Казачонок 1862. Том 9

Глава 1. Побег из аула

Небо этой ночью выдалось на удивление чистым, и луна со звездами помогали разглядеть происходящее. А то знаю я эти кавказские ночи. Бывает, хоть глаз выколи, ни черта не видать.

Из кунацкой мы вышли не сразу. Остап сперва долго слушал, приложив ухо к двери, потом погасил лампу и осторожно приоткрыл створку.

— Пора, — сказал он шепотом.

Снаружи аул будто бы спал. В окнах света не было, над крышами саклей висела сизая дымка, хорошо заметная в лунном свете.

Но спали не все. Возле крайнего загона с лошадьми сидел горец, держа ружье на коленях. Пару раз заметили, как он проходил вдоль ограды и проверял лошадей. Дальше, у узкой улочки, мелькнул еще один силуэт с винтовкой за спиной.

Как ни крути, а у Дауров сейчас военное положение. И ночное наблюдение за аулом явно усилили.

— К коням идем, — тихо сказал Остап, кивнув на загон. — Наши тоже там должны быть.

— Вижу.

Мы пошли не спеша. Не крались, а двигались спокойно, будто местные, которым и скрывать нечего. Я держал руки на виду и старался не пялиться по сторонам, хотя каждая тень вызывала подозрение.

Под пятой что-то хрустнуло. Сторож у загона сразу поднял голову. Молодой, но уже не мальчишка, короткая борода имеется. Ружье он тут же перехватил поудобнее.

Увидев нас, он поднялся и что-то сказал.

Остап ответил на местном наречии. Говорил ломано, местами спотыкался, выговаривая непростые слова, но уверенности в голосе хватало. Я понимал только о чем вообще идет речь, не более, да и то большинство смыслов добирал по лицам и жестам.

Горец смотрел настороженно. Потом что-то переспросил. Остап ответил, кивнул на меня и махнул рукой в сторону темной улицы.

Я стоял молча и ждал, ведь стоило этому бородачу поднять тревогу, и мы бы сразу влипли по полной.

Наконец горец перевел взгляд на меня.

— Русский я немного понимать, — сказал он с сильным акцентом. — Зачем ночью кони? Казбек не сказать.

— Вот и хорошо, что понимаешь, брат, — сказал Остап уже по-русски. — Дело срочное. Гришка вон важную весточку доставил.

— Какую весточку?

— Такую, что мне сейчас же ехать надо. Бажецук догнать. Предупредить ее кой о чем.

При имени Бажецук горец чуть прищурился.

— Есть опаска, что русские при сделке с оружием могут обмануть, — продолжил Остап. — Не все сходится с этим делом. Один человек проговорился, вот мы и хотим проверить.

Горец поджал губы.

— Почему Казбек не предупредил? Он знает?

— Нет, — сразу ответил Остап. — Не знает. Да и спит уже, мы его будить не стали.

Сторож глянул на него подозрительно.

— Странно. Казбек первый надо знать. Ночью уезжать, кони брать... это...

— Так потому и не будили, — Остап развел руками. — Сам же знаешь Казбека. Если он такое услышит, сразу весь аул на ноги поднимет. Людей пошлет, шум начнется, переполох будет.

Он чуть подался к сторожу, который топтался на месте в нерешительности и задумчиво теребил бороду. Ворон продолжил вешать ему лапшу на уши:

— Мне самому проверить надо! А если окажется, что весть ложную мне прислали? Если все хорошо с этим делом? Тогда что выйдет? Я своей паникой все дело сорву и оставлю аул без военных припасов? Хорошо будет? Нет, брат. Нехорошо. Потому мы сейчас сами Бажецук догоним. Только ей скажем, больше никому, да проверим кое-какого человечка. А уж коли подтвердится, тогда и Казбека беспокоить станем. А то, чего попусту...

Я едва сдержал улыбку. Вот ведь артист азовский. И Казбека вроде уважил, и сторожа не унизил, и себя выставил не беглецом, а человеком осторожным, за дело радеющим.

Горец всё не переставал чесать бороду. Видно было, что мысли он переваривает слишком уж неспешно.

— Бажецук уже далеко ушла, — глубокомысленно изрек он наконец.

— Вот потому и спешим, — ответил Остап. — Чем позже выйдем, тем хуже. Я за нее переживаю. Я ж ее мужем быть собираюсь, о том все знают.

При этих словах сторож впервые чуть смягчился. Даже улыбнулся слегка.

— Знают, — согласился он. — Все знают о том.

— Вот и сам подумай. Если с ней беда выйдет, как мне потом в глаза смотреть станут?

Горец шумно вдохнул и посмотрел на загон с лошадьми.

— Я с вами поеду, — вдруг сказал он. — Помогу. Сам дорогу знаю.

Остап даже глазом не моргнул, а лишь покачал головой, вздохнул и глянул на горца с укоризной.

— Вот потому-то мы и проигрываем русским, брат, — сказал он.

Сторож моргнул.

— В дисциплине воинской, — Остап ткнул пальцем в землю возле его ног. — Тебя куда поставили? Коней стеречь?

— Да.

— А ты что хочешь сделать? Без спросу пост бросить и с нами уехать? А если ночью всех коней уведут, что тогда?

Горец нахмурился, вид у него стал растерянный, но Остап не дал ему опомниться.

— Спасибо тебе за доброе сердце. Вижу, помочь хочешь. Только каждый свое дело делать должен. Мы свое сделаем, а ты свое. Если ночью кто подберется, а тебя нет? Что тогда?

Горец помолчал, потом медленно кивнул.

— Верно говоришь, Остап. Пост бросать нельзя.

— Вот и добре.

— Я помогу коней оседлать.

— Это можно, — согласился Остап и хлопнул его по плечу.

Мы вошли в загон, я быстро нашел Искру и свою заводную, а Остап своих лошадей.

Сторож без лишних разговоров помог их оседлать.

— Пусть Аллах вам поможет в дорога! А ты Бажецук помоги!

— Благодарствую, — ответил Остап.

— Езжайте тихо. Темно ночь, — сказал горец. — Удача с вами.

— Благодарю, брат.

Я кивнул ему, приложив руку к груди, и мы тронулись. До края аула оставалось совсем немного. Шли шагом. Копыта глухо ступали по утоптанной земле. Я уже начал надеяться, что выберемся спокойно, когда нас вдруг окликнули.

По-черкесски, конечно, и еще голос до боли знакомый. Я повернул голову и едва не выругался вслух.

Да чтоб тебя. Как же не вовремя.

Из тени возле каменной ограды вышел Батмир. Тот самый восемнадцатилетний горец, которого я накануне болевым в землю укладывал. На плече у него висело ружье, бурка наброшена кое-как. Видать, только что вернулся с секрета и собирался идти домой отсыпаться.

Значит, его уже сменили. Вот только спать этому паразиту, как назло, расхотелось именно сейчас.

Батмир что-то быстро сказал, глядя не на Остапа, а прямо на меня. Потом ткнул пальцем в мою сторону и добавил уже громче.

Я по интонации понял, что ничего хорошего он не вещает.

Остап остановил коня и скривился.

— Чего он говорит-то хоть? — тихо спросил я.

— Да так... — отмахнулся Остап, не собираясь переводить.

Батмир снова заговорил, теперь уже нервно. В голосе слышались обида, злость и еще не пойми что. Остап слушал, хмурясь. Было видно, что быструю речь он понимает через пень-колоду, но общий смысл до него все же доходил.

— Он сейчас тревогу поднимет, — сказал я едва слышно.

— Не поднимет, — так же тихо ответил Остап.

— Уверен?

— Сейчас договоримся.

Батмир сделал шаг ближе и снова ткнул пальцем в меня. Потом сказал что-то про Казбека.

А это очень плохо. Если он сейчас решит поднять Казбека, то нашему тихому отъезду конец. А вместе с ним, возможно, и всей нашей затее.

Остап тяжело вздохнул, спешился и поднял обе руки ладонями вперед.

— Тише, брат, тише, — сказал он по-черкесски, спокойно подходя к горцу.

Руки держал открыто, голову чуть наклонил. Голос у него стал обволакивающим, почти ласковым. Он что-то втолковывал Батмиру, время от времени кивая на меня, потом на дорогу, потом на ночной аул.

Остап подошел почти вплотную. Батмир продолжал ругаться, но голос уже не повышал. Мне даже на миг показалось, что этот сумасшедший азовец сейчас его уболтает.

А потом все случилось так быстро, и я не сразу понял, что именно увидел.

Остап будто чуть наклонился к Батмиру, словно хотел сказать что-то на ухо. Правая рука скользнула вниз. В лунном свете блеснул клинок.

Одним ударом снизу вверх, точно в сердце, Ворон оборвал жизнь горца. Батмир дернулся всем телом и захрипел. Остап подхватил его за плечо, не дав упасть сразу.

Твою ж...

Юноша осел на колени, потом стал заваливаться вперед. Остап аккуратно опустил его на землю. Черная кровь в свете луны расползалась по черкеске.

Я спрыгнул с седла.

— Ты что сделал? — прошипел я. — Теперь уж обратно нам точно ходу нет...

Остап выдернул кинжал, быстро вытер его о бурку Батмира и пожал плечами.

— А ты обратно, что ли, собирался? — невозмутимо ухмыльнулся он. — Зато теперь не станешь сомневаться, на чьей я стороне.

Не успел я что-то ответить, как он продолжил:

— Это я тут женишком был, а не ты. Тебе у Дауров делать особо нечего. Так что кровь этого мальчишки на мне, волноваться тоже мне. Да и выбора ведь не было. Переубедить дурака не вышло, хоть я и пытался.

Я сжал зубы, промолчав. Слова Остапа были справедливы.

— Помоги, — сказал Остап.

— Что?

— Тело убрать надо скорее, а то заметят.

Остап схватил Батмира под мышки и потащил к колодцу, стоявшему шагах в двадцати от нас.

— Нормально схоронить не выйдет, — тихо сказал Остап, волоча тело. — С собой вывезти тоже не вариант.

Он кивнул в сторону выхода из аула.

— Там пост. Увидят, что мы везем, и тогда конец. А в колодце хотя бы до утра не заметят. Может, и дольше, коли повезет.

Мы подняли тело и перевалили через край. На секунду оно застряло, зацепившись за что-то широким рукавом черкески. Остап тихо выругался, дернул сильнее, и Батмир исчез в темноте.

Почти сразу донесся глухой удар и всплеск.

Остап вернулся к месту убийства, поводил по земле ногой, сгребая пыль на оставшееся темное пятно крови. Так же ногами замел кое-как следы волочения.

— Сойдет, — махнув рукой, сообщил он.

Спрятал кинжал, поправил на голове папаху и вдруг снова стал прежним Остапом Вороном. Самоуверенная ухмылка, быстрые глаза. Будто мы не человека только что в колодец скинули, а мешок с мукой.

Он подмигнул мне и тихо сказал:

— Не дрейфь, малой. Все будет нормально. Погнали.

Покинув аул, не расслаблялись. Я помнил место секрета, где накануне пришлось столкнуться с Батмиром. Проезжая мимо теперь, напрягался, ожидая окрика часового. Но на этот раз обошлось. Нас так никто и не окликнул.

Часовые, похоже, больше смотрели за теми, кто полезет в аул снаружи. На тех, кто выезжал, им было плевать. А возможно, охрана вообще заснула на посту. Я в который раз подумал, что храбрости горцам не занимать, меткости тоже. В горах они воевать умеют. А вот с дисциплиной беда.

Сначала шли шагом. Потом ускорились, переходя на рысь. Каменистая дорога стала еще более неровной. Риск был немалый, что подвернет какая-нибудь из лошадок ногу, и вся наша затея накроется. Но приходилось рисковать.

— Хватит, — тихо сказал я. — Здесь нас уже не видно, надо отправлять Хана.

— А писать тебе есть чем, грамотей?

— Найдется.

— Вот, казачонок, я с тебя дивиться не перестаю, — хмыкнул Остап. — У тебя всегда, как в Греции, все есть. Что ни спроси, все найдется. Может, и пушку с собой таскаешь?

— Может и таскаю. Но скажу тебе: меньше знаешь, крепче спишь.

Остап тихо рассмеялся.

— Тут нельзя, — сказал я, отворачивая за скальный выступ. — Надо, чтобы свет из аула не видели.

— Угу.

Выступ торчал удачно. За ним имелась небольшая выемка, где можно было поставить коней.

Отлучившись на минутку, словно бы справить нужду, я вернулся с керосинкой и писчими принадлежностями.

Пока он возился с лампой, разжигая фитиль, я заточил карандаш и развернул на плоском камне маленький листок бумаги. Ворон поставил зажженную керосинку рядом со мной.

При тусклом свете лампы я начал карябать послание для моих парней и Турова. Коротко и по делу. Указал место и как до него добраться. Попросил поспешить. А выехать при оружии, но без постороннего сопровождения.

Я перечитал вслух, что получилось.

— Пойдет, — одобрил Остап. — Отправляй своего сапсана.

Я сложил лист, завернул в узкую трубочку и нашел тонкую тесемку. Вернее, снова сделал вид, что достал ее из-за пазухи. Остап промолчал, только ухмыльнулся краешком губ.

Хан к этому времени добрался до нас. Он уже был в курсе задания и сидел на луке седла Искры.

— Умный, зараза, — прошептал Ворон, глядя на сокола. — Будто все понимает.

— Он многое понимает, — ответил я. — Порою даже больше, чем некоторые люди.

Сначала я протянул Хану кусочек мяса, с которым сокол справился за секунду. Только потом осторожно привязал записку к лапе. Когда затянул тесемку, Хан недовольно дернул лапой, махнул крылом и едва не заехал мне по лицу.

— Тихо, пернатый. Что поделать, придется тебе почту доставлять.

Я прикрыл глаза и мыслеобразами еще раз поставил соколу задачу. Дорогу, по которой мы пришли, он помнил. Должен отыскать Турова.

— Долетит? — спросил Остап.

— Если не собьется в темноте. Сегодня луна и звезды светят хорошо, должен найти. Только я его верст на пять-шесть всего чувствую. Дальше связь оборвется, и он сам пойдет по памяти. Другого выхода все равно нет.

Хан сидел на луке седла с посланием и смотрел на меня желтыми глазами. Словно спрашивал, какого черта в ночи переться так далеко.

Но уже через миг дернул головой, расправил крылья и ушел в темноту. Несколько мгновений я еще видел его силуэт на фоне луны. Потом он стал маленькой черной точкой и растворился в ночи.

— Давай, дружище, — прошептал я. — Не подведи. Все когда-то приходится делать в первый раз. Знаю, ты справишься.

Остап тем временем потушил керосинку и убрал лампу в мою переметную суму.

— Поехали, Гриша, — сказал он тихо. — До рассвета нам пилить и пилить.

Остап шел первым, я держался чуть позади. Тропа какое-то время спускалась вниз, и наконец мы вышли к тому самому руслу, о котором Ворон говорил еще в кунацкой.

Вода тут, видно, бушевала только после сильных дождей. Сейчас все пересохло.

— Держись левее, — шепнул Остап. — Скользко может быть.

— Вижу.

Мы двигались всю ночь. В основном шли верхами, периодически пересаживаясь на заводных. На крутых участках спешивались и вели лошадей в поводу.

Мои карачаевки, надо отдать им должное, держали дорогу отлично. Лошадки Ворона были меньше привычны к такому каменистому пути, но тоже не подвели.

В ореховую балку вошли уже ближе к утру. Тут стало свежее, а в низинах появился туман. В воздухе пахло прелой осенней листвой и несло потом от наших животин.

Остап остановился у старого брода. Воды в нем и вправду было всего ничего. Узкая лента ручья бодро бежала между камней, благо, что это не такая же переправа, где мы припасы потеряли.

