмотрел на меня.

С таким же укором я посмотрел на окружавших нас казаков. Они с уважением взглянули на Дюжева. Потом взгляд перевели на меня.

- Командуй, есаул.

-Казаки, слушай мою команду. Идем вместе, не растягиваемся, винтовки наготове. При встрече горцев поначалу можно сделать вид, что не заметили. Ну, а если стрелять начнут, будем принимать бой. Но мне кажется, что мы проскочим. Здесь недавно прошла армия, они видели, какая у нас сила и должны бояться. Ну, слушай команду. Рысью марш!

Кони сорвались с места и понеслись в неизвестность. Они не понимали, куда ездовой направил, и что ждет впереди. Они послушно повиновались, надеясь, что хозяин не даст его в обиду врагу. Мы на большой скорости выехали в долину. Ущелье в этом месте было километра три шириной и покрыто густой растительностью, хорошо, что не было листьев на деревьях, и мы могли видеть, кто там прячется, хотя бы на маленьком расстоянии. Я хотел вырваться вперед, но казаки не давали мне это сделать, с двух сторон мешая мне проехать. Сговорились, подумал я. На большой скорости ехали не меньше часа. Когда увидели вдалеке горцев, они тушили костры и прятались. Мы немного замедляли ход, давая время врагу спрятаться. Я примерно насчитал человек тридцать, они все были в укрытии. Казаки специально разговаривали, почти кричали, чтобы горцы поверили, что мы их не видим. Мне было очень неловко, что казаки меня прячут от пуль. Но они не давали выехать мне вперед, надежно перекрыв путь. Когда мы поравнялись с горцами, мы их даже не заметили. «Поверили», - обрадовался я. Проскакав еще где-то час, мы перешли на шаг, вперед вышел дозор из трех казаков. Мы опять стали ехать осторожно, всматриваясь в неизвестность. Нам хотелось догнать Евдокимова побыстрее, но осторожность превыше всего. Я не мог рисковать людьми. За весь день мы встретили только одного старого чабана, который пас овец. К вечеру мы так и не догнали генерала и решили переспать. Найдя небольшое углубление в скале, расположились на ночлег. Поставив охрану, мы легли спать. Ночь была очень темной и холодной. Не найдя соломы, мы легли прямо на камни, подстелив, что было. Но от этого не стало теплее. На душе было тревожно, не спалось не то от холода, не то от плохого предчувствия. Я видел, как поменялся наш караул и незаметно для себя уснул.

Разбудил меня яркий свет от факелов и громкий крик. Быстро придя в себя, я увидел, что нас окружили горцы. Они направили на нас винтовки и что-то кричали на своем языке. Я пощупал свою винтовку, но ее не было.

- Во попали, — прошептал я, – где же наш караул, проспали что ли.

Вперед вышел аксакал, наверно, он был самый главный. Я узнал его. Это был тот, кому я дал воду и сухари на скале, он был еле живой и, возможно, меня не вспомнит.

- Что, урус, попались, теперь вам башка резать будем.

Горцы смеялись, кричали, говорили что-то непонятное. Нас вывели на открытую площадку, посадили у скалы. Я видел, как горцы делили наших коней. Конь графа взвился на дыбы и сбросил чужого ездока. Обиженный горец стал стегать коня нагайкой, держа его за удила. Кровь выступила на теле коня. Я смотрел на графа. Он тоже извивался при каждом ударе по коню, как будто били его. Граф рвался спасти верного друга, но казаки крепко держали его, не давая встать. Наконец, он уткнулся головой в колени и заплакал. Моего Свиста увел какой-то абрек. Конь сопротивлялся, потом подчинился и побрел за горцем, изредка оглядываясь в мою сторону. Коней поделили быстро. Не поддавался только Лорд,рука абрека устала бить, он обессилено сел на камни, прося помощи. Три мюрида поволокли Лорда в низ по ущелью. Он упирался, но был бессилен перед людьми.

Мне было жалко и Свиста, и Лорда, но больше всего графа. Он плакал, как ребенок, не скрывая слез. Казаки его не отпускали, продолжали держать, боясь, что он кинется на горцев.

Горцев было не больше пятидесяти, мы могли их перебить всех в открытом бою, но сейчас положение было почти безвыходное. На нас смотрело три десятка стволов. И у нас не было оружия. Я проклинал себя, что тогда, на скале, отпустил горцев, и не только отпустил, а отдал им свою воду, еду. И у меня был единственный шанс: сыграть у того аксакала на честолюбии.

Рассвело. Мы также сидели под скалой, ждали приговора. Горцы, выстроившись в ряд, ткали в нас свои винтовки и ждали только, когда придут аксакалы, чтоб решить нашу судьбу. Старейшины пришли, когда поделили коней. Впереди шел тот, кого я отпустил. Подойдя, он спросил:

- Кто старший?

Я встал, молча смотря прямо в глаза аксакалу.

- Что, урус, смотришь? Хотел меня обмануть, думал, что я тебя не догоню. Это мои горы, я здесь хозяин, меня никто не обманет. Теперь ты умрешь, но сначала я вас хочу спросить, может, кто из вас хочет служить у нас, принять ислам?

Аксакал медленно осмотрел всех. Казаки все смотрели вниз. Все приготовились к смерти.

- Петь извини, но я спрошу, если им сказать что ты граф, и твои родственники могут внести за тебя выкуп…

- Нет! - твердо ответил Дюжев, недослушав до конца.

- Прощайте, станичные, - крикнул Доценко.

- Ислам. На! Выкуси! - закричал Серега Ковач, показывая горцам фигуру из трех пальцев.

Горец навел на него винтовку, думал, что тот напугается. Но Ковач рванул на себе одежду, пуговицы разлетелись в разные стороны.

- На, сука, стреляй! Ты увидишь, как казаки умеют умирать.

- Подожди, - крикнул я горцам, - не стреляйте.

И подойдя ближе к аксакалу, смотря ему прямо в глаза, быстро заговорил:

- Уважаемый, подожди стрелять, я смотрю, ты окреп, здоровый стал после нашей последней встречи.

Аксакал стал всматриваться и вскоре меня узнал.

- Так это ты - тот казак, что дал нам воды и не дал помереть там, на скалах? Подумать только, я чуть не убил спасителя своего, – он повернулся к своим, что-то им сказал. Ко мне подошли пятеро горцев. Они стали меня осматривать, хлопатьпо плечу. Это были, наверно, те, кто был на скале. Мне было противно то, что они лапали меня своими руками, но я, скрепя зубами, молчал, надеясь, что они не расстреляют нас.

- Молодец, казак, ты спас нас от смерти, и я поступлю также благородно, как ты. Ты свободен, можешь идти.

Но я молча повернулся и встал рядом с казаками. Горец задумался, видя по моим глазам, что я не уйду. Был в растерянности. К нему подошли те, кто был на скале, долго о чем-то споря, но, наконец, придя к общему мнению, подошли ко мне.

- Казак, – заговорил горец, – ты спас от смерти нас девятерых, поэтому, чтобы не быть позору моей седой голове, я предлагаю тебе отобрать так же девять человек, ты с ними можешь уйти.

Прикинув предложение аксакала, я посчитал его предложение, чтонадо принять. Хоть десять человек спасу.

- Хорошо, – сказал я аксакалу, – только я прошу тебя: отбери всех десятерых сам, меня не считай.

- Но я должен тебя отпустить, - сказал аксакал.

- Я - их сотник, и не могу уйти, отпусти, кого сам отберешь, а меня расстреляй.

Горцы опять сошлись в спорах, они сильно нервничали, ругались. Потом один из них крикнул тем, кто нас хотел расстрелять. Те быстро отошли от нас, сели на коней и умчались прочь. Аксакал посмотрел на нас еще раз.

-Скажи, казак, почему ты не дал нам умереть, зачем дал воду, хлеб? Ты - мой враг, а я должен понимать своего врага.

Я подошел к нему ближе, посмотрел в глаза и сказал:

- И ты, горец, тоже мой враг. Наши правители сделали нас врагами, а мы - люди подневольные, и нам не дано обсуждать приказы. Но враг ты мне в бою, и видит бог, если мы встретимся лицом к лицу, я тебя убью или ты меня, кому повезет. А дал вам воды потому, как на тот момент ты был беспомощен, а значит, мне не враг. И клянусь тебе, никогда у меня не поднимется рука на слабого, и не расстреляю пленного.

- У нас в отряде есть ваш казак, он предан мне, как собака, много ваших расстрелял, но поверь, тебя я уважаю больше, чем его. Не знаю почему, но чем больше я узнаю русских, тем непонятней вы мне становитесь. Прощай, казак, может, свидимся. Он сел на коня и ускакал. Я долго смотрел ему вслед, пока он не скрылся.

Мы остались стоять одни. И еще долго стояли молча, не верили, что горцы ускакали насовсем, и что мы остались живыми.

- Так, я не понял, где мой Лорд? - первым пришел в себя Дюжев.

- Я не понял, ты рассказывал, ты их отпустил? - Спросил Доценко.

- Когда с генералом ходил, на скале они засели без еды, три недели сидели и не сдавались. Я туда залез, они еле были живы, я пожалел их, дал им воды и сухарей. - Я пожал плечами, мол, все сказал, теперь судите.

- Ты этим шакалам дал воды, чтоб они нас расстреляли, да? – Не успокаивался Доценко.

- Ты, Петька, что жалеешь, что я их отпустил? И где ты бы сейчас был?- спросил я, заметно нервничая.

Доценко почесал затылок, немного успокоился.

- Уже, наверное, с богом разговаривал и с ангелами, а вот теперь приходится с вами здесь трепаться.

Все долго смеялись.

- Эх, зря только пуговицы порвал, - сказал Ковач. Его одежда была вся без пуговиц и разорвана. – Ладно, командуй, командир, а то я замерзну.

-Что тут командовать, – начал я, – пешими мы остались, без оружия, но живыми. И это радует. Пойдем пешком. Но сначала надо найти казаков, что в карауле были.

Мы нашли их быстро. Они были мертвы. Завьялов осмотрел место, где их убили. И с полной уверенностью сказал:

- Не виноваты казаки, не спали они, ножи в обоих метнули.

Похоронив своих двух товарищей, мы, молча, пошли дальше выполнять свой долг. Шли не разговаривая, часто оглядываясь, еще не верилось, что удалось избежать смерти. Через час нашего пути сзади послышался топот. На нас кто-то ехал. Нам бы спрятаться, но все стояли и ждали своей участи. Вскоре из-за бугра показался Лорд. Он мчался на нас во весь опор. Граф издалека увидел коня и побежал к нему навстречу. Встретившись, они оба радовались. Граф радовался, как ребенок, своему четвероногому другу. За Лордом бежал мой Свист и остальные кони. На одном из них к седлу были привязаны наши сабли и кинжалы. Винтовок не дали. Но хорошо, хоть коней вернули. Все сели на коней, кроме графа. Он не мог сесть на Лорда, вся его спина была в крови. Я предложил графу сесть ко мне, он сел, и мы поскакали дальше. Граф не держал своего Лорда. Он сам бежал, как собака, за хозяином.

К вечеру мы догнали наше войско. Генерал окружил большой отряд горцев, и уже несколько часов шел бой. Граф отдал своего Лорда ветеринару, и мы с ним пошли на прием к Евдокимову. Палатка генерала стояла в тихом месте. Около нее собралось много офицеров. Они громко обсуждали происходящее в ущелье, и то, как храбро дерутся наши солдаты. Но больше всего они не понимали, почему не сдаются горцы, ведь они в полном окружении. Наконец, была команда всем войти. Заходили только высшие чины армии, полковники и майоры. И в это общество вошли мы с графом. А граф, как вы помните, в простой казачьей форме.

- Ты куда прешь? - заорал полковник с толстой мордой, противным лицом и большим животом, и стал выталкивать меня из палатки. Граф встал между нами.

-Ты кого толкаешь, жирная свинья? – сказал он, беря полковника за горло.

Не ожидая такого поворота, полковник пятился назад, ища помощи сослуживцев. Возню услышал генерал.

- Что там? - громко крикнул он.

- Это я, ваше благородие.

- О, Петр Петрович, но почему вы здесь? Господа, позвольте вам представить, кто не знаком, граф Петр Петрович Дюжев. Что за форма, рассказывайте, граф, что с вами случилось.

- Ваше благородие, меня к вам послал полковник Сусликов. К нам прибыло пополнение, но все они по летней форме одежды. Как вы знаете, командующий - в Петербурге, и поставить на место сбесившихся чиновников некому.

Генерал сел на стул, взял голову руками и повторял:

- Сволочи, какие они сволочи.

Потом спросил:

- Как вы сюда добрались? Ведь все ущелье полно горцами. Мы не можем перебить всех, прячутся они, как крысы, норы себе выкопали, их там не найдешь.

- Честно говоря, можно было бы и лучше, - сказал граф.

- Так, назад поедете другим путем, в ставку командующего. В ауле Турниб, на развилке, поедете влево. Это ущелье вас приведет через три дня в ставку. Найдете майора Небольсина Андрея Алексеевича, передадите ему вот это письмо. - Генерал взял листок бумаги, что-то написал, подошел к нам. Взглянув на меня, спросил:

- Как ущелье, есаул?

- Двоих потеряли, - ответил я. - Чиновники почувствовали себя там начальством, и шинели есть, только они не дали.

