Казачонок 1861. Том 7

Глава 1. Разместим по денникам

Незаметно пролетело пару недель. В кои-то веки никто нас не тревожил, не требовалось никого спасать или наказывать.

Пора было заняться работой над конюшней. Пришло время по уму разместить кобыл, подаренных Лоскутовым, вот и не стали тянуть. Погода стояла хорошая, теплая и сухая. Потому управилась наша бригада за две с половиной недели, а не за месяц, как полагали поначалу.

Главной морокой оказалась, как и думал, сама конюшня. Сенной сарай будем рядом ставить чуть позже, и с ним должно хлопот выйти куда меньше. А вот с местом для нашего копытного транспорта повозиться пришлось всерьез.

Наконец-то после свадьбы Аслана руки до этого дела дошли. Плотника Мирона я подтянул сразу. Для порядка он поворчал, но едва взялись за работу, сразу стало ясно, кто главный на этой стройке.

Сидор и Проня Бурсак были у него в помощниках. В прошлом году они уже отлично сработались, когда мы провернули не мало дел у нас во дворе.

Еще двух землекопов и пару подсобников нанял у калмыков. Те за серебро и харч согласились охотно, работали молча, без суеты, и дело у них спорилось так, что я был доволен.

Мирон только хмыкнул, когда я попытался хотя бы примерно начертить будущее строение.

— Чертежи ему подавай, — буркнул он. — Гриша, не дури. Испокон веку веревкой мерили. Конюшня не дворец, сладим.

И ведь прав оказался мастер. С утра место отбили. По длине вышло восемь с половиной саженей, по ширине — три с половиной. Вбивали колышки, натягивали бечевку, потом промеряли диагонали, чтоб углы вышли правильные. Посередке оставили проход в три аршина, а слева и справа встанут денники, по шесть на сторону. Каждый выходил примерно четыре c половиной на четыре c половиной аршина. Почитай, отдельная комната для лошади: и лечь сможет, и развернуться места хватит.

Потом пошла скучная, но нужная работа: рыли ямы под столбы. Калмыки споро орудовали лопатами. Брали землю на аршин, а где мягче, то и поглубже. Я сперва тоже хотел помахать лопатой, но Мирон меня одернул, велел лучше следить за разметкой и не давать никому увести линию.

Столбов ушло под три десятка. На главные углы пустили дуб, на прочее пошла сосна. Нижние концы заранее обожгли, чтоб дольше простояли и не сгнили через пару лет.

Потом столбы ставили в ямы, обкладывали камнем с глиной, а Сидор трамбовал все это колотушкой. Один столб чуть повело, и Мирон велел переделывать. Пришлось вытаскивать, разрывать и все заново.

Дальше пошел каркас. Между главными столбами вкопали колья помельче, чуть выше человеческого роста. Жерди закрепили, на это дело их ушло порядком. Дальше делали плетень, покрепче и почаще того, которым у нас баз был обнесен.

Для него опять использовали свежий ивняк и орешник, которого мы с казачатами натаскали прилично. Стены конюшни потихоньку поднимались на нужную высоту.

Когда плетень встал как надо, пришел черед глины. Ушло ее, надо сказать, немало. Как бы не под две сотни пудов. Возили мои башибузуки ее несколько дней. Старшим у глиновозов был Семен Дежнев, и дело шло споро. Соломы тоже извели порядком: снопов пятьдесят, а то и больше, только на стены ушло.

Мирон показал, сколько подмешивать в глину рубленой соломы, да и навозу для крепости.

Пронька таскал воду ведрами и наполнял поставленные тут же бочки. Сперва хорошенько промочили сам плетень, чтобы тот не высасывал влагу из самана. Потом пошел первый слой, самый жирный, в несколько вершков толщиной. Набрасывали его руками и лопатами, забивая каждую щель. Не забывали мы проливать известковой водой, чтобы метан и сероводород не образовывался, это нам точно ни к чему.

К вечеру все были в глине по уши, как черти, да еще и навозом пованивали, что уж тут скрывать. Зато стены на глазах преображались.

Когда первый слой подсох и схватился, пошли вторым. Тут уже саман делали мягче, пластичнее. Стену ровняли, затирали ладонью, приглаживали, чтобы не осталось ни провалов, ни комьев.

Вот тут-то в дело и влез Ванька.

С самого утра он крутился рядом, как репей. Все норовил помочь: то воды притащит, то соломы подаст. В конце концов я выделил ему личный участок стены в самом углу, невысоко, чтобы мог дотянулся.

Кто же знал, что малой отнесется к делу с такой серьезностью. Свой клочок стены он разглаживал ладонью раз за разом, отходил в сторону, щурился, щепкой подравнивал и снова гладил.

Проня не выдержал и заржал:

— Вань, ты чего? Сам, что ли, там жить собрался, раз так наглаживаешь?

Ванька сперва задумался, потом глянул на Кузьку, стоявшего у плетня, и совершенно серьезно ответил:

— Если с Кузькой, то согласен.

Тут уже сложились пополам все, даже калмыки, хоть по-нашему и понимали через слово. Дед Игнат, зашедший поглядеть на наши труды, усмехнулся в усы и сказал, что так и надо, мол, казак о коне своем первым делом заботиться должон. После этого Ванька только плечи расправил и принялся стараться еще усердней, то и дело поглядывая на Кузьку.

Когда стены встали и схватились, взялись за пол. В денниках выбрали верхний слой грунта, пролили землю, утрамбовали тяжелыми колотушками и пустили сверху слой глины. Делали не вровень, а с легким уклоном к задней стороне, чтобы все лишнее стекало и лужи не стояли. В проходе оставили просто утрамбованную землю.

Крышу Мирон посоветовал делать двускатную. Поставили стропила, сверху пустили обрешетку из жердей, а уж потом начали крыть соломой. Соломы, по итогу, ушло не меньше сотни снопов.

Сначала ее связывали в длинные, не слишком толстые пучки, потом укладывали в яму с жидкой жирной глиной. За день она пропитывалась как следует. После этого давали ей отлежаться в куче, чтобы стекла лишняя вода, но полностью при этом она высохнуть не успела. На одну только эту возню ушло почитай два дня.

Потом уже укладывали рядами на обрешетку, внахлест, прихлопывая лопатой. Само собой, снизу вверх. Когда крыша подсохла, Мирон притащил специальные грабли с тонкими зубцами, и Проня принялся расчесывать солому, чтобы та легла ровно и гладко.

Свес вышел примерно в пол аршина.

— Не будет свеса — весь труд насмарку, — сказал Мирон.

Когда с крышей покончили, занялись внутренними перегородками, чтобы поделить пространство на денники. Доски туда пустили потолще, дабы лошади копытами не разнесли. Вышло, пожалуй, даже крепче, чем сами стены.

Ясли Мирон сработал заранее, так что поставили их сразу. Железные кольца вбили для привязи, а где таких не нашлось, то приладили веревочные петли. Я рассчитывал позже привезти из Пятигорска нормальные, когда руки до того дойдут.

Ворота сделали широкие, а сбоку малую дверь для людей. Под самым верхом стен прорезали небольшие оконца. Только не друг против друга, а в разнобой, как сказал Мирон, чтоб сквозняка не было.

Когда все наконец было готово, начали заводить наших карачаевских кобыл. Кузька первым шмыгнул внутрь и сразу выбрал денник себе и мамке.