— Гриша, привал давай сделаем, — сказал Ворон.

Мы отвели лошадей чуть в сторону, за кусты.

Остап достал из сумы пару лепешек, кусок сыра и немного мяса, что мы прихватили в кунацкой.

— Не зря взял, — улыбнулся я.

— Все свое ношу с собой, — пожал он плечами. — Разносолов ноне не будет, Гришка. Лопай давай.

Я тоже вытащил сухарь и мешочек с сушеными яблоками.

Поели всухомятку. В ручье набрали фляги ключевой водой, такой холодной, что зубы сводило. Я умылся и вытерся рукавом. Спать хотелось зверски. Но стоило представить Бажецук, шашки и людей графа, как сон отступал.

Небо стало серым, и мы двинулись дальше. От брода тропа забирала вверх. Лошади осторожно переставляли ноги, время от времени спотыкаясь на корнях.

Когда окончательно рассвело, мы добрались до места.

Остап остановился первым и поднял руку. Я придержал Искру, спешился и присел у дороги, пытаясь прочитать следы.

Копыт прошло много. Похоже на отряд с десяток человек или с дюжину. Следы шли вдоль дороги, потом сворачивали в сторону склона и леса.

Остап сел рядом на корточки, вглядываясь в следы.

— Они, — сказал он наконец и указал рукой в сторону заросшего деревьями склона. — Вон в том лесу они и встали. До вечера отсидятся, а ближе к темноте выйдут. Место встречи все равно дальше по дороге. И нам надо выбрать заранее, где засядем.

Был бы сейчас рядом Хан, можно было бы провести разведку и все выяснить. Но, в очередной раз потянувшись к нему, я понял, что связи с пернатым пока нет.

Остап указал на едва заметную тропу, уходившую вправо, между камнями и низким кустарником.

— Обойдем большим крюком, чтоб люди Бажецук нас не заметили. Вон по той тропе выйдем к дороге с другой стороны. Там заросли густые. И лошадей спрячем, и сами ждать будем. Может, и покемарить удастся немного, по очереди, а то... — зевнул он. — Мочи моей уже нет, Гриша, как спать хочется.

Дальше мы шли еще осторожнее. Где могли, держались камней. Там, где земля была мягкой, Ворон возвращался и заметал следы, выходило сносно.

Крюк получился изрядный, но времени в запасе хватало. Мы обогнули низкий увал, спустились в ложбину, пересекли каменистую промоину и снова поднялись. Солнце к этому времени уже показалось над хребтом, но внизу теней еще хватало.

— Вот, — наконец сказал Остап и остановился.

Я посмотрел вперед.

Дорога здесь делала широкий изгиб. С одной стороны ее подпирали камни и кусты орешника. С другой тянулось сухое русло. Неглубокое, но с валунами на дне. Чуть дальше была ровная площадка, где и правда мог развернуться обоз.

Остап привел в заросли к самому повороту. Кусты там росли плотно. Ветки цеплялись за одежду и хлестали по лицу. Одна даже царапину оставила. С дороги нас заметить было трудно, если только специально не лезть в кусты.

Вот только мне это укрытие не понравилось.

Тесновато и обзор паршивый. Видно только кусок поворота да площадку у дороги. Если кто зайдет слева, мы слишком поздно заметим. А если нас прижмут, то отходить почитай и некуда. И лошадей здесь нигде близко не оставишь, придется их уводить очень далеко от места встречи. Привязывать и надеяться, что будут вести себя спокойно.

— Место плохое, Остап.

— Чем же? — вскинул он брови.

— Тем, что маневра тут не будет. Если нас раньше времени срисуют, зажмут словно мышей в мешке, как пить дать.

— А нам маневрировать-то на кой?

— Ты сейчас серьезно?

— Вполне, — ответил он и присел рядом. — Места достаточно, чтоб замятню им по-тихому устроить. Такую, чтобы друг другу в глотки вцепились. А нам-то чего бегать да маневрировать, пересидим и выскочим лишь когда придет время.

Он кивнул на дорогу.

— Потом, когда все перемешается, мне надо добраться до шашек. А тебе до человечка Рубанского. Живого взять постараться.

— Угу, желательно, — согласился я.

— А для этого далеко сидеть нам нельзя. Сверху, с хорошего места, ты, может, и снял бы пару стрелков. Только разговоров не услышал бы. А тут десять шагов от места нашей засадки. Каждое слово слышно будет. Если кто шашки покажет, я увижу. Если главарь Рубанского пасть раскроет, ты его срисуешь. Потом прыгнули, ударили, схватили, и дело сделано.

Логика в его словах была, но и риск тоже немалый. Однако выбирать мне было не из чего, потому пришлось согласиться.

Мы устроились в зарослях.

Я выбрал место так, чтобы видеть не только поворот, но и край сухого русла. Залег и укрылся за корнями вывороченного дерева.

Остап устроился чуть ниже, ближе к дороге, выбрав густой кустарник и небольшой провал в каменистом грунте.

Солнце поднималось выше. Ночная свежесть быстро испарилась, будто ее и не было. Шибко спать хотелось, глаза сами закрывались. Я снова потянулся к Хану, но ответа не было.

Остап заметил мой взгляд и сказал:

— Долетит, не переживай. Хан птица умная.

Я кивнул и перевел взгляд на пустую дорогу.

Пыльная колея, камни у обочины, тень от орешника, медленно сползающая в нашу сторону. Вон Остап начал клевать носом.

— Спим по очереди, — шепнул я. — По полчаса, хоть немного выгадаем.

Он, кажется, хотел отшутиться, но передумал, махнул рукой и приклонил голову к бурке. Отключился за считаные секунды.

Я потер лицо ладонью, прокручивая в голове, не упустил ли чего важного. И в этот момент внутри что-то екнуло, от чего я замер.

— Хан! — выдохнул я.

Сверху, над деревьями, мелькнула тень. Сокол сделал маленький круг, потом резко сложил крылья и спикировал вниз. На миг я испугался, что он прямиком в кусты влетит. Но тот ловко вывернул и сел, впившись когтями в толстую ветку над моей головой.

Сухие листья посыпались мне за шиворот.

— Тихо ты, дурной, — прошипел я, но сам при этом широко улыбался.

Хан наклонил голову, посмотрел на меня желтым глазом и щелкнул клювом. Устал бедняга, это сразу было видно. И теперь требовал награду.

Он спрыгнул с ветки прямо ко мне. Я погладил его по перышкам. Сокол ткнулся клювом в ладонь, словно кошка. Еще бы мурлыкать начал, я бы тогда совсем офигел.

— Скучал, значит? — прошептал я и протянул кусок мяса покрупнее.

Хан прижал его когтями к камню и стал расправляться. Тут я заметил на его лапке привязанную трубочку. На миг стало не по себе, так как показалось, что это моя записка. Что Хан не добрался до Турова, а вернулся обратно. И помощи нам ждать бесполезно.

Осторожно взял птицу за лапу и выдохнул облегченно.

Нет. Тесемка тоже другая. Точнее, темная шерстяная нитка.

Я быстро развязал нитку, постучал трубочкой о камень, выбивая из нее скрученную рулоном записку. Развернул ее, вглядываясь с текст. Печатными буквами, крупно и неровно, там было выведено:

«НЕМЕДЛЕННО ВЫЕЗЖАЕМ. Т.»

— Туров, — выдохнул я с облегчением.

Теперь остается только ждать. Пока еще полдень, парни должны прибыть до темноты. Сделка Бажецук с торгашами-предателями состоится этой ночью.

Глава 2. Западня захлопывается

Мы с Остапом дремали по очереди. В сумме вышло часа по два на брата. Немного, но силы начали возвращаться. А то, признаться, было совсем уж тяжко. Успели еще перекусить оставшимся сыром, лепешками да вяленым мясом.

Хан облетел ближайшие окрестности в поисках какой-нибудь добычи. Бросок до Турова и обратно дался пернатому другу нелегко. Так спешил выполнить мое поручение, что, похоже, даже на охоту времени совсем не тратил. Потому теперь наверстал упущенное, перекусив кем-то мелким - может мышью. Как бы там ни было, вернулся сапсан довольный и с окровавленным клювом, который тут же принялся чистить. Закончив свое умывание, нахохлился, глянул на меня словно бы устало, давая понять, что ему тоже жизненно необходим отдых. Я, разумеется, не возражал.

Когда солнце стало клониться к горам, приближая вечер, а за ним и ночь, Хан уже снова был бодрячком. И я попросил его разведать маршрут, по которому должны были подойти мои башибузуки с Туровым.

Сигнал от сапсана пришел минут через пятнадцать. Я сразу вошел в режим полета и разглядел сначала вьющуюся тропу, потом четырех всадников с заводными лошадьми. Шли осторожно, озираясь по сторонам. Впереди Семен Феофанович, за ним братья Дежневы и Ленька Греков.

Слава Богу, добрались!

— Наши близко, — сказал я Остапу, выйдя из режима полета.

— Добре, — ответил Ворон. — Надо встречать.

Место для встречи я заранее присмотрел с высоты: густые заросли возле огромного валуна. Там же собирался укрыть их лошадей от лишних глаз. Поэтому поспешил, чтобы перехватить своих вовремя.

Семен Феофанович ехал первым, чуть пригнувшись. Дежневы держались по бокам. Данила крутил головой, а Сема казался на удивление спокойным. Ленька замыкал эту процессию.

Я не стал ждать и выскакивать как черт из табакерки. Не хватало еще, чтобы с перепугу палить в меня начали. Показался из-за камня издалека, когда до товарищей оставалось еще шагов сорок.

— Здорово дневали, братцы! — негромко поприветствовал я друзей, когда они приблизились.

Конь Феофаныча недовольно всхрапнул.

— Тихо, тихо, свои, — сказал я, улыбаясь.

Парни, увидев меня, тоже залыбились, стали спешиваться. Сема первым подошел и крепко меня обнял. Данила хлопнул по плечу. К Леньке я шагнул сам, потом и к Турову.

Тут из кустов позади донеслось:

— А меня кто-нибудь обнимать станет, али вовсе не рады видеть?

Даня резко обернулся и уставился на вразвалочку выходящего из зарослей Остапа.

— Ворон, — с легким удивлением произнес Туров, оглядывая азовца с головы до ног.

— Он самый, Семен Феофанович. Как вишь, целый покуда, не ощипанный еще.

— Погляжу, язык тоже при тебе. Не укоротили, значит.

— А то как же! Без него и вовсе невмоготу, поболтать-то я всегда горазд.

— Этого у тебя не отнять, — Туров подошел, хлопнул его по плечу, приветствуя.

— Рад, что ты жив и здоров.

— А как я-то рад, — сказал Остап, ощерившись.

Мы завели коней поглубже, чтобы их не было видно с дороги. Хан патрулировал округу, и это очень выручало, давая нам время спокойно поговорить.

Я присел на корточки и палкой быстро набросал на земле дорогу, кусты, предполагаемое место будущей сделки и две ложбины, которые успел приметить. Остальные сгрудились рядом. Солнце уже почти скрылось за горами, ждать оставалось недолго.

— Слушайте внимательно, братцы, — сказал я. — Времени у нас остается кот наплакал. Вот тут, ближе к месту сделки, будет наш главный секрет. Места мало, все не поместимся. Потому там будем мы с Остапом и Ленькой.

Я ткнул палкой в землю.

— Нам нужно разглядеть, кто именно придет на сделку. Если мы не ошиблись, там будут люди Рубанского. Привезут Даурам оружие и припасы, чтобы те могли воевать с нашей армией.

— Так их класть на месте надо, — открыл было рот Даня.

— Погоди ты, не всех, — сказал я. — В том и загвоздка. Нам нужны живые языки, чтоб могли против Рубанского всю правду рассказать следствию. Лучше, если это будет командир их отряда, но кто именно мы покуда не знаем.

— Верно Гриша говорит, — Остап одобрительно хмыкнул. — Если останутся одни покойники, Рубанский из этой истории выйдет чистеньким, как и раньше бывало.

— Потому стреляем только если иначе никак, — продолжил я. — И раньше времени не лезем. Никому не мешаем, сидим до начала передачи. Нам надо дождаться, когда они начнут переговоры. Тогда послушаем-послушаем и, надеюсь, узнаем наверняка, что за паскуды за этим делом стоят.

Я показал палкой на изгиб дороги.

— Семен Феофанович, вы с Дежневыми отойдете обратно немного и сядете вот здесь. Место хорошее, с дороги вас не увидят, когда обоз будет мимо вас проезжать.

— Пропустить и ничего не делать? — уточнил Туров.

— Именно! Пропустить и ждать.

Я провел палкой дальше.

— А вот когда здесь начнется заварушка, смотрите на дорогу во все глаза. Ежели кто в вашем направлении драпать начнет, постарайтесь взять живьем. Это ж будет кто-то из предателей, нам потом с ними говорить надо будет, как они дошли до жизни такой.

На некоторое время я задумался, прикидывая, что отход со стороны черкесов никто из нас не перекрывает. По-хорошему, и туда надо посадить хотя бы пару человек. Только людей у меня не хватало. Да и Остап не зря поглядывал в ту сторону. Хотел же оставить своей Лисичке свободную лазейку для бегства. Мне это не сильно нравилось, но я его понимал. Тем более обещал же ему Лисичку не трогать, так что уж ладно, пусть так и будет.

— Только не геройствуем, братцы, — предупредил я снова. — Задача у нас теперь другая, не подвиги совершать, а крыс ловить.

— А ежели их сразу много драпать начнет? — спросил Данила. — Всех что ль живьем обязательно?

Вот же кровожадный малый, усмехнулся я про себя, а вслух сказал:

— Ну вас-то там тоже аж трое будет и все медведи здоровые! А если серьёзно, то ловите сколько сможете. Может одного грохнете, остальные сами руки вверх поднимут. Только смотрите, чтоб случайно их главного сами не пристрелили. Он один ценней всех прочих будет. Потому что простой обозник вряд ли будет посвящен во все эти тайны да заговоры, а вот командир — другое дело...

— Да это понятно... А Ленька с вами?

— Да, Греков у нас самый тихий. Его в кустах, да еще ночью, никому не разглядеть. Кроме того, у нас там секрет на совсем уж крохотном пятачке, больше народу и не влезло бы. Потому и коней пришлось слишком далеко оставлять, но иначе никак, слишком уж велик риск, что выдадут.

Мы тихо разошлись по засидкам. Пока окончательно не стемнело, я решил еще раз пустить Хана в большую разведку. Как только он подал сигнал, вошел в режим полета, лежа на своей позиции.

Еще немного, и вообще бы ничего не разглядеть. А пока я глянул, как разместились наши, и отвернул на север.

Уже через пару минут увидел обоз, который спокойно тянулся к месту встречи. Полдюжины всадников, одетых по-местному, под горцев или казаков. У каждого по две навьюченные лошади с притороченными сзади тюками. Замыкающими двигаются две изрядно нагруженные телеги.

Что именно везут, так сразу не скажешь - сверху все накрыто холстинами. Но если там действительно только оружие да боеприпасы, то запас выглядит солидно, нехилый такой арсенал. Крови из-за этого подарка может пролиться очень много.

Я развернул Хана к лесу и заметил там тоже движение. Из-за деревьев на открытое место выезжали другие всадники. Насчитал около десятка верховых, может, дюжину. Шли немного растянувшись. Трое впереди, остальные чуть поотстав.

Бажецук, если и была среди них, не выделялась. По крайней мере, не разглядел ее в сгущающихся сумерках.

Я прикинул расстояние. Если не ускорятся и не задержатся, встретятся с обозом на условленном месте примерно через четверть часа.

Вышел из полета и тяжело вздохнул. Долго в этот раз пришлось использовать зрение пернатого друга, и голову оттого знатно повело. Тут же прильнул губами к фляге с водой. Поежился, так как становилось прохладнее. От земли тянуло сыростью и чем-то горьким, полынью наверное.

