Казачонок 1861. Том 8

Глава 1. Состязания казачат

Поездка на ярмарку вышла богатой на события. Казалось бы, дело простое: товар приготовили, съездили, продали, вернулись. Ан нет. И приключений хватило, и суеты, и волнений. А еще тот несущийся возок, после которого в ушах долго стоял грохот колес и крики людей. И до кучи еще выбивающие почву из-под ног новости про Остапа Ворона.

Выехал от Михалыча я еще на рассвете. Шум города давно остался позади, а перед глазами все еще стоял Наташин взгляд. Вот он как вцепился в память, так и не отпускал.

День выдался ясный. К полудню солнце поднялось высоко и начало жарить нещадно, так что даже мой кабардинец Сапсан фыркал, словно спрашивал, скоро ли доберемся до очередного водопоя.

А я снова вспомнил вчерашнее прощание с Наташей.

Так уж вышло, что на несколько минут мы остались одни у них во дворе. В воздухе пахло спелыми яблоками. Под тремя деревьями их лежало столько, что земля, казалось, была усыпана желтыми и красными пятнами.

В лучах заходящего солнца ее простое светлое платье без всякой вычурности смотрелось особенно хорошо. Волосы аккуратно убраны, только одна непослушная прядка выбивалась у виска. По лицу видно, хотела что-то сказать, да все не решалась.

А потом вдруг будто собралась и быстро подошла почти вплотную, щеки при этом у нее вспыхнули румянцем.

— Это вам, Григорий, — шепнула она едва слышно и сунула мне в ладонь сложенную вчетверо бумажку. — Только прошу, не при папеньке.

Я машинально убрал записку за пазуху.

Она вскинула на меня свои чистые серые глаза. И столько в них было смущения, решимости и страха разом, что я на миг сам растерялся, как мальчишка.

— Здесь мой адрес, — выдохнула она. — В Подмосковье. Ежели... ежели пожелаете написать, я буду ждать. И отвечу непременно.

Сказала и тут же шагнула назад, будто сама испугалась собственной смелости.

Я только кивнул и улыбнулся, потому что в этот момент на крыльце показались Алексей Владимирович с Дашей, они вышли меня проводить.

И вот теперь, когда Пятигорск остался уже далеко позади, я снова достал тот самый клочок бумаги и развернул в очередной раз.

На нем мелким ровным девичьим почерком было выведено:

«Московская губерния, Дмитровский уезд, поместье Загорульских».

А ниже, уже совсем мелко, будто наспех дописано:

«Наталье Алексеевне, ежели письмо будет для меня одной».

Я невольно улыбнулся смелости девушки. Видать, я действительно произвел на нее впечатление. И чего уж греха таить, она меня тоже не оставила равнодушным.

Бережно сложил записку и убрал в хранилище.

В этот миг над дорогой мелькнула знакомая тень.

Я поднял голову. Хан нарезал круги, заметил, как я ему махнул рукой, и спикировал вниз, привычно усевшись на луку седла. По виду я сразу понял, что на свете сейчас только одно его интересует.

— Ну конечно, — сказал я. — Тебя, братец, волнует самая важная вещь в мироздании.

Достал из хранилища кусочек свежего мяса и протянул ему. Хан прихватил угощение когтями, прижал к седлу и принялся не спеша расправляться.

— О великий и могучий, всезнающий Хан, — усмехнулся я, — может, ты мне, пернатый мудрец, подскажешь, писать Наташе или забыть?

Хан приподнял голову, с интересом склонил ее набок и требовательно щелкнул клювом.

— Понятно. Стало быть, без мяса ты советов другу не даешь. Взяточник.

Я протянул ему второй кусочек, и тот исчез куда быстрее первого.

— Очень дельный совет, Хан, — хмыкнул я. — Не забывать вовремя пожрать, а остальное уж как-нибудь само сладится.

Хан два раза мотнул головой вверх-вниз, и от этого я расхохотался уже в голос.

— Ну что ж, дружище, может, ты и прав. Время покажет. А пока не будем гнать лошадей.

После этих слов недовольно фыркнул уже Сапсан.

— А ты чего? Кровушку разогнать захотелось? Ну что ж...

Я слегка придавил кабардинцу бока.

— Но, пошел! — гаркнул я, переводя мерина в намет.

До Волынской я добирался без спешки. Заночевал, как обычно, на давно облюбованном месте. Голова понемногу очистилась от мыслей, и я просто наслаждался степью в последние дни лета. Сентябрь в этих краях тоже хорош, спору нет, но все же лето есть лето, и оно уже уходило.

Солнце клонилось к закату. Степь за день нагрелась, и от нее тянуло пылью и разнотравьем. Где‑то вдалеке носились пустельги, зависая на месте с трепещущими крыльями, и высматривая добычу. Стрекотало что-то в ковылях, а потом наконец пошли знакомые места.

Сперва поля и огороды. Потом крыши. Потом дым из труб.

У въезда в Волынскую я машинально коснулся хранилища, будто проверяя, на месте ли записка Натальи. Эх, сильно зацепила меня эта девчонка. А вот как с этим дальше быть, я пока и сам не знаю.

Тронул Сапсана дальше. До дома было уже рукой подать. Соседские собаки, почуяв чужого коня, зашлись лаем.

И тут слева, из соседней улицы, быстрым шагом вывернул Данила Дежнев. Меня он, похоже, увидеть не ожидал, вышло это случайно, но обрадовался сразу, растянулся в улыбке и припустил ко мне.

— Здорово был, Гриша! Как добрался?

— Слава Богу, Даня, — ответил я. — А ты чего такой взъерошенный?

— Да там мелочи, — махнул он рукой. — А вот то, что я тебя тут перехватил, это хорошо.

— Чего это? Стряслось что?

— Да не то чтобы. Мы поутру нынче на выселках у Турова были, шашками опять махали. Дык он меня потом в сторону отозвал и велел передать, чтобы ты, как объявишься, сразу к нему ехал, не тянул. Вот я и подумал, может, срочное чего. Коли Семен Феофанович так сказал.

Он кивнул на шашку у меня на боку.

— Сам не сказал, что за дело?

Данила пожал плечами.

— Не-а. Велел только на улице языком про то не трепать, а тебе тихонько передать.

Вот это мне уже совсем не понравилось.

Я поблагодарил его, молча развернул Сапсана и направился к выселкам. Видать, дома сегодня появлюсь уже затемно. Ну а что поделать.

До Турова я добрался быстро, но всю дорогу был напряжен. Даже гадать толком не получалось, что у Семена Феофановича стряслось.

Сам он в это время доставал воду из колодца. Вылил ведро в бочку, стоявшую рядом, заметил меня и пошел навстречу.

— Здорово дневали, Семен Феофанович.

— И тебе поздорову, Гриша, — ответил он. — Пойдем в дом. Разговор у меня к тебе имеется.

В горнице он быстро организовал горячий чай, словно и впрямь знал, что я вот-вот доберусь. На столе появились сушеные яблоки и сухари.

— Ну, говори уж, Семен Феофанович, не томи. А то Даня мне жути нагнал, не знаю уж, чего и думать.

— Весть мне намедни пришла. По-нашему с тобой знакомцу, по Остапу Ворону.

Я слегка выдохнул. После того, что случайно узнал от Загорульского, ожидал подспудно чего-то такого.

— Какая весть?

— Поганая, — ответил он. — Взяли его живым. И теперь сидит он в остроге под Ставрополем, суда дожидается.

Я не сразу ответил. Честно говоря, думал, что Рубанский держит его где-то у себя, по-тихому.

— Точно?

— Ну, это не базарная брехня, Гриша, — качнул головой Туров. — Был бы слух, я бы тебя дергать не стал. Ко мне с утра заезжал урядник из Барсуковской от Лободы. Он в Боровскую ездил по своим делам, а на обратном пути завернул коня напоить. Сказал, через их правление бумага проходила. Жандармы спрашивали, не было ли у Ворона в станице пособников, и кто из местных с ним знался. А меж делом обмолвились, что казак тот, Остап Ворон, нынче под караулом в ставропольском остроге сидит. И еще, по нему Солодов, кажись, продолжает работать.

Я медленно выдохнул.

— Опять Солодов отметился?

Туров безрадостно хмыкнул.

— А как же без него. Урядник прямо сказал: Губернский прокурор Солодов Павел Игнатьевич сам дело ведет. И больно уж старается. Видать, не успокоился после той погони. Добился своего, гад.

Я сжал зубы.

Перед глазами сразу встал тот вежливый мерзавец с цепкими глазами.

— Стало быть, все-таки законопатил, — пробормотал я.

— Угу, — кивнул Туров. — И, думаю, выкрутиться там будет не просто, скорей всего никак. На Остапе висит столько грехов, что только за их половину в петлю по закону полагается.

Меня прежде всего кольнуло другое. Расколют ли Остапа? Сольет ли он Солодову что-нибудь про нас, про Турова, про клинки? А если что хоть краем выведает, то Рубанскому весть уйдет быстро.

Хотя может Рубанский уже и так все знает. У такого человека нашлись бы люди, умеющие задавать вопросы. А там, если захотеть, то кого угодно разговорить можно.

— Что делать станем, Семен Феофанович? — вырвалось у меня. — Надо думать, как его вытаскивать.

Туров посмотрел спокойно.

— Ну, думай, — сказал он. — Ради того я тебя и позвал. Только головой, Гриша, а не сердцем.

Я на это снова вздохнул. И вот когда начал думать именно головой, картина выходила шибко поганая.

— Законными путями его нам не вытащить, — сказал я наконец. — А иным способом... На нем смертоубийство полицейского и жандарма. Да еще кто его знает, что там Солодов сверху навесит. И не факт, что сам Остап нам тогда в Барсуковской все до конца рассказал.

Я уперся ладонями в стол.

Ставрополь. Острог. Жандармы, которым своего убитого товарища забывать не с руки. Освободить Ворона, может, и можно было бы, но только большой кровью. Целую операцию придется проводить, и пострадает куча непричастных. А после такого и мы сами станем преступниками, назад дороги уже не будет.

А у меня отряд. Мои парни. Я за них поручился. Я им слово дал. Да и семья у меня, как ни крути.

Ворон-то, думаю, сам прекрасно понимал, куда катится. Просто жил одним днем, особо не глядя вперед. Вот и допрыгался...

— Да, Семен Феофанович, — вздохнул я. — Выходит, освободить его мы сможем только чудом. Да и то такой ценой, после которой про спокойную жизнь можно забыть. И мы сами тогда преступниками станем.

— Прав ты, Гриша, кругом прав, — тихо сказал Туров. — Простого решения тут нет.

Он помолчал, задержал взгляд на окне и продолжил:

— Меня еще судьба шашек с клеймом ворона гложет. Они силу неслабую дают. Сумел ли он их припрятать до того, как его повязали? Или теперь они уже у графа Рубанского?

Этот вопрос волновал меня не меньше. И еще то, где теперь Бажецук?

Но как мы с Семеном Феофановичем ни крутили эту поганую ситуацию, случившуюся с Вороном, простого выхода из нее не находили. С наскоку тут ничего не решить. А сиднем сидеть и, замерев, ждать удара я не хотел.

Потому уже на следующее утро с головой ушел в дела отряда. Вкладываться в развитие моих парней сейчас было делом наиболее важным. Они уже вполне могли потягаться с ребятами из учебной сотни, которые были на три-четыре года старше. Значит, шли мы в нужном направлении. Ошибки, само собой, тоже были, без этого никуда, но мы и с ними работаем, когда примечаем.

И оказалось, что вернулся я как раз вовремя.

Через пару дней ко мне заявился Яков Михалыч и сказал, что они со Строевым и наставниками учебной сотни все-таки утрясли состязание между двумя командами. Разговоры о нем шли давно, но я в последнее время закрутился и как-то упустил эту затею из головы.

Наставники учебной сотни сперва морщились. Их тоже можно понять. Победят, скажут: одолели сопляков. Проиграют, и вовсе выйдет срам, потому что проиграли опять же соплякам. Ни один из этих вариантов восторга у них не вызывал.

Но Строев уперся. И вот, гляди, сладилось.

С утра на нашей полосе препятствий стоял гомон, почитай, как на ярмарке в Пятигорске. Земля была сухая, вытоптанная. Еще недавно бывшие свежими жерди и бревна местами протерлись руками и одеждой до блеска. Ров тоже высох. Сверзишься в него, скорее в пыли изваляешься, чем в грязи, как было поначалу.

Никто из нас не ждал, что эта затея с полосой так по душе всем придется. Учебная сотня сперва глядела на нее прохладно, а потом втянулась. Теперь она редко пустовала. В свободное время здесь можно было встретить и пацанов от двенадцати до семнадцати лет, и взрослых казаков.

Строев уже поговаривал о второй такой полосе, да и эту хотел расширить. Из Боровской тоже приезжали посмотреть, что именно мы тут наворотили. Похоже, и соседи у себя задумали строить такую же.

Мои башибузуки уже толпились возле старта.

Семен с Данилой делали вид, будто им все нипочем, но по лицам видно было: волнуются. Васятка с любопытством вертел головой, разглядывая зрителей. Их собралось столько, что вдоль всей полосы стояли чуть ли не в несколько рядов. По ощущениям, здесь была добрая половина станицы.

Гришата сопел, поглядывая на стену. Это у него был самый нелюбимый снаряд. Ленька, напротив, стоял спокойно, будто сегодняшний день ничем не отличался от обычной тренировки.

А потом подошли и наши противники.

Шестеро парней из учебной сотни. Все постарше нас. Широкоплечие, крепкие, считай уже казаки. У двоих даже какие-никакие, а усы уже имелись.

Какой состав выйдет против нас, я заранее не узнавал. Да и не пытался. Все-таки не война, а дружеское состязание. Мне так было даже интереснее.

Когда с противником сходишься в деле, тоже ведь не знаешь наперед, на что он способен. Главное, самому выложиться как следует.

Но самое забавное было то, что командиром их поставили Проню Бурсака. Видать, на полосе он у них нынче лучший, иначе кто бы ему такую роль доверил. Он же самый молодой из этой шестерки.

— Ну что, Гриша, не передумал? Пока еще не поздно, — расплылся он в ухмылке.

— Не дождешься, Проня, — ответил я. — Поглядим, насколько ты сегодня будешь хорош.

Яков Михалыч как раз вышел вперед с часами в руке, с теми самыми брегетами с секундной стрелкой. Рядом с ним стоял Туров, тоже решивший не пропускать такое зрелище. Чуть поодаль — Гаврила Трофимович с Дмитрием Гудкой. Писарь наш, похоже, сегодня отвечал за подсчет баллов.

— Так, хлопцы, — гаркнул Яков. — Слушать сюда, а потом не говорить, что не так поняли. Сперва идете на полосу, потом на стрельбу. Считаем по баллам, чтобы без обид. На полосе за каждого, кто пройдет чисто, команде идет один балл. Чисто — это без падения, без повторной попытки и без смазанной рубки. Еще два сверху тем, у кого будет лучшее общее время. На револьверах и винтовках иначе: попадание в цель дает один балл, ежели поразите середку, то два. Всем ясно?

— Ясно! — донеслось дружно с двух сторон.

Такой вариант подсчета я как раз и предложил Березину, чтобы вышло интереснее.

— Добре! — рявкнул Яков. — Учебная сотня идет первой.

Проня размял шею, хлопнул двоих своих товарищей по плечам.

— Ну, братцы, не посрамим подготовительный разряд. А то потом казачата скажут, будто я вас пожалел.

Старшаки загоготали. Наши тоже ухмыльнулись, но уже настороженно.

Яков поднял руку.

— Начали!

Первый из старших рванул со старта так, будто хотел доказать всем собравшимся станичникам, что настроен решительно. Стену он перемахнул влет. Через ров перелетел тоже чисто. А вот на бревне поспешил, оступился и рухнул вниз. Пришлось возвращаться и проходить заново. Зато рубку отработал отлично.

После него пошла еще четверка старшаков. Тут уже стало видно, что они к полосе приноровились: трое прошли чисто, и только один все же сверзился с бревна и пошел заново. Стену высокие парни брали с первого захода. Сила и ловкость в них, что и говорить, чувствовалась.

Проня вышел последним.

И сразу стало ясно, почему командиром поставили именно его.

Шел он легко, будто не бежал, а летел. Стену взял с ходу, ров перелетел чисто, под жердями проскользнул змейкой, даже пыли толком не поднял. А на рубке и вовсе разошелся так, что Туров довольно крякнул. Последний узел на канате Проня срезал одним ударом, подхватил конец и примчался к Якову Михалычу.

— Ну что, Гриша? — крикнул он, тяжело дыша. — Не передумал еще?

— Это ты не спеши радоваться, — ответил я. — Сейчас поглядим.

Пришел наш черед. Я собрал своих в кружок.

— Слушать сюда. Не лихачить, но и не тормозить. Чисто пройти нам сейчас важнее всего. Даня, не рви, держи один темп. Васятка, на бревне не дуркуй, лучше осторожнее. Гришата, со стеной в последние разы у тебя уже чаще выходит, вот и нынче соберись. Сема, Леня, делайте все как обычно. Давай, братцы, с Богом!

— Добре, командир, — ответил за всех Семен.

Я пошел первым, чтобы задать темп. Стену взял чисто, дальше тоже прошел без ошибок. За мной Семен отработал на совесть.

Данила начал здорово, но на рубке чуть смазал первый удар по глиняному болвану, пришлось бить повторно.

Васятка стену с первого подхода взял, чем удивил и наших, и зрителей. Зато потом на бревне оступился и с криком сверзился вниз, подняв пыль и вызвав в первых рядах хохот. Вылез быстро и со второй попытки прошел как надо.

Гришата со стеной все-таки справился, но только с третьего захода. В толпе уже начали было гудеть, но тут Семен рявкнул:

— Выше руку! Цепляйся! У тебя получится!

Гришата зыркнул на стену, прыгнул, ухватился, сделал выход с силой и перевалился на другую сторону. Народ одобрительно загомонил. Даже я не сдержал улыбки.

Ленька шел последним. Работал спокойно, будто и правда на обычной тренировке. Время показал не самое лучшее, зато прошел чисто.

Дмитрий Антонович долго сверял свои записи. Яков с наставником старшаков сопели рядом, то и дело косились на часы.

— По чистоте прохождения, — наконец объявил писарь, — у учебной сотни четыре, у казачат три. Но по общему времени верх взяли малолетки. Значит, на полосе у команды Прохорова пять баллов, у команды Бурсака четыре.

Толпа сразу ожила. Кто засвистел, кто заржал, кто принялся хлопать.

Парни из учебной сотни посмотрели на нас уже без прежней усмешки. А Проня только сплюнул в сторону и ухмыльнулся:

— Шустрые чертенята.

На револьверах все вышло иначе.