Ванька с Машкой важно шагали следом. Я уж думал, сейчас малец еще и себе рядом денник выпросит.

Мои казачата мои тоже радовались такому преображению нашего хозяйства. Теперь в десяти денниках стояли все лошадки, подаренные купцом Лоскутовым. Еще два, как и было задумано, отвели под хранение сбруи и ежедневной дачи корма.

Работу мы провернули и впрямь большую. Вымотались изрядно, но дело было нужное. Правда, после этой стройки на нашем базу места для других построек почти не осталось, да и нужды особой в них пока не было.

За время стройки был и еще один день, который мне особенно запомнился. Выпал он на десятое июня. С утра мы возились с крышей, подготавливали солому, заканчивали обрешетку.

В какой-то момент Мирон спросил у деда, какое нынче число, чтобы прикинуть по срокам, и тот ответил:

— Десятое июня, кажись.

Я тогда даже замер на миг. Десятое июня было днем рождения в моей прошлой жизни. А следом поднялась и память Гришки: Григорий Прохоров тоже родился десятого июня, только в 1847. Еще в конце прошлого лета, когда я уточнил у деда дату рождения, это совпадение тогда отметил. Потом закрутился и как-то не вспоминал. А тут вот случайно можно сказать всплыло в памяти.

Выходило, что в этот день мне исполнилось четырнадцать. Про прошлую жизнь можно было и не вспоминать, а вот здесь и сейчас — это был мой первый день рождения в новой жизни. Оттого и нахлынуло.

Здесь к дню рождения относились проще. Именины почитали куда важней. День рождения не забывали, конечно, но и праздника из него не делали. И все же мне вдруг захотелось хоть как-то этот его отметить.

Потому я еще до полудня сказал нашим девчатам, чтобы вечером приготовили на всех побольше да повкуснее. Людей после работы все равно кормить надо, а уж по какой причине стол выйдет богаче обычного, это я пока оставил при себе.

Тот день, как назло, выдался еще и шибко тяжелый. К вечеру я так наползался по крыше, что едва с ног не валился. Молодое тело, правда, выручало. Не пришло еще мое время на радикулит жаловаться.

К вечеру все мы были пыльные, потные, измазанные в глине. Обмывались прямо из бочки, поплескались вдоволь.

Потом уселись за стол под навес возле нашей стряпки. На нем появился большой чугун саломахи (каши) с мясом, хлеб, лук, огурцы, домашний сыр, кувшины с прохладным узваром. Еще Сидор, по моей просьбе принес большой кувшин охлажденного на леднике легкого домашнего вина.

Ели молча, с аппетитом. После такой работы проголодались все изрядно. Видно было, что и харч людям по душе. Тут же были и мои казачата, помогавшие нам во второй половине дня после занятий с Березиным.

Проня, уминая кашу, хмыкнул:

— Это ты, Гриша, сегодня шибко расщедрился.

— Можно иногда и тебя побаловать, Проня. А то ежели работник голодный, так у меня и конюшня долго не простоит, — усмехнулся я.

Ванька наелся до отвала и несколько раз бегал проверять Кузьку. Машка ходила за ним хвостиком. На пару они стали таскать жеребенку остатки со стола.

— Ванька! — Сердито окрикнул его дед, — лошадь тебе не свинья, чтобы остатки подъедать. Коли угостить хочешь, то сухарик возьми, морковку или яблоко, в вот это мне брось, а не то выпорю! — Погрозил он мальцу кулаком.

Когда работники поели, я посидел немного, попил узвару, а потом как бы между делом сказал:

— Я, к слову, нынче на год старше стал.

Мирон посмотрел на меня.

— Это какой же?

— Четырнадцатый.

Проня аж ложку опустил.

— Вона оно что. А молчал-то чего, хитрец?

Я пожал плечами.

— А чего тут говорить? У нас, чай, именины празднуют, просто вспомнилось.

— Это верно, — кивнул дед. — Именины важнее. Но и за здоровье внука можно кружку вина поднять. Сидор, плесни чутка.

— За Гришку, стало быть, — сказал Мирон, потянувшись к кувшину. — Чтоб не дурил и голову свою берег. Светлая она у него, да только дурная порой.

— И чтобы кормил так почаще. Я согласный хоть каждый день, — тут же влез Проня.

— Тогда, Проша, ты и на коня через седмицу не залезешь, — хохотнул я.

Казаки выпили немного вина, мы с парнями узвару. Мои пацаны переглядывались и ухмылялись, видать, прикидывали, кто кого старше и на сколько, тихо перешептываясь между собой.

А мне вспомнился совсем другой стол, тоже 10 июня, из моей прошлой жизни. Мать помню в этот день с самого утра хлопотала на кухне, а потом накрывала в беседке.

Собирались мои друзья, дарили незатейливые подарки. Стол никогда не отличался чем-то особенным, все было по-простому, по-деревенски. Но вот торт мама всегда в этот день старалась приготовить.

Это был мой любимый мамин торт с заварным кремом. Я и сейчас словно увидел его перед собой. Чуть неровный, коржи для него она делала сама в духовке, потом их пропитывала кремом, а иногда терла сверху шоколад. Помню, что я тогда всякий раз ждал именно его и пытался залезть пальцем в кастрюлю с кремом, чтобы пробу снять, за что бывало и ложкой по лбу отхватывал.

Все бы сейчас, наверное, отдал за один кусок маминого торта.

Странно устроена память человека. Из целой жизни порой запениваются вот именно такие моменты, не война, не звания, не ранение, а вкус маминого торта с заварным кремом.

Лет до двадцати день рождения был для меня чем-то особенным. Потом стал просто отметкой. Еще год, еще одна зарубка. Когда в отставку ушел вовсе перестал праздновать этот день, так уж вышло.

Теперь же я сидел за столом в теле четырнадцатилетнего пацана. С руками, с ногами, с силой, которой еще хватит на многое.

Оставалось только поблагодарить Господа за этот второй шанс.

***

Новая конюшня заняла во дворе почетное место. Оставались работы по сенному сараю, в котором и для кормов лари будут стоять. Решили поставить его примерно три на три сажени. Мирон меня отправил заниматься своими делами, сказав, что с Сидором управятся. Этому признаться я был рад.

У моих казачат появился график, по которому они обихаживали лошадей. Тренировки шли своим чередом, мы с Яковом постепенно наращивали нагрузки, и, по его словам, шло это мальчишкам на пользу. Сам я на этом педагогическом поприще тоже выматывался не слабо.

Погода стояла как раз такая, что пора было гнать лошадей на выпас. Возле станицы трава хороша только поначалу. Потом ее быстро вытаптывают, объедают, ведь скотины кругом хватает.

Так что летом табуны отводят подальше, к воде, где и корма вдоволь, и простора больше.

Я решил, что и нам пора. Заодно и себе устрою небольшой роздых от всей этой суеты. Карачаевки наши к конюшне уже привыкли, денники обжили, но на воле животине тоже бывать надо. Да и мне хотелось поглядеть, как они станут держаться на свободном выпасе.

С собой взял Васятку. Остальные оставались заниматься с Яковом по обычному распорядку. У того нынче по плану была рукопашка и скрытное передвижение. Васятка же за последнюю седмицу вымотался заметно. Я это видел, потому и решил, что такой роздых ему только на пользу.