— Ну? — требовательно спросил Остап.

— Идут с севера обозом. Шестеро всадников с вьючными, две телеги при них. Черкесы из леса вышли, их около десятка будет.

— Хм... Что-то маловато русских. И долго до встречи?

— Четверть часа. Может, чуть меньше.

Я нащупал рукоять револьвера на груди и осторожно ее погладил.

Первыми к месту встречи подошли черкесы. Стали спокойно спешиваться немного в стороне от открытой площадки. Один остался с лошадьми рядом с деревьями, остальные двинулись ближе. Если начнется драка, он мигом подведет коней своим, а тогда и уйти все смогут споро. Вот ведь предусмотрительные, зараза.

— Они тут, — едва слышно сказал я. — Чуть раньше пришли.

Я повернул голову к Леньке.

— Видишь? — шепнул ему почти одними губами.

Ленька коротко кивнул.

— Теперь твоя работа. Подползешь к тому, кто с конями остался. Как начнется заваруха, снимай его. А если выйдет, сам уводи коней в сторону. Справишься?

— Справлюсь, — прошептал тот и растворился в кустах, не поднимаясь, словно змея.

Вот же чертенок. Греков в таком деле, пожалуй, был лучшим из нас, и где нахватался?

Я снова глянул в сторону черкесов. Горцы подошли и стояли уже совсем близко, шагов десять-пятнадцать, не больше.

Я лежал в неглубокой ложбинке под кустом, стараясь ненароком не хрустнуть какой-нибудь веткой. Остап устроился справа. Его плечо едва касалось моего локтя.

Горцы разговаривали между собой негромко. Я различал только отдельные слова, совсем не понимая даже, о чем они болтают. Спрашивать Остапа было нельзя, даже шепот сейчас мог нас выдать.

И вот среди мужских голосов прозвучал женский. Понятное дело, что это говорила Бажецук.

Приглушенный девичий голос был на удивление низким и спокойным. Она говорила, а остальные притихли и внимательно слушали, словно новобранцы командира. Впрочем, девица ведь и вправду пользовалась у абадзехов немалым авторитетом. Вот тебе и разговоры про патриархальный горский уклад. Стоит среди вооруженных горцев девушка, а они ловят каждое ее слово. Уважают, слушают, а может, и побаиваются.

Остап рядом со мной тоже окаменел, пытаясь уловить нить разговора. Я даже его дыхание перестал слышать.

«Ну здравствуй, Лисичка, — подумал я. — Ты хитра, да мы хитрее».

Луна сегодня висела в небе почти полная, и очертания черкесов легко угадывались. Видимость держалась вполне сносная. Для нас, прячущихся в зарослях, лишние риски, но для обзора самое то.

Голос Бажецук вдруг смолк. Я не сразу понял почему. Потом разглядел, как она повернула голову, прислушалась, подняла руку и указала в нашу сторону.

«Твою ж.… налево!»

Двое горцев, стоявших ближе к ней, кивнули. Еще один перехватил ружье поудобнее и двинулся вслед за ними прямиком к нашему с Остапом секрету в зарослях.

Еще несколько шагов, и они просто пойдут по нашим головам. Хорошо хоть Ленька успел отползти.

Рука сама легла на рукоять шашки.

И тут Остап меня снова удивил.

Он вдруг засмеялся и начал медленно подниматься в полный рост.

Вот же ж...

Горцы вскинули ружья. Один из них припал на колено, прицеливаясь.

Ворон встал прямо, поднял обе руки вверх. Оружие при нем имелось, но не в руках — открытые ладони смотрели на черкесов.

— Лисичка! — радостно крикнул Остап по-русски. — Бажецук! Отзови своих джигитов. Я еще живой пригожусь!

Бажецук резко сказала что-то по-своему. Стволы не опустились, но никто стрелять не стал. И это уже было хорошо, хотя к чему приведет этот спектакль Остапа, которого в очередной раз понесло, покуда непонятно.

Остап, как ни в чем небывало, сделал пару шагов вперед, и руки все также держал поднятыми.

— Соскучился я, Лисичка, — продолжил он по-русски, вставив пару черкесских слов, которых я не понял. — Думал, как ты тут одна без меня. Спишь ли спокойно, ешь ли досыта, не водят ли тебя за нос люди недобрые с дурным умыслом.

Бажецук стояла неподвижно. Лица ее я толком не видел, только светлый овал под башлыком.

— Остап... — произнесла она наконец с непонятной интонацией.

В голосе ее я не расслышал ни радости, ни страха, ни даже удивления.

— Он самый, — Ворон отвесил якобы галантный, но скорее шутовской поклон. — Живой, целый и по тебе шибко тоскующий.

Бажецук что-то спросила по-черкесски. Остап ответил ей на смеси абадзехского и русского.

— Рубанский коварен, — сказал он. — Мне хорошо ведомо, как он дела ведет. Не могу же я свою будущую любимую жену одну на такую встречу отпустить.

У одного из горцев вырвался тихий смешок. Бажецук дернула головой в его сторону — весельчак немедленно затих.

Я порадовался, что черкесы уже вовсе не интересовались нашим секретом и не смотрели в мою сторону. Все внимание досталось Остапу.

Азовец сделал еще несколько шагов вперед. До ближайшего горца оставалось совсем немного.

Со спины я не мог видеть лица Остапа, но был уверен, что широкая улыбка даже сейчас украшала его наглую рожу. Однако плечи у него были напряжены. Я понял, что Ворон не расслабляется и готов к любому развитию событий.

— Так что уж прости, дорогая, что без предупреждения посетил ваш праздник, — продолжал балагурить Остап. — Но я должен быть сейчас рядом с тобой.

Бажецук снова заговорила по-черкесски слишком быстро, чтоб я хоть что-нибудь разобрал. Ворон слушал, чуть склонив голову набок, изображал виноватый вид. Развел руки в стороны еще шире, будто показывая, мол я весь перед тобой, дорогая, делай со мной, что хошь.

Бажецук недовольно качала головой. Не понятно, верила она ему хоть немного или нет. С Остапом вообще трудно разобрать, где правда, где ложь, а где его дурацкая бравада. Казалось бы, Лиса должна быть хитрее всех зверей. А даже она пасовала, как мне кажется, перед вывертами вороньего ума.

И тут с северного конца дороги послышался скрип. Следом фыркнула лошадь, звякнула упряжь, кто-то негромко выругался.

Черкесы разом повернулись туда, откуда из-за поворота дороги показался первый всадник. За ним медленно выползли силуэты груженых вьючных лошадей. Обоз вышел к месту встречи, прервав выяснение отношений между Остапом и Бажецук.

Сначала я понадеялся, что разгляжу главного. Света от полной луны вроде хватало. Но ни хрена подобного. Обоз встал не слишком для меня удачно.

Телеги, вьючные лошади и люди возле них слились в большую темную кучу. Деревья отбрасывали длинные тени. Лошади переступали, мотали головами и мешали разглядеть происходящее. Я видел только черкесов, Бажецук и Остапа, стоящих неподалеку на открытом месте. Остальное приходилось угадывать по звукам.

Кто-то сплюнул и выругался матом по-русски. Послышались короткие команды.

И тут прозвучал неприятный, но знакомый голос:

— Ну что же, господа, не станем время терять попусту. Ночь на дворе, да и места тут неспокойные.

Этот негромкий, чуть насмешливый голос принадлежал Солодову Павлу Игнатьевичу. Вот и пожаловал, стервец, собственной персоной!

Вот же паскуда. Выходит, важное дело, раз Рубанский послал не какого-нибудь приказчика или купчишку, а отправил сюда аж губернского прокурора.

— Наш уговор в силе? — спросила по-русски и почти без акцента Бажецук.

— В силе, — ответил Солодов. — Я жду обещанного. После этого вы получите все, о чем мы договаривались. И дополнительную просьбу вашу мы тоже учли, все привезли как оговорено.

Я повел плечом, разминая затекшую руку, и очень осторожно приподнялся. Хрустнула сухая веточка, отчего на миг замер. Но никто не обернулся, все взгляды сейчас были сосредоточены на обозе.

В обеих руках я привычно сжимал рукояти револьверов, чтобы в случае чего бить с двух рук сразу.

А Бажецук, судя по всему, намерена и артиллерией разжиться, если я правильно распознал обмолвку Солодова.

Лисичка повернула голову к Остапу, сказала по-черкесски: «Извини». Потом взяла из рук одного из сопровождающих темный продолговатый сверток, перетянутый бечевкой.

И, протягивая сверток перед собой, шагнула в сторону обоза.

Тут Остап вдруг качнулся вперед.

— Нет, Лисичка, это ты извини, — сказал он почти ласково, но отчетливо и твердо.

Прыгнул к черкешенке мягко и очень ловко, словно дикий кот. Я только и уловил, как мелькнула его вытянутая рука. Бажецук хотела отшатнуться, но опоздала. Сверток уже оказался у Ворона.

Азовец крутанулся на полшага, прижал добычу к себе и сразу отскочил в сторону.

В этот же миг раздался визгливый голос Солодова, потерявшего самообладание от увиденной сцены:

— Ты совсем охренел, Ворон?! Сделал дело, как условились — вот и проваливай! Помилование твое подписано, оно со мной, можешь забрать. Или хочешь снова в острог вернуться?

Бажецук шарахнулась от Остапа. Ее шашка мигом покинула ножны, и клинок блеснул в лунном свете. Горцы вокруг дернулись, но толком никто ничего не понял. Разговоры шли в основном на русском, а его знал далеко не каждый.

А Остап вдруг рассмеялся. Только это был не привычный его смех. Не с веселым куражом и беззаботной ухмылкой на роже. Смеялся он теперь зло и скрипуче, словно ворон каркал.

Крепко прижимая сверток к груди, азовец выкрикнул в сторону Солодова:

— А иди-ка ты на хер, прокурор! Передумал я, не нужно мне твое помилование.

И тут на обеих телегах разом откинулись холстины.

Я сперва даже не понял, что происходит. "Груз" на телегах зашевелился, оттуда начали сыпаться вооруженные люди. Один. Второй. Третий, и еще, еще… В папахах и черкесках, с ружьями наготове. По виду казаки, мать их за ногу.

Только радости от такой встречи не было и в помине. В нынешнем положении казаки эти явно не станут нам товарищами.

Мне, уже не скрывавшемуся и поднявшемуся из кустов в полный рост, удалось наконец разглядеть Солодова. Прокурор, матерясь, вскинул револьвер, целясь в Остапа.

Я не стал ждать его выстрела, первым нажав на спусковой крючок.

Глава 3. Ночная мясорубка

Мы с Солодовым выстрелили почти одновременно, но я все-таки успел на долю секунды раньше. Моя первая пуля ударила ему в грудь, а вторая, выпущенная из револьвера Готлякова, вошла промеж глаз.

Вот и все, гад. Туда тебе и дорога.

Но радоваться было некогда. Губернский прокурор тоже успел нажать на спуск. И Ворон дернулся от удара. Кажись, зацепило его в ногу. Разглядеть больше с такого расстояния, да еще в потемках, я никак не мог.

Я перевел ствол на телегу и пару раз выстрелил на всякий случай в какой-то мешок и в ящик. Вдруг там все-таки найдутся боеприпасы и может рванет чего.

Но там, конечно, никакого боезапаса не оказалось и ничего взорвалось. Солодов изначально не собирался обмениваться, ехал лишь с целью обмануть горцев и забрать шашки. Хитрый подонок, небось еще и награду планировал получить за успешную операцию против абреков. Захотел и в лодку сесть, и рыбку съесть.

Только сегодня он перехитрил сам себя.

Пронзительно орал кто-то из горцев. Слов я не разобрал, но смысл уловил и без толмача. Абадзех сыпал проклятиями и обещал русским скорую смерть. Это если вежливо перевести.

Горцы смекнули, во что вляпались. Так что вскоре захлопали выстрелы с обеих сторон.

Дорога превратилась в адский котел, вмиг заполнившись клубами порохового дыма, смешанного с пылью, поднятой копытами и сапогами. Теперь и от луны толку было мало. Почитай, ни черта не разобрать в этом хаосе.

Меня спасало то, что наше укрытие было сбоку, в кустах у дороги. На линии огня я не находился. Иначе тоже угодил бы в эту мясорубку.

А на дороге начался полный кошмар.

Явный численный перевес был на стороне обозников. Людей у Солодова оказалось много, минимум три десятка. Хоть и в казачьей справе, но казаками были явно не все. Часть, кажись, переодетые жандармы, по крайней мере, по выправке и манере двигаться было похоже именно на то.

Горцев же, как уже ранее отмечал, почти втрое меньше. Казалось бы, победитель заранее известен. Только попробуй разгляди, что там творится в сумерках и дыму.

Я увидел, как черкес справа выстрелил почти в упор в человека возле телеги. Заряжено ружье у него, по всему видать, было картечью, потому как тот пополам сложился, а заодно и рядом стоящий с ним начал заваливаться. Но буквально через секунду сам стрелок рухнул на землю, выронив ружье.

Один из верховых «купцов», с трудом удерживая испуганную лошадь, орал:

— Ложись! Слушай мою команду!

Стало ясно, что это командир. Скорее всего, жандармский офицер. Он с самого начала держался неподалеку от Солодова, а теперь пытался взять инициативу в свои руки. Однако командование его длилось недолго. Уже через минуту подстреленный черкесской пулей герой захлебнулся криком и кувыркнулся с коня, рожей вниз о пыльные камни.

Следом выскочил вперед урядник, стоявший ближе к телеге. Махнул шашкой и гаркнул, перекрывая даже пальбу:

— Бей! Вправо бери! Вправо…

И этот договорить не успел. Рухнул там, где стоял, возле колеса.

После этого, несмотря на численное преимущество, боевой запал у солодовских поутих. Сказывались темнота, неразбериха и, конечно же, гибель командиров. Но о проигрыше или сдаче тоже не стоило и думать. Кто-то палил стоя, прямо поверх голов своих же. Кто-то перезаряжался. Некоторые укрылись за телегой, чтобы перегруппироваться и, кто знает, может даже ринуться в атаку.

Но как бы там ни было, в первые же секунды сражения полегло немало бойцов с обеих сторон.

Меня передернуло от происходящего. Не от крови, ее-то уж я повидал вдоволь. Скорее, от этой бестолковой мясорубки, которая на нормальный бой вовсе не была похожа. Люди убивали друг друга на расстоянии чуть ли не вытянутой руки, в дыму и гомоне, толком не понимая, где свои, а где чужие.

На какое-то время шум притих. По крайней мере, ожесточенная пальба прекратилась. Кто перезаряжался, кто спешно перевязывал рану, останавливая кровь. Стонали раненые, хрипела подбитая лошадь, слышался русский мат и ругательства на черкесском.

Дульнозарядное ружье штука серьезная лишь до первого выстрела. А потом изволь тратить на перезарядку секунд двадцать, а то и больше. И это если руки не дрожат да припас долго искать не придется.

Тут со стороны, где оставались горские лошади, донесся топот копыт. Но не приближающийся к нам, а наоборот удаляющийся прочь от места стычки. Весь черкесский табунок с ржанием рванул в сторону леса. Вдогон ему раздались яростные вопли горцев, не понимавших, что происходит.

Молодец, Ленька! Вот же ушлый парень. Все сделал как велено: дождался заварухи, снял джигита и увел коней. Только он не знал, что все пошло не по плану. И тут уже не наша засада сработала на торговцев оружием, а все пошло к чертовой бабушке не пойми как.

Глядя на это непотребство, я не понимал, на чьей стороне хочу оказаться. Скорее всего ни на чьей вовсе.