Тут уже твердость руки и спокойствие значили поболе. Старшие работали увереннее. Один усатый из их команды дважды положил в середку, Проня тоже не сплоховал. У наших лучше всех отстрелялись мы с Семеном, остальные же видимо просто недостаточно тренировались, хотя пороху с ними пожгли не мало. Особенно Даня сердился сам на себя, когда пуля ушла ниже нужного.

В итоге учебная сотня взяла револьверы одиннадцатью баллами против наших восьми.

— Ничего, — сказал я своим. — Значит, будем пуще тренироваться.

А вот винтовка осталась за нами. Чтобы было честно, все стреляли из Шарпсов. Мы даже по просьбе их наставника на несколько дней давали парням два таких ствола для тренировки.

И как только в руках моих парней оказалось знакомое оружие, они будто ожили.

Ленька положил мишень сразу по команде Березина. Данила первую пулю всадил по краю, а вторую уже в яблочко. Я, Семен и Васятка тоже отработали на все сто. Правда, Гришата одним выстрелом сплоховал.

Учебная сотня стреляла неплохо, тут никто не спорил. Но у нас сказалась настрелянность и привычка к работе именно на дистанции. Точной стрельбе я уделял много времени, и сейчас это сыграло на руку.

Когда подсчитали последние результаты, Гудка даже переспросил у Якова:

— Верно ли?

— Верно, верно, — буркнул тот. — Чего уж там. Пиши, как есть.

— По винтовкам у команды Прохорова двенадцать баллов. У учебной сотни десять, — громко объявил писарь. Потом поднял голову и с широкой улыбкой добавил: — Общий итог состязания... по двадцать пять баллов у каждой команды. Ничья, братцы!

Вот тут и началось.

Народ заорал, засвистел, захлопал. Кто смеялся, кто кричал. А все участники улыбались. И правда, вышло здорово.

Взъерошенный Проня подошел ко мне.

— Ну что, Гриша, выходит, ничья.

— Выходит так, Проша, — ответил я и пожал другу руку. — Будем тренироваться. Глядишь, получится еще не раз силами помериться.

Потом, когда шум слегка улегся, всех участников позвали к длинному столу под навесом. Там уже стояло нехитрое угощение: несколько кувшинов прохладного узвара да четыре больших круглика с мясом. Самое то после такого дела.

И вот там уже все перемешались. Старшие пацаны не чинились, возрастом не давили и сами признавали, что тренироваться надо больше. Кто-то спорил о рубке, кто-то о стрельбе, кто-то доказывал, как правильнее брать стену.

И я вдруг поймал себя на мысли, что такие состязания надо делать регулярными, хоть раз в месяц. И командный дух они укрепляют, и сойтись поближе с другими казаками тоже полезно. Кто его знает, может, через несколько лет нам с ними в бой идти.

А потом кто-то из толпы заорал:

— Любо, казачата, любо!

И тут же другой поддержал:

— Раз ничья, стало быть, обоих командиров качать!

Я только успел оглянуться на своих, как Проня уже взмыл в воздух. Его подхватили старшаки так дружно, что он только успел выругаться и заржать.

Еще миг — и полетел уже я.

Поймали. Тут же подбросили снова.

— Кто выше? — заорали станичники.

— Нечестно! — донесся снизу голос Прони. — Гриша легче!

— Вот, Проня, взял тебя Прохоров не мытьем, так катаньем! — заржали в толпе.

Я уже сбился со счета, когда меня подбросили особенно высоко. И в этот миг я успел заметить Хана. Тот парил в небе саженях в пятидесяти над землей. Кажется, сокол всерьез решил, что я сбрендил и пытаюсь научиться летать.

Глава 2. Первый раз в первый класс

Вскоре пришла пора начинать занятия в новой станичной школе.

Накануне мы с учителем Штерном прошлись по дворам, проверяя списки тех детей, которым пора было начинать науку. В первую очередь это относилось к мальчикам, но заодно я планировал пообщаться с родителями и по поводу обучения девочек.

Карл Робертович шагал рядом в своем поношенном, но хорошо вычищенном сюртуке и держал под мышкой папку с бумагами. Пыль поднималась из-под сапог, мой спутник то и дело поправлял очки на носу.

— Вы, Григорий, начинайте первым, — негромко сказал он. — Вас тут знают. Я, ежели понадобится, поддержу.

— Добре, — усмехнулся я. — Меня тут и правда каждая собака знает.

Обход начали с края станицы. Решили идти улица за улицей, чтобы никого не пропустить. Во дворах казачки возились у стряпок, готовили, занимались хозяйством. Любопытные лица то и дело показывались из-за плетней.

— Моего Пашку записывайте. Давно пора, и сами собирались идти. Нечего дурью маяться, урожай почитай весь собран. Пущай грамоте учится, дело нужное, особливо для службы. А то он уж больно ловок девок по чужим дворам гонять, — сказал крепкий казак Ефим Осокин.

— Я не гонял! — тут же донеслось из сеней.

— Молчи уж, — рявкнул отец. — Послезавтра и пойдешь.

Карл Робертович вежливо поблагодарил, а я, будто между делом, спросил:

— А дочку, ежели желание есть, тоже можно грамоте научить. Мария Петровна у нас этим делом займется. И класс для того отдельный имеется.

Ефим сперва даже не понял, о чем я. Потом глянул на меня и приподнял бровь.

— Девку? В школу? А на кой ей это?

Из-за его плеча выглянула девчонка лет десяти, худенькая, как лоза, и захлопала большущими ресницами.

— Ну, читать и писать, и считать хотя бы малость, — пожал я плечами. — В жизни лишним не будет.

— Ей бы прясть уметь, хлеб печь да за малыми приглядывать. Вот и вся наука. А грамота ей на кой ляд?

На том и разошлись. Давить я не собирался, да и задачи любой ценой набрать класс девочек мы себе не ставили.

— Господи помилуй, еще этого не хватало! Сегодня девку грамоте учить, а завтра она тебе письма неведомо куда строчить начнет? — возмутился седой дед на следующем подворье, когда понял, что я предлагаю. — А вот Колька тот придет, не сумневайтесь.

Потом он еще и пальцем в меня ткнул:

— Ты, Григорий, сам подумай, чего затеял. От умной бабы одни беды. Научи ее грамоте да цифири, так она мужу своему перечить начнет. Не было у нас такого доселе, и не надо.

Карл Робертович в такие минуты только вздыхал. Стоял спокойно, слушал, благодарил за ответ, но с уговорами не лез. Он прекрасно знаком с этой проблемой и не только у нас на Кавказе. Хотя, как ни крути, понемногу движение в сторону обучения девочек все же шло.

«Эх, — подумал я, — дождетесь вы, братцы-казаки, когда Клара Цеткин с Розой Люксембург порядок этот вывернут наизнанку. Еще и ваши дети это застать успеют, хоть и в почтенном возрасте».

Ситуация вырисовывалась простая и неприятная. Сыновей на учебу отправляли охотно, а вот девок ни в какую. Трудностей в этом направлении я, конечно, загодя ожидал, но чтоб настолько, признаться, не думал.

— Нет, — сказал один.

— Рано нам такое, — отрезал другой.

— Не по-людски выйти может, — нахмурился третий.

— А люди-то что скажут? — вздохнула четвертая.

А я все равно спрашивал. Только не в лоб, а аккуратно, уже после того, как с мальчишками вопрос был решен. И если казаки один за другим смотрели на это дело косо, то среди их жен сомневающиеся встречались. Только перечить мужьям вслух никто не решался.

К полудню мы обошли почти половину станицы. Мальчишек набралось уже изрядно, а вот по девочкам выходил полный швах — ни одной не отпустили. У калитки очередного двора Карл Робертович остановился, снял очки, протер стекла платком и сказал:

— Вы были правы, Григорий.

— В чем именно?

— В том, что спросить все же стоило. Несмотря на то, что народ здешний совершенно пока не готов к женскому образованию.

Я глянул на него с сомнением:

— Так почему стоило-то, раз только все равно никакого?

Он чуть улыбнулся.

— А потому, Григорий, что мы с вами своим вопросов заставили людей задуматься. Заронили в их головы зерно здравой прогрессивной мысли. Не сразу, но она прорастет и даст плоды. Кто-нибудь непременно додумает, что идея-то, пожалуй, и не дурна. Да и глаза казачек ты сам видел.

Я молчал, слушая его рассуждения, а учитель продолжал вдохновенно:

— Ночная кукушка дневную завсегда перекукует. Многие женщины глядели с интересом, только сходу возразить мужьям не смели. Время пройдет, дома поговорят и, глядишь, мужья сами придут узнавать, как дочурок к школе пристроить. В этом деле торопиться нельзя. Пускай все своим чередом идет.

— Это вы меня сейчас утешаете, Карл Робертович?

— Да бросьте, Григорий, что вы... Ни мне, ни вам утешение не надобно. Просто, Гриша, чтобы у людей в голове что-то переменилось, порой годы требуются. Тем более, когда это идет поперек многовекового уклада. Относиться к таким вещам надо с уважением и осторожностью. Ломать через колено, а тем паче силой тащить, тут никак нельзя.

— Добре, — вздохнул я. — Значит, не зря ноги били.

Домой я возвращался уже под вечер, пыльный и малость разочарованный. Не из-за старых догм, что намертво сидели в головах станичников. От них я примерно такого и ждал. А вот то, что у Машки теперь мечта рушилась, меня и вправду огорчало. Эта егоза уже успела намылиться в школу. Где только прознала, что девочек тоже собираются учить?

У ворот она меня и встретила. Сразу было видно, ждала и переживала. Чистенькая, причесанная, в платьице не для беготни по базу. Глядела на меня горящими глазенками и теребила подол.

— Ну что? — выпалила она. — Много девочек в классе будет? Когда в школу идти?

— Покуда, Машенька, девичьего класса не выходит, не смогли мы набрать, — развел я руками. — Но ты не переживай, для тебя мы что-нибудь придумаем.

— Как же так, Гриша? Ты ведь сам говорил, что для того учительница приехала!

— Маш, слушай... — я присел перед ней на корточки.

Она тут же насупилась. Видать, поняла, что сейчас утешать начну.

— Не берут, да? — спросила тихо.

— Пока не выходит. И класса не набрали, и ты еще маловата. Через годик подрастешь, там и поглядим. Может, как раз и девчата наберутся, тогда дело и сладим.

Губы у нее уже искривились и дрогнули. Я видел, что она вот-вот разрыдается, и потому сразу полез в хранилище, мысленно ругая себя за то, что раньше не вспомнил про эту книгу.

Лежала она там еще со времени моего визита к Лианозову. Тонкая, в твердом переплете, чуть потертая по углам. Я тогда прихватил ее среди прочего добра, подумав, что непременно пригодится, а потом благополучно забыл.

— А ну-ка погоди, — сказал я. — Есть у меня для тебя один подарок.

Машка шмыгнула носом и подняла на меня глаза. А я протянул ей книгу, будто просто из-за пазухи вынул.

— Вот. Давно для тебя берег, да замотался.

Она взяла осторожно, обеими руками. Сперва глянула на обложку, потом на меня.

— Это мне?

— Тебе.

— А что это?

— Ганс Христиан Андерсен. «Сказки, рассказанные детям». Хороший сказочник, дети его любят. По такой книге читать учиться самое оно, — сказал я, улыбнувшись.

Вот тут у нее лицо и переменилось.

— Вправду мне?

— Вправду.

— А я, Гриша, уже некоторые буквы знаю. Мама учила.

— Вот и добре, — погладил я ее по голове. — Пусть и дальше учит.

— А ты мне почитаешь?

— Как-нибудь обязательно.

— Завтра?

— Поглядим, Машенька, постараюсь.

Но Машка меня уже толком не слушала. Крутанулась на месте, засмеялась и понеслась в дом, прижимая книжку к груди.

— Мама, мама! Гляди, какую книжку мне Гриша подарил!

***

Наконец настал и день начала занятий. С утра у школы было непривычно людно. Многим станичникам, которые сумели выкроить время от хозяйства, хотелось своими глазами поглядеть, что там у нас вышло. Да и мальчишек многие отцы с матерями привели лично, хотя бы в первый раз.

Видно было, что большинство расстаралось. Одели ребят в лучшее, умыли, причесали. Шли будто на праздник. Впрочем, для станицы это и был праздник.

Я тоже пришел посмотреть, как Штерны все устроят. Денег в эту затею я вбухал немало, если честно, больше всех. Но вперед не лез, стоял со своими парнями в стороне и глядел.

Гаврила Трофимович тоже был тут, серьезный, как никогда, и тихо переговаривался с батюшкой Василием.

Сперва атаман взял слово. Подчеркнул, что в эту школу вложено много сил всей станицы. Напомнил, что грамота казаку в службе нужна позарез, а неграмотного нынче и в реестр толком не запишешь. Читать, писать и считать должен уметь каждый. А значит, лениться в учении никак нельзя.

Потом старики из совета добавили от себя немного, там и мой дед был. Все-таки у них с этой школой хлопот было очень много. И надо отдать должное за их труды, да науку.

Затем батюшка Василий отслужил молебен на начало добрых дел.

После чего он повернулся к Штернам.

— Ну, Карл Робертович, поздравляю. Можете начинать.

Тот кивнул, оглядел собравшихся, поправил очки и пригласил всех желающих на маленькую экскурсию по школе. Любопытных хватало, особенно среди родителей тех мальчишек, что сегодня впервые пришли на занятия.

В классе пахло свежими досками, мелом, чернилами и чуть-чуть известью. Окна стояли распахнутыми настежь. На лавках за партами расселись почитай два десятка мальчишек, впервые явившихся грамоту осваивать.

По их ерзанью и шушуканью сразу было видно, что Карлу Робертовичу с этой оравой придется непросто. Он и сам, думаю, это прекрасно понимал. Но настроение и у него, и у Марии Петровны все равно было приподнятое. К этому дню они готовились долго.

Карл Робертович Штерн сегодня выглядел наряднее обычного. Похоже, надел лучший свой сюртук. Мария Петровна была в темном платье, с аккуратно уложенными волосами.

Сегодня она невольно напомнила мне мою учительницу математики из прошлой жизни. Казалось, сейчас заговорит — и я сам руку тянуть начну, чтобы к доске выйти. Помнится, та тоже с виду была мягкая, а спуску не давала никому.

— Еще раз, добрый день! Кто еще не знает, зовут меня Карл Робертович Штерн. Учить вас стану арифметике и прочим точным наукам, которые человеку в жизни очень нужны. А это супруга моя, Мария Петровна. Она будет учить вас чтению да чистописанию. Прошу любить и жаловать.

Мария Петровна чуть улыбнулась и добавила:

— Вы, ребята-казачата, грамоты не бойтесь. Поначалу, может, и трудно покажется. Зато, когда сами сумеете прочесть интересную книгу, газету или письмо написать, тогда и поймете, как это важно. Да и в службе будущей пригодится.

Родители стали расходиться. Я тоже сперва двинулся к двери, да на пороге притормозил. Передумал уходить. Столько сил в эту школу вложили, что грех теперь не посмотреть, как Карл Робертович с первым днем управится.

Я отошел к задней стене, чтобы не мешать, присел на маленькую табуретку и остался там.

Первым Карл Робертович взялся за арифметику. Сразу стало видно, что дело свое он знает. Голоса не повышал, руками не размахивал, а внимание детей держал крепко. То цифру на доске выведет, то велит кому-нибудь лавки или окна по пальцам пересчитать. Пока учились прибавлять и отнимать. Для первого раза хватит, а до более сложных арифметических операций потом еще тоже дойдут.

Конечно, сперва ребята ерзали, шушукались, сбивались. Но Карл Робертович на это не слишком сердился. Спокойно возвращал их к делу, и мало-помалу казачата втянулись.

Потом пришел черед Марии Петровны.

Вначале проходили первые буквы из Азбуки. Потом, когда подустали, взялись за чистописание. Я про себя удивился было — как так, дети устали, а вы их будете писать учить? Это ж еще труднее! Оказалось, что Мария Петровна и не собиралась учеников мучить, а выглядело это занятие скорее как рисование ровных параллельных палочек, чтоб руку поставить и приучить детей к будущей науке писания. Всем это чрезвычайно понравилось, та как каждому выдали аспидную дощечку и грифель.

— Мария Петровна, — спросил один вихрастый малец, — а батька говаривал, что писать чернилами учиться надо, а не вот так.

— После того, как научитесь из букв слова складывать и их записывать, будут вам, Петя, и чернила, — ответила она с улыбкой. — Иначе только бумагу кляксами замараете. Не торопитесь, всему свое время.

Малец покивал важно, словно бы с пониманием, и снова уткнулся в свою дощечку.

Мария Петровна ходила и смотрела, как они выводят палочки да кружочки. Тех, у кого выходило лучше, хвалила. Тем, у кого дело не ладилось, терпеливо помогала.

Я глядел на это и невольно вспоминал свою советскую школу. Там, бывало, по семь уроков в день отмахивали, а потом еще дома над тетрадями сидели до самой ночи. А тут ребята к такому труду не привычные. Им проще коня обиходить или корову с выпаса пригнать, чем вот так долго и сосредоточенно палочки выводить. Для них это было испытание, и кое-кто уже ко второму уроку начинал носом клевать.

Третьим повел занятие батюшка Василий.

Как только он вошел, притихли даже самые шустрые. Начали с молитвы, потом батюшка рассказал, чем ребята будут заниматься на законе Божьем, заговорил о послушании и страхе греха. Голосом он не давил, говорил размеренно, обволакивающе. Мальчишки слушали каждое слово.

Когда батюшка закончил и отпустил ребят, Карл Робертович уже в пустеющем классе снял очки и устало потер переносицу.

— На первый день довольно, — сказал он мне. — Больше сегодня впрок не пойдет.

— И то верно, — кивнул я. — Для многих и три занятия уже целое испытание. Они ж неусидчивые. Им бы бегать да скакать, а не палочки выводить.

Потом мы договорились, что мои казачата, а иной раз и я вместе с ними, будут заниматься отдельно от мелкотни. Я сразу объяснил, что уровень знаний у моих ребят должен быть на высоте. Если видно будет, что к грамоте у них охота имеется, тогда подумаем, какие еще науки можно добавить. Читать худо-бедно мои уже умеют все, кроме Лени, но и он, кажись, понемногу начал разбирать написанное.

Потому и порешили так: с завтрашнего дня супруги Штерны начнут заниматься и с ними, без поблажек, еще и с домашними заданиями. Со своими я об этом уже заранее поговорил.

Вот так школа и заработала. Теперь эти стены и люди в них работающие начнут Волынской настоящую пользу приносить. Уж мне-то лучше прочих известно, насколько грамотность людям нужна. А там поглядим. Может, из этих стен со временем и ученый какой выйдет.

На следующий день, ближе к полудню, к нашим воротам подъехал почтовый верховой. Я сразу понял, что это, скорее всего, по мою душу, и поспешил открыть калитку. Тот спешился, порылся в сумке и, уточнив для порядка мое имя, вытащил письмо.