Ванюшка, как узнал, что я погоню табун, тут же ко мне прилип, вместе с Машкой, само собой.

— Гриш, а я с вами! — выпалил он, едва я вышел во двор. — Ну пожалуйста! Кузька же пойдет.

— Нет.

— Почему это нет? — надулся он. — Я мешаться не буду. Помощником стану.

— Потому, Ваня, что это тебе не прогулка. Ночевать в степи придется, а глядеть за тобой у меня времени не будет. Подрастешь чутка, вот тогда и возьму.

— Так я ж не маленький, — насупился тот.

Но тут я уперся. По правде, мне просто хотелось отдохнуть, а не нянчиться в степи с этим прохвостом.

— Вернемся, про все расскажу, как там было, — сказал я уже мягче. — И Кузьку твоего привезу целого, не боись. А там, глядишь, в следующий раз и тебя возьмем.

Ванюшка повздыхал, пошмыгал носом, но дальше спорить не стал.

Мы с Васяткой оседлали любимых лошадок — я Звездочку, а он Муху, из новых, но чуть постарше прочих трехлеток и посообразительнее. Верхом поехали на них, а остальной табунок погнали перед собой. Взяли с собой все нужное в дорогу, да и теплые вещи прихватили: к ночи в предгорьях зябко бывает.

Солнце грело. Поначалу двигались знакомой, наезженной дорогой, а через несколько часов выбрались к пойме небольшой речушки, что где-то ниже впадала в Терек.

Место мне понравилось сразу. Луг широкий, трава высокая, вода рядом, а по краям ивняк.

Лошади, почуяв волю, сперва повели себя как дети, которых выпустили из тесной горницы на улицу. Одна сразу рванула к воде, две другие помчались за ней. Рыжая молодка шарахнулась от вспорхнувшей из камыша птицы так, будто по ней из ружья пальнули.

— Вот тебе и боевая кобыла, — пробормотал я. — Учить вас еще да учить...

До вечера, впрочем, все было спокойно. Табун растянулся по лугу, мы не зевали и возвращали поближе самых упрямых, что норовили уйти к ивняку. Кузька сперва держался возле матери, потом осмелел и начал нарезать круги.

Хан почти не показывался. Кружил где-то над нами, временами вовсе пропадая из виду. Даже положенной пайки мяса сегодня не просил. Видать, уже кого-то схарчил и теперь просто наслаждался погодой, заодно патрулируя окрестности.

К вечеру я свел лошадей поближе, туда, где трава еще не была вытоптана, и чтобы со стоянки их хорошо видно было.

— Значит, так и будем глядеть? — спросил Васятка. — Стреноживать на ночь не станем?

— Нет. Пущай пасутся. Смотреть будем по очереди: один спит, другой следит.

— Это как часовой выходит?

— Примерно так.

С костром возились недолго, насобирав у ивняка сухого хвороста. Саломаху мокрую с пшеном я любил за простоту: сперва в котелок мелко нарезанного сала, чтоб дало жирку, потом лук, который сразу зашкворчал, за ним мясо кубиками. Как все это обжарилось, всыпал пшено и залил водой. Про соль и перец, само собой, тоже не забыл.

Я помешивал ложкой, а от котелка шел аромат, аж слюнки текли. Дым щипал глаза, в траве без умолку стрекотали цикады, а комаров у костра, слава Богу, было немного. Хотя порой садился какой-нибудь залетный.

— Вот же сволочь мелкая, — проворчал я, хлопнув себя по щеке.

Васятка засмеялся.

— Меня тоже одолели.

— Да здесь их почти нет, Васятка, — махнул я рукой, вспомнив свои походы в лес в прошлой жизни, когда в низинах от этой дряни спасу не было.

Кулеш вышел на славу, и мы с удовольствием поработали ложками и, наевшись, развалились на бурках. После дневной беготни говорить особенно не хотелось.

Но Васятка не выдержал:

— Гриш, а они, карачаи эти, уже у делу пригодные? В боевой поход такие уже могли бы пойти?

Я покосился на пасущийся табун.

— Для верховой езды годные. Спины уже крепкие, под седлом ходить приучены. Но до боевых им еще расти и расти.

— Это почему?

— Потому что боевой конь — это не только спина да выносливость. У него и голова должна быть правильная. Чтобы выстрела не боялся, от крика не шарахался, чтобы, когда рядом пули засвистят, не рванул сдуру. И чтобы от запаха крови рассудок не терял.

— Их этому учат?

— А то, как же. Сперва к хлопкам приучают, потом стрельбой. Там тонкостей хватает, и чтобы толк был, сил много положить нужно.

Он подумал и кивнул.

— А то рыжуха сегодня и птицы испугалась. Я и подумал...

— Вот именно. Сегодня птицы, завтра выстрела. А в бою такая дурь часто боком выходит.

Первую половину ночи сторожил я. Васятку отправил спать, и тот, едва прилег на бурку, сразу засопел.

Ночь вышла тихая. Разок табун всей массой шатнулся в сторону, будто кто-то невидимый одновременно хлопнул всех по холкам, но потом снова успокоился. Еще пару раз Кузька подал голос, видно, испугался чего-то в темноте да на новом непривычном месте.

Когда пришла пора менять караул, я потряс Васятку за плечо.

— Моя очередь? — сразу вскочил он.

— Твоя. Только не зевай и ухо востро держи. Если табун резко дернется или услышишь что дурное, то буди меня сразу.

— Добре.

Я лег на расстеленную бурку и быстро провалился в сон.

Проснулся уже на рассвете. Было зябко, тянуло сыростью от травы, покрывшейся росой. Все вокруг затянуло туманом так, что дальше полудюжины шагов уже почти ничего не разглядеть.

Васятка сидел на корточках и таращился в белесую муть.

— Ну что? — спросил я, поднимаясь.

— Тихо было, — отозвался он. — Ничего такого.

Я кивнул и пошел считать лошадей. На втором круге почуял неладное. Остановился, пересчитал еще раз. Потом в третий. Одной карачаевки недоставало.

— Да чтоб тебя, — выругался я.

— Что? — Васятка тут же вскочил.

— Одна ушла.

Он тоже начал крутить головой, будто лошадь могла прямо сейчас выйти к нам из тумана, но чуда не случилось.

Я быстро понял: при такой видимости Хан в поисках не помощник, придется самому.

— Слушай сюда, — быстро сказал я Васятке. — Остаешься с табуном и ни шагу отсюда. Своди их ближе к воде и смотри, чтоб еще кто не ушел.

— Добре, — встревоженно ответил тот.

Я обошел место, где табун держался ночью, все шире забирая по кругу, и довольно скоро нашел след. А там и понял, в какую сторону ушла животина. Слава Богу, рядом не было человеческих следов, которые говорили бы, что ее увели.

— Сама ушла, дура, — пробормотал я.

След тянулся туда, где трава была погуще. Шел я медленно: в тумане видимость была не к черту. След в траве то проступал ясно, то пропадал вовсе, и приходилось кружить, искать заново.

Понемногу туман начал редеть. След уже виднелся увереннее, но радости мне это не прибавило. Ушла кобыла, похоже, далеко и, судя по всему, останавливаться не собиралась. То ли чего-то испугалась, то ли просто пошла за свежей травой и увлеклась.

Когда туман рассеялся, я остановился и позвал Хана. Образами поставил ему задачу, искать пропажу.