Горцы? Они пришли за оружием, которое потом будет стрелять в наших. Люди Солодова? С ними мне тоже никак не по пути. Это ж не война тут идет, а просто "бандитская стрелка", если говорить терминами из прошлой жизни. Рубанскому и его прихвостням вообще плевать на военные действия, которые ведет армия. Хотел лишь "кинуть" наивных черкесов.

Так что я был на своей стороне. На стороне своих парней.

И еще мне было о чем поговорить с Остапом. Потому как ситуация выходила совсем поганая. Остап и раньше уже вызывал у меня подозрения в своей честности, но сейчас...

Хотелось лично спросить с него, пусть сам объяснит, о чем это ему Солодов сказал перед смертью. Что за обещание Остап выполнил, заработав себе помилование. Неужто то, что заманил в ловушку по сути всех, у кого звериные шашки имеются? Меня, Данилу, Турова. Да еще и Бажецук до кучи.

Да еще и так хитро заманил, в такие условия, что шашки эти забрать Солодов мог без каких-либо законных оснований, прикрываясь правом сильного в военной ситуации. Потому как мы все получались словно бы на стороне абреков, вот нас и можно пустить в расход без малейших сомнений.

«Сука…» — выдохнул я беззвучно.

Стал искать Остапа взглядом, но нашел не сразу. А когда наконец увидел, бешеный азовец уже развернул сверток, выхваченный у Бажецук. Даже в потемках я разглядел, как в его руках блеснули две шашки.

И он, не дожидаясь приглашения, рванул с ними вперед.

Расстояние до первой телеги Ворон одолел в пару прыжков. Чуть прихрамывая, но все равно быстро и ловко. Хм, вот так силу надо иметь, чтоб так скакать с простреленной ногой!

Один из солодовских как раз поднимал уже заряженное ружье. Но Ворон оказался ловчее. В последний момент выбросил левую руку вперед, и шашка со звоном лязгнула по стволу, отводя его в сторону. Выстрел прогремел, но ушел черт знает куда. В тот же миг правая шашка Остапа со страшной силой рассекла папаху и голову под ней. Противник Ворона даже крикнуть не успел. Осел на пыльную землю и завалился на бок.

А азовец, не дожидаясь его падения, перепрыгнул к следующему, еще не успевшему зарядить свою пукалку, а только лишь забивавшему шомполом заряд в ствол. Тот отпрянул в сторону, но было поздно. Повалился ничком, словно разрубленный глиняный болван.

Вроде как Остап выглядел героически, но я, следя за его движениями, видел: что-то с азовцем было не так. И дело не в вероятном его ранении.

Я видел, как он рубился раньше. Видел, как на выселках у Турова работал шашкой, как в день нашего знакомства плясал с клинками в учебном бою с Семеном Феофановичем.

Тогда это был даже не бой, а танец, полёт, в общем чистая чертовщина. Он словно заранее знал, где окажется клинок противника, порхал птицей. Турова, старого матерого рубаку, вымотал так, что у меня челюсть едва не отпала.

А сейчас было что-то другое. И дело не в хромоте, не в простреленной Солодовым ноге…

В следующий миг взгляд мой перескочил на Бажецук. Я заметил, как она, пригнувшись, метнулась к одному из русских всадников. Тот еще держался в седле, но, похоже, уже был ранен. Голова у него моталась, как у тряпичной куклы.

Лисичка ухватила его за портупею и резко потянула на себя всем весом. Тот без крика даже слетел на землю, едва не угодив под копыта собственной лошади. А Бажецук, не теряя ни секунды, вскочила в седло.

Лошадь взвилась на дыбы, шарахнулась, но черкешенка словно приросла к ней, уперев пятки в бока. Еще миг, и кобыла неслась прочь от дороги. Туда, куда совсем недавно Ленька увел черкесский табунок.

Вот же ж…

С одной стороны, ничего удивительного. Горцы оставались в меньшинстве, да и вся эта встреча пошла не так, как она рассчитывала, даже несмотря на то, что Остап встал на её сторону.

А ведь если бы они сейчас на пару с Вороном врубились в самую гущу со своими шашками, то могли бы такое тут устроить! Уж десяток противников порубили бы в капусту, как пить дать. А остальных бы наверняка обратили в бегство своим сатанинским напором.

Но она отчего-то бросила Остапа. И своих соплеменников тоже бросила. Один из абадзехов даже окликнул ее по имени, но она не обернулась.

И тут меня осенило. Шашки!

Остап рубился отлично, но это был просто хороший воин, а не тот чертов вихрь, которого я видел на выселках у Турова. А все потому, что Бажецук, походу, собиралась подсунуть Солодову подделки!

Ну а что? Я и сам уже так делал. Сунул Рубанскому через его людей фальшивку и радовался. Почему кто-то другой не может оказаться столь же хитрым. Тем более Лиса...

Выходило, Остап сейчас держал в руках обманки. Вот почему он бился вдвое, а то и втрое хуже, чем раньше.

А где же тогда настоящие вороньи шашки?

Если Бажецук успела спрятать их заранее, это одно. А вот если настоящие вороньи клинки были приторочены к ее собственной лошади, которую сейчас Ленька уводил вместе с черкесским табуном, то дело дрянь.

Греков уведет коней подальше, как я и велел, а потом остановится. Будет ждать нас, прислушиваться к дороге и радоваться, что управился чисто.

А тут к нему выскочит одинокий всадник.

Он, конечно, насторожится. Может, даже ствол вскинет. Только Ленька не трус, чтоб одиночки испугаться, а значит, сначала попробует понять, кто это и что от него хочет. Увидит женщину, может потерять бдительность, а с Лисичкой это чревато понятно чем...

Вот тут ему и может случиться карачун.

Эта чертова лиса и на словах кого хочешь обведет вокруг пальца. А если начнет орудовать шашкой, то Ленька против нее долго не простоит. Парень он ловкий, но против этой черкешенки одному ему делать нечего.

Я стиснул зубы, оглядываясь по сторонам и высматривая уцелевших после перестрелки жандармских лошадей. Но ничего подходящего не было и в помине.

Остапа тем временем поддержали немногие оставшиеся в живых абадзехи. Обнажив шашки да кинжалы, они навалились на солодовских врукопашную, пытаясь заставить тех отступить. А Остап шел во главе этого отряда отчаянных смертников.

— Назад! — заорал кто-то по-русски хриплым голосом.

Солодовские, не понимающие чего ради им погибать, охотно послушались и попятились. Откатились от первой телеги, собравшись за второй. Злобно матерились, заканчивая перезаряжаться. И я понимал, что вот-вот последует новый залп.

А первая телега, за которой сейчас укрылись горцы, защищала только от глаз, но не от свинца. Доски, сено да холстина, ранее прятавшая жандармов и казаков, преградой пулям не станут. Им бы лучше за валун какой или в канаву схорониться.

Мне же срочно нужна была лошадь. Хоть какая, способная унести меня вслед за Бажецук, на помощь Леньке Грекову. Одну без седока я приметил, она мотылялась у обочины, волоча повод по земле. Ранена, вот же черт, не довезет…

Были еще две, но те под всадниками. И только я решился было попробовать их отбить, как оба всадника развернулись, на моих глазах срываясь с места. Только не туда, куда ускакали Леня и Бажецук, а в том направлении, откуда появился обоз.

— Да чтоб вас… — выдохнул я.

Там же Туров и братья Дежневы.

В общем, шансов заполучить пригодную для погони лошадь у меня сейчас не было никаких. Оставались, пожалуй, только запряженные в телеги. Но толку от упряжных коней мало, а время, зараза, уходило очень быстро. Не успею я помочь Леньке, как бы ни старался, это уже ясно. Только бы уцелел пацан, не поддался на лисьи уловки...

Мои мысли прервал залп из-за второй телеги, направленный в черкесов, скрывавшихся за первой. Свинец, выпущенный из немалого количества стволов, разметал ее борта. Щепа брызнула в разные стороны. Одна из упряжных лошадей взвилась и, жалобно заржав, стала заваливаться на бок.

Горцы, что еще минуту назад рвались в бой, теперь уже не кричали. Слышались лишь стоны да ругательства на черкесском, больше похожие на звериное рычание.

Видать, прилетело им крепко. Остап тоже не кинулся вперед. Он, припав на одну ногу, держал шашки перед собой, словно они могли защитить его от свинца. А потом я увидел, как Ворон повалился на бок и больше не вставал.

В этот самый миг из темноты за спиной обоза, куда ушли двое верховых, бахнул выстрел. Потом второй и третий.

Это Туров или Дежневы сейчас перехватывают двоих ускакавших беглецов. Только радости от этого не было. Пленные нам нужны были, чтобы свидетельствовать против Рубанского. А оказалось, что графу нам предъявить нечего.

Ведь вышло так, что никакого оружия для абадзехов и в помине не было. Это мы волею судьбы оказались тут, да еще и, получается, случайно выступили на стороне горцев. То бишь на стороне врага.

Вот и что мне сейчас делать?

Я выругался про себя и заставил не дергаться.

Шум боя, казалось, стих.

Для меня было очевидно, что горцы проиграли. Все-таки численное преимущество противника в три раза — это не мелочь.

Но и у людей, которых привел с собой губернский прокурор Солодов, охоты воевать, похоже, не осталось. Во-первых, они наверное и не знали, зачем их погибшие командиры вообще сюда их погнали. А во-вторых, попробуй-ка угадай, сколько еще джигитов может поджидать в кустах. А тут еще и эти непонятные выстрелы за спиной, со стороны откуда они только что прибыли.

И тогда я решил воспользоваться этой ситуацией, и сохранить хоть кому-то жизни. Набрал воздуха в грудь и выкрикнул:

— Эй! За второй телегой! — стараясь, чтобы голос звучал уверенно, я напустил в него веселой бодрости, Ворон бы точно заценил. — Кто у вас старший остался?

— А тебе зачем, ублюдок? Покажись лучше сам! — прилетело в ответ.

— Вас жандармы обманули. Вы хоть сами понимаете, чего ради этот бой случился?

— Врешь! — выругались оттуда. — Абреков прикрываешь!

— Да какие абреки? — я зло сплюнул в сторону. — Вы в темноте и сами себя не худо постреляли. Обманом вас сюда привели, коли непонятно!

— Не слушай его! — заорал кто-то молодой. — Он с тем бешеным казаком заодно!

— Бешеный не бешеный, однако ж тоже казак! — возразил я. — Пошто вы на своих оружие подняли, не разобравшись толком?

Тут я, конечно, слегка кривил душой. Первым-то на спусковой крючок нажал именно я, когда уже не оставалось другого выбора. Но затея, кажись сработала.

Я расслышал, как они заспорили. Многие там и впрямь были в растерянности, не зная, что делать.

Не понимали служивые, почему казак, на горца отнюдь не похожий, рубил "своих", защищая горцев. И еще, по всему видать, казак тот был хорошо знаком с прокурором Солодовым. Может тут имелись какие-то личные обиды, которые прокурор хотел решить, незаконно используя свои полномочия? А теперь вот вдобавок по-русски из кустов кричат, да без всякого акцента.

— Ежели хотите тут все полечь, то ваше право, — продолжил дожимать я. — Только сзади вас уже подперли наши люди. Отойти не сможете, некуда больше. Слыхали выстрелы там, куда двое ваших ускакало?

Как раз в этот момент со стороны Турова и Дежневых раздался еще один выстрел. Очень в тему к моей проникновенной речи.

— Так что, продолжите воевать или расход? Хватит уже, крови довольно пролилось. Хотите жить, забирайте раненых и уходите.

— А павших? — прокричали в ответ.

— Убитых утром сможете забрать. Сейчас только раненых, авось кого выходить получится.

— А телеги?

— Одну телегу оставите, — сказал я. — Нам тоже раненых и убитых увозить надо. Да похоронить по-людски. Вторую телегу берите и уходите. Убитых ваших никто обшаривать не будет, обещаю.

— Добре! — раздалось спустя пару минут. Видать, они обсуждали предложенные условия. — Раненых забираем, не стреляйте.

Наконец началось движение. Люди Солодова вытаскивали раненых товарищей и грузили их в телегу. Возились долго, ругались, но все же управились.

— Уходим! — крикнул кто-то. — На рассвете вернемся!

— Вернетесь, — ответил я. — Только не дурите.

Я сжал револьвер в руке, надеясь, что Туров и братья Дежневы сейчас ничего не отмочат, что им хватит ума не вмешиваться, когда увидят, что мимо них двигается столь большая группа людей. Одно дело поймать одного-двух драпающих свидетелей преступлений Рубанского, как сговаривались ранее. И совсем другое, если это целый отряд казаков и жандармов окажется.

Скрип телеги удалялся, а я все так же стоял в кустах, не шевелясь и молясь про себя.

Дождавшись, когда голоса отступивших обозных стихнут, я сорвался с места и побежал к Остапу.

Пороховой дым еще висел над дорогой. Глаза слезились, в горле першило. Под сапогами попадались разбросанные вещи и оружие. Приходилось обходить убитых.

Горцы лежали вокруг Остапа полукругом. Живых среди них, считай, и не осталось. Двое еще хрипели, дергались, но это были уже последние судороги.

Кабы казаки-жандармы или кто там все-таки был, черт их дери, знали, в каком состоянии находится их противник, ни за что бы не согласились уйти. Прижали бы и добили как пить дать.

Я присел рядом с Остапом. Он лежал на боку возле колеса. Одна шашка валялась на земле рядом, вторая все еще была в руке. Нога у него прострелена еще Солодовым, кровь пропитала штанину темным пятном. А уже позже и в плечо Ворон тоже пулю поймал.

Но хуже всего дело обстояло с лицом.

Сначала я даже не понял, что вижу. Правая сторона была напрочь залита кровью, а там, где должен был быть глаз, чернела страшная дыра. Сам глаз вытек, оставив на щеке кровавую слизь и грязную борозду.

Меня от такой картины аж передернуло. Однако я собрался с духом, приложил пальцы к шее азовца.

Остап еще дышал. Тяжело, с хрипом, но грудь чуть подымалась.

— Ворон, — тихо позвал я. — Слышишь меня?

Он дрогнул, уловив мой голос. Оставшийся глаз медленно открылся. Азовец попытался улыбнуться окровавленным ртом.

— Ну что, Гриша, добьешь предателя? — кривясь от боли, все еще пытался храбриться Остап.

— А ты точно предатель? — хмуро уточнил я.

— Да уж, кунаком твоим после этой истории точно не смогу быть…

Я открыл было рот, чтоб задать следующий вопрос, но Остап в этот миг захрипел и потерял сознание.

Глава 4. Испытание Остапа

Несмотря на осознание того, что спасти Грекова, случись с ним беда, я не успею, бросать парня на произвол судьбы тоже было нельзя. Потому я ломанулся распрягать лошадь. Да уж, это был явно не молодецкий скакун, но выбирать не приходилось.

Постромки, как назло, затянулись мертвым узлом. Лошадь дергалась, косила глазом и норовила отскочить от телеги, будто во всей этой ночной мясорубке виноват был именно я.

— Стоять, зараза! — приказал я, держа ее под уздцы.

В горле все еще першило от порохового дыма, который никак не хотел рассеиваться. В нос шибал устойчивый запах крови и конского пота.

Резать постромки не хотелось, еще пригодятся. Но времени у меня не хватало просто критически, ведь Греков там один против Бажецук. Наплевав на «потом», я перехватил кинжал поудобнее, и тут вдруг со стороны леса донесся нарастающий топот копыт.

Упряжная всхрапнула и попыталась рвануться. Да куда там. Я шагнул за телегу, пригнувшись. И понял, что к нам несется в нашу сторону целый табун.

Черт побери, неужели Бажецук уже управилась с Грековым и возвращается за своими?

