Казачонок 1862. Том 10

Глава 1. Туда ему и дорога…

Суд над Степаном Пырей вышел непростым.

На кругу Гаврила Трофимович выложил всю картину как есть. Не приукрашивал ни в одну сторону, ни в другую.

Наш станичный эскулап Семен Петрович сперва ругался и Пырю отпускать не хотел. По его словам, рана тяжелая, болезному нужен покой. Но дело было уж больно серьезное. Да и сам Степан, когда услыхал, из-за чего в лекарской поднялся сыр-бор, на месте усидеть уже не смог.

В итоге его привезли на возке и усадили на лавку. Выглядел он неважнецки. Лицо серое, губы пересохшие. Видно было, как рана, полученная от горца, при каждом движении отдает болью.

Все началось с обвинения за связь с Бабушкиным. Были тут нами пересказанные показания убитого Ваньки Семушкина, царствие ему небесное. К ним добавились признания самого писаря, которого к тому времени уже разговорили. Ну и, конечно же, улики материальные — награбленное разбойниками добро, часть которого на момент задержания преступника уже перекочевало в седельные сумы Бабушкина.

Однако после обвинения пришло время защиты. И тут уж мы с Асланом замолвили словечко на пользу Степана, чтоб все было по справедливости. Рассказали о последнем бое, где Степан принял правильную сторону и даже отличился храбростью. А вдобавок получил ранение, можно сказать "искупил грех кровью".

— Бабушкин ему орал, чтоб тот стрелял, — рассказывал я. — Аслан был уже совсем рядом, и оружие у Пыри наготове имелось. А Степан развернул карабин в другую сторону. Снял абрека, который в Аслана целился, и сразу кинулся на второго с кинжалом. От него эту рану и получил.

— Так и было, — подтвердил Аслан. — Ежели бы Пыря тогда не помог, может, я бы тут сейчас и не стоял.

Степан опустил голову и сжал пальцы в кулак. Видно было, что все равно не гордился собой, а стыдился. Думаю, что все-таки имелась еще совесть у этого казака. Не продал ее Бабушкину с концами.

Старики заговорили. Начиналось самое сложное. Нужно было решать, что с ним делать.

С одной стороны, все ясно. Пыря связался с Бабушкиным, позарился на легкие деньги, подрядился в охрану, хотя видел, что дело у писаря мутное. Не малолетка, чай, все понимал. Тридцать семь годов, в походах бывал, службу знает.

С другой стороны, вспоминали его прошлые заслуги и прегрешения.

— Мы с ним с турком на кордоне воевали, — хмуро сказал один седоусый казак. — Справно он служил тогда. Было дело, мне жизнь спас. Пулям не кланялся.

— И с конокрадами под Тихой балкой отличился, — добавил Анисим Степанов. — Один из первых тогда в бой кинулся, это многие видали.

— Да и теперь же крови казачьей Пыря не пролил, — поддержал Трофим Бурсак. — Худо сделал, вестимо, что спутался с этим писарем хитромудрым, в том спору нет. Но ведь опомнился ж в последний миг...

— Кабы дальше по той дорожке шел, то и была бы кровь, куда без этого! — зло бросил кто-то.

Круг загудел и Гавриле Трофимовичу пришлось прикрикнуть, чтобы всех угомонить.

Старики еще долго перетирали прошлое Степана. Вспомнили, как после смерти жены Пыря выпивать стал чаще, да как в долги влезал. Припомнили как на кругу громче всех орал да не ради станичной выгоды. Теперь-то всем стало ясно, откуда тогда ветер дул, и чьим языком Пыря говорил.

— Бес попутал да змий зеленый, — заключил дед Игнат, сидевший рядом с атаманом. — Не его первого, не его последнего. Но одно дело вот так оступиться, а другое — своим в спину ударить.

Гаврила Трофимович поднялся.

— Решение такое предлагаю, казаки. Степана Пырю из станицы гнать не будем. Дадим ему искупить вину за связь с Бабушкиным и разбойниками, за бесчестное поведение и за то, что клюнул на легкие деньги. Льгот и выплат положенных его лишим.

Пыря сидел неподвижно, никак не реагируя на приговор, но было видно, что слушает внимательно. А Строев продолжил:

— А когда рана его заживет, отправим на год служить на дальний кордон. Пущай искупает свою вину.

Понятнее дело, что Пыря в свои тридцать семь лет староват уже для строевой службы, в резерве давно находится, а не в служилом разряде. Но песок из одного места пока не сыплется, так что и правда пущай послужит.

Гаврила Трофимович помолчал и добавил глядя на обвиняемого:

— Но есть и другой путь, Степан. Коли служить не хочешь, можешь принять наказание розгами на площади при всех. Публично. И после того живи как знаешь.

Вот тут Пыря вскинул голову. В глазах его мелькнуло возмущение и обида. Без слов было понятно, что он никогда не выберет позор в виде публичной порки.

Степан попытался подняться с лавки. С первого раза не вышло, качнуло его, но он все же встал, опираясь рукой о стену.

— Службу выберу, братцы, — сказал он глухо, но уверенно. — Хоть куда пойду, и искуплю.

Никто не сомневался в подобном его решении. Но все молчали, словно ждали еще чего-то.

Тогда Степан обвел взглядом круг, тяжело вздохнул и добавил:

— Простите, казаки. Бес попутал, да и змий зеленый, будь он неладен. Повелся я, послушал Бабушкина, видать сам ума не нажил. Думал, деньгу легкую заимею, а вышло...

Не договорив, он махнул рукой с досадой. Потом сглотнул и перекрестился.

На том вопрос с Пырей и решили.

К нему подошел Семен Петрович, осмотреть болезного. Видно было, что Степан держался из последних сил.

Степан Пыря, каким бы дурнем не был, все же он из наших. А вот писарь иногородний так просто отделаться не должен.

Привели Бабушкина.

Понятное дело, он не казак, чтобы его провинности разбирать на станичном кругу. Однако разговоров вокруг земли для переселенцев было слишком уж много. А потому атаман решил сперва объяснить станичникам подноготную всех интриг вокруг этой темы, а уж потом передавать Бабушкина по гражданскому ведомству.

— Бабушкин, — начал Гаврила Трофимович спокойно, — скажи-ка нам, как вышло, что ты награбленное у разбойников скупать решил?

— Какое награбленное? — всплеснул руками тот. — Гаврила Трофимович, я, бывает, что-то покупаю, что-то продаю. Ко мне всякий люд ходит, порой товар приносит. Мне откуда знать, краденое оно или нет?

— Значит, не знал, с кем встречался? — усмехнулся в усы дед Игнат, хитро прищурившись.

— Да откуда же мне знать-то? — Бабушкин даже обиду изобразил.

— А церковное серебро тоже по случаю скупал? — сухо спросил кто-то из стариков.

Бабушкин моргнул. Снял очки, протер, хоть они и не запотели, снова водрузил на нос.

— Какое еще церковное серебро? — изобразил непонимание.

— То самое, что ты себе в переметные сумы набивал, — сказал Гаврила Трофимович. — Или хочешь сказать, само оно туда насыпалось, а ты и не заметил?

Все заулыбались ехидно, а Бабушкин даже не покраснел. Вот все ему как с гуся вода. Возмущенно затряс головой да замахал руками:

— Да я как увидел, так обомлел, что не сразу даже понял в чем подвох! Когда сообразил, то хотел отказаться. Да не успел. Эти ваши казачата налетели внезапно, пальбу подняли, разбойников тех перебили. А я-то как раз хотел тех душегубов на чистую воду вывести! Думал, соберу доказательства, а потом мы их всех по закону и арестуем, как положено. Нельзя же без особого разрешения людей стрелять всем кому попало. Даже если это разбойник, вначале надо вину доказать, судить, а потом уж наказывать. А казачата ваши.. Сорвали мои планы. Там такая свара началась, что не до разговоров стало.

Да уж, хитрец. Знает, что никто ему не верит, но все равно не сдается, вертится, как уж на сковородке.

— То есть ты хочешь сказать, что первый раз с этими разбойниками встретился? Раньше не сообразил, что пора их на чистую воду выводить? — весело ухмыльнулся я. — И в Пятигорск скупщику награбленное не ты привозил, а твой брат-близнец?

В первую секунду не все поняли, что я шучу. А когда дошло, то казаки дружно грянули громким смехом.

Бабушкин наконец потерял самообладание. Невинные глазки за стеклами очком вдруг сузились, зло зыркнув на меня.

— А ты, Григорий, помалкивай. Мал еще!

— Сам-то может и мал, да для станицы сделал не мало, — вступился за меня дед Игнат, и голос его зазвенел сталью. — А ты отвечай, паскуда, когда спрашивают. Не юли тут.

— Не понимал я, говорю же... — пробормотал Бабушкин, но уже с меньшей уверенностью. — Откуда ж мне было знать...

Атаман достал несколько бумаг, вначале показал всем желающим, а потом самому Бабушкину. Часть настоящие, часть поддельные, но все эти документы проходили через руки Бабушкина и все его подписью были заверены.

Я увидел, как заволновался писарь, снова протирая очки. Понял, наконец, что крыть нечем, теперь уж точно не отвертится.

— Вот, гляди, — сказал атаман. — Бумаги знакомы?

Бабушкин долго щурился, изображая чуть ли не абсолютную слепоту.

— Впервые вижу, — не найдя разумных доводов, писарь пошел в отказ прямо в лоб. — Подбросили мне. Или вы сами их написали. Мало ли нынче грамотных развелось. Вон казачата даже умеют...

— Так тут твоя подпись, паскуда!

— Не моя! — чуть ли не взвизгнул Бабушкин. — Не ведаю, кто это сделал! Подделка!!!

— Значит, и подпись не твоя, и товар не твой, и серебра не видел, и людей не знал? — покачав головой, с усмешкой подвел итог атаман.

— Именно так, — торопливо кивнул Бабушкин. — Все так и есть. Завистники оклеветали.

Старики больше не имели к писарю вопросов. Всем и так уже было все ясно.

Гаврила Трофимович тоже устал от такого "суда" и только махнул рукой:

— Хватит, нет уже моего терпения больше. Будем заканчивать этот цирк. Бумагу составим и завтра с конвоем отправим этого деятеля в Пятигорск. Пущай полицмейстер дальше с ним разбирается.

Бабушкин сразу побледнел, хотя по лбу его катились капли пота. Холодного, вероятно.

— Гаврила Трофимович... Да за что же? Я же человек мирный. Вспомните, как я вам помогал!

Атаман поморщился от тех воспоминаний, ничего не ответил. Только кивнул двоим казакам.

Вяло упиравшегося писаря подхватили под руки и утащили прочь. Он еще оглядывался, пытался оправдываться, искал сочувствия хоть у кого-нибудь, но не нашел. Насколько я видел, всем было противно. И когда Бабушкина увели, собравшиеся испытали наконец некоторое облегчение.

Аслан подошел к Строеву.

— Гаврила Трофимович, дозволь мне с конвоем идти.

— Тебе-то зачем? — внимательно посмотрел на него атаман.

— Все равно в Пятигорск надо, — ответил Аслан. — Алене да сыну кое-чего купить хотел. Заодно пригляжу, чтобы эта паскуда никуда не свернула по пути.

— Добре, езжай, но только не один. С тобой еще троих отправлю. До Пятигорска доведете, сдадите как положено.

— Слушаюсь, атаман, — кивнул Аслан.

На том и порешили.

Станичники расходились, обсуждая случившееся. Мы с Асланом тоже собирались по домам, когда к нам подошел Гаврила Трофимович. Остановился рядом и глянул на меня своим фирменным взглядом. Я сразу понял, что у того дело имеется.

— Видали, как извивался, собака? — негромко спросил он.

— Как не видать, — ответил я. — Он по этой части мастак. Еще неизвестно, как его дело в Пятигорске решат. Может, откупиться попробует или вступится кто-нибудь, нам пока неведомый. Покровитель, так сказать. Я тому нисколько не удивлюсь.

Аслан угрюмо кивнул, соглашаясь с моими опасениями.

Гаврила Трофимович оглянулся. Несколько казаков еще топтались неподалеку, но близко никто не стоял. Мои пацаны кучковались поодаль и делали вид, что обсуждают что-то важное.

— В Пятигорске он еще пуще языком молоть начнет, — продолжил атаман. — Там его полицейские да чиновники допытывать станут. А у этой паскуды язык длинный и память больно хорошая.

Я кивнул, поняв, к чему он клонит.

— Вот так, Гриша. Он, стервец, знает, где у нас что криво проходит. И теперь точно начнет выворачивать, лишь бы самому выпутаться.

— Еще и сверху приплести может.

— Приплетет, как пить дать. С три короба наплетет, а потом из Пятигорска сюда с проверкой нагрянут, а то и из Ставрополя. Бабушкину себя отмазать надо любой ценой. Он и так под наблюдением был за прошлые провинности, а теперь уж...

Выходило, что самый надежный вариант — это если писарь до Пятигорска вовсе не доедет. Все мы это понимали. Гаврила Трофимович помолчал.

— Дорога до Пятигорска не близкая, на ней всякое случиться может... — тихо произнес он наконец. — Арестант дурить начнет. Бежать, к примеру, попробует. Али под лошадь попадет. Мало ли...

— Понял, Гаврила Трофимович, — ответил я и перевел взгляд на Аслана.

— Вот и добре, — сказал атаман и пошел в правление.

Мы с Асланом остались стоять молча.

— Ты ведь тоже понял, что он сказал, братка? — спросил я.

— Понял, Гриша. Не дурак, чай.

— Сделаешь?

— Сделаю. Что еще остается? Дело худое, но раз надо... — Аслан хлопнул меня по плечу. — Не доедет, не беспокойся.

Я посмотрел на него и вздохнул.

Аслан ушел к себе собираться в дорогу, а я направился домой. По пути дал своим парням задание для самоподготовки. Снег поскрипывал под сапогами, и я отчего-то вспомнил про Турова. На кругу он сегодня отсутствовал, да и вообще давненько его не видал.

До выселка Феофановича я добрался привычно. Меня сопровождал Хан. Похоже, он уже полностью оправился от былых ран. Да одно то, как недавно уделал Бабушкина, не дав тому выстрелить в меня, о многом говорило.

Правда, и лопал теперь в три горла. Лишь бы с таким аппетитом не разжирел да маневренность не потерял.

Мерин Сапсан шел спокойно. Я не торопился, ехал, погруженный в свои мысли. В целом проблема Бабушкина, кажись, решилась. Да еще способом, о котором никто и подумать не мог.

Правда, свято место долго пусто не бывает. На его должность, присматривать за переселенцами, конечно, кого-то назначат. Может из нынешних иногородних найдется кто, а может из тех, которые скоро прибыть должны. Там-то народу много будет... Ладно, придет время — там поглядим.

Выселки Турова встретили меня тишиной.

На базу был порядок. Собаки молчали. На первый взгляд ничего худого не заметил.

Удивило другое — Феофанович не вышел встречать. Обычно он каким-то шестым чувством чуял, что я еду. Стоило мне объявиться, и он уже тут как тут.

Но не в этот раз.

Я привязал мерина, подошел к двери и осторожно постучал. В ответ тишина. Постучал еще раз.

— Семен Феофанович! — позвал я. — Ты живой там? Проведать решил, а ты и не встречаешь!

Ответа не было. Мне стало уже не по себе.

Я шагнул к окну, чтобы заглянуть внутрь, и заметил возле крыльца женский платок на крючке. Вроде как смутно знакомый.

И в этот момент из-за угла дома донесся тихий женский смех. Сдержанный такой, голос взрослый. Явно не молодая девица хохочет.

Следом услышал непривычно ласковый голос Турова:

— Ну и хохотушка ты, оказывается, Татьяна Дмитриевна. Приятно слушать.

Наконец-то до меня дошло, что здесь происходит, и я облегченно улыбнулся.

Теперь все стало на свои места. Семен Феофанович, значит, совсем не хворает. Скорее уж наоборот, чувствует себя получше многих.

Я собрался было тихо уехать, сделав вид, будто меня тут не было. Но не судьба. Из-за угла вышел довольный Туров в кое-как заправленной рубахе и со взъерошенными волосами. Таким я этого матерого казака еще не видывал.

За его плечом появилась Татьяна Дмитриевна Тетерева. Темное платье, на плечах шаль. Обычно строгая прическа сделана наспех, несколько прядей выбились у виска.

Увидев меня, она вначале будто бы испугалась, а потом, узнав, расслабилась. Смотрела спокойно, хотя щеки ее налились румянцем от смущения.

Я кашлянул в кулак, тоже изображая смущение.

— Прости за беспокойство, Семен Феофанович, — сказал я. — Я уж думал, что ты приболел, вот и решил проведать.

Туров весело прищурился, улыбаясь.

— Проведал? — спросил он.

— Проведал, — кивнул я. — Вижу, здоровье у тебя крепкое, даже завидно чутка.

Татьяна Дмитриевна отвернулась, будто поправить шаль. Слушать подобные мужские намеки — это перебор было даже для взрослой опытной женщины.

— Гриша... — заметив реакцию своей возлюбленной, грозно глянул на меня Туров, предупреждая от лишних шуточек.

— Все, все! — поднял я раскрытые ладони. — Понял, не дурак, дурак бы не понял. А я немой, глухой и вообще мимо проезжал.

— Вот и езжай пока что мимо, — буркнул Туров, бросив быстрый взгляд на Татьяну Дмитриевну. — А завтра привози своих башибузуков.

— Добре! Семен Феофанович, буду, — улыбнулся я. — И если помощь какая нужна, ты говори, не стесняйся.

— Иди уже, — цыкнул мастер на меня.

Я с трудом сдержал улыбку, отвязывая Сапсана. Уже собирался запрыгнуть в седло, как Туров подошел ближе и сказал тихо:

— Ты чего приезжал-то?

— Да, ничего особого, — махнул я рукой, убрав улыбку, — почуял что-то, а чего и сам не пойму, вот и приехал.

Туров кивнул, задумавшись.

— Жив я, здоров. Нечего беспокоиться попусту.

— Это уже понял, слава Богу.

Я отъехал шагов на сто и оглянулся. Туров и Тетерева стояли рядом и глядели мне вслед. Признаться, я только рад буду, если у них все сладится. Любви все возрасты покорны. А уж эти близкие мне люди счастья заслуживают не меньше других.

***

Конвоиры вернулись через два дня, ближе к вечеру. Я как раз был возле правления, заходил к атаману кое-что согласовать по полосе препятствий. Днем солнышко светило, а к вечеру, как только оно скрылось за холмами, стало зябко.

Сначала услышал стук копыт. Потом из-за поворота показалась четверка казаков. Аслан сидел в седле ровно и смотрел на меня напряженно. Мне аж почудилось, что наш план медным тазом накрылся.

Гаврила Трофимович вышел на крыльцо почти сразу. Видать, и сам их ждал.

— Ну? — спросил он коротко.

Один из казаков спешился, поправил папаху и вытер лоб рукавом.

— Не довезли живым, Гаврила Трофимович.

— Чего ж так?

Казак покосился на Аслана. Тот спешился и сам подошел к крыльцу.

— Дурить писарь начал, — сказал он глухо. — Сперва просился по нужде, а потом рванул. Мы крикнули, да куда там. Пришлось стрелять по ногам.

— Попал?

— Попал, да вот только не в ноги. Нагнулся он неудачно, аккурат в спину пуля его и догнала. До Пятигорска он уже холодным доехал.

— Получается, довезли все-таки? — не сдержал скрытой радости и мрачно пошутил атаман.

— Довезли, — ответил ему Матвей Трошев. — Полицмейстеру тело сдали. Ну и все бумаги тоже, как полагается. Спрашивали они нас обо все в подробностях, а Аслану в конце даже бумагу выдали.

После этих слов казака, Аслан вынул из-за пазухи сложенный лист и протянул его атаману. Гаврила Трофимович пробежал глазами и удовлетворенно кивнул.

— Добре. Что ж тут поделать, видать, у этого Бабушкина судьба такая. Получил по заслугам.

Я стоял возле крыльца и смотрел на Аслана. Ради блага станицы ему пришлось против закона пойти. Но что тут поделать? Иначе могло обернуться куда хуже для нас всех. А так Бабушкин сполна ответил за свои грехи. Туда ему и дорога.

Глава 2. Две свадьбы

Зима мало-помалу выдыхалась — солнышко стало чаще пригревать, с крыш днем закапает, а ночью снова подморозит, вот и висели на всех строениях красивые сосульки. Кто-то считал дни до Масленицы, кто-то прикидывал запасы к празднику. Бабы хлопотали, на казаков ворчали, задания раздавали. К весне много чего приготовить надо, а к празднику многим еще и свинью или овцу под нож пустить. Хлопот полно, но хлопоты те приятные.

После прошедших судов, вылазок, разбойников и покойников такая перемена настроения казалась почти сказочной. Ну и слава Богу! Жизнь продолжалась. Очень хотелось, чтобы хоть несколько седмиц обошлось без засад, абреков, продажных писарей и прочей дряни, что липнет ко мне с первого дня в этом мире.

Добавилось и другое серьезное дело — свадьба Насти Тетеревой.

Я, признаться, до сих пор не очень понимал, как назвать чувства, которые когда-то к ней испытывал. Была это юношеская влюбленность? Наверное. Хоть в уме-то я давно не мальчишка, но телу того не объяснишь. Глаза видят красивую девицу, кровь играет, и попробуй с этим что-то сделай.

Надо бы когда-нибудь с этим вопросом разобраться, может и вправду вдовушку какую сговорить?

А по поводу Насти жизнь сама все расставила по местам. В судьбе Тетеревых я принял немалое участие. Вытащил их из такой задницы, что вспоминать лишний раз не хотелось. Настю спасал в Ставрополе, потом Татьяну Дмитриевну да Ваньку к нам в станицу пристроил, с домом помог. И вышло так, что стали они нам навроде родни. Не по крови, а по духу, по взаимопониманию. А вдобавок потом бойко и садами нашими занялись.

А теперь вот Настя выходила замуж.

И не за кого попало, а за Сергея Рубанина — младшего офицера из эскадрона Бекетова, того самого драгунского корнета, которому тоже тогда довелось гоняться за бандой абреков. Когда мы еще только познакомились с поручиком, встретившись в первый раз. Я тогда еще вызвал подозрение, якобы хочу наших в ловушку заманить. Теперь-то и вспоминать об этом смешно.

Мы сидели дома. Печь топилась, в горнице пахло жареным луком и свежим хлебом. Даша сегодня кухарила и, как водится, шуршала у печи так, словно ей полк накормить надо, а не нас с дедушкой.

Дед Игнат сидел на лавке и строгал какую-то деревяшку. Вроде без особой нужды, просто любил он всякие поделки для ребятни вырезать.

— Вот, Гриша, — сказал он, не поднимая глаз, — как сам жениться надумаешь, так только гляди, лучше не зимой. Ну его. Осенью, после сбора урожая, куда сподручнее. И стол богаче, и погода больше радует.

— Дед, ты с чего это вдруг? — я чуть не поперхнулся узваром.

— А с того, — спокойно ответил он. — Не все ж тебе по горам скакать да паскуд всяких ловить. Род продолжать тоже кому-то надобно. Ты, внучок, о том крепко подумай.

Даша у печи тихонько хмыкнула, а я сделал вид, что не услышал.

— Осенью, говоришь?

— А то. Но и зимой свадьбу играть можно. Вон Тетерева как решила. Между Рождеством и Великим постом время благодатное. Холодновато, спору нет, зато люди от хозяйства посвободнее. В поле трудиться не надо, походов у казаков тоже почитай и нет.

— Татьяна Дмитриевна с Настей дату-то выбрали?

— А то, как же, — дед поднял глаза. — Еле вписались. Надо ведь, чтобы с постами не совпало, да чтобы батюшка Василий добро дал. Решили, кажись, в самые последние дни перед Масленицей. А она-то уже вот-вот, на носу почитай.

— Да, уже скоро совсем, — всплеснула руками Даша. — А у них еще небось и конь не валялся в приготовлениях к свадьбе. Слишком уж быстро сговорились и решили не откладывать.

— Ну так жених — человек военный, офицер! — пояснил дед. — Ему особо не приходится выбирать, вот и спешит, пока возможность имеется. Но раз батюшка Василий добро дал, значит, пущай женихаются. Раз церковь дозволяет да воинское начальство служивого отпустило, чего ж тянуть?

— Выходит, дедушка, две свадьбы в Волынской в одно время будут? — уточнил я.

— Ну а то, — крякнул дед. — Кравцова вдова, которой вы, Гришка, колодец чистили, за Кузьму Блинова собралась. Те по-нашему, казачью свадьбу играть станут. С песнями, обрядами всеми, как положено. А Настасья наша за драгуна этого идет, так они, думаю, великорусскую свадьбу гулять станут, не по-казачьи. Уж не знаю даже, хорошо ли это…

— Хорошо, деда, почему ж нет? — успокоил я старика. — Корнета Сергея Рубанина я знаю. Хороший честный парень, достойный офицер. И в деле я его видал. Подлости в нем не заметил, а это нынче дорогого стоит. Не из дворян он, а из разночинцев, но порядочный, смелый и умный, далеко пойдет. Скоро поручиком станет, потом ротмистром. В общем, будет Настя в свои зрелые годы женой полковника, как минимум. Надеюсь, все у них хорошо будет.

Дед помолчал и перекрестился.

— Ну дай-то Бог…

Перед глазами вдруг встала Настя не нынешняя, а та, с ярмарки. Испуганная, исчезающая от меня в толпе. Потом дорога на Ставрополь, кровь, грязь, Хан с перебитым крылом, записка с угрозой от подручных графа Рубанского.

Сколько всего на ее хрупкие плечи тогда свалилось. Пусть уж теперь у нее будет обычная человеческая радость и счастье.

— Чего задумался? — спросил дед.

— Да так, — отмахнулся я. — Думаю, подготовка теперь начнется веселая.

— Уже началась, — буркнула Даша от печи. — Татьяна Дмитриевна с утра к Алене заходила. То рушники нужны, то посуду пересчитать, то договориться, кто пироги стряпать станет, то советовалась кого звать. Алена с Машкой после обеда к ним пойдут. Да и я тоже схожу, в таком деле лишние руки всегда пригодятся.

— Сходи, конечно. Но Машку-то зачем? — удивился я. — Она ж там скорей мешать будет, чем помогать.

— А ты поди, Гриша, удержи эту егозу, — усмехнулась Даша. — Там же свадьба. Для нее теперь важнее праздника и нет.

— Это точно… — хмыкнул в усы дед. — За это, Гришка, не переживай. Как свадьбу готовить бабы и девки лучше нашего знают.

Как уже говорилось, у Блинова с Кравцовой все планировалось по казачьему обычаю. Сватов обсуждали, кто за дружку станет, как родню рассадить, как молодых встречать. Старухи судачили о том, и настроение это само собой передавалось всей станице. А вот Насти с Рубаниным выходило иначе. И жених не казак, и Тетеревы хоть у нас в Волынской и прижились, но не казачьего роду будут. Потому свадьба намечалась обычная русская. Хотя я сильно сомневался, что в нашей расчудесной Волынской что-то может пройти совсем уж обычно.

— Ох, и намается отец Василий два венчания в один день проводить, — ухмыльнулся я. — Это в большом городе привычное дело, а станичный батюшка изведется от переживаний.

— Да уж, — ответил дед. — Ему теперь хоть разорвись. Тут благослови, там повенчай, тут поругавшихся помири, а там уж исповедай перед смертью… А еще каждому кажется, что батюшка именно ему первому внимание уделить должен.

Даша засмеялась, помешивая варево в чугунке.

— Ничего, дедушка Игнат, батюшка у нас опытный, сдюжит.

— Опытный-то опытный, — согласился дед. — Даст Бог ему терпения.

Пока болтали, я припомнил, что Настя, хитрюга, заранее ведь и не объявляла, что собралась за Сергея Рубанина. По крайней мере, мне ничего не говорила. Я узнал совсем недавно, и для меня это стало сюрпризом.

Когда они только успели сойтись?

Корнет появлялся-то в станице за полгода всего пару раз, потом снова пропадал на службе. Настя с матерью в наших общих делах крутилась. А я, выходит, и не заметил, что рядом творится. Живем бок о бок, а потом вдруг узнаешь, мол, не чужая тебе девица замуж выходит.

Вспомнил и другое. Тот вечер, когда пообещал Насте дать двадцать пять рублей серебром на приданое. Не ради красного словца обещал, конечно. Тогда она через такие беды прошла, что поддержать ее хотелось, уверенности в завтрашнем дне добавить девчонке.

Деньги у меня имелись, и на это дело не жалко было. Тем более корнет Рубанин в золоте тоже не купался, он ведь не сын богатого помещика. Максимум, что смогли родители, поклон им за это, — дать сыну образование. Офицерское звание — это хорошо, но жалование армейское невелико, а гнездо молодым все равно с нуля вить придется.

Я подумал и отложил сто рублей. Для Тетеревых сумма весьма серьезная. Молодой семье хорошее подспорье, мало ли что понадобится.

Дарить решил не на свадьбу, а заранее, чтоб при желании можно было эти деньги не только на потом отложить, но и в организации праздника использовать. События из подарка делать не стал. Поклоны да благодарные ахи-вздохи мне не нужны. Решил просто передать и дальше по своим делам пойти. Потому после обеда отправился к Тетеревым.

— Гриша пришел! — крикнул Ванька, увидев меня у ворот.

— Вижу, — отозвалась Татьяна Дмитриевна. — Ты под ногами-то не вертись, окаянный.

— Я и не верчусь, — обиделся Ванька. — Я помогаю.

Татьяна Дмитриевна отправила этого помощника за дровами, и мы остались в горнице одни. Она усмехнулась, глядя сыну вслед, и пригласила меня к столу.

Я тянуть не стал. Достал из-за пазухи холщовый мешочек и положил перед ней.

— Вот, Татьяна Дмитриевна. На приданое Насте. Я когда-то обещал. Молодым обустроиться надо, надеюсь, что поможет и в дело пойдет.

Она не ахнула, не всплакнула. Просто замерла на миг. Лицо осталось спокойным, но я видел, как дрогнули ее пальцы, когда взяла серебро.

— Григорий, — тихо сказала она. — Это большие деньги…

— Не отказывайтесь. Деньги наживем, а помочь молодым — дело святое.

Она поднялась, подошла ко мне и обняла.

— Спасибо тебе, Гриша, — еле сдерживая слезы благодарности, поблагодарила она. — Для молодой семьи много чего понадобится. Сергей человек хороший, но служивый, а не купец какой.

Я помолчал немного и спросил то, что крутилось в голове с самого утра:

— Татьяна Дмитриевна, а сватовство-то было иль обручение? Может я пропустил, когда уезжал из станицы?

Она покачала головой.

— Привычного ничего и не было, Григорий. Ни смотрин долгих, ни обручения, как то обычно положено. Все быстро пришлось делать.

Она печально вздохнула и посмотрела в окно.

— Сергей ведь офицер. Служба у него, а теперь, считай, время военное. Отпустили ненадолго. Так что сладим как сможем. Лишь бы все благочестиво прошло. Хочу еще к Игнату Ерофеевичу зайти, поговорить. Завтра, наверное, навещу вас.

На следующий день Татьяна Дмитриевна и правда пришла с самого утра.

Я отчего-то все крутил в голове, кабы не вышло чего дурного с того, что две свадьбы случатся одновременно. Да еще и по разным обычаям будут проводиться. Дед сидел рядом и тоже хмурился.

— Надо заранее головой думать, — ворчал он. — Ежели вдруг напьются и драка случится, так чтоб не чересчур.

— Доброго здравия, Игнат Ерофеевич, Григорий! — в горницу вошла Татьяна Дмитриевна.

— И вам доброго, — поднялся я.

Даша тут же засуетилась у печи, поставила чашки, подвинула ближе свежий хлеб и плошку с медом. От каши пахло дымком.

— Садись, Татьяна Дмитриевна, каши поедим, — пригласил дед. — Самое время выбрала. Мы вон с Гришкой твою заботу как раз и перетираем.

— Мою? — устало улыбнулась она. — Ой, у меня голова кругом нынче от тех забот. То рушников не хватает, то муки, то девки спорят, кто каравай украшать станет. А еще Проня Бурсак вчера заявился и сказал, что для порядка может стать главным над котлами.

Я поперхнулся чаем.

— Проню к котлам? — переспросил дед. — Упаси Господи. Тогда гости к вечеру останутся без половины снеди, а сам Проня сядет у пустого чугуна и расскажет тебе, что только на соль и проверить успел.

Татьяна Дмитриевна рассмеялась.

— Вот и я так же подумала.

— Хозяева! Живы? — вдруг послышался от входа голос атамана.

— Живы, коли не шутишь. Заходи, Гаврила Трофимович! — крикнул дед.

Строев вошел, отряхнулся. За ним показался батюшка Василий.

— Я, между прочим, к Прохоровым не собирался, — проворчал он. — Меня Гаврила Трофимович по дороге перехватил и сказал, что тут, мол, дело важное. Зайти надобно.

— Так и есть, батюшка, — сказал атаман.

— Мне бы, атаман, еще пару рук да вторую глотку, тогда, может, и управился бы. Масленица на носу, а пока еще две свадьбы, исповеди, молебны… А казаки думают, что батюшка двужильный.

— Без вас никак, — развел я руками.

— Вот и я о том, — буркнул он, приняв чашку с чаем.

Когда все расселись, я коротко выложил, что меня тревожит.

— Если гулянья развести по разным дворам, то может не шибко ладно выйти. Станица у нас не большая, люди друг к другу ходить станут. Под вечер выпившие начнут шататься туда-сюда. Еще и свадьба на свадьбу может случиться.

Гаврила Трофимович кивнул.

— Верно говоришь. Там ведь наверняка драгуны приглашенные будут, так наши молодые казаки с ними силушкой помериться захотят. Кто крепче пьет, кто звонче играет, кто ловчее пляшет. А там и до мордобоя недалеко.

— Не хотелось бы такого на Настиной свадьбе, — тревожась, сказала Татьяна Дмитриевна.

— Никому не хотелось бы, — сказал дед. — Потому слушайте сюда. Венчания пусть идут своим чередом. Тут уж батюшка как скажет, так и будет. А вот угощение надо ставить не по разным концам станицы, а рядом. Тем более, что будут такие гости, которые на обеих свадьбах захотят быть. Длинные столы с обеих свадеб близко поставим, а старших так посадим, чтоб они все видели. И в случае чего вовремя остановили безобразия. Я сам гулебным атаманом одновременно на обе свадьбы стать могу, раз такое дело. Только приставов надо бы мне в помощь подобрать.

— Думаю со стороны гостей назначат пару толковых драгун для этого дела, когда попросим, — предположил я. — А еще моих парней отдам вам в помощники. Пускай тоже приглядывают, — предложил я. — Дежневы, Ленька, Васятка, Гришата, ну и Проню Бурсака тоже можно.

— У правления места хватит, — задумчиво сказал атаман, — там можно навесы поставить неподалеку друг от дружки. Если только мороз не прижмет, а погода будет как сейчас, то ладно получится.

— Молодым в любую погоду жарко будет, — пробормотал отец Василий. — Они и на снегу плясать станут.