Минут через пять он отозвался, и я тут же вошел в режим полета. Глазами Хана я видел, как темной лентой вьется речушка, как тянется вдоль нее пойма.

И вскоре обнаружил нашу беглянку.

Только стояла она не одна.

Наша дура успела прибиться к большому чужому табуну. Там были вьючные лошади, запасные кони, по краям несколько жеребцов. Вокруг них держались всадники.

И это были не соседи-станичники. А горцы, перегоняющие свой табун.

Глава 2. На вольном выпасе

Когда я с высоты птичьего полета смог разглядеть все внимательно, то даже выдохнул, так как подспудно ждал чего-то худшего. Ведь после этой ночной пропажи кобылы было ощущение, что дело это может вылиться в очередную заваруху. Но уже через минуту после того, как начал оценивать обстановку, понял: тревогу бить рано.

Это были и правда горцы, но похоже мирные, с такими мне уже доводилось не раз общаться. Они двигались открыто, не таясь, табун гнали спокойно и чересчур уж близко к нашим пастбищам для тех, кому есть чего опасаться.

Никакой суеты, никаких дозоров по периметру не было. Кажись это самые обычные мирные горцы, судя по всему, просто ведут свой скот, а вовсе не абреки, возвращающиеся в горы с набега.

И наша дурная кобыла действительно была у них. Поэтому я бегом в считаные минуты долетел до своего напарника.

— Васятка, за табуном гляди, — сказал ему. — Похоже, нашлась беглянка.

— Где? — подался он ко мне.

— У чужих. По всему видать, горцы свой скот ведут. Но на абреков не похожи совсем, так что поеду и заберу пропажу, пока они далеко не ушли.

Он, конечно, хотел было возразить, но я уже вскочил в седло. Если сейчас проворонить момент, то они уведут табун дальше, и потом ищи ветра в поле. А так, вроде дело житейское. Лошадь отбилась, к другим пристала, не особо редкая ситуация, надеюсь проблем не будет.

Звездочка понесла меня прытко и довольно скоро я сумел догнать чужой табун. Но на некотором расстоянии убавил темп и подъезжал нарочно не спеша. Оружие не трогал, руки свои держал на виду. Когда меня заметили, двое сразу повернули коней в мою сторону, но без дерготни и нарочитой враждебности. Я остановился на почтительном расстоянии, поднял раскрытую ладонь и крикнул:

— Салам алейкум, уважаемые! По-русски кто понимает?

Один, сухощавый пожилой горец с густой черной бородой, уже тронутой сединой, выехал на пару шагов вперед.

— Алейкум салам, — ответил он с сильным акцентом, но вполне понятно. — Немного понимаю. Что надо, казак?

— Лошадь моя ночью к вашему табуну прибилась, — сказал я. — Кобыла гнедая. На левой стороне шеи, под гривой, клеймо Волгского полка с нашей станичной меткой.

И описал клеймо, как было. Там буквы ВЛГ.ВОЛ, что означали принадлежность кобылы к нашему Волгскому полку, который выставлялся от Пятигорского отдела, ну и к станице собственно. Ставили их согласно правилам, действующим еще с 1834 года, на шее с левой стороны прямиком под гривой.

Он обернулся, коротко сказал что-то своим. Один из джигитов тут же подъехал к кобыле, поглядел, хмыкнул и кивнул в ответ. Видать, все совпало. Бородатый снова повернулся ко мне, уже без прежней настороженности.

— Да, ваша лошадь. Еще темно было, сама к табуну вышла.

— Бывает, — вздохнул я. — Первый раз их на выпас выгнали этим летом. Благодарствую, уважаемый.

Еще немного потолковали. Полностью представляться я не стал, а просто назвался Григорием из Волынской, и довольно этого. С их стороны тоже без лишних подробностей обошлось. Нормальный осторожный разговор чужих людей при случайной встрече в степи.

Кобылу они отдали без всяких условий. Ни намека на торг, будто иначе и быть не могло. Мне даже неловко стало. Я сунул руку за пазуху, достал кисет хорошего табаку, это был трофей, прихваченный еще у Лианозова под Пятигорском, и протянул его горцу.

— Это не плата, уважаемый, — сказал я сразу, чтобы обиды не вышло. — Благодарность.

Он сперва глянул неодобрительно, потом, поняв мое расположение, принял подарок с достоинством и поблагодарил в ответ. На том и разошлись.

Когда я вернулся, Васятка встретил меня так, будто до последнего ждал подвоха от жителей гор.

Кузька, едва мы подъехали, запрыгал вокруг, потом ткнулся носом в бок нашей беглянке, смешно фыркая, вот же ж, словно дите малое.

Остаток дня прошел спокойно. Лошади паслись, а мы больше отдыхали. Было какое-то мимолетное чувство тревоги, но и оно под воздействием солнечных лучей быстро покинуло меня. Немного, правда, погонял Васятку на шашках, чтобы кровь не застаивалась, а так вообще на выпасе мне нравилось.

«Может вообще в пастухи пойти? — подумалось мне, — а что летом так вообще лепота!»

На следующий день, который планировали сделать крайним для первого раза, чутка сместили наш лагерь. Прежнее место выпаса наши коняшки изрядно уже проредили, да повытоптали травку. Вот и перешли мы, найдя участок со свежей.

Я уж начал подумывать, что чуйка моя вчерашняя дала осечку, но как оказалось мысль эта была преждевременной.

Под вечер, когда мы подыскивали место под ночлег, чтобы на рассвете выдвинуться к Волынской, Хан подал знак тревоги. Сам он в эти дни почти не показывался на удивление. Может какую подругу нашел, гадай теперь!

Но при этом как я ему и наказал, он следил за окрестностями на несколько верст вокруг нашего лагеря. И вот получите и распишитесь!

Сейчас же находясь в режиме полета наблюдал, как чуть в обход длинного увала, к нам двигался вооруженный отряд. Это были не те мирные горцы, с которыми вчера я имел разговор, и без всяких проблем вернувшие мне отбившуюся лошадь.

Эти шли и выглядели совсем иначе. Двигались целеустремленно, пастушьей вальяжности не наблюдалось. Всадников насчитал около дюжины, и даже с высоты было видно, что они преследуют далеко не мирные цели.

Абреков, значит, нелегкая принесла.

Я резко вышел из полета и чуть качнулся. Голова слегка поплыла, пришлось приложиться к фляге.

— Васятка! — крикнул я. — Живо по коням, уходим! У нас тут гости скоро будут. И по всему видать, не с добрыми намерениями.

Лишних вопросов он задавать не стал. Пока мы седлали коней и сгоняли кобыл в кучу, меня кольнула неприятная мысль.

Мирные горцы вряд ли решили нарочно навести на нас абреков. Только вот друзьями они нам тоже не были. Видать, повстречали по дороге своих, их спросили, что да как на пути, а те и брякнули между делом: мол, пасут тут двое мальчишек табун хороших лошадей. Может, с умыслом, а может, просто по глупости. Сейчас уже какая разница.

Мы погнали табун к станице, сперва еще надеясь уйти всем скопом. Да только скоро стало ясно, что ничего не выйдет.

Взрослые лошади быстро взяли хороший ход. А вот Кузька не справлялся. Куда там жеребенку до крепких резвых трехлеток. То спотыкался, то шарахался вбок, то отставал, то лез между лошадей и сбивал темп не только себе, но и другим. Из-за него ломался весь ход.