Я взял конверт и, узнав женский почерк, который за последнее время успел запомнить, невольно разволновался. Только вот адрес отправителя значился уже не пятигорский, а ставропольский. Я несколько секунд просто смотрел на конверт.

Выходило, Загорульские уже закончили свой летний отдых и отправились домой. По дороге, видимо, заскочили за какой-то надобностью в Ставрополь. И оттуда Наташа успела написать мне это письмо, напоследок.

Вот ведь странное дело. Когда приходится в абрека стрелять или кинжалом горло перехватывать, я делаю это вполне хладнокровно. А тут чуть ли не вспотел от волнения.

Постоял, повертел конверт и наконец вскрыл его.

Ровным, аккуратным почерком Наташа писала мне послание. И чем дальше я его читал, тем сильнее хмурился.

В письме было написано, что семейство Загорульских задерживается на Кавказе — у "папеньки" наметились в Тифлисе деловые переговоры о выгодной покупке виноградников и винного заводика.

«Этот весьма выгодный вариант подсказал папеньке граф Петр Львович Рубанский, в одной из квартир которого в Ставрополе мы и остановились, — писала Наташа. — В его усадьбу мы так и не поехали, граф до сих пор не поправился и гостей не жалует, но одну из пустующих квартир предложил нам занять на какой угодно срок. Из чего я смею судить о графе, как о человеке хоть и весьма занятом, но добром и щедром».

На этих словах я невольно поморщился. Ох, как неприятно было осознавать, сколь высокое мнение у Наташи о Рубанском. Но пока поделать с этим я ничего не мог.

Щедрый он, как же. Такому дай волю, он кому хочешь горло перегрызет. Мне вообще был непонятен его интерес к семье Загорульских. Насколько я понимал, капиталы у них и рядом не стояли. Да и в роли выгодного делового партнера Алексей Владимирович ему не шибко подходил. Может еще какая связь имеется?

Потом письмо неожиданно потеплело.

Оказалось, Дашенька приболела, и потому в дорогу до Тифлиса ей никак нельзя. Загорульский туда поедет один, а Наташа остается в Ставрополе при сестре.

Вот тут я и задумался.

Напрямую она меня, конечно, никуда не звала. Ни единого такого слова в письме не было. Все чинно, все пристойно. Только я же не дурак. Намек этот распознал прекрасно.

Я сел на лавку, перечитал письмо еще раз и наконец честно признался самому себе в том, о чем до того старался не думать. Из всех девчат, которых я успел повстречать в этом мире, Наташа зацепила меня сильнее прочих. И мне очень хотелось ее снова увидеть.

Я сложил письмо и еще некоторое время сидел молча.

Все складывалось так, что моя дорога теперь лежит в Ставрополь. Возможно, удастся навести справки про Остапа Ворона и понять, что с ним дальше станет. Да и с Афанасьевым у нас был разговор про фотографический аппарат. Вполне возможно, что он уже прибыл, и это еще один повод мне съездить в Ставрополь.

На этом я медленно выдохнул, убрал письмо в хранилище и поднялся. Если Андрею Павловичу удалось раздобыть для меня все необходимое, то из Ставрополя я уеду не только с воспоминаниями. Представив, что у меня скоро появится фотография Наташи, я почувствовал, как в груди разлилось приятное тепло.

Глава 3. Дела амурные

Кажется, совсем недавно я уже ехал этой дорогой. А вот поди ж ты, снова степь, пыль, знакомые станции и мой кабардинец везет меня в Ставрополь.

Сапсана я не гнал, ехал размеренно, то шагом, то переходя на рысь. Путь не близкий, ставить рекорды нынче ни к чему. Ночевать старался в станицах, на постоялых дворах, которые за последнее время успел хорошо изучить. Хозяев многих уже и по имени знал, да и те меня запомнить успели.

Покачиваясь в седле, гонял мысли по кругу и прикидывал, что делать в городе. Сначала надо было узнать у Афанасьева, дошел ли фотографический аппарат. Потом осторожно навести справки про Остапа Ворона.

Здесь, правда, все упиралось еще в одну проблему. О том, что люди, разыскивающие шашки с клеймом, уже не раз проявляли ко мне интерес, Андрей Павлович знал. Но вот про историю их связи с моим родом, про пращура Алексея Прохорова и вообще про настоящую подоплеку этих клинков он не был в курсе. И я до сих пор не решил, стоит ли посвящать его в это дело полностью.

А еще я по-разному представлял нашу встречу с Наташей. Признаться честно, от одной только мысли об этом становилось волнительно. Выглядело это странно для меня самого, ведь в прошлой жизни я уже проходил возраст подростковой влюбленности и романтики, а тут снова нате, распишитесь. Гормоны юношеские добавляют масла в огонь, что ли?

К Ставрополю я подъехал засветло. Сперва пошли предместья, потом улицы стали шире, прибавилось транспорта, людей, лавок, пыли и шума. Все как обычно, только внутри у меня отчего-то было неспокойно.

Сапсана я направил не на постоялый двор, а сразу к Андрею Павловичу, в его арендованный дом. И повезло, офицер оказался на месте.

— Добрый день, Андрей Павлович, — сказал я, пожимая ему руку.

— Добрый, добрый, Гриша, — он обнял меня, прихлопнув по спине. — Никак тебе с фотографией неймется?

— Есть такое, — пожал я плечами. — Время появилось, вот и решил наведаться.

— Как добрался? Неужто один ехал в такую даль?

— Да что там, дорога мне уже знакомая. Погода хорошая, вот и прошел весь путь спокойно. Без приключений, и слава Богу.

— Погода… — он глянул в окно и усмехнулся. — Да, начало осени на Кавказе замечательное. А твой заказ, думаю, со дня на день будет в городе. Может, уже даже завтра. Я ждал еще вчера, но обоз задержался. Или на станции тормознули, или по дороге встали, черт их разберет. Не потеряется. О том не беспокойся, люди надежные, не раз меня выручали, да и обязаны кой чем…

— Ну, стало быть, приехал я не зря, — улыбнулся ему в ответ.

— Не зря, — кивнул Афанасьев. Потом прищурился внимательнее. — Только вижу я, Гриша, что не один аппарат тебя из Волынской привел в такую даль. Еще что-то имеется?

Я кашлянул.

— С чего это вы решили?

— Да с того, что у тебя сейчас лицо как у кота, который марта дожидается.

— Вот ведь! Глазастый вы человек, господин штабс-капитан, — с уважением сказал я.

Афанасьев тихо рассмеялся.

— Молодость, она на то и молодость. Только голову, Гришка, не теряй. И помни, что ты сейчас в большом городе, а не у себя в станице, будь на чеку.

Последнее он сказал уже без улыбки. Я понял намек сразу. Возможных пакостей одного известного нам обоим негодяя со счетов никто не снимал.

— О том и сам думаю, — ответил я. — Потому сперва к вам и зашел. Отметиться, так сказать.

— И это правильно, — кивнул Андрей Павлович. — Беги, приводи себя в порядок с дороги. А завтра с утра загляни. Если аппарат подоспеет, сразу и заберешь.

— Зайду непременно.

— И, Гриша, — окликнул он меня уже у двери, — ежели слежку приметишь или еще что дурное, не геройствуй. Сразу ко мне. Враг наш никуда не делся, просто выжидает.

— Понял. Постараюсь без глупостей.

На том же постоялом дворе, где мы с моими казачатами останавливались недавно, я снял себе комнату, велел обиходить Сапсана и взялся приводить себя в порядок. Смыл дорожную пыль с лица и рук, сменил бешмет, хорошенько прошелся щеткой по черкеске, вычистил сапоги. Даже чуб гребнем расчесал.

Приведя себя в должный вид, спустился вниз, плотно пообедал и сразу направился в город. Сначала нужно было заскочить на базар. Хотелось раздобыть цветы, выбрать красивый, но в то же время скромный букет.

Пожилую женщину с плетеными корзинками я приметил чуть в стороне от овощных рядов. Она торговала садовыми цветами, видно, срезанными еще утром. От них тянуло свежестью так, что этот запах перебивал и укроп, и огурцы, и прочую базарную мешанину. Я окинул взглядом товар и почти сразу остановился на аккуратном букете из семи белых астр. Почему именно на нем, сам не знаю, но понял сразу: это то, что сейчас нужно.

Потом отошел в сторону, там был трактир, который я еще в прошлый приезд приметил, да как-то посетить не доводилось. Сел за столик у окна. Из хранилища достал лист бумаги и карандаш. Записка получилась предельно простой.

«Наталья Алексеевна. Ежели не сочтете мой поступок дерзким, буду ждать вас нынче вечером в семь часов у фонтана в городском саду. Григорий Прохоров».

Поначалу я и правда думал прийти к ним прямо в дом. Но еще в дороге решил, что это слишком рискованно. Не надо забывать, что квартира, где сейчас живут сестры Загорульские, принадлежит графу Рубанскому. И никакой уверенности, что за тем местом нет пригляда, у меня не было. Да и поездка их батюшки в Тифлис по-прежнему вызывала вопросы.

Я сложил записку, убрал за пазуху и направился по адресу, который был в последнем письме Наташи.

Двухэтажный каменный дом в хорошем районе нашел без труда. Крепкие ворота, ухоженный дворик, все вокруг говорило о достатке.

Для порядка я прошел мимо дома еще раз, будто гуляю. Скользнул взглядом по окнам, по соседнему двору, по углам, где мог бы торчать извозчик или дворник. Ничего явного не приметил, но спокойнее от того не стало.

Долго высматривать не пришлось. На углу торговал газетами мальчишка. А второй, наверное дружок первого, ошивался неподалеку без всякого дела. Его я и окликнул.

— Эй, хлопец, подь сюды.

Он остановился и настороженно глянул на меня.

— Чего надо, дяденька?

— Какой я тебе дяденька, — хмыкнул я. — Дело есть на гривенник.

Тут он заметно оживился.

— Какое?

Я показал ему букет и записку.

— Отнесешь вон в тот дом. Надо передать барышне Наталье Алексеевне, и обязательно в руки. Понял?

Он прищурился, смерил меня взглядом.

— А если слуга отберет или горничная?

— Не давай. Скажи, что велено вручить лично. Или хотя бы при тебе передать в руки.

— А ежели прогонят?

— Тогда вернешься ко мне с букетом и запиской. Гривенник все равно будет твой, слово.

Мальчишка потянул носом и деловито сказал:

— Давайте дяденька. Сделаю, но чур денежку вперед.

Я отдал ему монетку, букет и записку. Гривенник он ловко забросил себе за щеку, для пущей сохранности, потом пригладил жирные волосы ладонью и зашагал к воротам. Я лишь головой покачал — не объяснять же сорванцу, сколько на деньгах микробов и почему класть их в рот небезопасно для здоровья.

Оставшись на месте, я принялся наблюдать.

Мальчишка юркнул внутрь. Оставалось только ждать.

Минуты через три он выскочил обратно и, довольно лыбясь, двинулся ко мне.

— Все сделал, — сказал он. — Барышне в руки передал.

Я поблагодарил его и неторопливо пошел прочь. Крутиться под окнами дальше было бы глупо. Если Наташа захочет прийти, придет. А нет, значит нет. Будем посмотреть.

Только далеко уйти я не успел.

Едва свернул с тихой улицы в место пооживленнее, где грохотали колеса, покрикивали извозчики и тянуло пылью вперемешку с лошадиным потом, как справа меня окликнули:

— Григорий? Вот так встреча!

Я обернулся и даже моргнул от неожиданности.

У обочины, возле легкой дорожной коляски, стоял поручик Бекетов. Поверх мундира на нем был надет серый плащ, на боку висела в ножнах шашка. Неподалеку возились двое драгун, укладывая в коляску какие-то сумки и скатки. Видно было, что офицер собирается в дорогу.

— Ваше благородие! — обрадовался я, подходя ближе. — И впрямь неожиданно.

Он шагнул ко мне и крепко пожал протянутую руку.

— Рад тебя видеть, Григорий, честное слово, рад. Да только, к моему стыду, совсем не вовремя. Я часа через два из города выезжаю. А то непременно с тобой бы отужинал.

— Да что уж там, — усмехнулся я. — Служба она такая... Будете в Волынской, мы там и повечеряем.

— Да-с... служба! — кивнул Бекетов. Потом прищурился. — Скажи-ка лучше, как там Сапсан? Не пожалел, что я тебе его сбагрил?

— На нем и приехал, — ответил я. — Сейчас в конюшне отдыхает. Отличная лошадка, вашбродь. И по дороге тянет как надо, и для городского выезда хорош. На таком, думаю, и в столице показаться не зазорно.

Бекетов довольно хмыкнул.

— Вот и славно. Я примерно так и думал, что тебе он подойдет.

— Это уж точно. Пока не подводил.

Он оглядел меня внимательнее.

— А ты, гляжу, сегодня нарядный. Будто не по делу в город приехал, а в ресторацию намылился.

— Да бросьте, вашбродь, какая ресторация? На кой она мне? — Буркнул я. — Я ж не в походе.

— Эх, молодость, — тихо рассмеялся он.

Я только плечом повел.

Бекетов уже взялся за край коляски, собираясь продолжить сборы, но вдруг остановился. Даже ладонью себя по бедру хлопнул.

— А знаешь, что, Григорий? У меня к тебе имеется хорошее предложение. Будем считать, что компенсирую свою вину за то, что не смог тебя угостить сегодня ужином.

Я сразу насторожился.

— И какое же?

Он слегка понизил голос.

— Одиннадцатого сентября на Кубань из Крыма прибывает Его Императорское Величество Александр II.

— Ого! Сам государь? — искренне удивился я.

— Сам, — кивнул Бекетов. — Дальше у него намечена большая поездка по Кавказу. Сопровождения и охранения нагонят столько, что по всей линии тесно станет от разных постояльцев, да начальства столичного. Армейские части, казаки, местные лояльные племена. На каждом отрезке маршрута будут поджидать да следить, чтобы все прошло как положено.

Он кивнул на своих драгун.

— Нас с ребятами тоже ставят в охранение. Не в самый ближний круг, конечно, но и не так далеко, чтобы государя вовсе не увидеть. Такое, Гриша, раз в жизни выпадает. Хочешь на императора посмотреть?

Я промолчал, переваривая услышанное. А внутри уже разгоралось любопытство.

Живого русского императора я еще не видывал. И упускать такую возможность очень не хотелось. А если к тому времени у меня на руках и впрямь окажется фотографический аппарат, то можно и снимки попробовать сделать. Ясно, что рядом с государем меня никто не поставит. Но хоть издали что-то запечатлеть, какие-то праздничные встречи и прочие исторически события — и то уже будет интересно.

Бекетов, заметив, что я задумался, добил спокойно:

— Так что приезжай, Григорий. Хотя бы издали его Императорское Величество увидишь. Когда еще такой случай выпадет?

— Заманчиво, — признался я.

— А то! Я б в твои годы тоже хоть на край света ради такого поскакал.

Я потер подбородок. С одной стороны, эта затея в мои нынешние планы ложилась плохо. Дел и без того хватало выше крыши. Отряд, хозяйство, шашки, Рубанский, Остап Ворон, теперь вот еще Наташа. С другой — кто в здравом уме от такого отказывается? Это ж на всю оставшуюся жизнь воспоминания...

— И куда мне ехать, коли надумаю?

— Сам выбирай. Двенадцатого сентября можешь быть в Екатеринодаре. А можешь четырнадцатого или пятнадцатого в Майкопе. Думай, где тебе удобнее. Да и вообще, весь Кавказ этим приездом гудеть станет. Где именно будет государь в нужный день, узнаешь без труда. Только поспевай догонять, если к началу не успеешь.

— А как вас там найти?

— Да проще простого, — махнул он рукой. — Скажешь любому драгуну или казаку, что ищешь поручика Бекетова из Нижегородского драгунского полка. Если я сам рядом не окажусь, то мои ребята тебя доведут. Не иголка в стоге сена, не потеряюсь.

— Благодарю, вашбродь. Постараюсь прибыть, заинтересовали.

— А то! — довольно усмехнулся он. — Вот и ладно. Только чтобы без дури, Гриша. Ты ж, получается, там под мою ответственность будешь находиться.

— Есть, без дури! — вытянулся по струнке я.

— Ну артист! — захохотал Бекетов. Потом быстро посерьезнел, глянул на коляску и еще раз пожал мне руку.

— Бывай, Григорий. Рад был встретить.

— И я рад, вашбродь.

Он вскочил в коляску, что-то коротко приказал драгуну на облучке, и через несколько секунд уже уезжал вниз по улице, ловко лавируя между возками и верховыми.

«Вот уж и правда день выдался насыщенный», — усмехнулся я про себя.

Поправил полу черкески и двинулся к городскому саду. До назначенного часа оставалось уже не так много.

Хотелось прийти заранее, но и болтаться там с видом заполошного жениха, который явился задолго до срока, тоже не хотелось.

Ставрополь к вечеру менялся, но затихать и не думал. По улицам все так же грохотали колеса, из трактиров тянуло едой и выпивкой, откуда-то доносился смех.

На одном перекрестке я даже невольно задержался. Какой-то пузатый чиновник в светлом жилете важно шагал по мостовой, раздув щеки не хуже индюка. И тут из приоткрытой двери булочной вылетела маленькая лохматая шавка и вцепилась ему прямо в штанину.

Толстяк взвился так, будто это не собака, а абреки пришли его вязать. Запрыгал, заорал, сорвал с головы шляпу и принялся лупить бедную тварь. Следом выскочила сухонькая, но очень бойкая старушка. Увидев, как обижают ее любимицу, она без долгих разговоров замахнулась узелком с булками и начала колотить чиновника по спине. Криков добавилось.

Я отвернулся, чтобы не заржать в голос. И с удивлением понял, что после этой сцены отпустило. То самое нервное напряжение, что сидело во мне с самого утра, слегка спало.

В городской сад я вошел уже спокойнее.

Сразу стало тихо, словно от базарного шума и уличной пыли меня отделила невидимая стена. Люди здесь говорили тише, шагали медленнее, даже смех звучал иначе.

Видно было, что за местом хорошо следят. Дорожки присыпаны мелким песком, по краям ровные ряды деревьев. Вечерний свет, мягко ложившийся на листву, рассеивался в ней. Глядя на все это, трудно было поверить, что за оградой тот же Ставрополь, пыльный, каменный и шумный.

Фонтан мне понравился сразу. Круглая каменная чаша, в середине невысокая тумба, из которой поднималась ровная струя воды и с журчанием падала обратно.

Я присел на одну из скамеек и стал смотреть по сторонам. Вот прошла компания офицеров. Вон няня ведет двух детей. Чуть дальше прогуливаются два купеческих семейства. Глав их можно узнать по окладистой бороде, и фигуре издали.

До назначенного часа оставалось немного.