***

Утро венчального дня началось с шума. Сначала Даша разбудила, громыхая ухватом у печи. Потом дед закашлялся так, будто решил поднять по тревоге половину станицы.

Мне нужно было заскочить к правлению, глянуть, все ли готово. Но по дороге не удержался и заглянул к Тетеревым.

Там с порога встретил Пелагею Ильиничну Колотову. В руках она держала небольшую шкатулку темного дерева, с медными уголками.

— Гриша, вот, глянь, — сказала она заговорщицким тоном. — От жениха подарок невесте. Сергей вчера поздно передал через драгуна своего. Просил, чтобы утром вручили, как снаряжать к венцу станут.

Я не успел ничего спросить, как откуда ни возьмись выскочил, как черт из табакерки, Ванюшка. В белоснежно чистой длинной рубахе и аккуратно приглаженными волосами.

— Гриша! — увидел он меня и сразу вытянулся. — А я нынче свадебный отрок!

— Вот оно как, — серьезно кивнул я. — Должность у тебя серьёзная.

— А то! — подтвердил он. — Мне велено на серебряном подносе перчатки и фату подать, туфельки невесте обуть, ну и потом провожать и фату позади нести. Дел много!

— Тогда смотри, не оплошай.

— Я-то? Ты чего, Гриша! Разве ж я хоть когда-нибудь подводил? — чуть ли не обиделся юный герой.

Я протянул руку, чтоб привычно потрепать его по волосам. Вспомнил о праздничной «укладке», поспешил отдернуть ладонь. Вместе с ним и Пелагеей Ильиничной мы вошли в горницу.

— Доброе, Татьяна Дмитриевна, — поздоровалась Колотова и подала женихову шкатулку. — Вот, от жениха передали.

Все уставились на нее и притихли. Даже Машка, сидевшая рядом с Аленой, перестала болтать и вытянула шею.

Настя стояла возле окна. Волосы распущены по плечам, на щеках румянец.

— Откроем женихову шкатулку-то? — нетерпеливо подала голос Машенька. — Страсть, как интересно!

Настя улыбнулась, кивнула и замочек мягко щелкнул.

Внутри лежала белая фата, свернутая легким облачком. Рядом две венчальные свечи, перевязанные узкой лентой. Маленький футляр с кольцами. Булавки, перчатки, тонкий платочек. Еще крохотный пузырек духов, от которого потянуло непривычным, но приятным ароматом.

Настя рассматривала все предметы восторженно затаив дыхание, чуть ли не с благоговением.

Пелагея Ильинична хлопнула в ладони.

— Ну чего стали? День короткий, батюшка ждать не станет. Настасью снаряжать надо.

Меня, по-хорошему, следовало сразу выставить за дверь. Я и сам уже хотел откланяться, но Татьяна Дмитриевна задержала.

— Григорий, постой в сенях пока, если не торопишься. Погляди, чтобы никто не вломился.

— Добре.

— А в горницу не пялься, — добавила Пелагея.

— Да больно надо, — буркнул я и вышел за двери.

Совсем ничего не видеть, конечно, не получалось. Дверь оставили приоткрытой. Я стоял в сенях, будто часовой у порога, и, признаться, поглядывал чутка, любопытно же.

Пелагея Ильинична командовала так, что спорить никому в голову не приходило. Алена подавала ленты и булавки. Даша и Татьяна Дмитриевна поправляли складки, разглаживали ткань.

Настя волновалась. Пальцы у нее подрагивали, когда пыталась что-то сделать сама.

— Не спеши, — сказала мать. — Мы поможем. Сегодня твой день, доченька.

— Туфельки подай, — велела Пелагея свадебному отроку.

Ваня схватил пару, едва не стукнулся лбом о край лавки, поднес, встал на одно колено и вытянулся важно.

— Правую сперва, — подсказала Машка из своего угла.

— Да знаю я! — резко ответил девчонке Ванюша.

И тут же подал левую.

Машка презрительно фыркнула. А женщины, наблюдавшие это, дружно рассмеялись.

— Она сама не туда легла, — обиженно сказал покрасневший от стыда Ваня. — Что я по-вашему, левую от правой не отличу что ли…

Настя потрепала брата по щеке.

— Не сердись, мой свадебный отрок. Без тебя мне точно никуда.

— Ну а чего они хохочут… — буркнул Ваня. Наверняка хотел добавить в адрес «глупых баб» что-нибудь более обидное, но сдержался.

А через пару часов мы уже пришли в церковь. Народу там было полным-полно и внутри, и снаружи.

Первым отец Василий велел готовиться Кузьме Блинову и Софье Петровне.

У вдовы Кравцовой не было девичьего трепета, который витал вокруг Насти с самого утра. Софья Петровна уверенно стояла у аналоя с венчальной свечой в руках. Лицо строгое, но спокойное. Сразу понятно, что женщина опытная и себя в обиду, если что, не даст.

Кузьма Блинов рядом с ней выглядел слегка неловко. Большой, крепкий, в новой черкеске, он то сжимал губы, то кашлял в кулак, то поправлял пояс, хотя тот и сидел как надо. Балагурить не пытался, молодого из себя не строил. Просто стоял рядом с женщиной, о которой решил заботиться.

Дай Бог им счастливой жизни.

В храме пахло воском и ладаном. Станичники шептались, потом затихли, когда батюшка начал службу.

Я стоял сбоку, возле деда. Видел, как Кравцова опустила глаза, когда отец Василий возложил на нее венец.

Венчание прошло тихо, без смешков. Когда молодожены вышли к дверям, кто-то из старух не выдержал и всхлипнул. Товарка ее тут же шепнула:

— Давно пора было Софье хозяина в дом. Одной-то бабе тяжко.

— И ему хозяйка нужна, — ответила другая. — Кузьма казак справный, не обидит. Да и Софья еще хоть куда.

Кравцова крепче прихватила рукав Блинова. Тот осторожно накрыл ее руку ладонью, и эта уже не молодая пара ушла от всеобщего внимания, открывая для себя новую жизнь.

Пока их поздравляли, возле церковной ограды послышался конский топот. Станичники стали оборачиваться.

Драгуны появились праздничным строем. Нарядные, подтянутые, все как на подбор. Кто-то из казаков рядом со мной уважительно присвистнул, но тут же получил тычок локтем от соседа.

Тон у свадьбы сразу стал иной. Не сказать, чтобы народ притих, но балагурить рядом с такими гостями стали осторожнее.

Корнет Рубанин вышагивал впереди. Собранный и немного взволнованный, спину держал ровно. Выправка у него что надо, армейская. Он заметил меня, коротко кивнул, и я ответил так же.

Рядом с ним шел поручик Бекетов. Я заметил, что рука у него висела на перевязи, а лицо было бледным и болезненным.

— Григорий, — сказал он, поравнявшись со мной. — Не гляди так. Я ж не умирать пришел, а на свадьбе друга и сослуживца гулять.

— Так вы же раненый, оказывается? Может вам бы полежать, а не венец держать, ваше благородие?

— Некогда лежать. Сегодня венец, завтра приказ, послезавтра дорога. У нас, знаешь ли, Гриша, семейная жизнь подчиняется расписанию службы. А венец удержу другой рукой, не беспокойся.

В храме драгуны стали с одной стороны, наши с другой. В Волынской нынче все переплелось: Тетеревы, Прохоровы, Блиновы, Кравцовы, драгуны Нижегородского полка. А главными в этом переплетении были Настя с Сергеем.

Невесту подвели к жениху. Она шла медленно. Фата тянулась сзади, но свадебный отрок нес её чинно и аккуратно.

Отец Василий начал венчание.

Я слушал службу и поглядывал на Бекетова. Он держал венец над головой младшего товарища здоровой рукой. Сначала твердо, даже нарочно стоял как оловянный солдатик. Потом пальцы у него побелели, плечо чуть дрогнуло. Я уже дернулся было заменить его, но Бекетов краем глаза заметил и мотнул головой. Мол, не смей.

Ну что ж. Хозяин барин.

Корнет Рубанин стоял под венцом, не видя, как тяжело его командиру.

А я вдруг поймал себя на совсем другой мысли.

Рубанин и Рубанский. Фамилии похожи, а люди будто из разных миров.

Этот юный корнет воплощал собой образ благородного и честного офицера. А Рубанский… Сразу вспомнились его подлые ходы через чиновников и разбойников, коварство и жадность старого паука, плетущего свою липкую сеть.

А еще вспомнилась Наташа Загорульская. Интересно, когда она стояла под венцом с Рубанским, вспоминала ли меня? Хоть на миг? Или ей там было уже не до меня вовсе?

Я почувствовал угрызения совести, что не бросился на помощь девушке, когда она на меня надеялась, и выругался про себя. А потом еще раз, злясь на себя уже за то, что раскис не вовремя.

Нашел время для кислятины, баран сентиментальный. Стою в церкви, на свадьбе Насти, а в голове снова боль и злость. Нельзя так. У близких людей сегодня праздник, нужно радоваться.

Когда служба подошла к концу, драгуны высыпали наружу первыми. А когда молодожены вышли из церкви, их приветствовали две шеренги молодцов с обеих сторон от входа.

Драгуны разом вынули шашки-нижегородки. Сталь со звоном скрестилась над головами молодоженов, проходящих по этому торжественному коридору.

Выглядело это действительно впечатляюще.

***

Для гуляния заранее расчистили снег и сколотили настил из досок. Два длинных стола поставили неподалеку, чтобы обе пары были на виду, но разные люди в одну кучу не смешивались и в случайные разговоры друг к дружке без приглашения не встревали.

У Блинова с Кравцовой все проходило проще и по-домашнему. Там сразу пошли шутки про новый дом, кур, огород, про то, что Кузьме теперь придется не только шашкой махать, но и забор чинить да жене угождать. Софья Кравцова краснела иногда, но улыбалась довольно. Блинов сидел рядом, немного растерянный, но тоже довольный, все ус свой накручивал да на жену поглядывал.

У Насти с Сергеем гости сидели более чинно. Драгуны даже расселись как-то кучнее, плечом к плечу, будто в строю.

Наши казаки поглядывали на них с интересом. Служилые, вроде тоже свои, да не совсем. Потому сначала приглядывались друг к дружке.

Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из наших начал мериться удалью с драгунами. У молодых кровь горячая, повод найдут и на пустом месте.

Первые здравицы пошли одна за другой. За жениха с невестой, за родителей, за мир в доме, за службу, за род. Дед Игнат сказал коротко, но так, что за столом сразу притихли:

— Дом держится не на стенах. На верности и взаимной поддержке он держится. Берегите друг друга, дети, тогда и Господь вас не оставит.

Бекетов сидел недалеко от Рубанина. Раненую руку поручик держал на перевязи, здоровой осторожно ел да немного выпивал. Я подсел к нему.

— Как рука, ваш бродь?

— При мне, а это главное Гриша. Жаловаться грех, помаленьку заживет.

— Это вы доктору скажите. Он оценит вашу скромность и велит еще месяц полежать.

— Доктор уже велел, — Бекетов усмехнулся. — Я его внимательно выслушал и поехал Сергея венчать.

— Серьезно досталось? — кивнул я на перевязь.

Бекетов глянул на свой рукав, будто впервые его увидел.

— Горцы мелкими группами уходили. Мы их прижали к ложбине. Думали, сейчас захлопнем коробочку, а они, черти, один ход заранее присмотрели. Двое открылись нарочно, на себя огонь взяли. Мы на них повернули, а там нас уже ждали. Вот в руку пуля мне и досталась.

Он вздохнул.

— Кость, слава Богу, не раздробило, но саблю удержать не смог тогда, поводья тоже. Конь сам меня вынес, умница. А вот Володе Синицину тогда так не повезло. В шею попало...

Я промолчал.

— До самого конца прошлого года мы в горах только этим и занимались, — продолжил Бекетов. — Ловили по горам да ущельям вражьи отряды. Стычек было очень много, десятки, но все мелкие. Это не полноценная война с тактически сложными сражениями, а охота за партизанами. Однако это не потому, что горцы так и не смогли объединиться, просто требовалось очистить плацдарм до того, как начинать глобальное наступление. А оно — говорю тебе это с полной уверенностью, Гриша — закончится окончательным занятием территорий шапсугов, абадзехов, убыхов и прочих черкесских народов.

Поручик взял кружку, подержал и поставил обратно, пить не стал.

— Настоящее наступление еще только-только начинается. И ты не представляешь, как мне жаль, что из-за этой дурацкой царапины я не могу в нем участвовать.

Я вспомнил из прошлой жизни, что датой окончательного покорения Кавказа считается 1864 год. А потом поспешил «утешить» Бекетова:

— Не стоит торопиться. Вам бы руку подлечить вначале, а сражений на наш век еще хватит.

— Да тошно, Гриша, когда товарищи воюют, а я бездельничаю. Негоже по тылам отсиживаться.

Бекетов все-таки сделал глоток, поморщился.

— Генералу Евдокимову, покорителю Чечни, руководство поручили, а он свое дело знает, — сказал поручик тише. — Теперь на нашем театре военных действий собрано 17 батальонов пехоты, 10 эскадронов драгун, 12 сотен казаков, 12 пеших и 8 конных орудий. Когда такая силища пойдет, черкесы ее уже никак не остановят.

Я глянул на его раненую руку, потом на драгун, что сидели чуть поодаль. Молодые лица, смех, румяные от мороза щеки. Сегодня они гуляли на свадьбе боевого товарища, а завтра… Кто его знает, что будет с ними завтра.

Я подумал и решился спросить:

— Раз уж вы в тех местах бывали… Слыхали, может, про девицу одну особенную среди абадзехов? Говорят, что шашкой машет так, что многих казаков перещеголять может.

— Девица с шашкой, говоришь? — улыбка пропала с лица Бекетова. Он глянул на меня пристально.

— Слухи разные слышал, — пожал я плечами. — У нас чего только не расскажут…

— Слыхал, — ответил Бекетов после паузы. — Только сказка там не богатырская, Гриша. Поганая скорее.

Я промолчал, но не спускал заинтересованного взгляда с поручика. Рядом выкрикнули «горько», гости засмеялись, Настя с Рубаниным встали и смущенно поцеловались.

— Молодая девица да одноглазый инвалид, которого она сопровождала, попались как-то на моем собственном пути, — сообщил вдруг Бекетов. — Было с ними еще с десяток поизносившихся абадзехов. Но сразу было видно, что именно девица в отряде верховодит. Я тогда еще немало удивился от вида такой командирши. И, как я сказал уже, рядом с ней ошивался и одноглазый инвалид. Один глаз повязкой замотан, второй смотрит недобро. Мне он почему-то знакомым показался. Вроде видел уже, а где, хоть убей, не вспомню.

Я медленно вдохнул.

Бекетов, конечно, видел Остапа. Я же их сам знакомил, когда мы ехали на государя поглядеть. Только поручик видел Остапа Ворона живого и здорового, с двумя глазами и бесовской легкостью в движениях. Потому и не узнал нового, изменившегося Остапа.

Глава 3. Карточная игра

— Господин поручик! — крикнул кто-то из захмелевших уже драгун. — Вы нас слышите? Поддержите пари?

Бекетов отмахнулся, даже не оглянувшись на голос. Не до того ему сейчас было, свежие воспоминания не давали покоя. Да и я подливал масла в огонь своими расспросами.

— Так вот, — сказал Бекетов, глядя не на меня, а в кружку, будто что-то там видел. — Дело было под Рождество. Мы шли через предгорья, двигались медленно, потому что нога у одного из драгун распухла. Идем, стало быть, и видим: спускается с тропы маленький отряд. Десяток человек, может чуть больше. Все оборванные, лошади худые, мешки с припасами тощие, полупустые. Я сначала хотел команду дать — все-таки явно не мирных жителей повстречали. Но погодил минутку, наблюдая за горцами. И правильно сделал — оборванцы эти первыми белую тряпку выкинули.

Бекетов усмехнулся.

— Подошли, разговорились. Оказались абадзехами. Но не воевать шли, а уйти хотели. В Турцию, говорят, направлялись, к единоверцам. Собрались было пройти через убыхские земли к морю, сесть на корабль. А убыхи их не пустили.

— Не пропустили? — искренне удивился я.

— Именно. Вот тебе, Гриша, и дружные черкесские племена. Убыхи больше прочих подначивают остальных горцев к войне с русскими, а сами же ими и прикрываются. Отступить в Турцию им не дают, стыдят, упрекают в трусости, подначивают с нами сражаться. Помощь обещают да вот только не всегда обещанное предоставляют. Кабы эти абадзехи не положили столько наших в войне, так мне этот народец даже жаль было бы, право слово.

Я слушал и думал о том, что историю эту знаю наперед, но слышать ее из первых уст все равно было иначе. Куда тяжелее, чем читать в учебниках истории в 21 веке.

— Дальше-то что было? — спросил я.

— А дальше эти встреченные нами абадзехи рассказали, как сцепились с теми убыхами, которые их не пускали. Представляешь? Но вроде не врали — я в людях маленько разбираюсь. Однако столь малым отрядом пройти убыхские земли и благополучно сесть на турецкий корабль — задача непосильная, раз сразу не задалось. Потому абадзехи эти, окончательно поссорившись со своими «союзниками», возвратились домой.

— Домой? В родной аул?

— Ну как сказать… С домом у них, конечно, очередная незадача вышла. Вернулись они на пепелище. Не было больше их аула на прежнем месте. Вот такой вот урок всем тем, кто против государства Российского воевать начинает.

Я помолчал. Бекетов тоже молчал, кружку отодвинул, но глядел все равно куда-то мимо меня.

Именно такой судьбы для Дауров, Бажецук, Остапа я и опасался. Но вместе с тем подобного развития событий и ожидал как наиболее вероятного. Историю я знал из прошлой жизни и понимал, что будет происходить с черкесами и их поселениями при сопротивлении русской армии.

Загрустив, понуро ждал продолжения рассказа, даже не зная, что тут еще спросить-то.

— Но удивительно другое, — продолжил свой рассказ Бекетов. — Буквально через неделю мы встретили их снова. Уже обратно шли из родных мест и снова в сторону моря направлялись. Только теперь другой дорогой — хотели не через убыхов, а через шапсугов пройти, чтоб все-таки выйти к побережью и к кораблям. Не знаю, удалось им во второй раз или нет. Но я искренне пожелал им удачи и отпустил с миром. Даже мешок овса отдал — лошадей пожалел. Скотина ж не виновата, что у их хозяев в головах ветер гуляет. Слишком уж они жалко выглядели.

Я медленно выдохнул. Живы, значит, покамест мои старые знакомые. А дальше — как Бог даст.

А все ж таки редкой живучести этот казак Ворон. Мы ж его уже, считай похоронили. А может это шашки ему помогли? Они и его проклятие, и его спасение. Еще и птица такая… Неспроста вороны так любят места побоищ да кладбища…

Впрочем, молодцы Ворон да Лиса хотя бы в том, что не стали воевать с русскими. Стараются избежать сражений и уплыть, как и обещала мне Бажецук в одном из последних наших разговоров.

— Получается, это ранение, — я кивнул на руку поручика, — к той встрече никакого отношения не имеет?

— Совершенно никакого. Я ж о том говорил уже. То была совсем другая стычка, с шапсугами. И обидчик мой давно наказан, в том же бою. Наказан второй рукой, здоровой, — улыбнулся наконец-то доселе мрачный Бекетов, поднял правый кулак и демонстративно его сжал.

— Понятно, — сказал я и тоже невольно усмехнулся.

— Я вот что еще спросить хотел… — произнес я, когда пауза немного затянулась. — Корнет Рубанин когда в часть возвращается?

— Через неделю. — Бекетов бросил взгляд на молодоженов. — Служба ждать не может. Мундир он надел — значит, знал, на что шел. Девочка у него умная, с пониманием. Успела среди казачек пожить, а казачки знают, что такое ждать мужа со службы.

— Это верно… А вы сами когда возвращаться планировали?

— Пока доктора не дозволяют, — поручик недовольно поморщился. — Но думаю, что самое большее — еще месяц, и догоню корнета.

— Думаю, вскоре муж увезет жену из станицы, будут в городе жить, — сказал я. — У Тетеревых и дом в Пятигорске имеется.

— А может летом в Ставрополь переедут или в Екатеринодар, — поддержал Бекетов. — Но согласен с тобой, что в казачьей станице надолго не задержатся. Все-таки корнет Рубанин из другого теста человек, ему город нужен, общество, а не стада да посевы.

— Ну что ж, в добрый путь, как говорится, — вздохнул я. — Главное, чтоб в семье любовь была да чтоб все здоровыми жили.

* * *

Следующее утро после свадьбы для некоторых оказалось тяжелым.

Большинство гостей были припухшие, с тяжелыми веками и замедленными движениями. Кто не рассчитал с вином вчера, теперь ходил осторожно, словно боялся расплескать что-то внутри головы.

Двор правления, где вчера гуляли, пока толком не прибирали, так как казачья свадьба должны продолжаться самое малое дня три. В этом плане праздник Насти и Рубанина проигрывал, армейские драгуны не могли себе позволить столь долгих гуляний. Ну нам-то, станичникам, так даже спокойнее, что "совместная" свадьба за один день закончилась, а теперь большинство гостей уедет и только наши останутся.

Главное, что тот самый единственный день прошел благополучно. Никто никому вчера рожи не бил. Казаки с драгунами разошлись по-хорошему — выпили, попели, померялись удалью в пляске, но без каких-либо споров да конфликтов. Все ж таки с обеих сторон народ служилый, а не пьяное мужичье с ярмарки.

Я брел от Тетеревых к правлению, когда за углом услышал веселый голос Рубанина. Корнет разговаривал с кем-то из своих. Голос у него был веселый и добрый, и сам корнет прямо лучился от удовольствия. Мне он напомнил поджарого кота, наконец-то вдоволь наевшегося сметаной. Кроме того, жених накануне первой брачной ночи, в отличие от прочих, за вином особо не гонялся. Ждал куда более приятного удовольствия. И, судя по всему, остался весьма доволен результатом.

Рядом с Рубаниным стояли Бекетов и незнакомый мне драгунский унтер-офицер лет тридцати, с пышными бакенбардами. Унтер был широкоплечий, с коротким носом картошкой и хитрыми глазами. В руках он вертел какую-то маленькую коробочку вроде табакерки.

— Господин Прохоров! — шутливо окликнул меня поручик Бекетов. — Как спалось?

— Сносно, — ответил я, подходя. — А молодой наш, я гляжу, бодрее всей станицы нынче. Верно говорю, Сергей Андреевич?

Корнет засмеялся. Щеки у него порозовели от свежего воздуха, глаза блестели.

— Есть маленько, — признал он.

— Григорий, глянь-ка, — позвал меня Бекетов. Мне показалось, что сегодня он был в лучшем расположении духа, чем вчера.

— Вот, — унтер-офицер показал свою «коробочку», демонстрируя то, что хотел мне показать Бекетов.

На ладони у него лежала колода игральных карт.

Я разглядел, что карты не затертые, а новые, пока нетронутые.

— Предлагаю, господа, не бездельничать без толку, — хитро улыбнулся унтер. — Скучать на утреннем морозе — занятие бесполезное. А у меня вот имеется, как видите, чудесная атласная колода. Самого свежего издания, с рисунками художника Шарлеманя. В Екатеринодаре купил у одного иностранца. Поглядите, что за работа!

Он протянул мне карты веером. Я взял одну — туза пик. Рисунок и правда был хорош. Фигуры выполнены с прилежанием: короли в тяжелых латах, с коронами, с задумчивыми лицами средневековых государей. Валеты — лихие молодцы с усами, каждый при оружии, каждый смотрит чуть иначе. Изображения четкие, краски насыщенные. В провинции такая колода выглядит настоящим предметом роскоши.

— Хороши, — похвалил я, возвращая туза. — И во что же предлагаете играть?

— Преферанс. Нам четвертый как раз нужен. Вот поручик, вот корнет, вот я. Ну а четвертым — вы, молодой человек, окажите нам честь.

Я так и не понял, унтер искренне говорил или ерничал, общаясь со мной, подростком, в такой манере. Но никакой издевки в его голосе я не уловил, потому принял приглашение за искреннее. Хотя ситуация была мягко говоря странная, чтоб за один игральный стол садились офицеры да унтер, а вдобавок еще и подросток-казачонок. Еще б бабу позвали, ухмыльнулся я про себя. Да, в моей прошлой жизни карты стали чем-то обычным, играли и женщины, и дети. Но пока что среди казачества таким никто не баловался, грешно это. Да и офицеры предпочитали играть с равными себе. Видимо, слишком уж невмоготу им было сейчас, что решились на подобное. "Игровая зависимость", как сказал бы я в прошлой жизни 21-го века.

Бекетов и Рубанин действительно смотрели на меня выжидательно и чуть ли не просяще, так что я еще сильнее утвердился в своем мнении на счет "зависимости". В городах карточные столы были делом привычным — светский салон без них и не салон вовсе. Но одно дело за зеленым сукном в гостиной у какого-нибудь полковника, другое — в чужом доме, да вдобавок в казачьей станице. Потому господа офицеры старались соблюдать хотя бы видимость приличий и желали вначале получить хозяйское разрешение. По уму на этом дворе хозяином был атаман Строев, но он куда-то запропастился с утра. Да и мог не разрешить он такое нехорошее дело, как карты. Потому пошли домой ко мне. Я знал, что деда сегодня нет и не будет до самого вечера. Иначе, думаю, он бы не позволил играть и разогнал бы нас, подловив за этим бесовским занятием.

Спрашивается, а чего я-то, понимая недостатки этого странного предложения, все равно на него повелся? Да, признаться, мне и самому захотелось сыграть. Когда я последний раз играл во что-то азартное? В прошлой жизни было дело. Здесь же все больше кинжалы, лошади, разбойники. О картах и думать забыл. И если буду и дальше жить правильной жизнью казака, никогда и вовсе не сыграю. Потому решил согрешить, признаю. Потому явно буду каяться на исповеди у батюшка Василия.

— На деньги игра? — усмехнулся я.

— Хотя бы небольшие ставки нужны, разумеется, — подтвердил унтер. — Ради удовольствия, а не разорения друг дружки.

Унтер-офицера звали Федором Кузьмичом Ратаевым. Это я узнал, пока мы шли ко мне домой.

Игроки расселись в горнице за большим столом.

— В преферанс умеешь, Григорий? — спросил Бекетов, пока Ратаев тасовал колоду.

— Слыхал, но краем уха, — ответил я честно, так как правила преферанса из 21-го века и нынешнего времени значительно отличались. — Знаю, что игра дворянская, а я в светских салонах не бывал. Расскажите правила, если не в тягость.

Бекетов кивнул с таким видом, будто именно этого и ждал.

— Жаль, нет у меня с собой книжицы одной полезной, — сказал он. — Год сорок третий, автор некий Кульчицкий, называется «Некоторые великие и полезные истины об игре преферанс». Там все изложено так ясно и толково, что даже человек без карточного опыта вникнет. Но попробую сам объяснить, уж не взыщи.

Я кивнул и слушал. Слушал внимательно, потому что уже через пару минут понял, что поступил правильно, не понадеявшись на собственные знания. Например, сейчас, в девятнадцатом веке запись вообще не велась, а расчет производился после каждой раздачи. Не могу уверенно сказать, хорошо это или плохо, однако определенно делало игру более динамичной.

— Заранее условимся о прейскуранте: сыграл семерную — изволь получить выигрыш, сел без семи — плати штраф, — объяснял Бекетов. — Понятно?

— Понял, — кивнул я.

— Далее. Масти имеют старшинство. Пиковая семерная — восемь очков. Трефовая — двенадцать. Бубновая — шестнадцать. Червовая — двадцать. Бескозырная — двадцать четыре. Шестерная же оценивается вдвое меньше соответствующей семерной.

Я помолчал, прикидывая. Получалось, что червовая и бескозырная шестерная стоила дороже пиковой семерной — это уже был нюанс, который менял стратегию существенно.

— А мизер?

— Что? — не понял Бекетов.

— Мизер. Игра без взяток.

— Не слышал о такой, — сказал Бекетов с интересом. — Откуда?

— Слышал где-то краем уха, — уклонился я. — Может, придумали уже где-то?

— Возможно, — Бекетов пожал плечами. — Но мы так не играем. Хотя идея, признаться, занятная. Расскажешь потом подробнее.

— Господа, разрешите уже начинать? — с явным нетерпением в голосе поторопил нас Ратаев.

Унтер начал сдавать, и карты легли на стол.

Я смотрел на свою руку. Три карты — негусто, но посмотрим. В преферансе при неполной информации о силе соперников нужно прощупывать, а не рисковать с места в карьер.

Поначалу все именно так и вышло — я проигрывал. Не катастрофически, но стабильно. Новые правила я вроде как и понял, но порой действовал на автомате по старой памяти, по собственным закоренелым привычкам. А здешний преферанс требовал другого.

Ратаев играл грубо. Напором и без особых тонкостей. Он то лез в дорогой контракт с картами средними, то рисковал там, где разумнее было пасовать. В общем, солдатский стиль — либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Иногда получалось, но чаще он платил штраф. Но смотрел на потери небрежно и даже презрительно, словно потеря очередной монеты его совершенно не обеспокоила.

Рубанин играл иначе. Вчерашнее торжество и наверняка приятная ночь еще не улеглись в нем. Корнет был на душевном подъеме, на волне, как говорится. Когда получал хорошие карты, в нем сразу загоралось радостная эмоция. Еле-еле, самую малость, но краска на щеках становилась гуще, пальцы чуть крепче сжимали веер. Если же рука выходила слабой, он откидывался чуть назад, как будто отстранялся от стола — и это тоже о чем-то говорило.

Бекетов играл интереснее всех и считать его было тоже труднее. Он молчал почти всегда. Делал ставки ровно, без лишних жестов и без многозначительных пауз. Самый опасный за этим столом был именно поручик и я это быстро понял.

Ратаев барабанил пальцами по краю стола, когда блефовал. Я заметил это на третьей раздаче, проверил на четвертой — да, работает наблюдение.

Попробовал я проверить и Рубанина — и тут мои наблюдения тоже не подкачали. Он чуть больше краснел всегда, когда держал сильную масть. Я сыграл против него вслепую, исходя из одного этого — и угадал.

Даже к Бекетову удалось подобрать свой ключик. Он никогда долго не торговался с плохими картами. Быстрый пас от поручика — почти верный признак его слабой руки.

С этого момента дело пошло иначе. Я начал выигрывать. И даже не за счет того, что знал о картах, а исключительно потому, что узнал о манере игры моих соперников.

Вскоре Ратаев начал злиться, Бекетов оставался невозмутим, а вот Рубанин…

Он начал проигрывать сильнее всех. Сначала немного. Потом больше и больше.

Вышло так, что несколько раздач подряд карты ему шли плохие, а рисковал он в них излишне. Может, давал о себе знать вчерашний день — когда человек счастлив, он и на сомнительный контракт пойдет охотнее, чем следует.

Я задумался, стоит ли продолжать игру в том же духе, но тут услышал шаги у двери.

Настя заглянула к нам, наверное, она искала мужа.

Увидела любимого Сергея — улыбнулась в первую секунду. А когда дошло, что здесь происходит, то нахмурилась и закусила губу. На лице у нее мелькнул не то, чтобы упрек, но тихое расстройство. Сергей же азартно пялился на карты и даже не заметил тихо вошедшую молодую жену.

Настя не сказала ни слова. Постояла секунду и ушла.

В голове у меня что-то щелкнуло. Вот тебе и счастливое утро после свадьбы. Этот молодой придурок, которого я вчера нахваливал, сейчас же может все свадебные деньги проиграть! Воистину говорят, что идеальных людей не бывает и у каждого найдется своя слабость. Похоже, нашлась такая и у корнета Рубанина.

Я взял следующие карты и задумался.

Кажется, Бекетов тоже заметил Настю. И возможно подумал о том же, что и я. Это было понятно по тому, как долго и задумчиво он смотрел на пустой дверной проем после того, как Настя ушла.

— Что-то мы нынче, господа, слишком серьезно воюем с молодым супругом, — произнес он негромко, словно бы в шутку, но с явным намеком.

И бросил на меня быстрый, но многозначительный взгляд. Если бы я в этот миг не наблюдал за поручиком, то и не заметил бы этого полуподмигивания.

Я понял сразу и еле заметно кивнул поручику.

Рубанин поднял голову от карт, заозирался, словно бы только что проснулся.

— Что? Нет-нет, все в порядке, — сказал он бодро. Впрочем, я разглядел, что бодрость эта была наигранной.

— Следующая раздача, — объявил Ратаев и взял колоду.

И вот с этого момента многое за столом переменилось. Не грубо, а весьма тонко и аккуратно, так, что Ратаев и Рубанин ничего не поняли.

Бекетов, получая хорошую руку, пасовал раньше обычного. При других обстоятельствах он бы точно сделал ставку. Я в одном розыгрыше «не угадал» с ходом. Причем ошибся так глупо, как ошибаются совсем уж зеленые новички.

В общем, мы с поручиком начали играть на пользу Рубанина.

Унтер Ратаев злился, но в одиночку против троих он уже ничего не вытягивал.

Корнет Рубанин при этом не должен был ничего замечать. Именно это было важнее всего — чтобы он думал, что выигрывает честно, своей игрой. Иначе молодой офицер обидится, ведь наши «поддавки» тогда будут выглядеть подачкой, а не его победой.

На последней раздаче Рубанин получил руку — я видел, как у него чуть раздулись ноздри, один из его характерных признаков. Скорее всего там средняя рука, в другой ситуации рискованная. Но он объявил червонную семерную.

Бекетов спасовал. Я в розыгрыше снова «ошибся» — сбросил не ту карту, отдал взятку, которую при аккуратной игре держал бы. Ратаев попросту не справился.

Рубанин выиграл крупно. Особенно если считать относительно прежних потерь, которые в один момент перекрылись.

Мы с Бекетовым заулыбались и начали потягиваться, зевать, изображая, что уже устали от игры. Не забыли, разумеется, поздравить победителя. Унтер не разделял нашей радости, ворчал что-то, однако корнета тоже искренне поздравил с победой.

Рубанин не заметил нашего с поручиком сговора и был действительно счастлив. Только что женился, теперь вот обыграл всех в карты. Утро у человека выдалось по-настоящему удачным.

Потом Ратаев поспешил откланяться. Корнет Рубанин вспомнил, наконец, о молодой жене и поспешил к ней.

Мы с Бекетовым остались за столом вдвоем.

— Молодым супругам сразу же после свадьбы не следует оставаться в убытке, — сказал поручик с едва уловимой усмешкой.

Я помолчал.

— Вы это сразу решили? Или как Настя заглянула?

— Как заглянула, — признался Бекетов. — Хотя, если честно, и без нее не стал бы добивать. Неприятно бы получилось.

Я смотрел на него и думал о том, что зауважал поручика еще больше прежнего. Да, нашелся наконец свой недостаток и у Бекетова. Страсть к игре была пороком многих русских офицеров того времени. Проигрывали состояния, стрелялись на дуэлях, да мало ли всем известных историй... Однако Бекетов берега видел и мог утихомирить свой азарт ради более важной высокой цели. Главнее игры были для него человечность и благородство. Вот она — старая офицерская культура. Честь дороже выигрыша.