И пришлось принимать решение, которое мне совсем не нравилось.

— Слушай сюда, — быстро сказал я Васятке. — Ты гонишь табун вперед. Держи скорость, какую сможешь, но не загони лошадей. Карачаевки выносливые, да и у них предел есть.

— А ты? — побелел он.

— Я на Звездочке забираю Кузьку с собой. Уйдем в сторону и схоронимся где-нибудь. Если они за табуном двинутся, то нам повезло. А если разделятся, тогда уж поглядим. В любом случае вы на скорости должны успеть уйти, а коли продолжим с Кузькой как сейчас, то все пропадем.

— Гриша...

— Делай, что велено!

Он сжал губы, кивнул и спорить не стал. Молодец Васятка. Не потому, что не испугался, встревожился, конечно, куда без этого. А потому, что понял: сейчас не время для болтовни и нужно слушать приказ командира.

Я резко отвернул Звездочку к речной низине, туда, где вдоль ложбины тянулись камыши и росла осока. Кузька сперва рванул было за уходящим табуном, но я перехватил его за повод, завернул и кое-как потащил за собой. Молодой еще, дурной, что с него взять.

Васятка тем временем уже гнал наших вперед. Не оглядываясь, постепенно наращивал темп. Только так у него был шанс уйти.

До камышей мы добрались вовремя. Я втиснул Звездочку в самую гущу зарослей, сам присел ниже, а Кузьку держал за шею, чтобы тот не метался и не выдал нас раньше времени. Сейчас главное было переждать первые, самые опасные минуты.

Если абреки, выйдя на след, всей сворой пойдут за табуном, то значит, мой расчет сработал. Васятка уже далеко, а без Кузьки ход у него будет хороший. А вот если вздумают прочесывать округу веером, тогда придется выкручиваться по-другому.

Шарпс я держал под рукой, да и револьверная винтовка, готовая к бою, лежала в хранилище. Если на нас выйдут двое-трое, выбора у меня уже не останется.

Я снова потянулся к Хану и вошел в полет.

Абреков и впрямь было двенадцать. К нашей стоянке они выскочили быстро. Остановились, осмотрели примятый дерн, вытоптанную землю, следы табуна. Один спешился, присел, потрогал грунт рукой, и махнул остальным.

Нашли, конечно. Да и как не найти? Наши красавицы после себя не след оставили, а целую вытоптанную дорогу в траве.

Я напрягся, когда двое стали расходиться в стороны. Ну, думаю, началось. Сейчас прочесывать округ начнут.

Но нет.

Один лишь взял чуть вбок, поглядел, что-то проверил и почти сразу вернулся. Видно, жадность пересилила осторожность. В итоге вся дюжина пошла по следу за Васяткой.

Вот тут я зубы и сжал.

— Давай, братец… давай… — прошептал я.

Хан кружил высоко, и сверху я видел, как наш табун уходит, сбившись плотнее, а Васятка держится сзади и чуть сбоку, поджимает, не дает никому отбиться. Для мальчишки, у которого опыта почти не было, держался он на диво хорошо.

Погоня тянулась довольно долго. Дольше, чем я думал поначалу. Потом стало ясно, что быстро это догнать беглецов у абреков не выйдет. Васятка хорошо держал темп, не увеличивая особо скорость, но не тормозя. Это, думаю, сказывалась особая выносливость карачаевской породы. Ведь если обычная строевая лошадь спурт держит около сорока минут, то карачаевская может и два с половиной часа осилить. А такое, надо сказать, не каждому коню под силу, ведь, по сути, это состояние максимального напряжения, в котором лошадь в атаку идет, например в конной лаве или каком другом порядке.

Отряд преследователей постепенно начал сбавлять ход. Похоже, их животные не осилили этой гонки на выносливость.

Сначала двое, потом еще трое подтянулись ближе к двигающимся впереди. Остановились и начали галдеть, размахивая руками. Похоже абреки прикидывали, стоит ли переть дальше к станице и рисковать, или все-таки лучше не лезть. Ведь с каждой верстой шанс выскочить на казачий разъезд, а может быть и попасть в засаду, повышался значительно.

Я смотрел сверху и чувствовал, как по спине прошел холодок. Сейчас, похоже, развернутся. А значит, на обратном пути вполне могут начать шарить вокруг и наткнуться на меня.

Так и вышло. Они постояли, покричали и повернули назад.

Я уже собрался было отзывать Хана и выбираться из камышей, пока абреки не вернулись к нашей бывшей стоянке, как вдруг заметил движение с другой стороны, за вытянутым холмом.

Поначалу даже сглотнул: неужто еще один отряд горцев? Только этого мне для полного счастья сейчас и не хватало. Но стоило Хану пройти чуть ближе к ним, как от души отлегло.

Ехал отряд ровным строем, и сидели всадники в седлах иначе. На всех красовались одинаковые темно-зеленые мундиры. Это были не казаки и не горцы, а регулярная русская конница. Драгуны, скорее всего.

Я машинально начал считать и сбился на первом десятке. Повторно внимательно пересчитал, и получилось двадцать пять сабель.

Самое интересное заключалось в том, что абреки их пока не видели. Холмы закрывали. А значит, у меня появился шанс, которого минуту назад и близко не просматривалось. К станице мне сейчас хода не было. А вот навстречу к русской коннице я вполне поспевал.

Медленно выдохнув, я погладил Кузьку по шее и прошептал ему в самое ухо:

— Не бойся, маленький... Помощь близко уже. Сейчас мы сами к ней на встречу поскачем.

Сказав это, я еще с полминуты не шевелился, прокручивая в голове маршрут. В таких делах спешка до добра не доводит. Это не игра, в которой оступившись, ты можешь получить вторую попытку. Да и Кузька хлопот добавлял, ведь с ним все выходило сложнее, чем хотелось бы.

Еще раз коротко потянулся к Хану. Абреки были там, где и ожидалось: окончательно развернулись и шли назад к нашей прежней стоянке, по-прежнему не подозревая, что по другую сторону увала им навстречу движется русская конница.

Выбираться пришлось осторожно. Кузька все рвался вперед, но я крепко держал его, шепотом осаживал и тащил за собой в поводу по самому дну промоины, там, где ивняк, камыш и осока росли гуще всего.

Наконец в месте, где ложбина, изгибаясь, выводила к увалу, я смог выдохнуть. Холм теперь прикрывал меня от абреков. Вскочил на Звездочку, подтянул Кузьку за повод и уже рысцой пошел в обход, туда, где только что видел драгун.

Подъезжал спокойно. Не хватало еще, чтобы свои же в меня пальнули. Потому еще издали поднял руку и крикнул:

— Свои! Не стреляй!

Меня заметили сразу. Весь отряд начал замедляться. От строя отделились двое: один взял чуть правее, другой левее. Карабины у обоих были наготове, и напряжение их я почувствовал даже на расстоянии.

— Стой на месте! — рявкнул один из них.

Я и встал. Кузька рядом нервно всхрапнул, но не вырывался.

Нас окружили всадники. Среди них выделялся офицер, лет тридцати с небольшим, подтянутый, с жестким волевым лицом и аккуратными усами. Темно-зеленый мундир сидел на нем как влитой, хоть и был уже чуть припылен дорогой. Он остановил коня в нескольких шагах, быстро оглядел меня с головы до ног.