В руках у меня появилась шестизарядная винтовка Кольта, с которой за последние пару лет мы почти сроднились. Давно я ее не выгуливал. Видимо, сейчас самое время.

Если это Лисичка, подпущу ближе, иначе в темноте промахнуться раз плюнуть. А вот дать Бажецук приблизиться вплотную, на удар шашки, мне совсем не хотелось. В рукопашной чья из нас возьмет, еще большой вопрос.

Впереди мелькнул всадник, я задержал дыхание, сосредотачиваясь на прицеле. Потом из-за плеча этой темной фигуры вынырнул второй человеческий силуэт. Еще один горец?

Палец лежал на спусковом крючке, но я медлил, не будучи уверенным, кто впереди.

— Гриша? Ты тут? — прокричал вдруг один из всадников.

Это был голос Леньки!

Я едва не выругался вслух. Ведь чуть не стрельнул в него! Слава Богу, чутье не позволило, задержал палец в последний миг.

— Тут я! — радостно прокричал в ответ. — Не лети дуром, осади табун!

Первый всадник резко поднял руку, и табун сразу начал сбиваться в кучу. Несколько лошадей отошли в сторону, недовольно фыркая и переступая с ноги на ногу.

Через несколько мгновений я уже разглядел Леньку. Сидел он на чужой лошаденке, весь в пыли, с расцарапанной щекой и выпученными глазами.

А рядом с ним красовалась в седле Бажецук собственной персоной. Башлык съехал ей на плечи, волосы выбились из-под папахи. В руке она держала поводья двух лошадей.

Немало уже зная о коварстве этой девицы, винтовку я не опустил.

— Ленька, живой? — спросил у Грекова.

— Живой, — хрипло ответил тот. — Не стреляй, Гриша. Она... она сейчас нам не враг.

— Это ты сам решил или тебе кто подсказал?

Ленька сглотнул и покосился на черкешенку.

— Твой мальчик жив, — сказала она. Акцент практически не слышался, по-русски она говорила отлично. — Потому что мой родич тоже жив.

— Какой еще твой родич?

— Тот, что коней сторожил.

Я перевел взгляд на Леньку, и тот пожал плечами.

— Я рукоятью по маковке сзади приложил.

— Не насмерть, — удовлетворенно кивнула Бажецук. — Я осмотрела, когда он очнется, будет ругаться и ходить криво день-другой, но жить будет.

Ленька, выходит, не убил часового, а просто вырубил. И потому Бажецук его резать не стала, хоть и могла. Договорилась миром. Типа отдавай табун, моим людям кони нужны сейчас, как никогда. И сам жив останешься, и другу своему поможешь, если сейчас со мной поскачешь. Вот Ленька и согласился. И правильно сделал, кстати.

— Почему пощадила? С чего такая милость? — после всего, что узнал о ней, я все-таки не мог так вот сходу довериться Лисе.

— Он не убил даура, потому и я не убила его, — небрежно пожала плечами Бажецук.

Как будто сообщила что-то само собой разумеющееся. Да уж, миролюбивая гуманистка... Знаю я, как она над казаками издевалась, по сути-то вообще без причины. Просто повыпендриваться перед своими людьми хотела, авторитет свой поднять.

— И ты, Леня, ей так просто поверил?

— Не сразу, — буркнул Греков. — Она еще сказала, что настоящие шашки Остапа у нее, а Солодову она подделки отдать хотела.

Выходит, моя догадка оказалась верной. Бажецук уловила мой взгляд и усмехнулась.

— Прокурор Солодов думал, что умный. Остап тоже думал... Мужчины часто так думают.

— А ты, стало быть, оказалась умнее всех?

Она в ответ просто звонко рассмеялась, как самая обычная юная девка. Но смех ее прервался, когда среди стонов раненых Лисичка расслышала знакомый голос.

Бажецук вгляделась в темноту.

— Остап жив? — сразу стала серьезной она.

— Жив покуда. Еще дышит, но не знаю, сколько еще протянет. Выглядит совсем плохо...

На лице ее ничего не изменилось, но я заметил, как рука сильнее сжала повод.

— Он дурной, — тихо сказала она.

— Это я уже давно приметил.

— Но смелый.

Я кивнул. С этим тоже не поспоришь.

Бажецук, спешившись, пошла к Остапу. А Ленька подбежал ко мне. Видно, хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.

— Цел? — спросил я.

Послышались приближающиеся шаги и ругань на черкесском. В нашу сторону, держась одной рукой за затылок, ковылял горец, который сторожил лошадей и которого давеча приложил Леня.

Мы повернулись, наблюдая за его приближением, а Греков тем временем сказал:

— Цел, вот только плечо ушиб. Гриша, я ведь и правда думал, что того джигита наглухо.

— Не прибил, и слава Богу. Иначе могли бы с тобой уже и не разговаривать.

— Думаешь, она б со мной справилась, — Ленька, как и любой пацан, не хотел признать, что мог проиграть бабе.

— Поверь, лучше не проверять. Хорошо, что обошлось. И ты молодец, что сам не нарывался, а её послушал.

Подумалось, что Бажецук на поверку оказалась человеком не совсем уж конченым, как я уж начал про нее думать. Да, казаков порубила считай ни за что. Но тут надо понимать, кто для нее "свой". Это была абсолютно ненужная жестокость по отношению к врагам. Но по крайней мере, она никого не предавала, насколько я знаю. Даже женишка своего, получается, не предавала, так как не его шашки менять повезла, а поддельные. Впрочем, женишка-то, судя по всему, уже несостоявшегося.

— Леня, — сказал я. — Коней придержи и за горцем пригляди. Вроде ничего отчудить не должен, но мало ли.

— Сделаю, — ответил Ленька.

Я подошел к телеге и осмотрелся вокруг. Нашел среди прочих тело прокурора. Солодов лежал на боку, подвернув под себя руку. Угрызений совести от его убийства я никаких не испытывал. Павел Игнатьевич был редкой сволочью даже по местным меркам.

Я приблизился, присел на одно колено и приложил пальцы к его шее. Смысла в том не было, но вот привычка...

— Добегался, ваше благородие.

Принялся обыскивать Солодова. Сначала забрал револьвер, из которого он успел пальнуть в Остапа. Потом прошелся по карманам. Часы, небольшой кошель, портсигар, перочинный нож. Пачка каких-то записок, сложенных вчетверо.

Все не то.

Я обшарил внутренний карман сюртука. Пальцы наткнулись на плотную кожу.

— Ну-ка, что ты тут у сердца таскаешь...

Небольшой кожаный чехол для документов с застежкой был скользкий от крови. Сначала я вытер его о жухлую траву, а потом и о сюртук Павла Игнатьевича.

Внутри лежало несколько бумаг. Две какие-то расписки, письмо без подписи, короткий список с именами и суммами, навроде таблицы. А вот и плотный лист с гербовой печатью, сложенный вдвое.

Развернул его осторожно. Света от луны не хватало для чтения, но имя Остапа я разглядел. Поднапрягшись, разобрал и остальное.

Это было помилование для нашего азовца, подписанное самим князем Барятинским, главой всего Кавказа. Я даже замер на несколько секунд, не веря своим глазам. Получается, Рубанский действительно выхлопотал на самом верху настоящее помилование с печатью и очень серьезной подписью. Выходит, Солодов не блефовал. По крайней мере, в этом.

Впрочем, чему удивляться? Для Рубанского, при его-то связях, подобная бумажка — сущая ерунда. Если взамен помилования Ворон обещал ему помочь заполучить целую партию звериных шашек, ради такого граф уж точно постарался бы. Только за последний год он в их поисках несколько раз мог крепко подставиться. А тут получил шанс выйти на все клинки сразу и забрать их по-простому, без хитрых махинаций. Ловушка захлопывается, свидетелей почти нет. А Солодов победную реляцию над даурами составил бы как надо, тут к гадалке не ходи.

— Вот ведь паскуды...

Бумагу я сложил и убрал обратно в чехол. Потом вместе с найденными у Солодова вещами переместил все это в мой сундук-хранилище.

Снова глянул в сторону Остапа. Тот все еще был живой. Стонал, пока Бажецук занималась его перевязкой.

Я еще не успел толком выпрямиться, когда Хан дернулся и подал мне сигнал. Перехватил винтовку, готовясь открыть огонь по новым гостям, но, слава Богу, услышал условный свист. Это наши. Потом второй. Да, точно наши.

Из темноты вышел Туров с винтовкой в руках и платком на лице, как ковбой на Диком Западе. За ним шли братья Дежневы, тоже держа винтовки так, чтобы при необходимости сразу вступить в бой.

Увидев телегу, трупы возле них и Бажецук, склонившуюся над Остапом, Туров только крякнул.

— Пошумели вы тута знатно.

— Есть такое, мастер, — недовольно кривя рожу, ответил я.

Семен Дежнев первым заметил Леньку и шагнул к нему.

— Цел, Леня?

— Угу, — отозвался тот устало. — Почитай полностью.

Я быстро рассказал Турову, что приключилось. Про поддельные шашки, про Солодова, про засаду в телегах. Про то, как Остап рванул с фальшивыми клинками в мясорубку, да еще и с простреленной прокурором ногой. Про бумаги упомянул вскользь, детали разжевывать не стал. Позже, в тишине, обсудим.

Туров слушал молча, только желваки ходили. Когда я рассказал, что Солодов привел сюда людей не столько за горцами, сколько за нашими шашками, он сплюнул в траву.

— Вот же ж паскуда!

— Это да. Но отбегался уже, как видишь, больше никому не напаскудит. А у вас-то что было?

Туров оглянулся на братьев.

— Когда началась пальба, двое обратно рванули, как раз мимо нас неслись. Один, почитай, на нас и вылетел, сразу взяли. А второму коня подстрелили, так через голову перелетел, приложился, но шею, благо, не свернул.

— Оба живые, получается?

— Побегают еще, голубчики! — усмехнулся Семен Феофанович. — Тот, что упал с коня, правда, всю дорогу нутро на землю выворачивал.

— Сотряс, что ли?

— Кого сотряс? — выпучил глаза Туров.

— Ой, Семен Феофанович, не обращай внимания. Дальше-то что?

— А то, что сами они толком не понимали, куда попали. Им велено было быть при обозе, ждать знака и бить горцев, когда прокурор команду даст. Я так вокруг да около походил, напрямую не спрашивая. Короче, про нас, Остапа и шашки им ничего не известно. Просто должны были изобразить торговцев оружием, ну и отряд дауров перебить.

Данила хмуро кивнул.

— Один, правда, все твердил: мол, я так и знал, так и знал! А чего он знал, мы и не поняли. Ушибленный на всю голову был, видать.

Туров понизил голос:

— Вот тогда и стало ясно, что дело худое вышло. Я понял, что толку от таких языков — шиш с маслом, одни хлопоты. Так что когда остальные с телегой назад пошли, мы посидели немножко, потом этих двух бедолаг тоже отпустили вслед за прочими.

— Рискованно, — задумчиво сказал я.

— А то я не знаю? — усмехнулся Туров. — Потому отпустили не сразу, а с задержкой. И кроме того, рожи-то у нас закрыты были, да еще и темень вдобавок. Это здесь на поляне хоть что-то видать из-за луны, а там деревья выше, так вообще хоть глаз выколи.

Надеюсь, Туров прав и нас никто не сможет вычислить. Не хватало только получить проблемы с законом из-за случайной нелепой ошибки. По сути, мы ведь сорвали военную операцию против дауров. Не важно, что прокурор сам оказался паскудой и играл в игру Рубанского. По факту была засада, замаскированная под обоз, был жестокий бой, убитых хоть отбавляй. Но непонятно откуда взявшаяся "третья сила" внесла сумятицу в спланированный расклад. Короче, вопросы, одни вопросы….

Хорошо, что Солодов уже не сможет доложить наверх. Как и жандармский офицер, что был при нем. А уцелевшие их люди хрен что смогут внятно объяснить. Ну да, устроили засаду, но горцы оказались готовы и дали отпор. Потом все смешалось, началась бойня, кому-то свезло выбраться, кто-то сгинул. Кончилось, можно сказать, ничьей. А про самое главное, на кой ляд Рубанскому и Солодову на самом деле понадобилась эта ночная встреча, никто из них и ведать не ведал.

— Добре, черт с ними, — сказал я, отогнав эти мысли. — Хорош лясы точить. Времени, как всегда, в обрез. Но раз уж мы пока не можем возвращаться той дорогой, куда русские ушли, то придется снова не в ту в сторону двигать. Так что давай-ка поможем погрузить на телегу раненых да убитых горцев.

Идея помогать горцам не слишком-то пришлась нашим по нраву, но спорить со мной не стали.

Сначала мы вытащили телегу на дорогу и проверили ее. Покосившееся колесо поправить пришлось. Кажись, еще может службу сослужить, правда, недолгую. Двух лошадей опять впрягли в нее. Хорошо, что я не успел постромки покоцать.

Начали таскать тела и укладывать. Дело, надо сказать, не из приятных. Руки быстро измазались в крови. Ветерок поднялся и разогнал дым, но густой и тяжелый запах крови все равно висел в воздухе.

Приковылявший даур помощником оказался так себе. Он держался за затылок и нет-нет да сверлил Леньку взглядом, будто уже планировал, как будет мстить.

Но Ленька после случившегося уже пришел в себя и особого внимания на него не обращал.

Бажецук заметила взгляд земляка и резко сказала ему что-то по-черкесски. Джигит вспыхнул, вскинулся было, но тут же осекся. Голос у Лисички был такой, что спорить с ней сейчас даже я бы не стал.

— Он помогать будет, — сказала она по-русски. — И не станет глупостей делать.

— Добре, — буркнул я. — Их и без того уже наделали в избытке.

Горец посмотрел исподлобья, потом молча пошел к телеге и стал помогать. Тяжелораненых дауров мы грузили осторожно. Один был без сознания, только хрипел. В груди у него булькало, по всему видать, не жилец. Второй несколько раз пытался что-то сказать, но выходило лишь сипение. Бажецук то и дело наклонялась к ним, слушала, отвечала довольно строго, без эмоций.

Мертвых укладывали рядом, с другой стороны телеги.

Данила, обычно стойкий и не склонный к лишним чувствам, после шестого перетащенного тела побледнел.

— Ты как? — спросил я его.

— Держусь покуда, — ответил он и сглотнул. — Просто... не...

— Понял. Давай, Даня, немного осталось.

Он кивнул, и мы перешли к павшим русским. Их уложили рядком чуть в стороне и аккуратно накрыли большой холстиной, которая раньше служила укрытием «секретного груза». Кем они были на самом деле: ряжеными в черкески жандармами или настоящими казаками, так и осталось для нас загадкой. А проводить более пристальную экспертизу не возникало никакого желания.

Туров остановился и вздохнул. Я подошел и положил руку ему на плечо.

— Я с ними условился, что тела заберут поутру. Семен Феофанович, что уж теперь поделать-то.

— А ежели зверье прежде найдет?

— До рассвета недолго осталось.

Я оглянулся вокруг, пытаясь понять, что правильнее сделать дальше, и поймал взгляд Бажецук. Она шла ко мне, глядя прямо в глаза. Было такое чувство, будто эта Лиса читает мои мысли.

— Вам пока нельзя к своим, — сказала она, подойдя ближе. — Отступившие русские ждут на дороге, чтоб забрать тела. Они вас быстро опознают. Потому возвращайтесь со мной в наш аул. Вы помогли нам отбиться, потому будете почетными гостями, а не пленниками, даю слово.

Я вздохнул. Предложение зайти в аул к Даурам было вполне разумным. Там укрыться, взять припасы, потом думать, как выбираться. Все складно, если забыть про одну маленькую деталь. Из аула дауров мы сбежали ночью вместе с Остапом, нарушив законы гостеприимства. А еще там, в колодце, лежал Батмир. Убитый, конечно, не мной, но легче от этого не становилось.