Глава 4. Масленичные гуляния

Двенадцатого февраля 1862 года я проснулся от грохота посуды. Наступила сырная седмица, и еще до рассвета на нашей кухне началось копошение хозяюшек. Я хотел перевернуться на другой бок, но нос уже учуял запах топленого масла, теплой печи и пшенной муки. Крупу для блинов мололи вручную, и шуму от этого было не мало. Какой уж тут сон.

Я быстро оделся и пошел глянуть, что там творится.

Аленка замешивала тесто в большой кадушке. Даша просеивала муку и уже успела припудрить себе щеки. Татьяна Дмитриевна хлопотала у печи, а Машка крутилась рядом, норовя всюду сунуть свой нос.

— Гриша, не стой столбом, коли встал! — шикнула на меня Аленка. — Или помогай, или иди к деду.

— Так я только поглядеть, — поднял я ладони.

— Поглядеть он явился, засоня, — улыбнулась Даша.

На лавке стояли миски, кувшины с молоком, яйца, сметана. Ложки и поварешки разложены по местам в рядок. Выходило, вся женская половина нашего прохоровского совместного хозяйства решила готовить именно на нашей кухне.

— Девчата, вы тут небось всю станицу блинами накормить решили?

— А ты думал? Масленица на носу, — отозвалась Татьяна Дмитриевна, не оборачиваясь. — Одни твои казачата прорву стрескают, а нам на цельную седмицу сготовить надо.

В горницу зашел дед. Видно, что сам проснулся уже давно, но в бабье царство вмешиваться не спешил.

— Чего расшумелись с самого утра? — буркнул он.

— Так блины же, дедушка! — вылезла из-за Тетеревой Машка.

— Блины, блины, то хорошо, — кивнул дед. — Только помни, егоза, Масленица не для того дадена, чтобы брюхо до отказу набить. Главное перед постом душу в порядок привести.

Он уселся с краю лавки.

— Мясо уж не едим. Молочное, яйца, рыба, масло, блины пока дозволены. А дальше Великий пост. Там уж не забалуешь.

Татьяна Дмитриевна ловко поддела первый блин деревянной лопаткой. Вышел он неровный, краешек чуть прихватило, зато пах так, что желудок сразу дал о себе знать.

— Первый, — пожала она плечами.

Аленка поставила блюдце. Татьяна Дмитриевна положила туда блин, смазала маслом и перекрестилась.

— За упокой родительских душ, — тихо произнес дед.

Все перекрестились. Даже вертлявая Машка притихла.

Когда стопка блинов начала расти, Хан, до того спокойно сидевший на жердочке, вытянул шею. Потом степенно переступил с лапы на лапу и щелкнул клювом.

— Гляди-ка, — прошептала Машка. — Хан тоже блинов хочет.

— Это же не мясо, — махнул рукой дед.

Хан снова настойчиво щелкнул клювом.

— Дедушка, ну маленький кусочек. У него ведь тоже Масленица.

Дед покосился на меня.

— Ты, Гриша, пернатого своего шибко балуешь. Скоро он за стол сядет да ложку потребует.

Я знал, что метаболизм хищных птиц таков, что если нажрутся дрожжевого теста, потом могут даже умереть от кандидоза. Но наше блинное тесто не дрожжевое. А вдобавок Хан птица не обычная, поумнее многих людей будет. Он себя сам травить не станет, а значит понимает, чего просит.

— Ладно, можно, — махнул я рукой, дозволяя Машке угостить птицу. — Только чтоб совсем немножко!

Маша отломила крошечный кусочек от блина, подула и осторожно протянула сапсану. Хан подержал его в клюве, будто раздумывал, стоит ли, но потом проглотил.

— Видал, дедушка? Понравилось Хану!

Дом наполнялся теплом. Я накинул на плечи черкеску и вышел на баз. Из труб всех без исключения куреней валил дым. Сегодня блины на всю неделю пекли не только у нас. Скоро народ пойдет на заутреннюю службу, а после нее начнет ходить по гостям, носить угощения, навещать родных и близких.

Я постоял, оглядел двор и вдруг подумал о своих пацанах.

Время идет. Они крепчают и уже давно не те желторотики, что пришли ко мне в отряд. Сема, Даня, Ленька, Васятка, Гришата. Каждому за свои невеликие годы пришлось увидеть больше, чем положено мальчишке.

А ведь они еще пацаны. В моей прошлой жизни такая ребятня гоняла бы мяч, заигрывала с девчатами и считала главным несчастьем школьные домашние задания или контрольные работы. Эти же слишком рано узнали совсем другую жизнь.

Я потер переносицу и улыбнулся.

Решено. Пусть на этой неделе мои башибузуки поживут обычной жизнью. Без лишней муштры. Пусть будет Масленица с блинами, смехом, девками, играми и простыми радостями. Тренировки и потом наверстаем.

После службы народ стал расходиться по дворам с узелками и корзинками наполненными угощениями. Я навестил Пелагею Колотову, Якова Березина, Строева и засобирался домой. К нам тоже должно было набиться уйма народу. День в праздничной суете пролетел незаметно.

А во вторник с самого утра мы собрались на улице. Предстояли гулянья. Молодежь тянулась к станичной площади. Мои парни были рядом. Девчат вокруг тоже хватало. В этот день еще и смотрины невест устраивали, но мне пока это в таком учувствовать рановато. Успеется.

Проня Бурсак был необычайно весел. Вертел головой, светился, как начищенный самовар. Васятка то и дело поддевал здоровяка шутками и пару раз за это улетел в сугроб.

— Гриша, — Проня ткнул пальцем туда, где собиралась толпа парней постарше. — А чего нам просто так стоять да блины трескать? Надо гулебную компанию собирать, чтоб все по уму было.

— Думаешь, Проша? С чего начнем?

— Да как с чего? Для начала гулебного атамана выбрать надо. И есаула праздничного при нем. Знамя попробуем взять у Гаврилы Трофимыча. А потом по дворам пойдем песни играть да хозяев поздравлять.

— Знамя, значит?

— А то! — Проня вытащил из-за пазухи атаманскую насеку. Я сразу и не понял, что у него там топорщится. — Батина. С молодых годов сохранилась.

— Тогда давай выбирать атамана, — вылез вперед Васятка.

Проня довольно кивнул.

— А чего тут выбирать-то, братцы? Стало быть, я и буду атаманом! — поднял он насеку над головой.

Поржали мы над Бурсаком знатно. Потом подключилась и другая молодежь. Для порядка проголосовали за Прошку. Тот после такого сиял еще пуще.

Когда всей ватагой завалились к Строеву, Бурсак все-таки выцыганил у него знамя. После этого началось хождение по дворам.

Обходили почти всех. Возле ворот втыкали знамя, ставили часового, чтобы никто не увел, а сами заваливались всем табором на баз. Звонкоголосые девчата затягивали песни. Где-то нас сажали за столы, где-то выносили угощение прямо на улицу. Блинов в этот день я налопался, наверное, на год вперед.

Среда прошла тише, хоть гостевание и продолжилось. Этот день считался Лакомкой: зятья ходили к тещам на блины. У меня тещи не имелось, так что мы снова привечали народ у себя.

Обедать собрались за длинным столом возле стряпки. Снег вокруг притоптали. Лавки выволокли, сверху накинули половики, чтобы пятые точки не отморозить. На стол пошли блины, сметана, творог, сыр, вареные яйца, рыба и вареники с творогом.

— Вот благодать, братцы, — пробурчал Гришата, закинув в рот вареник.

— Ты, Гришата, сначала прожуй, а не то подавишься, — подмигнула ему Даша Дежнева.

За столом собрались наши, Тетеревы, Дежневы, Березин с семьей, Туров, Бурсаки, чета Сомовых и несколько соседей. Семен Феофанович то и дело поглядывал на Татьяну Дмитриевну, а та делала вид, что не замечает.

А в четверг в Волынской начался широкий разгул. С этого дня Масленица разворачивалась во всю ширь.

На станичной площади с утра приготовили место для забав. Площадь возле правления вытоптали. По краям поставили лавки, чтобы старики могли сидеть и глядеть на молодецкие потехи.

— Казак конем красен. Любо, справная ленточка, — важно сказал дед, оглядев, как я повязал яркую ленту на гриву Сапсана.

— Красавец он у меня, — погладил я мерина.

— Твои все на кабардинках будут?

— Да, дедушка. Они уже к ним привычные.

Началось с проходов по кругу. Молодежь показывала коней станичникам. Потом пошла джигитовка. Кто на скаку поднимал с земли платок, кто ложился боком вдоль конской шеи, кто, стоя в стременах, махал шашкой и срубал лозу.

Проня Бурсак, как гулебный атаман, не мог не выпендриться. Вылетел лихо на молодом норовистом мерине. В какой-то момент коня повело, и Проша едва не зацепил Васятку на приземистой кабардинке.

— Эй, атаман, гляди, куда несешься! — крикнул я.

Народ заржал. Проня и не смутился. Поднял насеку, задрал подбородок и проехал мимо девчат.

— Балбесина, — улыбаясь, пробормотал Семен Дежнев.

После джигитовки рубили соломенные чучела.

Я своих башибузуков к празднику от тренировок освободил, но тут они сами рвались показать, что не зря днями напролет науку воинскую грызут. У всех вышло справно. Только Васятка смазал и срубил чучелу один рукав.

— Жив бы остался твой супостат, — заметил Березин.

— Зато испужался бы до смерти, Яков Михалыч, — не растерялся Васятка.

Стрельбу из огнестрела на площади атаман не дозволил. Зато из лука постреляли. Вышло не шибко, такому годами учиться надо. Лучше всех отметился Ленька Греков.

— Не задирай нос, — сказал я ему тихо. — Лучше еще потренируйся. Мало ли пригодится.

Победителям давали призы: кому отрез сукна на бешмет, кому ремень, кому кисет. Атаман стоял со стариками и подмечал ловкую молодежь. Мои ребята среди прочих выглядели едва ли не лучшими, хоть годами многим и уступали.

Потом добрались до другой забавы. До взятия города.

«Город» устроили возле правления. Сдвинули широкие лавки, и на них в ряд залезли молодые казачки. Каждая улыбалась и держала в руках хворостину. Даша тоже встала в ряд. Машка, понятное дело, хотела с ними, но ее не пустили.

— Я бы тоже могла! — возмутилась она.

— Тебе, Маша, все надо быстрее всех, — притянула ее к себе Аленка. — Подрастешь, и тебе хворостину вручат.

Правила были простые. Молодой казак должен подлететь к «городу» как можно ближе, не отвернуть раньше времени и выдержать удары хворостинами. Кто пройдет лихо и не свалится, тому почет. А самому удачливому, если платок сорвет, еще и поцелуи от красавиц.

Первым пошел широкоплечий Артемий из учебной сотни. Конь у него был черный, с белой звездой на лбу. Подошел хорошо, но перед самым рядом девчат шарахнулся от взметнувшихся хворостин. Артемий удержался, но проехал далековато них.

— Не взял город! — выкрикнул кто-то.

Следующий оказался смелее. Подлетел почти вплотную, получил по плечам, спине и папахе, и выскочил из-под ударов с улыбкой. До платка не дотянулся, зато народ одобрительно загудел.

Третьим пошел Проня.

Снег летел из-под копыт, а сам Бурсак пригнулся к конской шее и заголосил на всю Волынскую:

— Держите город, девчата! Атаман идет!

Девчата встретили его дружно. Дашка так влепила хворостиной, что чуть не сбила с него папаху. Но Проша не отвернул. Прошел почти вплотную и успел сорвать платок, привязанный к жерди.

Станичники взревели. А Проша гордо поднял платок над головой и заулыбался, показывая всем оцарапанную физиономию.

— Ну что, город взят, братцы?

— Взят, куда деваться, — засмеялась Даша. — Подъезжай за наградой, атаман.

Вот тут Проня малость смутился. Но все же спрыгнул с седла и получил свои поцелуи. Девчата целовали его в щеки, одна за другой.

Туров стоял рядом с Березиным и с серьезным видом оценивал молодую поросль. Но я видел, как он то и дело поглядывает на Татьяну Дмитриевну. Та это тоже примечала.

Когда Феофанович проходил мимо, она легонько шлепнула его хворостиной по рукаву.

— И вам, Семен Феофанович, за хмурость. Праздник же!

Туров кашлянул, будто поперхнулся, но улыбнулся в ответ:

— Благодарствую, Татьяна Дмитриевна. Вразумили.

Потом устроили скачки по накатанной дороге. Лучший приз взял парень из учебной сотни. Зато Сема Дежнев пришел вторым, чем здорово обрадовал Данилу. Тот прыгал и кричал громче всех, будто сам выиграл.

Ну вот. Раз уж нацеловались, а красивые физиономии пока больше без надобности, можно было и по ним получить.

Все с нетерпением ждали кулачного боя. Снег на площади к тому времени вытоптали основательно. Те, кто не участвовал, расходились по сторонам и занимали места, откуда удобнее было смотреть. Главную забаву пропустить никто не хотел.

— Слушать сюда! — рявкнул Строев. — Все правила знают, но повторяю для забывах. Лежачего не бить. Камни, палки и ножи не хватать. В глаза не тыкать. Кто ослушается, того вразумим так, что до самой Пасхи на заднице сидеть не сможет!

Народ загудел одобрительно.

Кулачный бой был не просто дракой. Все делалось по правилам, еще дедами да прадедами заведенным. Сначала мелюзга, потом подростки, потом подготовительный разряд, а дальше, коли задор останется, служилые казаки и старики.

Первыми вперед выскочили самые малые. Ванька Тетерев, конечно, оказался среди них.

— Эй, кривоногие! — звонко выкрикнул он в сторону ватаги напротив. — Сейчас мы вам покажем, где раки зимуют!

— Ты на себя-то погляди, задохлик! Сейчас проверим, хорошо ли ты кашу лопаешь! — не растерялся курносый мальчишка с другой стороны.

Мелкота еще немного пообзывала друг друга для разогреву и с визгом кинулась лупить противников по носам. Больше толкались, чем дрались. Кто-то плюхнулся в снег, кто-то получил рукавицей в нос. Даже юшка пошла, но ничего страшного не случилось.

Потом пошли подростки. Тут началось посерьезнее. Бились не в полную силу и без злости, но с азартом. Если кто забывался, старики тут же грозно напоминали правила. Двоих вытащили из свары за лишнюю горячность.

Я стоял со своими и прикидывал, куда нас поставят. По возрасту мои должны были идти среди подростков. Только, по правде, это было бы нечестно.

— Гаврила Трофимович, дозволь моих поставить к подготовительным, где старшие биться будут, — подошел я к Строеву.

— Они же моложе на три-четыре года.

— Зато вместе работаем хорошо. В этом деле не только сила решает. Да и проверить парней хочется. Даром, что ли, они столько занимаются?

Березин, стоявший рядом, усмехнулся и одобрительно кивнул. Строев помолчал, прикинул что-то в голове, а потом махнул рукой.

— Добре. Но ежели кого из твоих покалечат, виноватым ты будешь, Гриша.

— Принято.

Я вернулся к своим и оглядел их. Сема сразу понял, что дело будет нешуточное. Данила довольно улыбнулся. Ленька молча разминал пальцы. Васятка подпрыгивал на месте, а Гришата тяжело сопел, готовясь к сшибке.

— Слушать сюда, братцы, — сказал я негромко. — Старшие станут давить массой. Им главное разъединить нас. Потому пойдем свиньей, клином. Сема держит центр. Даня слева от него, за ним Гришата. Справа я, за мной Васятка. Ленька, ты за Семой. Следи: если кому крепко прилетит, меняешь. И спины нам прикрывай.

— Понял, — кивнул Ленька.

— А ежели Проня Бурсак на меня пойдет? — спросил Васятка.

— Тогда не стой перед ним столбом. По самым здоровым бьем сообща.

Старшаки строились напротив. Почти все были выше нас и шире в плечах. Проня стоял ближе к середине и довольно щурился.

— Гриша! — крикнул он. — Ты малых своих пожалел бы. Мы ж не девки с хворостинами!

— Вот и посмотрим, Проша. Наберись терпения.

В нашем строю мы были не одни. Слева встали человек десять парней из подготовительного разряда. Нашей стороной верховодил Федот Кривцов, жилистый парень с узкими глазами и разбитым в прошлых драках носом.

Он глянул на нас с сомнением.

— Вы чего, малые, к нам прибились?

— Гаврила Трофимович дозволил.

— Дозволил, стало быть, — Федот хмыкнул. — Ну, держитесь. Тут все по-взрослому.

Сначала был бой один на один. От противников вперед вышел Проня Бурсак, засучил рукава.

— Зачинать! Дай бойца!

Данила подался вперед, но я поймал его за рукав.

— Назад. Успеешь еще, но не сегодня.

Федот Кривцов сам вышел на середину. Сплюнул, размял плечи и улыбнулся Проше.

— Дам я тебе бойца. Только не реви опосля, что худого подсунули.

— Тебя-то? — Проня заржал. — Ты, Федька, весь из жил да костей. Я тебя пополам сложу.

Сошлись всерьез, но без злобы. Федот первым ударил снизу в грудь, проверяя противника. Проня принял удар корпусом, качнулся, но не отступил. Ответил размашисто. Федот ушел под руку и ткнул плечом в бок.

Толпа взревела. Проня, кажись, только раззадорился. С третьей попытки он ухватил Федота за рукав и закрутил вокруг себя. Но Кривцов извернулся, зацепил Бурсака ногой, и оба рухнули в снег, где тут же начали друг дружку мутузить.

— Разнять! Хватит! Довольно! — заорали со скамеек старики.

На том одиночную сшибку и закончили.

А потом пошла стенка. Шли плечом к плечу. Наша шестерка держалась на правом фланге и сгруппировалась клином, как я и велел. Из общего строя мы выбивались, зато друг друга чувствовали хорошо.

— Готовься, — скомандовал я своим. — Держим строй.

В первые секунды стало ясно: силы у противников побольше. Меня плечом крепко приложили и выбило воздух из груди. Но этому умельцу тут же прилетел удар от Леньки из-за моей спины. Парень охнул и попятился.

Сема держал центр. Его пытались продавить сразу двое. Он не лез вперед, работал на коротке. Плечом принял удар первого, ответил локтем, а второму я добавил от всей души.

Слева завелся Данила. Он уже хотел рвануть за одним особо юрким.

— Даня! — рявкнул я.

Тот услышал и вернулся в строй, стиснув зубы. Через миг юркого Сашку ударом в грудь посадил на задницу Гришата.

Мы шли вперед, разрубая строй противника своим клином. Но радоваться было рано. Нас начали обходить. Кто-то дернул Гришату за рукав, вытащил из строя, и возник риск, что его просто затопчут.

— К Гришате! — рявкнул я.

Сема чуть развернулся. На место выбывшего Гришаты встал Ленька. Наша свинья стала пробиваться к другу.

Мне прилетело в скулу. Губу рассекло, во рту появился вкус крови. Васятка, стоявший за мной, тут же повис на руке крепкого парня. Я улучил миг и пробил тому двоечку по корпусу.

Гришату мы все-таки отбили. Он занял место в центре, где до него стоял Ленька. Красный, сопел как паровоз, но времени жалеть его не было.

— За малых держись! Они строй не рвут! — крикнул Федот Кривцов своим.

Он уже понял, почему нас до сих пор не сломили. Встал за Данилой. К Васятке пристроился Миша Сальник. Наша свинья начала разрастаться.

Я толкнул Кривцова в плечо, показывая, что надо заменить Сему во главе строя. Тот без лишних слов поменялся с ним местами. С этого момента наш порядок противнику уже было не разрушить теми силами, что имелись.

— Довольно! Разойдись! Победила ватага Кривцова!

Мы отступили, но не сразу. Пришлось еще парочку не в меру разошедшихся парней растаскивать.

Сема шел, растирая скулу. У Данилы на лице сияла улыбка. Васятка держался за бок, но довольно щерился. Гришата дышал так, словно пробежал верст десять. Один Ленька был спокоен, как всегда.

— Все живы? — спросил я.

— Живы, Гриша, кажись все целы, — ответил Сема.

— Прошку видали, как посадили? — выдал Васятка и сморщился от боли в боку.

Парни заулыбались.

Березин подошел, оглядел нас и задержал взгляд на моей рассеченной губе.

— Ну что, Григорий, доволен проверкой?

— Есть над чем работать, Яков Михалыч.

— Это верно. Но держались вместе справно.

Потом стенка на стенку сцепились взрослые казаки. Мы глядели с большим интересом. Посмотреть там было на что. Бой шел куда серьезнее, но правила соблюдали.

Я смотрел на довольных пацанов и понимал: иногда праздничные гуляния могут быть не хуже обычной тренировки. Сразу видно кто есть кто.

Пятницу я встретил с разбитой губой и ломотой в суставах. Кулаками вчера помахали на славу.

Масленичная неделя продолжалась. Сегодня пришел черед зятьев зазывать тещ на блины. Среди наших близких теща пока была только одна, Татьяна Дмитриевна.

Сергей Рубанин, не имея своего угла в Волынской, звать тещу никуда толком не мог. Но она все понимала.

— Ну что, Сергей Андреевич, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Раз тещу на блины зовешь, то мне тебя звать придется. Держи сковороду, зятек!

— Слушаюсь, — отчеканил корнет, взяв большую чугунную сковороду.

— Гляди, Гриша, — тихо сказал Бекетов, стоявший рядом со мной. — Даже в бою Рубанин не робеет, а перед тещей...

Мы тихо хохотнули и уселись пить чай.

В тот же день я заглянул к Аслану с Аленой. Немного потетешкал крестника. Он, правда, пока больше спал, но мало-помалу начинал реагировать на гостей. Может, узнавал. Кто ж его знает.

Субботние посиделки прошли почти без меня. Женщины собрались своим кругом, а мы от этого дела отбоярились, сбежав в баню.

Дед Игнат, заметив наши с Асланом раскрасневшиеся от пара лица, усмехнулся:

— Глядите, какие... Значит, бабьи разговоры вам не нужны, а стряпню их уплетаете за обе щеки.

— Ну так, дедушка, это вещи совсем разные, — развел руками Аслан.

Скоро к нам присоединились мои башибузуки. Сбежал от своей благоверной и Яков Березин. Посидели здорово: смеялись, парились, вспоминали многое.

К вечеру воскресенья разгулье начало стихать. Еще днем доедались блины, мальчишки носились по улице, но стоило колоколу позвать к службе, станица будто переменилась.

Прощеное воскресенье я начал с деда Игната. Так и положено, сначала младшим у старших прощения просить.

— Прости меня, дедушка, Христа ради, коли огорчал, не слушался али дурил больше меры.

Дед посмотрел на меня исподлобья и улыбнулся.

— Господь простит, и я прощаю. Только голову береги. Светлая она у тебя, да шибко беспокойная.

— Постараюсь, деда.

— Ты уж будь добр, — буркнул он и крепко обнял меня.

Потом я попросил прощения у Аленки. Машка, кажется, обошла всех и никого вниманием не обделила.

Мои башибузуки и вовсе отмочили. Пришли всей пятеркой, вытянулись и дружно проголосили:

— Прости, Гриша, Христа ради!

— Бог простит, и я прощаю, братцы, — ответил я и обнял каждого.

Прощались мы с этим светлым праздником у нас за столом. Неделя вышла шумная, теплая и на редкость душевная.

Собрали все, что завтра уже есть нельзя: блины, вареники с творогом, сыр, сметану, рыбу. Пришли Аслан с семьей, Тетеревы, Дежневы, Туров, Березины, Бурсаки.

За столом вспоминали веселые моменты прошедшей недели. Вспомнить было что. Смеялись от души, а потом перешли к застольным песням, по которым все успели соскучиться.

Я сидел и смотрел на этих людей. За три неполных года они стали мне семьей. Глядя на их счастливые лица, на душе становилось спокойно.

Потом я улыбнулся и затянул мою любимую:

На горе стоял казак,

Он Богу молился.

Богородице, святым

Низко поклонился.

Ой-ся, ты ой-ся, за меня не бойся.

Я живой вернусь с войны, ты не беспокойся.

Глава 5. Исчезнувший ревизор

В Волынской уже все знали, что весной из внутренних губерний Империи прибудут новые переселенцы. После шумной Масленицы подступала распутица. Пора вроде теплая, а для путешествующих хуже не придумаешь: снег раскисает, дороги расползаются, телега без посторонней помощи порой и версты не пройдет.

В тот день я ехал к Феофанычу, но сперва завернул к выселкам. О межевании знал и раньше, теперь увидел сам. За выселками торчали свежие колышки, между которыми тянулась бечевка. Земля еще не просохла, а ее уже делили под новых людей.

Станичникам это не нравилось. Вслух лишнего старались не говорить: государева воля. Но некоторые все же не молчали.

— Сегодня колпакам землю подавай, — бурчал седоусый казак соседу, когда я проезжал мимо. — А завтра скажут еще с горцами поделиться.

Второй сплюнул в талую кашу.

— Понаедут лапотники, а нам и без них тесно. Где сено косить станем, чем скотину кормить?

Людей было жалко. Не от хорошей жизни они тащились на Кавказ семьями, со скарбом, малыми детьми да стариками. Значит, иного выхода не осталось. Но и казаков я понимал. Земля здесь кормила, одевала, позволяла держать коня и снарядиться на службу. То давно повелось, потому любое урезание било по живому. Одно дело пустующая целина, другое — сенокосы и выгоны, без которых скотину не прокормишь.

Сапсан осторожно переступал по талой каше. Под копытами чавкало, из колеи сочилась мутная вода. Снега еще хватало, но сверху его уже подъело солнцем. Пахло мокрой землей и конскими яблоками. Весна в этом году выдалась ранняя. Если переселенцы тронутся в такую пору, дорогу они запомнят надолго.

Возвращаясь от выселок Турова, я проехал мимо правления. Из дверей мне наперерез выскочил Тимоха Гущин.

— Григорий! Гаврила Трофимович просил зайти.

— Срочно?

— Сказывал, как найду вас, сразу вести.

У коновязи стояли две подводы. На одной лежали колья, на другой мотки бечевки и всякое землемерное хозяйство. Я привязал Сапсана и вошел.

Строев сидел за столом, перебирал бумаги и кривился, будто от зубной боли.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович.

— Слава Богу, садись уже, Гриша, в ногах правды нет!

— Разговоры про переселенцев по станице гуляют. Слыхали небось?

Строев поморщился.

— Вот ведь народ какой у нас. Бумаги еще не пришли, а они уже все знают. Чего не знают, сами придумают.

Атаман кашлянул в кулак и сообщил уже потише:

— Весть из Пятигорска пришла. Оказывается скоро к нам опять пожалует Иван Иванович Сухоруков. Вроде как уже в пути и вскоре должен явиться.

— Снова эта канцелярская крыса? Зачем? Ведь не так уж и давно прошлая ревизия случилась.

— Нууу, нынче вроде как не просто с ревизией. Везет он списки будущих переселенцев, распоряжения по земле, новые податные нормы для иногородних. Еще указания вроде как будут насчет строительства дороги к выселкам и почтовой станции на тракте.

— Весело, что ж тут еще скажешь...

— Самое мутное, что я до конца не понял пока, за чей счет все это строить они решили. Коли казна деньги отпустит, то переживем. Рабочих наймут, чего надо подвезут, мазанок себе налепят. А ежели в станичную кассу полезут? Там денег и без новых забот кот наплакал.

— С какой стати? Переселенцы ни к Волынской, ни к Войску отношения не имеют.

— На бумаге, может, и не имеют. А как до дела дойдет... — атаман махнул рукой с досадой. — Скажут: поселения рядом, дорога общая, порядок обеспечивать — это задача Волынской. И крутись потом как знаешь.

— Сколько их всего прибудет-то, переселенцев? Известно уже?

— Сухоруков списки привезет, тогда и узнаем. Пока говорят, что немало. Идут большими обозами, со скотиной, бабами, малыми детьми. Место под них уже отводят, сам видал небось.

— Видел. Колышки за выселками Турова уже вовсю ставят.

— Мне с двух сторон прилетит, Гриша. Сверху потребуют порядка, чтоб народ не бузил, да новых отчетов. Снизу станичники спросят, отчего их землю делить решили.

— Не завидую.

— А на кой мне твоя зависть? Надо, чтоб дурости какой не вышло.

Он откинулся на спинку стула и глянул в окно.

— Да и станичники по-разному мыслят. Одни землю считают своей, даже если по бумагам не так. А другие надеются, что с приездом новых людей здесь торговля оживет. Переселенцам ведь уйма всего понадобится: лес, железо, мука, скотина, упряжь. Кто-то уже прикидывает, что им продать можно. Сложно все, Гриша.

— Сухоруков когда будет?

— Через несколько дней, считай, уже и нагрянет. Ежели распутица не задержит. Хотя такие, как он, и через болото пролезут. В прошлый раз непогода его не остановила, — Строев криво усмехнулся. — И осенний приезд он небось хорошо помнит. Только вот дружок его тогдашний, Бабушкин, был-был да весь вышел.

— Значит, нужно нынче самим подготовиться загодя.

Гаврила Трофимович так и сделал. В ближайшие пару дней бумаги в правлении перебирали почитай круглые сутки, кого надо дергали по любому пустяку, к делу подключали, а Гудка, пыхтя, сводил все воедино. Приводил, так сказать, к должному порядку.

Дороги тем временем развезло окончательно. За ночь грязь схватывалась ледяной коркой, днем солнце растапливало ее снова. Лошади скользили в грязи, колеса вязли, пешему и тому не легко приходилось.

К вечеру я возвращался от своих пацанов.

Уличные тренировки, пока земля хоть немного не просохнет, сократили. По такой жиже не побегаешь особо: либо ногу подвернешь, либо сапог в грязи оставишь. Да и без руконогомашества дел хватало. Разбирали оружие, повторяли многое, уроки в школе опять же, а я гонял парней по теории, которую могу дать.

В окне правления горел свет. Я решил зайти, узнать, не нужна ли помощь перед очередным приездом ревизора.

Строев хмуро сидел за столом. Напротив устроился Гудка, закутанный в старый кафтан. Писарь выглядел уже лучше, хворь его отпустила, хотя до полного выздоровления было далеко. Время от времени он все еще покашливал в кулак.

— Здорово вечеряли, Гаврила Трофимович и Дмитрий Антоныч.

— Слава Богу, Гриша, — буркнул Строев. — Повечеряешь тут с такими делами.

— Что стряслось?

— А черт его знает. Сухоруков еще утром прибыть должен был, из Пятигорска отписали. А за окном уже темнеет, и его нет.

— Дорога сейчас не сахар. Мог застрять в пути.

— Может и застрял. В такую слякоть верхом муторно, а он, поди, опять в тарантайке трясется.

— Коли колесом в колею сел, выбраться непросто, если никто мимо не проедет да не поможет.

— Вот и я о том. Но и нам на ночь глядя дергаться смысла нет. Вдруг он на хутор по пути завернул, лошадь пожалел или ось поберег. Сухоруков вредный, но не совсем же дурак.

— Или вовсе в Пятигорске задержался, — добавил Гудка.

Строев пожал плечами.

— Чего гадать. Ежели утром не объявится, придется людей посылать. Не хватало, чтобы ревизор где-нибудь околел, а потом это на нас повесили.

Сухоруков, конечно, человек говно, что тут рассуждать. Я в том уже убедился. Но пропадет чиновник на нашей дороге, крайними сделают жителей Волынской, да и по-человечески негоже ему такого желать.

— Гаврила Трофимович, — сказал я, пока атаман не успел назначить кого другого, — давайте я с утра со своими ребятами проеду. Поглядим, что там, и поможем при надобности. Заодно парни поработают не на учебной задаче, а по-настоящему.

— Наш пострел везде поспел, — хмыкнул Гудка.

Атаман потер ладонью лицо и устало вздохнул. Он знал характер Сухорукова и понимал, что такой гад любого из себя выведет. Не хватало еще кому-то из наших с ним поцапаться из-за пустяка. А Григорий Прохоров хоть и молод, но репутацию имеет человека рассудительного. И вдобавок в курсе прошлых мутных дел с Сухоруковым, что тоже немаловажно. Так что атаман думал недолго и с видимой охотой принял мое предложение:

— Добре. Как рассветет, езжайте. Сухорукова ты знаешь, да и он тебя помнит. Случись чего, может, тебе с ним и легче будет язык найти.

На том и порешили.

Утро ясности не принесло. Сухоруков так и не объявился, из Пятигорска вестей на сей счет тоже не было.

Я взял всех пятерых парней. Для простой поездки хватило бы пары ребят, но работа в группе им утреннюю тренировку заменит. Заодно погляжу, кто как поведет себя.

Ночью дорога подмерзла, но солнце быстро размягчило ледяную корку. Лошадиные копыта чавкали по грязи, порой ноги проваливались по самые бабки. Гришата замыкал наш небольшой строй, остальные держались ближе ко мне.

Хан кружил высоко и глядел дорогу впереди. После случившегося в Кравцовской пещере я еще берег его, не разрешал долго висеть в воздухе. Но сегодня без воздушной разведки ехать было глупо. С ним нарваться на засаду я особо не боялся.

Сигнал от сокола пришел возле поворота там, где тракт спускался в низинку. Я на миг вошел в полет и глянул, как птица, на раскинувшийся внизу пейзаж. Почти сразу же увидел брошенную на дороге легкую тарантайку. Правое ее колесо увязло почитай по ступицу, передок перекосило.

Спустя четверть часа мы были на месте.

— Вот и приехали, — пробормотал Васятка, разглядывая находку.

— Тихо, Вася. Ленька, осмотрись. Гришата, останься с лошадьми.

Шагах в сорока, на прогалине с торчащей из-под снега сухой травой, паслась лошадка. Ее явно выпрягли из тарантайки.

Пока Греков ходил кругами в поисках следов, я заглянул в повозку. Внутри пусто. На сиденье размазана грязь, на полу несколько следов сапог, сбоку валяется обрывок тряпки. Ни Сухорукова, ни его портфеля, ни бумаг.

Я присел возле увязшего колеса. Грязь здесь перемешали, на ободе и ступице остались свежие царапины. Тарантайку вроде пытались выдернуть, но следы выходили уж больно какие-то суетные. Или дергали без толку, или старательно делали вид.

Рядом лежал темный кожаный ремешок с мелкой чеканной бляшкой на нем. Пригляделся — да это ж обрывок черкесской подпруги!

— Что там, Гриша? — спросил Сема Дежнев, заметив, что я что-то внимательно разглядываю.

Я показал находку.

— Неужто абреки напали? — удивился Семен, тоже опознав в ремешке черкесскую работу.

— Не думаю, Сема, что это абреки, — задумчиво покачал я головой. — Как бы не хотелось сказать, что местность опасная и набеги случаются, однако в абреков в этот раз верится с трудом. Слишком уж на виду выложен этот обрывок, словно специально для отвода глаз кто-то специально оставил на самом видном месте.

— Ну и абреки коня забрали бы, а тут не забрали же, — дополнил Васятка. — И даже освободили, то есть выходит, что нападавший коней любит очень, пожалел животинку. Но себе забирать не стал.