Генерал от злости засверкал глазами:

- Но ничего, майор вам достанет. Шинели новые всем не обещаю, но что оденутся все - это я обещаю. Давайте, не медлите, утром отправляйтесь. Сколько вас?

- Девятнадцать, - сказал я.

- Девятнадцать? Как же вы добрались? Завтра будет у вас полусотня казаков в сопровождении. Еще вопросы есть?

- Нет! - ответили мы в один голос.

- Ступайте отдыхать.

Мы вышли.Казаки нас ждали, закутавшись в шинели. К вечеру стало совсем холодно. Хотелось кушать.

- Петр, я смотрю: ты это или не ты.

К нам подходил бравый капитан с двумя крестами на груди. Он крепко обнял графа.

- Господа, прошу знакомиться, капитан Марков Сергей Игнатьевич и мой друг есаул Абрамов Николай Николаевич.

Мы пожали друг другу руки.

- Сергей Игнатьевич, - обратился я к капитану, – вы могли бы помочь казакам с ночлегом?

- Конечно, с удовольствием помогу, - капитан на минуту отлучился, а вернулся в сопровождении прапорщика. Прапорщик забрал моих казаков.

- Ну, а вы, господа, на сегодня, мои пленники, - сказал капитан,– прошу следовать за мной.

Капитан привел нас к себе в палатку. Посреди стояла печь, в которойвесело потрескивал огонь. Его солдаты быстро накрыли стол, поставили кувшин вина. Граф разделся, умылся с дороги и сел за стол. Я поступил также. Вино было очень хорошее, и еда - очень вкусной. Наевшись, я прилег на кровать. Сквозь сон я слышал, как граф рассказывал капитану о том, как нас хотели расстрелять горцы.

Проснувшись, я увидел, как свет попадал в палатку. Проспал. Я быстро вскочил. На соседней кровати спал капитан, графа уже не было. Надо было уже ехать, но где мои казаки и сопровождение. Выйдя из палатки, я увидел, что за ночь выпал снег. Он лежал ровным слоем. Мороз крепчал, но было не холодно, солнце только поднималось из-за гор. Первый раз за зиму мне понравилась погода, она сильно мне напоминала нашу зиму. Я прошелся по снегу. Он скрипел под сапогами, напоминая детство. Перед глазами вдруг отчетливо вспомнилась наша деревня, на душе стало тоскливо. Вдруг очень сильно захотелось домой. Но до дома очень далеко, а службу надо нести. Вдалеке я увидел множество коней, наверное, граф должен быть там, и я направился в конюшню. Я не ошибся, граф стоял и держал своего Лорда, а ветеринар делал примочки. Ветеринар был лет пятидесяти, он очень старательно чистил раны, часто поправляя очки. Лорд при каждом прикосновении вздрагивал, но понимая, что его лечат, терпел. Граф гладил своего друга по шее и успокаивал. Увидев меня, Петр тихо сказал:

- Мне его подарил папа на пятнадцатилетие, с тех пор мы не расстаемся. И я не представляю себе, что будет со мной, если я его потеряю. У него, посмотри, какие шрамы.

Я взглянул на спину Лорда. Она вся была покрыта шрамами от нагайки. Ветеринар последний раз обработал раны.

- Все, казачок, забирай своего красавца, – сказал ветеринар, – а точно он твой? Уж больно хорош для казака.

- А я, что, по-твоему, плох? - обиженно сказал граф.

- Где разместили казаков? - спросил я.

- Палатка рядом с нашей. Кони наши вон там, - граф показал в ту сторону, где паслись кони, раскапывая снег копытами. Вложив два пальца в рот, я громко свистнул. И сразу же увидел своего Свиста. Он мчался мне навстречу. За ним потянулись остальные наши кони. Подбежав ко мне, Свист развернулся боком, как бы приглашая сесть. Я погладил его, потрепал за гриву.

- Хороший у тебя конь, - сказал ветеринар. Подойдя поближе, он открыл Свисту рот, посмотрел на зубы. - Если я не ошибаюсь, то это конь капитана Никулина.

- Да, это так, капитан погиб, - сказал я.

Ветеринар снял шапку, перекрестился.

- Жаль, хороший был офицер. Береги коня, очень хороший конь.

- Спасибо. Скажите, а вы что, знаете всех коней? - спросил я.

- Нет, не всех, только хороших мастей. Таких здесь мало.

Ветеринар ушел, а я смотрел ему вслед, так и не поняв, кого ему больше жаль: людей или коней.

- Слышь, Петруша, пойдем к казакам, пусть кони пока гуляют. Свист, остаешься за старшего.

У палатки нас уже ждали казаки. У них в руках были тарелки с кашей. Рядом стоял капитан. Вдруг, увидев нас, он закричал:

-Давайте быстрее ешьте, и в путь, вас еще хочет увидеть генерал.

Мы, быстро перекусив, побежали к генералу. Генерал уже нас ждал. Увидев нас, он крикнул:

- Заходите быстрее. Мне расскажете, как вас на расстрел водили?

Я посмотрел на графа. Тот пожал плечами. Опустив голову, пришлось молчать, так как я был виноват, что сняли караул. Значит, недостаточно обучил казаков.

- Это правда, что ни один из казаков не струсил?

- Чистая правда, ваше благородие.

- Ладно, пошли, я вас провожу.- Генерал взял сверток и вышел.

Мы быстро пошли к казакам. Они увидели, что мы идем с генералом и быстро построились. Генерал осмотрел каждого казака, его взгляд остановился на Сереге. Его разорванный мундир висел на нем, как тряпка. Он прятался за впереди стоявшего Дятко, но даже его широкие плечи ничего не смогли спрятать от зоркого глаза генерала.

- Ты, казак, иди сюда.

Ковач вышел, поправляя одежду.

– Почему такой вид?

Серега стоял по стойке «Смирно», только бегали его глаза.

- Раздевайся! - громко приказал генерал.

Ковач с обиженным лицом начал раздеваться. Я хотел подойти к генералу, но граф меня остановил. И мне оставалось смотреть, как генерал раздевает солдата. Мне было больно смотреть на это. Ковач, снял одежду и бросил ее на снег.

- А теперь, казак, надень вот эту.

Генерал развернул сверток и подал Сереге новенький казачий мундир. Ковач растерянно хлопал глазами. Приняв от генерала подарок, быстро оделся. Поправляя форму, он увидел Георгиевский серебряный крест.

- Это мне? - растерянно спросил Ковач.

- Что ты растерялся, казак, - сказал генерал, - ты мюридов не испугался, а тут растерялся. Вот на присягу новеньких дадут тебе еще второй крест, и можно женить.

Все засмеялись.

- Благодарствуйте, ваше благородие, но считать этот и тот, что будет, тогда у меня их будет уже три.

Генерал три раза поцеловал кавалера, пожал руку. Казаки стали тоже поздравлять Серегу с наградой.

- Ну, с тебя угощение, - кричали со всех сторон.- жалование у тебя будет теперь как у офицера.

- Нет, казаки, угощение с меня, - он достал пятирублевую и дал в руки Ковачу.

- Благодарствуйте.

- Не благодари меня, казак, вот ты – герой, а вот, казаки, верите, мне стыдно в глаза вам смотреть. Из-за меня вам пришлось сюда ехать,из-за меня вы потеряли двух своих товарищей. Это я не досмотрел за своими чиновниками.

Генерал резко замолчал, развернулся и пошел к своей палатке. Мы еще долго смотрели ему вслед.

- А он человек, - задумчиво сказал Доценко.

- Ладно, казаки, поехали, у нас дорога дальняя, - сказал я.

Пятьдесят казачьих сабель дали нам в сопровождение. Обратный путь лежал по другому ущелью и вел прямо в ставку главнокомандующего. На своем пути мы встречали только наши разъезды, везде в аулах были казачьи заставы. Дальше мы встретили строителей дорог. Киркой, и лопатой они пробивали скалы и делали дороги более пологими. По хорошей дороге мы стали двигаться еще быстрее. Ночью остановились, переспав часа три, поехали дальше. К полудню мы увидели ставку главнокомандующего. Это был заброшенный аул со множеством палаток, посередине которогостояло несколько деревянных, больших домов в русском стиле.

- Нам надо найти майора Небольсина, - сказал я.

- Он во втором деревянном доме, - на ходу ответил граф.

- Ты с ним знаком?

- Нас не представляли, но я его знаю, думаю, что и он меня должен помнить.

Мы зашли во второй деревянный дом. В нем царила идеальная чистота. В прихожей стояли несколько офицеров и ждали, когда их примет майор. К нам сразу подошел молодой юнкер.

- Что вам угодно?

- Пакет от генерала, - сказал я.

- Давайте, я передам,- протянул юнкер руку.

- Нет, лично в руки.

- В таком случае, прошу, проходите.

Юнкер открыл дверь. Мы вошли в светлую комнату. Она была тоже идеально чистой, похоже, что в этой комнате никто никогда не курил. Там, за столом, сидел майор, слегка полноватый, среднего роста, с очень хитрым взглядом. Он внимательно, с головы до ног, осмотрел нас.

- Андрей Алексеевич, вам пакет от генерала Евдокимова, - сказал я, протянув пакет лично в руки. Майор осмотрел пакет, медленно разорвал его, и так же медленно начал читать.

- Граф, что за мундир на вас?

Но, дочитав письмо до конца, он вскочил со своего стула. Его глаза горели.

- Это что? Они вам не дали шинели зимой? Прошу, господа, следовать за мной.

Майор быстро вышел. Он почти бежал к самому большому деревянному дому, мы с графом едва поспевали за ним. В коридоре толпилось много людей, ожидая милости чиновников. Открыв дверь, он вошел в кабинет. За столом сидел громадного роста и очень толстый чиновник. Увидев майора и то, что он был в ярости, закричал:

- Я буду жаловаться, не подходите ко мне, - чиновник забился в угол, пряча лицо.

- Вы, сволочи, сидите здесь в тепле, а солдат отправили в летней форме.

Небольсин был в гневе. Он кричал и, сжав кулаки, медленно подходил к толстому. Как чиновник не укрывался, он все равно пропустил удар майора. Толстый отлетел в другой угол, собирая шкафы в кучу. Потеряв сознание, он разлегся во всю комнату.

«Да, - подумал я, - так бить даже Богдан не может». В чиновнике было килограмм сто тридцать, не меньше, и ростом под два метра. Небольсин с удовлетворением выполненного долга осмотрел упавшего.

-Князь, твою мать.

- Андрей Алексеевич, вот, смотрите, мы только сегодня получили зимнюю одежду, сегодня отправляем.

Это был заместитель того толстого, он говорил и при этом как-то неуклюже приседал. Майор немного посмотрел на него, потом, как он приседает, взял у него лист бумаги и ударил его по голове кулаком. Помощник сразу обмяк. Майор даже не взглянул, как он падает. Он прочитал лист, что ему вручили, порвал его и пошел к выходу.

- Господин майор, – его окликнул женский голос. Он круто развернулся. Подойдя к женщине, вежливо спросил:

- Я слушаю, мадам.

- Я - вдова полковника Степанова, нас держат здесь четвертые сутки. А я хотела к мужу на могилку. Нас пригласил майор Семкин. – Вдова достала из сумочки письмо и протянула майору. Небольсин поцеловал ей руку.

- Мария Романовна, вы меня не узнаете?

Вдова стала внимательно всматриваться в лицо майора.

- Господи, Андрюша, это вы? Как вы изменились.

- Да, Машенька, это я.

- Сколько же мы не виделись?

- Мы с Аркадием были юнкерами. Помните, у меня в имении, под Воронежем, мы оба добивались вашей руки. Но, увы, я проиграл.

- Андрюша, я хочу тебе представить моего старшего сына Кирилла.

Старший сын был в чине поручика, он щелкнул каблуками и пожал руку майору.

- Мой младший сын Павел.

Тот был лет двенадцати, тоже деловито кивнул головой и пожал руку майору.

- Я прошу вас пройти ко мне, - пригласил майор вдову и ее детей.

Мы с графом остались стоять в коридоре. Я смотрел то на удаляющегося майора, то на лежащего князя. Он еще не приходил в сознание, видно. Небольсин его хорошо приложил.

- Граф, извини, - поправил себя я, - а что, он действительно князь?

- Да, граф. Ой, извини. Да, Коль, он действительно - князь и с очень знатной фамилией, и этот поступок майора может весьма плачевно сказаться на его карьере. Зато, смотри, - граф показал пальцем на обоз из девяти телег. Его грузили не солдаты, а чиновники в своей зеленой форме. В больших тюках, скорее всего, были шинели. Чиновники, спотыкаясь, бегали с тюками, бросая их на телеги, и вновь бежали на склад. Почти все они были толстые и, наверное, им сейчас приходилось трудно. Двое казаков подошли помочь. Они стали укладывать тюки на телеги так,чтобы те не падали. Вскоре обоз был загружен. Чиновники устало плюхнулись на скамью.

- Колюха, пошли со мной, - позвал меня граф к чиновникам.

Подойдя к ним, граф деловито обратился к самому толстому, возможно, он был старшим из всех.

- Любезный, вы не забыли, что в гарнизоне двадцать офицеров?

Толстый встал, с высокомерием оглядел графа, его погоны рядового.

- Ты кто такой мне указывать? - Чиновник плюнул на землю меж ними.