— Не могу, — сказал я.

Бажецук внимательно посмотрела на меня.

— Почему?

— Потому что я уже был гостем у дауров, но ушел ночью тайком, не попрощавшись, вместе с Остапом. По вашим законам плохо поступил.

Она молчала.

— Нельзя мне туда возвращаться, — добавил я. — Не сейчас, по крайней мере.

Лисичка чуть сузила глаза, поняв, что я еще что-то недоговариваю. Умная, зараза. Но копать глубже не стала.

— Я могу вам чем-то помочь? — просто спросила она.

— Если считаешь, что чем-то мне обязана, то приведи пару вьючных лошадей с припасами. И проводника, который сможет провести нас через горы, минуя линию русских укреплений. Раз уж снова начался очередной виток войны, нам лучше идти там, где нас, по крайней мере, ждать не будут. К тому же по перевалам мы и сюда добрались, так что, думаю, и нынче сдюжим.

— Я дам лошадей, припасы и проводника, — сказала она. — Пока мы пойдем вместе, а неподалеку от аула меня подождете, раз не хотите входить. Я покажу место, подходящее для стоянки. Я вернусь к вам с припасами и проводником.

Тут Бажецук глянула на Остапа, лежавшего в телеге. Шагнула к нему, приложила ухо к груди и долго слушала. Я уж решил было, что дело совсем плохо, кончился Ворон.

— Сердце бьется, — сообщила Лисичка. — Но слабо...

С каким-то задумчивым сомнением снова посмотрела на несостоявшегося женишка, а потом пошла к своей лошади. Достала из седельной сумы продолговатый сверток, перевязанный сыромятным ремешком. Я сразу понял, что в нем находится. Бажецук тем временем развязала ремешок и развернула ткань.

Настоящие вороньи шашки все это время были приторочены к седлу ее лошади. Вот еще одна причина, почему Бажецук кинулась за уведенным Ленькой табуном, вместо того, чтоб помогать даурам в безнадежном бою.

Бажецук вложила одну шашку Остапу в правую руку, вторую в левую. Пальцы у Ворона не слушались. Она сама согнула их на рукоятях и придержала.

Остап дернулся, было похоже на предсмертную судорогу, но потом его веки затрепыхались. Вернее, одно веко. Единственный глаз Остапа открылся.

Азовец захрипел, что-то невнятно выдавил, закашлялся кровью и попытался улыбнуться. В этот раз улыбка не получилась, лишь лицо неприятно скривилось.

— Неужто не сдох ишшо? — с сарказмом в свой адрес прохрипел Ворон. — Вот ведь живучая я гадина…

— Остап, давай поговорим откровенно, — предложил я. — Неведомо, сколько тебе жить осталось. Расскажи правду, облегчи душу.

— Да что тут рассказывать…

Он затих, и я уж подумал, что разговор закончился, так и не начавшись. Но через минуту-другую Остап снова заговорил:

— Рубанский обещал помилование, если принесу ему шашки. Я думал плюнуть ему в рожу, а он сказал, что если откажусь, то он вопрос с Азовским войском решит так, что я точно не обрадуюсь. Не знаю я, имеет ли он такие связи, чтоб влиять на государственные решения, но кто их там разберет в их кабинетах…

Остап снова взял передышку, а до меня дошло, что его предательство было, оказывается, не ради спасения собственной шкуры. Ему пришлось выбирать из двух зол, выбирая меньшее. Тоже нехорошо, однако… А как бы поступил я на его месте? Думаю, что тоже выбрал бы защиту близких мне людей. Не приведи Господь оказаться в такой ситуации. А Остапу было труднее, так как для него близкими были обе стороны. Но азовцы, конечно, роднее. Кровь все-таки.

— А прочие шашки звериные, мои да товарищей, случайно оказались в том же месте в тот же час, или это все-таки твой план? — прямо задал я вопрос в лоб.

— Не случайно, Гриша, не случайно. Каюсь, дурак я. Поздно дошло до меня, что я сделал, какое предательство учинил. Вот потому и решил сейчас в последний миг на Солодова броситься и сдохнуть, чтоб смыть свой позор. Но даже с этим не свезло, до сих пор живой…

Я молчал. Сказать было нечего. Кунаками мы стать не успели, а в отряд наш Остап как-то странно вступил. По сути, ситуация с его членством в отряде находилась в подвешенном состоянии. В прошлой жизни я бы назвал это «испытательным сроком». Только вот теперь ясно, что, несмотря на раскаяние, испытание это Остап не прошел.

Глава 5. Возвращение домой

Мы двигались в сторону аула Дауров.

Наконец-то рассвело, и жуткая ночь, о которой забыть будет непросто, осталась позади. Предрассветный туман, заполнивший все низины и сильно замедливший нас, слава Богу, уже рассеялся.

Телега с ранеными и убитыми скрипела всё сильнее. Оставалось надеяться, что она дотянет до аула. Иначе придётся перегружать тела на заводных. Свободных, конечно, хватало, черкесский табун в той бойне не пострадал, да и наши карачаевки были в порядке. Только тяжелораненых так довезти будет непросто.

Бажецук ехала рядом. Время от времени спешивалась, проверяла повязки Остапа. Делала всё быстро, молча и без лишних эмоций, но видно было, что черкешенка умаялась.

Я с Остапом больше не говорил. Семён Феофанович несколько раз поглядывал на меня, будто хотел что-то сказать, но помалкивал. И правильно делал. Слова сейчас были лишними.

С одной стороны, я понимал, почему Остап так поступил. Рубанский прижал его через Азовское войско, через родню, можно сказать, надавил. Не свою шкуру Ворон, выходит, спасал. За своих бился так, как разумел. Как бы я в таком случае поступил тоже не скажу.

Только легче от этого не становилось.

Он ведь, паразит, все равно получается, что заманил нас в ловушку. Меня, Турова, Дежневых, Грекова. Всех, у кого звериные шашки при себе. Да ещё Бажецук туда же подтянул, хотя вроде любил её без памяти.

Пусть потом передумал, бросился на Солодова и собрался жизнью оплатить свой позор. Но раскаялся он уже поздно. Предательство, как ни крути, было.

А потому… Бог ему судья. Я же покуда простить не мог.

До полудня мы шли почти без остановок. Дорога петляла, то поднимаясь, то уходя вниз. Хан кружил над округой, время от времени уходил вперёд и возвращался. Опасности рядом он не замечал, но я всё равно не расслаблялся. Особенно после такой ночи.

Остап по дороге ещё дважды приходил в себя. В первый раз просто открыл глаз, мутно уставился в небо и прошептал:

— Лисичка…

Бажецук склонилась к нему и что-то ответила по-черкесски. Губы Ворона дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сил не хватило.

Во второй раз он очнулся ближе к полудню. Долго смотрел на меня единственным глазом. Я чувствовал этот взгляд, но не обернулся.

Наконец тропа вывела нас на каменистый выступ. Внизу открылась долина, а в ней аул Дауров. Сакли жались к склону, над крышами тянулись тонкие струйки дыма. Горцы возле домов отсюда казались маленькими точками.

Бажецук подняла руку, останавливая нас.

— Дальше вам нельзя, — сказала она.

— Знаю, — ответил ей.

Мы остановились в стороне от дороги, за россыпью крупных камней. Место удобное: и аул видно, и с тропы нас не сразу заметишь.

Глянул на Остапа. Он пока оставался в сознании, бледный, но живой. Я постоял немного, потом всё-таки подошёл попрощаться. Ворон повернул ко мне единственный глаз.

— Ну что, казачонок… — прохрипел он. — Пришли, стало быть?

Он сглотнул, а я достал из-за пазухи воронью свистульку.

— Держи. Мне она ни к чему, а тебе теперь, выходит, может сгодиться, раз шашки с тобой.

Я положил свистульку ему на грудь и добавил:

— Только аккуратней с ней. Насколько знаю, одного казака она уже сгубила. Его шашка не признала, та самая, что тебе на базаре в Прохладной подвернулась. Потому вороньё его насмерть заклевало.

— Мне бы сейчас и самому где-нибудь в канаве лежать.… — Остап прикрыл глаз. — Чтоб тоже вороньё клевало.

Я промолчал, но утешать его не стал. Не заслужил он утешения. Пусть помучается стыдом да раскаянием. Может, хоть что-то в нём поменяется в лучшую сторону.

Я уже собирался отойти, потом вспомнил еще кое о чем, остановился. Полез за пазуху и достал сложенный плотный лист, тот самый, что ночью снял с трупа Солодова.

— Это тоже тебе, — я вложил лист Ворону в руку.

Остап глядел непонимающе.

— Твоё помилование, — пояснил я. — С трупа Солодова снял. Если выживешь и надумаешь за ум взяться, оно тебе пригодится. Бумага настоящая, с печатью и серьёзной подписью. Ну а пока судьба так сложилась, что нам с тобой дальше не по пути.

Остап молчал и дышал тяжело, со свистом. Потом сжал бумагу чуть крепче и грустно сказал:

— Понимаю… Прощай, Гриша. И прости меня, если сможешь.

Я не сумел ответить и промолчал.

Бажецук слышала весь наш разговор. Наблюдала, но не вмешивалась. Потом быстро отвернулась.

— Мурат! — позвала она.

Юноша, которого ночью приложил Ленька, стоял рядом с лошадьми. Видок у него был так себе, но на ногах держался. Он подошёл к Лисичке, и та коротко сказала ему что-то по-черкесски, указав на телегу.

Ее пришлось подтолкнуть нам с парнями. Колесо угодило в выбоину и никак не хотело выходить. Ось жалобно заскрипела, и телега медленно покатилась вниз, к аулу. За ней потянулись лошади, фыркая и осторожно переступая по камням. Мурат шёл сбоку, следил за животными.

Мы стояли и смотрели, пока они не удалились шагов на сто.

— Не нравится мне это, — негромко сказал Данила.

— Мне тоже не особо. Но другого выхода нет. Припасы нужны и проводник, — ответил я. — Ждём и наблюдаем, благо аул Дауров отсюда как на ладони. Лошадей рассёдлывать не будем. Мало ли чем там у Лисички закончится.

Хан сел на камень неподалёку, потянулся и щёлкнул клювом. Тоже умотался, бедолага. Я достал кусок мяса и протянул ему.

— Потерпи, дружище. Надеюсь, скоро уж до дому доберёмся. Давай лопай и в разведку. Гляди, что там в ауле творится.

Сам присел за камнем и посмотрел вниз. Телега уже почти добралась до первых домов. Навстречу ей бежали мальчишки. Вскоре в ауле началось движение.

Если сюда рванёт отряд, мы хотя бы успеем уйти подальше. Место Лисичка и правда хорошее подобрала.

Прошло, наверное, часа два или чуть больше. Я несколько раз глазами Хана наблюдал за происходящим у Дауров. Заодно на всякий случай разведал путь отступления.

Сначала у телеги началась возня. Похоже, женщины стали причитать. Потом раненых начали сносить в одно место, покойников в другое. Отдельные вопли долетали даже до нашей стоянки, хотя разобрать слов было нельзя.

Семён Феофанович сидел чуть выше, за камнем, и следил за тропой. Ленька молчал, прижавшись плечом к валуну. Дежневы караулили наших лошадей, но тоже были настороже.

И тут в толпе горцев началась какая-то возня. Человек двадцать их там собралось что ли. Половина бросилась к коням, и я аж напрягся. Подумал, сейчас придётся в бой с ними вступать.

— Похоже, к нам, — сказал Леня.

— Вижу. Пока не дёргаемся, — ответил я.

Но тут из дома вышла Бажецук. Лисичка встала перед ними и заговорила, с напором, резко жестикулируя. Голоса я не слышал, но даже отсюда чувствовал эмоции.

Потом рядом с ней появился Мурат. Бажецук сказала ещё что-то, и всадники стали спешиваться. Потом потихоньку разошлись.

— Пока пронесло, кажись, — выдохнул я.

Примерно через полчаса Бажецук с Муратом выехали из аула. С ними шла гружёная вьючная лошадка. Черкешенка ехала впереди, Мурат держался чуть сзади и вёл вьючную в поводу.

Наконец они добрались до нас. Лисичка остановилась шагах в десяти, сначала внимательно посмотрела на меня, а потом резко соскочила на землю.

— Из колодца тело Батмира вытащили, — сказала она без всякого приветствия.

— Понял... — кивнул я, не зная, что тут добавить.

— Нет, ничего ты не понял, — резко и со злостью ответила она. — Наши воины хотели ехать сюда и убить вас.

Данила рядом едва заметно сдвинулся, но я поднял ладонь.

— Почему не поехали? — спросил я, стараясь говорить ровно.

Бажецук недобро усмехнулась.

— Потому как я слово дала. Сказала, что вы уйдёте живыми. И ещё потому, — продолжила она, — что Остап мне всё рассказал.

— Про что?

— Признался, что Батмира убил он, а не ты. А ты вообще не при чем и даже его осуждать пытался.

Вот ведь Ворон. Хрен вообще разберешь, добрый ты или злой, честный или лживый, благородный или подлый. Здесь даже черт голову сломит.

— Если бы он не был так плох, — продолжала Бажецук, — ему пришлось бы расплачиваться за этот поступок собственной кровью. Правда, у него уже ее почти и не осталось, столько вытекло…

Она помолчала и добавила уже тише:

— Вдобавок Остап наш гость. И сейчас стоит у ворот загробного мира вместе с нашими сородичами, с которыми сражался плечом к плечу.

— Как думаешь, выживет?

— Пока жив, — сказала она без всякого выражения. — Наши женщины за ним присмотрят. Дальше отец решать станет, если Остап выживет. А сейчас его жизнь в руках богов.

Я машинально отметил этих "богов" и "врата загробного мира". Похоже, Лисичка, в отличие от большинства своих сородичей-мусульман, верила не в Аллаха, а в старых адыгских богов. Язычница, одним словом. Да кого только здесь, на Кавказе, не встретишь.

— Свадьбы, конечно, теперь никакой не будет. После всего случившегося об этом и речи идти не может.

Я лишь пожал плечами, а Бажецук кивнула на вьючную лошадь.

— Там припасы для вас: лепёшки, сыр, сушёное мясо, соль. В бурдюках вода. Ещё немного трав собрали, могут пригодиться в дороге.

— Благодарствую, — приложил я руку к груди.

— Не благодари, Гриша. Я слово своё держу.

Мурат тем временем стоял рядом с лошадью и молча смотрел на нас. Несколько раз я заметил, как он задерживает взгляд на Грекове.

— Мурат поведёт вас.

Я глянул на Леньку, потом снова на черкесского юношу.

— Он точно готов нам помогать? А то если отомстить удумал, заведёт нас куда-нибудь…

— Не держит он зла. — Бажецук устало улыбнулась. — Наоборот даже, благодарен твоему Леньке.

— Благодарен? — удивился я.

Ленька, слышавший это, аж глаза выпучил.

Бажецук что-то сказала Мурату по-черкесски. Тот ответил, не сводя взгляда с Леньки. Потом приложил руку к груди и чуть склонил голову.

— Он говорит, что твой Ленька хороший человек, — перевела Бажецук. — Потому что не убил его.

Греков смутился.

— Мурат говорит, что будь он сам на его месте, то заколол бы охранника кинжалом, чтобы не поднял шум. А Ленька оставил ему жизнь. И за это Мурат ему благодарен.

Мурат снова что-то сказал, показывая рукой на горы.

— Только по-русски он совсем не говорит, — добавила Бажецук. — Но зато тропы знает хорошо. Такие тропы, где вас не будут ждать никакие засады. Если он попросит спешиться, спешивайтесь. Если велит молчать, молчите. Будете слушать — доберётесь в свою Волынскую благополучно.