— Да и сам Сухоруков вряд ли бы распряг и ушел, — продолжил рассуждать я. — Оставить коня и пойти пешком помощи искать — глупость несусветная. Что мешало ему сесть верхом и добраться до Волынской? Он не барышня кисейная, даже без седла на спине конской удержался бы. Не сходится здесь что-то.

— Гриша, погляди-ка сюда, — окликнул меня Греков.

Я подошел к нему. Шагах в пятнадцати от тарантайки, возле куста, земля почернела от золы.

— Пепел сухой, — сказал Ленька и растер щепотку между пальцами. — Вчера вечером дождь моросил, а здесь все сухое. Значит, жгли уже после, ночью или утром. И костер маленький совсем был, не для тепла.

Он осторожно разворошил золу ножом и вытащил обугленный клочок бумаги.

— Бумаги жгли, — уверенно сказал я. — Похоже, те самые, что Сухоруков вез к нам в Волынскую.

Греков тем временем поднялся и огляделся.

— Следы вон туда уходят, — через пару секунд указал он направление.

Мы последовали туда, куда указал наш следопыт. Дальше от низины земля становилась тверже, и отпечатки проступили яснее.

— Две лошади, — сказал Ленька, присев над отпечатками. — У одной шаг ровный, а глубина отпечатков указывает, что под всадником. Вторая за ней в поводу. След сбит немного, будто везла тяжелый, плохо закрепленный груз.

Он прошел еще с десяток шагов, пригнулся возле кустов и снял с ветки темную суконную нитку, наверняка от чьей-то от одежды. Ниже на сухой траве темнели несколько капель крови, уже подсохших сверху.

— Здесь человека через седло перекидывали, — продолжил Ленька. — Побитого или мертвого.

— Молодец, Леня, спасибо тебе, — поблагодарил я товарища. — Идем по следу, значит, не теряй его. Попробуем нагнать.

Я позвал Хана. И когда вернулся к тарантайке, сапсан уже сидел на оглобле и щелкал клювом. Я протянул ему кусок свежего мяса из сундука-хранилища.

— Помощь твоя нужна, братец.

Хан проглотил угощение, вытребовал еще кусочек и, закончив перекус, взмыл в небо. Я велел ему держать направление и искать двух лошадей.

Мы сели в седла, по пути подхватили Леньку и двинулись за неизвестными.

На раскисших местах отпечатки расплывались в общей каше, а на каменистых исчезали вовсе. Греков всякий раз спешивался, делал круг пошире и сверялся с маршрутом. Парень работал спокойно, и я лишний раз убедился: следопыт из него вырастет толковый.

Минут через пятнадцать Хан подал знак. Я передал повод Семе, припал к шее Сапсана, прикрыл глаза и вошел в режим полета.

Внизу тянулась сырая земля, полосы осевшего снега, черные проталины и редкие кусты. С воздуха следов не разобрать, но кажется направление Ленька указал верно. Я повел Хана ниже, высматривая любое движение впереди.

Через пару минут в голове зашумело, виски сдавило. После ран в Кравцовской пещере я берег Хана и давно не летал с ним подолгу. Теперь отвык, а расплата пришла быстро. Выйти бы из полета, только пернатый не зря подал знак. Хулиганства и таких шуток за ним прежде не водилось.

Наконец впереди мелькнула темная точка, затем вторая. Я снизился, ловя крыльями ветер, и разглядел всадника, ведущего вторую лошадь в поводу. Шел он не по дороге, а забирал в сторону, к редкому кустарнику.

Поперек седла второй лошади лежал темный тюк, слишком уж похожий на человека. Я повел Хана еще ниже. Понял, что это действительно было переброшенное поперек лошади человеческое тело.

— Есть, — выдохнул я и оборвал связь.

Мир качнулся. Перед глазами поплыли серые круги, желудок неприятно заурчал. Я едва не сверзился с Сапсана, успел вцепиться в луку седла, а Сема подхватил меня сбоку. Несколько ударов сердца просидел, прижавшись лбом к гриве мерина. Потом глотнул воды и дождался, пока муть разойдется.

— Гриша? — спросил Семен, не убирая руки с моего плеча.

— Верно идем, братцы. Впереди один всадник, вторую лошадь ведет в поводу. На ней человек. Живой или мертвый, пока не знаю. Нагнать должны, мы-то налегке.

— Тогда чего стоим? — Данила поправил ремень Шарпса.

— Головой думаем. Всадника надо взять живым, иначе ниточка оборвется. Без приказа не стрелять. Всем ясно?

Парни кивнули.

Лошадей не гнали. В такой грязи беглец далеко не уйдет, особенно с грузом.

Он оказался не дураком: петлял, забирал к твердой земле, временами шел по старым колеям, потом возвращался к прежнему направлению. Видно, надеялся сбить возможную погоню. Но сейчас не июль. На сырой земле две лошади оставляли слишком заметные следы.

Хан держался впереди. Он тоже подустал и все чаще напоминал, что за службу полагается кормежка.

Через полчаса мы сами увидели преследуемого.

Сначала впереди замаячили две лошади, затем мы различили всадника в папахе и черкеске. Со спины не поймешь, казак или горец. Сидел уверенно, но часто оглядывался. Значит, понимал, что за ним могут пойти.

На второй лошади и правда лежало тело. Бурка сбилась, из-под нее виднелся край темного сюртука или кафтана. Издали не разберешь, но на обычный вьюк это уже точно не походило.

Расстояние понемногу сокращалось. Вторая лошадь постоянно сбивала ход, мотала головой и норовила уйти в сторону. Всаднику приходилось осаживать своего коня и подтягивать повод. Похоже, груз закрепил плохо. Или человек под буркой еще шевелился. Эта мысль заставила меня сильнее сжать поводья.

— Гриша, может, по коню пальнуть? — спросил разгоряченный Данила. — Я отсюда из Шарпса попаду.

— В лошадь не бить. Коли там Сухоруков и он жив, при падении шею свернет. Да и всадник нужен целым.

Данила поджал губу.

— Ладно, стрелок. Пальни в камень подальше, в стороне от них. Пусть поймет, что мы достанем его легко, но не хотим лишней крови. Может, остановится и сам.

В этот миг беглец оглянулся.

— Давай, Даня.

До него оставалось шагов сто пятьдесят. Данила выстрелил, пуля выбила серую крошку из камней в стороне от дороги. Всадник пригнулся и попытался прибавить ходу, но вторая лошадь дернулась, пошла боком и едва не завалилась в грязь. Пришлось ему осадить обеих.

Я вытащил револьвер и выстрелил в воздух.

Беглец дернулся, обернулся всем корпусом и несколько секунд оценивал расстояние. До ближайших кустов далеко, лошади вымотаны, а нас шестеро. Он сделал правильный вывод. Натянул поводья, остановил обеих лошадей и медленно снял папаху.

Мы продолжали сближаться, держа оружие на виду.

Всадник развернул коня к нам боком, снял папаху и дружелюбно замахал ею над головой.

И тут я узнал этого слегка плешивого казака.

Глава 6. С Терека выдачи нет

Я смотрел и не верил своим глазам. Бледный Дмитрий Антоныч Гудка сидел на коне, мокрый от пота, с папахой в поднятой руке.

— Дмитрий Антоныч? — ошеломленно выдохнул я.

Вот кого-кого, но нашего станичного писаря я никак не ожидал здесь встретить в роли душегуба.

Гудка дернул губами, попытался улыбнуться и не смог.

— Гриша... Ты это... Не горячись.

Семен с Данилой держали его на прицеле. Ленька сместился в сторону, чтобы видеть вторую лошадь и руки Гудки. Васятка с Гришатой остались позади, прикрывая нас со стороны, хотя прикрывать вроде было и не от кого.

Я все никак не мог уложить увиденное в голове.

Гудка, наш станичный писарь, человек вроде честный, уважаемый. Да, с бумагами у него вышла сумятица. Да, из-за болезни и привычки вести дела на глазок он едва Строева под монастырь не подвел. Но одно дело бардак в документах, а другое вот это...

— Руки покажите, Дмитрий Антоныч, — попросил я уже тверже.

— Да я ж...

— Руки, Дмитрий Антоныч! И не балуй.

Он медленно опустил папаху и развел в стороны открытые ладони. В моменте этого движения взгляд мой ухватил, что костяшки на обеих руках писаря были счесаны. То есть бил кулаками сильно и не один раз.

— Даня! Оружие забери, — коротко велел я товарищу.

Данила спешился, подошел сбоку. С пояса Гудки снял нож, потом вытащил из-за кушака старенький пистоль.

— Все?

— Кажись, все, Гриша, — подтвердил Даня.

— Так больше и нет у меня ничего... — виновато пожал плечами писарь.

Дмитрий Антоныч глядел на меня, и в глазах у него стояли печаль да тоска. Непонятно, раскаивался он за содеянное или нет, но видно было, что за свою шкуру не сильно боялся. Скорее уж сожалел, что так некрасиво все вышло...

Я подъехал ближе, откинул бурку со спины второй лошади. Нагнулся и за волосы приподнял голову лежащего поперек седла тела.

Конечно же, знакомое лицо. Все, как прежде, только очков на Сухорукове не было.

Подбитый глаз, рассечена скула. На виске запеклась кровь. Иван Иванович висел бездыханным пустым мешком. Я коснулся его шеи двумя пальцами. Готов. Впрочем, это давно и так было ясно.

Гудка, безмолвно наблюдая за моими действиями, перекрестился подрагивающими пальцами.

— Упокой, Господи, душу раба твоего...

— Поздновато вы о его душе вспомнили, Дмитрий Антоныч, — покачал я головой.

— Так кто ж знал... Гриша, не так все должно было быть.

— А как?

Он сглотнул, перевел взгляд на ребят, потом снова уставился на меня.

— Ты их... может, отведешь чуток? Не при мальцах бы поговорить.

— Эти мальцы тебя по следу нашли и враз скрутить могут в бараний рог, — жестко ответил я и перешел на "ты", хоть и не следовало так делать со старшим, но ситуация располагала. — Говори, как есть. Тайн от них у меня нет.

Гудка опустил голову, снова тяжко вздохнул. Лошадь под ним переступила с ноги на ногу и тоже всхрапнула, словно бы разделяя печаль хозяина.

— Я его не собирался убивать... — тихо сказал Гудка и провел ладонью по лицу, оставив на нем грязную полосу. — Вчера, как ты ушел, я еще долго у Гаврилы Трофимовича сидел. Слыхал ведь разговор: Сухоруков едет, бумаги везет, опять копать начнет.

— И ты решил станице помочь? — не сдержавшись, ехидно хмыкнул я.

— Не ерничай, Гриша, — дернулся Гудка как от пощечины. — Я ж знаю, что из-за меня тогда беда вышла. Знаю, что дела не так вел, как надобно было. Где-то не доглядел, где-то по старинке записывал, а где и вовсе на память надеялся. Дураком был. Потом болезнь проклятущая скрутила, не мог работу делать, как следует. А после Бабушкин этот гладкий в дела влез и так поправил, что хоть стой, хоть падай...

— А что, разве не помог Бабушкин хоть какой-то порядок в бумагах навести?

— Порядок-то он навел только внешний, — поморщился с презрением Гудка. — А кабы глубже копнуть, то нарушений там стало больше прежнего. Причем уже таких, за которые только штрафом не отделаешься.

Писарь бросил взгляд на тело, снова перекрестился и добавил:

— А Сухоруков о многом ведал и отступил от дальнейшей ревизии только из-за каких-то приватных уговоров с Бабушкиным. Небось, радовался, сволочь. что все у него схвачено. И писарь, и вся станица в кулаке, как пойманная муха. В любой момент может раздавить, коль что не понравится...

Слушая его, я нехотя кивнул, соглашаясь. И правда, тогда эти два бумажных хорька быстро нашли друг друга. Наверняка сговорились тогда о чем-то взаимовыгодном. Неудивительно, зная насколько прогнила бюрократия во всей империи.

— Продолжай, Дмитрий Антоныч.

— Очень уж я невзлюбил их обоих. Возненавидел, считай, — выдавил Гудка. — Грешно, знаю. Но не за то даже, что меня пристыдили. Если разобраться, то по делу пристыдили, чего уж там... Но из-за моей глупой ошибки Бабушкин силу набрал, с ревизором снюхался. И рано или поздно выбухнул бы этот заряд да накрыло бы всю станицу нашу чиновничьей картечью...

— Эка ты заговорил красиво, прям поэт! — удивился я красноречию Гудки.

— Это от души потому что... Наболело.

— Ну-ну, тогда продолжай, раз вызрела такая надобность выговориться.

— Да что тут говорить-то... Бабушкина не стало, а Сухоруков вновь пожаловал. Не верю я, что его новые дела никак не коснулись бы старых. Слишком уж там много всего наплел Бабушкин. Думаю, что уже при нынешнем приезде та бомба ревизорская в наш возок бы и залетела, поэтически говоря...

— Ладно, Антоныч, с поэзией всеж завязывай, не тот случай теперь, — остановил я излишне увлекшегося грамотея Гудку. — Поясни мне лучше, как тебе вообще в голову-то пришло поехать ревизора убивать? Ты мне тут о законности толкуешь, а сам...

— Так ведь не собирался я его убивать, говорю же в которой раз! — прямо взвыл от отчаяния Гудка. — А поехал ради благого дела... Как раз весть же пришла, что застрял ревизор ночью в дороге. Это будто Господь сам мне указал: хочешь станице помочь — надо ехать... Что ж это, как не знак свыше?

— Ага, религиозен ты больно, я смотрю, Антоныч, а с батюшкой Василием посоветоваться забыл. Вместо этого пистоль приготовил и поехал в ночь, словно тать?

— Ну да, поехал, а чего ж еще делать-то было, — глухо признал он, уже не столь уверенно, как раньше. — Прежде тебя хотел успеть встретить гостя. Но послушай, Гриша, я ведь поначалу даже не знал, что стану делать. Ехал и думал: поговорю, погляжу, с чем он к нам едет, чего хочет. Может, уговорю. А коль не получится по-хорошему, то припугну. Бог даст, так сам помогу ему тарантайку вытащить и привезу в станицу, а он отогреется да подобреет. Не знал я, чем кончится.

— Ну теперь знаешь, чем кончилось... — мрачно бросил я, кивнув в сторону бездыханного тела, лежащего поперек седла. Гудка в ответ лишь беспомощно пожал плечами.

— Я ж хотел как лучше, а он... сразу задирать меня полез, прости Господи. Я как подъехал, вижу — колесо шибко увязло. А Сухоруков сидит в тарантайке злой, как черт, вымок насквозь, замерз, сам весь в грязи, но портфель в руках держит, к груди прижимая. Я подъехал, значит, поздоровался. Он, кажись, сперва обрадовался, что помощь пришла. А как меня признал, сразу морду скривил.

Гудка перевел дух, видно было, что неприятные воспоминания ранили его душу.

— Сказал, мол, вот кто явился. Главный виновник беспорядка в Волынской. Пьяный писаришка, из-за которого государственные дела прахом пошли.

— Ну я не сдержался и в сердцах стал его бить. Не оружием, а просто голыми кулаками. Он в какой-то миг назад дернулся и головой о железный край... то ли о ступицу, то ли о скобу. Не видел я толком. Темно было. Я еще подумал, может прикинулся, чтоб не били больше. Потом решил, что и вправду обморок, но сейчас очухается, снова ругаться начнет. А он лежит и хрипит.

— А зачем тело повез черт пойми куда? — спросил я. — Если убил, бросил бы в грязи да поминай как звали. А ты, как я понял, захотел нападение абреков изобразить, даже специально след такой оставил.

— Да в том-то и дело, что не убил я его тогда! — воскликнул Гудка, но тут же снова сник. — Дышал он еще. Я рядом сел, тряс его, водой плескал. Он в себя никак не приходил. Голова в крови, губы синие. До меня дошло, что натворил. Понял, что надо скорее в станицу, к Семену Петровичу, может тот выходить сумеет.

— Пожалел вдруг?

Гудка помолчал, задумавшись, потом сказал честно:

— Сам не знаю, не то пожалел, не то струсил. Чай, Сухоруков не абрек какой или турок. Русский человек, каким бы он паскудой ни был…

— Это верно. Получается, повёз спасать да не довёз?

— Получается так... Не успел толком отъехать, как он окочурился, так и не придя в себя. Я бурку хотел на нем поправить. Потрогал лицо, руку... Остывает уже... Вот тогда меня и накрыло.

— Запаниковал?

— Запаниковал, — признал Гудка. — До того еще держался как-то. А тут понял — всё. Чиновник мертв, и кровь эта на моих руках. А ведь вывернут все, могут станичников в сговоре обвинить, на Трофимыча вину повесить, да мало ли что еще. Городские судьи да прокуроры — они такие.

Он сглотнул, стараясь не расклеиться и беря себя в руки.

— Решил я тогда тело спрятать. Но не знал куда. Просто ехал, место искал... А пока искал, тут уж и вы, ребятки, подоспели.

Я молчал, представляя себе ситуацию и перебирая в голове факты, рассказанные писарем. Дмитрий Антонович ждал, не поднимая головы. Мои парни тоже стояли тихо.

Гудка был виноват, тут без разговоров. Хоть и не специально, но все-таки он убил государственного чиновника. И даже не случайно как-то задел ненароком, а поехал среди ночи "встречать", потом тело прятал, скрывая улики. Со стороны ведь выглядит все-таки как умысел. Разбирательство будет громким и неизвестно еще, как оно закончится. Признают виновным одного лишь Гудку или в самом деле, как говорит писарь, тень ляжет на атамана и всю станицу.

Выйдет тогда, что мертвый Сухоруков станет для Волынской опаснее живого. И уж точно опаснее без вести пропавшего.

Я понимал, что по закону должен связать Гудку и вести в Волынскую. А там пусть решает Строев да казачий круг, как дальше быть. Только за последнее время слишком много стало судов над казаками. И по-человечески жалко мне сделалось Гудку. Он ведь не только за себя радел. И раскаивался теперь, похоже, по-настоящему.

— Гриша... — глухо сказал Гудка. — Ты пойми, они ж нас сожрут. Всю станицу по косточкам разберут. Сейчас переселенцам лучшие места отдадут, потом еще бумагу сверху пришлют, а мы что? Льготы, конечно, имеем. Льготы — оно хорошо, только их в карман не положишь и зерно на них не вырастишь. Не успеешь оглянуться, а наши казаки сами на иногородних батрачить начнут. Земля-то уходит из-под носа!

— Довольно, Дмитрий Антоныч, — остановил я, уставший уже от этой шарманки про "все беды от иногородних".

Гудка осекся.

Я перевел взгляд на ребят.

— Оружие опустите, парни.

Гудка поднял голову. В глазах его мелькнула робкая надежда.

— Слушай сюда, дядька Дмитрий. Повторять два раза не стану.

Гудка судорожно кивнул.

— Вези тело, куда хотел. Прячь или хорони, твое дело. Мы тебя не видели и с тобой здесь не разговаривали.

Гудка сполз с седла на землю. Я не сразу сообразил, что ноги у него подломились не от усталости, а это он собирается бухнуться передо мной на колени.

В последний миг, свесившись с седла, подхватил его под локоть. Не дал упасть в грязь.

— Гриша... родимый... Да я... Да спаси тебя Господь... Я век...

— Полно, Дмитрий Антоныч. Не позорься перед мальчишками.

Я вскочил в седло. Сапсан подо мной переступил с ноги на ногу, будто тоже хотел поскорее убраться с этого места. А мне было мерзко от всего случившегося.

— Двигаем домой, братцы, — скомандовал я.

***

Уже в сумерках мы вернулись в станицу. Тарантайку Сухорукова общими усилиями вытащили из грязи и запрягли в нее ту же лошадку.

У правления светилось окно, поэтому разговор с атаманом я откладывать не стал. Строев сидел за столом и перебирал бумаги, видать, ждал проверяющего. Но мысли его были где-то далеко от сюда.

— Ну? — спросил он. — Нашли?

— Нашли тарантайку, Гаврила Трофимович. В грязи застряла, колесо глубоко ушло. Лошадь распряжена была, гуляла рядом. Мы и ее привели.

— А Сухоруков?

— Нет его. Нигде не было. Словно в воду канул.

Строев помолчал. Лицо у него стало каменным.

— Следы-то хоть остались какие?

— Следов много, — вздохнул я. — После такой грязи черта лысого разберешь. Может, сам пошел за подмогой. Может, кто подобрал его. Может, недоброжелатели какие появились.

— Абреки, думаешь? — спросил он и отпил из кружки, вероятно, уже холодного чая.

— Не похоже. Абреки бы лошадь не бросили. Да и тарантайку обобрали бы как следует. А еще там следы от костра были. Бумаги сожгли все до единой.

Я сам слышал, как спокойно обо всем этом говорю, и от этого на душе становилось еще горше. Врать взрослому человеку, который не раз прикрывал мне спину, было мерзко. Но правда сейчас… Она такая себе, правда та.

Строев потер переносицу.

— Ох-ох-ох... Не нравится мне все это, Гриша. Шибко не нравится. Только бы на нас никто не подумал. Где именно застрял? — атаман выудил из-под бумаг карту и развернул на столе. — Показать сможешь?

Глянув на обозначенную точку, Гаврила Трофимович чуть расслабился.

— Далековато, — произнес он наконец. — До наших владений далековато. И это хорошо, что хоть не на нашей земле. Насколько в таком деле вообще может быть хорошо.

Атаман смотрел на меня внимательно.

Мне даже показалось, что сейчас он скажет: «Не крути, Гришка, все-то я понимаю. Похоже, уехал Сухоруков на встречу с Бабушкиным». Но Строев только откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столешнице.

— Добре, — сказал он. — Тарантайку у правления оставь, я распоряжусь.

Я уже хотел выйти, но Гаврила Трофимович вдруг спросил:

— А Гудку не видали нигде случаем?

— Нет, не видали, — качнул я головой.

— Со вчерашнего вечера запропастился наш Дмитрий Антоныч, — произнес атаман задумчиво. — Кабы снова не слег, как в прошлый раз, когда Сухоруков приезжал. Болезнь у него дурная, знаешь сам.

— Знаю, Гаврила Трофимович.

— Ну ладно, сам загляну к нему позже. Или пошлю кого.

— Может и правда прихворал.

Он снова посмотрел на меня так, словно спрашивал: «Что же вы там, черти, натворили?». Но вслух ничего не сказал.

И я тоже подумал, что такие вопросы вслух не обсуждаются, тем более с атаманом. Даже если все и понимают, о чем речь. С обоюдного молчаливого согласия о ситуации мы этой пока забываем, а там поглядим, как дело обернется.

Вышел на крыльцо. Мои парни стояли и ждали молча. Я оглядел их по очереди.

— Языком не молоть, — сказал тихо.

Пятеро мальчишек серьезно кивнули. Я посмотрел на уютную улицу, на мирные огоньки в окнах, и решил, что все-таки принял правильное решение насчет Гудки.

С Дону выдачи нет, как говорится.

***

С той поры прошло около двух недель, и переселенцы все-таки к нам потянулись.

Сперва пришла весть из Пятигорска: обоз вышел, ждите. Потом наши, кто налегке по тракту в станицу приезжал, рассказывали про вереницу телег, груженных скарбом, про разномастный скот и людей всех возрастов.

Самое сложное препятствие ждало их у небольшой речушки на пути к Волынской. Зимой она промерзала почитай до дна, летом пересыхала так, что ее проезжали не замечая.

А осенью и особенно весной талые воды с гор превращали этот куцый ручеек в бурную речку. Помнится, мне уже приходилось глубокой осенью в нее занырнуть, чтобы вытащить станичного мальчишку.

В этот год разлилась она знатно. Течение было такое, что и старики подобного не припоминали. Чтобы не отрезать Волынскую от большой земли, пришлось устраивать переправу. Вброд уже было не пройти.

Станичники наши, да и люди из Боровской, соорудили времянку из двух больших плотов. Толстый канат натянули от берега до берега, закрепили на дубовых кольях и за него тягали плоты руками туда-сюда. Не бог весть какое чудо, но телегу с лошадью переправить можно. Главное — не дурить, не перегружать и слушать старшего. Такого дежурного Гаврила Трофимович, конечно, выделил. От греха подальше.

Но с дисциплиной и порядком у переселенцев было туговато. Умаялись они за дорогу, а теперь, казалось, остался последний рывок. И тут эта чертова речка, мутная, злая, да казак с другого берега ругается почем зря.

Когда мы с парнями подъехали, на том берегу переправы толпился народ. Переселенческий обоз растянулся вдоль дороги на добрую версту. Телеги стояли криво, колеса по ступицы в грязи. Скотина мычала, дети плакали, бабы ругались с мужиками, мужики с колесами, а колесам было все равно.

С нашей стороны набралось человек десять, может, пятнадцать станичников. Приехали помочь, а некоторые просто поглазеть. Стояли молча, руки за пояса. Кто смотрел с жалостью, кто с недовольным лицом.

— Вон сколько их, — буркнул рядом Егор Остряков. — И всем земли нашей подавай.

Стоящий рядом казак сплюнул в грязь.

— Земли, лесу, воды. А нам потом как свое хозяйство вести?

Я спорить не стал, хоть уже и бесило это вечное нытье об одном и том же. Бесполезно что-то объяснять упертым казакам, да и недовольство их ведь тоже не на пустом месте взялось.

Яков Михалыч стоял у самой веревки. Рукава засучены, сам по колено в холодной воде. А вдобавок налетал ветер, не прибавлявший комфорта.

Трое казаков тянули плот к нашему берегу. Еще двое командовали на той стороне.

— Гриша! — крикнул Яков, заметив нас. — Давай на ту сторону! Не справляются там наши с этой толпой. Своих казачат ставь по краям, чтоб дети под колеса не лезли и бабы на плот гурьбой не перли!

— Понял!

Я махнул ребятам. Лошадей оставили на этой стороне, сами переправились на пустом плоту, чтобы помочь навести порядок.

Ветер вдоль речушки был сильный, пронизывающий. Когда мы выгрузились, на опустевший плот сразу начали заводить очередную телегу. Бедлам тут стоял как у классика: «Смешались в кучу кони, люди».

— Стой! — рявкнул я, когда мужик дернул лошадь за узду, намереваясь протиснуться вне очереди. — Куда прешь, дурья твоя башка!

Поздно.

Лошадь, мокрая от сырого ветра, взмыленная, почуяла под копытами качающиеся доски и шарахнулась, напугав вторую. Та тоже попятилась, и телега пошла боком. Одно колесо соскочило с настила, плот просел, и течение захлестнуло край досок мутной пеной.

— Назад! — заорал Матвей Ложкин, дежурный на этом берегу. — Назад, кому сказано!

Но переселенцы уже подались с плота на берег, раскачивая его. Одни хотели удержать телегу, другие отскочить, третьи просто орали. Баба в синем платке вцепилась в мешок. Старик поскользнулся и рухнул на колени. Ребятишки, которых я только что отгонял к центру плота, снова полезли к краю.

Канат натянулся и загудел. Я услышал треск и не сразу понял откуда. Это ломался дубовый кол, державший канат.

— Держи-и! — донесся голос Якова Михалыча с того берега.

Плот дернуло течением. Телега окончательно перекосилась, начала сползать. В воду полетел кое-как привязанный сундук. За ним посыпались узлы, корыто, какой-то плуг без лемеха.

И тут тонко, страшно завизжала женщина:

— Борька! Ребенок в воде!

Не успел никто среагировать, как кол треснул окончательно и плот стало сносить. Тут уж все казаки, с нашего и с того берега, не сговариваясь бросились переселенцам на помощь.

Глава 7. Первые вещие сны

Я успел заметить, как Яков Михалыч с другими вскочил в единственную лодку на том берегу. Но ждать, пока они доберутся до нас, было нельзя. Сдернул с плеч бурку и сунул ее Васятке.

— Вася, Семен, Даня, к канату бегом! Ленька, Гришата, детей от края! Живо!

Парни все поняли без лишних слов. Конец каната еще держался на нашем берегу, привязанный к кустам на всякий случай. Но это ненадолго.

Плот развернуло боком. Телега просела, лошадь билась в оглоблях, всхрапывала, чуя беду. Женщины визжали, мужики матерились, двое вцепились в колесо. Река будто взбесилась: груженый плот мотало из стороны в сторону, мутная вода с пеной заливала настил.

— Канат! — рявкнул я, хотя мои уже и так летели к нему.

Семен с Данилой первыми ухватились за мокрую пеньку. Васятка, не будь дурак, перекинул через ладони какую-то тряпку, чтобы не содрать кожу, и навалился всем телом. К ним тут же присоседились двое казаков с нашего берега.

— Назад! — заорал Матвей Ложкин. — Тянем к берегу! К берегу, мать вашу!

Голос его тонул в реве воды. Канат натянулся, плот дернуло. На миг показалось, что его удастся выровнять, но телега, гадина, поползла дальше. Лошадь забилась, копытом проломила доску, настил просел. Вода захлестнула людям ноги. Один старик исчез из виду, потом всплыл у края, цепляясь за чью-то руку.

— Держи деда!

Я уже скидывал на землю черкеску, папаху и портупею. Все это заняло несколько мгновений, но для мальца, соскользнувшего в холодную воду, и этого было много.

Борьку я увидел не сразу. Сначала над мутной водой мелькнула маленькая ладонь, потом мокрая стриженая голова.

До него было шагов двадцать. Течение уносила быстро.

— Веревку готовь! — рявкнул я и прыгнул.

Холод вышиб из легких воздух. Я вынырнул, хлебнул воды и понял, что прямиком не выгребу, меня снесет раньше, чем доберусь до мальчишки. Взял немного наискось.

С берега что-то орали.

— Гриша! Лови! — срывал голос Васятка.

Рано, до меня все равно не долетит.

Борька снова показался над водой. Глаза круглые, рот раскрыт. Я сделал три сильных гребка, и наконец добрался до него, ухватил за ворот и тут же получил пяткой в живот. Мальчишка в панике молотил руками и ногами, пытался взобраться на меня, как на бревно.

— Тихо, паразит, — прохрипел я, снова хлебнув воды. — Утопишь обоих!

Он меня, конечно, не слышал. Я с трудом развернул его спиной к себе, просунул руку под мышку и прижал подбородок. Так хоть рот над водой держался.

Мимо пронесло что-то похожее на сундук.

— Ниже! Ниже бери! — донесся с берега голос Семена.

Верно сообразил. Нас несло к излучине, где берег чуть выдавался в воду и росла низкая ива.

Я видел эту иву как наше спасение. До нее оставалось шагов десять, потом пять. Рука, удерживающая Борьку, уже немела. Второй я греб кое-как, ноги в таком положении почти не помогали.

Ветки ударили по лицу. Я вцепился в первую попавшуюся, но мокрая ладонь сорвалась. Ногти скребанули по коре. Нас протащило еще на аршин, и я ухватился за корень, торчащий из подмытого берега.

Борька дернулся, опять хлебнул воды. Я прижал его сильнее, сам почти ушел под воду, но корень не выпустил.

— Держу! — выдавил я с каким-то хрипом.

На берегу уже были наши. Васятка первым бросился к воде, но Данила остановил его.

— Не лезь дуром! Сам под воду уйдешь!

Семен пробрался ближе, лег на живот, а Данила с Васяткой держали его за ноги. Дальше к ним навалились еще двое казаков. Один, кажись, тот самый Егор Остряков, что недавно бурчал про понаехавших.

— Руку! — крикнул Семен.

Я попытался подать свободную, но пальцы заиндевели и не слушались. Тогда он сам схватил меня за запястье железной хваткой. Еще рывок, и нас с Борькой выволокли на раскисший берег.

Я упал лицом в грязь и несколько секунд откашливал воду. Борьку тут же перевернули на бок. Мальчишка не дышал. Или мне так показалось.

— Не трясите его! — рявкнул я, поднимаясь на локтях. — На бок! Голову ниже, вот так!

Мать Борьки, вся в слезах, кинулась к сыну, но Матвей Ложкин удержал ее за плечи.

— Погодь, баба! Дай малому продышаться!

Я подполз к мальцу, ударил ладонью меж лопаток. Раз, другой. Борька дернулся, изо рта хлынула мутная вода. Потом он закашлялся. Слабо, жалко, но и то хлеб.

Жив.

— Мама… — выдавил он.

Баба завыла уже от облегчения, а я откинулся на спину. Небо над головой затянуло хмарью, зубы стучали какой-то марш.

— Живой, — сказал Семен рядом и вдруг улыбнулся, хотя сам был грязный и мокрый, как поросенок. — Живой, Гришка!

— Сема, не нуди. Бурку неси, околею сейчас.

Васятка тут же набросил на меня бурку. Мокрую уже местами, но и то хлеб.

А на переправе тем временем продолжалось спасение людей и имущества.

Плот прижало ближе к нашему берегу, но стоял он криво, затопленный чуть ли не наполовину. Телега окончательно сползла одним боком в воду. Лошадь в оглоблях билась до хрипа.

— Режь постромки! — донесся из лодки голос Якова. — Коня угробите, дурни!

Матвей Ложкин уже стоял по грудь в воде у плота. Лицо красное от холода, но за край держался крепко. Он ухватил за шиворот девчонку лет пяти, которая чуть было не соскользнула в воду.

— Держи ее! — крикнул он Егору Острякову.

Егор без разговоров принял девочку и прижал к себе.

Еще один мальчонка, помельче Борьки, сидел прямо на мокром мешке и молчал. Даже не плакал. Вид у него был такой жалкий, что мне стало не по себе.

Гришата добрался до него по настилу на четвереньках, подхватил под живот и потащил к середине плота.

— Не бойся, малой, — бурчал он. — Сейчас к мамке.

Малец вдруг вцепился ему в ухо. Гришата взвыл, но ребенка не бросил.

Я попытался подняться. Ноги подрагивали, меня уже нещадно знобило.

— Лежи, Гриша, — сказал Семен, положив мне ладонь на плечо.

— Сам лежи, — огрызнулся я. — Там еще люди.

— И без тебя справятся.

И ведь справлялись. Причем помогали переселенцам те самые казаки, что час назад стояли на берегу с кислыми рожами. Теперь они матерились, но лезли в ледяную воду без всякого приказа.

Постромки наконец перерезали. Плот к этому времени уже прижали к берегу. Лошадь, освободившись, рванула на твердую землю, едва не сбив Матвея Ложкина. Тот от души влепил ей ладонью по крупу и сам же зло расхохотался:

— Живая, стерва! И мы живы будем!

А вот телега съехала в воду. Удержать ее не смогли. Кто-то из переселенцев жалобно вскрикнул, но его тут же одернули:

— Добро наживете! Детей своих считайте!

Я к тому времени уже сидел, закутанный в бурку, и держал Борьку за плечо. Мальца трясло. Мать его побежала за кипятком, может, и за чаем. Это я ее отправил, а то она уже пыталась мне руки целовать.

На берегу разводили костры из всего, что нашлось. Надо было как можно скорее согреть промокших, а таких хватало и среди волынских казаков, и среди переселенцев.

Вот она, правда жизни. Можно говорить про землю, про переселенцев и бумажную волокиту. А когда пришла беда, то казаки бросились помогать, как один. С остальным уж разберемся, с Божьей помощью.