Каждый раз, когда на дорожке мелькало светлое платье, я невольно всматривался. Но все это были другие девушки. Одна барышня, заметив пристальный взгляд, даже стрельнула в мою сторону глазами. В ответ я лишь улыбнулся.

Ближе к семи у фонтана стало просторнее. Люди понемногу тянулись к выходу.

И тут рядом раздался негромкий голос с явным акцентом:

— Григорий Прохоров?

Я повернул голову.

Ко мне уверенным шагом приблизился сухощавый горец в темной черкеске. Смуглое лицо, нос с горбинкой, внимательный взгляд. Лет тридцать, может, чуть больше.

Я быстро скользнул глазами по аллеям. Наташи пока видно не было. Но если она уже рядом и увидит меня с этим джигитом, то вполне может испугаться и просто не подойти.

— Ошибся ты, уважаемый, — сказал я тихо, думая, как от того отвязаться. — Да и не ко времени сейчас.

— Не ошибся, — ответил он так же спокойно, — Меня просили тебе кое-что передать.

— И кто же?

Он чуть качнул головой, будто и самому этот разговор был не по душе.

— Черная лиса.

Поначалу я непонимающе нахмурился. Но через секунду смысл этих слов дошел до меня.

Черная лиса… Лисичка. Бажецук. Та самая черкешенка, которая при первой встрече в Барсуковской чуть мне башку не снесла.

Я резко шагнул к горцу.

— Бажецук? — переспросил я. — Ты от неё?

Пряча довольную усмешку, он лишь коротко кивнул в ответ. Я и сам не заметил, как схватил его за рукав, не давая уйти, если надумает.

— Что с ней? — спросил я.

Глава 4. Азамат из рода Даур

Горец выдержал короткую паузу, будто прикидывая, что мне можно сказать, а что не стоит.

— Все хорошо. Бажецук жива и в безопасности. Дома она, в родном ауле, у отца. Теперь ее уже никто не украдет.

Я даже моргнул: «Украдет?»

До этого мне как-то не приходило в голову задать вопрос, каким образом черкешенка вообще оказалась с Вороном. Потом подумал: ну да, а как иначе она могла бы стать «женой» Остапа, явно ж не нормальная там свадьба была, это и ежу понятно. Одно дело догадываться, другое — услышать такое прямо. Получается, Остап ее выкрал что ли? Как истинный горячий горец?

— Ее что, и впрямь украли?

Горец кивнул и пока я раздумывал, он пояснил:

— Да, плохие люди. А лихой казак по имени Остап Ворон её выкупил и освободил. Именно поэтому наш род в долгу перед ним.

Вот оно как. Выходило все наоборот. Не умыкнул Остап девку, а вытащил из беды.

Я покосился на дорожку у фонтана. Если Наташа сейчас появится и увидит, как я шепчусь с каким-то незнакомым горцем, выйдет не шибко хорошо.

— Давай чуть в сторонку отойдем, — тихо сказал я.

Мы отошли под липы, где народу было поменьше. Фонтан теперь журчал за спиной. Горец встал так, чтобы видеть и меня, и аллею.

— Я здесь потому, что хочу помочь Остапу, — сказал джигит. — Остап когда в горы ушел, то в направлении нашего аула продвигался. Хотел просить помощи, но не успел. Зашел в несколько чужих аулов за припасами, а там не те люди оказались. Недружественное племя, так сказать. Выдали его те нехорошие люди…

Я хмуро глядел на него и молчал.

Он это заметил и продолжил:

— А про тебя, Григорий, мне Бажецук рассказала. Потом я и сам начал собирать слухи. И скажу тебе, что все собранное только хорошее.

Я усмехнулся.

— Это смотря у кого спрашивать.

— Ни она, ни Остап тебе не родня. Но, насколько мне известно, есть у тебя с ними общий интерес. Поможешь ине спасти Остапа?

Слишком уж складно все это выходило. Подозрительно.

«Чужой город, незнакомый горец выходит прямо ко мне, называет имя Бажецук и тут же просит помочь Остапу Ворону. Не ловушка ли это…» — призадумался я.

— Как ты меня вообще нашел?

Он усмехнулся, на этот раз уже чуть живее.

— У меня везде хватает друзей, родичей, кунаков и просто хороших знакомых. Особенно на базарах. А ты, Григорий, как я уже понял, очень любишь и ярмарки, и базары… — горец подмигнул, усмехнувшись с намеком.

Я молча ждал, а он продолжил:

— Знаю, что пару недель назад ты приезжал в Ставрополь. Знаю и про Пятигорск. Как ты со своими казачатами за уважаемого человека, черкесского купца, заступился, когда там драка началась.

Тут уже я глянул на него внимательнее.

Этот сухощавый джигит не бахвалился. Просто выкладывал то, что успел про меня нарыть. А главное, говорил уверенно. Значит, к встрече подготовился. Вопрос в том, действительно сам это делал или за ним стоял кое-кто другой, с противоположными интересами на мой счет.

— Я Азамат из рода Даур, двоюродный брат Бажецук, — наконец-то решил представиться горец, видя, что меня не покидают сомнения.

Про Дауров я слыхал. Это знатный род из племени абадзехов. Ну как знатный, смотря с кем сравнивать... Абадзехи сами по себе уникальны тем, что настоящей знати у них давно не было. Это такие «демократические» горцы, у которых заправляли только дворяне — по-ихнему уорки. И выше тех дворян уже никого не было, ни царей, ни князей.

Я еще раз оглядел его с головы до ног.

— Даже если я соглашусь тебе помогать, Азамат, как именно мы с тобой сможем вытащить Остапа?

Горец чуть развел руками.

— Пока мне нужно только твое согласие. О подробностях скажу потом. Я сам еще не все выяснил.

Я кивнул, немного помолчал, потом добавил:

— На меня можешь рассчитывать. Но сразу говорю: только если спасение Остапа не будет сопряжено с абречеством.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился горец.

— Если твой план в итоге окажется нападением на жандармский конвой и убийством русских солдат, то я заранее отказываюсь. Своих я убивать не стану. И на разбой ради красивой цели тоже не пойду.

Азамат поморщился, но спорить не стал. Только коротко кивнул:

— Понял всё, Григорий, как тут не понять.

— Тогда и у меня к тебе вопрос. Если все-таки не получится вытащить Остапа, как мне самому встретиться и переговорить с Бажецук? Имеется у меня к ней один чрезвычайно важный вопрос...

— Думаю, о шашках вопрос твой? — усмехнулся Азамат, удивив меня своей проницательностью.

Особого смысла раскрываться не было, так что я ответил уклончиво:

— Может, о шашках, а может, и нет. Дело важное, но пока секретное.

— Всему свое время, Григорий. Давай сперва попробуем выручить Остапа. А потом я обещаю тебе помочь встретиться с Бажецук, — чуть склонил он голову.

Я кивнул Азамату и из-за его плеча издали заметил идущую в нашу сторону Наташу.

Она шла неторопливо, в легком светлом платье и милой шляпке, как раз выходя на нашу аллею со стороны фонтана. Но стоило ей увидеть меня рядом с горцем, как шаг у нее сразу сбился.

Видел, как она стушевалась, чуть замедлилась и, похоже, уже подумывала повернуть назад. Я тихо выругался про себя.

Не хватало только, чтобы она сейчас решила, будто я нарочно притащил на свидание какого-то подозрительного джигита. Или еще хуже — что я замешан в каких-то мутных делах с ним.

Я резко повернулся к горцу.

— Азамат, на сегодня все обсудили, а теперь меня ждут.

Он едва заметно усмехнулся.

— Вижу, — сказал он. — Не тревожься, Григорий. Когда время придет, я сам тебя найду.

— Добре, — кивнул я.

На том мы и разошлись. Азамат двинулся по аллее вдоль ровного ряда лип и скоро затерялся среди гуляющих.

А я поспешил догнать разворачивающуюся Наташу. Она к тому времени успела сделать несколько шагов в сторону, бросая на меня неуверенные взгляды. Кажется, сама толком не поняла, как ей теперь себя вести. Обиды в ее взгляде я, кстати, не заметил. Скорее уж смущение и настороженность.

— Наталья Алексеевна, — сказал я, подходя ближе и слегка поклонившись. — Прошу простить, что заставил вас ждать. Встретился случайный знакомый из Пятигорска, по торговым делам. Отвязаться сразу не вышло.

Она посмотрела на меня внимательно, потом улыбнулась.

— Я уж было подумала, что некстати здесь появилась, — сказала она. — Или что вы вовсе не меня дожидаетесь.

— Вас, Наталья, дожидался, — ответил я. — Только вас и никого больше.

Щеки у нее слегка зарумянились.

— Раз так, то я вас прощаю, — сказала она уже веселее. — Но только на сей раз.

— Сурово, — хмыкнул я, состроив максимально озабоченную мину. — Ну что ж. Благодарю вас, барышня.

Она тихо засмеялась, и напряжение, что висело между нами до этого, вмиг испарилось.

Мы пошли по аллее рядышком. Потом она сама, без лишнего жеманства, взяла меня под руку.

Вечерний сад был хорош. Фонтан шумел уже где-то позади. Дорожки почти не пылили. От лип тянуло свежей вечерней прохладой. Где-то в стороне играла музыка.

Поначалу мы говорили осторожно. Волнение было и у меня, и у Наташи. Но очень скоро разговор пошел сам собой.

Говорила в основном она. Начала рассказывать о непростой роли женщины в мире, где всем правят мужчины.

— Вот папенька, к примеру, человек добрый, — говорила она. — И все же даже он иной раз удивляется, когда я с ним спорю в некоторых вопросах. Словно мне положено думать только о нарядах да балах. А вот о книгах, законах или политике? Разве девушка не может об этом иметь своего мнения?

Я покосился на нее.

— И что же, часто спорите?

— Не так чтобы очень, — улыбнулась она. — Но иногда просто не могу удержаться. Особенно когда слышу, будто главное в девушке — это красота, умение играть на фортепьяно и все такое прочее…

— А вы, значит, не из таких?

Она посмотрела прямо перед собой и вздохнула.

— Хотелось бы надеяться, что нет.

Потом разговор перескочил на литературу и поэзию. Тут я окончательно понял, что проигрываю. Русскую классику в школе проходил, да только когда это было? А Наташа оказалась девицей и впрямь начитанной, да еще вдобавок и с собственными философскими рассуждениями по любому вопросу. Стало чуть полегче, когда упомянули Пушкина да Лермонтова. Их-то я уж никак не мог позабыть даже за долгие годы предыдущей жизни. Вспоминая Лермонтова, Наташа говорила, что в его стихах Кавказ иной раз чувствуется даже ярче, чем когда глядишь на него из окна. А относительно стихов Александра Сергеевича уверяла, что настоящая поэзия меняет человека не хуже, чем иной воспитатель.

Потом она заговорила о реформах государя. О том, что освобождение крестьян, как ни крути, дело великое, хотя пока и неясно, во что все это выльется дальше. Что жизнь в России медленно, но верно, меняется, хотим мы того или нет. Время на месте не стоит. Вопрос лишь в том, какие шаги государь предпримет дальше, потому что старый порядок многих уже не устраивает, а как должно быть по-новому, толком никто не знает.

— Мне кажется, — сказала она, — если уж государь решился на этот манифест, значит, и о других переменах он тоже вскоре позаботится. Будут и другие реформы, вот увидите, Григорий. Люди уже начинают мыслить иначе. Вскоре они сами начнут требовать перемен. Потому власти лучше самой предупредить волнения и реформировать государство, а не ожидать будущих бунтов.

Я невольно усмехнулся.

— Мысли у вас, Наталья Алексеевна, опасные.

— Отчего же опасные? — в первый миг не поняла она, а потом оживилась, словно бы готовясь к спору.

— Бунты, перемены... Кто-нибудь может принять такие высказывания за крамолу против государства нашего. Вы бы поосторожнее с вольнодумством, особенно в незнакомом обществе. Но в общем и целом, я с вами согласен. Лучше реформы, чем революции навроде французских.

Она засмеялась, потом покачала головой.

— Вначале вашего ответа подумала: вот ведь казаки чудной народ! Были времена, когда сильнее всех бунтовали и считались главной вольницей. А теперь как-то мало-помалу становятся опорой самодержавия! Не успела я возмутиться, а вы уже говорите, что в общем и целом со мной согласны!

— Есть немного...

— Нет, вы все-таки насмешник, Григорий, — Наташа шутливо погрозила мне красивым пальчиком.

Слушал я Наташу и только диву давался. В этом мире мне чаще попадались женщины совсем иного склада. В основном работящие, верные, крепкие. Такие, что и коня обиходят, и рану перевяжут, и накормят как полагается. А вот барышню, которая так запросто рассуждает о книгах, политике и государственном устройстве, я в этом мире встретил впервые.

Мы шли все дальше по саду. Она говорила, а я слушал, иногда вставляя пару слов.

С одной стороны, мне было с ней легко и интересно. С другой — чем дальше заходил разговор, тем яснее я понимал: между нами пропасть. Я мог слушать ее с удовольствием, мог любоваться ею. Но сам был слеплен из другого теста. Мне гораздо ближе казачья жизнь, ее простой и понятный уклад. Думаю, я никогда не смог бы стать барином, живущим в поместье. Не представляю себя бездельничающим в кресле с бокалом вина у камина и в праздности рассуждающим о поэзии и разных пустяках.

Не мой это мир. Слишком уж чопорный и напыщенный.

Когда на город опустились сумерки, я понял, что пора девушку провожать домой. Наташа, кажется, тоже это почувствовала, но виду не подала. Мы молча вышли из сада и двинулись по улице к тому дому, где они с Дашей квартировали. Вечерний Ставрополь еще не собирался засыпать. По мостовой пролетали повозки, время от времени из трактиров доносился пьяный смех.

— Благодарю вас за прогулку, Григорий, — сказала Наташа негромко. — Отправляя письмо, я переживала, что вы не сможете приехать в Ставрополь.

— Не стоит благодарить, — честно ответил я. — Мне и самому, признаться, очень хотелось вас увидеть. Доброй вам ночи, Наталья Алексеевна.

— И вам, Григорий.

На прощание она чуть крепче сжала мою руку, потом отступила и скользнула в калитку. Уже оттуда обернулась, улыбнулась и помахала рукой.

Я постоял еще несколько секунд, глядя на закрывшуюся калитку, потом медленно выдохнул и пошел прочь.

Ни в трактир, ни в какую темную беседку вести ее мне и в голову не пришло бы. До поцелуев у калитки тоже не дошло. О времена, о нравы. Здесь все это жило совсем по-другому. В двадцать первом веке уже второе-третье, если даже не первое свидание вполне могло закончиться постелью. А тут все было иначе. Тише, чище, даже наивнее.

Придя в свою комнату, я завалился спать в самом умиротворенном настроении. Сны тоже снились только светлые и добрые, как будто пришедшие из детских сказок или со страниц любовных женских романов.

Утром, когда я спустился к завтраку, хозяин постоялого двора сообщил, что меня разыскивают.

Оказалось, то был посыльный от Андрея Павловича Афанасьева. Я же ему сам сказал, где остановлюсь. И чего ему так горит, если я и без того обещал заехать?

— Штабс-капитан просит вас нанести ему визит, особенно не откладывая, — сообщил посыльный. — Велено передать, что долгожданный груз ваш наконец-то прибыл.

И снова отличные новости! Значит, не придется еще неделями ожидать аппарат, все удалось провернуть своевременно.

Закончив завтрак, я тут же отправился по знакомому адресу. Афанасьев встретил меня в отличном настроении.

— Ну, выдумщик, принимай свое добро, — сказал он вместо приветствия. — Я, признаться, и сам не ждал, что оно выйдет таким уж... основательным.

Я глянул туда, куда указывал Андрей Павлович. В углу комнаты стояли два ящика, длинный чехол, свернутый брезентовый сверток и еще одна тяжелая, плотно сбитая коробка.

С первого взгляда стало ясно, что мое новое увлечение в карман между делом не спрячешь. Это тебе не на смартфон щелкать, не думая, сколько уже наснимал.

Камера оказалась складной, деревянной, с медными накладками и латунным объективом. Штатив у нее, зараза, был вообще тяжеленный. Темная палатка лежала отдельно. Держатели под стеклянные пластины и прочая мелочевка во втором ящике.

— А это, — Афанасьев хлопнул ладонью по последней коробке, — похоже, и есть целая химическая лаборатория.

Я поднял крышку и сразу почуял резкий запах спирта, эфира и еще какой-то химозы. В носу слегка защипало. Внутри стояли склянки, жестяные коробочки, пузырьки, пакетики, лежала серебряная ванночка и еще какие-то свертки.

— Ничего себе... — только и смог вымолвить я.

— Вот тебе и ничего себе, — усмехнулся штабс-капитан. — Больше на набор сумасшедшего алхимика походит, который решил камни в золото перерабатывать.

Инструкции к аппарату оказались, разумеется, на английском. Кое-что я, конечно, понимал, но терминов там было столько, что без словаря разобраться в этой технической тарабарщине вышло бы не сразу.

Хорошо еще, что посредник из Тифлиса на полях и на отдельных приложенных листках убористым почерком перевел самое главное как по аппаратуре, так и по химии. Надеюсь, этого мне хватит.

Афанасьев не торопил, даже велел принести чаю, а потому я уселся у окна и стал читать.

Главный компонент, основа процесса – это коллодий (раствор пироксилина), в который добавляли йодистые соли. Затем шел раствор азотнокислого серебра, в котором стеклянную пластину сенсибилизировали.

Читал я медленно, возвращаясь к одному и тому же по нескольку раз, чтобы не напутать в мелочах. Тут каждая ошибка стоила бы запоротого стекла и кучи потерянного времени.

Для проявления использовали пирогалловую кислоту или железный проявитель. Для закрепления имелся гипосульфит натрия (названный тифлисским аптекарем просто “hypo”). Присутствовал комментарий, что в качестве закрепителя можно также использовать цианистый калий и эта методика считается более современной. Но в данном случае я решил остаться "несовременным", помня впитанные с детства предостережения по поводу токсичности цианистого калия.

Чем дальше я разбирался, тем сильнее меня это затягивало. Мороки тут, правда, было немало, но оттого не менее интересно.

Руки чесались попробовать. Но у Андрея Павловича устраивать такие опыты я не решился. Лучше уж вернуться на постоялый двор, еще раз пройтись по инструкции и спокойно, не торопясь, попробовать в тишине.

— Благодарствую, Андрей Павлович, — пожал я ему руку.

Афанасьев улыбнулся по-отечески и велел кликнуть извозчика.

Пока тот не приехал, я отлучился ненадолго, попросившись в уборную. Там воспользовался хранилищем и достал вторую часть оплаты за аппаратуру. Вернувшись, передал деньги Андрею Павловичу, еще раз искренне поблагодарив его за помощь.

Я стал выносить все к воротам. Штабс-капитан тут же принялся мне помогать.

Извозчик, увидев эту поклажу, даже присвистнул.