Граф со всей силы ударил толстяка в нос. Из носа потекла кровь, толстый даже не пошевелился, он с растерянностью смотрел на своего обидчика и не знал, что ему предпринять.

- Позвольте представиться, граф Дюжев. Если я вас обидел, вы можете требовать удовлетворения.

Толстый упал на скамью, он быстро моргал глазами, соображая, что ему делать. Но чиновники, что были рядом, сообразили быстрее. Они сбегали на склад, принесли еще три тюка.

- Граф, простите, что мы вас не признали сразу, но, извините, ваш мундир позволяет желать лучшего, - чиновник небрежно осмотрел одежду графа, - мы не знаем, какие мундиры вам нужны, но мы положили вам больше. И еще, лично для вас у нас есть очень приличный мундир. Пожалуйте, граф, в примерочную.

Граф посмотрел на меня. Я пожал плечами: мол, делай, что хочешь.

- Ладно, зеленый уговорил. Пошли, есаул, возьмем себе по мундирчику, уважим чиновников.

Толстый достал платок, вытер кровь. На него смотрела целая толпа солдат. Он встал и медленно побрел туда, где лежал его начальник. Наверное,вдвоем побитым им было веселее.

Мы с графом примеряли мундиры. Выбрав себе подходящий, я взял еще мешок с пуговицами, а граф - с погонами, про запас.

- Слышь, – я обратился к чиновнику, - а этот князь там лежит, может, он умер. Почему его никто не поднимает?

- Нет, господин хороший. Это хорошего человека можно словом убить, а с ним ничего не будет. У нашего майора тяжелая рука, раньше чем через полчаса никто не встает. А поднять его никак невозможно, в нем сто сорок килограммов.

- Суров ваш командир? - спросил я.

- Да, как вам сказать, может, и суров, но справедлив. Он же за солдат его ударил. Князь из себя здесь командующего корчил. Когда пришло ваше пополнение, капитан ваш сильно поругался с князем. И тот в отместку не дал шинелей всем. Не заболели они?

- Да нет, - сказал я, - мы их водкой отпоили.

- Казачки, здесь, на складе большие запасы спирта. Берите, сколько хотите, вам, граф, никто возразить не посмеет.

Граф вышел на улицу, позвал десять казаков. Они погрузили десять больших бутылей со спиртом.

- Ну, все, можно ехать, - сказал я, - пойдем, простимся с майором, возьмем вдову полковника и поедем.

Мы прошли, посмотрели, как там князь. Он уже очнулся, но еще не встал. Около него суетились трое чиновников, давая ему что-то нюхать. И он медленно приходил в себя.

- Ну, что, князь, вы пришли в себя? - спросил граф.

- Подонок, как он посмел меня ударить? Ну, все, ему несдобровать.

- Князь, Небольсин - потомственный дворянин, и вы можете вызвать его на дуэль.

Князь, как будто его не слышал, продолжал бубнить себе под нос:

- Я раздавлю его, как червя. Я его разжалую в солдаты.

- Милейший князь, хочу вас предупредить, что по вашей вине вот у этого есаула умерло от воспаления легких двадцать три солдата, которым вы не дали шинели. И сегодня же я отправлю письмо дяде с этим известием, пока он у царя на приеме.

Толстый при этих словах сразу пришел в чувства. Он тяжело поднялся, подошел к графу, посмотрел ему в глаза.

- А, это вы, граф, – наконец толстый узнал собеседника, - двадцать три солдата.

Толстый взялся за голову руками, походил по комнате, подошел ко мне и, смотря мне в глаза, спросил:

- Двадцать три солдата?

- Да, и еще пятьдесят восемь в лазарете между жизнью и смертью, - сказал я, также смотряв глаза чиновнику.

- Я погиб. Я погиб. Граф, я умоляю вас, не губите.

- Хорошо, князь, я не стану писать письма. Что нам с вами делить? А бабы солдат еще нарожают. Но и вы, милейший, не смейте чинить зла майору. Уверен, он - хороший человек.

- Ладно, хорошо, договорились, – радостно воскликнул князь.

- Ну, мы тогда поехали к себе в гарнизон, - ответил граф, выходя на улицу.

- Какая сволочь, - сказал граф, отойдя подальше.

- Пойдем, отправим обоз с казаками, а сами попрощаемся с майором, и, возможно, Мария Романовна тоже поедет с нами.

Я отправил обоз с казаками, а сами с графом пошли к майору. Подойдя к дому, где был майор, мы еще на улице услышали смех. Дежурный у дверей в чине поручика нам сказал подождать. Но нам надо было спешить.

- Поручик, доложите майору, граф Дюжев ожидает.

Дежурный доложил майору, и тот нас принял. Мы вошли в кабинет. Майор был в очень хорошем настроении. Он рассказывал что-то очень смешное вдове и ее детям. Увидев нас, он встал, подошел к нам и пожал руки.

- Друзья, я так вам признателен за ваше письмо, что вы мне привезли. Вы знаете, что в нем?

- Нет, - ответили мы.

- В нем, господа, вы привезли мне мою давнишнюю мечту. Разрешение генерала дать по морде этой жирной свинье, и вы не представляете, с каким удовольствием я это сделал.

- Я это видел, господин майор, и уверен, что это было сделано исключительно ради блага царя и Отечества, - сказал граф.

Небольсин осмотрел графа с головы до ног, заглянул в глаза.

- Граф, извините за мою прямоту, но некоторое время назад вы сами были таким, как этот князь. Но мне кажется, что теперь вы стали несколько другим. Что сделало вас таким?

Граф опустил глаза, пожал плечами, он не знал что ему ответить, казалось что Небольсин сказал обидные слова, но сказаны они были с добром к новому графу.

- Понимаете, Андрей Александрович, - обратился я к майору, – человек меняется, когда постоит у стенки перед винтовками горцев. За те секунды перед расстрелом человек продумывает всю свою прожитую жизнь. И то время, которое он прожил подло, сильно тревожит душу.

- Это где вы так попали? - спросил майор у графа.

- Да попали вот, - грустно ответил граф. – По вине этого князя.

- Ладно, господа, с чем пришли? - спросил майор серьезно.

- Мы едем к себе в полк. И можем Марию Романовну сопровождать. Обоз наш уже в дороге.

- Нет, эта мадам - моя гостья, и мы еще побудем.

- Андрюша, я здесь уже давно, нам надо ехать, мы не можем долго задерживаться.

- Если что будет, то пусть будет. Хорошо, тогда я еду с вами, - сказал майор и стал собираться в дорогу.

Глава 15

Глава 15

Обратный путь был тяжелым: опять пошел дождь, грязь мешала ехать, казаки толкали телеги и были по колено в грязи. На нас не было нитки сухой, но приходилось идти вперед, не смотря на сырость и усталость. Помогал спирт, лежащий в обозе. Он согревал, но ненадолго. Казаки очень часто залазили в телегу за спиртом. Я не мог им запретить пить, только просил не напиваться до пьяна. Мы ехали двое суток, почти не останавливаясь, без сна и отдыха. На протяжении всего пути не было ни одного аула или просто хотя бы домика, чтобы можно было переночевать и просохнуть. И нам приходилось ехать, не останавливаясь. И вот, когда силы были на исходе, казалось, что казаки от усталости или от спирта вот-вот упадут, и солнце собиралось сесть за горы, вдали показался долгожданный аул. Еще немного и, наконец, мы въехали к себе в полк. На входе часовой, узнав нас, молча открыл ворота. Вдову и ее сыновей я отвел к Даше, у нее была лишняя комната. Даша жила в квартире Степанова, так что его жена зашла, как к себе домой. На стене еще весели фотографии всей семьи. Даша их бережно хранила. Мария Романовна смотрела на них и плакала.

- Андрей Алексеевич, пойдемте, я познакомлю вас с замечательным человеком. Вы у него можете переночевать.

- Ну, пошли, есаул. Посмотрим, что за замечательный человек здесь у вас живет.

Мы еще раз посмотрели на плачущую вдову. Небольсин попытался ее успокоить, но потом понял, что это не получится, пока она не пересмотрит все фотографии. Мы вышли из комнаты, оставив их одних. Даша накрывала на стол, суетилась по кухне. У Семкина в комнате горел свет. Хорошо, значит, он дома. Я постучал в дверь. За ней послышались шаги, что-то загремело, и дверь с шумом открылась. На пороге стоял Семкин со свечой в руке и папиросой во рту. От него сильно разило водкой.

-Опа, это он-то замечательный человек? – спросилНебольсин, заходя в комнату.

Семкин приподнял свечу, посмотрел внимательно на гостя.

- Небольсин, ты откуда взялся?

- Да вот, с твоим есаулом пришел. Он говорит, что замечательный человек здесь живет. Захожу, а здесь ты.

Семкин крепко обнял гостя, затаскивая его в комнату. Оказывается, они были хорошо знакомы.

-Вы знакомы? - спросил я.

- Эх, есаул, это сейчас, здесь, на одного горца - десять наших солдат, а не так давно было все наоборот. Офицеры все знали друг друга. А тех, кто после тех битв живой остался, можно по пальцам пересчитать. Я много слышал про ваш последний бой. По всему Кавказу прославились, да что там Кавказ, на всю страну. Аркашку жаль. Как погиб?

Семкин достал папиросу, закурил, медленно выпустил дым.

- Да как. В первых рядах был. Не мог он издали на бой смотреть. В самом пекле был. Я, Андрюха, шомпол свой воткнул в землю перед собой, так три пули на нем насчитал. Представляешь, какой был обстрел?

Два майора за беседой меня не замечали, и я незаметно вышел. Проходя мимо Дашиного дома, я заглянул в окно. Она усаживала гостей за стол, и я решил пойти к Богдану в лазарет. Войдя туда, я увидел кума. Он уже стоял на ногах и медленно направлялся ко мне.

- Богдан, ты уже ходишь. Но разве тебе можно? Что доктор скажет?

- Это он мне разрешил. Я уже выздоравливаю. Тюрин сказал, чтонадо больше ходить. Ладно, у меня все нормально. Что у тебя там?

- У меня тоже нормально, прокатились, да и все. Только промокли все.

- А еще что? - спросил Богдан, смотря прямо в глаза.

- А еще жену Степанова с детьми привез.

- И все?

- Все, - пряча глаза, ответил я другу.

- Ну ладно, на письмо тебе, из дома, - обиженно сказал Богдан, развернулся и пошел в другую сторону.

- Богдан, я не пойму, что не так? Я все рассказал.

- А про горцев?

- А, этих что ли. Я и забыл.

- Кум, тебя так часто расстреливают, что ты уже это за новость не считаешь?

- Богдан, ну не расстреляли же, а тебе волноваться нельзя. За письмо спасибо. Остап как?

- Остап хорошо жить будет, и здоровым будет, но Тюрин говорит, комиссуют его, наверное, рана головы - это серьезно. Тюрин переживал, что дурачком станет,но профессор очень хорошо и вовремя сделал операцию.

- Спасибо Петрухе. Ведь это он привез профессора, - добавил я.

- Ладно, Богдан, рассказывай, что дома.

- Аленка, пока тебя не было, три письма прислала. Кольке уже два месяца, такой шустрый, пишет. Представляешь, родился - четыре пятьсот, великан. Говорят, на меня похож.

- Эх, Богдан, как я за тебя рад, что домой поедешь. Я тебе новую форму дам, крест повесишь, героем домой. Эх, хорошо.

- Хорошо. Плохо, что без тебя. Вот надо было тебе лезть в эти есаулы. Или тебе нравится командовать?

- Честно говоря, нравится. А в отпуск тоже поеду. Вот Шамиля поймаем, и тогда поеду. Семкин обещал.

- Коль, ты двое суток не спал. Иди спать, устал ведь.

- Да, Богданушка, устал сильно. Пойду я.

- Куда ты пойдешь? Вот рядом койка пустая, ложись спать.

- Тюрин увидит, ругаться будет.

- Да как он увидит, он поздно приходит. Иди, ложись, хоть выспишься в тепле. Если что, то я разбужу.

Я разделся, снял сапоги и прилег на кровать. Богдан аккуратно накрыл меня одеялом. Я уснул, как младенец, за минуту. Утром меня разбудил Богдан.

- Колюха, пора, вставай, там весь полк строят. Тебя уже ищут.

Я быстро встал, оделся и побежал на построение. Дождь закончился, и пошел мелкий снег. Он не таял, значит, был легкий мороз. В сотне меня уже ждали. Около палатки собрались казаки из других сотен, они ругались с моими, что-то делили.

- Так, в чем дело? Что за шум? - грозно сказал я.

- Вот пусть нас есаул рассудит, - выкрикнул Серега Ковач. – Послушай, что они нам предъявляют. Мы отобрали себе новенькие формы, потому как мы их заслужили. А они говорят, что мы должны отдать. Вот как ты кумекаешь?

- Новеньких всех одели? - я посмотрел на казаков, что пришли к нам.

- Если бы всех одели, то что мы тут делаем? - Сказал казак с большой седой бородой. - Шесть штук не хватает.

- Вахмистр! - позвал я.

Макаревич вышел вперед и молча посмотрел на меня.

- Отдай шесть мундиров. И по размеру, - приказал я.

Макаревич молча повернулся и выполнил приказ, отдав все, что просили казаки.

- Вахмистр, наших всех переодел?