Дальше все пошло без моего участия.

Меня усадили ближе к костру, мать Борьки сунула в руки кружку горячего чая. Я сделал пару глотков и чуть отогрелся.

— Сымай с него мокрое! — скомандовал Яков Михалыч. — Чего пялитесь? Простудится же, наш Гришка!

***

До дома добрался под присмотром. В седле держался сам. Сапсан, умный мерин, шел ровно, словно чуял, в каком я состоянии. Но по бокам на всякий случай ехали Семен и Гришата.

По дороге меня накрыл озноб. То казалось, что замерзаю до зубовной дрожи, то вдруг бросало в жар. Волосы под папахой вспотели, а пальцы на поводьях оставались ледяными.

— Не сверли ты меня так глазами, Сема, — сказал я. — Не красная девица.

— А ты, Гриша, не ерепенься. Домой тебе надо, в тепло.

Дома, конечно, поднялся переполох. Аленка и Дашка заквохтали вокруг, дед глянул и нахмурился.

— Видок у тебя, внук, паршивый.

Меня раздели, растерли сухим полотенцем, напоили горячим узваром с малиной и уложили ближе к печи. Алена стояла над душой, пока я не выпил все до дна.

— Полежу часок и встану, — сказал я.

— Угу, — кивнул дед. — Встанешь. Как же.

К вечеру стало хуже. Сначала ломило плечи и спину, будто я не ребенка из воды тащил, а пер груженую телегу. Потом заболела голова. Успела еще мелькнуть мысль: куда моя бешеная регенерация подевалась? Не пропала ли вовсе? Свет от керосинки резал глаза, хотелось отвернуться к стене.

Семен Петрович пришел затемно. Пощупал лоб, велел показать язык, послушал грудь, приложив ухо прямо через рубаху.

— Худо дело, Гриша, — сказал он.

— Спасибо, утешили, — пробормотал я.

— Молчал бы уж, герой. Жар у тебя поднимается.

— Да не жар это, а так…

Семен Петрович посмотрел на деда.

— Ночью поглядим.

Ночью температура поднялась еще выше. Меня то укрывали, то раскрывали. Дашка меняла мокрые тряпицы на лбу. Дед сидел у стола, перебирал четки и что-то бормотал.

Потом зашел Яков. Я слышал его голос с порога.

— Как он?

— Горит, Яша, — вздохнул дед.

— Может, в Пятигорск за доктором?

— Ночь. Не поедет он. Да и Гришку дергать нельзя. Семен Петрович свое дело знает.

Кто-то приподнял мне голову, поднес к губам ложку с чем-то горьким. Сразу стало погано во рту.

— Пей, — сказала Татьяна Дмитриевна. Она, видно, тоже пришла помогать.

В сон я провалился не сразу. Сначала болтался между явью и забытьем. Видел потолочную балку, ту чертову переправу, Борькину ладонь над водой. Потом вдруг лицо матери из прошлой жизни. Она стояла у стола и отгоняла меня от торта с заварным кремом, в который я так и норовил сунуть палец.

Я попытался сказать ей, что мне четырнадцать, а не пятьдесят два. Или, наоборот. Уже не вспомню. Слова как-то невнятно рассыпались в моем сознании.

А потом все переменилось.

Я ощущал себя будто бы не в своем теле, словно наблюдал со стороны. Передо мной была незнакомая мне горница. Вся такая светлая, просторная, с высокими окнами, за которыми шумел яблоневый сад. Вот только деревья в нем какие-то старые, разросшиеся, не очень ухоженными они мне показались. На стене висела пожелтевшая фотография в резной рамке. На ней Туров с шикарными усами и прямым взглядом стоял рядом с красивой женщиной в темном платье, узнал в ней Татьяну Дмитриевну.

А у окна, в большом кресле, сидел сам Семен Феофанович.

Только Туров был уже не тот. Не крепкий, жилистый, с цепкими глазами, каким я его знал. Передо мной сидел древний старик. Волосы белые, словно изморозью покрыты. Борода редкая, грудь впалая. Руки сухие, вены на них перевивались синими бугорками. Такому деду лет сто дать можно, а может, и того больше. И все равно это точно был Туров.

Рядом с ним на коврике сидел мальчишка лет семи. Темноволосый, худенький такой с большими глазами. Он держал деревянного коня и глядел на старика задрав голову.

— Дедуль, — спросил он тихо, — а батя мой правда вернется?

— Вернется, внучек, — сказал Феофанович скрипучим голосом. — Не боись. Тятька твой самурая порубит и вернется живым да здоровым. Шашка моя ему не даст пропасть.

— А она и вправду волшебная, ну… шашка та?

Туров усмехнулся. Кожа у глаз собралась морщинами, но в этой усмешке я узнал моего наставника Феофановича. Так он усмехался, когда я, пытался умничать там, где не стоило.

— Правда, — сказал он. — Только волшебство это не для баловства. Подрастешь, про то и сам узнаешь.

— Батя мне ее даст?

— Непременно передаст, — кивнул старик. — Когда вернется. А наши, внучок, так просто не пропадают.

— А японцы эти злые, дедушка?

— Разные, внучек бывают. У всех народов разные люди бывают. И у японцев, и у русских, и у всяких иных. Не в том дело. Война это, а батюшка твой за Отечество наше воюет, как и я воевал, как отец мой и дед.

Семен Феофанович вздохнул, перевел взгляд на яблоки за окном, а потом будто посмотрел прямо на меня. Через годы, через десятилетия, через охвативший меня жар.

— Гришка, держись, — сказал он едва слышно, одними губами.

Я дернулся на лежанке.

Видение поплыло. Туров еще что-то говорил внуку, но слова растягивались, становились непонятными.

Я открыл глаза и увидел Машку. Она держала меня за руку.

— Гриша? — шепнула она. — А кто такие самураи? И эти… — она нахмурилась, вспоминая. — А, ипонцы?

Я хотел ответить, но жар снова накрыл с головой.

Неделю я еще провалялся. Стоило только заикнуться, что уже здоров, как меня возвращали на подушку. Хуже всех оказалась Машка. Эту мелкую надзирательницу, кажись, кто-то нарочно настропалил. Она даже перегибала со своей опекой. Глядишь, передумает учительницей стать и решит людей лечить.

— Лежи, — говорила она строго. — А то опять ипонцы эти приснятся.

— Не ипонцы, а японцы, — хохотнул я.

— Все одно, — отрезала она. — Нечего тебе с ними во сне воевать. Нету тут у нас таких, не завезли.

Регенерация все же проявилась, слава Богу. Дня через три после купания в холодной воде я начал есть за троих. Саломаха, щи, яйца, хлеб, молоко уходили в меня, словно в топку печи.

— Раз ест, значит, жить будет, — постановил дед. — Чего девки уши развесили? Кормите Гришку.

Семен Петрович пощупал мне лоб и велел глубоко вдохнуть, потом выдохнуть, послушал грудь и разрешил выходить на улицу.

Погода стояла отличная. Весна разыгралась на полную, солнце пригревало, свежий ветер обдувал лицо, а запах был такой, что хоть ложкой его ешь.

Я накинул черкеску и вышел пройтись. После недели на лежанке Волынская казалась почти праздничной. Шел не спеша. Организм еще не полностью восстановился, но пара дней на усиленном питании, и можно будет возвращаться к тренировкам, а пока мои парни справлялись без меня, под присмотром Михалыча.

Дойдя до двора Осокиных, я увидел Аслана. Джигит стоял серьезный, заложив руки за спину.

— Здорово дневали, братка, — сказал я, подходя.

Аслан обернулся и сразу широко улыбнулся.

— О, Гриша! Выпустили наконец. А я уж было хотел тебя сегодня навестить, да вот, видишь…

Он развел руками.

— Чего стряслось? — спросил я.

— Науку перенимаю, — кивнул он на двор Осокиных. — Их младшему, Петрушке, год стукнул. Нынче его первый раз по-казачьи к делу приобщают. Гляжу, как положено все это делать. Сан Санычу тоже ведь год не за горами.

— Быстрый ты, Аслан.

— Ну как есть, — пожал он плечами.

Во дворе мать держала на руках круглолицего щекастого мальца в длинной рубашонке. Петрушка еще не понимал, чего все вокруг столпились, но вниманием был доволен: лупал глазами, пускал пузыри и ловил рукой солнечный луч на рукаве матери.

Ефим Осокин стоял важно, подбоченившись, но волновался не меньше жены. Возле него топтался Егор Остряков. После переправы я на него уже иначе смотрел. А теперь, выходит, он у Петрушки крестный.

— Держи ровно, — ворчала какая-то старуха, поправляя мальцу рубаху. — Не дергай ребенка.

— Да я и не дергаю, — отбрехался Ефим.

Сначала мальца посадили на лавку. Мать придержала его за плечи. Остряков достал ножницы. Не новые, потертые, но чистые. Перекрестился, потом перекрестил ребенка.

— С Богом, казачонок.

Первые светлые прядки упали на полотнину. Остряков бережно собрал их в чистую тряпицу: такую прядку потом хранят за иконой, а уж после смерти кладут казаку в гроб. Петрушка удивленно замер, потом обиженно скривился. Вид у него был такой, будто вся станица сговорилась лишить его главного богатства. Но до рева дело не дошло: бабка сунула ему в руку сушку, и малец занялся делом куда важнее.

Чуб ему не выстригали наголо, а только подрезали по обычаю. Лоб у Петрушки все равно сразу стал круглый, а уши смешно оттопырились.

— Вон какой лобастый, — сказал кто-то. — Глядишь, Ефим, и в писари пойдет.

— Не каркай, Еремей, — буркнул Ефим. — Казаком добрым будет.

— Одно другому не мешает, — не удержался я. — Грамотный казак всегда в чести.

Ефим покосился на меня, но спорить не стал. Только отмахнулся.

Потом подвели старого серого мерина. Спокойный, тот стоял, опустив голову, и лениво жевал удила. Видно, повидал уже не один такой обряд.

Ефим взял мерина под узцы, а Остряков, как крестный, осторожно посадил Петрушку на коня. Родичи с обеих сторон страховали мальца, сам он только ногами дергал да пытался вцепиться в гриву. Зато не заплакал.

— Любо, — довольно сказал кто-то из стариков. — Не боится.

Малец вдруг дернул мерина за гриву. Тот даже ухом не повел. Петрушка удивился, потом заливисто захохотал.

Старики переглянулись довольно. Тут ведь за такими мелочами присматривают, если схватится за гриву, то жить будет, а заплачет да повалится, тогда примета дурная.

— Вот, видал? — Аслан толкнул меня локтем. — Держится, джигит.

— Держится, — улыбнулся я.

Мерина повели вокруг двора. Ефим держал коня под узцы, Остряков шел рядом, придерживая Петрушку за пояс, а самый старший из Осокиных негромко читал молитву небесному заступнику малого. Женщины у крыльца крестились, старики молчали.

Потом Ефим снял сына с мерина и взял на руки. Остряков принес с крыльца свою шашку в потертых ножнах, продел портупею так, что ремень лег и на отца, и на малого. Со стороны и правда выходило, что стоит Петрушка с шашкой, только вот казак этот пока сушку мусолит.

Так они еще раз обошли двор. Подойдя к женщинам — матери, крестной и родичам, — Остряков сказал чинно, но с хитрецой в голосе:

— Казака принимайте! Да за ним доглядайте! Чтоб был не квелый, до всякой работы скорый, чтоб Богу молился да шашке учился! Чтоб малых не забижал, старших уважал, а к родителям почтителен был!

Крестная сняла с Ефима и Петрушки портупею с шашкой и вернула Егору:

— Возьми, крестный, шашку. Нашему казаку еще расти нужно.

Остряков принял оружие, поцеловал мальца в макушку и уже серьезнее сказал:

— До семнадцати у меня побудет. Сохраню, а как срок придет, сам ему в руки отдам.

— Смотри, Егор, не потеряй, — крикнул кто-то.

— Такую потеряешь, — хохотнул тот.

После этого старики и бабы поклонились Петрушкиной матери, поздравляя ее с казаком. А уже потом Осокины собирались идти к батюшке Василию, чтобы тот отслужил благодарственный молебен новому казаку.

Аслан смотрел внимательно. Видно было, как он все запоминает и раскладывает по полочкам.

— Значит, шашку крестный хранит? — спросил он тихо.

— А то, как же, — ответил я. — До срока у него. Но Сан Саныча мы раньше учить начнем, ты не переживай, брат.

Я хмыкнул.

— С трех, а то и с пяти лет уже на коня подсаживать станем. Сперва так, чтобы не пугался. Потом понемногу ездить учить начнем. Рукопашный бой тоже рано, только в виде игры с ребятней.

— Это мне по душе, — сказал Аслан. — Сан Саныча я рано на коня посажу.

— Если Аленка добро даст, — хохотнул я.

— Она у меня умная и покладистая, — вздохнул Аслан.

— Ну да, ну да, — не стал я развивать тему.

— О чем гутарите, молодые отцы? — подошел к нам Остряков.

— Я-то пока не отец, — сказал я.

— То дело не хитрое, — отмахнулся он. — А этот, вон, уже науку перенимает?

— Как есть, — улыбнулся я. — Век живи, век учись. Думает, когда сына гонять начинать.

Остряков посерьезнел.

— Да сызмальства и гоняй. К коню сперва приучи. Потом кулаки, борьба, чтоб тело свое знал. Лет с семи к стрельбе можно приучать, под надзором, конечно.

Аслан улыбнулся, а Остряков продолжил поучительно:

— Шашку годам к десяти. До того деревяшка, хворостина, палка. Руку сперва поставить надо. А уж как первая сила появится, тогда и клинок можно. Вон, — кивнул Егор на меня, — крестный у тебя что надо. Шило в заднице у твоего крестного. Он с Сан Саныча семь потов спустит, будь покоен.

Он хохотнул и хлопнул меня по спине.

Потом Остряков глянул на Петрушку, которого уже вернули матери.

— В семь годов второй раз наголо остригут. Тогда же к первой исповеди пойдет. После того жить на мужской половине станет, с братьями, отцом или дедом, и спать на жестком. А мать с той поры уж наказывать не смеет. Любить, кормить, рубаху зашить — да. А розгой перетянуть только отец или дед. Будущего воина, Александр, бабьими руками не вылепишь.

Что тут спорить? В чужой монастырь со своим уставом лезть? Тем более он был прав, науку воспитания воинов казаки не вчера придумали.

Ефим Осокин, заметив, что народ начал расходиться, подошел к нам. Вид у него был довольный, но чуть растерянный. Еще бы: сын только что первый шаг в казаки сделал.

— Григорий, — сказал он, почесав затылок. — А ты ведь это… светописью балуешься?

— Бывает, Ефим. А что?

— Может, сымешь нас? Меня с Петрушкой. Пока у него чуб по обычаю подрезан. На память. Вырастет, покажу: вот, мол, первый раз тебя к казачьему делу приобщали.

Петрушка в это время сидел у матери на руках и сосредоточенно мусолил сушку. Чуб смешно топорщился, а уши торчали в разные стороны. Будущий грозный воин выглядел забавно.

— Можно, — сказал я. — Отчего не снять. Только не прямо сейчас. Аппарат дома, да и готовиться надо.

— А долго подготовка та?

— Если все под рукой, то не шибко. Нужен ясный день, спокойное место, и чтобы малец хоть немного не вертелся. Вот это самое трудное.

Петрушка как раз выронил сушку, скривился и обиженно заугугкал, требуя вернуть.

— Держать станем, — сказал Ефим. — Мать подержит, и я подержу. Вон еще Егор рядом встанет.

— А что, тоже память, — заулыбался Остряков.

— Добре, — кивнул я. — Сделаем. Только дай мне день-другой. Я после этого чертова купания первый день с кровати слез.

— Благодарствую, Григорий. То большое дело. Можно и обождать.

— Да брось, Ефим. Сделаем карточку Петрушке.

И тут я вспомнил, что и своих собирался снимать почаще, да все никак руки не дойдут. Лежит мой заморский аппарат, пыль собирает. А время не ждет.

— Чего задумался? — спросил Аслан.

— Да так. Надо будет и вас с Аленкой да Сан Санычем снять. Пока он еще маленький. А то вырастет, и не заметишь. А так память.

— Это дело хорошее, братка. Алене понравится, — расцвел Аслан.

Мы еще немного постояли у двора Осокиных. Потом я откланялся и пошел домой.

По приходу первым делом сунулся к фотографическому хозяйству. Не только из-за Петрушки. Соскучился по этому делу, да и деньки стояли такие, что грех упускать.

Аппарат был в целости, слава Богу. А вот стеклянных пластин осталось мало. Коллодия только на донышке, да и тот загустел, собака, тянется лениво. Азотнокислого серебра и гипосульфита тоже не разгуляешься. С остальным вроде порядок.

— Ну вот, фотограф хренов, — пробормотал я. — Собрался искусство в народ нести, а у самого химия кончилась.

Я аккуратно сложил все обратно и сел на лавку. Выходило, в город ехать все равно придется. В Пятигорске я это вряд ли найду. В Ставрополь будет надежнее. Да и у Афанасьева там связи имеются. С самим штабс-капитаном мы почитай полгода не виделись.

От этой мысли стало неловко. Последнее время встретиться все не доводилось. А потому надо ехать.

Заодно можно будет понять, что там наверху творится с Солодовым и Рубанским.

И тут же в памяти всплыла Наташа Загорульская. Ее записка с адресом, книга Лермонтова, пахнущая тонкими девичьими духами. Состоялась у нее свадьба с Рубанским? Или еще нет?

— Хорош, — сказал я сам себе. — Узнаем на месте. При случае.

В горницу вошел дед и сразу что-то уловил в моем задумчивом взгляде. Научился дедушка читать меня как открытую книгу.

— Далеко ли собрался?

— Реактивы к светописи почти вышли. А еще Афанасьева проведать пора. Давно не виделись.

Дед постоял молча, трубку в пальцах покрутил.

— Так. Три дня дома отлежишься, а потом я на тебя гляну и решим, — сказал он наконец.

— Добре, — сказал я. — Окрепну и двинем в Ставрополь.

Дед хмыкнул в усы, посмотрел на меня с прищуром и подмигнул.

Глава 8. Весенний Ставрополь

До Ставрополя добрались спокойно. Потому дорога даже показалась монотонной. То ли я уже привык, что судьба любит подкинуть мне какую-нибудь пакость, то ли просто за последние месяцы нервы поистрепались.

Со мной отправились все мои парни. Держались они уже вовсе не так, как раньше: рты по сторонам не разевали, на каждого встречного не пялились, в седлах сидели уверенно.

Эх, растут ребята. Растут мои птенцы.

В Ставрополь втянулись ближе к полудню. Губернский город встретил нас пылью, грохотом колес, криками извозчиков и смесью ярких запахов: конский пот, деготь, хлеб из лавок, кислый дух трактиров. После дороги по степи этот шум поначалу был не привычен и даже раздражал.

Мы сразу направились на постоялый двор, где останавливались всей командой в прошлый приезд. Место знакомое, хозяин тоже. После истории с разорвавшимся ружьем я, признаться, не знал, увижу ли Владимира Тимофеевича в деле. Но, слава Богу, он вышел нам навстречу сам. Правый глаз скрывала темная повязка, спаленная борода уже отросла. А так почти не изменился.

— Григорий! — протянул он, разглядывая нашу ватагу. — Рад, рад снова видеть!

— Да вот, Владимир Тимофеевич, по делам приехали, — ответил я, спешиваясь. — Разместиться у вас можно?

— Тебе, мил человек, я в любое время место найду. И казачат твоих пристроим, будь покоен. Как лучше поселить?

— Одну большую для ребят, если найдется, и мне малую рядом. Ну и место в конюшне для восьми лошадок.

— Сделаем. Антон! — крикнул он во двор. — Беги сюда, гостей принимай!

Из-за угла выскочил его племянник. Узнав меня, сразу заулыбался, но на моих парней поглядел с прищуром.

— Леня, — повернулся я к Грекову. — Проверь конюшню, с Антоном договорись, где лошадки наши встанут. Васятка и Гришата тебе в помощь. Сема, Даня, вещами займитесь.

— Поняли, — ответил Семен.

Разместились быстро. Большую комнату ребятам Тимофеевич выделил под самой крышей. Чисто, спать есть где, а моим башибузукам большего и не требовалось.

Я прошелся по комнате, глянул в окно.

— Прыгать высоковато, — спокойно сказал Семен. — Но если по крыше сарая спуститься, то можно.

— Ты куда прыгать собрался, Сема? — приподнял я бровь.

— Да так, мало ли… — улыбнулся старший Дежнев.

Обед из вчерашних щей и каши пришелся впору. После него мы приводили себя в порядок. Я умылся, сменил запыленный бешмет, прошелся щеткой по черкеске. В город как-никак собирался.

Когда спустился вниз, Сема с Данилой уже ждали. Как и просил, при каждом револьвер с запасом патронов, да кинжалы на поясах. Больше для порядка. Хотелось верить, что в этот приезд в Ставрополь стрелять не придется.

— Так, братцы, Дежневы со мной, остальные здесь. Деньги у Леньки. Можете до базара прогуляться, только ни во что не вляпайтесь, ради Бога, — серьезно глянул я на ребят.

— Сделаем, Гриша, за то будь покоен, — с лучезарной улыбкой сказал Васятка.

Улыбка была не к месту. Гришата это смекнул и ткнул его локтем в бок, пока я не передумал насчет прогулки.

На улицу вышли втроем. Верхом решил не ехать. Пройдемся, а если понадобится, возьмем извозчика.

Ставрополь жил своей жизнью. Пролетки гремели по мостовой, лавочники кричали наперебой, возле трактиров спорили приказчики. Попадались и выпивохи, что в такой ранний час показалось мне странным.

— У них тут всегда с утра так весело? — спросил Сема.

— Город губернский, всякое бывает, — ответил я. — Главное не зевай.

— Это понятно, — хмыкнул Даня.

У трактира стоял мужик в приличном, но помятом сюртуке. Держался за столб и что-то втолковывал двум приказчикам. Те слушали с ухмылками.

Мы прошли бы мимо, если бы из-за угла не выскочил козел. Здоровенный, бородатый, с какой-то бумагой в зубах. За козлом несся низенький чиновник в вицмундире, прижимая к груди портфель. А уже за ним летела краснощекая баба с корзиной.

— Держите! — визжал чиновник. — Казенную же сожрет!

— Сам ты казенный! — орала баба вслед. — Козла не трожь, ирод! Кормильца мне не загуби!

Козел, почуяв неладное, уходил от погони уверенно. Еще и прыгал боком, мотая рогатой башкой.

Тут наперерез ему выкатилась пролетка. Кучер дернул вожжи и выматерился. Рогатому пришлось шарахнуться аккурат на нас, уходя из-под колес.

— Сема! — бросил я.

Старший Дежнев шагнул вперед, ухватил зверя за рога двумя руками и уперся сапогами в мостовую. Козел дернулся так, что Семен едва удержал его. Даня тем временем подскочил сбоку и вытащил из пасти обрывок бумаги. Вторая половина осталась козлу. Поняв, что теперь никуда не деться, тот принялся тщательно и безмятежно ее пережевывать.

— Вот тебе и рогатая канцелярия, — хохотнул я.

Чиновничек подлетел к нам, тяжело дыша, и встал напротив, упершись руками в колени.

— Господа, господа! — зачастил он. — Это же прошение! Оно с отметкою!

— Отметка как раз имеется, — на серьезных щах сказал Даня и протянул бумагу. — Там все в отметках от зубов, ваше благородие.

Мужик у столба не выдержал и расхохотался. За ним заржали приказчики. Что дальше было у чиновника с бабой и козлом, мы узнавать не стали. Поторопились по своим делам, слыша за спиной их перебранку.

Дом штабс-капитана стоял на прежнем месте. Беленый, одноэтажный, с аккуратным, хоть и не новым забором. За ним виднелись знакомые яблони, уже распустившиеся.

У ворот хватало свежих следов. Значит, хозяин дома в Ставрополе. Я постучал в калитку. Скоро за забором послышались шаги, потом знакомый женский голос спросил:

— Кто там?

— Марья, это Григорий Прохоров. К Андрею Павловичу заехал.

Щеколда лязгнула сразу. Калитка приоткрылась, и Марья выглянула наружу.

— Господи, Григорий, и правда ты, — выдохнула она. — Да проходи же. Андрей Павлович дома, вот час как со службы прибыл.

— Добрый день. Это мои товарищи, братья Дежневы, Семен и Данила.

— Проходите, молодые люди, — сказала она.

Андрей Павлович вышел из кабинета сам. Он был в обычном сюртуке, но все равно собран и подтянут, как всегда. Только вот тени под глазами я углядел сразу. Когда тот увидел меня и Дежневых, на его лице мелькнуло удивление.

— Григорий? Вот уж не ожидал тебя увидеть.

— Доброго здравия, Андрей Павлович.

— И тебе поздорову, братец. Проходи, проходи. Да ты не один, смотрю.

— Это Семен и Данила Дежневы. Вы их уже знаете.

— А то как же, — улыбнулся он, здороваясь с братьями.

Мои парни остались в гостиной, а мы с Афанасьевым прошли в кабинет. Он сразу кивнул мне на стул.

— Вовремя ты, Гриша, нечего сказать, — Андрей Павлович посерьезнел. — Я тебе неделю назад письмо в Волынскую отправил. Вызвать хотел.

— Значит, разминулись. А мы вот сами сподобились. Химии для светописи прикупить надо, да и проведать вас давно собирался.

— Проведать, — тихо повторил он и покачал головой. — Не зря приехал, Григорий.

Марья заглянула в дверь:

— Чаю подать?

— Подай, будь добра, — сказал Афанасьев. — И чего-нибудь к столу. Казачат Дежневых там тоже напои.

Когда она ушла, штабс-капитан несколько секунд молчал.

— Скажу как есть, Гриша. Нужна помощь, которую я не могу попросить официально по своей линии.

Марья принесла чай, пироги с капустой и творогом. Поставила все на край стола, внимательно на нас посмотрела и вышла, притворив дверь.

Андрей Павлович дождался, пока стихнут ее шаги.

— Есть в Ставрополе человек, — сказал он. — Микола Сыч.

Я медленно поставил кружку на стол.

— Заочно знаком уже с ним. Было дело.

Афанасьев чуть прищурился.

— Старая история, — пояснил я. — Шнырь, Дубина, Никита Шунько. Все они под ним ходили или рядом крутились. Настю Тетереву я вытаскивал не у самого Сыча, а с малины за Конной слободкой. Но Микола в тех делах тоже был замешан. Тогда поквитаться с ним было не с руки.

— Понял, — вздохнул Андрей Павлович. — А теперь он еще выше поднялся, паскуда.

— Так он же Иван, кажись. Куда еще выше?

— Стал правой рукой одного очень высокопоставленного чиновника. Есть у нас тут статский советник Эраст Павлович Кленовский. Считай, главный в губернской канцелярии.

— То есть при самом губернаторе служит, — невольно присвистнул я.

— Именно. Через него проходит много бумаг: прошения, полицейские доклады, сведения о купцах, подрядах, перемещениях чиновников. Иногда и сведения военного значения. Формально власть у него не самая большая, а фактически он много чего под себя подгреб.

— Удобно устроился господин статский советник, — сказал я. — А Сыч ему на кой?

— Там, где Кленовскому руки марать не хочется, он подключает Сыча.

Я подался чуть вперед.

— Если проще, — Афанасьев взял чашку, но пить не стал, — Кленовский через Сыча вымогает деньги с купцов, лавочников и фабрикантов. Кто платит, у того все путем. Кто кобениться начинает, к тому приходят люди Миколы.

— Хорошо устроился. Только такое сплошь и рядом творится.

— Было бы только так, я бы тебя не дергал.

Афанасьев поставил чашку на блюдце.

— По своим делам Кленовский чист. Даже полезен. Прилежный чиновник, порядок блюдет, канцелярскую работу знает, у губернатора на хорошем счету. А все жалобы опять же через него и проходят.

Андрей Павлович потер переносицу.

— Мы пытались подобраться к Сычу по старым делам. Нас начали сверху одергивать. Выходит, руки у Кленовского длинные.

— Для моей работы важнее другое, — продолжил он. — Кленовский ведет дела с людьми, связанными с англичанами. А там сам понимаешь, кто работает. После последних провалов они будто притихли, осторожнее стали, в войну на Кавказе поменьше свои поганые руки пихают. Но вот опять ниточка тянется. Похоже, Кленовский снабжает их сведениями военного характера, а это уже ни в какие ворота.

— Какие сведения?

— Бумаги о движении обозов с припасами, маршруты войск, закупки фуража. Были нападения, которые, похоже, спланировали после таких утечек.

— Почему вы сами его не сковырнете?

Афанасьев глухо усмехнулся.

— Не выйдет. Пробовали. Сверху не дают, и непонятно, кто еще выше стоит за Кленовским.

— А если взять Сыча?

— Его тоже не дают трогать. Формально причин хватает, но Сыча прикрывают. Причем не только Кленовский. У него куплены городовые, есть люди в полиции. Паук он, Гриша. Оброс нужными связями.

— Что нужно от меня?

— Прямые доказательства связи Кленовского и Сыча. Такие, чтобы статский советник уже не вывернулся.

Мы помолчали

Я держал в руках кружку с остывшим чаем, разглядывая тонкую трещинку на глазури блюдца и аккуратно сложенные бумаги на краю стола. А сам переваривал услышанное.

***

Вот и глухой забор, и все мои парни были рядом.

Подготовка к операции заняла весь вчерашний день. Постарались проработать все детали: одежду, отход, кто где стоит, как берем двор и что делаем, если все пойдет не так.

Для начала подготовили темную неприметную одежду. Черкески и папахи сняли, лица закрыли платками. Ни в коем случае нельзя засветиться и оставить след.

Разведку провели на местности, в том числе через Хана. Дом Сыча стоял на отшибе Ставрополя. Видать, он выбрал это место, чтобы не привлекать лишнее внимание соседей. Для нашей задумки это тоже было кстати.

За домом тянулась балка, заросшая бурьяном. Рядом пустырь и несколько участков под сады да огороды. Жилых строений поблизости не имелось, ночью там никто ошиваться не должен.

Место хорошее. Город вроде рядом, но лишний крик или непонятные гости не сразу вызовут подозрение. Для дел Сыча подходит идеально.

Дом был крепкий, деревянный, на каменном подклете, с двумя крыльцами и высоким забором. Во дворе сарай, конюшня на пару-тройку лошадей и отдельный флигель. Микола не походил на обычного варнака. Жил на широкую ногу. Деньги неправедные к нему, похоже, и правда текли рекой.

Уже стемнело, в балке квакали лягушки, где-то вдали брехала собака. Я повернулся к своим парням и оглядел их.

— Братцы, слушаем внимательно.

Семен, державший ружье, был, как всегда, спокоен. Данька рядом переминался с ноги на ногу от нетерпения. Ленька, Гришата и Васятка насторожились.

«Растут, да что уж говорить, выросли мои башибузуки», — снова подметил я.

Сегодня доведется проверить их в деле, ради которого мы когда-то со штабс-капитаном и затевали наш отряд.

Я протянул Васятке короткую капсюльную двустволку, заряженную картечью.

— Мы уже все обговорили, но повторю. Револьверы и коуч-ганы используем в крайнем случае. Попробуем не шуметь, но кто его знает, что у них и как внутри устроено. С этими игрушками мы работали. Помните, как такая двустволка на коротке щиты в щепки разносила? Для штурма дома она нам и нужна.

— Понял, Гриша, — тихо ответил Васятка.

— Гришата, ты с Васяткой держишь заднюю сторону двора. Если кто попробует сбежать, остановить. Не выйдет живьем, значит, как получится. Невинных там быть не должно, но всякое бывает, так что включайте голову.

Гришата сглотнул и кивнул.

— Сема, Даня, вы держите правую сторону. Там флигель и второе крыльцо. Если начнется шум, оттуда могут рвануть. У вас будет один коуч-ган. Если что, ею можно все крыльцо картечью накрыть. Выстрелили раз, старайтесь сразу дозарядить, если обстановка позволит. Все-таки всего два ствола, а так револьверы чтобы наготове.

— Ясно, — сказал Семен.

Данила кивнул.

Я перевел взгляд на Леньку.

— Ты со мной. Идешь за спиной, револьверы держи наготове. Спину мне прикрываешь.

— Сделаю, — еле слышно ответил Греков.

Я еще раз посмотрел на дом.

По-хорошему, для захвата такой малины нужно было вести сюда не меньше дюжины солдат, а лучше еще столько же полицейских. Но у Афанасьева не выходило взять этого упыря по закону. Значит, будем работать теми силами, что есть.

— Работаем быстро, — сказал я. — Надо найти бумаги. Сам Сыч нужен для допроса. Остальные как выйдет. Лица никому не показываем. Если внутри будут бабы или девки, стараемся не зацепить. Но коли орать начнут, вырубайте так, чтобы потом очухались. Между собой общаемся жестами. Если по-другому никак, голос меняйте. Свидетели, которые смогут нас опознать, нам не нужны. Лишней крови тоже не надо.

Повисла короткая пауза.

Парни поняли. Не все им понравилось, но вопросов не было.

Я первым пошел к калитке, что выводила на задний двор. Ленька двигался за мной следом. Присел и приложил ухо, во дворе кто-то кашлянул, послышались шаги. Один точно ходил вдоль забора.

Подождал, пока шаги удалятся, и занялся засовом.

В этот раз рисковать не стал. Прикрыл место запора телом, чтобы Ленька не видел, просунул палец в узкую щель, коснулся железа и отправил засов в сундук-хранилище.

Калитка открылась без скрипа. Мы проскользнули внутрь.

Охранник как раз возвращался. Шел расслабленно, ничего не подозревая. Ленька, до того прикрывавшийся кустом шиповника, выскользнул из тени и ударил его по затылку рукоятью револьвера.

Мы перетащили бессознательного сторожа за кусты, связали и вставили кляп

Ленька стоял рядом, озираясь по сторонам. Темный платок на лице, револьвер в правой, кинжал в левой. Вид у него был такой, что и взрослый человек отступил бы перед этим пацаном.

Он открыл калитку и подал знак остальным. Парни один за другим просочились во двор.

Я показал Семе и Дане два пальца в сторону флигеля. Братья скользнули вперед. Когда еще не стемнело, и Хан делал последний облет двора, по периметру ходили трое. Одного мы уже успокоили, второго и третьего еще предстояло снять. За это время людей, конечно, могло и прибавиться.

Гришата с Васяткой ушли к задней стороне двора. Вскоре из-за конюшни донесся тихий стук. Один раз. Потом еще один. Васятка подал знак: сторожа сняли.

Сема с Даней уже должны были быть возле флигеля и контролировать второе крыльцо. Надеюсь, справятся.

Я показал Леньке на дверь черного входа, и мы двинули к ней. Коснулся косяка, приложил ухо. Внутри было тихо. Только где-то скрипнула половица и кашлянули.

Засов оказался деревянный, но с железной накладкой. Снять ножом можно, только есть риск нашуметь. Я прикрыл место плечом. Дотронуться до засова никак не выходило, поэтому убрал в хранилище кусок двери вместе с засовом, замком и частью косяка.