— Добре, — сказал я. — Надеюсь, будет всё именно так. А там как Бог даст.

Я уже хотел махнуть своим, чтобы седлались, но не удержался. Спросил то, что давно вертелось на языке. Слишком много между нами было недосказанного.

— Скажи, Бажецук, что ты дальше делать-то станешь? С русскими воевать продолжишь?

Лисичка пожала плечами и задумалась.

— А как? Надежда была на обоз, — глухо сказала она. — На оружие, пушку, припасы. А теперь уже не на что надеяться.

Она посмотрела вниз, на аул, и продолжила:

— Те, кто сидит в ауле безвылазно, могут думать, что мы сильные и всех одолеем. А я уже повидала мир за пределами аула. Видела, что такое русская армия и знаю, что она умеет. Так что если родичи моё слово будут слушать, я это и скажу. Пусть лучше мой род живёт под чужим солнцем, чем весь сгинет в этой войне. Предложу к Османам уходить.

Я вздохнул сочувственно. Да, выбор непростой, но и вправду лучший, чем помереть в бессмысленной войне.

— Даст Бог, может когда свидимся, — сказал я напоследок.

Бажецук безразлично пожала плечами на мою вежливость. Понимала, что видеться нам больше незачем.

— И последнее, Бажецук. Еще об одном спросить тебя хотел. Скажи, откуда у тебя лисья шашка?

Она улыбнулась хитро, прямо как лиса из сказки.

— Не смеши, Гриша. Вот у кого-кого, но у меня она по древнему праву. Это дар истинных богов этой земли. Неважно, что в былые времена этот клинок был другой формы, а теперь выглядит как шашка. Главное — душа этого оружия. И душа у нас с ним общая.

Я молча смотрел на неё и ждал, будет ли хоть какая-то конкретика или только эти красивые, но пустые слова. Бажецук уловила мой взгляд, и усмешка сползла с её лица. Поколебавшись, все-таки соизволила рассказать:

— Когда я была маленькой девочкой, заблудилась в лесу. На второй день блужданий встретила чёрную лису. Она не только спасла меня, но и привела на поляну среди древних камней. Там и ждала меня моя шашка.

— То есть тебе никто из предков её не передавал? Ты первая носительница?

— Я уже дала тебе ответ.

— Угу… — я кивнул, задумавшись. — Та поляна, где стоят разные каменные звери? Это там у вас с Остапом было условленное место? Оттуда ты забирала его шашки?

— Я уже дала ответ, — ещё раз повторила Бажецук. Развернулась и ударом пяток приказала коню идти обратно в аул.

А нам ничего другого не оставалось, кроме как начать свой путь домой.

Мурат подтянул подпругу на своей лошади, проверил вьючную и рукой показал на тропу, уходившую в сторону гор. Судя по всему, возвращаться мы собирались другой дорогой. Да и закончился наш прошлый переход далеко от этих мест.

Черкес глянул на Леньку, приложил ладонь к груди и кивнул. Греков почесал затылок.

— Чего это он на меня всё смотрит-то?

— Дык понятно, — хмыкнул Данила. — Всё не нарадуется, что ты его сегодняшней ночью не прирезал. Нынче, выходит, вы друзья навек. Авось ещё и кунаками станете.

— Да ну тебя, — скривился Ленька.

— Хватит языками чесать. По коням, — махнул я рукой.

Мурат двинул первым. Не оглядывался, не объяснял, не пытался говорить с нами даже жестами. Просто вёл и делал то, что было ему велено.

И очень скоро стало ясно, что Бажецук насчёт него не соврала. А я убедился, что возвращаемся мы другим путём.

В этот раз мы забрались выше в горы гораздо быстрее. Высохшие клочья травы встречались всё реже. Ветер крепчал и забирался под складки одежды. Всё-таки осень вступала в свои права, а в горах это чувствовалось особенно.

Порой приходилось спешиваться и вести коней в поводу. Камни сыпались из-под копыт и сапог, а лошади фыркали недовольно. Мурат терпеливо ждал, пока мы подтянемся, и не гнал.

Первый день мы почти не говорили. Каждый сам переваривал то, что случилось за последнее время. Тут и кровавая баня, произошедшая при мутных обстоятельствах, и поступок Остапа, которого никто из нас, конечно, ожидать не мог.

На привале Феофанович подсел ко мне.

— Гложет, Гриша? — спросил он тихо.

— Есть такое. Всё никак из головы не выходит, мастер.

— Остап сам себе яму вырыл, братец. Мы-то уж тут вовсе ни при чём. А ты, по сути, ради него рванул в одиночку к Даурам, своей башкой рисковал. Да и до этого много для Ворона сделал.

— Знаю, Семён Феофанович.

Я посмотрел на огонь костра, который почти не давал дыма. Мы находились в небольшой расселине. Для стоянки её выбрал Мурат. Доброе место, тут почти совсем не задувало.

Всего дорога наша растянулась, считай, на две недели. Впрочем, я примерно так и предполагал.

Шли по горным тропам. Пришлось переправиться через несколько ручьёв и речушек побольше. Было два перевала, один из которых оказался таким паскудным, что даже карачаевки вымотались донельзя. А уж мерин Феофаныча вообще едва сдюжил. Турова на какое-то время даже пересадили на одну из карачаевок.

Снег встречался еще чаще, чем при прошлом переходе. Порывистый ветер нещадно сек в лицо мелкой крупой, заставляя кутаться в башлыки.

Хана я спрятал в кокон. Он, конечно, был не в восторге. Зато удалось переправить его живым и здоровым, а не спустить с гор обмороженную курицу.

Был и один серьёзный брод. Вода оказалась ледяной, течение бурным, хоть и не особо глубоко. Вьючную лошадку мы там чуть не потеряли. Сёма с Даней вовремя среагировали и удержали её за повод. А вот я окунулся почти по пояс, когда кинулся помогать. Зубы стучали так, хоть чечётку отплясывай. Но на берегу быстро сообразили костерок, чтобы согреться, да и запас сухой одежды имелся.

— Вот тебе и прогулочка, — выдохнул Семён, выливая воду из сапога.

— Не ной, братец кролик, — сказал я, сам зубами отстукивая дробь. — Глядишь, скоро уже дома будем.

— Ох, поскорей бы. Как там, интересно, наш Гришата с Васяткой, Дашка, Алёна, Машка… — стал перечислять Данила.

— Вот скоро и узнаем, — улыбнулся я.

Сам тоже вспомнил родных и то, как дед провожал нас в дорогу.

Ленька хмыкнул, а Мурат, видать, решил, что мы ругаемся. Подошёл, что-то сказал по-своему, достал из сумы сухую лепёшку и протянул Грекову.

— Во, — сказал Данила. — Видишь, Леня, заботится о тебе твой кунак.

Греков, уже откусивший лепёшку, чуть не подавился.

— В реку сейчас тебя обратно макну, балабол, — сделал сердитый вид он, а потом сам хохотнул и поблагодарил Мурата.

Даур, похоже, вёл нас, минуя большие тропы. Любые аулы мы обходили стороной. Дымки видели не раз: то внизу, то в каком-нибудь распадке, то за лесом. Но близко не подходили.

Пару раз Хан показывал вооружённых всадников, и мы уходили в сторону. Теряли время, зато избегали возможных стычек и лишней крови. Хватило её уже сполна.

Один раз наткнулись на кострище с ещё тёплыми углями. Рядом нашлись следы четырёх или пяти лошадей. Мурат присел, потрогал землю, потом резко поднялся и махнул нам назад. Спорить с ним мы не стали.

На двенадцатый день Мурат остановил нас на краю леса. Долго смотрел вперёд, потом повернулся ко мне и указал рукой на север. После этого приложил ладонь к груди, кивнул Леньке и стал отвязывать от вьючной лошади пустеющие перемётные сумы.

— Дальше не пойдёт, — сказал Туров. — Своё дело он сделал.

Мурат сказал что-то, потом указал на дорогу, на нас, на небо и снова на север. Мол, дальше сами дойдёте.

Я слез с Искры и подошёл к нему.

— Благодарствую, Мурат, — сказал я, прикладывая руку к груди. Потом достал из хранилища один из трофейных кинжалов, в добротных ножнах с серебряной чеканкой, и протянул Мурату рукоятью вперёд.

Он сперва нахмурился, перевёл взгляд на Леньку. Тот понял по-своему, кивнул и улыбнулся.

— Бери уж, чего там. Только меня потом им не прирежь, коли опять свидимся.

Мурат принял подарок и приложил его к груди. Потом подошёл к Грекову, положил ладонь ему на плечо и, прощаясь, что-то тихо сказал.

На том и расстались.

Мурат ушёл обратно в лес. Несколько раз оглянулся, а потом пропал меж стволов. Мы двинули домой.

Последние два дня места пошли знакомые, но расслабляться мы не спешили. Чем ближе дом, тем сильнее тянуло ускориться. Даже хотелось нестись вперёд без оглядки, как заигравшемуся мальчишке. И не только мне. Думаю, ежели бы не Туров, мы бы так и сделали.

А вот и последний пригорок, за которым уже должна показаться Волынская.

Я придержал коня и набрал полную грудь воздуха.

Парни тоже заволновались, предвкушая скорую встречу с домом.

Мы поднялись на пригорок. Октябрьский ветер ударил в лицо, а впереди показались крыши родной станицы, в которой мы не были уже больше месяца.

Глава 6. Родные стены

Мои парни переглянулись, на их лицах расползлись улыбки. Наши кабардинки зафыркали, перебирая копытами. Видать, тоже почуяли долгожданный конец пути.

— Гриша? — спросил Данила и сделал такое умилительно-просящее лицо.

— Да скачите, чего уж там!

Даня только этого и ждал. Он пригнулся к шее своей кабардинки, радостно гаркнул: «Но, пошла, родимая!» И лошадка сорвалась с места, будто кнутом ее по крупу приложили.

Семен, конечно, от брательника отставать не стал. Ленька сперва дернулся с широко открытыми глазами, потом чуть притормозил, глянул на меня и, увидев мой кивок, пустился следом. Еще и заулюлюкал.

Мои башибузуки мигом подняли за собой шлейф пыли. Теперь они гнали, соревнуясь, кому придется ее глотать. Через несколько ударов сердца силуэты в этой пылище уже было не разобрать: лошадки похожи, папахи одинаковые, черкески на всех одного цвета. Черт разберет, кто где.

— Эх, молодость, — сказал поравнявшийся со мной Туров.

Мы продолжили путь вдвоем. Разве что наши лошадки сами чуть ускорились.

— Угу, — ответил я. — Дом рядом. Не утерпели.

— А ты, погляжу, больно старше их, — усмехнулся в усы Семен Феофанович.

— Да не, куда там! — улыбнулся я.

После горных троп, выматывающих маршей через перевалы, чужих аулов, ночных засад, волков и той мясорубки, через которую нам довелось пройти, приближение дома чувствовалось особенно. Словно камень с души упал.

Середина октября, осень уже вступила в свои права. Вроде кавказское солнце еще греет, но ветер с гор порой задувает так, что становится понятно: лето кончилось.

Мои пацаны влетели в станицу первыми и рванули не на отрядный баз, а прямиком на наш прохоровский. Я еще издалека услышал радостный визг Машки, потом басовитый окрик Проньки Бурсака, прибежавшего на шум, а затем целый ворох голосов.

Эти чертенята так лихо осадили своих кабардинок у ворот, что пылюка стояла столбом.

— Вот же ухари, — хмыкнул Туров.

У ворот уже творился бедлам. Данила, Семен и Ленька успели спешиться, и их облепили все, кто только мог. Дашка Дежнева повисла сразу на обоих братьях, грозя разорваться на две полудаши.

— Семка, схуднул-то как! Даня, а ты чего рукав порвал? Опять?

— Да то так, зацепил малехо, — отмахивался Данила.

Ленька улыбался смущенно и радостно. Тут к нему подскочил Гришата, хлопнул по спине и крепко обнял. Васятка тоже к нему присоединился.

Мы с Феофановичем подъезжали размеренно и глядели на происходящее со стороны. Вон вышла Аленка, осторожно придерживая рукой заметно округлившийся живот.

Рядом с ней вертелась Машка. Увидев меня, она было дернулась вперед, но осадила себя и скромно махнула рукой. Мамка, наверное, напомнила, что та уже подросла.

Хватило ее секунд на пять. Не больше.

— Гришка! — взвизгнула она и понеслась опрометью.

Я соскочил с седла одним движением. Маша тут же налетела, я поднял ее на руки, а она крепко-крепко обхватила меня за шею и уткнулась в ворот бешмета, шмыгнув носом.

— Живой, — пробормотала она.

— Как видишь, Машенька, — сказал я, обнимая ее. — Куда ж я денусь-то?

— Ой, помыться бы тебе, Гриша, — принюхалась она и слегка скривила носик.

— Ну дык, Маш, я ведь в дороге две недели почитай. А ты вон яблочками да пирожками пахнешь, — втянул я запах ее волос.

— Так это я маме помогала. Она говорит: большая уже, давай стряпать учись. Мы пироги ставили, а я лепила. Там столько интересного вышло! Сейчас из печи достанем, и стану тебя кормить.

Она защебетала, перечисляя целый зоопарк животных, которых, по ее словам, пыталась вылепить из теста и сунуть в печь.

Тут наконец вышел дедушка. Оглядел нас всех, и я сразу поспешил ему навстречу.

— Ну, слава Богу, Гриша, — сказал он, подкручивая седой ус. — Вернулись все, погляжу.

— Так и есть, дедушка.

Я подошел и, не чинясь, крепко обнял старика.

— Добре, потом расскажешь, что да как. — Сказал он тише.

Хан сделал несколько кругов над станицей и сел на излюбленное место, на чурбачке возле сарая. К нему тут же бросилась Машка, а он важно начал перед ней хорохориться, расправляя перышки.

Пока я подходил к Аленке и осторожно ее приобнимал, в ворота заполошно влетел Ванька Тетерев.

— Вернулись! — крикнул он обрадованно еще издали и через пару мгновений вцепился в меня. — А Кузька-то, Кузька, Гриша, представляешь, он заговорил!

— Чего? — выпучил я глаза. — Жеребенка говорить научил?

— Да слушай ты его больше, Гриша, — улыбнулась подошедшая Настя. — Он еще расскажет, что Кузька и петь, и газеты читать умеет. Совсем рехнулся со своим жеребенком.

— А вот не так! — насупился Ванюша. — Ты, сестренка, помалкивала бы. А тебе я, Гриша, покажу. Сам посмотришь.

— Добре, — улыбнулся я.

Гришата и Васятка, услышав этот разговор, прыснули в кулаки и подмигнули мне.

Татьяна Дмитриевна Тетерева улыбнулась, перекрестила нас и одними губами сказала: «У нас все по плану». Видать, так она передо мной за хозяйство, порученное ей, отчитывалась. Ну да ладно, успеем еще обсудить.

— Гриша! — расплылся в улыбке Проня Бурсак и заключил меня в объятия. — Вернулся!

— Кхе-кхе... Ну ты и боров, Проша, — выдохнул я. — Раздавишь ведь, окаянный. Ты чего такой здоровый стал? Быка небось схомячил?

— Да ну тебя, — отстранился он, продолжая широко лыбиться.

— А вот и наша пропажа заявилась! — раздался голос Якова Михалыча. — Здорово ночевали, Семен Феофанович! Гриша! Парни!

— Слава Богу, Яков Михалыч, — ответил я. — Сейчас сядем. Думаю, нынче и дневать, и вечерять будем без перерыва. Шибко мы по дому соскучились.

— Ну дык, вон хозяек у тебя полный дом, небось голодным не оставят.

Татьяна Дмитриевна цыкнула Насте. Аленка тоже пошла к стряпке, чуть переваливаясь. Они сразу принялись собирать на стол.