- Всех! Хорошо, что форму мы привезли, а то на этих здоровяков размеров бы не подобрали. Как ты их отобрал, всех одного роста? - спросил Макаревич.

- Строй сотню, проверять буду, - строго дал команду, не отвечая на вопрос. Я встал перед палаткой, казаки строились. Молодые путались, не понимая, что делать и куда надо становиться.

-Вахмистр, что у тебя здесь за сброд? Они у тебя даже не могут найти себе место в строю. Чем ты занимался в то время, пока я по горам носился?

- Вашбродь, так ведь дождь, снег, а они по-летнему. Куда их?

- Веди эту толпу на плац, и гонять до седьмого пота. Лично проверять буду. И ты, вахмистр, за них в ответе. Урядник где?

Макаревич помялся с ноги на ногу.

- Вахмистр, ты меня не слышишь? Я спросил: где урядник Вилонович?

- Перепил он вчерась, болеет, - ответил Макаревич, опуская голову.

- Так. Хорошее войско, «мать твою душу». Вилоновича ко мне.

Через минуту вышел Вилонович, он сильно качался. Подойдя ко мне, нагло спросил:

- Что тебе?

Я разозлился от этих слов еще больше, подойдя к нему, с треском оторвал погоны.

- Ты что, охренел? - заорал Вилонович.

- За дискредитацию воинского звания урядника, за невыполнение приказа в военное время приговорить Сергея Вилоновича.

Говоря это, я медленно доставал револьвер. У молодых стали округляться глаза, некоторые стали зажмуриваться, чтобы не видеть смерть. Боковым зрением я увидел, как на меня шел Ковач, чтобы не дать застрелить. Вилонович сразу протрезвел, он сделал, крестясь, несколько шагов назад. Я достал револьвер, как бы посмотрел, сколько там патронов и опять положил в кобуру.

- Взять его под арест. Ковач, взять у него оружие и посадить в подвал, пусть протрезвеет.

Ковач снял с Вилоновича ремень с кинжалом и толкнул в сторону штаба. Подвал находился под штабом, там содержались арестованные в холоде и сырости, из еды только кусок хлеба и кружка воды. Я отдал погоны урядника Макаревичу.

- Распустил ты казаков, еще кого пьяного увижу, тоже в подвал посажу. Давай, вахмистр, на плац. Если что, я в штабе.

В штабе было полно офицеров. Новенькие уже освоились. И как мне показалось, уже чувствовали себя хозяевами. Капитан Левицкий в окружении офицеров что-то громко им рассказывал, и те громко смеялись. Майоры Небольсин и Семкин стояли в стороне и недовольно поглядывали на капитана. Увидев меня, капитан засмеялся.

- Господа, я удивлен. В этом полку «есаулов» дают сразу после гимназии. А у нас надо было служить лет десять и пролить немало вражьей крови.

Окружение капитана громко засмеялось. Я подошел к капитану, подождал, пока стихнет их смех и сказал:

- Капитан, вы, я вижу, остряк. Точно так же вы острили не так давно и с князем, оскорбив его. В ответ на вашу шутку он не дал новобранцам зимнее обмундирование. И мне с казаками пришлось ехать за ним. При этом я потерял двух казаков. И эти две человеческие жизни лежат на вашей совести. И если вы, капитан, свои звания не получали после гимназии, то лучший исход - этот позор смыть кровью. Из-за вашей глупости погибли люди. Застрелитесь, капитан. Ну, конечно, если вы мужчина и дворянин.

Капитан внимательно выслушал все, что я сказал. Пряча глаза от собравшихся, он не находил себе места. Я посмотрел на майоров. Они оба одобрительно кивнули.

-Капитан, подойдите ко мне, - послышался голос полковника, - есаул правду сказал?

Левицкий, не поднимая головы, молча стоял.

- В подвал его, - грозно сказал полковник, - до выяснений, потом решу, что с ним делать. А вам, господа офицеры, всем по распорядку дня, разойдись.

Мне понравился новый полковник, а говорили, что он плохой. Может, ничего, зря ругают. После завтрака я видел, как офицеры повели вдову на могилку. Они там пробыли до самого вечера. Вернувшись оттуда, семья погибшего полковника вскоре уехала. У поручика в руках я видел отцовский мундир, он бережно повесил его в карете. Попрощавшись, сел сам. Небольсин отозвал меня в сторонку.

- Николай, ты мне очень понравился. Я тебе предлагаю перейти в мой полк, «поручика» сразу дам.

- Нет, Андрей Алексеевич, я не могу. Здесь мои друзья, я не могу с ними так поступить. А за предложение спасибо, поверьте, мне очень приятно это слышать.

- Ну, прощай, есаул, уверен, что еще увидимся. Да, на того капитана Левицкого не обижайся, ты очень хорошо его отбрил. Но, поверь, он – хороший, смелый офицер. Я его давно знаю. Ну, прощай, Николай.

Мы обнялись и простились. Даша прощалась с Марией Романовной. Та дала ей свой адрес, чтобы мы приезжали в гости. Имение Степановых было недалеко от Петербурга. Карета тронулась, десять наших казаков сопровождали их.

На следующий день нашим молодым пришла очередь учиться стрелять. Павлов построил и пошел на стрельбище. Я с жалостью посмотрел на своих казаков. Вспомнил, что самому пришлось пережить, прежде чем научился стрелять. Но больше всего я переживал за Богдана. Если он не вылечивается, за оставшиеся недели, то Тюрин его не отпустит в отпуск. А мне очень хотелось, чтобы кум съездил домой, посмотрел на сына, проведал Аленку и родителей, которых, уж скоро год, как не видел. Проводив казаков, я пошел к Богдану. Он уже гулял по улице.

- Богдан, ты уже по улице ходишь? - спросил я.

- Да, кум, доктор сказал, что надо двигаться.

- А что ты такой красный?

- Больно мне очень, - сказал Богдан, скрепя зубами.

- Богдан, может, тебе помочь?

- Нет, Коль, я сам.

Мой друг медленно ходил около лазарета. Я видел, как он, превозмогая боль, ходил, как тяжело ему доставался каждый шаг. Глядя на него, я понял, что он добьется отпуска. Вечером со стрельбища вернулись новобранцы. Они еле волочили ноги, у некоторых они были в крови - натерли сумками с патронами. У Павлова приказ полковника: научить стрелять в кротчайший срок. И я знал, что он научит, только жаль было казаков.

Через неделю новобранцы уже стреляли лучше. Это было видно по усталости. Они приходили не такие усталые, как в первые дни. Прошла еще неделя, и настал тот день, когда всех, кто был раненый, отправляли домой в отпуск. Я, граф, Даша пришли посмотреть на то, как Тюрин будет отпускать раненых в отпуск. Сорок восемь человек отпустил капитан в отпуск, среди них был и Богдан. Мне очень хотелось передать денег родителям, но у меня их не было, а просить деньги у Семкина было неудобно, даже те, которые передал мне атаман.

Настал день проводов отпускников. Для тех, кто еще не совсем выздоровел, дали две кареты. Богдан еще не выздоровел, но мы с графом убедили Тюрина, что он едет отдыхать, а не служить. Отпускникам выдали Георгиевские кресты, чтобы они пофорсили перед родными. Я дал Богдану свою новую форму, он нацепил крест. Перед зеркалом он на себя наглядеться не мог. За этим занятием его застала Даша.

- Богданушка, ты перед зеркалом крутишься больше, чем я. А я думала, что это удел женщин.

- Дашенька, женщины перед зеркалом рассматривают свои наряды, свою красоту, а я на крест смотрю, - сказал Богдан, не отрываясь от отражения.

- Богданушка, я хотела тебя попросить. Тебе не будет трудно передать гостинцы маме. Это шаль, она легкая, но ты еще не выздоровел до конца, и мне неловко тебя просить.

- Ой, да ради бога, сколько угодно гостинцев передам. Здесь до поезда казаки помогут, а во Мценске извозчика найму. Так что, если есть еще гостинцы, то передавайте, не волнуйтесь, отдам лично в руки.

Отпускников вышел провожать весь полк. На них с большой завистью смотрели две тысячи солдат, даже те, которые только пришли, им тоже хотелось домой. Майор Семкин подошел ко мне и сунул в руку мешочек с деньгами.

-Николай, я понимаю. Тебе надо друга проводить, но здесь недалеко горцев видели, и мненекого больше послать. Давай, прощайся, бери своих бывалых и езжай. Ориентиры дам в штабе, зайдешь.

- Богдан, дружище, я должен ехать. Ты прости, я не могу тебя проводить. Горцев недалеко видели. Вот, возьми, - я открыл мешок, там было двадцать золотых. - Половина – твоя, половина - моя.

- Коля, откуда у тебя такие деньги? - спросила Даша.

- Ты же видела, майор дал.

- Он что, всем дает? - удивилась Даша.

- Нет, только мне.

Богдан догадался, откуда деньги, посмотрел на меня нехорошим взглядом, но спорить не стал.

- Коля, ну если это твои деньги, то можно я провожу Богдана и на Майдане куплю еще подарки твоему папе и брату?

Я подошел к Даше и поцеловал ее.

- Дашенька, ты у меня умница, я бы сам не догадался. Езжай, возьми что-нибудь, ты лучше меня знаешь.

Я осторожно обнял друга, не причиняя ему боли.

- Дружище, поцелуй от меня всех моих. В деревне привет передавай.

Я попрощался с Богданом, приказал седлать коней и побежал в штаб. В штабе стоял старый чабан - армянин. Комкая шапку в руках, на ломаном русском объяснял, где он видел горцев. Я постоял, послушал, и мне показалось, что он что-то не договаривает.

- Ваше благородие, разрешите задать ему вопрос.

- Задавай, только мы ему тоже здесь задаем, а он, не поймем, бормочет что-то на своем.

- Где ты видел горцев?

- Ущелье.

- Что ты там делал?

- Овцы у меня.

- Ты овец зимой пасешь? Снег лежит.

- Сена совсем нет. Овец кормить нечем.

- Есаул, езжай, посмотри, кого он там видел, - приказал полковник.

- Осторожно иди, мало ли кто может в засаду заманить, - добавил майор.

- Слушаюсь, разрешите идти.

- Иди, есаул.

Я вышел из штаба. Моего Свиста уже подогнали ко мне под седлом, среди казаков я увидел графа, он был опять в казачьей форме.

- Дюжев, я тебе давал команду ехать с нами? - Высокомерно сказал я.

- Извините, ваше высоко благородие, но я - казак не из вашей сотни, и мне не надо давать приказы. Я сам решаю, куда мне ехать. - Граф сказал с улыбкой, и все казаки засмеялись.

- Ладно, хрен с тобой. Езжай, куда хочешь.

- Так я и еду, куда хрен хочет,- пошутил граф под общий смех.

Мы выехали из ворот и галопом понеслись по аулу. Снег хрустел под копытами. Он напоминал нашу русскую зиму. Мороз был небольшой, но снег не таял, и не было грязи. Место последнего боя проехали не спеша. У могилы все сняли шапки, перекрестились. В ущелье я выставил дозор - пятерых казаков. Они шли на расстоянии выстрела, аккуратно осматривая все места, где можно спрятаться. Наверняка, это те, что нас отпустили, больше здесь никого нет. Мне было любопытно, какая будет наша третья встреча. Скорее всего, так гладко все не пройдет. Через каждые два часа я менял дозор. Поменял всех, кроме графа. Он угрюмо косился на меня, но молчал. Но когда в дозор пошли по второму кругу, граф без разрешения поехал.

- Дюжев, я не давал команду идти тебе в дозор.

- Все уже были, почему меня не ставишь?

- Потому что мне в дозоре нужны опытные казаки. А такие, как ты могут только повредить делу. И на будущее запомни: не перечь мне, наши с тобой дружеские отношения остались в гарнизоне. Вернемся, будет как всегда, а сейчас мы на войне. И все должны выполнять мои команды.

- Петь, он прав, не обижайся, - сказал Макаревич, хлопнув по плечу Дюжева.

- Да я не обижаюсь. Мне перед вами неудобно, я же понимаю, что в дозоре больше риска, и мне не хотелось бы, чтобы обо мне кто-то подумал плохо.

- Дружище, не думай об этом, тебя никто не обвинит в трусости. Впереди едут казаки, которые служат не первый год. Они врага за версту чуют. А на счет тебя здесь никто не подумает плохо, потому что само твое пребывание тут у казаков вызывает уважение, потому как ты здесь по собственной инициативе, и в отличие от казаков, в любое время можешь уехать домой в теплую постель.

Граф смиренно поехал рядом со мной на своем верном Лорде, который важно вилял хвостом, посматривая на своего хозяина. До вечера мы ехали спокойно, не встретив никого на своем пути. Когда стемнело, мы остановились на ночлег. Выставив двойной караул, развели костер, расстелили ветки деревьев и легли спать. Небо было звездным, значит, будет хорошая погода, без дождя. Холод переносить легче, чем ледяной дождь. Было очень тихо. Я вспомнил Богдана, он, наверное, уже едет в поезде. Представляя себе это, я незаметно уснул. Проснулся от холода, костер потух. Я дал команду по очереди смотреть за костром. У костра сидел граф и, уткнувшись лицом в колени, спал. Не став его будить, я развел костер, набросал много веток. Граф, проснувшись, увидел, как я развожу огонь, стыдливо смотрел на меня.