Голову чуть повело. Я встряхнулся, приходя в чувство, и медленно открыл дверь.

Мы проскользнули внутрь. На лавке сидел человек, привалившись к стене и прикрыв глаза. На коленях лежало короткое ружье. Похоже, он не спал, только задремал на миг.

Дверь слегка скрипнула. Он вздрогнул, но я успел раньше. Шаг к нему, левая ладонь накрывает рот, правая бьет рукоятью ремингтона в висок. Бандит обмяк и стал сползать с лавки.

Мы с Ленькой подхватили его, уложили на пол, перетянули руки и затолкали в рот найденную тут же тряпку.

По всему выходило, это и был третий сторож. Почему сидел внутри, а не снаружи, уже без разницы.

Из-за двери донеслись голоса.

— ...говорю тебе, Микола уши отрежет, куда ты полез?

— А ты язык-то придержи, — ответил второй, чуть ниже и злее. — У Миколы нынче гости. Сказано сидеть тут, вот и сиди, не тявкай.

Я поднял ладонь, потом показал два пальца на глаза и ткнул в щель под дверью.

Внутри было светлее, чем в коридоре. Желтая полоска света легла на дощатый пол.

Я осторожно приоткрыл дверь. Просторная комната оказалась чем-то вроде кладовой. Только не обычные харчи там лежали, а добро для этой публики: бутылки вина, стопки одежды, ящики, оружие и прочая дрянь.

За длинным столом сидели двое. Тот, что ковырял ножом горло бутылки, пытаясь вскрыть сургуч, поднял глаза. Тут уж без жертв не обошлось. Метательный нож вошел ему в горло. Второй нож прилетел его товарищу в левую часть груди.

Мы с Ленькой успели подхватить тела, чтобы не нашуметь.

Из кладовой выходил узкий коридорчик. Слева тянулась стена из некрашеных досок, справа было две двери. Первая приоткрыта. Внутри кто-то сопел.

Ленька заглянул и показал два пальца.

Один сидел на табурете, привалившись спиной к печке. Второй ковырялся в сапоге, вытряхивая из него какую-то дрянь. Два ружья стояли у стены. На лавке лежал пистоль.

Я показал Леньке на сидящего. Мы бесшумно вошли.

Те не сразу поняли, что происходит, один продирал глаза, а второй уставился на нас широко раскрытыми глазами и начал тянуть руку к пистолю, но ствол ружья в руках Лени ясно намекал: делать этого не стоит.

Мы почти одновременно подскочили к ним и кинжалами поставили точку в этом немом противостоянии.

Леня вытер бебут о штаны своей жертвы и посмотрел на меня. Я кивнул.

То, чем мы сейчас занимались, не могло пройти просто так. Но психика у Лени закаленная. Рано он с детством простился. Действовал почти без эмоций: слышал команду, выполнял, старался не подвести.

Вторая дверь оказалась закрыта. Видна была щель и крючок. За ней кто-то тихо матерился и шаркал сапогами. Я просунул палец, коснулся крючка, и тот исчез в моем сундуке.

Навстречу мне вывалился здоровенный детина с ружьем. Что его насторожило, непонятно. Может, услышал возню в соседней комнате, а может, просто собирался сменить охрану во дворе. Узнать причину уже не довелось.

Здоровяк начал вскидывать ружье, но не успел. Я ударил по стволу, увел его вправо, и мой бебут вошел противнику в шею. Ленька тут же подхватил его с другой стороны: уложить такую громадину на пол бесшумно одному было бы непросто.

— Вроде здесь больше никого, — одними губами сказал я. — Проверь.

Ленька скользнул дальше, проверил углы и кивнул. Можно двигаться.

Где-то дальше за стеной взорвался хохот.

— Да я тебе говорю, — донесся глухой голос, — этот очкастый статский хрен сам к нам приползет, как только ты свистнешь!

Голос показался мне знакомым. Слышал я его раньше. Только пока вспомнить не мог.

Ленька тоже прислушался, я жестом показал, что идем дальше.

Коридор уперся в массивную дверь. За ней как раз и разговаривали. Кто-то стукнул кулаком по столу, зазвенело стекло.

— ...Кленовский свое получит, коли будет кобениться, — сказал другой голос. Сухой, сиплый. — Пущай знает свое место. А ты не забывай, кто тебя из петли вынул.

Я показал Леньке на дверь, потом на короткую двустволку в его руках.

Сколько людей внутри, мы не знали. Ждать, пока они закончат разговор и разойдутся, было глупо.

Окна и второе крыльцо наши парни контролировали. Если кто рванет наружу, встретят как положено.

Я показал три пальца.

Ленька чуть заметно кивнул, держа двустволку наготове.

Раз.

За дверью снова грохнул смех, звякнули бокалы.

Два.

В правой руке у меня был «Ремингтон», в левой появился револьвер Готлякова.

Три.

Я ударил в дверь с ноги. Она распахнулась с сухим треском. Мы ввалились в помещение одновременно.

Большая комната. По центру массивный резной стол. На нем бутылки, карты, бумаги, тарелка с заедками. В воздухе витал запах вина и табака.

За столом сидели двое.

Сыч оказался сухим, жилистым, с длинными руками, суровым взглядом и волевым подбородком. Сидел он во главе стола, в жилете поверх рубахи.

Рядом, чуть боком, развалился здоровенный ухарь с тяжелой челюстью и знакомой наглой рожей.

Мишка Колесо. Вот так встреча.

В памяти сразу вспыхнула ярмарка в Пятигорске и Настя Тетерева, которую этот урод тащил за волосы.

Справа стоял стол попроще. За ним сидела четверка крепких людей. На столешнице лежали револьверы. Личная охрана Сыча, не иначе. Среагировали они сразу: начали вскакивать и хвататься за стволы.

Но Ленька оказался быстрее.

Короткая двустволка уже была прижата к плечу. Греков размениваться не стал и ударил дуплетом.

В замкнутом помещении это было страшно.

Картечь на такой дистанции не оставила охране Сыча ни единого шанса. Четверку смело еще до того, как они успели поднять оружие. Их швырнуло назад. Стол тоже пострадал и для посиделок больше не годился.

Дым от выстрела еще не разошелся, а Ленька уже выпустил ружье из рук и потянулся за револьвером.

Запах пороха перебил вино, табак и все прочие ароматы этой малины.

— Сидеть, суки, — тихо сказал я, наводя два револьвера на Сыча и Колесо.

Греков за моей спиной держал свою сторону.

Сыч замер. Рот чуть приоткрылся, глаза прыгали с меня на Леньку, потом на то, что осталось от его телохранителей. Левая рука все еще инстинктивно тянулась под край стола.

Я качнул револьвером.

— Руки на стол, Микола. Без резких движений.

Сыч послушался. На стол легли длинные пальцы с двумя золотыми перстнями.

Снаружи глухо хлопнул выстрел. Потом еще один. Раздался крик и быстро оборвался.

Сыч сглотнул.

— Ты кто такой, твою ж… — выдавил он.

Я не ответил, а перевел взгляд на его собеседника.

Колесо смотрел исподлобья. Казалось, даже через платок, закрывающий мое лицо, он узнал меня.

— Ну здравствуй, Миша, — сказал я. — Давно не виделись.

Глава 9. Конец ватаги Сыча

— Эх, Миша, Миша… Ни дна тебе, ни покрышки, — хмыкнул я, не убирая револьвера. — Ты ведь, паскуда, должен кайлом махать или на веревке болтаться, в лучшем случае. А вместо того сидишь тут, водку хлещешь. Как же так?

Я обернулся, будто выбирал, на что бы присесть, и краем глаза подмигнул Леньке.

Миша этого не заметил. А может, решил, что успеет. Вскочил, роняя стул, правая рука нырнула за пояс, к рукояти револьвера.

Два выстрела Грекова почти слились в один.

Колесо дернуло, словно его дубиной приложили. Он выронил револьвер и рухнул на бок, сбив со стола бутылку. Вино растеклось по полу темной лужей.

Миша заорал так, будто его резали. Да кто бы на его месте спокойно лежал, когда оба плеча прострелены.

— Ну что же ты так, Мишка, неаккуратно падаешь, — сказал я, подходя ближе. — А ежели головой приложишься да убьешься? Кто мне тогда старые долги отдавать будет? Он, что ли? — повернул я голову к Сычу.

Микола ошарашенно переводил взгляд с меня на корчащегося Мишу Колесо. Суровая морда вмиг стала попроще. В глазах появился испуг. Хозяином положения он уже не был и даже не пробовал таковым казаться.

— Руки держи на столе, Микола-Николай, — сказал я. — Захочешь дернуться, вон Мишка расскажет, чем дело такое кончается.

— Ты… ты кто такой? — хрипло спросил Сыч.

— Человек, у которого к тебе появились вопросы.

— Денег хочешь?

— Деньги лишними не будут. Но не в них счастье, Микола. Мне бумаги нужны.

Сыч дернул щекой.

Я двумя пальцами поднял револьвер Миши за скобу и отправил его в карман, а оттуда в хранилище. Потом мы крепко привязали Сыча к стулу, предварительно забрав все оружие поблизости. Сам стул для верности оттащили от стола.

Следом занялись Мишкой. Его тоже связали, перетянув руки выше ран. Не ровен час, скопытится от потери крови, а это пока в мои планы не входило.

— Леня, ружье перезаряди и держи коридор, — сказал я. — Потом тихо глянь, как у наших дела, и возвращайся. Двоих отправь дом прочесать, остальных оставь во дворе.

Греков кивнул, поднял с пола и зарядил двухстволку по новой. После скользнул к двери.

Я повернулся к Сычу.

— Слушай внимательно, Микола. Мне нужны книги, письма, расписки, записи по Кленовскому. Все, что связывает тебя с его благородием. Все, что касается военных обозов, маршрутов, закупок, мзды с купцов и взяток городовым. Где лежит?

— Не знаю я никакого Кленовского. — Сыч нашел в себе остатки наглости.

— Эх, Микола, Микола, — покачал я головой.

Времени терять было нельзя. Бебут на ладонь ушел в бедро привязанного к стулу Сыча.

— Ну как? Память прояснилась? Или помочь еще?

— Не надо! — Сыч захрипел и задергался, скрипя зубами.

— А ты все-таки умный человек, Микола. Давай. Времени в обрез. Найдем мы то, что нужно, так или иначе.

— За что ты со мной так?

— Есть за что. Например, за похищение одной девушки из Пятигорска. Был за тобой такой грешок. Водил ты дружбу с ученым мужем по фамилии Шнайдер, помнишь такого? Бумаги где? Последний раз спрашиваю.

— Все сделал, у них пока тихо, — раздался за спиной голос Лени.

Сыч поморщился и закрыл глаза.

— Под полом, — выдавил он.

— Где именно?

— У печи. Третья доска от угла. Там железное кольцо под сучком.

— Леня.

Греков подошел к печи, присел. Ножом поддел темное пятно на доске. Сучок легко вышел, а за ним показалось железное кольцо.

— Есть, — отозвался Греков.

— Погоди. Не торопись.

Я снова посмотрел на Сыча.

— Микола, может, там сторожок имеется? Ежели самострел окажется или еще чего затейливое, я тебя прямо тут оскоплю. Без раздумий.

Микола сглотнул, скривился и отвернул голову.

— Имеется. Как за кольцо потянете да доску сдвинете, картечь оттуда пальнет.

— Вот видишь, каким умным ты бываешь. Как обезвредить?

— За печью, в дальнем углу, бечевка. Палочка струганая к ней привязана. За нее тяни, и ружье под полом повернется. Стрелять не станет.

— Леня.

— Угу, уже, — ответил тот и нырнул за печь.

Вскоре тайник вскрыли. Мишка Колесо продолжал завывать на полу, так что его пришлось вырубить, чтобы не мешал.

Под полом оказался не ящик, а низкий ларь приличного размера, обитый жестью. Сверху лежали два холщовых мешка, под ними пачки бумаг, перевязанные тесьмой.

Я вытащил первый мешок. По весу сразу понял: деньги. Заглянул, и правда серебро.

Взял верхнюю пачку. Расписки, фамилии с суммами и датами. Похоже, черная канцелярия Сыча и Кленовского. Изучать сейчас было некогда, это уже забота Андрея Палыча.

Глянул дальше.

— Вот оно, — тихо сказал я.

В другой пачке значились даты движения обозов с фуражом и порохом. Для Афанасьева это могло стать ниткой.

— Леня, мешок сюда. Бумаги отдельно. Деньги отдельно.

Греков кивнул и начал укладывать. Я повернулся к Сычу.

— Это все, Микола?

— Все, — прохрипел он, глядя на меня с ненавистью.

— Эх, Микола, Микола… Ничему тебя жизнь не учит.

Я достал бебут и шагнул ближе, глядя то на одну, то на другую ногу бандита.

— Стой, ирод! — быстро затараторил Сыч. — Под лавкой! Еще под лавкой у стены. Там еще одна ухоронка. И в спальне еще…

— Где?

— В спальне, за печной стеной. Там камень вынимается. Сторожка нет.

— Добре, сейчас глянем.

Всего в тайниках Сыча мы отыскали почти два мешка разных бумаг. Часть определенно имела отношение к Кленовскому. Что там в них и как именно это использовать, пусть Афанасьев разбирается. Денег и ценностей тоже хватало: серебряные рубли, империалы, кредитные билеты. Общей суммой примерно на три тысячи рублей. По нынешним меркам деньги огромные.

Отдельно шла ювелирка, часы и три закладные на дома в Ставрополе. Их отдам Афанасьеву. Может, пригодятся, так-то тоже зацепка.

Деньги и ювелирку я убрал в сундук-хранилище. В отдельный мешок отложил тысячу рублей для Андрея Палыча: на служебные нужды или на личные, пусть сам решает. Жалование у него небольшое, других доходов нет, а лишними такие деньги точно не будут.

Что с бою взято, то свято. Да и болтать обо всем этом мы не собирались. Лучше бы вообще никто не узнал, что произошло этой ночью на малине Сыча. Хотя рыть станут крепко, как только интересанты поймут, что их за жабры взять могут.

Семен и Данила вошли помочь.

— Так, братцы. Всех, кто без сознания, перетаскиваем во флигель. Не должны они нас запомнить. Если в себя приходят, не тушуйтесь, добавьте еще, чтобы крепче спали. Всех, кто ночь не пережил, тащим сюда, к хозяину дома.

Я огляделся, прикидывая, что еще упустили.

— Мешки вытаскиваем, заберем с собой. В конюшне денники откройте. Мало ли, огонь туда перекинется.

— Понял, — сказал Семен.

Они с Данилой подхватили мешки и вышли.

— Леня, покарауль этого, — кивнул я на Сыча. — А я еще кое-что гляну.

В спальне Миколы я провел рукой по толстому подоконнику и заметил сбоку щель. Поддел ножом, и подоконник стал отходить в сторону. Хитро Сыч нычку устроил.

В нише лежала жестяная коробка. В ней паспорта, подорожные, пустые бланки с печатями, несколько чужих документов и маленькая записная книжка в кожаном переплете. Убрал все и махнул рукой. Хватит на сегодня.

***

Мы ушли так же незаметно, как и появились. Во время штурма снаружи парням пришлось пару раз выстрелить, но никто не подоспел. На окраине Ставрополя их точно слышали. Видать, слава у этого места была нехорошая, и люди привыкли не соваться лишний раз.

Двигались через пустырь молча. Несли два мешка с бумагами для штабс-капитана. Когда отошли от дома версты на две, я остановился на пригорке и обернулся.

Вдалеке поднималось пламя, скрывая все, что мы успели натворить этой ночью. Во флигеле остались связанные бессознательные бандиты. Если очнутся, толком о нападавших ничего сказать не смогут. Сыча и Мишку Колесо перед уходом я пристрелил. Сначала хотел разговорить старого знакомца, но потом махнул рукой и просто нажал на спуск.

— Хорошо горит, — глухо сказал Данила.

— Горит, Даня, горит.

Я смотрел на пламя и надеялся, что все это было не зря. Что куча документов с сычевской малины даст Палычу козыри против Кленовского. Глядишь, возьмет он того за жабры. А лучше законопатит куда-нибудь подальше. Но тут мы уже повлиять ни на что не сможем.

Мы направились к небольшой речке, скорее ручью, в трех верстах от Ставрополя. Там нас дожидались вещи. Там же дождемся и утра.

Появляться на постоялом дворе в таком виде всей толпой ночью, да еще с мешками, мог только отбитый наглухо. Так что скоро мы уже плескались в холодной воде ручья.

Отмылись как могли и переоделись в сухое. Тряпки, в которых ходили к Сычу, прикопали тут же, в сыром песке.

— Поснедаем немного, братцы.

Достали сухари, вяленое мясо, несколько луковиц и пару больших пирогов, купленных еще вчера. Горячего хотелось зверски, но разводить костер было бы глупостью. Пожевали и так.

Я поглядывал на парней. Это дело не походило на прежние. Бой в горах с абреками или с разбойниками на дороге это одно. Другое, штурм дома в столице губернии. По лицам видел, что они и сами переваривают произошедшее. Разбор полетов устроим потом.

— До рассвета сидим здесь. По очереди можно подремать. Ленька первый в охранении со мной. Остальным спать. Через два часа поднимем Васятку и Гришату.

— Да я не… — начал было Васятка.

— Спать, сказал. Завтра тоже день непростой. Нечего носом клевать.

Когда небо посерело, мы поднялись, умылись в ручье и, подхватив мешки, отправились на постоялый двор. Разделились по парам и заходили в Ставрополь с разных концов, чтобы не привлекать внимания большой группой одинаково одетых казачат.

Мы проскочили к себе незамеченными. А может, Владимир Тимофеевич просто не стал показывать, что нас видел. Почти сразу спустились в зал и сели за стол, уплетать горячую кашу с чаем.

Еще в комнате я распределил дела на день. Леньке велел остаться старшим, почистить оружие и отсыпаться. Васятку и Гришату оставил с ним. Ходить по городу до нашего возвращения запретил.

— Сема, Даня, мешки берем и к Андрею Павловичу.

До дома штабс-капитана добрались без приключений. Город уже проснулся и постепенно набирал обороты шумного дня.

Сидевший за большим рабочим столом штабс-капитан Афанасьев поднял голову, когда мы вошли в его кабинет. На столе лежали бумаги, стояли чернильница, песочница и нетронутая чашка чаю.

— Григорий, — произнес он и медленно встал.

Два мешка легли перед столом. Афанасьев перевел взгляд с них на меня.

— Все получилось?

— Получилось, Андрей Палыч, получилось.

Он не улыбнулся. Наоборот, будто весь подобрался.

— Сыч?

— Он больше никому не помешает.

Афанасьев прикрыл глаза на пару секунд. Лишнего выспрашивать не стал. Понял и без слов.

— Вас кто-то видел?

— Те, кто мог опознать, уже догорают. Пожар случился у Миколы. Видать, керосинку случайно уронил.

Он нахмурился, вздохнул, развязал один мешок и вытащил пачку документов. Стал перебирать расписки одну за другой, потом задумался.

— То, что нужно? — спросил я. — Мы там все перерыли. Несколько ухоронок было.

— Похоже, оно, — не поднимая глаз, ответил штабс-капитан. — Но надо сначала все разобрать, изучить и понять, чему ход дать.

— Андрей Палыч, может, чаю? — заглянула в дверь Марья.

— Если можно, напоите братьев Дежневых, а нам сюда чайку, — опередил я Палыча. — Сема, Даня, дождитесь меня в гостиной.

Братья вышли, а я, подмигнув Афанасьеву, придвинул стул ближе к столу.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Надеюсь, Кленовский после такого не устоит. Или хотя бы сильно пошатнется.

— Только осторожнее, Андрей Павлович. Рыть они землю носом станут. Думаю, уже сегодня начнут.

— Поверь, Гриша, я это понимаю.

— И еще, Андрей Палыч… Что с бою взято, то свято.

Я достал из-за пазухи плотный сверток и положил на край стола.

— Что это? — Афанасьев сразу нахмурился.

— Деньги. Тысяча рублей. Из сычевского добра.

— Убери сейчас же, Гриша.

— Бросьте, Андрей Палыч. Вы же не на новую шубу их потратите. Жалование у вас небольшое, богатых поместий нет, а жить на что-то надо. И на служебные дела пустите без лишнего отчета.

Он замолчал.

— Деньги грязные, может, даже кровью замараны. Но на доброе дело пустить их не грех. Вон школу в Волынской помните? Она тоже не на пустом месте появилась. Берите, не обижайте.

— Хорошо, Гриша. Спасибо.

Афанасьев потер переносицу и убрал мешочек в выдвижной ящик стола. Потом снова посмотрел на мешки.

— Мне понадобится время, чтобы все разобрать. Думаю, придется людей подключать, иначе быстро не выйдет.

— Тогда мы пойдем. Я еще по светописи хотел закупиться, пока день не пропал.

— Верно. Ты ведь за химией приехал. Адреса-то помнишь?

— Помню. На память, Андрей Палыч, не жалуюсь.

Он подошел и обнял меня.

— Спасибо тебе.

Мы распрощались. Дежневы к этому времени успели умять полтарелки Марьиных пирожков.

— Пора, братцы. Дел у нас еще невпроворот.

Вернулись на постоялый двор. Ленька чистил пострелявший ночью коуч-ган, Васятка свой револьвер, а Гришата клевал носом над ветошью.

— Все тихо, парни?

— Угу. Мы как мыши под веником сидели, — ответил Ленька.

— Добре. Если отдохнуть успели, пошли по базару пройдемся, а потом по аптекам. Химии для светописи много надо.

На базаре управились быстро. Я заранее велел ртами не зевать у каждого прилавка. Алене взял отрез ситца и красивые нитки. Машке ленты и пару пряников. Дедушке табачку духовитого, заморского, если приказчик не набрехал. Всему нашему табору набрали безделиц по мелочи. Но пара часов все равно на это ушла.

Дальше двинули по адресам. Первым был аптекарь: сухой старик в клетчатом жилете. Сперва тот глядел недоверчиво. Но когда я спокойно перечислил нужное словами из его епархии, уважения в глазах аптекаря прибавилось.

Взяли ляпис, то есть азотнокислое серебро, йодистый калий, бромистую соль, железный купорос, уксусную кислоту и серноватистокислый натр для закрепления. Коллодий пришлось брать в другой аптечной лавке. Там же добыл серный эфир и крепкий спирт. Склянок вышло много, пришлось нанять пролетку. На ней и катались.

— Как же, Гриша, мы все это верхами до Волынской довезем? Побьем ведь или разольем, — спросил Васятка, оглядывая покупки.

— Нам с оказией доставят. Не переживай. Только до постоялого двора довезем, а там уже заберут.

Сверх того, прикупил темные склянки, фильтровальную бумагу, пару фарфоровых чашек, воронки, маленькие весы с гирьками и красное стекло для фонаря. Нашлись и стеклянные пластины, на вид лучше прошлых. Как первую карточку сделаем, тогда точно скажу.

К вечеру устали. Поползать пришлось немало, да и ночные похождения еще не отпустили. Занесли все в мою комнату, а когда парни вышли, я переправил покупки в сундук-хранилище. Васятка с перевозкой прав был: расколотили бы как пить дать половину.

Вечерять сели за дальним столом. Горячие щи, густая каша и курица, целиком запеченная на большом блюде с зеленью, очень нас порадовали.

Я откинулся к стене и вспомнил первый приезд в этот город. Вернее, как меня после истории с сынком губернатора в участок повели. Тогда мне только тринадцать было, и деда еще хотели к ответственности привлечь.

— Чего улыбаешься? — спросил Семен.

— Вспомнил, как меня в Ставрополе один раз арестовали.

Даня подавился квасом.

— Тебя?

— Угу. Случайно повздорил с сыном губернатора.

— Чего? Ты сына губернатора того… — выпучил глаза Васятка.

— Ой, Вася, язык у тебя как помело. Слышу звон, да не знаю, где он. Живее всех живых сынок тот.

Ребята дружно рассмеялись, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял тот самый пузатый городовой Пантелей. Рядом с ним его товарищ, жилистый с седой щетиной и прищуром. Вот только вошли они не одни, а держали с двух сторон здоровенного гусака. Где такого только нашли?

— Держи крепче, Пантелей! — рявкнул жилистый. — Это вещественное доказательство!

Гусь с такой формулировкой был не согласен. Дернулся, хлопнул крыльями, вывернулся из рук и полетел прямо на наш стол.

Все смешалось в одно веселое безобразие. Птица, ушедшая от пленителей, бешено носилась по залу, опрокидывая кружки и тарелки крыльями. Вес летать ей не позволял, зато быстро бегать и создавать хаос никто запретить не мог.

Пантелей поднял глаза, прищурился и, кажется, забыл про гуся. Даже рот приоткрыл.

— Прохоров? — выдавил он. — Неужели ты?

— Я, господин городовой, — улыбнулся ему и поставил кружку на стол. — А гуся я не брал. Он от вас сам утек.

Глава 10. Новости о Рубанском

— И как ты тут очутился? — Пантелей все еще не хотел верить своим глазам.

— Как-как… ногами пришел, господин городовой, как еще? — улыбнулся я.

За нашим столом кто-то хмыкнул. Кажется, Васятка, но я не обернулся, только взглядом указал Пантелею на его товарища.

— Вы лучше за ним приглядите. А то он сейчас вашего гуся угробит.

Жилистый как раз наклонился к лавке, под которую забился пернатый разбойник. Гусь сидел, вытянув шею, и смотрел на полицейского.

— Ах ты, скотина, — прошипел тот и протянул руку.

Гусь оказался не робкого десятка. Издав воинственный крик, он бросился в атаку. И метко щипнул обидчика аккурат под глазом.

Жилистый взвыл, отшатнулся и задом опрокинул стол за своей спиной.

— Глаз! Мать честная, глаз! — схватился он обеими руками за лицо.

Пантелею вмиг стало не до меня.

— Да стой ты! Руки убери! — кинулся он к товарищу. — Не три, дурень, хуже сделаешь!

Гусь спокойно выбрался из-под лавки и важно двинул вдоль стены. Из коридора выскочили Владимир Тимофеевич и Антон с полотенцем. Хозяин застыл, глядя то на полицейского, то на гуся.

— Господи помилуй, — всплеснул он руками. — Что творится-то?

— Чистой воды нужно, — сказал я, поднимаясь. — И тряпицу. Промыть надо. Глаз вроде на месте.

Пантелей покосился на меня с подозрением, но спорить не стал. Жилистый подвывал, ругался сквозь зубы и все норовил растереть поврежденное место.

Антон принес воду. Владимир Тимофеевич сам сунул пострадавшему мокрую тряпку.

— Держи, болезный.

Я подошел ближе. Веко налилось краснотой, слезы текли ручьем, но сам глаз, слава Богу, был цел. Неприятно, больно, зато глаз никуда не делся, поболит и пройдет.

— На месте, — сказал я. — Промоете, холодное приложите и повязку на денек-другой. А лучше к доктору поскорей.

— Вот же напасть, — тяжело вздохнул Пантелей и подхватил товарища под локоть. — Пошли. До участка доберемся, там уже и разберемся.

— А гусь? — спросил хозяин.

Пантелей глянул на птицу, но так ничего и не ответил. Повел раненого к выходу.

Когда дверь за полицейскими закрылась, Владимир Тимофеевич остался посреди разгромленного зала. Развел руками и посмотрел на гуся.

— И чего мне с тобой теперь делать, разбойник?

— А может, супец сварганим? — хохотнул Васятка.

Остальные тоже заулыбались. Я пытался удержаться, но гусь мимоходом вытянул шею к Тимофеевичу. Хозяин шарахнулся назад. Тут уж нас прорвало, и мы дружно начали хохотать, не сдерживаясь.

Владимир Тимофеевич хотел было что-то нам высказать, но дверь снова открылась. В зал вошел мальчишка, огляделся и шагнул к нашему столу.

— Григорий Матвеевич Прохоров здесь имеется?

— Здесь, — ответил я. — Чего надобно, малец?

Тот вынул из-за пазухи сложенную бумагу.

— От штабс-капитана Афанасьева. Велено передать лично в руки.

Я взял записку. Почерк Андрея Павловича узнал сразу.

«Гриша, если время позволяет, прошу зайти ко мне сегодня или завтра с утра. А.А.»

— Давно велели передать? — поднял я глаза на посыльного.

— Да перед тем еще, как стемнело, так и послали меня, — ответил мальчишка. — Только я вас сперва у аптекаря искал, потом у торговых рядов, да там уж не торгуют. А потом уж сюда побег.

— Добре, благодарствую, — протянул я ему пятачок.

— Мы с тобой? — спросил Семен.

— Нет. Один съезжу. Отдыхайте, братцы.

— А если дело серьезное? — спросил Данила.

— Если что, обернусь за вами, не переживайте. А пока доедайте и спать идите.

Я вышел, оставив товарищей. Остановил извозчика и приказал отправиться по нужному адресу.

Минут через десять я уже поднимался на знакомое крыльцо. Постучал прикрепленным на двери специальным молоточком. Отворила Марья и пригласила в дом, сообщив, что Андрей Павлович спать не ложился и меня ожидает.

Женщина проводила меня до самого кабинета. Я собрался постучать, но Афанасьев, наверное, уже слышал наши голоса и шаги, потому из-за закрытой двери донесся его голос:

— Входи, Гриша!

Штабс-капитан сидел за столом. Перед ним горела керосиновая лампа, вокруг лежали бумаги, исчерканные черновики и даже карта Ставрополья.

Под глазами у Андрея Павловича я разглядел тень усталости, зато взгляд у него оставался довольным.

Увидев меня, Афанасьев отодвинул бумаги и поднялся навстречу.

— Гриша! Ну ты прыткий! Вот уж не думал, что так быстро доберешься.

— Опять что-то стряслось? — спросил я, тревожно приподняв бровь.

— Садись, садись. Ничего такого не случилось, не нервничай.

Он прошелся по кабинету, вытягивая вверх голову и спину, будто засиделся и тело требовало разминки. Потом остановился у стола и хлопнул ладонью по пухлой папке с бумагами.

— Похоже, мы его прихлопнем, Гришка!

Я улыбнулся. Видать, очень уж не терпелось Андрею Палычу поделиться новостями, раз дернул меня на ночь глядя.

— Кленовского, черта этого канцелярского прихлопнем, — Афанасьев улыбнулся по-мальчишески. — Не завтра, конечно. Но такие его схемы отыскались, Гриша, закачаешься! Сыч, купцы, городовые, подложные донесения, сведения по обозам. Еще не все разобрал, но уже вижу, за что будем тянуть.

— Добре. Значит, все не зря было.

— Не зря, конечно, — подтвердил он. — А я перед тобой извиниться должен.

— За что это, Андрей Палыч?

— Да я с этим чиновником уже ничего вокруг не замечаю. Оскомину паскуда набил. Ты пришел, помог мне сразу дело важное провернуть, а мы толком и не поговорили. Будто свет клином на Кленовском этом сошелся.

Он сел и потер переносицу.

— Есть что тебе рассказать по старым делам. Да и от тебя хотел услышать, что у вас в Волынской. Столько времени прошло, а я…

— Пустое, Андрей Палыч. Знаю, как вы к службе относитесь, потому никаких обид.

В дверь постучали. Марья вошла с подносом. На нем стояли чайник, две чашки и большой пирог с капустой, такой румяный, что у меня сразу проснулся аппетит.

— Рассказывай, Гриша, что у тебя за это время произошло?

Я откусил пирога. Хорош, зараза.

— Осенью, значит… Подарил мне господь воочию увидеть нашего государя Императора.

Афанасьев отставил кружку, глянул с интересом:

— О как, своими глазами видел? И что, близко удалось подойти?

— Не, не очень. Только издали видал… — махнул я рукой. — Ну что сказать… Государь как государь. Похож на себя, как на рубле серебряном профиль. Не менее величественный, чем на портретах рисуют. Статный, держится уверенно. Он на встречу с горскими старшинами тогда приезжал, разговоры там вели непростые.

Я коротко рассказал про наше осеннее путешествие, про трудные перевалы и встреченных людей. Излишне подробно не расписывал. Андрей Палыч слушал внимательно, иногда задавал вопросы.

— Это все новости? — спросил он, чувствуя, что я не все сказал и словно бы подначивая продолжить.

Я повертел чашку в пальцах и улыбнулся проницательности штабс-капитана. Молодец, Андрей Палыч, тонко чувствует людей.

— Не все, Андрей Павлович… Вскоре после того, как на государя поглазели, случилась у нас история с секретным обозом Рубанского.

Афанасьев сразу стал серьезным, глаза его чуть сузились:

— С этого места подробнее, Гриша…

— Узнал я, что Рубанский собирается абадзехам оружия продать. Причем не только ружья, но даже о пушке шла речь. Вот и захотел я графа вывести на чистую воду. Подловить его людей с поличным так сказать. Арестовать и предоставить потом на суде в качестве свидетелей. Получить прямые доказательства государственной измены.

— Кажется, я понимаю, о каком обозе речь, но до конца не уверен… — нахмурился Афанасьев. — Не тот ли это обоз, при нападении на который пристрелили губернского прокурора Солодова?

— Он самый, Андрей Палыч…

— Вот так да! Удивил, Григорий… Расскажи-ка ты мне об этом подробней, пожалуйста. Что там случилось-то на самом деле?

— Вышло все не так, как хотелось бы, Андрей Палыч, — вздохнул я печально. — Абадзехи пришли встречать обоз, а Солодов со товарищи, как оказалось, ничего горцам отдавать не собирались. И даже оружия на продажу с собой не привезли, за которое их можно было бы потом обвинить. Наоборот, хотели кое-что забрать. Тогда настоящая бойня вышла.

— Что хотели забрать-то?

— Так старинные шашки с клеймами. Вы ведь, небось, знаете, что Рубанский несколько лет за ними гоняется. Может, и не только по Кавказу.

— И чем кончилось?

— Бойней и кончилось, говорю же. У Солодова в телегах сидели вооруженные люди, да и сами горцы пришли не с пустыми руками. Остап Ворон, как оказалось, должен был заключить сделку с Солодовым, да в последний миг устыдился и передумал. Не стал играть под чужую дудку, не захотел шашки отдавать и друзей предавать. Ну и началась мясорубка. Сам Солодов в ней не выжил.

Афанасьев долго молчал, размышляя над услышанным.

— Да, про убийство Солодова во время нападения абадзехов на обоз я, конечно, слышал, — сказал он наконец. — Но даже подумать не мог, что эта история имеет отношение к тому, о чем ты сейчас рассказываешь.

— И хорошо, что не думали, Андрей Палыч. История больно нехорошая вышла. Надеюсь, к ней нас никто привязать не догадался. Там и казаки были, и жандармы, погибло много народу, и далеко не все негодяи. Солодов использовал их втемную. Не окажись мы там, может, у него бы все и сладилось. Но мы сами еле ноги унесли.

— А Остап этот ваш, что с ним стало?