— Кто таков? — спросил коротко.

— Григорий Прохоров, станица Волынская, ваше благородие, — ответил я. — Пасли табун. Вчера мирно разошлись с горцами, а сегодня по нашу душу явилась дюжина абреков.

Он чуть сощурился.

— Один, что ли, был на выпасе?

— Не один. Со мной еще казачонок был, Васятка. Я его с табуном вперед к станице отправил, а сам схоронился в камышах с кобылой и жеребенком. Кузька не поспевал за взрослыми лошадьми и весь ход ломал, а бросить его я не мог.

Офицер глянул на жеребенка, потом снова на меня.

— Поручик Бекетов, Нижегородский драгунский полк, — представился и сам. — Теперь еще раз. Что за абреки, сколько, и где?

— Дюжина, ваше благородие. Все при оружии. Шли к нашей стоянке, оттуда взяли след в сторону Волынской. Наш табун после себя целую тропу оставил, не заметить такое трудно. Друг мой увел лошадей уже далече, так что абреки теперь снова назад повернули.

Поручик нахмурился.

— Откуда такая уверенность, что уже повернули? — спросил он уже другим голосом. — Темнишь ты что-то, Григорий Прохоров. Откуда тебе знать, куда они сейчас идут?

Я понял, что ляпнул лишнее.

Сказал так, будто сам все это видел. А объяснить такое мне было решительно нечем. Не стану же я рассказывать ему про Хана. После подобного разговора меня либо в клетку посадят, либо к душевнобольным определят.

Я замялся. Этого Бекетову хватило, чтобы лицо у него стало еще жестче.

— Ну? — коротко бросил он.

— Так ведь к станице им дальше тянуть не с руки, ваше благородие, — заговорил я. — За табуном они сперва рванули, это верно, добыча и правда хорошая для них. Но до Волынской осталось не так уж и много. А там и на разъезд наткнуться недолго. В честном бою с казаками абреки не будут сходиться. Добычу они, считай, упустили, вот и вернутся туда, откуда пришли.

Поручик смотрел на меня недоверчиво, но молчал.

— Ночью у нас одна кобыла потерялась, — продолжил я. — Прибилась к чужому табуну. Это оказались горцы, скот перегоняющие. По виду были мирные. Они без всяких слов вернули мне лошадь. Но потом, вполне возможно, по дороге в аул кому-то обмолвились, что, мол, тут двое мальчишек пасут табун карачаевских кобыл. А уж абреки на такую добычу явно могли позариться.

Бекетов покосился в сторону увала.

— Мы третий день гоним отряд абреков после налета на почтовую линию, — сказал он сухо. — Курьера они убили. След то теряли, то снова выходили на него. А теперь ты рассказываешь про дюжину вооруженных ухорезов как раз в этом направлении...

— Вполне может быть, что это они и есть, ваше благородие, — ответил я.

Он помолчал, подумал и спросил:

— Знаешь, где именно они сейчас должны появиться?

— Думаю, вон из-за того увала скоро выйдут, — махнул я рукой.

Поручик это сразу отметил. Уголок губ у него чуть дернулся.

— Ты, казачок, либо больно глазастый, либо складно врешь.

Я пожал плечами.

— Не к чему мне врать, ваше благородие. Я сам к вам выехал. Ежели б до этих супостатов мне дела не было, так я бы стороной ушел. Да только бед от них всем хватает.

Он ничего не ответил. Только махнул кому-то из своих, и к нам тут же подъехал драгун постарше, с суровым обветренным лицом.

— Власов, — сказал поручик, не отводя от меня глаз, — мальца пока при нас держать. Из виду не выпускать. Он на тебе.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— А ты слушай сюда, Григорий Прохоров, — Бекетов подался чуть вперед. — Проверим твои слова. А пока побудешь при нас. И гляди: если в ловушку заведешь, то несдобровать тебе.

— Добре, ваше благородие, — ответил я.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь веди, показывай место.

Глава 3. Драгуны в деле

Поручик Бекетов время терять не стал. Отдал пару команд, и отряд на глазах подобрался. Только что драгуны шли без особого напряжения, а теперь собрались, перестроились и приготовились к бою. Двоих Бекетов послал вперед. Остальных стянул плотнее, но не в кучу, а с умом, чтобы и ход не потерять, и под внезапный огонь всем разом не подставиться. Меня тоже не отпускал далеко от себя.

— Власов, казачонка держать при нас, — напомнил он. — И гляди в оба.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Пошли сперва рысью. Земля под копытами мерно загудела, пыль потянулась шлейфом, в нос ударил тяжелый запах конского пота. Я держался чуть позади Бекетова рядом со Власовым и невольно присматривался к поручику. В седле тот держался безукоризненно. И по тому, как быстро его люди выполняли приказы, было ясно: передо мной настоящий офицер, а не кабинетный шаркун.

Мы перевалили через небольшой бугор, потом еще через один. Впереди тянулась ломанная степь, виднелись увалы, ложбины, пятна выгоревшей травы.

Один из передовых поднял руку, подавая знак. Бекетов привстал на стременах, я тоже внимательно вгляделся вперед и через миг увидел абреков.

Шли они как придется. Видно было, что после долгой погони лошади у них еще не отдохнули полностью. Да и сами всадники не ждали на пути ничего дурного. Похоже, они сейчас как раз возвращались от места нашей бывшей стоянки.

Не ждали они подвоха ровно до той минуты, пока не разглядели нас.

Один резко осадил коня, второй рванул в сторону, третий, обернувшись, вскинул руку. Даже с такого расстояния было видно: встреча вышла для них внезапной.

— Ага, — негромко сказал Бекетов. — Вот и свиделись.

Еще мгновение и абреки отвернули прочь. Храбрецов из себя строить, и бой принимать они не собирались. Просто рванули, как только поняли, кто появился у них на пути.

— Вперед! — коротко скомандовал поручик.

— Но…пошла…— раздавалось там и тут.

Драгуны дружно сорвались с места. И тут сразу стала заметна разница между строем и толпой. Шли они быстро, но порядок не ломали. Я тоже пустил свою кобылу вдогон. Власов, державший Кузьку в поводу, нагонял нас медленнее.

Воздух засвистел в ушах, в горле почти сразу пересохло, в глаза стала набиваться пыль. Но я все равно держался в основном порядке.

Горцы взяли хороший разгон. Кони у них были что надо, хоть и утомленные. Сами абреки в седлах сидели крепко. Видно, привычны к такому делу.

Поначалу расстояние между нами почти не менялось. Потом один из них оглянулся, развернулся в седле и пальнул назад, не целясь.

Никого не задело. Следом выстрелил второй. Потом еще один. Били через плечо, на скаку, больше на удачу. Им надо было не попасть, а сбить наш темп, заставить осторожничать.

— Не жаться! Строй держать! Поодиночке вперед не лезть! — рявкнул Бекетов.

Еще одна пуля взбила землю шагах в десяти от нас. Я машинально пригнулся, выругавшись про себя.

Абреки продолжали палить из всего, что было под рукой. Перезаряжаться на скаку они, конечно, не могли, но то и дело кто-то оборачивался и выпускал в нашу сторону порцию свинца. Из-за этого мы слегка сбавили ход, а именно того они и добивались.

— Хитрые, черти! — выкрикнул я.

— Чего? — бросил Бекетов, не оборачиваясь.