- Спи, Петь, я присмотрю за костром.

Граф лег на мое место и уснул. Солнце поднялось уже высоко, но казаки спали, и мне жалко было их будить. Я подождал, пока они сами проснутся. Позавтракали сухарями, и не спеша поехали дальше. К обеду наш дозор остановился. В небольшом лесочке Петьку Доценко что-то насторожило. Он не видел никого, но чувствовал что-то неладное. Я подъехал к дозору.

- Что тут, Петро?

- Мне кажется, что здесь кто-то есть, но я никого не бачу. Место здесь для засады хорошее. Деревья, и за скалами можно спрятать много горцев. Что скажешь, командир?

Я взял трубу - подарок майора, и посмотрел в нее. За кустами никого не было, а за скалами было не видно. Я решил, что надо ехать дозору, но если там засада, то с дозора вряд ли кто живой выйдет. И в этом случае я пошлю людей на смерть. Доценко видел, что я колебался.

- Ну, мы поехали дальше, - сказал Петро и с дозором поехал навстречу неизвестности.

Я внимательно смотрел за каждым их шагом. Казаки были готовы по первому приказу рвануть в бой. Когда осталось совсем мало до места возможной засады, Петро рванул вперед, держа винтовку наготове. Он скрылся за скалу, его казаки - тоже. Через несколько минут из-за скалы показался Петро, уже пеший. Он нам махнул рукой, чтоб ехали к нему. Дозорные отъехали метров на сто дальше и остановились. Я подъехал к скале. Доценко сидел около потухшего костра и щупал головешки.

- Теплые, недавно ушли, не более часа.

- Может догоним? - спросил граф.

- Где Завьялов? - позвал я следопыта, - сколько их было?

Завьялов слез с лошади, внимательно осмотрел все вокруг. Отошел подальше, там посмотрел. Я не стал торопить, отошел, чтобы не мешать, сел на камень и стал наблюдать за следопытом. Осмотрев все вокруг, он сел рядом, деловито закурил папиросу, выпустил несколько раз дымок. Потом пододвинулся поближе.

- Ну, слушай. Человек сорок их было. Коней меньше. Вот сегодня они съели коня, а горцев я знаю давно, они не станут есть своих коней, значит, голодают они. Подковы у лошадей стерты. У той, которую съели, две подковы оторвали. Поэтому можно предположить, что дела их хреновые. Там дальше, в кустах, двенадцать кучек поноса, это значит, и со здоровьем у них плохо. Примерно на шести лошадях сидят по двое. Ну, вот и все, решай, что делать.

- Загнаны они в угол, - рассуждал вслух я, - в этом ущелье им некуда деться. С юга мы подпираем, по всему ущелью - войска Евдокимова, во всех аулах наши заслоны. Им даже хлеба негде взять. Скоро сами сдадутся. Я думаю, приказ выполнен. Мы узнали, кого видел армянский чабан, знаем, сколько их. А гонять их по ущелью бессмысленно. Скорее всего, это наши старые знакомые, вот еще одна причина, почему они нас отпустили. Они сами загнанные, как волки. А загнанный волк себе подобных не ест. Развернувшись, мы поехали назад. Обратная дорога всегда быстрее. Мы не стали останавливаться на ночлег, решили ехать всю ночь, приехать в полк, а там выспаться по-хорошему. Да и мороз крепчал, спать у костра все равно холодно.

Глава 16

Глава 16

За окном ровная степь сменилась лесами. В этом просторе леса не было даже просвета. Ни деревушки, ни городка, сколько не высматривал Богдан какое-нибудь жильё,так и не высмотрел. Новенький паровоз весело гудел, стуча колесами, черный дым над ним дымил так, что попадал даже в окно, наполняя вагон едким дымом. На опушку леса вышел огромный секач, с ним было несколько кабанов и маленьких кабанчиков. Вепрь встал в одном метре от паровоза и не сошел с места, пока он не прошел. Машинист подавал сигнал, хотел напугать секача, но тот рыл копытом землю и стоял на месте, не боясь даже паровоза. Паровоз проехал, поросята стали переходить железную дорогу. Вепрь стоял на месте, пока паровоз не скрылся из виду. Богдан прилег опять, стараясь уснуть, но спать не хотелось. Пять долгих суток тянулся поезд к долгожданной станции, и вот, наконец, Мценск. Еще и года не прошло, как мы отсюда уехали, но здесь многое изменилось, и людей стало больше. Солдаты помогли сойти с поезда. Богдан остался на перроне с двумя большими сумками, которые не мог поднять. Мороз трещал не то, что на Кавказе. Снег лежал по колено. Несмотря на конец марта, сугробы были повсюду. Наняв извозчика, он погрузил свой багаж на сани и помчался в деревню. Чем ближе становилось Ядрино, тем сильнее билось сердце. Вот сани переехали мостик через Ядринку. Маленькая речушка текла с другой стороны деревни, впадая в Зушу. Последний поворот, и вот моя деревня, до боли знакомые домики, из труб которых тянулся белый дымок. Вот и домик Богдана, вот береза у калитки. Расплатившись с извозчиком, Богдан обнял березку, постоял, осмотрелся, подождал, пока сердце успокоится и вошел в избу. Все были дома: мама, папа, Аленка сидела около люльки с маленьким Колькой. Вошедший Богдан ввел домашних в оцепенение, они молча смотрели на солдата и не верили глазам.

Первым опомнился отец, обнял сына. Богдан старался, чтобы они не задели его больное плечо. Папа сразу понял, что сын ранен, и когда на него накинулись женщины, стал позади Богдана и не давал женщинам задеть плечо. Аленка набросилась на Богдана и не могла оторваться от него. Ей казалось, что если она отпустит его, то он исчезнет опять. Наконец, все успокоились. Богдан подошел к сыну, посмотрел на него.

- На меня похож.

Он взял сына на руки. Ему было четыре месяца, а он такой тяжелый. Богдан не смог его долго держать.

- Тять, там, у калитки стоят сумки, принеси, пожалуйста.

- Богданушка, а что ж ты сам не принесешь?

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появились мои родители. Они хотели обнять Богдана.

- Не шибко вы, он раненый, - остановил их отец. Соседи замерли, не зная как им проявить свои чувства. Они пожали друг другу руки и расселись, приготовились слушать. Аленка помогла снять верхнюю одежду. Когда на груди Богдана сверкнул Георгиевский крест, все ахнули и принялись разглядывать. Богдан покраснел не то от стыда, не то от удовольствия. В избу вошли еще соседи: дядя Наум и его родной дядя, тот что учил нас военному делу. Все принялись также рассматривать крест.

- У Кольки вашего уже два креста, и есаул уже. Сотней командует. А девка у него красоты неписаной, настоящая графиня. Вот в этой сумке она вам передала подарки.

Соседи сидели, ожидая от Богдана рассказов, но он, как всегда, был краток.

- Да,- вздохнул дядя Наум, – это не Колька, тот сейчас рассказал бы, заслушались. А этот - молчун, слова не добьешься.

Дверь в избу опять открылась, и на пороге появился барин со своим сыном. Все, кто находился в избе, встали и поклонились. Богдан, как сидел на стуле, так и остался сидеть.

- О, барин пришел, проведать, да? - сказал Богдан.

- Раненый он, встать не может, - влезла в разговор мама Богдана. Но Богдан встал, подошел к барину и, смотря ему прямо в глаза, протянул руку:

- Хотел поблагодарить тебя, барин, что ты меня на службу отправил. Я у князя Барятинского служу. Добьем горцев, перейду в Ростов. Перевезу всех своих и Абрамовых тоже. Так что, ты присмотри за моими, чтобы ни в чем не нуждались.

- Что, хорошо платит князь? - спросил барин.

Богдан достал мешок с золотыми монетами и показал барину.

- Вот, только золото, других денег нет у князя.

Барин увидел золото, глаза его заблестели, не то от злости, не то от золота.

- Присмотрю, не волнуйся, - бросил со злобой барин и вышел из избы. Богдан посмотрел, как выходил барин: ногой со злости открыл калитку, что-то говоря сыну, размахивал руками.

- Богданушка, сынок, ой, что теперь будет? Нельзя так с барином.

- Почему нельзя? Можно. Я еще завтра в гости к нему пойду.

- Ой, не ходи, сынок, - продолжала причитать мать, – погубит он всех нас, и тебя погубит. Зачем не встал, не поклонился?

Мать, встав на клони перед иконой, стала молиться, шепча и крестясь. Соседи, мои родители гостинцы просмотрели прямо в гостях, открыли сумки и ахнули. Наряды были всей семье - дорогие красивые. Дашенька хорошо разбиралась в подарках. По рассказам Богдана подобрала всем размеры в пору. Богдан небрежно высыпал золотые монеты на стол, отсчитал девять штук и подал моему отцу. Тот, дрожащими руками взял, смотря на золото, спросил:

- Богдан, благодарствуй, но зачем они нам, что нам с этим состоянием делать? У нас то золото, что есаул привозил, лежит, боимся трогать, а ты еще привез. Мы, почитай, теперь богаче барина стали. И как нам жить с таким богатством?

- Дядь Коль, постройте новый дом. Мельницу купите. Ну, сами придумайте, что с ними делать. Если не хватит, то мы еще привезем или перешлем с кем-нибудь.

- Здесь недалеко от нас сахарный завод строят, говорят, первый в России. Может, и нам построить? - со смехом сказал отец Богдана.

- Ну, на завод, наверное, не хватит, - очень серьезно ответил Богдан, - но мы добавим с Колькой, и тогда, может, сообща построим.

Все посмотрели на Богдана, как на богача. Ему это очень нравилось. Другие девять монет Богдан пододвинул к своему отцу.

- Ну, что, пойдем гулять, - сказал Богдан, - хочу по деревне пройтись.

- Пошли, - сказал его отец, - только крест свой повесь так, чтоб все видели. Что ты его спрятал, как украл? Вон, дядька твой, даже спит с крестом.

По заснеженной деревенской улице бегали с санками деревенские ребятишки. Они нас обступали со всех сторон, путаясь под ногами, рассматривали Георгиевский крест. Весть о прибытии в отпуск Богдана быстро облетела всю деревню. Все хотели выйти на улицу и посмотреть на кавалера. И на того, кто не боится барина и может сказать ему все, что хочет.

Аленка, прижавшись к мужу, шла, держа его за руку. Рядом шли родители, гордо смотря вперед, идя за сыном, по дороге отвечая на вопросы соседей. Все присоединялись к этому шествию. Когда дошли до дома барина, то за ними шла уже почти вся деревня. Барин стоял в окружении своих головорезов и нагло осматривал шествие. Рядом играл на гармошке местный пьяница Прохор, выпрашивая похмелиться. Подойдя ближе, все стали кланяться барину. Алена тоже хотела, но Богдан не дал.

- Эй, Прохор, – позвал Богдан, - иди, играй мне, угощаю.

Барин покраснел, кровь ударила ему в лицо, все его тело от злости задергалось. Видя это, сельчане стали сторониться и еще больше и ниже кланяться. Когда они видели его таким злым, это всегда означало чью-то выпоротую спину, или еще хуже, забитую до смерти жизнь. Но барин стоял, не шевелясь. Злость его нарастала, но он молчал. Богдан тоже не стал больше нагнетать обстановку, пошел дальше под гармонь Прохора.В конце улицы стояла лавка родителей Алены. Они хорошо встретили всех сельчан, заранее поставив стол для угощения прямо на улице. Пила и гуляла вся деревня. На запах самогона пришел один из телохранителей барина, он был самый противный из всех и большой любитель выпить.

- Эй, хозяин, налей мне самогона и закуски давай, - нагло сказал он, смотря прямо в глаза Богдану.

- Эй, ты, холоп барский, вали отсюда. Здесь тебе никто ничего не даст. Таким, как ты, место в хлеву, а ты, сука, за стол лезешь,

Богдан подошел к нему ближе:

- Вали, холоп!

- Зарываешься, герой, зря, не пожалел бы потом, - делая шаг назад, говорил слуга барина.

- Ты что, холоп, меня пугаешь, да я таких, знаешь, сколько порубал. И ваше змеиное гнездо разворочу, если захочу.

Богдан шел прямо на него, Аленка пыталась его удержать, но у нее с трудом это получалось. Барский телохранитель быстро попятился назад. Но вечеринка была испорчена, все стали бояться, что барин будет мстить тем, кто здесь гулял. Сельчане стали расходиться. Богдан зашел в дом тестя. В углу перед иконами стояла на коленях теща. За столом сидел отец Аленки, сердито смотрел на Богдана.

- Садись, герой, думаешь, хорошо ты сделал, что барину нахамил и его прихвостня прогнал? Думаешь, ты сейчас подвиг совершил, и тебе еще один крест повесят? Нет, дорогой мой зятек, теперь ты уедешь, а нас он гнобить будет. А как он это делает, ты помнишь.

Богдан снял шапку, присел рядом на стул.

- Знаешь, отец, я там, в горах, столько раз смерти в глаза смотрел, что эту мразь бояться просто не могу.

- Шибко ранило?

- Этот раз - да. Тять, я вижу, вы на меня обижаетесь. Ну, хотите, я завтра извинюсь. Пойду с утра и в ноги упаду. Скажу, прости, пьяный был. Но будет ли от этого легче вам?