— Это что ж, барин, за пушка такая?

— Еще хуже, любезный, — усмехнулся я. — Это фотографический аппарат.

Тот пробормотал в усы что-то невнятное, покачав головой. Кажись, даже не понял, что это я такое мудреное сказал ему.

Погрузили все в бричку. Я еще раз проверил, нормально ли уложены ящики, в которых лежало стекло, не течет ли чего из склянок, и мы тронулись.

Глава 5. Ставропольские сюрпризы

Прежде чем звать Наталью Алексеевну для фото, я решил сперва набить руку на чем-нибудь попроще.

Из окна моей комнаты открывался отличный вид на сад постоялого двора. Развесистая яблоня да еще и с крупными румяными яблочками на ветках — как раз то, что нужно. Стоит себе смирно, ветер только слегка шевелит листву. Дерево не моргнет, не начнет вертеть головой и вопросов задавать не станет, а потому для начинающего фотографа это лучший кандидат.

С камерой я провозился дольше, чем хотелось бы. Штатив заело и он почему-то никак не хотел раскладываться. А потом оказалось, что я сам тупанул — не заметил сразу и не отцепил крючочек фиксатора. Пока выставил ровно, пока подтянул винты, пока вывел в объективе нужный кусок сада, успел малость вспотеть.

Потом еще раз сверился с бумажками, что прилагались к аппарату. Английская инструкция сейчас выглядела как насмешка, так что посреднику из Тифлиса я мысленно сказал отдельное спасибо. Без его пометок я бы до морковкина заговенья возился.

Пейзаж да при хорошем освещении снимать, конечно, проще, чем живых людей. Тут можно без лишней суеты выбрать лучший ракурс, навести резкость, прикинуть свет и выставить правильную выдержку. А вот с живым человеком повозиться придется куда больше. То повернется, то дернется в самый неподходящий миг. Особенно если съемка не на солнце где-нибудь на природе, а в недостаточно освещенном помещении. Там ведь стоять или сидеть, замерев как статуя, приходится не пару секунд, а долгие минуты, чуть ли не четверть часа в исключительных случаях.

Несмотря на все трудности, я совершенно не тосковал по цифровым камерам двадцать первого века. Слишком уж увлекал меня сегодняшний процесс. Это было куда интереснее, чем просто нацелился, нажал на кнопку — и готово.

Прямо в комнате я расставил темную палатку, устроив себе в ней настоящее логово допотопного фотографа. Она в итоге заняла почти половину моего достаточно скромного по размерам помещения. Перенес туда нужные реагенты, склянки, серебряную ванночку, держатели, чистую тряпицу и стеклянные пластины.

Я еще раз пробежал глазами по инструкции, даже вслух прошептал губами главные этапы. И принялся тщательно очищать стеклянную пластину. Потом, почти в темноте лил на нее коллодий, распределяя его ровно по стеклу.

После легкого схватывания пластину примерно на минуту опустил в ванну с нитратом серебра, чтобы сделать ее светочувствительной. А дальше надо было поторопиться: пластину нужно экспонировать очень быстро, пока она еще мокрая. Если этого не успеть сделать вовремя, то чувствительность очень быстро снизится. Поэтому-то фокусировку и подготовку модели, если людей снимаешь, все старались делать заранее. Именно по этой причине я и решил вначале попробовать потренироваться на дереве, чтоб потом уж не опозориться с Наташей.

Закончив подготовку пластины, я сунул ее в держатель и почти бегом выскочил из палатки. Вставил в камеру, еще раз проверил правильность настроек объектива, снял крышку и начал считать выдержку.

Я прикидывал так: чтоб сфотографировать солнечный кавказский пейзаж достаточно держать лишь несколько секунд. На всякий случай досчитал до десяти и закрыл объектив обратно. Извлек пластину в держателе и немедленно рванул обратно в палатку.

После экспозиции на стекле еще ничего толком было не разглядеть. Дальше пластину стал сразу проявлять, поливая проявителем. Затем еще требовалось закрепить гипосульфитом, долго промывать, сушить. В инструкции было сказано, что желательно покрыть пластину лаком для защиты, но этот шаг я пока собирался пропустить.

Если это был негатив, с него уже потом печатали бумажные отпечатки, обычно на альбуминной бумаге. Если делали амбротип, можно было получить уникальное изображение прямо на стекле. У меня сейчас был второй вариант, так как хотелось результат увидеть поскорее.

Но до закрепителя я так и не добрался, потому что уже проявив амбротип, понял, что напортачил. Яблоня на снимке угадывалась, но в целом изображение оказалось чернее ночи. Вначале подумал, что я все-таки почему-то сделал негатив. Потом дошло — да я же просто неправильно выставил выдержку, то есть передержал на свету, выпалив изображение. Надо было считать не десять секунд, а буквально три-четыре. Видать, в прошлой жизни излишне обсмотрелся фильмов на тему "Внимание! Сейчас отсюда вылетит птичка!". Хотел как лучше, но излишне увлекся и погорел по сути на самом элементарном.

Я вылез из палатки, уперся руками в подоконник и несколько мгновений просто смотрел в сад. Яблоня стояла как ни в чем не бывало. Спокойная, зараза. Даже ветерок ее ветки тревожить перестал.

— Неужели я, человек из двадцать первого века, такой тупой, что не смогу сделать фотку? — пробурчал я недовольно, злясь на себя. — Да мы ж из поколения, у которого половина жизни в фотографиях проходит. Похрен, что цифровых, не важно. Разберемся и с допотопными… Вперед, сила науки!

Я снова взялся за дело. На этот раз действовал куда увереннее и спокойнее. Стекло вычистил почти до скрипа, залил коллодий. В нитрат серебра погрузил как следует. Зарядил в держатель. Вышел к камере, вставил кассету и выдержку держал только три секунды. Потом вернулся в свои потемки.

Проявитель лил тонкой струйкой. Сперва мне показалось, что в этот раз недодержал и снимок получится слишком бледным, но вскоре успокоился. Яблоня проявилась отчетливо, практически идеально. Вот ствол, крона, ветки с наливными плодами, кусок сада позади и сбоку. Я, кажется, даже дышать перестал.

— Есть... — шепнул, боясь спугнуть удачу.

Обрадовавшись, теперь уж со спокойным сердцем я взялся за закрепление. Цианистый калий, лежавший среди прочей химии, трогать не стал. Ну его к дьяволу. Обошелся гипосульфитом. Потом долго промывал пластину водой, пока не решил, что довольно, и повесил сушиться.

В моей комнатушке теперь воняло химией, хоть топор вешай. Зато теперь у меня появилась первая фотография, которую я сумел сделать сам в этом новом мире.

Я долго разглядывал пластину, сравнивая изображение с видом за окном. Потом невольно улыбнулся и даже тихо хохотнул с облегчением. Дело наконец пошло.

Настроение после первого удачного фото у меня было отличное. Теперь уже можно было переходить к главному.

Я сел на край кровати и стал прикидывать, как бы все это провернуть с Наташей. Делать снимок девушки прямо в доме, который Загорульским выделил Рубанский, мне бы не хотелось. Куда лучше найти тихое место. Сад, аллея, может, одно из тех мест, где мы вчера гуляли. Еще можно справиться о здоровье Дарьи Алексеевны, и, если ей стало легче, пригласить обеих сестер вместе. В таком случае и приличия будут соблюдены.

«Вот ведь дожил, — усмехнулся я про себя. — Сижу и думаю, как бы барышню на свидание выманить под видом фотографии».

В этот момент во дворе вдруг грохнул выстрел. Сразу за ним раздался громкий мужской крик и поток отборной брани. Я вскочил на одних инстинктах, и в руке сам собой оказался готовый к бою ремингтон, до того покоившийся в хранилище.

Подбежал к окну, но не высовывался, а замер, вслушиваясь. Кричали, похоже, на нашем дворе. Слышно было сразу несколько голосов. Но на сражение это никак не походило, скорее уж на несчастный случай.

Выглянув из окна наружу, я ничего не разглядел — непонятная история происходила где-то за углом. Потому пришлось поторопиться, чтоб самому бежать во двор.

Стал быстро спускаться, на всякий случай все-таки оставаясь настороже и остерегаясь внезапного нападения.

Когда вышел во двор с другой стороны дома, то первым же делом заметил людей, столпившихся неподалеку от колодезного сруба. Оглядевшись по сторонам, никакой опасности я не заметил и убрал револьвер, чтобы не добавлять никому лишней паники.

Приблизился к собравшимся. На земле, привалившись спиной к тому самому срубу, сидел Владимир Тимофеевич, хозяин постоялого двора. Вернее, уже почти заваливался набок, хватаясь руками за лицо. Практически половина бороды была опалена. Меж пальцев сочилась кровь, а рядом валялось старое ружье, точнее то, что от него осталось.

Ствол раздуло на середине, ложе треснуло, замок вырвало к чертям собачьим. Он-то, похоже, и лежал рядом, искореженный. В земле вокруг там и тут блестели мелкие железки.

— Не трогай глаз! — гаркнул я, припадая рядом на одно колено.

Он меня, кажется, даже не расслышал, только хрипел и мотал головой.

Я схватил его за запястья и силой отвел от лица трясущиеся руки. Вся правая щека была крепко обожжена и утыкана черными пороховыми точками. И правый глаз выглядел... тут все худо. Очень худо.

— Чистую тряпку сюда! И воды! Быстро! — крикнул я.

— Да что ж это, Господи... — бормотала какая-то баба, прижимая ладони к щекам. — Да как же так, Владимир Тимофеевич...

— Его к доктору надо. Срочно. Бричку сюда, живо, времени мало!

Но все почему-то продолжали причитать, и никто не спешил за транспортом.

— Кто-нибудь, бричку! К доктору его немедля надо! — рявкнул я.

— Сейчас, сейчас будет! — отозвался один из постояльцев и выскочил за ворота.

— Глаз... — прохрипел раненый. — Господи... глаз...

— Молчи, Владимир Тимофеевич, и сиди смирно, — сказал я жестко. — Пока живой, довезем тебя к доктору, поспешать нам надо.

Мне сунули в руку белый рушник. Полотенце было не совсем чистое, но выбирать не приходилось. Я свернул его так, чтобы можно было обложить глаз по кругу и при этом не давить на саму рану.

— Держи вот так, — велел я щуплому постояльцу, что стоял рядом. — Только не жми сильно. На рану давить нельзя.

— Понял... понял, — забормотал тот, заметно побледнев.

Я быстро осмотрел хозяину руки. Пальцы и ладони обожжены, в двух местах кровоточит от вонзившихся мелких осколков. Но с этим разберемся позже. Главное сейчас кровотечение из глаза остановить, да транспортировать его к доктору.

— Что стряслось-то? — спросил я, не поднимая головы.

Ответили сразу с трех сторон, перебивая друг друга. Из всей этой каши я выцепил главное.

Один из постояльцев, без денег оказался, утром не смог расплатиться за постой. Вместо оплаты предложил, шельма, хозяину свое старое ружье. Клялся, что вещь добрая, только почищена плохо. Хозяин, на свою беду, решил прямо во дворе проверить, не врет ли тот. Зарядил, пальнул и получил вот такой итог.

— Где тот постоялец? — коротко спросил я.

Все разом завертели головами. Кто-то махнул рукой в сторону сарая. Тут я и сам его заметил: щуплый тип, стараясь не смотреть в нашу сторону, тащил под мышкой узел и крался к калитке.

Сейчас бы догнать гада, придушить на месте и ткнуть мордой в его поганое ружье. Но Владимир Тимофеевич уже обмякал, теряя силы.

— Вон он! — все-таки заорал кто-то, узнав беглеца. — Лови его!

Щуплый рванул к калитке так, будто ему зад подпалили. За моей спиной выругались на великом и могучем.

— Пущай подавится, падлюка, — зло выплюнула дородная баба. — Не до него сейчас.

Хозяина постоялого двора осторожно подняли под плечи и под ноги, потом погрузили в бричку. Я запрыгнул следом, перехватил у бледного постояльца тряпку и уже сам удерживал ее у лица Тимофеевича.

— Гони к доктору! — крикнул я вознице.

— А к какому?

— К ближайшему толковому. Я ж не ставропольский, мне-то откуда знать местных эскулапов!

— Есть такой, знаю! — выкрикнул кто-то сзади. — Езжайте к Леонтьеву Михаилу Михайловичу.

Пока мы катили по улице, я придерживал хозяину голову и все время говорил с ним, не давая сознанию окончательно уплыть.

Доктора нашли быстро. Беленый каменный дом с высокой дверью и латунной табличкой. Возница первым слетел с козел и забарабанил в калитку.

Дверь открыл слуга или помощник доктора. Увидев, что произошло, он тут же метнулся за Леонтьевым.

Сухощавый, весь седой доктор, одетый весьма опрятно, вышел, вытирая руки и губы салфеткой. Похоже, мы оторвали его от обеда.

— Заносите, — коротко приказал он. — Марья, горячей воды неси. Живо! — крикнул он куда-то в дом.

Мы перетащили раненого в приемную. Доктор бегло осмотрел его и сразу нахмурился.

— Пороховой разрыв? — спросил он.

— Да.

— Кто повязку накладывал?

— Я.

— Глаз... — начал Владимир Тимофеевич.

— Помолчите, — оборвал доктор. — С глазами вашими я и без вас разберусь.

Провозились в итоге почти целый день. Именно сегодня так случилось, что у докторского ассистента был выходной. И потому мне пришлось остаться, чтобы помогать Леонтьеву в меру своих скромных возможностей. Да еще и с перерывом на обед. Михаил Михайлович был хорошим доктором, ничего против не скажу, но, как мне показалось, обед для него был святым ритуалом. Наверное, даже если бы в это время кто-то умирал в соседней комнате на операционном столе, Леонтьев предпочел бы обедать, а не спасать... Хотя, возможно, я сгущаю краски, так как сам расстроился, что пришлось весь день угрохать на эти нежданно свалившиеся на мою голову дела.

По всему выходило, что встреча с Наташей сегодня накрылась медным тазом. Я потер лицо ладонями и выдохнул: «Хорошо, что еще не успел время назначить. А то совсем некрасиво получилось бы».

От Леонтьева я выбрался уже под вечер. День получился скомканный, но уж как есть. Владимир Тимофеевич хотя бы живым до доктора доехал, а дальше уж как Бог даст. Хороший дядька, мне еще с прошлого раза понравился. Глаз он, скорее всего, потеряет, но главное, чтобы сам выжил.

Я поправил черкеску, папаху и решил пройтись пешком не самым коротким путем. Раз встреча с Наташей сорвалась, надо хоть с пользой провести вечер и присмотреть место для фотосъемки на завтра. Вот и сделаю петлю от дома доктора.

Первое подходящее место нашлось совсем неподалеку от городского сада. Тихая аллея: по одной стороне липы, по другой низкая каменная ограда, а за ней палисадник. Народу под вечер мало. Утром, думаю, и вовсе почти пусто будет.

Я постоял, прикинул. Если посадить Дашу вон на ту скамью у ограды, а Наташу поставить рядом, кадр выйдет отличный.

Потом нашелся еще один уголок. За пустырем, заросшим бурьяном, шла улочка с двумя старыми акациями. Рядом с ними белела стена какого-то нежилого дома. Свет здесь был хороший, мягкий.

Не заметил, как с приличных улиц выбрался в не самый благополучный райончик. И, как уже не раз бывало, чуйка сразу подсказала: надо быть настороже. Как оказалось, тревожился не напрасно.

Я свернул в переулок, собираясь срезать путь к постоялому двору или, на худой конец, поймать пролетку, ежели повезет. По обеим сторонам росли густые кусты сирени. И тут мне навстречу из тени вынырнул мелкий шкет. Лет двенадцать, не больше. Худой, нос острый, один сапог нормальный, второй будто с чужой ноги снят или просто подшит кое-как.

Он оглядел меня с головы до ног и растянул рот в ухмылке.

— Ой, какой барчук. Ишь, вырядился как. Ряженый, небось? Отдохнуть в наши края приехал? В лавке справу черкесскую купил?

Я остановился и посмотрел на него спокойно.

— И тебе доброго вечера, малец, — сказал я. — Сперва здороваться выучись, потом к людям лезь.

Тот будто только этого и ждал.

— А я честь по чести спросил, — тут же обиделся он. — Может, мне любопытно. Кинжальчик игрушечный, небось? Дай подержать, жалко тебе что ли? — он бесцеремонно потянулся к моим ножнам. — Чего жмесся?..

— Еще чего, — строго ответил я. — Ступай домой, малец. Да батю своего попроси, чтобы он тебя научил со старшими разговаривать. И манерам заодно. А лучше пусть ремня тебе выпишет.

Ухмылка с его рожи слезла моментально.

— Ты это кому сказал, ряженый? — взвился он. — Да я тебя...

Перехватим мой взгляд, он осекся и отступил назад. Но потом оглянулся через плечо и расплылся в мерзкой улыбочке, потому что из-за угла начали выходить остальные. Все как обычно. Сначала один балабол языком цепляет жертву. Потом, если добыча не шарахнулась и не дала стрекача, выкатывает вся честная компания.

Их оказалось шестеро. Главарь был примерно моих лет, может, на год старше. Чернявый, сухой, с пронзительным взглядом. Остальные помладше совсем немного, лет по тринадцать-четырнадцать. У одного щека в оспинах, у другого старая сеченная рана на губе, третий и вовсе в каких-то растоптанных чунях. Но ножички имелись почитай у всех.

Кидаться на меня сразу они не стали. Разошлись полукольцом грамотно, перекрывая и улицу, и путь назад. Мелкий, что первым ко мне полез, тут же юркнул за спины старших и уже оттуда лыбился в предвкушении.

Я только устало вздохнул про себя.

Паскудное дело выходит. Это ведь совсем еще дети, по меркам моего прошлого. Вот гляжу им в лица и понимаю, что и когда-то мои башибузуки примерно также обозленно смотрели на окружающий их суровый мир. Васятка, Гришата, да и Ленька в первые дни взгляды один-в-один имели такие же. Только теперь за довольно небольшой отрезок времени удалось хотя бы частично поменять их отношение к миру. И вот они теперь заняты настоящим делом, а другим между тем приходится заниматься воровством и грабежом в темных переулках.

«Эх, пацаны-пацаны. Вам бы не по подворотням ошиваться, а ко мне на тренировки попасть, — подумал я. — Даже из таких обормотов можно хороших людей сделать, если вовремя взяться да правильный подход найти».

Глава 6. Ночные похождения

Глядя на этих малолетних разбойников, я подумал, что по-хорошему стоило бы их проучить. Очень уж чесались руки выдернуть чернявого вперед и сбить с него спесь по-простому, на кулачках, один на один. Свалить главаря при его же шайке было бы сейчас самым верным способом показать, кто чего стоит. Только навряд ли остальные окажутся столь же благородными, как я. Не та порода. Соблазнятся ведь на то, что их много, а я один. Толпой навалятся с разных сторон, ударят в спину, задавят массой. Да еще и ножи почитай у каждого в руках имеются.