— Вот как раз с той поры он и перестал быть «нашим». Он хоть предательство свое кровью искупил, а за то я его простил и отпустил, однако после подобных выходок в наши ряды человеку путь заказан. Где он теперь я не знаю. Слыхал, что калекой стал, но выжил, остался с абадзехами. Но вроде как с русскими не воюет, а в Турцию собирался перебраться.

Я замолчал, отхлебнул уже остывшего чаю.

— Да, Гриша… Дела-а-а… — протянул Андрей Павлович. — То, что Солодов, этот продажный приспособленец, погиб, признаться, мне ничуть не жаль. Для нашего дела это не самая плохая новость. Но черт с ним, с Солодовым. У меня для тебя тоже кое-чего рассказать имеется про нашего старого знакомого. По графу Рубанскому новостей изрядно накопилось.

Я насторожился, глядя вопросительно на штабс-капитана.

— Алексея Лагутина, Гриша, нашли.

— Что значит нашли, Андрей Палыч?

— Вернее, нашли не его самого, а тело.

Аппетит вдруг пропал, я отложил пирог на блюдце и стал слушать.

— Я по своим каналам почти весь его путь отследил до Санкт-Петербурга, куда он так и не добрался. Ехал под чужой фамилией, по липовым документам, которыми я его снабдил. Он должен был доставить компромат на графа Рубанского… — Афанасьев постучал пальцем по блюдцу с пирогом. — Но видишь, не судьба. У железнодорожной насыпи нашли тело Лешки. Даже липовые документы ему не помогли.

Он помолчал, будто снова прокручивал в голове эту дорогу Алексея.

— У него было несколько пересадок. После одной след оборвался. На конечной станции Леша Лагутин так и не вышел. Долго искали, кучу запросов я сделал. В Петербурге начальство мое те бумаги очень хотело получить на руки. Рубанский ведь не только тут наследил, в столице у него покровители крепко сидят, вот там и идет борьба, так сказать, в верхних эшелонах.

— Да как же так, Андрей Палыч? Алексей Лагутин калач тертый. Под прикрытием столько у этого графа работал, а тут…

— Ну и на старуху бывает проруха. Рубанский тоже ведь не прост. Люди нужные у него много где имеются. Вот как-то сволочи и вышли на него.

— То есть прямо у путей нашли?

— Да. Между двумя станциями. Подключали станционных смотрителей, путейцев, жандармов. Тело долго пролежало, разложиться успело. Опознали по тем самым липовым документам. Судя по всему, его прирезали в вагоне и сбросили на ходу.

— Закололи?

— Похоже… — вздохнул штабс-капитан. — Документов с компроматом на Рубанского при нем, конечно, уже не было. Думаю, они продолжили путешествие в том же поезде, только уже в других руках.

— Значит, Андрей Палыч, — спросил я глухо, — с Рубанским мы снова вернулись туда, откуда начинали? И у нас опять ничего против этого супостата нет. Все графу сходит с рук, как с гуся вода?

— Мы не справились, Гриша. Это правда. Особенно Лешку Лагутина жалко. Но… — Афанасьев вдруг недобро усмехнулся. — Бог Рубанского покарал и без нашего участия. А перед тем еще и справедливость, воплощенная в одну милую барышню.

Я почувствовал, что догадываюсь, о какой барышне сейчас пойдет речь. Но все-таки переспросил:

— И что ж за милая барышня?

Афанасьев заулыбался, наблюдая за моей реакцией. Выдержал многозначительную паузу и только потов выдал:

— Наталья Алексеевна Загорульская!

Он даже легонько подмигнул, давая понять, что в курсе того, насколько хорошо я знаком с этой девушкой.

— Вы-то откуда…

— Служба у меня такая, Гриша, — мягко перебил штабс-капитан. — Но сейчас не об этом. Так вот… Старому пройдохе девица понравилась весьма сильно. Не знаю, способен ли граф на какие-то чувства или просто хотел обладать красивой вещицей в своей коллекции и воспринимал девушку именно таким образом… Скорее второе, конечно. В общем, как бы там ни было, свадьба сорвалась, потому что Наталья отколола номер.

— Какой еще номер?

— Для начала изобразила тайную любовь с каким-то отставным офицеришкой. Не думаю, что там было что-то настоящее. Скорее сестры устроили представление для тех, кто следил за Наташей. Ночью Наталья перед окнами красовалась, а офицер с цветами круги нарезал. Наталья специально оставляла ему письма, давала повод для сплетен. То есть вместе с сестрой они инсценировали, будто девица уже тайно обещана другому человеку.

Я невольно хмыкнул. Вот ведь молодчина Наташа! Только на вид хрупкая девушка, а характер у нее твердый, это было сразу видно. А вдобавок рядом с ней еще Даша была, тоже черт в юбке. Вдвоем они могли напридумывать многое, девушки ведь современные, «эмансипэ»!

— Но, как я понимаю, Рубанского это не остановило? — сгорая от нетерпения, я жаждал продолжения истории.

— Конечно, не остановило, он не из тех, кто быстро сдается и отступает. Но раздражался он знатно. Одно дело жениться на барышне из хорошей семьи, другое — собирать сплетни и становиться посмешищем в свете. Долго терпеть он такое не мог.

— Наверное, что-то случилось с тем офицером? — предположил я.

— В точку, Гриша! Молодой человек попросту исчез. Может, деньги у графа взял и уехал, если умный оказался. А может, лежит где-нибудь в яме с заточкой в печени. С графом Рубанским никакому исходу не удивлюсь.

Я вспомнил письмо от Даши, когда она просила помочь сестре, а я отказал, и меня передернуло от стыда. Если бы тогда рванул в Ставрополь, на месте этого офицера мог бы быть я. Купить меня графу не удалось бы, а значит пришлось бы здесь войну устраивать. С неизвестным исходом и кучей новых проблем для всех участников истории.

— Потом Наталья Алексеевна ударила в другое место, — продолжал с удовольствием рассказывать Афанасьев. — Пустила слух, что в их роду имеется дурная наследственность. Припадки, умопомешательство, внезапная смерть младенцев мужского пола. Мол, потому у Загорульских и нет сыновей — рождаются они, но долго не живут.

— Смелая, — улыбнулся я.

— Отчаянная, — поправил Афанасьев. — Берегов она уже не видела. А Рубанский, видимо, хотел наследника, потому как начал расспрашивать о родовом проклятье и дурной наследственности Алексея Владимировича Загорульского. Тот все отрицал, уверял, что дочь, сумасбродная девчонка, врет ему назло. Граф почти успокоился, но и тут девица показала себя смекалистой и с выдумкой, как у настоящего сотрудника тайной полиции.

— Что еще-то?

— Узнала, что у Рубанского есть свой священник. Давний, прикормленный, к которому он давно ходит. Вот Наташа взяла, да и пошла к этому попу на исповедь.

Я не удержался и криво улыбнулся.

— Какой поп, такая и исповедь?

— Примерно так она, наверное, и решила. Такому подонку продажному на исповеди не грех наврать с три короба, — усмехнувшись, кивнул штабс-капитан. — Так вот на этой якобы исповеди рассказала она попу про наследственную болезнь и страх погубить будущего мужа. И то, что нельзя скрывать от жениха такую беду. Она вроде как попробовала рассказать правду, а папочка ей запретил языком молоть. А ей так доверчивого графа жалко!

Афанасьев не выдержал, хохотнул. Я тоже поддержал, широко улыбаясь.

— Поп, разумеется, донес хозяину, как и всегда ранее доносил. После этого Рубанский сам расторг помолвку.

— Ох, Загорульский, думаю, гневался на такие выкрутасы дочери!

— А то, как же! Вышел батеньке Загорульскому большой облом с деловыми планами и выгодой от женитьбы дочери. Да и позор семье, как ни крути. Здесь, в Старополье, они уже никак не могли оставаться. Пришлось уезжать в Подмосковье с позором, — закончил Афанасьев.

После хороших новостей о Наташе меня немного отпустило. Я с удовлетворением понял, что насчет судьбы Наташи все сложилось для меня наилучшим образом. У нас ничего бы не вышло все равно, но и знать, что Наташа — жена Рубанского было бы тяжко. Особенно помня, что ее сестра просила помощи против этого брака, а я отказал.

— Но сорвавшаяся женитьба — это не главная проблема Рубанского, — продолжал Афанасьев. — Просто мне почему-то казалось, что эта история тебе была бы интересной, вот я и рассказал…

Произнеся это, Андрей Павлович хитренько улыбнулся.

Я посмотрел на него и покачал головой. Вот ведь проныра. Прознал-таки и про Загорульскую, и мое к ней отношение. Может, и про письма знал. Хорошо, конечно, что мы со штабс-капитаном союзники.

— Помнишь, Гриша, в начале этой истории я сказал, что Бог покарал Рубанского? Ну так речь отнюдь не про сорвавшуюся свадьбу.

— Возникли и другие проблемы у графа, посерьезнее этой? Не томите, Андрей Палыч, рассказывайте!

— Еще как «посерьезнее»! — Афанасьев даже вздернул вверх палец, подчеркивая важность того, что сейчас сообщит. — Дело в том, что жить Рубанскому осталось считанные недели, если не дни. Возможно, пока мы тут разговариваем, он уже испустил дух.

— Что?! — не поверил я своим ушам. — Болезнь?

— Да. Зимой этой врачи обнаружили у Рубанского карциному. Рак, если по-простому сказать. Угас граф буквально за пару месяцев. И тут уж никакие лекарства и никакие деньги не помогут.

Афанасьев перекрестился:

— Неисповедимы пути Господни и справедлив Промысел Божий…

Глава 11. Сходка наследников

Я сидел и переваривал услышанное от штабс-капитана. В голове не укладывалось: враг, который столько времени то и дело наступал мне на пятки, теперь находится при смерти. К нему оставалось много вопросов. В первую очередь — про шашки моего пращура, за которыми граф охотился так упорно, будто без них и жить не мог. Успел ли он за эти годы прибрать к рукам какие-нибудь звериные клинки? Что станет с ними после его смерти? Это тревожило сильнее всего, но спросил я пока о другом.

— Андрей Павлович, — сказал я, отставляя чашку, — если графа не станет, что тогда? В наших краях потише сделается? Или, как говорится, свято место пусто не бывает?

Афанасьев не сразу ответил. Покрутил в пальцах карандаш, посмотрел на карту Ставрополья.

— К сожалению, ты прав, Гриша. Об этом я и хотел сегодня поговорить, когда тебя позвал.

Он наклонился к карте, ткнул карандашом в Ставрополь, потом в Пятигорск и провел к Георгиевску.

— Рубанский держал вокруг себя многих и многое. Были у него и дела чистые перед законом, были и темные. Поставки, фураж, подряды, перевозки по трактам, городские скупщики, шинкари, часть купцов. Где можно было получить барыш, там он и сидел. Пока граф был в силе, все эти люди ему в рот глядели. Без его одобрения новое дело начинать побаивались.

— А теперь старый паук сдохнет, и паутина без хозяина останется, — поддержал я. — Может, даст бог, истлеет и развалится?

— Не развалится. Поменяет хозяина. Вернее, уже начинает менять.

— Так быстро? Рубанский же пока даже не помер.

— Люди, что на верху подобных дел стоят, медлить не любят. Хоть Рубанский еще дышит, а к его наследству уже тянутся чужие руки. И наследство его не столько деньгами меряется и даже не доходным имуществом, сколько связями и властью. Вот за них-то и начинается борьба.

— Охотники уже известны?

Афанасьев коротко улыбнулся и сразу посерьезнел.

— А то как же! Через две недели, Гриша, должна состояться тайная встреча. Неофициальная, разумеется. По слухам, там будут говорить о новом устройстве края уже без Рубанского.

— Прямо благодетели земли Кавказской, — хмыкнул я.

— Заметь, самого графа туда даже не пригласили. Значит, списан со счетов окончательно.

— Вот оно как. Может думают, что он даже эти две недели уже не протянет…

Я откинулся на спинку стула и потер лицо ладонью. В голове всплыла сцена из кинофильмов в другой жизни: прокуренная комната, тяжелые шторы, умирающий крестный отец мафии на подушках, а вокруг вежливые люди с пустыми глазами и скорбными лицами. Авторитет еще дышит, а воронье уже слетелось делить то, что останется после него.

Я снова посмотрел на карту. Черные точки возле дорог. Маленькие крестики у Ставрополя и Пятигорска. Тонкие карандашные линии между ними.

— Вот бы накрыть такую сходку! — выпалил я неожиданно прилетевшую в голову идею. — Всех разом прихлопнуть. Наш край они, видите ли, делить собрались.

Афанасьев вдруг захлопал в ладоши, аплодируя моему предложению. Я даже вздрогнул от неожиданности, а штабс-капитан рассмеялся, увидев мою реакцию.

— Вот! Именно эта мысль, Гриша, мне тоже не дает покоя. Но с этим делом имеются сложности… — улыбка тут же сошла с его лица.

— Беда в том, что все эти паразиты, которые там соберутся, перед законом чисты. Якобы уважаемые люди, как ни крути.

— Но мы-то знаем, как оно всё обстоит на самом деле, — не отступал я от задуманного.

— Знать мало. Ты и сам, Григорий, должен это понимать. Нет у меня ни полномочий, ни оснований на задержания. Попру сам, без дозволения начальства — меня же первого от работы отстранят. И по закону будут правы. Я сейчас не за свой пост переживаю, если что, а за дело наше. Ты ж меня знаешь…

Я печально кивнул, выражая понимание. Но сдаваться все равно не собирался.

— А что, если… — не договорив, я сделал характерный жест, проведя рукой по горлу.

— Не те нынче времена, Гриша. Про ликвидацию даже думать нечего. Да и охочих до подобного дела днем с огнем не сыщешь.

Говорил Афанасьев вроде бы уверено, только глаза его в тот момент были лукавые. Словно сам стеснялся произнести то, что уже вертелось у нас обоих на языке. Прикидываться непонимающим я не стал.

— Андрей Палыч, напрасно что ль мы моих башибузуков столько времени гоняли? Неужто только полосой препятствий всё и закончится? Вы ведь помните, о чем мы говорили перед созданием отряда. С Сычом ребята отработали как надо, опыта набрались. Почему теперь следующее доброе дело не сделать?

Андрей Павлович поморщился, но я видел, что не слишком искренне. Скорее уж ради приличия решил поломаться.

— Ты понимаешь, Григорий, что предлагаешь? Там не разбойники с большой дороги соберутся.

— Понимаю. Формально дело незаконное. Только перед Богом, думаю, мы будем чисты. Если избавить нашу землю от тех, кто ворует из казны, продает оружие горцам, покупает чиновников и держит преступные низы городов, дышать в крае станет легче. Государству от этого тоже одна польза. Конечно, на их место придут другие, но не сразу. Давайте, Андрей Палыч, вскроем этот гнойник и прихлопнем всех разом.

— М-да… — протянул Афанасьев задумчиво.

— Только с умом, а не с наскоку, — поспешил я развить мысль. — Если они соберутся и договорятся, вместо Рубанского получим нового главаря. Может, еще хуже прежнего. И все начнется сначала.

Афанасьев все никак не мог решиться, я зашел с другой стороны:

— Я же не прошу вас приказ отдавать. Вы ничего мне не велели и не поручали. Просто рассказали, что знаете. А уж что с этим знанием сделает Григорий Прохоров со своими казачатами, будет на моей совести.

Я чувствовал, что сопротивление Андрея Павловича становилось все слабее.

— Гриша, они дети… — без особой уверенности вяло возразил он. — Да и маловато вас для такой операции…

— Эти «дети», Андрей Палыч, уже видели кровь, теряли матерей и отцов, вытаскивали товарищей из беды. Не сравнивайте их с домашними мальчишками-гимназистами.

Афанасьев еще какое-то время смотрел на меня. Потом выдохнул, окончательно решившись, и придвинул к себе папку.

— До той встречи, как я говорил уже, около двух недель. Время есть, но его мало.

Я кивнул.

Он развернул карту так, чтобы мне было лучше видно.

— Смотри сюда. Место отдаленное. Это поместье между Ставрополем и Екатеринодаром. Не у самого тракта, но подъезды туда хорошие. Принадлежит купцу первой гильдии Игнатию Лукьянову. Сейчас он один из главных партнеров Рубанского и в то же время его первый конкурент в регионе.

— Не слыхал о таком.

— Ты не можешь знать всех, Гриша. Так вот о поместье. Формально там винокурня и овцеводческое хозяйство. На деле — перевалочный пункт для контрабанды, незаконных поставок и разных темных сделок.

— И теперь Лукьянов решил занять место графа?

— Именно. Он видит себя хозяином того, что останется после Рубанского. Если убедит остальных претендентов и соединит свое влияние с большей частью графского наследства, станет опаснее и сильнее прежнего хозяина.

Я тихо присвистнул.

— Хорошая перспектива. Старого гада еще не закопали, а новый уже готовится место занять.

— Потому он и собирает остальных. Ему нужно, чтобы его признали за старшего. Каждый должен подтвердить, что теперь главный в этих делах будет Лукьянов. Получится у него или нет, никто не знает, но все шансы он имеет.

Афанасьев открыл папку, достал несколько листов, исписанных мелким почерком. Вверху на каждом крупнее были имена.

— Помимо Лукьянова там будет еще несколько важных фигур. Каждый из них, если не договорятся, тоже видит себя на месте будущего хозяина региона.

Штабс-капитан подвинул ко мне первый лист.

— Отставной полковник Савва Дурново. У него целый отряд наемников из бывших офицеров и унтеров. Охраняет грязные сделки, выбивает долги за долю. Был бы умнее и хитрее, мог бы сам стать главным пауком в этой банке: военная сила и опыт у него есть. Но туповат. Типичный вояка в дурном смысле этого слова. Зато Лукьянову такой помощник очень нужен. Похоже, купец собирается купить его с потрохами.

Афанасьев хотел перейти к следующему «личному делу», но вспомнил и добавил:

— Вот головорезы Дурново и будут охранять сходку «наследников» на внешнем периметре. А это немало опытных бойцов. Плюс у каждого участника сходки наверняка будут и личные телохранители. Потому просто в лоб поместье штурмом не взять, или сами поляжете, или пауки разбегутся. Тут с умом надо…

Я задумался, а Афанасьев тем временем подвинул следующий лист.

— Статский советник Борис Ладыженский.

— Чиновник?

— Высокопоставленный чиновник губернского уровня. Его сила в обладании секретными документами. Это контроль компромата в самом широком смысле. Хитрый и ушлый, но пока слишком бедный, чтоб претендовать на роль главаря. Однако все перспективы для его роста в этом преступном мире имеются.

— Еще одна канцелярская крыса, вроде Кленовского?

Афанасьев поморщился.

— Грубо, Гриша, но ты близок в своих догадках. Только Ладыженский больше в тени держится, и сам очень хитер, а еще осторожен и жаден. Дашь ему волю, он быстро вырастет в чинах и связями обрастет. Я эту породу за версту чую.

Третий лист лег на карту.

— Банкир Моисей Бергман. А этот наоборот богатый, но его не интересует политика и власть, только деньги. Занимается кредитами, подставными сделками, переводами денег.

— Что ж ему тогда делить с прочими претендентами?

— А он и не будет делить. Он выслушает их предложения, чтобы решить, кто ему более выгоден и кого поддержать. Политика Бергману интересна только в тех местах, где это приносит гешефт. Принципов у него нет никаких, преданности тоже. За деньги он продаст любого.

— Значит, может продать и Лукьянова.

— Может, если будет уверен, что новый покупатель защитит и заплатит больше.

Андрей Павлович взял четвертый лист.

— Знакомься со следующим… Князь Темир-Булат Атажукин. Боковая ветвь известного кабардинского рода. Формально-то он лоялен империи. Его род с властями держится осторожно, и на людях все чинно получается, благородно даже. Но сам Темир-Булат — посредник между русскими купцами и горской знатью. Умеет говорить и с генералами нашими, и с абреками. Через него идут караванные маршруты.

— Контрабанда?

— А как же, его за глаза так и кличут — бог контрабанды, — усмехнулся Афанасьев. — Там оружие, порох, сведения, люди, если нужно. Он не похож на обычного разбойника. Князь все-таки, с манерами, именем и связями. С таким многие предпочитают договариваться, а не ссориться.

— Небось, с собой на встречу тоже целое княжеское войско приведет?

— Не думаю, что они приедут в большом числе. Хотя личная охрана у князя наверняка крепкая.

Афанасьев взял последний лист и задержал его в пальцах.

— И еще одна особа, тоже весьма необычная персона. Генеральша Аграфена Дмитриевна Черкасова.

— Генеральша? Это у нас теперь и старушки в банку с пауками полезли?

— Этой старушке за шестьдесят, но недооценивать ее я бы не советовал. Вдова генерал-лейтенанта Кавказской армии Черкасова. Муж умер много лет назад, оставив ей огромное состояние и массу знакомств. На людях выглядит она как безобидная старуха: чепчик, седые локоны, очки на цепочке, вечный черный веер, разговоры о погоде и ревматизме.

— А на деле?

— На деле же Аграфена Дмитриевна знает половину генералов и крупных военных чиновников юга России. Самое интересное: именно ей, а не кому-либо другому из «претендентов», Рубанский доверял некоторые свои секреты.

Я задумчиво потер подбородок.

— Она решила поставить на Лукьянова?

— Нет. В том-то и дело. Похоже, она едет не за своей долей. А собирается разнюхать, что там решат на сходке, чтобы донести графу, пока тот еще жив.

— Верная прежнему хозяину, значит.

— Или самая умная из всех. Ведь если Рубанский проживет дольше, чем они рассчитывают, а она принесет ему готовый список предателей… Ну а если граф умрет, тогда Черкасова будет знать, кому с большей выгодой пристроить его последние тайны. В общем, я бы назвал эту старушку темной лошадкой на встрече. С пока неясными намерениями.

Я посмотрел на карту, потом на разложенные листы.

Лукьянов, Дурново, Ладыженский, Бергман, Атажукин, Черкасова. Компания подбиралась знатная и пахла худо, прямо-таки смердела.

— Значит, Андрей Павлович, раз в лоб идти никак нельзя, запасной план тоже имеется?

— Скорее лишь набросок плана, — скромно ответил он. — В хозяйстве Лукьянова сейчас ведутся ремонтные работы. После зимы чинят кровлю на винокурне, перекладывают часть печей, приводят в порядок конюшни. А еще наводят красоту, желая не ударить лицом в грязь при встрече дорогих гостей. И помимо нескольких постоянных работников там теперь трудится целая бригада наемных батраков.

— И?

— В эту бригаду можно ввести двоих новых работников. На замену тем, что внезапно захворают и отправятся в лазарет.

— То есть я и еще один из моих парней попадем внутрь до начала встречи.

— Именно. Будете среди работников, так окажетесь за внешним оцеплением, внутри двора.

Тут Андрей Павлович открыл ящик стола. Достал маленькую темную склянку, плотно закупоренную и залитую сургучом. Поставил на край карты. Я глянул на нее и сразу все понял.

— Вот как. Яд?

— Это на крайний случай. Яд сильный, его достаточно, чтобы в случае надобности многих отправить на тот свет.

Я взял склянку и убрал в карман. Оттуда она сразу попала в мой сундук-хранилище.

— Попробуем, — сказал я. — Но шансов немного. Такие люди едят и пьют осторожно. Там же не друзья соберутся, отравы и друг от друга будут опасаться. Да и мне с Ленькой до их стола добраться будет непросто.

— Грекова хочешь взять?

— Думаю, его. Для такого дела он самый подходящий.

Я снова задумался, разглядывая карту и досье. Дороги, балки, поместье Лукьянова. План понемногу начал складываться.

Допустим, мои парни расположатся как можно ближе к усадьбе. Где именно, еще решим на месте. Тут поможет Хан, наш воздушный разведчик. Мы с Ленькой пройдем на территорию налегке, как работники. Никакого оружия и снаряжения при нас быть не должно. Зато у меня есть сундук-хранилище, куда поместится все необходимое.

— Продумай простой сигнал, Гриша, чтобы твои поняли. Например, пожар, его издали видать. Парни ведь твои поблизости залечь не смогут, так все просматривается на несколько верст вокруг.

— С этим разберусь, Андрей Палыч, не беспокойтесь.

Можно и сеновал поджечь, чтоб наши издали заметили. В запасе еще есть и Хан. Он может в случае надобности и записку с обстановкой донести до основного отряда. Позже это обдумаю.

От Афанасьева я уехал с картой и стопкой досье. Все лежало в сундуке-хранилище. Поднимать парней ночью и посвящать в план не стал. Утро вечера мудренее. Просто сам завалился спать.

Утром после завтрака рассказал, что нам предстоит.

Парни должны были знать, почему идут на такой риск и почему им, возможно, придется лишать жизни людей. После моего рассказа и благодарности от штабс-капитана за прошлую операцию на малине Сыча никто возмущаться не стал.

Это и радовало, и печалило. Попади такие обученные ребята к какому-нибудь негодяю, кем бы они стали? В девяностые, в моей прошлой жизни, таких историй хватало: бывшие военные и сотрудники спецслужб уходили к бандитам пачками. Ну да ладно, опять меня в своих фантазиях не туда понесло.

— По вооружению так. Данила, Семен, Васятка — берете Шарпсы. Гришата, у тебя наша двухствольная артиллерия с картечью. Еще одну двустволку держите при себе. Даня, возьмешь ее ты. Разгрузки, револьверы, холодное оружие — все проверить, почистить, подогнать.

Парни слушали молча, и мотали на ус.

— Мы с Ленькой будем внутри. Наше оружие окажется на месте, но туда пройдем налегке. Мы ведь работниками направляемся.

Я задумался.

— По одежде повторяем тот же набор, в каком ходили к Сычу. Придется еще прикупить, только так, чтобы через торговцев на нас не вышли. Сема, организуешь?

— Сделаю, Гриш.

***

Несколько дней у нас ушло на тщательную подготовку этой операции, ожидание и разведку. Работы проделали много. Обиднее всего было бы сорвать план из-за мелочи, которую можно было предусмотреть заранее.

Леньку я инструктировал отдельно. Мы должны были не только выглядеть малолетками, которые едут копеечку заработать, но и вести себя так же. Для этого даже походили по базару Ставрополя, посмотрели на подростков, что таскали мешки, подметали возле лавок, чистили конюшни, бегали на посылках, постарались запомнить их повадки.

И вот мы с Ленькой уже тряслись в крестьянской телеге, сидя на мешках с рогожей. Одежду подобрали рабочую, потрепанную, но не до лохмотьев. Вид создали нужный. От казачат отличались разительно. Разве что выправку совсем никуда не денешь, приходилось чуть сутулиться.

К хозяйству Лукьянова телега подкатила к полудню. Сначала нас провели мимо овчарен и амбаров. Потом показалась винокурня с черной трубой. Дальше, за липами, виднелся господский дом.

Работа кипела вовсю. Во дворе стучали топоры, где-то визжала пила. У оранжереи двое мужиков меняли рамы, еще трое таскали землю в плетеных корзинах. Пахло навозом, мокрой землей, дымом из трубы и кислой брагой от винокурни.

— Эти двое? — спросил у возницы сухощавый приказчик.

— Они самые, заместо больных, — приказчик ткнул в нас пальцем. — Работящие, кажись, да и не особо говорливые.

— Глядите у меня. Чтоб ни грязи на дорожках, ни мусору возле дома. Болтаться без дела не дозволено. Ежели что поломаете, из платы вычту. А коли не хватит, и голову открутить могу.

— Как велите, барин, — протянул я и шмыгнул носом.

Приказчик поморщился.

— Какой я тебе барин, дурья башка? Вон к оранжерее ступайте. Там ваш старший, он скажет, что делать.

Так мы и попали внутрь без единого выстрела. Растворились среди прочих работяг. Старшим по работам у оранжереи оказался жилистый мужик с короткой седой бородой. Он молча смерил нас взглядом, сунул Леньке мотыгу, а мне здоровую корзину.

— Землю к оранжерее таскать. Опосля дорожку песком подсыплешь. И чтобы без разговоров мне.

— Понял, дядь, — кивнул я.

Работа была обычная. Ни меня, ни Леню тасканием земли не напугать. Но работники здесь казались какими-то пришибленными, я это сразу отметил. Лишний раз рта не откроют, бегают как муравьи, глаза от старших прячут, странное тут у них хозяйство.

Зато с оранжереей нам повезло. Отсюда был виду боковой вход в дом, конюшни и амбар. Пока я таскал корзины, план продолжал складываться в моей голове.

К вечеру я понял, куда примерно поставят повозки гостей, где ночуют работники и многое другое. Люди Дурново тоже показались. Все вооруженные, с военной выправкой, видно, их заранее отправили осмотреть место, которое предстоит охранять.

Я как раз высыпал очередную корзину у оранжереи, когда за спиной скрипнул знакомый голос:

— Эй, малый… А ну-ка обернись.

Внутри неприятно похолодело. Я медленно повернул голову и встретился с недобро прищуренным взглядом нашего старшого по оранжерее. Тот смотрел с подозрением, будто опознал меня.

Глава 12. Паучье гнездо

— Что ты так на меня вылупился, малой? Ну-ка иди сюды.

Я моргнул, опустил глаза и послушно подошел. Пришлось перебороть себя, чтобы не раскрыться здесь и сейчас. Открутить башку этому хмырю было в моих силах. Он бы даже понять не успел, что произошло.

Ленька за моей спиной опустил мотыгу и подобрался. Даже не повернувшись, я спинным мозгом почувствовал, что Греков перешел в боевой режим.

Старшой по оранжерее стоял у кадки с водой, широко расставив ноги. Цепким взглядом сверлил меня, и оставалось только гадать, что ему в голову ударило.

— Ты чего глазами хлопаешь, малец? — спросил он, набычившись. — Первый день на работе, выходит?

— Первый, дядь, — протянул я, шмыгнув носом. — Нас только привезли, вот к вам в помощь и отрядили.

— Знаю, что давеча привезли, не слепой чай. Слушай сюда, про порядки наши расскажу. Поденную получку вечером выдадут. По полтине каждому, да ужин еще причитается. Так вот, с полтины мне десять копеек отдавать будешь. И другу своему передай.

— За что, дядь? — я скорчил жалобную и непонимающую рожу.

— За то, что работа у тебя будет, дурья твоя башка, — усмехнулся он. — За то, что вы тут у меня в оранжерее робите под моим началом. И за то, что приказчику не скажу, будто лодырничаете. Понял теперь?

Понял я прекрасно. Обычная низовая крыса, что берет мзду со своего участка ответственности, и даже у подростков отрывает пятую часть. А не отдашь, так начнет гадить и нам это боком выйдет.

Можно было бы прищучить упыря, быстро и доходчиво показать, как пальцы гнутся не в ту сторону. Но тогда седобородый сделает нас главными врагами на своей вотчине. В лучшем случае отправит на самые тяжелые работы, но скорей всего заложит приказчику или обвинит в воровстве.

А уже скоро сюда съедутся те самые уважаемые гады, ради которых мы с Ленькой и лезли в это змеиное гнездо. Так что надо пока придержать свой гонор. Вопрос всего-то в десяти копейках и выдержке.

Я почесал затылок, изобразил растерянность и виновато кивнул:

— Понял, дядька. Раз так заведено, будем отдавать.

— То-то же! — одобрительно хмыкнул седобородый садовник. — Напоминать не придется? Точно запомнил?

— Запомнил-запомнил, — поспешно закивал я. — Нам бы только работу не потерять. Мы с другом не балованные. Как вечером выдадут, так сразу вам и отдадим. С каждого по гривеннику.

— Вот и ладно. А теперь ступай работать. И дружку своему втолкуй, чтоб дурня из себя не строил. Тут мне умники не надобны.

— Втолкую, дядь, — смиренно ответил я.

Ленька даже головы не повернул, продолжая махать мотыгой. Он давно уже успокоился, когда с первых моих слов понял, что драки не намечается.

— Дань собирает? — спросил он, когда я подошел ближе.

— Ага. Вечером с каждого по десять копеек.

— Вот же гнида!

— Да пусть подавится. Нас, Леня, другое сейчас волновать должно, а не эти гроши.

— Твоя правда, Гриша, — согласился Греков.

От оранжереи хорошо просматривался боковой вход в господский дом. За кирпичной пристройкой виднелся черный вход на кухню. Вот туда мне и надо было попасть.

Сначала пришлось еще часок потаскать землю и песок, чтобы у седобородого не зудело в одном месте. Потом дождался, когда он отошел по каким-то другим делам, подхватил корзину и пошел в сторону кухни. Вроде как рядом с крыльцом дорожку подсыпать.

Из приоткрытой двери тянуло печным жаром и запахом готовящихся блюд. На крыльце стояли две девки с красными от воды руками: одна чистила морковь, другая обдирала перья с курицы и поглядывала на меня.

— Ты откель тут взялся? — спросила та, что щипала курицу.

— От оранжереи, — я поднял корзину. — Песок велели подсыпать на дорожке, а то у крыльца грязь.

— Ага, подсыпать... — недовольно проворчала вторая. — Все вам тут неймется. Потом по кухне грязными лаптями шаркаете. Чтобы духу твоего тут не было!

— Да я не шастаю, тетка. Я же с краешка.

— Тетка у тебя дома, — огрызнулась она. — Дуй отседа, я сказала!

Я не послушался, конечно. Да баба особо на то и не рассчитывала, а просто ругалась в силу такого своего характера.

Опустившись на корточки, я стал рассыпать чистый песок в тех местах у крыльца, где было наиболее мокро и грязно. Работал неторопливо, лишний раз не пялился, но успел приметить что мне было нужно.

Через открытую дверь увидел плотного мужика в чистом переднике, с ножом в руке. Не повар даже, а скорее всего мясник. Внутри мелькала старшая кухарка, широкая баба с ключами на поясе, покрикивала на двух теток у печи. Мальчишка помладше меня мыл деревянные миски в корыте.

— Эй, ты! — крикнула кухарка изнутри. — Раз уж тут крутишься, ведро подай сюда!

— Держи, матушка, — я подал ведро, скромно опустив глаза.

— Какая я тебе матушка? — проворчала она. — Шустер ты больно.

— Я могу еще принести, коли надо.

— Не надо. Санька воды натаскает.

Кухню я оценил и понял, что шансов отравить нужных господ у меня почти не имеется. Пострадать могут и эти простые люди, работники, которые по-любому подъедают с барского стола. Народу там битком, лишних они гоняют.

Да и наверняка кто-то из гостей не станет есть определенное блюдо или не выпьет какой-то напиток. И что тогда?

Так что идею с ядом оставлю на крайний случай. Основным планом она точно быть не может.

В идеале надо бы совместить несколько идей разом. Постараться и яд добавить, но в такой момент, чтоб невинные не попробовали. И в нужное время дать сигнал своим парням к отвлекающей атаке, а самому в тот момент, пока охрана будет занята, порешить гостей.

Я вернулся к оранжерее и продолжил возиться с землей, не переставая прорабатывать в голове предстоящую операцию.

— Где шатался? — буркнул подошедший седобородый, который заметил мое отсутствие.

— Песок у крыльца сыпал, — ответил я. — Да кухарка просила ведро подать, вот и задержался малость.

— Так нечего языком с бабами чесать. Вон бери тачку и землю от конюшни привезешь. Там у задней стены куча чернозема, надо подсыпать к лаврам.