— Тянут время, вашбродь! Задержать хотят!

— Вижу.

Погоня тянулась уже довольно долго. Лошади под нами тяжело дышали, но пока держались. У драгун кони были что надо. А вот у абреков строй начал растягиваться. Кто-то уходил дальше, кто-то уже явно не поспевал.

И тут местность внесла свои поправки.

До того степь была хоть и неровная, но открытая. А теперь поперек пути легла длинная балка. Не овражек какой, не промоина, а серьезный провал в земле, с кустами по краям и густой травой.

И шли абреки прямиком к ней.

Теперь все встало на свои места. И беспорядочная стрельба по нам. И то, что врассыпную они не рвутся, а держат одно известное им направление. Абрекам надо было дотянуть до балки, занять удобное место и уже оттуда встретить нас как полагается.

— Вашбродь, балка! — крикнул я на скаку.

— Без тебя вижу, — резко бросил Бекетов.

Он еще пару секунд несся вперед, потом вскинул руку.

— Осади!

Лицо у него сразу потемнело. Мелькнула, видно, мысль: не нарочно ли я завел его отряд сюда. Но объясняться времени уже не было. Абреки сами все за нас объяснили.

Большая часть их нырнула в балку и исчезла из виду. Наверху, у самого спуска, осталось только трое. И работали они толково.

Один спешился и залег справа, за кустом. Второй ушел левее, к осыпи. Третий сперва вовсе пропал, а потом я услышал выстрел и по дыму сразу понял, где его лежка.

Первые двое, перезарядившись, тоже открыли огонь. Я машинально пригнулся. Стало окончательно ясно: нас сюда тащили не просто так.

Конь под одним из наших, слишком вырвавшимся вперед, вдруг словно споткнулся. Драгун полетел через шею, но тут же грамотно ушел в перекат. А конь его забился на земле, суча ногами.

После этого и самым горячим головам стало ясно: сдуру лезть к балке, верный способ получить пулю. Бекетов понял это первым.

— Все назад! Дистанцию держать! — рявкнул он. — Архипова вытащить!

Двое драгун тут же сорвались к упавшему товарищу. Один протянул руку, и Архипов влетел к нему за спину, пока второй прикрывал их корпусом своего коня. По ним стреляли, благо в этот раз мимо.

Трое абреков упорно продолжали работать. То один пальнет и сменит лежку, то другой. Из одного места не били, а понимали, черти, что ответ прилетит сразу.

Ответ, впрочем, был. Драгуны стреляли по вспышкам и дыму. Пули ломали ветки, взбивали землю, но толку пока было мало. Абреков всего трое, да только сидели они грамотно.

Я уже было собрался потянуться к Хану, глянуть сверху, как там балка устроена дальше, но тут же одернул себя. Но пока притормозил с этим делом. Стал смотреть своими глазами и думать башкой.

Бекетов быстро оглядел склон, кусты, осыпь.

— Корнет Рубанин! — крикнул он.

Из середины строя выехал офицер. Совсем еще молодой, усы едва пробились, но держался в седле крепко и уверено.

— Возьмете десяток, — сказал Бекетов. — Подходите на огневую. Коней отвести в тыл. Прижмите эту троицу, чтоб головы не могли поднять. Сами укрывайтесь лучше, под пули не лезьте.

— Есть, господин поручик.

— Остальные — за мной! Идем в обход! По верху обогнем балку и перекроем выход. Живо!

Корнет только кивнул своим, и десяток драгун отделился от отряда. Несколько приняли чуть левее, другие — правее. Лошадей двое повели в сторону. Остальные начали занимать позиции, используя для укрытия все, что только можно.

А Бекетов повернулся ко мне.

— Ну, казачонок, показывай, где их с другой стороны лучше ловить. Только рядом будь, понял? Шаг влево, шаг вправо...

— Понял, вашбродь. Правее надо брать, — махнул я рукой. — Там балка сперва глубже, потом изгибается, и дальше есть удобный выход. Ежели прорываться станут, туда, скорее всего, и пойдут.

— Веди.

Я развернул кобылу вправо. Бекетов шел рядом. С другой стороны пристроился Власов и молча сунул мне повод Кузьки.

— Сам держи своего недомерка, — буркнул он. — Сладу с ним нет.

— Добре.

Добре, как же. Кузька от всей этой стрельбы был уже на взводе: ноздри раздуты, глаза косят, тянет то вперед, то вбок. Пришлось прижимать его к своей кобыле и то и дело осаживать.

Пошли мы быстро, но уже не так, как прежде. Тут надо было не лететь, а вовремя оказаться в нужном месте и самим не попасть в засаду при этом. Балку эту я уже успел разложить в голове, так что понимал, куда вести. Шли вдоль кромки, стараясь держаться так, чтобы снизу нас не было видно.

Позади то и дело хлопали выстрелы. Это корнет со своими прижимал троицу у входа.

— Далеко еще? — спросил Бекетов негромко.

— Нет, вашбродь. Вон тот бугор минуем — там и будет пологий спуск. Самое удобное место, чтобы выскочить.

Отряд вытянулся в цепочку. Драгуны были напряжены, это читалось по их лицам. На фоне их я, наверное, выглядел приблудным щенком среди волкодавов.

Балка сделала длинный изгиб, и нам открывался пологий участок, не особо удобный, но вполне годный для подъёма или спуска. Я ткнул туда рукой.

— Здесь, вашбродь.

— Спешиться! — приказал Бекетов. — Лошадей отвести за складку. Без команды не стрелять.

Драгуны действовали быстро, как отлаженный механизм. Трое из них тут же собрали лошадей, включая мою Звездочку и Кузьку, и стали отводить их за небольшую складку местности. Остальные же споро разбирали позиции.

— Ты при мне, — сказал Бекетов. — Только вперед не лезь.

— Да и не рвусь, — буркнул я.

— Вот и хорошо, дольше проживешь.

Я устроился рядом с ним за низким кустом. На какое-то время стало тихо, относительно конечно. Позади в паре верст еще раздавались выстрелы команды корнета Рубанина. Но здесь, у выхода, повисла тишина, предвещающая скорый бой.

Если трое остались наверху нас держать, значит, выйти здесь должно девять абреков.

Минуты две ничего не происходило. Потом из глубины донесся топот копыт. Он нарастал. Послышались гортанные выкрики.

И вот из балки показалась первая лошадь.

Шли абреки именно так, как я и думал. Уверенные, что мы все еще возимся у входа, они вылетали к выходу быстро, рассчитывая проскочить. Сначала показался один, следом бок о бок еще двое, а потом потянулись остальные.

Бекетов опустил руку.

— Пли!

Драгуны ударили почти в упор.

Грохнуло знатно. Первого абрека выбило из седла, он махнул руками и исчез под копытами своих же. Второй согнулся набок и повалился вместе с конем. Третий еще секунду держался, потом уткнулся лицом в гриву и начал сползать вниз. Кажется, и четвертому досталось крепко: его конь встал на дыбы, завертелся, а сам всадник грохнулся под ноги остальным.

Остальные тоже всполошились. Кто-то рванул вбок, прямо на кустарник и осыпь. Двое чуть не столкнулись лбами. Один, видно самый горячий, попытался дёрнуться обратно в балку. У них началась неразбериха и свалка.

— Бей! — крикнул Бекетов.