В общем, из такой свары чистеньким не вышел бы. А на завтра у меня назначена встреча с Наташей. Светить перед ней расквашенной рожей, щеголять в порванной одежде или, не дай Бог, с ножевым ранением мне совсем не улыбалось.

Шашкой я, конечно, могу этих пацанят в минуту порубать. Против ножичков она бы стала доводом вполне себе подходящим. Только вот при таком соотношении сил, если все-таки прыгнут со всех сторон, то не факт, что дело обойдется без трупов. А эти, как ни крути, хоть и подонки, но все-таки еще дети. Лишней крови мне не хотелось. Были бы передо мной матерые варнаки, тогда и разговор сразу ушел бы в другую плоскость.

Потому я достал револьвер. Со стороны вышло так, будто вытащил его из-за пазухи, а на деле, как обычно, воспользовался сундуком-хранилищем. Когда до них дошло, что у меня в руке, вокруг сразу стало значительно тише. Ухмылки с лиц слезли мигом, шушукаться малолетки тоже перестали.

— Все, соколики, наигрались, — сказал я. — А теперь дружно расходитесь по домам. Ежели кто дернется в мою сторону, схлопочет пулю, даже не сомневайтесь. Выстрелов у меня шесть. Свинца, почитай, на всех хватит. Так что решайте поскорее.

Главарь прищурился. Видно было, что такого поворота он не ждал, но авторитет свой сохранить все же пытался.

— Ты чего, барчук? — криво усмехнулся он. — Человека за просто вот так вот убьешь, чо ли?

Я навел ствол ему в живот, потом медленно поднял на уровень груди, затем снова опустил пониже.

— А с чего ты взял, что я тебя обязательно стану убивать? — чтоб нагнать пущего страху скорчил я хищную усмешку. — Могу и не убивать. Прострелю колено, и хватит с тебя. Будешь потом до самой смерти калекой ходить. Хочешь себе судьбы такой, а?

Наигранное веселье и бравада с его лица слезли сразу. Остальные малолетние разбойники тоже заметно сникли, кое-кто даже инстинктивно шагнул назад. Одно дело ножиком в темном переулке перед прохожим махать, и совсем другое — самому словить пулю.

— Ну что, босота? — спросил я уже настойчивее. — Проверять будем или по домам двинете?

Главарь сплюнул себе под ноги.

— Ай-да... Пошли, хлопцы. Больно уж дурной казачонок нам нынче попался.

Они попятились. Мелкий, что первым ко мне полез, уже успел куда-то сквозануть, я даже не заметил когда и как. Остальные отходили медленно, не сводя с меня глаз.

— Это тебе так просто не сойдет, — процедил чернявый напоследок. — Еще встретимся, и там уже поглядим, кто ты такой.

— Живи пока, болезный, — ответил я. — Для твоего же здоровья будет лучше, если следующей встречи не случится.

Тот скривился, но все же развернулся, и вся шайка юркнула за угол, скрывшись из виду.

Я еще немного постоял, не убирая револьвера, прислушиваясь, не вернутся ли эти щенки с подмогой. Но нет, лезть против револьвера дурных не нашлось.

Вечерний Ставрополь тем временем жил своей жизнью: зажигались фонари, гремели по камню колеса запоздалых пролеток, из ближайшего трактира доносился заливистый смех.

Потом я вернул Ремингтон обратно в хранилище. Вот ведь паскудство. Совсем еще пацаны, а уже зыркают как волчата. Неизвестно, скольких прохожих они таким манером уже «облагодетельствовали».

Я машинально поправил полу черкески и усмехнулся сам себе. Еще минуту назад прикидывал, как половчее калечить малолеток, вот до чего докатился, жестокосердный. Впрочем, удержался ведь, это главное. Ладно, не мое это нынче дело.

К постоялому двору сразу возвращаться не хотелось. Надо было проветрить голову после этой встречи и заодно еще раз прикинуть, как завтра лучше подойти к делу с Наташей и Дашей. Потому я сделал круг по улицам, а когда совсем стемнело, вышел к дому, где квартировали сестры Загорульские.

На улице к этому времени почти никого не осталось. Я не стал подходить напрямую и сперва скользнул мимо. Почти сразу приметил кое-что странное.

Чуть в стороне от парадной ошивался какой-то тип. Неприметный сюртук, странный картуз, вид то ли приказчика, то ли слуги при каком важном господине. Только что ему здесь делать в такой час, было совершенно непонятно. Стоял, ждал, поглядывал то на дверь, то на окна второго этажа.

«Ага, — пронеслось у меня в голове. — Вот и пригляд нарисовался. Значит, не зря мне вся эта щедрость с заселением Загорульских в квартиру графа с самого начала не нравилась».

Лезть и проверять я, конечно, не стал.

Во-первых, поздно уже. Во-вторых, ночной визит к благородным барышням — затея абсолютно идиотская даже без всяких соглядатаев. Таким вывертом я только хуже сделаю и девчонкам, и себе.

Я отошел в тень, опершись на ограду соседнего дома напротив, и задумался.

Передать бы весточку. Назначить на завтра время и место, чтобы Наташа не решила, будто я опять пропал невесть куда. Наверное, записка и сейчас будет самым верным способом.

Пока я стоял в тени и прикидывал, на улице объявился еще один ночной страдалец. Молодой хлыщ в коротком сюртуке, вышагивающий с заносчивым видом. Его интересовал дом не Рубанского, а то строение, возле которого я сейчас притаился.

Хлыщ сперва долго оглядывался по сторонам, так и не заметив меня, потом подобрал с мостовой мелкий камешек и швырнул его в окно. Камешек звонко щелкнул по ставне первого этажа — хлыщ, похоже, промахнулся.

Бедняга попробовал еще раз. И, кажись, опять промах.

После третьего броска окно наконец открылось. Только высунулась оттуда совсем не барышня, а седой усатый господин в белом колпаке.

— Это кто там хулиганит? — рявкнул он на всю улицу.

Хлыщ на миг остолбенел, но быстро нашелся. Поклонился в темноту и шепотом, вежливо, произнес:

— Простите великодушно, ваше превосходительство. Ошибся этажом.

Окно с грохотом захлопнулось. А из соседнего, тихонько высунулась пухлая женская ручка и поманила его пальцем.

Хлыщ словно павлин расправил плечи, отряхнул рукав, и пошел к парадной уже с видом победителя, хотя мгновением ранее чуть душу Богу не отдал от грозного окрика.

А я достал бумагу и карандаш, которые, слава Богу, в хранилище имелись. Приложив к столбу ограды, быстро вывел:

«Наталья Алексеевна. Простите, что не явился нынче: дело вышло срочное и безотлагательное. Ежели сможете, приходите завтра к десяти часам утра на липовую аллею возле городского сада. Если Дарье Алексеевне полегчает, приходите вдвоем. Григорий П.».

Перечитал, сложил вчетверо. Теперь нужен был мальчишка.

С этим в Ставрополе, как и в любом мало-мальски большом городе, беды не было. Стоило чуть постоять, как из темноты вынырнул подходящий шкет. Невысокий, шустрый, в картузе на пару размеров больше.

— Эй, хлопец, — тихо окликнул я.

Он дернулся, глянул настороженно, но все же подошел.

— Чего надобно?

— Дело есть на гривенник.

— Какое? — тут же заинтересовался он.

Я кивнул на дом через дорогу.

— Отнесешь эту записку Загорульской Наталье Алексеевне. Обязательно лично в руки, и дождешься ответа. Понял ли?

Он покосился на дом, потом на меня.

— А ежели слуга выйдет, да отдать ему попросит?

— Значит, слуге и скажешь, что передать надобно лично.

Я вложил ему в ладонь гривенник, и монета мигом исчезла. Вот ведь ловкий малой, словно это у него сундук, а не у меня, усмехнулся я. Потом схватил за рукав уже собиравшегося бежать мальчишку и тихо сказал:

— Видишь вон того, у парадной?

Шкет скосил глаза и едва заметно кивнул.

— Думаешь, я его не приметил? Приметил. Ежели сдашь ему, что носил от меня записку, или просто кому-нибудь про это проболтаешься, полтины сверху не увидишь. А если мне доведется узнать, что ты языком трепанул, найду и уши оборву. Понял?

Он моргнул.

— Полтину? — переспросил шепотом.

— Угу, — подтвердил я. — Но только если все сделаешь как велел. Тогда и награда тебя будет ждать неслабая.

Мальчишка быстро закивал.

— Понял. Ни гугу никому, могила.

— Вот и добре, ступай.

Я сунул ему записку.

Шкет ловко шмыгнул через улицу, держась тени. А я остался у ограды противоположного дома, глядя разом и на него, и на того мутного типа у парадной.

Через минут десять из темноты снова вынырнул тот самый малец. Шел быстро, но не бежал. Подскочил ко мне почти вплотную и довольно шмыгнул носом.

— Исполнил, дяденька, — прошептал он. — Все как велели. Обе барышни обрадовались. А та, которой записка была передана, так и вовсе...

Он не договорил, только заулыбался во весь рот и сунул мне сложенный вчетверо листок.

Я развернул бумажку, сразу узнав красивый почерк Наташи.

«Григорий, благодарю вас за весточку. Мы с Дарьей Алексеевной непременно прибудем завтра к десяти часам на липовую аллею. Наталья З.»

Я сам не заметил, как улыбнулся. Было в этом обмене записочками что-то совсем детское, будто я снова оказался в седьмом или восьмом классе советской школы. Самое интересное, что и волнение, в те годы появлявшееся при таких переписках, тоже никуда не делось. Хотя, надо признаться, что нынешние обстоятельства, которые вынуждают приходить к таким вот приемам, далеки от детской игры.

От записки тянуло легким, едва уловимым цветочным запахом. Видимо, Наташа нарочно надушила бумажку, прежде чем передать ее через этого шустрого паренька.

Я аккуратно сложил записку и убрал. Потом достал обещанную полтину и протянул ее мальчишке.

— Держи, заслужил, — сказал я. — И скажи-ка мне, хитрец... Барышня, небось, тоже одарила?

Он заулыбался еще шире, глазки так и забегали.

— А это уж мои дела, — ответил он горделиво, чуть задрав подбородок. — Не обессудь, казак.

— Во, гляди, дела у него уже свои имеются.

Малец довольно шмыгнул носом и уже собрался прочь, но я все же придержал его.

— Ты бы с дурной компанией не связывался, хлопец.

Он чуть дернулся.

— А я и не связываюсь.

— Вот и добре. Голова у тебя варит. Жалко будет, если ее кто-нибудь раньше времени проломит. Учись честным трудом на хлеб зарабатывать.

Он на миг глянул на меня уже без всякой ухмылки, а с удивлением, будто не ожидал таких слов. Потом снова шмыгнул носом и вывернулся из-под моей руки.

— Бывайте, дяденька, — сказал он и исчез, растворившись в темной подворотне.

Я еще пару секунд постоял, чувствуя в груди какую-то глупую радость просто оттого, что Наташа завтра придет на встречу. И, судя по записке, ждет она ее не меньше моего.

Потом развернулся и пошел к себе.

Шел спокойно, настроение было приподнятое, и даже темная улица уже не казалась такой мрачной. Каменные дома не давили, редкие фонари перестали выглядеть совсем уж тусклыми. Только ложки дегтя этим вечером мне все равно избежать не удалось.

Примерно через полквартала я понял, что за мной идут.

Сначала просто почувствовал взгляд затылком. Чуйка моя, слава Богу, снова сработала как надо. Ни топота, ни окрика не было. Лишь когда я весь превратился в слух, уловил едва слышный шорох по каменной мостовой.

На случайного прохожего это было непохоже. Я уже сделал несколько поворотов, а у нас с ним всякий раз почему-то выходило по пути. Тут я насторожился всерьез.

«Ну вот и здрасьте, — подумал я. — Или это тот мутный тип от парадной увязался, или кто-то еще. Суть дела это не меняет».

Скорее всего, опять соглядатай Рубанского. Идти прямо к себе на постоялый двор я, разумеется, не стал.

Наоборот, свернул в сторону, в незнакомое место, прошел под аркой, выбрался в узкий переулок, потом еще раз сменил направление. Все это делал спокойно, будто просто решил пройтись перед сном. А сам был уже собран до предела.

Позади было тихо. Значит, мой преследователь в слежке кое-что понимал. Шел мягко, почти без звука, будто и впрямь пластун какой. Все-таки навряд ли этот тот типчик, что вертелся у парадной. Тот не сумел хорошо спрятаться, а этот слишком уж грамотно двигался.

Я продолжал идти, вслушиваясь в ночь. Где-то в стороне брякнули ставни. За забором лениво тявкнула собака. Кто-то зашелся тяжелым кашлем. И только временами среди всего этого удавалось выцепить те самые шуршащие шаги.

Таскать его за собой до рассвета по городу я, конечно, не собирался. Надо брать и выяснять, чьих он будет. Я свернул еще раз, теперь уже в совсем темный проход между глухой стеной и чьим-то сараем. Прошел насквозь, вышел к кривому закоулку и, не замедляясь, завернул за угол.

Там сразу вжался в стену. Камень был холодный, шершавый. Пахло тут дрянью, не иначе местные шалопаи устроили в закутке отхожее место. Я замер, выровнял дыхание и стал ждать, держа в руке бебут.

Тень скользнула мимо, настороженно озираясь, но больше все-таки глядя вперед. Видно, думал, что я прошел дальше.

Я дождался, пока он поравняется со мной, и рванулся. Правой вцепился ему в ворот, с силой дернул на себя. Левой сразу прижал бебут к горлу. Сначала тот дернулся, но быстро понял, что к чему. Объяснять, чем для него кончится еще одна попытка вырваться, уже не требовалось.

— Тихо, — прошипел я, сильнее прижав лезвие к шее. — А теперь говори, мил человек. Какого лешего ты за мной ходишь?

Он шумно втянул воздух и вдруг сказал знакомым голосом, которого я уж никак не ожидал сейчас услышать:

— Убери железо, Григорий. Свои.

Я даже замер на миг. Потом резко дернул его назад, разворачивая лицом к себе. Немного лунного света как раз упало на скуластую физиономию, и я увидел знакомые темные глаза, слегка насмешливые, и нос с горбинкой.

— Азамат? — выдохнул я.

— Он самый, — ответил горец, будто ничего особенного и не произошло.

Я только зубами скрипнул и убрал бебут от его горла.

— Ты совсем дурной? — прошипел я. — Я ж тебя сейчас чуть не зарезал.

Азамат едва заметно улыбнулся и потер шею, где остался тонкий след от лезвия.

— Ну не зарезал же.

— Нашел чем шутить, черт тебя дери, — огрызнулся я. — Еще малость, и все. Нет больше Азамата. Отчаянный ты, конечно.

Он пожал плечами.

— Ну, бывает.

— Бывает у него, — буркнул я. — Просто ты везучий, вот и все. Чего ты за мной, как разбойник, крался? Нельзя было по-человечески окликнуть?

Азамат перестал улыбаться. Глянул в ту сторону, где осталась улица, потом на темный проход.

— Не выходило иначе, Григорий, — сказал он уже серьезно. — У дома, рядом с которым ты ошивался, люди Рубанского пасутся. На улице хотел тебя догнать, да ты сам нынче кругами ходишь. Мне сперва надо было понять, один ты или тебя кто-то еще ведет.

Я поморщился. Ночка и правда вышла на редкость паскудная. Хотел съязвить, но не стал. Вместо этого тихо спросил:

— Ну? Что стряслось такого, что ты меня среди ночи вылавливаешь?

Азамат посмотрел мне в глаза.

— Пора действовать.

— Ты про Остапа?

— Про него, — кивнул горец. — Я сейчас не поболтать тебя искал, Григорий. Все это время я спрашивал, слушал, проверял. Через тех, кто лишнего языком чесать не станет. Теперь знаю достаточно, чтобы помочь Ворону.

Я молчал, не перебивая. После прошлого появления джигита в парке у фонтана я и сам понимал, что просто так он меня искать не стал бы. Только верить ему с ходу все равно не хотелось. Уже ученый.

— И что же ты такого узнал? — спросил я.

Азамат медленно выдохнул.

— Узнал, что ждать больше нельзя. Еще немного, и шанса вытащить Остапа совсем не будет.

— Говори яснее. Хватит кружить вокруг да около.

Я невольно покосился в темноту переулка, откуда доносился собачий лай с подвыванием. Ситуация почему-то раздражала. Одно дело — рассуждать о Вороне за чаем у Турова или Афанасьева. Совсем другое — стоять среди ночи в вонючем закоулке и слушать горца, которого я знаю без году неделю.

— Ты ведь помнишь, о чем мы с тобой говорили при прошлой встрече?

— Помню, — кивнул Азамат. — Твоих сородичей резать я тебя не зову. Но у меня имеется хороший план, где нужна твоя помощь.

Я прищурился, не сводя с него глаз.

— И в чем же состоит твой план?

Глава 7. План освобождения

Азамат выдержал короткую паузу и наконец начал выкладывать свой хитрый, как ему самому казалось, план.

— Узнал я одну вещь, — заговорщицким тоном сообщил он. — Одна из тех барышень, к которым ты сейчас захаживаешь, приглянулась графу Рубанскому.

— Откуда такие вести? — сразу помрачнел я.

Азамат небрежно пожал плечами.

— У моего рода друзей много. Они и сообщили, что покупка Загорульским за бесценок грузинских виноградников и винного заводика — это не просто удача, а часть его сделки с графом.

— Какой еще сделки? — нахмурился я сильнее.

— Разве не понятно? — хмыкнул Азамат. — Рубанский по сути покупает у Загорульского молодую красавицу-дочь.

— Покупает? — мой мозг отказывался понимать и принимать эту информацию.

— А как ты думал он получает прибыльное дело почти даром? Взамен придется выдать за графа одну из дочерей. Когда вернется из Тифлиса, будет помолвка.

Я и сам не заметил, как сжал пальцы в кулак.

— Которую из дочерей?

Азамат ответил не сразу. Стоял, глядел на меня и, кажется, даже получал удовольствие от моей реакции.

— Которую, честно скажу, не знаю, — наконец сказал он. — Но вижу, что тебе не все равно.

Перед глазами сразу встала Наташа. Ее взгляд, голос, наши разговоры в парке, ее записки. От одной только мысли, что ее могут просто взять и обменять, как породистую кобылицу, у меня непроизвольно заиграли желваки.

— Ладно, — хрипло сказал я. — А при чем тут твой план спасения Остапа?

Азамат будто только этого вопроса и ждал.

— Какой ты непонятливый, Григорий! — продолжая надо мной потешаться, ухмыльнулся горец. — У тебя же есть их доверие и расположение. Ты можешь позвать их куда угодно, и они пойдут за тобой. Как смирные овечки за пастухом.