- Нет, сынок, не будет. Вот ты говоришь: война, смерть там у вас в горах. Ведь не дай бог, - тесть перекрестился, – тебя убьют. Что нам делать? Сейчас по всему видно, он тебя боится. Вот и пущай боится. И вот еще что. Барин наш сильно забоялся того есаула, что приезжал. Ты когда поедешь к себе в горы, то заскочи к нему в Орел и попроси, пусть он иногда приезжает. Вот его он сильно боится, это ведь он здесь король, со своей армией. А закону он боится.

- Папенька, вы простите, но нам надо идти, – сказала Аленка, - там Колечка с бабушкой.

Тихое серое утро наводило тоску. Сквозь сон я слышал, как по палатке стучит дождь. Опять дождь. Как он надоел! От сырости уже болели ноги. Сапоги негде было сушить, и утром приходилось обувать мокрые. Опухшие ноги в них не влезали. Я лежал, смотрел на молодых солдат. Совсем недавно и мы с Богданом пришли такие вот - зеленые. Нам было, наверное, полегче. Мы приехали весной, было сухо. Но здешняя жара тоже не сахар. У входа дежурный крикнул:

- Подъем!

Молодые стали быстро вставать, одеваться и выбегать на улицу под дождь. Старые казаки лежали на своих местах и смотрели как молодежь мечется. Вахмистр лежал со мной рядом.

- Командир, у нас сегодня по расписанию строевая. Может, пожалеем салаг, ну что они, промокнут и все. И так все мокрые, просохнуть некогда.

- Ладно, пусть проходят обратно. Я хоть познакомлюсь с ними, а то и некогда. И позови сюда кого-нибудь из санитаров.

- Зачем?

- Зови давай!

Вахмистр надел плащ и вышел за санитаром. Минут через пять он привел Кузьмича.

- Макаревич, я не понял. Что, Кузьмич стал санитаром? - спросил я.

- А больше никто не пошел. А что? У Кузьмича белый халат есть. Чем не санитар?

Старый казак открыл сумку, показал белый халат, медленно пробрался ко мне, присел рядом.

- Зачем звал? - спросил ветеран.

- Кузьмич, посиди с нами, с казаками, а то ты все при лазарете. Одичаешь.

- Скажи, зачем звал, или я ушел.

- Остап как?

Кузьмич пододвинулся поближе, посмотрел мне в глаза. Убедившись, что я с ним говорю серьезно, ответил:

- Остап – молодчина, всех узнает, скоро вставать начнет. Ты бы зашел, он справлялся по тебе, как ты - живой аль нет.

-Поверишь, отец, некогда, вечером из разведки вернулись. А спросить я у тебя вот что хотел. Ты здесь давно служишь, горцев лучше меня знаешь. Вот научи меня, что делать. У меня есть мысль, но не знаю, правильная ли она. В ущелье между нами и войсками Евдокимова есть большой отряд горцев. Они как бы в ловушке: здесь - мы им не даем выйти, а там - целая армия. Все аулы, где они могут взять себе провизию, надежно закрыты нашими заслонами. С одним из главарей я немного знаком. Я его отпустил, не стал убивать, потом он меня отпустил. И вот, отец, есть у меня мысль: поехать к ним и поговорить, чтоб они бросали оружие и возвращались к мирной жизни.

Кузьмич подумал, закурил папиросу. Встал, походил перед нами, делая очень умное лицо. Потом присел рядом, подождал пока все подойдут поближе, чтобы могли услышать, что он придумал.

- Вот что я вам скажу, станичные. Абреки - они ведь, какие, есть гордые, справедливые. Вот те могут пойти на переговоры и вернуться к мирной жизни. А есть, как крысы, из-за угла бьют наших солдат, режут, пытают. Вот те тоже пойдут на переговоры, но к мирной жизни они не вернутся. Они привыкли убивать и без войны себя уже не видят. Сколько лет уж идет война, сколько детей выросло, не зная детства. И вместо игрушек у них были пистолеты и кинжалы. Сейчас у горцев в руках оружие. И самое плохое, что многие не держали в руках плуга и бороны, и вернуть их к мирной жизни очень трудно. Вот, что я тебе скажу. Если они молодые, то с ними не договоришься, а если они пожилые, то, может быть.

Казаки слушали Кузьмича, открыв рот, никто из них не ожидал, что он может так говорить. Я слушал ветерана. Что-то в его рассказе было мне знакомо, что-то напоминало.

- Кузьмич, а ты - философ! - сказал Макаревич.

- Ты слова-то выбирай, вахмистра нацепил и уже задаешься, – обиженно сказал ветеран.

- Кузьмич, он не хотел тебя обидеть. Философ - это тот, кто красиво говорит, рассуждает, вот, как ты сейчас. Но скажи, отец, кто тебя научил так говорить?

Ветеран встал, обиженным взглядом осмотрел нас всех.

- Граф с Богданом рассуждали с утра до вечера. Вот я у них и научился. Но сказал я верно, уж поверьте мне, старику. Много я их повидал на этой войне. И в плену побывал, вот там я и нагляделся на них. Злые те, что помоложе. А старые хотят больше в благородство играть.

- Полковник идет! - крикнул дежурный у входа.

- Так я и знал, что придет. Кузьмич, надевай халат и проверяй всех. Так, салаги, всем кашлять и громко, но не переборщите. В печку дров побольше.

- А, понял, зачем ты меня позвал, - сказал Кузьмич, надевая халат, - хитрый ты, Колька. Обманул ты меня, но понимаю, что не для себя, а для казаков. Чтоб в дождь не мочить их. Молодец!

Казаки все громко закашляли. Я ходил с Кузьмичом по палатке от одного казака к другому. Так нас и застал вошедший полковник. Его грозный вид сразу превратился в испуганный.

- Ваше благородие, – подбежал я к полковнику, – вот, смотрите, кашляют.

- Что с ними? - спросил полковник, обращаясь к Кузьмичу.

Кузьмич по-деловому подошел к полковнику.

- Хорошо, что нет температуры, просто кашель. Им просохнуть, водки выпить, завтра будут здоровые.

- Какой просохнуть, у нас сейчас строевая. Надо идти на плац, - сказал я, глядя на полковника.

- Есаул, вот мой приказ. Дать хорошо просохнуть, водки, к сожалению, дать не могу. Найдете сами - можете выпить. Вечером зайдешь ко мне, доложишь, как они.

- Слушаюсь, вашбродь.

Полковник ушел, все перестали кашлять. Я оглядел всех казаков, решая, что с ними делать. Они смотрели на меня преданными глазами. Я прошел к своему месту и сел рядом с вахмистром.

- Расскажи мне про них. Как они тебе?

- Я тоже хотел с тобой поговорить. На кой ляд ты их привел сюда? Надо было брать разных. Они все на одну рожу и с одной фамилией.

- Как с одной? - спросил я.

- Да так. Почти все здесь носят фамилии Панко, Пашко и Паско, к тому же, хохлы. Я тебе расскажу, как мы проверку делали, и ты все поймешь. Собрали мы их всех на улице, заставили на палках прыгать. Вот ты себя помнишь?

- Помню, такое не забывается.

- Так вот, когда мы вас проверяли, у тех, которые на палках скакали,в глазах от злости искры сверкали. А эти – тьфу!

Сашка замолчал, достал папиросу, закурил, еще немного помолчал, потомпродолжил:

- А эти скакали на палках, пока их не остановили. У них вообще нет мозгов, они только выполняют приказ. И ты взгляни в их глаза, они у них пустые. Им сейчас скажи: друг друга стреляй, они и застрелят. А казак должен головой воевать. Я тут без тебя пытался с ними поговорить на тему солдатской смекалки. Но зря время потратил. Таких в пехоту надо, там думать не надо. Стреляй, да и все. Павлов со своей проверкой и то удивляется, как они смиренно все выносят. Он и издевался над ними, хотел проверить, до какой степени они послушны, но получилось так, что сам быстрее устал.

- А как у них успехи по стрельбе?

- Хорошо стреляют, они охотники все, так что оружие в руках держали только старое. Но к нашему быстро привыкли. Ездят тоже хорошо. Словом, претензии к ним только по состоянию души.

- Ладно, это нормально. Ты меня напугал, я думал, что плохие они. В первом бою посмотрим, кто есть кто.

Я прилег опять, представил, как Богдан сейчас дома со своим сыном, с Аленкой гуляют по заснеженной улице. На душе стало тоскливо. Вспомнил отца с матерью, брата малого. Ведь этот - молчун, и рассказать про то, как мы здесь воюем, как надо не сможет. Соберется вся деревня, скажут: «Богдан, расскажи», а он и не сможет. Мне почему-то захотелось, чтобы про меня рассказал Богдан что-то хорошее, героическое.

- Ваше благородие, - обратился ко мне двухметровый казак - новобранец.

- Что тебе, Паско?

- Я Пашко. Вот мы тут сообразили.

Он протянул мне пятилитровую бутылку самогона.

- Идите сами там выпейте, вам тут как раз по глотку достанется.

- Вашбродь, у нас еще две таких бутылки, а это вам. Домашний.

- Домашний? - удивился я,- откуда?

- Из дома!

- Как же вы его довезли? Ведь вас обыскивали, и в летней форме вас привезли. В ней не спрячешь.

- Нас обыскивал сопровождающий офицер несколько раз, все наши вещи пересмотрел, только свои забыл проверить. Вот в его вещи мы и спрятали самогон и сало.

- Слышь, вахмистр, а ты мне что говорил?

- Так, их смекалка работает только, когда касается самогона и сала. Хохлы!

Пашко протянул бутылку и шматок сала.

-Спасибо тебе, Пашко, - сказал я.

- Пойду хлеба принесу, - вызвался Макаревич, выходя на улицу.

Через час он принес много хлеба. Из-за его спины стыдливо выглядывал Вилонович.

- Командир, прости, нашло на меня. Больше не повторится.

- Ладно, проходи, садись.

Вилонович вышел из палатки. Через минуту он тащил за собой мешок еды.

- Галька передала. Вот, всем хватит, - не смотря мне в глаза, продолжал арестант. Не могу я больше сидеть, там в подвале крысы громадные. И еды вовсе нет. Что Галька моя принесет, этот капитан съедает, такой ненасытный, гад.

Мы разложили все съедобное так, чтобы всем досталось и выпить, и закусить. Налив самогону, все посмотрели в мою сторону, ожидая тост. Я взял в руки кружку, осмотрел всю сотню. Все, затаив дыхание, приготовились меня слушать.

- Друзья мои, казаки. Как бы мне хотелось выпить с вами в мирное время. Погуляли бы как следует. Но сейчас война, и мы на этой войне не гости. Хочу вам сказать, что еще не скоро закончится, но уверен, что только на войне рождается настоящая мужская дружба. И с полной уверенностью вам говорю, вы пришли служить в самую отважную сотню. В последнем бою у нас погибло больше половины казаков, но ни один не отошел и не стал трусом. И сейчас каждый из вас должен решить для себя, может ли он стать героем, потому что других у нас не может быть. И пусть трусливый выйдет сразу, у нас и в конюшне есть работа.

Новобранцы как-то со злобой посмотрели на меня. Пашко поставил кружку с самогоном, подошел ко мне, достал из кармана подкову и изогнул ее.

- Вот так я сделаю сам с трусом.

- Ты что казенное имущество портишь? - с укором сказал вахмистр.

Пашко легко выпрямил подкову и положил в карман. Вернувшись к своему месту, он взял в руки кружку и приготовился опять слушать.

- За военное братство!

Все закричали, начали чокаться кружками. Вся гулянка длилась минут двадцать. Самогон быстро выпили, закуску еще быстрее съели.

- Пашко, а почему у вас в станице такие все здоровые, и фамилии на всю станицу только три?

- Это очень древняя история и очень длинная.

- А куда нам спешить? Рассказывай, - крикнул вахмистр.

- Эта история произошла много лет назад, в 1670 году, может кто знает, был такой казак - Разин Степан Тимофеевич?

- Мой предок с ним воевал, - сказал я.

- Это хорошо, что вы знаете, значит, я подробно не буду. Когда Разина в Москве казнили, то на Дону еще много оставалось отрядов. Одним отрядом командовал мой предок. Сто человек было в отряде, много лихих дел совершил он. Но как-то летом отряд окружил князь Барятинский с тысячью воинов. Три дня шла неравная сеча, в которой все же победили восставшие. Их осталось трое:Пашко, Паско и Панко. На этом месте они построили станицу. И с тех пор живет уже много поколений. Жен мы себе выбираем в других станицах или же на своих женимся. А к нам женихи не ездят, боятся нашу станицу, все боятся, все стараются стороной объехать. Вот поэтому у нас только три фамилии.

- Да, интересная история, - почесал затылок вахмистр, - а Барятинский, наверное, родственник нашему командующему.

Все посмотрели на графа.

- Да, мой предок принимал участие в разгроме Степана Разина. Это точно, но я уверен, что он дожил до глубокой старости и не погиб у той станицы.

Пашко посмотрел недобрым взглядом на графа.

- Пашко, может, и битвы не было? - громко крикнул Доценко.

- Наши плуги до сих пор вытаскивают с того поля останки прошлой войны.

- Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя, - сказал кто-то в углу.

Мне стало интересно, кто здесь знает стихи Лермонтова. Встав, я пошел посмотреть в угол на грамотея. Там сидел небольшого роста казак. Он преданными глазами смотрел на меня.