— Хорошо, дяденька, сделаю.

Скрипучая тачка оказалась довольно тяжелой, с одним кривым колесом. Добротная конюшня на каменном фундаменте стояла за господским домом, ближе к саду.

У задней стены и правда была насыпана зачем-то здоровенная куча чернозема. Рядом валялись сломанные грабли, пустые мешки и старая бочка без дна. Я поставил тачку, взял лопату и начал набрасывать землю.

На стене конюшни вдруг заметил одну странность. Кладка вроде старая, но сделана явно лучше, чем в других местах, ровнее что ли. А еще впритирку к ней стоит здоровый ящик, непонятного назначения, словно он тут лишний.

Я придвинул тачку ближе и продолжил кидать землю, разглядывая этот ящик. Потом приблизился и толкнул его. Пустой, легкий, только с виду огромный. А за ним обнаружился проем. Причем немаленький — настоящий лаз. Даже взрослый человек сумеет протиснуться, если согнется хорошенько.

Похоже, у хозяина здесь имелся тайный ход на случай непредвиденной беды. Надеюсь, что он приведет меня в дом. Иначе какой смысл делать такой лаз, не в конюшню же сзади лазить.

"Вот это уже настоящая удача!" — мысленно порадовался я полезной находке.

Удостоверившись, что рядом никого не было и в мою сторону никто даже не смотрел, я полез разведать эту необычную дыру.

Почти сразу уперся в деревянную дверцу. Открывалась она просто, нужно было выдернуть шпенек, служивший эдакой защитой от дурака. Скорее всего, изнутри его тоже можно было открыть.

Я огляделся и толкнул створку. Она отворилась без скрипа, то есть петли были свежесмазанными. Пахнуло подвалом, сырой землей и плесенью. Вглубь шел узкий лаз с укрепленными досками и деревянными жердями земляными ступенями.

Осторожно закрыв створку, я вернулся, задвинул на прежнее место ящик. Набросал земли в тачку и покатил обратно. Лезть дальше сейчас было рано. Сначала требовалось прикрытие.

— Нашел кое-что... — тихо сообщил я Леньке, почти не шевеля губами.

Греков глянул вопросительно.

— Лаз из конюшни, — пояснил я. — Надеюсь, что в дом ведет.

— От меня какая-то помощь требуется?

— Прикрыть, если садовник спросит, куда я запропастился.

— Понял, что-нибудь придумаю. Только ж ты не слишком долго постарайся. Характер у этой гниды уже сам знаешь какой, раскричится, шум поднимет...

— Добро, Ленька, постараюсь.

В следующий заход возле конюшни никого не было. На всякий случай лишний раз оглядевшись и успокоившись, я отодвинул ящик, открыл створку и протиснулся внутрь. Сначала вернул ящик на место, потянув на себя. Потом прикрыл створку, оставив щель толщиной в палец.

Темнота здесь была практически полная, потому ориентировался на ощупь. Благо тут не было каких-либо лабиринтов и путь оказался предельно простым и понятным.

Спустя некоторое время ход расширился, теперь можно было не ползти, а идти. Разумеется, согнувшись и охраняя голову, чтоб не удариться о поперечную балку, которые укрепляли подземный ход на потолке. Под ногами скрипели щепки и хрустел засохший мышиный помет. Где-то впереди слышались звуки и голоса из господского дома.

Первый возможный "выход" обнаружился справа. В дальнем углу, заваленным какой-то ветошью, имелась неукрепленная стена. Она была просто забита одним слоем тонких досок, которые в случае надобности я вполне сумел бы выбить. Похоже, здесь была кухонная кладовая.

Я осторожно прижал ухо, слушая доносившиеся голоса.

— Скатерть белую в большую гостиную неси! — слышался женский голос. — Да не ту! Пятна, что ли, не видишь? Сраму-то будет!

Ей отвечали неразборчиво.

Не теряя времени даром, я продолжил свою разведку. Дальше ход делился: один огибал кухню, второй вел ближе к центру дома. Я выбрал второй и пробирался вперед, пока сверху кто-то не остановился. Шаги прошли прямо над головой и удалились.

Еще немного, и ход вывел меня к простой деревянной лесенке. Поднявшись по ней, я оказался в тесной каморке, словно бы специально оборудованной для подглядывания и подслушивания. В стене имелась узкая щель и несколько отверстий на уровне глаз. Снаружи их, скорее всего, прятала резьба или другие украшения.

Я припал к одному такому отверстию. Передо мной открылась часть большой комнаты: высокий потолок, тяжелые шторы, красивый камин, кресла с резными спинками. На стене висел портрет какого-то усатого и бородатого дядьки. Посреди помещения стоял длинный стол, пока накрытый обычным сукном.

Две горничные протирали подсвечники. У двери распоряжалась старшая кухарка с ключами. Рядом с ней стоял приказчик, его я по голосу опознал.

— Хозяин велел здесь принимать, — сказал он. — Когда какие блюда выносить, я вам еще скажу. Но без вызова никто входить не должен. Ты уж, Марфа, до всех донеси.

— Поняли, не впервой, Дмитрий Аляксеич, — ответила кухарка.

Я чуть отодвинулся от щели.

И снова мне повезло, получается. Я ведь именно такую комнату и хотел бы найти — чтоб всех почетных гостей разом в ней прихлопнуть. А судя по всему, здесь их и будут рассаживать да угощениями потчевать.

Я стал дальше осматривать тайный ход и вскоре нашел еще одну нишу аккурат под гостиной. Сверху на толстых лагах лежал настил половых досок. Пыли и паутины хватало, я едва сдержался, чтобы не прочихаться.

Если заложить здесь пороховой заряд, рвануть должно прямо под гостиной. Конечно, по мощности порох и в подметки не годится динамиту, но ведь последний еще только-только изобретают. Как раз в 1860-х должен появиться, если мне не изменяет память. Ну а пока не изобрели, то придется обойтись тем порохом, который натаскаю сюда из своего сундука.

Но весь гадюшник такой бабах не завалит. Скорее пол приподнимет, мебель разворотит, уши заложит, дымом все заволочет к чертовой бабушке. Может и контузит кого. В общем, сумятицу взрыв вызовет неслабую. А я должен буду этой сумятицей правильно воспользоваться.

Тянуть я не стал. Сверху как раз двигали мебель и меня услышать не могли. А если повезет, заряд размещу прямо под столом.

Крутиться в темноте, согнувшись в три погибели, удовольствие то еще. Колени упирались в холодную землю, на плечи сыпалась труха, пыль лезла в нос.

Я достал из хранилища бочонок с порохом, старый пистоль и дульнозарядное ружье. Оба ствола давно лежали на не пойми какой случай, все никак не сподобился выбросить. А вот, глядишь, и пригодились.

И пистоль, и ружье я зарядил и пристроил к бочонку. На тот случай, если одно старое оружие вдруг даст осечку, то второе уж наверняка подстрахует. Упер, закрепил обрывками старого ремня и клиньями из щепы. К спусковым крючкам подвязал тонкую бечевку и, разматывая ее, пополз к выходу. Теперь достаточно будет подбежать к ящику и дернуть за бечевку.

Вылезать сразу не стал. Сначала снова прошел до кухонной развилки, проверил дверцу. Пахнуло жареным мясом, живот предательски заурчал.

До выхода у конюшни добрался без приключений. Приложил глаз к щели. Неподалеку копошился конюх. Скорее всего он бы меня и не заметил, но на всякий случай пришлось дождаться, пока он закончит и уйдет.

Я осторожно протиснулся наружу, задвинул ящик обратно, подхватил лопату и снова принялся кидать чернозем в тачку.

Когда я вернулся, Ленька встретил меня у оранжереи спокойным взглядом.

— Долго ты, — покачал он головой. — Но пронесло, про тебя не спрашивали. А как у тебя? Все получилось, как хотел?

— Даже чуть больше, чем хотел.

— Славно, Гриша, — Греков не стал задавать лишних вопросов. — От меня еще что-то нужно?

— Вон глянь туда, Лень, за каретный сарай. Там сеновал. Крыша соломенная, одна стена почти вплотную к саду подходит. Охраны там быть не должно. Наши парни будут ждать сигнала. Мало ли, не выйдет передать им весточку через Хана. Тогда твоя задача подпалить сено. Вот держи, — я протянул ему небольшой сверток. — Тут кремень и кресало.

— Сделаю. Оружие когда будет?

— В самый последний момент. Нам сейчас никак нельзя раскрыться, Лень.

К вечеру нам выдали обещанную полтину.

Седобородый садовник явился почти сразу, будто нюхом чуял деньги. Я с самым несчастным видом отсчитал десять копеек. Ленька следом за мной сделал то же самое.

Старый хрыч взял деньги, подбросил на ладони и с улыбкой спрятал.

— Вот теперь, хлопцы, можно вам больше верить, — похвалил наш поступок садовник. — Погляжу еще за вами, но вижу, что работники справные.

— Благодарствуем, дядь, — поблагодарил я, чуть ли не с поклоном.

Седобородый ушел, а я проводил его взглядом. За десять копеек в день этот упырь только что стал нашим покровителем. Мерзко конечно все это выглядит, но ради дела пришлось смириться.

Следующие сутки прошли в той же возне. Нас гоняли от оранжереи к конюшне, от конюшни к дорожкам, потом заставили таскать кадки с лаврами ближе к дому. Гостей ждали важных и двор к приему готовили подобающим образом. К вечеру мы с Ленькой валились спать без задних ног.

На следующее утро часть работников прогнали. Кого-то отправили на винокурню, кого-то к дальним амбарам, а кого-то и вовсе рассчитали да распустили. Чем ближе подходил час высокой встречи, тем меньше лишних глаз оставалось возле дома.

Нас тоже могли выпереть, но тут пригодился наш седобородый взяточник.

— Эти двое при мне останутся, — сказал он приказчику, когда тот показал в нашу сторону. — Лавры пересажены, земля свежая, присмотр нужен. А ведь и цветочки еще только высадили! Их поливать надо. А если к вечеру какое растеньице завянет, хозяин мне потом бороду выдерет.

Приказчик смерил нас взглядом.

— Малые какие-то они и тощие. Точно справятся?

— Вот и хорошо, что малые! Вдвое меньше взрослых жрут. А работают не хуже! — заступился за нас садовник. — А главное, что с полуслова понимают по работе, что положено. Я уж приучил.

— Ладно, пускай, — отмахнулся приказчик. — Но возле крыльца чтоб не болтались.

— Не увидишь такого, Дмитрий Аляксеич, — пообещал садовник.

Так вот, благодаря коррупции в садовничьих рядах, мы и остались почитай в центре событий.

Возились у оранжереи и при выставленных вдоль дорожек кадок с растениями.

От оранжереи хорошо просматривался подъезд к дому и часть ворот, от сюда мы и увидели первого прибывшего. Им оказался Савва Дурново со своей свитой.

Сначала во двор втянулись с десяток всадников. Потом сам Дурново верхом на крепком вороном коне. Замыкала процессию еще дюжина верховых головорезов, все, похоже, из бывших военных.

Отставной полковник оказался широкоплечим, тяжелым мужиком лет под пятьдесят. Красное одутловатое лицо, седые усы, маленькие глаза. На боку висела шашка, кобура с револьвером. Держался он уверенно и даже нахально. Манеры, вежливость, тонкая дипломатия и такт — это все явно не про Дурново. Такой гость выполнял скорее роль тяжелой артиллерии и тарана.

Рядом с ним крутился молодой адъютант. Весь такой лощеный, сухой, с бегающими глазами.

— Не сверли их глазами, — прошептал я Леньке. — Продолжаем работать,

Мы оба согнулись над кадкой. Я чувствовал на себе чужие взгляды. Бывшие военные внимательно озирались. Главное, чтобы они не определили по мелким приметам и повадкам, что мы с Ленькой не настоящие батраки, а тоже не чужды военному делу.

Дурновцы разошлись по двору: часть к воротам, часть к конюшне, часть к флигелям. Двое прошли к сеновалу, постояли, заглянули внутрь, поругались с конюхом и вернулись.

Потом пошли кареты.

Купец Лукьянов сам вышел на крыльцо встречать прибывавших гостей. Позади него крутился на подхвате приказчик Дмитрий Алексеич, вытянутый по струнке.

Первым из своей кареты выбрался статский советник Борис Ладыженский. Сухощавый человек в темном сюртуке. Лицо гладкое, каменное какое-то, почти без эмоций. Он, не торопясь, подал руку лакею, спустился на землю, поправил перчатки и оглядел двор.

Телохранителя при нем я не приметил. Был только кучер и лакей. Но расслабляться не стоило. У таких канцелярских крыс часто в кармане маленький пистолетик имеется.

За Ладыженским прибыл банкир Бергман. Он оказался полным мужчиной, с ухоженной бородкой, мясистым носом и кучерявыми волосами. Ничего особо выдающегося, еврей как еврей.

А вот его охранник меня заинтересовал.

Это был огромный мордоворот со сломанным носом. Через всю щеку тянулся белесый шрам. Уши расплющены, как пельмени. Шея короткая, бычья. Кулаки огромные, как кувалды.

Это боец-одиночка, а не солдат. Наверняка бывший чемпион каких-нибудь подпольных боев. В рукопашной такому нельзя попадаться, прихлопнет одним ударом, как муху.

Следом за банкиром прибыл князь Темир-Булат Атажукин. Он был не в карете, а верхом на прекрасном скакуне, как и подобает кабардинскому вельможе.

Рядом с князем с достоинством держались в седлах еще два джигита. У обоих при себе ружья, шашки, кинжалы. Эти абреки поопаснее многих будут, так как наверняка и воевали, и убивали. Умеют обращаться и с холодным оружием, и стрельнуть метко.

Последней приехала генеральша Черкасова. Пожилая дама Аграфена Дмитриевна выглядела именно так, как ее описывал Афанасьев: темное платье, седые локоны, очки на цепочке, черный веер.

Следом вышел ее спутник: нарядный хлыщ в щегольском наряде и с маленькими тонкими усиками. Он мне напомнил частного сыщика из приключенческих романов. Вот что-то в духе Фандорина. Выглядит интеллигентно, почти как писарь, но выправка офицерская.

В общем, ох как непросто мне будет, если в одиночку всю эту свору придется на себя взять…

Глава 13. Неудачное отравление

Двери за гостями закрылись, и работники во дворе вроде как разом выдохнули. Только ощущение это было обманчивым: бойцы из отряда Дурново остались снаружи. Они разошлись по местам и теперь поглядывали на каждого работника с подозрением.

Лукьяновские слуги засуетились еще сильнее. Забегали кухонные работники, горничные, лакеи в накрахмаленных рубашках. Приказчик Дмитрий Алексеич то и дело появлялся на крыльце, шипел на кого-нибудь и снова исчезал в доме.

Мы с Ленькой продолжали возиться у кадок с лаврами.

— Пора? — едва слышно спросил он, не поднимая головы.

— Похоже, — ответил я. — Если меня долго не будет, делай, как договорились.

— Сеновал?

— Угу. Но надеюсь, что появлюсь раньше.

Ленька кивнул мне, а я взял пустую корзину, сунул в нее пару мокрых тряпок и, сутулясь, потащился к конюшне. На меня почти не смотрели. Правда один из дурновцев проводил взглядом, но я шмыгнул носом и спокойно поковылял дальше.

У задней стены конюшни конюх распекал какого-то мальчишку. Это мне и помогло. Я поставил корзину у кучи земли, отодвинул пустой ящик и проскользнул в лаз.

До знакомого места добрался быстро и замер, затаившись. Сверху доносились голоса. Бас Дурново я различил сразу. Лукьянова тоже узнал: успел за последнее время наслушаться, как он общается с приказчиком. Остальных было почти не разобрать, разве что угадывалось старушечье покашливание Черкасовой.

За стол они еще не сели, значит, немного времени оставалось.

Пора начать выполнять одну из частей плана, на которую я не сильно надеялся, но хотел использовать все возможности. А именно — травануть собравшихся гостей.

Я осторожно поднялся к каморке за гостиной и припал к зрительной щели.

Длинный стол накрыли белой скатертью. На нем блестело столовое серебро. Гости сидели в креслах. Лукьянов стоял у камина и что-то рассказывал, размахивая руками. Дурново устроился рядом с Бергманом. Атажукин сидел спокойно, но лицо у него было настороженное. Генеральша Черкасова обмахивалась черным веером. С виду прямо божий одуванчик.

Ужин еще не подали. На столе стояли только вода, несколько небольших блюд с закусками и пустые бокалы.

Травить еду было плохой затеей. Кто что возьмет из обилия блюд, непонятно, а обработать все никак не получится. Да и лишние жертвы при этом почти неизбежны. А вот дорогое вино, исключительно для господ, на таком сборище будет обязательно.

Я вернулся к кухонной развилке и осмотрел дверь. Она, как оказалось, тоже открывалась изнутри и снаружи. Перед тем как лезть дальше, я переоделся, достав из сундука-хранилища простую городскую одежду.

Потом нащупал край дверцы и осторожно нажал на нее. Щель приоткрылась буквально на палец. Я огляделся и увидел две лестницы. Одна вела на кухню, соседняя — в буфетную. Несколько ступенек, и я уже стоял у новой щели.

Оттуда пахнуло вином, и я разглядел у стола стоял молодого лакея. Он протирал графин льняной салфеткой и время от времени косился на дверь в коридор. Перед ним выстроились бутылки, часть уже успели откупорить. Рядом стояли графины: два простых и один хрустальный, тяжелый, с широкой шейкой.

Вот он мне и был нужен.

Я выждал, пока лакей выйдет в соседнее помещение, открыл дверь и проскользнул в буфетную. Не теряя времени, достал яд, полученный от штабс-капитана, и уже собрался было разделить склянку между графинами.

— Ты кто такой? — взволнованно прозвучало за спиной. — Тебе чего тут надо?

Я сразу сгорбился и сделал испуганную рожу.

— Марфа велела, — быстро пробормотал я. — В кухне соусник малый потеряли. Дмитрий Алексеич орет, что без него рыбу подавать нельзя. Сказали, у вас тут синий, с крышечкой должен быть.

— Какой еще синий? — лакей нахмурился. — Нет у меня никакого соусника…

— Да Марфа сказала, что ты знаешь, — перебил я. — Велела бегом. Говорит, хозяин спросит, так тебе же и достанется. Мое-то дело сторона.

Лакей тихо выругался и дернул плечом.

— Чтоб ее… Все им подай. А ты чего тут трешься? Пошел вон!

— Так мне сказали помочь принести, ну я и…

Он бросил салфетку на стол и пошел к двери. Я отступил первым, будто собирался послушно ретироваться. Вышел в коридор, опустил голову и сделал два шага в сторону кухни.

Лакей почти бегом направился вперед, на ходу поправляя свой жилет. Он проскочил мимо, пока я прижимался к стене, пролетел мимо горничной с салфетками и исчез за поворотом.

Я тут же скользнул обратно в буфетную. Аккуратно притворил дверь и оказался у стола. В тяжелом хрустальном графине уже было налито красное вино с терпким запахом.

Руки работали споро. Выдернул пробку из склянки. Думал, что сейчас пахнет аптекой и какой-то химической дрянью, но нет — никакого запаха вообще не было. Впрочем, чего удивляться, пищевой яд должен быть нейтральным, чтоб никто ничего не заподозрил ни по вкусу, ни по запаху. Я влил яд в хрустальный графин. Его было немного, но думаю, достаточно, чтобы потравить здешних пауков. Потом приподнял графин и немного качнул, перемешивая вино.

В коридоре послышались шаги. Буквально в последний миг я успел проскользнуть к двери в погреб и притворить ее за собой. Через миг дверь распахнулась, в буфетную заскочила какая-то баба — видать, она лакея потеряла.

Я отполз назад и двинулся к каморке для наблюдения. Не успел устроиться поудобнее, как расслышал голоса.

Вносили блюда, ставили тарелки и подносы, наливали воду. Тот самый хрустальный графин с темным вином оказался возле Лукьянова, чуть ближе к Черкасовой и Дурново. Самое то, теперь оставалось только ждать.

В дверях появился тот самый лакей, которого я отправил с выдуманным распоряжением. В руках он держал небольшой синий фарфоровый соусник на блюдечке. Лицо у парня было красное, видать, Марфа или Дмитрий Алексеич уже успели его облаять.

— К рыбе, — пробормотал лакей, пытаясь подойти к столу.

Лукьянов прищурился. Черкасова перестала махать веером.

— К какой рыбе, милый? — спросила она ласковым старушечьим голосом.

— Так… соус, сударыня, — лакей дернулся.

— Я вижу, что соус. Глаза у меня, слава Богу, пока видят. Я спрашиваю: к какой он рыбе?

— У нас разве рыба нынче есть? — негромко спросил хозяин.

— Пока нет, Игнатий Фомич… — приказчик покраснел от стыда. — То есть должна быть, но позже.

— Вот так слуги старательные, — насмешливо хмыкнула Черкасова. — Чудеса, да и только.

Дурново перестал жевать и нахмурился.

— Пустяки, господа, — поспешил Лукьянов. — Дом полон гостей, вот и прислуга путается…

— А все-таки позвольте, Игнатий Фомич, мне поинтересоваться... — произнесла Черкасова и сложила веер. — Молодой человек, подойдите-ка сюда.

Лакей шагнул ближе, держа злосчастный соусник в трясущихся руках.

— Кто вам велел его принести?

— Марфа, сударыня.

— Марфу сюда, — бросил Лукьянов приказчику.

— Погодите, — Черкасова подняла сухую ладонь, — сначала пусть мальчик договорит. Когда именно Марфа велела это сделать?

— Так не сама Марфа… — Лакей сглотнул. — Она через мальчонку передала.

Я скрипнул зубами.

— Какого еще мальчонку? — Черкасова даже не повысила голос. Лишь улыбалась уголками морщинистых губ, а глаза при этом оставались холодными.

— Из тех батраков, что в саду работают. Не шибко высокий, носом еще шмыгал. Сказал, будто соусник потеряли, синий, с крышечкой, а Дмитрий Алексеич сердится.

Дмитрий Алексеич открыл рот, но Черкасова продолжила.

— И где ты этого мальчонку видел?

— У буфетной, сударыня. Там сперва… Потом в коридоре. Я за ним… то есть он вроде как ушел на кухню.

— А потом?

— А потом вот я соус этот взялся выносить, — окончательно растерявшись, пролепетал лакей, опустив глаза.

Черкасова медленно повернула голову. Взгляд ее скользнул по комнате, задержался на буфетной двери, потом на графинах, которые, скорее всего, поставили на стол, пока я переползал под землей в каморку.

Она негромко окликнула своего спутника. Хлыщ с аккуратно зализанным пробором и усиками, стоявший у стены за ее креслом, тут же наклонился. Я его про себя уже окрестил Фандориным: чистенький такой, лощеный, прямо книжный сыщик.

— Слушаю-с, Аграфена Дмитриевна?

— Уточните у этого юноши все подробно. И найдите того странного мальчишку.

— Будет-с сделано, Аграфена Дмитриевна.

Он взял лакея за локоть и почти вежливо так вывел из зала.

— Господа, — Черкасова снова расправила веер, — прошу простить даму за мнительность. Но в наше непростое время лучше быть внимательным к мелочам.

Бергман хохотнул первым, Лукьянов подхватил. А вот Дурново и Атажукин не смеялись над такой шуткой, а наоборот хмурились.

Я быстро отполз от щели, вернулся к дверце у буфетной и прижал ухо, надеясь расслышать, что еще лакей наговорит хлыщу.

— Рассказывай снова, — тихо сказал тот. — Рост? Лицо? Одежда?

— Да малой он, ваше благородие. Лет четырнадцать, может, пятнадцать. В обычной городской одежонке. Говорит по-простому.

— Глаза какого цвета?

— Не приметил, ваше, а…

Послышался короткий шлепок. Видно, чтобы ясности лакею в голове прибавилось.

— Темные, кажись! — пискнул лакей. — Темные или серые. Не разглядел я, честное слово! Он голову опустил.

— Откуда он тут появиться мог?

— Так они вроде у оранжереи были. Двое мальцов сегодня при кадках с лаврами оставлены.

— Так уже лучше, — сказал хлыщ.

Тихие шаги двинулись по коридору, а я невольно напрягся. Если этот лощеный гад поднимет дурновцев и начнет прочесывать двор, то ничем хорошим это не закончится.

— Ты пока молчи, — хлыщ видать остановился и сказал лакею. — Пискнешь лишнее, пожалеешь. И приказчика с садовником ко мне позови. Я сам хочу глянуть на этих обормотов, которые не пойми кого на работу нанимают.

«Часики затикали», — тревожно подумал я, спешно переодеваясь обратно в рабочие лохмотья.

Бежать к Леньке сейчас было глупо. Вылезу у конюшни, а там меня и примут. Так пока только искать начнут. Если к Леньке придут, то он должен прикинуться дураком, мы это с ним проговаривали.

Сначала поглядим, сработает ли яд. От этого и станем плясать дальше. Я вернулся к каморке и снова припал к щели. Ужин «уважаемых» гостей наконец начался.

Вернее, слуги внесли блюда, расставили тарелки, разложили приборы, налили воду и вино. А господа за столом сидели напряженно. Ладыженский взял нож и вилку, повертел, но к еде не притронулся. Черкасова снова обмахивалась веером.

Игнатий Фомич первым заметил общее настроение.

— Господа, — произнес он с натянутой веселостью, — я, признаться, теряюсь. Мой повар с утра всю душу отдал, а вы смотрите на блюда так, будто я вас не в гости позвал, а на заклание.

— Неужто невкусно? — Лукьянов развел руками, обводя шикарный стол. — Или вы опасаетесь, что я недоброе замыслил?

Гости вежливо похихикали, кривя рожи. Видно было, что на самом-то деле именно этого они и опасаются.

Савва Дурново, главный хам за столом, откинулся на спинку стула и заявил без всяких экивоков:

— Игнатий Фомич, не обессудьте, но в такой компании я первым даже святую воду пить не стану.

— Савва Никитич, — укоризненно сказал Лукьянов. — Вы, как всегда, рубите с плеча.

— Зато честно, — буркнул Дурново. — А это нынче дорого стоит.

— Господа, — вмешался Бергман, не повышая голоса. — Не стоит портить ужин и нашу встречу, все мы с вами люди деловые. И каждый понимает, что доверие хорошо, когда оно подкреплено разумной осторожностью.

Он повернулся к хозяину.

— Игнатий Фомич, вы знаете, я вам безмерно доверяю. Мы с вами провели не одно взаимовыгодное дело, так что подозревать вас лично было бы невежливо с моей стороны.

Бергман вытер салфеткой пот со лба и продолжил:

— Но, дабы снять напряжение и позволить всем присутствующим спокойно отдать должное угощениям, я предложил бы маленькую независимую проверку. Разумеется, с вашего хозяйского дозволения.

Лицо у Лукьянова вытянулось. Я подумал, что он сейчас вспылит, но купец дураком не был. Или быстро понял, что его отказ прозвучит куда хуже согласия.

— Что ж, — сказал он, чуть надувшись. — Если так угодно уважаемым гостям, я не возражаю. Мне скрывать нечего.

— Я ни секунды в этом не сомневался, — поклонился Бергман.

Он чуть повернул голову, и его огромный телохранитель со сломанным носом шагнул от стены. В руках у него появился кожаный футляр. Когда успел достать, я даже не заметил.

Громила положил футляр на край стола и раскрыл.

Внутри обнаружились маленькие склянки, стеклянные палочки, несколько серебристых ложечек и пучок бумажных полосок, похожих на лакмусовые. Я в прошлой жизни видел разные полевые тесты, только куда более современные. Здесь все выглядело грубее, но смысл был понятен, это все нужно для проверки на известные яды.

Телохранитель работал спокойно и уверенно. Видно было, что ему не в первый раз приходиться этим заниматься. Выглядело это удивительно и даже нелепо, учитывая внешний вид громилы. Где он, такая горилла, а где химические опыты. Но факт оставался фактом. Сперва громила взял воду из графина у Ладыженского, капнул ее на блюдце и коснулся полоской. Потом проверил соус, кусочек мяса, вино из другого графина. Всякий раз Бергман наклонялся, смотрел на индикатор и кивал одобрительно.

Лукьянов, наблюдая весь этот цирк, мрачнел с каждой минутой все сильнее. Разумеется, в яд он не верил, но все эти проволочки вместо делового собрания подрывали его авторитет.

Громила тем временем добрался до того самого хрустального графина.

Телохранитель налил немного вина в чистое блюдце, достал новую полоску и опустил ее край. Сначала ничего не произошло.

Я уже почти успел выдохнуть. Может, химия Бергмана эту дрянь не возьмет.

Но бумага у самого края начала темнеть. Телохранитель поднял полоску к свету. Второй конец оставался белым, а смоченный вином участок за несколько ударов сердца стал буро-зеленым.

Бергман перестал улыбаться. Лукьянов побледнел. Дурново привстал, ухватившись за край стола. Черкасова сощурилась, внимательно рассматривая хрустальный графин.

В комнате стало тихо.

Темир-Булат Атажукин поморщился и тихо выругался на своем языке. Слов я не разобрал, зато интонация была понятной каждому. Происходящее ему, мягко говоря, не нравилось.

Один его джигит чуть подался вперед. Молодой, что стоял ближе к двери, положил ладонь на рукоять кинжала, но не дергался. Ждал приказа хозяина.

Вдруг Лукьянов хлопнул ладонью по столу так, что серебряные вилки звякнули.

— Это что еще такое?! — заорал он без всякой любезности. — В моем доме! За моим столом! Вы что себе позволяете?!

Орал он не на Бергмана и не на громилу со сломанным носом, а сразу на всех. Лицо налилось кровью, губы побелели. Прямо сейчас у купца рушились все его планы. Шла прахом его заготовленная речь о наследстве Рубанского, и фигура нового хозяина края уже не выглядела такой внушительной.

— Игнатий Фомич, — Бергман отодвинул блюдце с вином подальше, — вы же сами дозволили проверку.

— Дозволил! — рявкнул Лукьянов. — Потому что мне скрывать нечего! Это подлог! Подлый подлог! Кто-то из вас решил меня опозорить!

— Из нас? — Дурново хрипло усмехнулся и повернулся к Атажукину. — Ну, ежели говорить о подлоге, то у нас тут есть мастера в таких тихих делах. Горские князья, как известно, издревле предпочитают честному бою кинжал в спину.

«Вот дурак», — восхитился я глупостью полковника, которая мне была только на руку.

Темир-Булат повернул к нему голову. Лицо осталось спокойным, только глаза налились кровью. Ладонь князя легла на рукоять кинжала. Клинок еще не вышел из ножен, но до этого оставалась буквально секунда.

— Осторожнее, полковник, — сказал князь по-русски, медленно выговаривая слова. — Напомню вам, что именно ваши люди несколько месяцев назад ограбили караван, который проходил под моим покровительством. Ваши головорезы постреляли проводников, разграбили товар, а потом неумело замаскировали все под нападение абреков.

— Да ну? — рука Дурново потянулась к кобуре на поясе.

Все, у кого в комнате было оружие, зашевелились.

Громила Бергмана одним движением закрыл футляр и встал так, чтобы прикрыть хозяина. Кабардинские джигиты следили за охраной Дурново, готовые броситься в бой.

Еще секунда, и здесь началась бы резня. Меня такой исход целиком устраивал.

— Господа, остановитесь! — просительным голосом возопил Ладыженский. — Господа, образумьтесь. Здесь собрались уважаемые люди, и собрались совсем не для того, чтобы устраивать стрельбу и резню во время ужина.

— Вот именно! — подхватил Лукьянов. — В моем-то доме!

Ладыженский даже не глянул на него, сосредоточившись на конфликте Дурново и горского князя:

— Савва Никитич, уберите руку с револьвера. Князь, и вас прошу.

Дурново тяжело вдохнул, но руку отвел. Атажукин еще пару мгновений смотрел ему в глаза, потом убрал кинжал в ножны.

— Раз уж Борис Павлович просит спокойствия, — процедил Лукьянов, — давайте и впрямь подумаем, кому выгодно отравить нас всех разом.

Сказал он это громко, с вызовом, будто не понимал, что сам себе яму копает этими словами. Почти все взгляды сошлись на нем.

— Вы на меня-то так не глядите! — взвился он. — Я кто по-вашему? Вас пригласил, чтоб имя свое опорочить что ли? Кому, спрашивается? Кому нужно было травить нас всех разом?!

Гости не глядели в глаза друг другу, отворачивались. Как выяснилось, претензий у этой братии друг к другу хватает. Они начали предъявлять их, и каждая следующая фраза все сильнее и сильнее усиливала недоверие между собравшимися.

Только Черкасова все это время молчала. Сидела в кресле, чуть сгорбившись, и шамкала сухими губами. Потом обвела всех взглядом и подняла веер, прося слова. Это заметили все. Присутствующие как-то разом затихли.

Вот тебе и немощная бабушка.

— Господа, — мягко произнесла Аграфена Дмитриевна. — Вы все сейчас излишне увлеклись.

Дурново открыл было рот, но генеральша заткнула полковника, даже не посмотрев в его сторону.

— Савва Никитич, не стоит. Вы уже сказали достаточно, чтобы оскорбить половину присутствующих. Продолжать точно не стоит, уж поверьте опыту моих седин.

Полковник зло засопел, но смолчал. Черкасова повернулась к Бергману.

— Моисей Абрамович, ваш человек проверил несколько блюд и напитков. Верно?

— Совершенно верно, Аграфена Дмитриевна.

— И яд обнаружен только в одном графине?

Бергман кивнул, а его громила поднял блюдце и полоску в подтверждение.

— Только в этом, сударыня.

— Это слишком грубо, господа, — Черкасова сложила руки на веере.

— Грубо?! Вы о чем сейчас? — дернулся Лукьянов.

— Это, Игнатий Фомич, слишком грубо для человека, который умеет убивать ядом. Если бы кто-то из вас, господа, решил травить, он не стал бы лить отраву только в один графин, да еще так, чтобы ее можно было найти столь простой проверкой. Он выбрал бы способ тоньше. Или сделал бы так, чтобы яд выпил только нужный ему человек.

«Старая ведьма рассуждала верно, черт ее дери».

— Значит, — продолжила она, — тот, кто это сделал, либо торопился, либо не имел доступа ко всему столу. Либо хотел не столько убить, сколько заставить нас перегрызть друг другу глотки. Вот вам и ниточка от лакея с соусом для несуществующей рыбы. Так что, вероятнее всего, здесь замешана третья сторона.

— Третья сторона? — удивленно вылупил глаза Дурново.

Черкасова кивнула и повернула голову к хозяину:

— Игнатий Фомич, ваш дом построен давно. Здесь, случаем, нет тайных ходов? Потайных комнат? Лазов?

«Вот же старая карга! — прямо-таки опешил я. — Шерлок Холмс в чепце да юбке. А Фандорин на подхвате».

Тут же отлип от щели и пополз назад. Дольше ждать было нельзя. Еще минут десять, и они полезут по ходам. Найдут и меня, и заложенные бочонки с порохом. Тогда весь план пойдет прахом.

Придется взрывать заряд раньше, чем я рассчитывал.