Он перестал ухмыляться и продолжил уже серьезно:

— Просто позови их прокатиться, чтоб посмотреть какие-то местные красоты. Вывезешь их куда-нибудь на окраину города. Под предлогом чего угодно. А там уже я со своими знакомыми все устрою. Со стороны будет выглядеть так, будто абреки налетели и барышень увели. Ты в этом случае вроде как ни при чем, такая же жертва.

Я уставился на него с недоверием, а он продолжал невозмутимо:

— Потом я пошлю весточку Рубанскому, что сестры у меня и я готов обменять их на Остапа. Учитывая, что одна из девушек его невеста, что они остановились в его доме... А еще то, что Рубанский не сумел защитить барышень, пока их собственный отец был в отъезде. Такой позор он не проглотит. Уверен, что согласится на обмен. Чего молчишь, Григорий? Ты же сам хотел, чтоб без налета на конвой, без крови и лишних жертв.

Я медленно покачал головой.

— Не так я это себе представлял. Без убийства, конечно, хорошо, но…

К черту такие планы, подумал я. Сестры Загорульские мне нравятся, а Наташа даже больше, чем просто нравится. Я никогда не пойду на такую подлость по отношению к ней. Эта не та цена, которую я готов платить за освобождение Остапа. Возможно, это действительно моя слабость. Из-за симпатии к Наташе я стал ограничен в своих возможностях. Однако признаваться горцу в собственной уязвимости я, конечно, не стал. Все равно не поймет.

— Я думаю, это плохой план, Азамат, — просто спросил я. — Ты не знаешь Рубанского, он никогда не идет на сделки, которые ему не выгодны. Как только ты выкрадешь сестер, Рубанский сразу поймет, что у Остапа имеются сообщники и наоборот лишь усилит его охрану.

Азамат смотрел на меня молча и мрачнел все больше. Я понял, что он начал закипать и вот-вот взорвется. Заметил, как у него нервно дернулась щека.

— Это ты так говоришь, потому что боишься, — бросил он зло. — Неправильно мне про тебя рассказывали. Я думал, если ты человеку куначество предлагал, то понимаешь, что это значит. А ты…

Я ничего не ответил. Да и что тут было еще сказать...

Глаза Азамата блеснули в темноте, он выругался по-черкесски и сплюнул мне под ноги. Это было страшное оскорбление. В другой ситуации я должен был обязательно отреагировать, за такое и убить можно, но теперь сдержался и лишь скрипнул зубами.

Азамат развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Через несколько шагов его темная фигура растворилась в ночи.

С одной стороны, мне было стыдно. Прежде всего перед самим собой. Потому что Азамат в чем-то все-таки прав и действительно ткнул меня в больное место.

Да, Остап сидел в остроге. Да, я обещал, что, если выпадет шанс вытащить его, помогу это сделать. Но одно дело рисковать только собой, на это я готов пойти. И совсем другое — похищать девушку, которая тебе доверилась, и которой, судя по всему, ты небезразличен. Это уже было бы низко, и я на такое не пойду.

Да и если уж по правде, то с Остапом у меня куначество так и не состоялось. Дальше разговора попросту дело не дошло. Он ведь даже ответ на мое предложение не успел дать. И клятвы между нами не было, стало быть, и традиций я не нарушил.

Так что нечего тут жалеть и терзаться. Правильно, что я отказал Азамату помогать в этой его нелепой затее.

На другой день к десяти часам я уже был на липовой аллее возле городского сада и, как хотел, пришел раньше всех. Чтобы потом никто не удивлялся, откуда у меня вещи берутся, я все подготовил заранее. Установил камеру на штатив, прикинул кадр, собрал темную палатку и разложил в ней все, что требовалось для работы.

Место и впрямь было живописное. По одну сторону аллеи тянулись липы, по другую шла низкая каменная ограда, а за ней зеленел ухоженный палисадник. Солнце сегодня тоже радовало. Самое начало сентября, можно сказать, бархатный сезон. Гораздо приятнее, чем июльское пекло.

Девушки появились минут через десять после того, как я закончил приготовления. Я заметил их еще издали.

Наташа шла в белом воздушном платье и небольшой шляпке, которая очень ей шла. Даша тоже была в светлом, удачно подчеркивающем ее фигуру платье. Вид у нее оставался чуть бледный после болезни, но шла она уже вполне бодро.

Обе меня заметили. Наташа улыбнулась сразу, а Даша, увидев камеру и поняв, какой сюрприз я им приготовил, всплеснула руками.

— Господи, какая махина! — восхищенно сказала она, подходя ближе. — А я думала, вы нас разыграли, Григорий. А тут у вас, оказывается, все всерьез.

— Еще как всерьез, — горделиво ответил я. — Доброе утро, барышни.

— Доброе утро, — сказала Наташа, не переставая улыбаться.

— Дарья Алексеевна, вы уже поправились? — вежливо спросил я.

— Благодарю, мне уже стало значительно легче, — ответила Даша. — Иначе сестрица меня ни за что бы не вытащила. Но теперь уж, коли я пришла, извольте запечатлеть меня как следует.

После этих слов сестры Загорульские переглянулись и хором рассмеялись, а я с удовольствием присоединился к их веселью.

— Очень постараюсь, Дарья Алексеевна. Аппарат у меня новый, опыта тоже пока немного, но даст Бог, все получится.

— А вы, стало быть, на нас собрались учиться? — тут же сощурилась Даша.

— Нет, как можно, — поспешно замотал я головой, но потом не удержался:

— На яблоне я уже потренировался.

Наташа улыбнулась, а Даша всплеснула руками.

— Вот это лестно. Значит, мы пойдем следующими после яблони?

— Правильнее сказать: после первого удачного опыта, — уточнил я. — А это большая разница.

Пока мы обменивались шутками и любезностями, вокруг уже начала собираться публика. Сначала остановились двое мальчишек. Потом притормозил какой-то извозчик, слез с козел и, прищурившись, уставился на камеру. Следом к ограде пристроился старик в потертом армяке. Потом откуда-то нарисовались еще трое праздных зевак.

Я понял, что надо поспешить. Еще немного, и их тут соберется в разы больше. Видно было, что процесс фотографирования казался обывателям чуть ли не волшебством.

— Любезные, — сказал я, обернувшись к ближайшим зевакам. — Смотрите, коли охота, но только прошу не заходить вон туда. Иначе испортите кадр.

Мальчишки захихикали. Старик, стоявший рядом, что-то пробубнил недовольно, но все-таки все они отошли в сторону, продолжая наблюдать.

Я повернулся к девушкам.

— Дарья Алексеевна, присядьте вот сюда на лавочку, если не трудно. Наталья Алексеевна, а вы станьте справа, чуть боком. Нет, не так. Вот теперь хорошо. Руку можно положить на спинку скамьи. Только не опирайтесь слишком сильно.

Наташа послушно встала как надо. Даша уселась, поправила юбку и тут же спросила:

— И долго нам теперь так сидеть?

— Совсем нет, — успокоил я. — Всего несколько секунд придется потерпеть. Но когда скажу, нужно будет полностью замереть, не моргать лишний раз и не двигаться.

Тянуть я не стал. Нырнул в палатку, оказавшись в своей темной пещере химических сокровищ. Взял стеклянную пластину, быстро ее протер, залил коллодием и опустил в раствор. Потом вставил в держатель и почти бегом выскочил наружу.

— Барышни, теперь требуется улыбнуться и замереть, — сказал я.

Даша сразу расправила плечики и застыла с жизнерадостной улыбкой. Наташа, напротив, стояла спокойно и улыбалась лишь слегка.

Я снял крышку с объектива и начал считать про себя до четырех. Потом вернул крышку на место, вытащил пластину и снова юркнул в палатку. Принялся поливать ее проявителем. Все шло нормально, но беспокойство меня никак не отпускало. Нет, не про то, что фотографии не получатся. Слова Азамата о похищении никак не выходили из головы.

Впрочем, именно сейчас тревожиться, наверное, не стоило. Мы были среди бела дня, считай в центре города, в окружении кучи людей. Тут девушкам вряд ли что-то угрожало. Не настолько же безрассуден Азамат в самом деле.

И вот на стекле проступили контуры скамьи, ограды, платья девушек, их лица. Получилось очень даже хорошо. Для первого раза съемки живых людей — и вовсе отлично. Я взялся за закрепитель с полным удовлетворением.

Когда закончил работу и вышел из палатки, народу вокруг собралось еще больше. Не меньше двадцати зевак насчитал.

— Ну как, Григорий? — сразу спросила Даша. — Получилось?

Наташа, как мне показалось, все это время смотрела не на камеру и не на собравшихся зевак, а именно на меня. И я на секунду даже завис под этим взглядом.

— Хотите еще один снимок?

— Конечно хотим, — ответили они вместе и рассмеялись.

В итоге провозились мы довольно долго. Сделали четыре замечательных снимка с разными ракурсами, и, слава Богу, все вышли удачными. Один оставил себе на память, а три других сделал для девушек.

Я убрал реактивы и прочее добро в свое хранилище. Благо никто так и не видел, чем именно я занимаюсь в палатке. А когда вышел из нее с тремя пластинами в руках, Даша уже извелась от любопытства.

— Ну что, Григорий? — первой не выдержала она. — Не томите же.

— Вот, поглядите. Это для вас, — я протянул девушкам получившиеся изображения.

Дарья Алексеевна ахнула. Наташа тоже подалась вперед. Они смотрели на свои снимки с такой искренней радостью, будто я вручил им не стеклянные пластины с фото, а что-то волшебное.

— Это и правда для нас? — переспросила Даша.

— Конечно, — кивнул я. — Только несите осторожно. Все-таки стекло.

— Благодарю вас, Григорий, — сказала Наташа. — Это… очень дорогой подарок для нас.

— Да уж, — хмыкнула Даша, не сводя глаз с изображения. — Похоже, вы и вправду волшебник.

— Нет, — усмехнулся в ответ. — Я только учусь.

Я подозвал извозчика, который с самого начала крутился возле нас, и попросил, чтобы он за вознаграждение отвез мое имущество по указанному адресу. Там были палатка, тяжелый штатив да пару полупустых ящиков. Полупустых потому, что все ценное я перепрятал в хранилище, но внешне ведь надо было изобразить, что аппаратура на месте и упакована.

Отвезти требовалось на постоялый двор, где сейчас заправлял племянник Владимира Тимофеевича. Хозяин постоялого двора после неудачного выстрела, слава Богу, выжил и уже шел на поправку, но работать пока еще долго не сможет.

Когда с грузами уладилось, я вернулся к барышням, которые все еще не могли оторваться от фотографий.

Я поглядел на солнце, уже далеко перевалившее за полдень:

— Милые барышни, кажется, мы с вами пропустили обед.

— Ой, да! Я только сейчас поняла, как голодна! — воскликнула Даша.

— Значит, барышни, обедать будем в ресторации.

— В ресторации? — переспросила Наташа.

— Именно так. Я у вас уже обедал. Теперь моя очередь угощать. Но поскольку по месту жительства организовать достойный обед не сумею, то приглашаю вас в приличное заведение.

Сестры взяли меня под ручки с разных сторон и вместе мы пошли к проезжей части, высматривая очередного извозчика. Долго ждать не пришлось.

— Любезный, будь добр, в хорошую ресторацию нас отвези, — велел я.

Извозчик почесал затылок, потом понимающе хмыкнул:

— Сделаем. Знаю тут одно место.

Я сперва помог сесть барышням, потом вскочил сам. Экипаж мягко тронулся, колеса загрохотали по мостовой.

Ресторан действительно оказался приличным, я даже не помню, когда такие посещал в последний раз. В зале было чисто и светло. Белые накрахмаленные скатерти, зеркала на стенах, расторопные и услужливые подавальщики. Даже звучала живая музыка — наряженная древнегреческой богиней женщина со знанием дела перебирала струны арфы.

Нас усадили за отдельный стол у окна.

Официант, окинув взглядом нашу компанию, стал учтиво предлагать блюда на выбор. Мы заказали суп-прентаньер, жаркое из дичи и французские десерты.

Когда же он, записав заказ, вкрадчиво поинтересовался, не угодно ли молодым особам ознакомиться с винной картой, я непроизвольно поморщился. Наташа это заметила сразу.

— Мне не нужно, — сказала она прежде, чем я успел что-то ответить официанту. — Благодарю вас.

Официант чуть поклонился и повернулся к Даше, а та, поколебавшись, сказала:

— А я бы с удовольствием выпила шампанского…

Наташа глянула на сестру осуждающе, но та поспешила успокоить:

— Совсем немного, Наташа. Всего один бокал. Очень уж хочется отметить нашу встречу и такие удачные снимки.

Наталья только вздохнула, я кивнул, соглашаясь.

— Будет исполнено, — принял заказ официант.

Суп принесли довольно быстро. Я попробовал пару ложек и еле удержался, чтоб не хмыкнуть презрительно. Элитный суп-прентаньер, видите ли! По сути, это была обычная похлебка из мелко нарезанных овощей. Вкусная, спору нет, но в обычном трактире за такую еду красная цена — копеек десять. А тут заведение для господ, а потому, ясное дело, впятеро дороже. О цене на мясные блюда и вовсе говорить нечего.

Но главное, что барышням нравилось.

Да и жаркое из дичи вышло на славу. Тут уж жаловаться грех. Мясо было мягкое, сочное, с пикантным соусом.

После жаркого принесли французские десерты. Какие-то пирожные с кремом, сладкие коржики, засахаренные фрукты. Красиво, спору нет. И очень вкусно.

Я ел, слушая неумолкающую Дашу, которая после шампанского стала еще живее на язык, и украдкой поглядывал на Наташу. Та говорила меньше, но именно ее голос мне сегодня хотелось слышать больше всего.

Когда принесли счет, я с самым невозмутимым видом пробежался по нему глазами, хотя про себя тихо присвистнул.

Девять рублей за один обед на троих! Да за такие деньги в обычном трактире можно было несколько дней столоваться, в некоторых еще и с проживанием. Это считай треть месячного заработка простого рабочего.

Но за язык меня никто не тянул, когда я приглашал девушек в хорошую ресторацию. Сам решил распустить хвост, как павлин, вот теперь и расплачивайся.

Я без вопросов рассчитался с официантом, еще оставив даже полтину на чай.

Дарья Алексеевна после единственного бокала шампанского заметно развеселилась. Щеки у нее порозовели, глаза заблестели, и смеялась она теперь непринужденно чуть ли не над каждой шуткой.

— Нет, Григорий, вы человек опасный, — кокетливо объявила она, пока я помогал ей сесть в пролетку. — Сначала фотографируете барышень, потом кормите их в ресторации. А потом что?

— Ничего, Дарья Алексеевна, — спокойно сказал я, усаживаясь напротив сестер. — Не стоит подозревать меня в коварных умыслах и прочих грехах. Просто хотел вас с Наташей порадовать.

— Скажу, что у вас это прекрасно получилось, — похвалила она.

Наташа только улыбнулась и стрельнула глазами, показывая мне, дескать, простите сестру за бестактность. Это все шампанское виновато.

Извозчик тронул лошадей, а я, сам не понимая как, чуть отрешился от непринужденной болтовни сестер и начал внимательно посматривать по сторонам. После разговора с Азаматом было бы глупо считать, что тот успокоится и на этом остановится. Упрямый горец легко мог выкинуть что-нибудь, решив взять дело в свои руки. Да и те малолетние гопники, которых я вчера разогнал, тоже были способны преподнести сюрприз. Что бы я сделал, интересно, если бы из подворотни в нас полетели камни? Не палить же в ответ из револьвера?

— Что это вы замолчали и погрустнели, Григорий? — тихо сказала Наташа, заметив смену моего настроения.

Я перевел на нее взгляд, спешно придумывая что бы ответить.

— Да вот думаю, Наталья Алексеевна, что стеклянные амбротипы слишком хрупкие. В следующий раз нужно сделать негативы, а из них потом можно бумажные фотокарточки делать. Повозиться придется еще больше, но результат того стоит.

— Если это вы так прозрачно намекаете нам на необходимость "следующего раза", — начала Даша, но сестра легонько толкнула ее локтем в бок и та умолкла.

— Извините её... — покраснела Наташа, а Даша обиженно надулась.

Доехали мы, к счастью, без каких-либо приключений. Ни подозрительных горцев, ни внезапно объявившейся шпаны, ни иных сюрпризов по дороге нам не встретилось. Уже у самого дома я внимательно оглядел улицу, прежде чем помочь барышням выбраться из экипажа.

Все было тихо.

Даша одной рукой прижимала к себе завернутые стеклянные пластины с фотографиями. Наташа стояла рядом и спокойно смотрела на меня.

— Благодарю вас, Григорий, — сказала Даша. — За сегодняшний день. Он удался. Простите, если болтала лишнее. Я не виновата, во мне бурлили пузырьки от шампанского.

— Спасибо, — тихо добавила Наташа.

Я поклонился, как сумел. Потом поцеловал руку Дарье Алексеевне. После этого взял протянутую мне ручку Наташи и коснулся ее губами. Она едва заметно покраснела и опустила глаза.

Сестры скрылись в доме, а я развернулся и пошел к постоялому двору.

Шел и сам себе усмехался. Надо же, дожил. Насколько общество этих девушек было далеко от привычного мне мира и уклада жизни. Хожу вот по Ставрополю, вожу барышень в дорогие рестораны, целую им ручки и веду себя как самый настоящий галантный кавалер. Еще немного, глядишь, и стихи писать начну.

Утром я спустился к завтраку чуть позже обычного. Сон был какой-то беспокойный, сам так и не понял почему. В зале пахло горячим хлебом, яичницей и крепким чаем. За стойкой уже крутился Антон, племянник Владимира Тимофеевича. Справлялся он, надо сказать, вполне сносно, пока дядька был не у дел.

Увидев меня, Антон кивнул и почти сразу поставил на стол миску с яичницей, ломоть хлеба и кружку чая.

— Ешьте, Григорий, пока горячее, — сказал он. — А то нынче с утра такой переполох, что и присесть некогда.

Я сразу насторожился.

— Что еще стряслось?

Антон тут же оживился. Видно было, что новость его самого распирает, хочется поскорее выговориться.

— Да ночью, сказывают, на жандармский конвой кто-то налетел. Не то на выезде из города, не то уже на тракте. Толком никто не знает, но шуму теперь на весь Ставрополь.

Я медленно отложил вилку.

— На конвой? И что ж там случилось-то?

— А то, что преступника какого-то отбили, — понизив голос, сказал он. — Говорят, больно опасный был сиделец. Особым караулом охранялся. А тут налетели абреки, пальба поднялась. Один жандарм убит, одного из нападавших тоже на месте положили, а вот сам арестант ушел. Получается, удалось отбить его разбойникам.

— Имя преступника не слыхал?