- Ты кто? Пашко?

- Нет, я не из их станицы, я из Ростова, Гурьев я.

Он встал. В его руках была книга.

- Что читаешь?

- Да так, - он спрятал книгу за спину.

- Ты ученый человек, как сюда попал? За стихи донесли, наверное?

- Да, а вы откуда знаете? - спросил Гурьев.

- Я за Лермонтова чуть на каторгу не попал. Так что, ты за языком следи, а то не ровен час, сдадут тебя и тут.

- У короткого ума длинный язык, - сказал Гурьев.

- О, да ты оказывается философ? - удивился я.

- Господи, неужели и здесь есть такие люди, которые могут сдать? Неужели среди казаков, которые ежедневно ходят под смертью, есть такие люди?

- Будем надеяться, что нет. Но впредь - учти.

- Слушаюсь, вашбродь. Спасибо.

- Ну, вахмистр, я думаю, что молодые, в целом, хорошие ребята. Так что нам повезло, да и им с нами тоже. Пойду я к Остапу схожу, проведаю, как он там.

На улице дождь закончился, выглянуло солнце и стало по-весеннему тепло. Ну, вот и перезимовали, теперь весна. Весь гарнизон, вся его территория, была залита водой. Не выбирая сухого места, я шел в лазарет. В некоторых местах вода чуть не попадала в сапоги, приходилось обходить. В лазарете все пропахло сыростью, под досками хлюпала вода. Остап лежал на своей кровати и, увидев меня, улыбнулся.

- Еле пробрался к тебе. Все водой залило, как море там.

- Посиди немного, дождь кончился, теперь подсохнет быстро, не успеешь рассказать мне, как служите?

- Да, как служим, учимся служить. Новенькие ребята хорошие, все здоровые, крепкие.

- Видел я твоих ребят, знаю ту станицу. Там все мужики здоровые. Повезло тебе с ними. Только в бою думай за них, они сами думать не могут, так воспитаны. Но поставленную им задачу выполнят до конца, за это будь спокоен. Из этой станицы много лет брали казаков царя охранять, но потом они проморгали какой-то переворот, и их не стали брать в охрану государя.

Мы долго разговаривали на разные темы. Вспомнили Богдана, его отпуск. Просидев у Остапа несколько часов, я пошел на доклад полковнику. На улице уже совсем не было воды. Она вся куда-то ушла, светило солнце. У штаба были уже все офицеры, они собрались перед входом и ждали приглашения полковника. В толпе я заметил капитана Левицкого. Он сразу подошел ко мне и при всех громко сказал:

- Есаул, я признаю свою вину. Я был не прав. Но в смерти твоих казаков я не виновен. Эта та крыса - князь, он виновен во всем.

Левицкий протянул мне руку. Я молча пожал ее и отошел в сторону, к графу. Мне не хотелось разговаривать с капитаном. Я не мог забыть своих погибших казаков. Может, и не он был виновен, а скорее всего, тот князь, но найти в себе силы и заговорить с капитаном я не мог. Капитан от меня не отставал. Он вновь подошел ко мне, но в этот момент нас пригласил полковник. Зайдя в штаб, я увидел маленькие красивые шторки на окне. Вся комната была по-домашнему уютна. Полковник подождал, пока все войдут, посмотрят, как он украсил штаб и, выждав паузу, начал:

- Господа, от князя Барятинского только что приехал гонец. Через неделю он приезжает к нам прямо из Петербурга. К этому торжеству я наметил кое-какие мероприятия. А именно. Всем командующим нравится, как солдаты ходят строем. И я приказываю: за неделю сделать из солдат и казаков отличных. С утра до вечера - строевой шаг.

В комнате наступила гробовая тишина.

- Ваше благородие, я смею доложить, что у меня казаки еще недостаточно хорошо умеют стрелять,- возразил я полковнику, - и когда мне остается их учить, если сразу после отъезда князя нам предстоит идти в бой? С кем? Они же не умеют стрелять. А если кто погибнет от того, что не умеет стрелять, кто будет виноват?

- Молчать, есаул! Как ты смеешь?! С кем говоришь?! - заорал полковник.

Рядом со мной встал капитан Левицкий.

- Ваше благородие, я полностью согласен с есаулом. Нам сейчас надо учить стрелять, а не строем ходить. Перед врагом мы тоже будем «показухой» заниматься?

- Показухой заниматься! - глотая воздух от злости, орал полковник, - да я вас обоих под суд отдам за невыполнение приказа.

- Геннадий Егорыч, они никаких приказов еще не нарушали, они только советуют вам, что учить стрелять в настоящее время будет лучше, чем ходить строевым шагом, Выручал нас Семкин.

- Молчать! Я в ваших советах не нуждаюсь! Все свободны! – орал полковник, трясясь от злости.

- Господин полковник, а вы уверены, что князь Барятинский будет проверять строевую подготовку, - спросил спокойным голосом граф, – вместо того, чтобы проверить боевое состояние гарнизона? Ведь перед вами стоял приказ: научить воевать. А что предлагаете вы?

Полковник нервно задергал подбородком, ему сильно хотелось кричать, но повышать голос на племянника командующего он побаивался.

- Приказ ясен? Пошли вон! - со злостью сказал полковник.

Офицеры стали медленно выходить, косо посматривая на разозлившегося командира. Семкин тоже хотел выйти, но полковник его остановил.

- Сергей Александрович, - уже спокойней спросил полковник, - посоветуйте, что мне делать?

- Я вам могу посоветовать только одно. Солдаты должны учиться стрелять, а в перерыве - строевая.

- Ладно, на плацу я буду работать сам, - Сусликов вышел на порог штаба, - есаул, строй сотню. Сегодня займусь твоими.

Я построил сотню. Нахмурив брови, они стояли и ждали, как над ними будет издеваться полковник. Сусликов с ехидной улыбкой подошел к казакам и строго сказал:

- Сейчас я вас буду учить ходить строевым шагом. Все знают, где находится левая нога?

Казаки молчали.

– Ну, молчите, значит, знаете.

- Сотня! Равняйсь! Смирно! Шагом марш!

Казаки неуклюже зашагали, поднимая ноги, кто правую, кто левую. Это бесило полковника. Он нервно бегал и орал на казаков. Последним шел Гурьев. Он махал руками и ногами одинаково. Было видно, что он никогда не ходил в строю. Полковник накинулся на него:

- Как ты ходишь!

И со всей силы ударил его по щеке. Философ прищурился и исподлобья смотрел на тирана.

- От удара подлых рук, добра не жди, - сказал философ, смотря на своего обидчика. Полковник растерянно посмотрел на Гурьева.

- Есаул, ты где этого Еврипида взял?

- Кого? - переспросил я.

Полковник продолжал учить ходить казаков и за малейшую неточность он давал пощечину. Казаки, сверкая от злости глазами, смиренно молчали. Но в их глазах я читал: «Бей, гад, я стерплю, но в первом бою пристрелю». Он бил казаков, не взирая на возраст и погоны. После того, как он ударил Вилоновича, я не стерпел.

- Господин полковник, он - георгиевский кавалер, не смейте бить героя.

- Что ты сказал? Это ты мне? Под арест пойдешь, немедля!

- Ничего, ваше благородие, мы стерпим, – обращаясь ко мне, сказал Вилонович, - до первого боя, а там - пристрелим на хрен.

Казаки стали окружать полковника, давая понять, что все, скоро ему хана. Он от злости весь покраснел, судорожно задергался и стал пробираться сквозь толпу. Казаки преграждали ему путь, мешая пройти. С трудом выбравшись, он встретил перед собой Гурьева.

- С добрыми и злыми нельзя вести себя одинаково, - сказал с улыбкой философ, пропуская полковника.

- Цицерон нашелся, - сказал тиран и поспешно пошел в штаб.

Его маленькие ножки семенили по дороге. Он шел, ругаясь и крича,угрожая в нашу сторону. Войдя в штаб, он тут же позвал к себе Семкина. Посыльный побежал его искать.

- Да, влетит нам сейчас, - сказал я, - как не крути, он командир, и мы должны его слушать, что бы он не приказывал.

- Да, и по морде он тоже должен бить? Это ему не в Петербурге, здесь это не пройдет, - грозно сказал Вилонович.

- Графа найти быстро, - приказал я.

Все быстро разбежались искать графа. Он был вместе с Семкиным дома. Им быстро объяснили, что случилось, и они оба пошли в штаб. Там они увидели разъяренного полковника, он писал какое-то письмо, несколько раз разрывал и писал вновь. Написав письмо, он завернул его, заклеил сургучом и позвал почтальона. Тот, приняв письмо, тут же ушел.

- Так, господа, ну и войско здесь у вас, бунтари одни, подумать только они мне угрожают. Ну, я им устрою. Есаула под трибунал отдам. Сволочь, перечить мне! Казаков всех сквозь строй!

- Господин полковник, вы все правильно делаете. Это нельзя так оставлять, - сказал граф ехидным голосом. Вы уже отписали командующему?

- Да, все, как есть отписал.

- Надеюсь, вы написали командующему чтобы он подыскал нам нового командира полка?

- Это еще зачем? Граф, вы как-то говорите загадками, я не все понимаю.

- Геннадий Егорыч, что тут непонятного? – спокойно продолжал граф, - вы хотите отдать под трибунал есаула. А этот есаул в боях своей кровью заслужил уважение своих казаков. Заметьте, кровью, а не доносами. И каждый из его подчиненных за него порвет, как тряпку, любого, кто посмеет причинить зло есаулу. Вот я вам и советую подыскать себе замену, потому как я знаю, что казаки долго ждать не будут и слов на ветер не бросают. Так что, любезный Геннадий Егорыч, вы - почти труп.

Полковник вдруг задергался на стуле, начал кричать не понятно на кого, и зачем-то стал оглядывался назад в окно, уже ища себе защиту.

- Майор, а что вы молчите? - спросил он у Семкина.

- А что здесь говорить? Я согласен с каждым словом, что произнес граф. От себя добавлю, что отпишу письмо Евдокимову о том, что вы сегодня целый день избивали солдат, хочу заметить георгиевских кавалеров, а делать это вы не имели права, по воинскому уставу вы должны первым отдавать честь герою, а вы поступили очень плохо.

- А я со своей стороны отпишу дяденьке, чтобы он выслал вам замену, так как здесь вы уже успели поссориться со всем гарнизоном, и в таком неудобном для вас положении вы просто не можете командовать подразделением.

Граф вдруг резко посмотрел в окно. В его глазах полковник увидел испуг.

- Сергей Александрович, пойдемте, а то, не дай Бог, взлетим на воздух вместе с ним, - граф смотрел в окно и быстро пятился к двери.

Семкин понял, что граф пугает полковника, наводя на него ужас. Полковник заерзал на стуле. Он не знал, что ему делать. Его могут взорвать, но что предпринять выйти на улицу - там еще быстрее могут застрелить. Он остался один, наедине со своей злобой и ненавистью. Что ему делать? Он повторял себе этот вопрос и боялся всего. За окном послышались шаги. Страх пронзил его насквозь и загнал под стол.

Граф с майором, вышли на улицу, о чем-то говорили. Я подошел к ним.

- Ну, что там? - спросил я.

- Граф его запугал до смерти. Командир, мать его. Как он будет в бой вести солдат, если сам трус такой? - гневно сказал Семкин.

- Хочешь, он сейчас выскочит на улицу? - весело спросил граф. Он взял большой камень и кинул под окно полковника. Через секунду командир полка стоял уже на крыльце. Мы втроем улыбнулись и пошли в сторону моей сотни. Я построил сотню, Семкин долго и громко ругал казаков, его было слышно полковнику в штабе, хотя он и кричал громко, чтобы слышал полковник. Сусликов смотрел с порожков штаба и слушал, что говорит майор. Наконец, осмелился подойти.

- Ну, что, офицеры, вразумили казачков своих? - с улыбкой спросил полковник.

- Вразумили, вашбродь, - сказал майор, отходя в сторону.

- Ну, тогда слушай мой новый приказ. Со всего гарнизона наберите сотню, из молодых бойцов, которые могли бы хорошо пройти. А те которые по старше как вы майор изволили высказаться кавалеры, покажут себя на стрельбище.

- Есть отобрать сотню! - сказал я.

Полковник подошел к Семкину и тихо сказал:

- Сергей Александрович, мне очень неловко вам говорить, но вот какая штука получается. Я сгоряча написал письмо командующему, и в нем есть нечто такое, что не должно попасть ему на стол.

- Я, Геннадий Егорыч, понял, что вы послали гонца сгоряча и поэтому велел ему подождать до утра, надеясь на то, что вы передумаете и отмените приказ.

Полковник взглянул сердито на майора и спросил:

- Майор, вы когда-нибудь били в лицо солдату?

- Да, бил, но только если другого варианта нет. Это можно ударить труса или предателя, на худой конец - сильно провинившегося солдата, который заслуживает каторги. Он поймет и не обидится. Но ударить георгиевского кавалера только за то, что он разучился на войне ходить строем, это, по меньшей мере, бессовестно.

- У нас в Петербурге, в полку, любой офицер мог ударить солдата по лицу. И это не считалось обидным для солдата.

- Здесь, полковник, война. И тот солдат, которого вы ударили сегодня, может загородить вас собой от пули завтра, и поверьте, вам всю жизнь будет стыдно, что вы ударили своего спасителя.