— Васятка, ушами не хлопай, — проворчал дед. — Иди баню топи. Да пожарчее!

— Уже бегу! — охотно согласился Вася. — Гришата, пойдем, воды натаскаешь!

Гришата, по-моему, даже в плечах раздался. Васятка тоже стал повыше. Может, просто давно не виделись, а может, Березин с них и впрямь не слезал. О том позже узнаем.

— Ну дык, сегодня и праздник можно устроить, — почесал бороду дед. — Коли вернулися все живыми да здоровыми.

— Скоро все будет, дедушка, — проскочила с какой-то кастрюлей к стряпке Настя. — Дай только время.

— Тогда лошадей по местам определите да умывайтеся! — скомандовал дед.

После этого бедлам стал уже почти организованным движением. Дежневы с Ленькой увели кабардинок в конюшню на отрядном базу. Татьяна Дмитриевна распоряжалась возле стряпки, Настя носилась рядом, Аленка помогала чем могла. Машка крутилась юлой тут и там и тоже что-то таскала.

Стол накрывали во дворе под навесом. Даже скатерть постелили, праздник как никак. Из дома выносили стряпню, что-то резали прямо на тут. Гришата по моей просьбе вытащил из сарая мангал и занялся углями. Васятка, разобравшись с баней, принялся за мясо.

Во двор ввалился Проня, до этого куда-то незаметно убегавший.

— Вот! — торжественно заявил он. — Матушка велела передать к столу.

Он протянул глиняный горшок с солеными рыжиками, ароматно пахнувшими укропом и чесночком, да еще крынку поменьше со свежей сметанкой.

— Вот это я люблю, Проша. Матушке спасибо передай.

Я втянул носом запах грибов и потянулся было рукой за одним.

— Куда немытыми руками лезешь, Гриня? Говорено тебе, умываться шлепай! — рыкнул дед.

Семен Феофанович поглядывал в сторону ворот.

— Я, пожалуй, к себе на выселки тронусь, — сказал он наконец. — Глянуть надо хозяйство, как без меня...

— И не думайте, Семен Феофанович, — сразу перебил я. — Сегодня никуда вас не отпускаем. Скоро за стол сядем, потом и в баньку. Да с веником.

— Ты чего энто, Феофаныч, удумал? — подключился дед. — Вон хватай Гришу и умываться идите.

Мы пошли к роднику. Холодная вода выбегала из глиняной трубы. Я оголил торс и принялся обмываться, чувствуя, как вместе с пылью смывается и многодневное напряжение.

— Ух, мать честная, — выдохнул Туров, окатившись рядом.

— Зато бодрит, — хохотнул я.

— Угу. Мертвого подымет, Гриша!

Когда мы вернулись, Дежневы с Ленькой уже успели обиходить кабардинок, умыться и переодеться в чистое.

Глядя на хлопоты вокруг стола, я поймал взгляд Аленки. Она стояла, положив ладонь на живот, и подмигнула мне.

— Все в порядке? — подошел я ближе.

— Весточка от Аслана была, Гриша, — едва заметно улыбнулась она.

— Жив?

— Жив, слава Богу. Пишет, служба идет своим чередом и к Рождеству, коли сладится, рассчитывает домой вернуться.

— Вот это хорошая весть.

Я приобнял чуть засмущавшуюся Алену и чмокнул в щеку.

Баня уже топилась, и по базу разносился неповторимый запах, по которому я успел соскучиться за последний месяц. Даже снилась мне наша банька, когда ночевали на пронизывающем ветру в горах.

Наконец уселись за стол. Еды выставили столько, что я на миг даже растерялся: пироги с яблоками, капустой и творогом, саломаха с мясом, соленья, сыр, хлеб, рыжики от Бурсаков, холодная копченая курочка, лук, узвар в кувшинах. Даже бутыль чихиря нашлась.

А Машка все тряслась вокруг налепленных ею куличей, споря с Ванюшкой, похож ли один из них на Кузьку или не очень вышел.

Дед прочел молитву. Застучали ложки, заскрипели лавки. Пир организовали знатный, словно на Рождество.

Для Хана я поставил рядом чурбачок и положил ему несколько хороших кусков свежего мяса. Труженик воздушного фронта от всех не отставал.

Когда утолили первый голод, начались разговоры. Сначала, конечно, все хотели знать, где мы были и что успели повидать.

Я рассказывал, но осторожно. Про горы, перевалы, броды через реки. Про то, как карачаевки вытащили нас там, где обычная лошадь давно бы легла. Про встречу с Кучуком-толмачом и проводников: кабардинца Заура, абадзеха Абата, даура Мурата. Но без лишних подробностей.

Про кровавую бойню неподалеку от даурского аула рассказывать не стал. Ни к чему оно сейчас.

— До государя-то добрались? — спросил дед будто между делом.

— Добрались, — улыбнулся я.

— И что, неужто видал его своими глазами? — подался вперед Проня.

— Угу, издали довелось.

— И какой он?

Я пожал плечами.

— Государь как государь. Статный такой. На двух ногах ходит, указы раздает. Такой же человек, одним словом, только самый важный в нашем государстве.

— Вот оно чего, — протянул Проня с восхищением.

Я краем глаза заметил, как дед переглянулся с Туровым, а тот кивнул. Потом и Яков Михалыч сделал так же. Едва заметно, но мне хватило понять: эти двое прекрасно поняли, что я не договариваю. Поймал их взгляды и уяснил, что от подробного рассказа все равно не отвертеться.

Ну и расскажу, только не сейчас.

Дед поведал, что буря делов натворила немало. Часть хлеба прибило, стога растрепало, в садах ветки ломало. Но погибло не все, слава Богу.

— Запас к зиме сделали, — сказал он. — Голодать сей год не станем. Сено тоже под крышей. Овса меньше вышло прикупить, чем думали, но переживем. Коли нужда будет, и в Пятигорск съездить можно.

— По огородам тоже управились, — добавила Татьяна Дмитриевна. — Капусту убрали, большую часть уже заквасили. С яблоками сладили. Как бы не та буря окаянная, урожай бы совсем знатный вышел. Но и так много сготовить успели. Часть уже свезли на торг, да и еще осталось.

— Ну и слава Богу, — сказал я.

Потом разговор перешел к школе. Тут уже оживились Ванька, Гришата и Васятка.

Оказалось, школа работает своим чередом. Учителя Штерны освоились в Волынской, почитай местными стали. Ребятня поначалу бузила, но порядок они быстро навели. Ванюшка уже успехи делает, даже Настя брата похвалила.

Машка неведомо какими уловками напросилась к Марии Петровне, и теперь супруга Карла Робертовича пару раз за седмицу с нею отдельно занимается.

— А я тебе, Гриша, коли не веришь, и газету, и сказку прочесть смогу! — гордо выпятила она подбородок.

— Добре, проверим, проверим, — погладил я ее по голове.

На ней было очелье, что я подарил на Рождество. Выглядело оно замечательно.

— И Кузька тоже учится, — добавил не без гордости Ванюша.

— Опять началось, — простонала Настя, закрывая лицо ладонью.

— Он теперь на «стой» стоит, на «иди» идет, а когда я говорю «голос», фыркает.

— Вань, а я думал, ты и впрямь жеребенка говорить научил, — приподнял я бровь, изображая полную серьезность.

— Дай время, Гриша, дай время, — заявил Ваня, подняв руку в успокаивающем жесте.

Вышло это так забавно, что я не выдержал и хохотнул. Мои башибузуки заржали уже в полный голос. А когда подключился еще и Пронька Бурсак, удержаться не смогли даже взрослые.

Васятка с Гришатой тем временем рассказали, как Березин их гонял. По утрам бег, потом работа по хозяйству, школа, потом опять упражнения. Они пытались изобразить страдания и показать, как нелегко им далось наше отсутствие.

— Ну, зато, вишь, как в плечах прибавили, — хлопнул я Васятку по спине. — Глядишь, и ума добавилось.

Дашка прыснула.

— А чего их жалеть? — сказал Березин. — Тяжело в ученье, легко в бою. Кто сказал? — перевел он взгляд на Васятку.

— Суворов Александр Васильевич! — выкрикнул Ванюша, не дожидаясь ответа старших.

— То-то же, — поднял указательный палец к небу Михалыч.

— Мясо верченое проверь, Васятка, сожжешь ведь! — вспомнил дед.

— Ой, точно! — вскочил с лавки Вася.

Скоро на столе появилось целое блюдо сочного шашлыка с зеленью. Все снова принялись угощаться. А я, оглядев родных, поднял кружку с узваром.

— Хорошо-то как дома... — Сказал я еле слышно.

— Это да… — Протянул Ленька, жуя кусок шашлыка.

— Ваня, расскажи-ко Грише про свои геройства, — сказала Настя. — Да как ты станицу спас.

— Да чего сразу геройства? — насупился он. — Пес как пес. Не больше и не меньше.

— Не пес, а бешеная тварь какая-то, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Благо, что все живы остались.

— Рассказывайте подробнее, — попросил я, отставляя кружку.

— Да что рассказывать, — вздохнула Настя. — Взрослых казаков рядом, как назло, не было. Кто в поле на уборке урожая, кто по службе занят и крикнуть некого. Мы с мамой во дворе яблоки перебирали, Машка вокруг нас крутилась, Ванька с Кузькой возился.

— Я не возился, — тут же возмутился Ванька. — Я его учил.

— Так вот, собака приблудная выскочила, — продолжила Настя. — Худющая, шерсть клочьями, морда в слюне. Обычный пес, коли его криком да палкой встретить, прочь кинется. А эта прямо во двор прошмыгнула, не боялась ни окриков, ни шума.

— На скотину полезла? — спросил я.

— Сначала на кур, потом к козе Дуне нашей, — ответила Настя. — Та от нее шарахнулась, веревку едва не порвала. А собака к ней, зубами клацает, морда перекошенная, рычит, слюна течет. Жуть берет. Я Машку подхватила да в сени, мамка ухват схватила и кричит. А Ванька...

Она глянула на брата.

— А Ванька наш первый сообразил.

— Чего там соображать было, — буркнул он. — Если тварь бешеная, близко подпускать никак нельзя.

Малой покраснел до ушей, но похвалой явно был доволен.

— А сам-то ты к ней близко полез, — тихо сказала Татьяна Дмитриевна.

— Так я же с вилами, — ответил он.

Я представил картину и стал слушать внимательнее.

— Псина потом с Дуньки на Кузьку рванула, — уже сам рассказывал Ванюша. — Он же малой еще, дурной, не понимает, только фыркает. Я, значит, с вилами на нее. Псина развернулась, оскалилась зло ка-а-ак...

Ваня сглотнул.

— Прыгнула…. А я вилы вперед выставил, как Семен Феофанович показывал, когда про пику нам рассказывал. Собака сама на зубья и налетела. Тяжелая такая, руки едва не вывернуло. Но я кое-как сдюжил. Она сначала еще рычала, потом трепыхнулась несколько раз, да и затихла.

— Страшно было? — спросил Туров. — Отчего ты-то не убежал?

— Страшно, конечно, Семен Феофанович. Да некуда было бежать, — сказал Ванька. — За мной же Кузька стоял, а он глупый еще. Неужто я друга в такой беде брошу?

— Любо, — улыбнулся Туров. — Это по-нашему. Сам погибай, а друга выручай. Настоящий казак растет у тебя, Татьяна Дмитриевна.

Тетерева поймала взгляд Феофановича, и щеки ее слегка налились румянцем. А я только теперь приметил этих двоих. Вернее то, как они переглядываются за столом.

Туров, конечно, лет на пятнадцать-двадцать постарше будет, но еще крепок. В переходе через перевал я в этом убедился. А может, и шашка родовая силы дает. О том у нас с ним как-то разговор был.

— Никого не покусала, и слава Богу, — сказал я. — А ты, Ваня, и правда настоящий герой.

Ванюша опять покраснел, но похвалой был очень доволен.

— Еще, пока вас черти, где-то носили, новости в станице появились, Гриша, — крякнул дедушка.

Я вопросительно поднял бровь.

— На выселках спор у нас по земле вышел, — вступил Михалыч. — Не то, чтобы спор, конечно. Бумага пришла из Ставрополя, а по ней землю ту отвели двадцати приезжим семьям. Не казакам, иногородним из центральных губерний.

— Где именно отвели? — спросил я.

— За твоими выселками, Семен Феофанович, — повернулся дед к Турову, — ближе к балке. Не у самого твоего хозяйства, но близко. Земля пустая, да по бумагам, оказывается, она к станичной вовсе не относится. А мы ее уж сколько лет своей считали: и скот пасли, и сено при нужде косили.

— Чиновник с бумагами приезжал, все как положено, еще до прибытия иногородних, — продолжил Михалыч. — Почитай сразу как вы уехали. Гаврила Трофимович с ним спорил, да куда там. А потом уж и они прибыли одним большим обозом.

— И эти иногородние уже здесь неподалеку живут?

— Двадцать семей уже живут. Но самое худое, что это только первые. Атаман сказал, в следующем году еще пришлют. Эти-то бывшие крепостные, покуда ведут себя смирно, не буянят. Мужики кланяются, бабы крестятся. Но все равно нашим станичникам оно не по нраву, — сказал дед, отпив из кружки узвару.

— Сидеть будут под нашей охраной, а служить не станут, — добавил он. — Не казаки чай. Им только землю пахать да положенные подати платить велено. Гражданского ведомства касательство имеют. Что ж с них взять.

Для меня иногородние были обычными людьми. Переселенцы, которые сюда подались, видать, не от хорошей жизни. Вон и Аленка с Машкой из-под Воронежа примерно так сюда попали больше года назад.

Но для родовых казаков все выглядело иначе. Землю эту они исконно своей почитали, и теперь у многих в голове не укладывалось, что она может оказаться чужой по бумаге.

— Веры-то хоть православной? — уточнил я.

— Православные, — ответила Татьяна Дмитриевна. — В церковь уже ходили, я видала. Да и отец Василий, кажись, такому пополнению паствы даже доволен.

— Доволен, доволен, — подтвердил дед. — Я давеча гуторил с ним. Говорит, крестьяне дремучи в своих заблуждениях и ересях, однако Бога боятся еще пуще казаков.

Следующие два дня прошли в хозяйственных делах. Снаряжение перебирали, оружие чистили, лошадей перековали. Да и по дому накопилось немало. Оба дня перед сном я едва сапоги стаскивал.

Разговор про иногородних засел у меня в голове и никак не отпускал. Вот и решил прокатиться один, глянуть, может, познакомиться. Заодно на обратном пути к Турову заскочу. Да и в дороге хотелось немного одному побыть, признаться. После возвращения покоя почти не было. Сплошное вавилонское столпотворение.

Поехал в этот раз на Сапсане, который был этому безмерно рад. Хотя при нашей первой встрече после расставания фыркал на меня так, будто выговаривал свое «фи» за то, что не брал его в поход.

От выселков Турова я повернул дальше, к балке, и уже скоро издали увидел дымки от печных труб. Не меньше десятка.

Хаты, конечно, у них отличаются от станичных. У нас ведь двор ко двору, плетни высокие опят же, добротные ворота и много чего еще. А тут сразу видно, что приехали они из дальних краев.

Да и достроиться толком не успели. Хаты свежие, еще не просохшие, а время для стройки выбрали худое. Им бы хоть на месяц, а то и два пораньше успеть. Сейчас ведь уже октябрьские дожди да холод. Саману-то надо успеть высохнуть до зимы. Вот они и стараются изо всех сил: в двух местах спешно крыши застилают соломой.

Я проехал мимо недостроенного дома, как вдруг услышал доносившуюся из-за поворота бранную ругань. И крики такие, словно кто-то кого-то тут убивать собрался.