— Не-а, — мотнул головой Антон. — Но народ с утра только об этом и гудит. У наших дверей даже постояльцы спорили, кого именно отбили.

Я взял кружку и сделал глоток.

— А про нападавших что-то известно?

— Говорят, черкесы лихие шибко были, — охотно продолжил Антон. — Не просто разбойники какие, а умелая шваль. И, кажись, убитого горца уже опознали. Болтают, что это абадзех из рода Даур…

Глава 8. Возвращение домой

Я сразу понял, что погибшим при нападении на конвой был сам Азамат. Конечно, он мог притащить с собой еще кого-то из сородичей, любого другого абадзеха из рода Даур. Но не знаю почему, какая-то внутренняя чуйка, интуиция мне подсказывала, что погиб именно мой знакомец. Все-таки не утерпел горячий горец, полез в лоб атаковать.

Я еще с пару секунд смотрел в стол, пытаясь уложить все в голове. Надо было, наверное, удержать Азамата тогда, не отпускать, а еще раз все объяснить. Только как, спрашивается? Горячий горец вмиг решил, что я трус и пустобрех, и слушать меня не хотел. До сих пор помню, как он ожег меня взглядом, выругался и даже сплюнул под ноги — оскорбление, которое обычно смывают кровью. Скорее всего, тогда он себя не контролировал. А может, нарочно пытался поддеть меня. Теперь уже за это не с кого спросить.

Легче от этого не становилось. Жалко мне его было по-настоящему. Дурной, вспыльчивый, упрямый, но, кажется, не гнилой. Даже не за соплеменника, а просто за честь своего рода он пошел до конца и в итоге добился того, чего хотел. Ценой собственной жизни...

Я выдохнул. Получается, что Остап Ворон теперь на свободе. Хоть какая-то хорошая весть во всей этой грязной истории. Правда нитка к Бажецук, с которой я рассчитывал встретиться через Азамата, похоже теперь оборвалась.

Впрочем, не совсем. Известно ведь, что Азамат из рода Даур. Двоюродный брат Бажецук. И сам же мне сказал, что та после случившегося живет у отца, в родном ауле. Значит, при большом желании найти ее все-таки можно.

А еще любопытно, где в следующий раз объявится этот неугомонный Ворон. Отправится ли он снова в горы к абадзехам? Но теперь, когда Азамат сложил свою голову за его свободу, род Даур вроде как с ним уже рассчитался. Долг за прежнее освобождение Бажецук явно уплачен.

Выходило, в горы к абадзехам Ворону теперь и идти-то незачем. Разве что ради любви к своей Лисичке, конечно. Но об их взаимных чувствах мне мало что по-настоящему известно. Потому гадать на эту тему особого смысла нет. Это как пальцем в небо.

А вдруг он рванет в Волынскую? К Григорию Прохорову, пусть малознакомому, но тем не менее уже успевшему предложить ему куначество. Ежели Остапу сейчас некуда приткнуться, он вполне может вспомнить об этом.

Я без особого аппетита машинально доел яичницу, допил чай и понял, что пора собираться домой. Мои отношения с Наташей Загорульской прекрасны и возвышенны, но будущего не имеют. Что бы я там себе ни напридумывал за последние дни, добром эта история не кончится. Ни для меня, ни для нее.

Вот если Загорульский и правда вздумает отдать одну из дочерей за Рубанского против ее воли, тогда, может, и придется вмешаться. Но пока об этом рано думать. Времени в запасе еще немного имеется, после разберемся.

Тем более в Волынской я надолго не задержусь. Пара дней — и снова придется собираться в путь. Очень уж манило приглашение Бекетова поглазеть на живого императора. Такой случай не каждый день выпадает.

Напоследок я хотел повидаться с Наташей лично, думал поехать немедленно. Но, поразмыслив немного, понял, что не сумею подобрать нужных слов, глядя в ее прекрасные глаза. Потому поднялся к себе в комнату, сел за стол, взял перо и написал прощальное письмо.

Написал без лишней мелодрамы, просто и по существу. О том, что очень рад был знакомству с нею и с Дарьей Алексеевной. Что неотложные дела требуют моего скорого отъезда из Ставрополя. Что я и дальше буду писать на их адрес в Подмосковье, а если она захочет ответить, то письмо можно слать на имя Григория Матвеевича Прохорова в станицу Волынскую.

Посидел, перечитал. Вышло суховато, без соплей и расшаркиваний, но, думаю, сейчас так и было нужно.

Письмо я запечатывать сразу не стал. Решил добавить к нему кое-что еще.

Вышел во двор, огляделся и выбрал место у беленой стены, где света хватало. Собрал штатив и камеру, развернул палатку с химией.

Потом нарядился, привел справу в порядок, повесил на пояс шашку с кинжалом и натянул на левую руку соколиную перчатку.

Мыслеобразами дотянулся до Хана. За все время в Ставрополе мы виделись не чаще пары раз в день. Печальный опыт его полетов над Пятигорском у меня уже был, так что здесь держал его подальше, на воле.

Но этот хитрец все равно всякий раз прилетал к моему окну, стоило мне вернуться в комнату. Теперь же я пытался донести до него главное: сидеть смирно и не дергаться. Получалось так себе. С горем пополам мы договорились, но в оплату он тут же потребовал мясо.

Я быстро подготовил пластину, вставил ее в камеру и бегом вернулся к стене. Хан тоже не подвел, уселся на перчатку.

Антон по моей просьбе должен был снять крышку объектива на четыре секунды и потом сразу вернуть ее на место.

И, как назло, именно в этот миг Хану приспичило расправить крылья, да еще повернуться к объективу хвостом.

— Нет, ты не сокол, а скоморох какой-то, — буркнул я. — Пластины-то у меня не казенные!

Антон только смеялся, глядя на все это.

— А я вам говорил, Григорий, сперва его накормить надо.

— Сытый он еще хуже, — проворчал я. — Тогда он новые пируэты выписывать начинает. Да, Хан?

С горем пополам, но снимок мы все-таки сделали. Когда пластина проявилась, я даже выдохнул. На ней я стоял в черкеске, с согнутой рукой, а на перчатке сидел Хан и смотрел прямо в камеру. Лицо у меня, правда, вышло чересчур серьезное, но, может, оно и к лучшему.

Вот этот снимок я и приложил отдельным пакетом к письму, которое Антон потом помог отправить в дом Загорульских.

Из Ставрополя я выехал ближе к обеду. Дорога потянулась своим чередом.

На второй день пути, ближе к полудню, у знакомого привала заметил два возка и стреноженных коней. Над костром вился дымок, а стоило подъехать ближе, как я услышал знакомый голос:

— О-о! Григорий-джан! Это ты, дорогой, или мне уже чудится?

Я невольно улыбнулся. У костра стоял Арам Гукасян собственной персоной. Ашот возился у котла, Николай проверял упряжь, а Сурен, как и прежде, сидел чуть в стороне и следил за окрестностями.

— Здорово дневали, Арам-джан.

— Не дневали еще, дорогой, только собрались. А теперь и вовсе хорошо покушаем. Слезай уже, давай к нашему скромному столу. Для доброго человека у Арама всегда угощение найдется.

Я спешился, стреножил Сапсана, дал ему воды и подсел к огню.

Арам прищурился, оглядел меня и хмыкнул:

— Ты, Григорий, что-то грустный. Не припомню тебя таким. В Ставрополе был? Влюбился, что ли?

— И с чего это ты взял? — буркнул я.

— Ай, дорогой, у Арама глаз наметанный. Когда мужчина молчит и в огонь смотрит, там или кровь виновата, или женщина. В твоих глазах крови я не вижу.

Ашот захохотал. Даже Николай усмехнулся.

Чтобы перевести разговор, я спросил:

— Что на дороге нового?

Арам тут же оживился.

— Да все по-старому. Еще немного поторгуем, а там опять распутица, будь она неладна. Морозов ждать придется, пока тракт снежком прихватит. Одна морока. Хотя талдычат, что на Кавказ сам государь прибудет. Я это уже не от одного человека слыхал.

— Прямо-таки не от одного?

— А ты думал, дорогой! Везде порядок наводят. Дорогу вон как в этом году никогда не подсыпали, несколько мостов подлатали. Там же коли провинишься, то и места лишиться можно. А то и казнокрадство у тебя сыщут, если потребуется.

Николай, возившийся рядом с седлом, вставил:

— И ямщиков на станциях предупредили. Велено держать свежих лошадей в достатке. Так что теперь они их придерживают, очереди не дождешься.

— А нам с того одна радость, — вставил Ашот, помешивая варево. — Где большое начальство, там и люда больше, и торговля бойчее идет.

Арам довольно кивнул.

— На, дорогой, лаваш с сыром скушай, пока Ашот кухарит.

— Благодарствую, Арам.

Долго я у них не задерживался. Посидели, поболтали обо всем и ни о чем. Арам обещался при случае заглянуть в станицу, а я — наведаться к нему, если выберусь в Пятигорск. Ну и, конечно, накормили меня от пуза.

— Ангела-хранителя в дорогу, Арам-джан

— С Богом, Григорий-джан, — крикнул он мне вслед. — И, если на государя поглядеть удастся, потом все расскажешь, какой он из себя!

На том и разъехались.

Домой я въехал под вечер. После ставропольской суматохи и дорожной пыли Волынская показалась лучшим местом на земле. И вроде станица как станица, таких на линии немало, а все равно именно сюда меня тянуло раз за разом.

Сапсан в последние часы пути, похоже, и сам почуял родные места. Сначала просто прибавил шагу, начал фыркать и дергать ушами, а потом с охотой перешел в намет и домчал меня до дома куда быстрее, чем я рассчитывал.

— Гриша приехал! Деда, мама, Гриша приехал! — завопила Машка, игравшая с ребятней возле наших ворот.

Она понеслась мне навстречу, не разбирая дороги, и вцепилась в ногу. Я подхватил ее правой рукой и усадил перед собой на шею Сапсана. Так мы и въехали на прохоровский баз.

Показалась улыбающаяся Аленка. Шла уже не так быстро, как прежде, береглась. Живот под распашным платьем пока не сильно бросался в глаза, но уже округлился.

— Слава Богу, Гриша, — сказала она, обняв меня.

Дед оглядел с головы до ног, прищурился и дернул усом.

— Ну, нагулялся?

— Кажись, да, дедушка. Все, что хотел, сделал.

— Добре.

От конюшни, где квартировал Кузька, на шум уже летел Ванька.

— А гостинцы есть?

— А тебе, Ваня, видать, дед давно к мягкому месту хворостину не прикладывал, — сказал я. — Даже не поздоровался толком, а уже про гостинцы.

— Здорово был, Гриша, — выпалил он на одном дыхании. — А теперь можно про гостинцы?

Я только рукой махнул, а дед отвесил ему легкий подзатыльник.

Деду я привез кисет с духмяным табаком и хороший чай. Аленке — темно-синий платок с мелким узором. Машке достались сахарный петушок на палочке и две ленты, красная и желтая. Ваньке я сунул печатный пряник в виде коня и деревянную свистульку.

Тот сперва важно кивнул, по-взрослому поблагодарил, а потом тут же дунул в нее со всей силы так, что у нас у всех зазвенело в ушах.

— Ваня! — рявкнула Татьяна Дмитриевна.

— А что? Добрая свистулька, маменька. Проверить-то надо было, — пожал он плечами.

Своих башибузуков я порадовал свертком медовых пряников и мешочком орехов. Они, конечно, старались держать лица серьезными, но уже через минуту начали делить это богатство, кривляясь как малые дети.

Насте и Татьяне Дмитриевне я привез по отрезу ситца. На пару рубах хватит, а так уж и сами решат, что из него шить.

Я с удовольствием глядел, как мои близкие радуются этим мелочам. Столько от них шло тепла, что я, наверное, и вправду готов был бы каждый день таскать домой гостинцы.

Мы уселись за стол под навесом у стряпки. Аленка с Дашкой быстро выставили узвар, вчерашние круглики, соленые огурцы, сыр, хлеб и чугун саломахи с мясом.

Ванька тут же принялся рассказывать, как Кузька недавно опять выдернул у Гришаты сухарь прямо из руки, пока тот зазевался. Машка, перебивая его, доказывала, что жеребенок больше любит именно ее.

Аленка сидела спокойно. На мой вопросительный взгляд только кивнула: мол, все хорошо, волноваться не о чем.

Когда мы наелись, я спросил:

— Ну что, говорите, баня нынче топлена?

— А то, как же, Игнат Ерофеевич с утра велел истопить, будто чуял, что ты приедешь, — расплылся в улыбке Гришата.

Баню и правда протопили на славу. Вшестером, с моими казачатами, расселись на лавках и полоке. Васятка запарил в чане три веника, и по парной сразу разошелся мой любимы аромат.

Похоже, что таких мест, к которым меня тянуло всей душой, было в жизни немного. И наша баня точно входила в их число.

Ленька плеснул на камни ковш воды. Пар сперва ударил в потолок, а потом тяжело пополз вниз, заполняя все вокруг.

Распаренные как раки, мы сидели на веранде, пили холодный узвар с ледника, а парни, перебивая друг друга, докладывали мне о своих успехах.

— Пока тебя не было, мы полосу проходили, Яков Михалыч засекал. Гришата наш стену два раза подряд взял, — хлопнул друга по спине Семен.

— Один раз, — буркнул Гришата. — На второй я сперва на животе повис.

— Но перевалился же? — тут же влез Данила.

— Перевалился, — нехотя признал тот.

— И Васятка с бревна уже не валится, как раньше, — продолжил Семен.

— Угу, один раз только шмякнулся вчерась, — уточнил Васятка. — И то потому, что Даня передо мной нарочно пыль поднял.

— Не заливай, Вася, — фыркнул Данила. — Ты сам зазевался.

— Яков Михалыч меня ночью в секрет с собой брал, — рассказал Греков. — Пластунов Гаврила Трофимович отправлял, вот он и решил меня в деле проверить. Сказал, что тихо ходить я уже почти научился, что не шумлю в камышах, как корова. Да и след трех, не то абреков, не то контрабандистов, что с туретчины товар таскали, я взял. Правда дальше уже дядька Захар с казаками за ними пошел.

— Молодец, Леня, — кивнул я. — От Березина такая похвала дорогого стоит.

— А я с пяти сотен шагов три раза из пяти в доску попал. Лежа, конечно, — не удержался Данила.

— В самый край, — сразу поправил его Семен.

— Ну дык и доска та не велика, — огрызнулся брат. — Не мимо ведь.

— А еще, Гриша, Яков Михалыч нас учиться гоняет. И вот там наука посложней военной выходит. Отчего-то Карл Робертович со своей благоверной взялись за нас очень сурьезно.

— Ага, я с Димкой Волховым говорил, он нам ровесник, только их отдельно учат, так у них все проще. А нам столько на дом задают, что не продохнуть и не п.… — протянул Даня и тут же схлопотал легкую затрещину от брата. — Ты чего это?

— А нечего, — отрезал старший Дежнев. — За столом сидишь, думай, что гутаришь.

— Дык, а чего они с этой арифметикой и чистописанием пристали? Разве оно и вправду на службе понадобится? — расстроенно пробурчал Даня.

— Понимаешь, на службе мало быть сильным да метко стрелять. Голова тоже работать должна. Арифметика, чистописание, чтение — такая же наука, как стрельба и владение шашкой. Без нее и приказ толком не поймешь, и решение быстро не примешь.

Я обвел парней взглядом.

— Так что не ной, Даня. Учись. И вы все учитесь. Кому сейчас головой работать лень, тот потом за это кровью рассчитываться станет.

— Вот опять ты, Гриша, за старое, — вздохнул Васятка. — Поняли мы уже, поняли. Еще в прошлый раз, когда ты нас за это пропесочил.

— Вот и добре, — улыбнулся я.

Тут дверь предбанника скрипнула, и внутрь заглянул Яков Михалыч.

— О, гляжу, уже о подвигах своих рассказывать поспешили?

— Здорово был, Яков Михалыч, — поздоровался я.

— И тебе поздорову, Григорий, — обнял он меня и тут же начал стаскивать бешмет.

— Банька-то как сегодня?

— Хороша... — уважительно протянул Сема.

Попарились мы на славу. Заодно Яков Михалыч коротко прошелся по каждому, отметил, кто в чем прибавил, а где еще подтянуться надо. По его словам, и в пластунской науке, и в общей физухе парни за это время выросли заметно. Я и сам так думал.

Закончили все чаепитием, к которому и дед с большим удовольствием присоединился.

— Завтра, если день ясный будет, фотографией займусь, — сказал я.

— Кого сымать собрался? — спросил Яков.

— Да всех понемногу. Аленку с Машкой для начала. Сашке потом карточку в Гуниб отправим. Пущай видит, как его любимая поживает. Глянет на снимок и, глядишь, полегче ему служить там будет.

— И нас тоже сымешь? — тут же встрял Васятка.

— Поглядим, — ответил я. — На ваше поведение сначала поглядим.

— Это ты зря, — сказал Данила. — Чего тут глядеть-то? Ведем мы себя хорошо. Разве что Васятка иногда чудит...

— А вот чего... Чуть что — сразу Васятка, да Васятка, — насупился тот.

И все мы дружно расхохотались.

Я глянул на часы и понял, что сегодня еще вполне успеваю заехать к Турову. Возвращаться, правда, придется уже по темноте, но до его выселка всего ничего.

— Куда ты это на ночь глядя намылился? — спросил дедушка.

— Да вот хочу сегодня до Семена Феофановича добраться. Давно не виделись, есть о чем поговорить. Поздно буду, дедушка. А может, и у него заночую. Так что не теряйте.

— Был он у меня два дня назад, когда в лавку заезжал, чай пил. Спрашивал, когда вернешься.

— Ну вот видишь. Значит, и правда у него какое-то дело до меня имеется.

Я быстро оседлал Сапсана и выехал из станицы. До выселка Турова добрался споро. Еще издали заметил свет лампы в маленьких окнах. А как только подъехал к коновязи, Семен Феофанович сам вышел навстречу. Не перестаю удивляться, как он это делает. Будто заранее чует, когда к нему гости собираются.

— Здорово вечеряли, Семен Феофанович.

— Слава Богу, Гриша. Поджидал я тебя, поджидал.

Он шагнул ко мне, и мы крепко обнялись.

— Случилось чего? — спросил я, уловив какое-то напряжение.

Он вздохнул, посмотрел мимо меня, на заходящее за холмы солнце, и только потом ответил:

— Да черт его знает, Гриша. Новость есть. Хорошая она или плохая — это уже другой вопрос. Только у нас гость объявился.

— Какой еще гость?

— Пойдем в дом, — сказал он. — Там сам все и узнаешь.

Я привязал Сапсана к коновязи и вместе с Туровым поднялся на крыльцо. Из горницы тянуло ядреным табачком.

Вошел в помещение, огляделся...

За столом, опершись локтями, с кружкой в руках и с улыбкой до ушей, сидел Остап Ворон.