- Вы мне предлагаете попросить прощения? У солдат, которых я ударил?

- Может быть, но не сейчас, пусть пройдет время, - сказал майор и посмотрел на казаков, – эта - лучшая сотня в полку, моя надежда и опора. А есаул тот - просто герой. Емуучиться, так он бы до генерала дошел.

- Ну, а этот вахмистр смог бы командовать без есаула?

- Да, конечно, он - геройский казак.

- Есаул, ко мне! - сказал полковник командным тоном.

Я подошел к полковнику, не понимая, что он хочет. Но по лицу я видел, что он что-то задумал.

- Есаул, сдайте сотню вахмистру, - строго сказал полковник. Выдержав паузу, продолжил:

- Я напишу своему брату в Ростов рекомендательное письмо в военную академию. Поедете учиться.

Я растерянно развел руками, не находя слов в ответ.

- Я не поеду, – вдруг выпалил я.

- Что значит «не поеду»? - громко крикнул на меня майор, - извольте выполнять приказ.

- Ваше благородие, война идет, может горцев добьем, а потом поеду учиться?

- Иди, есаул, собирайся, – спокойно сказал полковник и пошел с майором в штаб.

У полковника заметно поднялось настроение. А я стоял и не знал, радоваться мне или нет. Я почему-то сильно боялся этого учения и не представлял себя учеником. Ко мне подошел граф, обнял меня, поздравил. Но я боялся, что меня вычислят. Ведь я нигде не учился, получается, обманул всех,что закончил гимназию.

- Коль, я поеду с тобой в Ростов. У меня есть там неплохая квартира - три комнаты. Возьмешь с собой Дашеньку, поживете годик - два в мире, без войны. А самое главное, друг мой, что ты сможешь расти. И глядишь, с моей помощью, скоро полком станешь командовать. Ну, а самое главное ты, надеюсь, помнишь, что Даша - графиня, и ты должен соответствовать ее положению в обществе. Через год ты станешь поручиком и можешь ехать в Петербург просить руки у Дашиных родственников.

- Вот это мне нравится, - ответил я, уже представляя себя в форме поручика на приеме в Петербурге.

- Петь, а что, на офицера один год учатся?

- Да нет, конечно, но я что-нибудь придумаю. А сейчас поехали к Даше, посоветуемся.

- Ну, вот как она скажет, так я и сделаю, - решил я.

Даша эту новость приняла с большой радостью. И в этот вечер мы втроем уехали в Ростов. Я переживал только об одном, что не увижу Богдана после отпуска, а мне так хотелось послушать рассказ о своих домашних.

Глава 17

Глава 17

Богдан проснулся в это утро рано. На его руке лежала Аленка, она крепко спала, и ему не хотелось ее будить. Это было последнее утро в отпуске. Сегодня ему надо уезжать опять на войну, и вернется он или нет, знает один бог. В маленьком окне было видно, как встает солнце, как с крыши свисают сосульки. Все, наступила весна и в этом райском уголке. Не давал покоя только барин со своими холопами. Но Богдан выезжал специально на один день раньше, чтобы заехать к есаулу Русакову. Богдан хотел его попросить иногда приезжать к нему в деревню и справляться у родных, как они живут.

Первой встала мама, она засуетилась у печки. Что-то стряпала, весело напевая. Аленка, проснувшись, заплакала. Ей не хотелось расставаться, но – служба. Ничего не поделаешь. Пообедав, Богдан стал собираться в дорогу. Провожать его вышли только дядя Наум да домашние. Остальные смотрели из окон и боялись выйти из дома. Все сельчане не хотели встречаться с Богданом, вернее, боялись, что барин осерчает. Провожали они до вокзала, поезд уже стоял на парах, весело давая гудки. Аленка с мамой плакали, а Богдан держал сына на руках и что-то ему говорил. Простившись, он сел в поезд и долго еще махал рукой удаляющимся родным. Аленка, держа Кольку на руках, шла за поездом, пока он не скрылся.

Богдан сел на лавку. Он долго не мог прийти в себя после разлуки с родными. Рядом ехали крестьяне. Кто - с курами, кто - с поросятами. В вагоне стоял шум, крик, как в хлеву. В Орле вокзал оказался больше, чем во Мценске. Нужную улицу и дом Богдан нашел быстро. Вот и дверь. Богдан постучал. За дверью послышались шаги. Кто-то шел, спотыкаясь о пустые бутылки. Еще минута, и на пороге стоял пьяный Русаков. На нем были казацкие штаны в дырках, давно не стираная рубаха висела на острых плечах есаула. Он долго всматривался в гостя, потом, сквозь самогон, он все же признал, кто к нему пришел, истыдливо опустил глаза.

- Проходи, Богдан, - пригласил он в дом гостя, - выпьем?

- Нет, я не стану с тобой пить. - Сказал брезгливо Богдан.

Андрей покачал головой, и пряча от стыда глаза, стал одеваться. Но одежды в доме не было. Наверное, он пропил все.

- Брезгуешь, да, - сказал обиженно есаул, – правильно, я сам себя ненавижу после того, как свои кресты продал.

- С этими крестами ты продал свою совесть и тех, кто погиб, служа с тобой. Пойду я, прощай.

Богдан вышел из дома. Он не верил глазам, что это и есть тот есаул, на которого он так хотел быть похожим. Богдан слышал, как у него в доме билась посуда и падала мебель. Наверное, есаулу действительно за последнее время впервые стало стыдно. Может, надо было с ним поговорить? Может, зря ушел? Как он изменился! Его лицо было неузнаваемым. И даже находиться с ним рядом было противно. Но где-то в душе Богдан понимал, что это - его боевой друг, и ему надо помочь. Перед его домом была харчевня.Богдан зашел, присел за стол. Он продолжал смотреть на окна, откуда были слышны крики и шум битой посуды. Хозяин харчевни и его рабочие тоже слушали эти крики. Но они не смеялись, а как-то с сожалением слушали, как у казака рвется сердце. Хозяин харчевни подошел кБогдану.

- Чего изволите?

- Знаешь его? - Богдан кивнул в сторону дома, откуда раздавался шум.

- Конечно, знаю, мой старый друг.

- Что с ним случилось?

Хозяин принес две кружки пива. Одну пододвинул Богдану, другую – себе. И с печалью в глазах начал рассказ.

- Приехал он с большими деньгами, сорил ими направо и налево, без цыган за стол не садился, свел дружбу с местными баринами. Вот они его и по свету пустили. Зимой кресты по пьяни продал. Я их выкупил, но отдавать боюсь, пропьет. И что с ним делать, ума не приложу. Ведь друг он мой. А я каждый день смотрю, как он погибает, как тонет в самогоне.

Богдан залпом выпил кружку пива, достал из кармана деньги и протянул хозяину.

- Пойдем еще поговорим. Может, бросит пить, - сказал Богдан.

- Деньги убери, если ты друг Андрюхи, то, значит, и мой друг.

- Возьми кресты. Он сильно переживает, что продал их.

- Я ему давно еще в подарок купил форму казачью, взять ее?

- Бери все, - со вздохом сказал Богдан, смотря на окна, в которых еще слышался шум. Хозяин харчевни быстро взял подарки и поспешил за Богданом. Дверь была открыта, и друзья тихо вошли. В нос ударил запах самогона, на полу лежали две разбитые бутылки. Русаков увидел гостей и очень обрадовался, что вернулся его боевой друг.

- Пойдем в другую комнату, там чище, - позвал Андрей.

Другая комната была спальней. Там действительно было чисто. В углу стояла дорогая кровать, рядом - комод из резного дерева, посередине стоял круглый стол с красивыми ножками. На стене висела казачья шашка. В комнате был один стул. Он сел, а нас посадил на кровать.

- Ну, Богдан, рассказывай, кто у вас есаул?

- Абрамов.

- Абрамов, это Мценский что ли?

- Да, он самый. Его назначил сам Евдокимов.

- Ну, еще что там нового? Все живы? Если ты здесь, значит, после ранения, так?

- Так, в конце января пятнадцать тысяч мюридов хотели прорваться через наш гарнизон и не прошли.

- Пятнадцать тысяч? - переспросил Русаков, - молодцы.

- Больше половины погибли. В том бою нам Широков хорошо помог и людьми, и патронами. Не он бы - нам всем хана.

- Да, атаман всегда хотел еще повоевать, - сказал Андрей, - кто еще погиб из стариков?

- Кукла, Степанов, Мишин из пехоты. Да много еще кто.

- Мишин - золотой был человек. За каждого солдата горой стоял.

- Я уже ранен был, но говорят, его солдаты хоронили с особой любовью.

- Еще бы. Ведь он за них на каторгу попал. Он тогда поручиком был, один полковник ударил его солдата, Мишин вызвал его на дуэль и убил. А тот полковник был любимчик командующего, нацепили кандалы поручику и в Сибирь отправили. Но как-то ночью к командующему проникли несколько солдат и, угрожая убийством, принудили подписать отмену приговора. Мишина отпустили, а командующий не стал придавать огласке свой позор. У него в батальоне все в отпуске побывали. А Семкин жив?

- Жив, слава богу.

- Он отпуск выбил?

- Да, он.

- Самогона свойского ему везешь?

- Везу. Но, есаул, извини, тебе не дам.

- А мне и не надо. Все, больше пить не буду. Я все, что было, пропил и теперь клянусь, глотка не сделаю.

- Ну, друг, тогда прими подарок, - хозяин харчевни развернул сверток и подал Русакову новую форму с погонами есаула. Потом достал из кармана четыре георгиевских креста и протянул Андрею. Русаков бережно взял кресты. Просмотрев все, выбрал один, поднял его над головой.

- За Дарго. Спасибо, друзья мои, век не забуду, что вы для меня сделали.

- Пора мне, скоро поезд, - сказал Богдан.

- Мы тебя проводим до самого поезда, - сказал Андрей и начал переодеваться. Надев новую форму и красуясь перед зеркалом, прицепил кресты. Его руки еще дрожали от долгих попоек. Но кресты он повесил ровно.

- Пошли, - гордо сказал полный георгиевский кавалер.

- Богданушка, а я был у твоих, барин твой - полное дерьмо.

- Я знаю, спасибо тебе. Если будет возможность, зайди еще.

- Хорошо, Богдан, заеду, не тревожься.

Два друга проводили Богдана до поезда, посадили в вагон.

- Не говори казакам, что я пил, ладно?

- Хорошо, как скажешь.

Они простились, и Богдан поехал дальше, на Кавказ. Поезд его вез все дальше и дальше от родных мест. А сердце тянуло в другую сторону, ему так хотелось вернуться домой к жене к сыну, но злая судьба несла его на войну, где уже три раза был ранен. И что еще будет - неизвестно. Радовало только то, что там есть верный друг, и ему так много надо рассказать. За окном вагона понемногу менялась вся природа, скоро снега и леса сменились на длинные степи. Еще немного, и знакомая станция. Сойдя с поезда, Богдан увидел своих отпускников. Они ехали в одном поезде и не видели друг друга. Настроения не было и у них. Все сели на песок и долго смотрели на удаляющийся поезд. Он издалека дал последний гудок, прощаясь с казаками. Подъехавшие казаки немного подняли настроение. Встречать приехал вахмистр. Он что-то громко кричал. Весть о том, что я уехал в Ростов учиться, совсем испортила настроение Богдану. У ворот их встречал Семкин, он каждому пожал руку. Богдан протянул ему бутылку самогона, завернутую в тряпку.

- Что это? - спросил майор.

- Гостинец, мама моя вам передала, и еще от есаула Русакова вам большой привет. Заезжал я к нему в гости.

- Вот молодец, как он там?

- Хорошо, свою харчевню держит, – соврал Богдан.

- Про друга слыхал?

- Слыхал.

- Так что нет у нас есаула теперь, и честно сказать, - майор посмотрел Богдану в лицо, – кроме тебя некому сотню принять.

- Ваше благородие, я не готов еще, и рана болит сильно.

- Ты, Кузьмин, отдохни немного, поправишься, а там посмотрим.

- Спасибо вам, - сказал казак, разрешите идти думать.

- Ступай!

Все, кто был в отпуске, привезли домашних пирогов и, конечно, самогона. Приезд отметили на славу. И пошла служба своим ходом изо дня в день. Богдан поправился. Приезд князя Барятинского отложился на июнь. У полковника было время еще лучше подготовить казаков для прохождения по плацу строем. Казаки часто ездили по ущелью, проверяя наличие там горцев. С приходом весны деревья, трава, все позеленело, и горцев стало искать труднее, но с каждым днем с каждым военным походом новобранцы становились умнее, и им уже можно было доверять любые приказы.

- Вот и наш полк, прерывая свой рассказ, сказал Абрамов, вот так я уехал учиться в военную академию. Богдан стал есаулом, война продолжается, но где-то очень далеко, а у нас тихо, живем скучно!

- Ваше благородие, а где атаман Широков? – спросил Зайков.

- Давно про него нечего не слышал, может поселился где-то подальше от этих мест и живет со своей семьей.

- Ваше благородие – обратился Савкин – а когда вы еще поедите за почтой?

- Честно сказать я сегодня прокатился напрасно, может завтра или после завтра, придется ехать снова.

- А нас возьмете? Хочется еще послушать, вы так интересно рассказываете?

- Как поеду, обязательно вас возьму.

КОНЕЦ 1 части