Второй залп вышел уже не таким дружным, перезаряжались драгуны с разной скоростью, но и этого хватило. Еще один абрек вскрикнул и свалился боком прямо под ноги соседу. Конь шарахнулся, взбрыкнул и сам едва не сбросил седока.

Бекетов уже поднимался с земли суровым взглядом оглядывая это побоище.

— Вот теперь, — сказал он негромко, — ни одна сволочь уйти не должна.

Не все, однако, сразу смирились с тем, что их зажали. Я увидел, как три абрека, что еще держались в седлах, решились на отчаянный прорыв. Поняли, что другого выхода уже просто-напросто нет.

Один несся прямо на нас, выставив вперед шашку. За ним, пригнувшись к гриве, шел второй. Третий взял левее, надеясь, видно, проскочить между порядками драгун.

Я выхватил револьвер, инстинктивно целясь в приближающегося всадника. Краем глаза заметил, как Бекетов делает то же самое, припадая на колено.

Выстрелили мы почти синхронно.

Две пули почти разом ударили первого абрека в грудь. Его просто вынесло из седла, а обезумевший конь пронесся между нами дальше, только уже без хозяина.

Второй выстрел я успел сделать раньше поручика. Горцу и его хватило. Он уже подлетал к Бекетову, занося шашку для удара, но моя пуля поправила его планы. Клинок пошел вниз, а сам он стал валиться на бок.

Третьего дожали драгуны. Хлопнул выстрел, и тот клюнул носом в конскую шею. И почти сразу сполз вниз, запутавшись ногой в стремени.

Конь, обезумев от запаха крови и выстрелов взвился, прыгнул в сторону, волоча тело за собой, но его тут же подхватили под уздцы драгуны.

Все это заняло, наверное, несколько секунд. А показалось, будто тянулось долго.

Я выдохнул и только теперь понял, как колотится сердце. Бекетов коротко покосился на меня. Уже без подозрительности, а как-то иначе.

— Ловко стреляешь, казачонок, — сказал он.

— И вы тоже, вашбродь, не промах, — ответил я, вытирая рукавом испарину со лба.

Слева, со стороны входа в балку, стрельба еще шла. Потом паузы между выстрелами стали длиннее. После грянули три хлопка почти подряд, и наступила тишина.

Похоже, бой и впрямь подошел к концу.

— Вперед, осторожно, — приказал Бекетов. — По сторонам смотреть. Коли живые есть, то без нужды не добивать, если оружие бросили. А коли нет...

Драгуны двинулись ближе к балке пешим порядком, карабины держа наготове. Я шагнул было следом, но Бекетов остановил меня жестом.

— При мне будь.

— Есть.

Двигались медленно с опаской. Еще минуту назад здесь была бойня, и не прекращающаяся пальба. А сейчас отчетливо слышно, как солдатские сапоги вышагивают по сухой траве. Как тяжело дышат и постанывают раненые, как начинают на свой пир собираться мухи.

У спуска в балку я заметил два тела. Один на боку, лицом в траве. Второй навзничь, глядел в небо пустыми глазами. Третий нашелся чуть дальше, в кустах у самой осыпи. Он был еще жив и лежал на боку, сипло дыша, одной рукой пытаясь подтянуть к себе ружье. Только вот поздно уже было.

Он увидел нас, дернулся, все понял, и принял для себя решение, что живым не дастся. Глаза у него вдруг сделались совсем дикие. Он хрипло заорал:

— Аллаху акбар! — и выхватив кинжал, резко всадил его себе в грудь.

Сразу захрипел, выгнулся и затих. Только пальцы чутка подрагивали на рукояти.

— Господи... — перекрестился седой драгун справа от меня.

— Вот ведь бесова порода, — негромко сказал другой.

Я ничего не ответил. И без того было ясно, что такие предпочитали плену смерть.

К нам вскоре вышел корнет Рубанин. Лицо его было в пыли, рукав мундира порван, на скуле тонкая полоска крови. Но по глазам было видно, что дело свое он сделал.

— Как там, есть потери? — спросил Бекетов.

— Убитых нет, господин поручик, — ответил корнет. — Двоих цепануло, но легко. Одному кисть чиркнуло, другому щеку. Архипов цел, только ушибся. Коня его жалко, тот полег, пришлось добить.

Поручик кивнул.

— Хорошо, выводы потом. Пока смотреть в оба.

Пошли дальше.

Где-то впереди раздался глухой стон.

— Там живой, — бросил Власов.

Нашли его за отвалом осыпавшейся земли, возле убитой лошади. Один из тех, кто рвался на выход вместе с остальными. Пуля, видно, вошла в бок или в живот. Лежал он на спине, дышал тяжело и рывками, вся грудь была в крови.

Бекетов присел возле него на одно колено.

— Кто старший? — спросил он по-русски, четко и раздельно. — Откуда шли? Кто вас вел?

Абрек сперва только закатил мутные глаза. Потом повернул голову, увидел поручика и что-то прохрипел по-своему. Судя по тону, не молитву.

Слово «гяур» я разобрал сразу. Дальше перевод уже не требовался.

Поручик задал еще пару вопросов. Все без толку. То ли русский не знал, то ли просто решил подохнуть с проклятьями на устах.

Власов нагнулся, осмотрел рану и выпрямился.

— Не дотащим, ваше благородие, — сказал он тихо. — До лагеря не довезти. Только намучается.

Бекетов секунду смотрел на лежащего, потом коротко махнул рукой и отвернулся.

Власов понял приказ правильно. Одним ударом оборвал абреку жизнь.

— Ну, кажется, и все, — выдохнул один из драгун.

— Нет, — сказал я.

Бекетов тут же обернулся.

— Что — нет?

— Балку прочесать надо.

Он нахмурился с привычной уже настороженностью.

— С чего бы это вдруг?

Я пожал плечами.

— Да и сами посчитайте, вашбродь. Их было двенадцать. Трое остались у входа, которых корнет Рубанин положил. Значит, сюда ушли девять. А здесь сколько лежит?

Бекетов быстро перевел взгляд по телам.

— Восемь, — сказал я. — Одного не хватает.

Поручик помолчал секунду, потом коротко кивнул.

— Спускаемся в балку и цепью проходим всю до того места, где они в нее вошли! По кустам, по ямам, по осыпям смотрите внимательно. У последнего может быть оружие наготове. Если удастся, то взять живым. А там как Бог даст.

Драгуны снова подобрались. Только-только выдохнули после боя, и опять здрасьте. Такие минуты я хорошо помнил еще по прошлой жизни. Самые паскудные, если честно. Когда вроде бы уже победил, а до конца еще работа не сделана, ну и расслабляться рано. И потери как раз в такие мгновения тоже случаются, вроде как уже после победы.

Пошли не спеша, с оружием наготове. Кто под куст заглядывал, кто сапогом сухую кучу веток шевелил, кто осыпь проверял. Ветер гонял по балке высокую траву, и от каждого такого шороха моя рука крепче сжимала револьвер.

Я тоже шел с ними. Бекетов сперва хотел меня оставить, потом только махнул рукой и велел Власову держаться рядом.

Честно сказать, ждал я чего угодно. Выстрела в упор. Броска с ножом. Какого-нибудь полоумного, который кинется с воплем умирать. Но вышло совсем иначе.

— Здесь кто-то есть! — крикнул вдруг молодой драгун справа.

Мы подались туда.

Под боковой промоиной оказалась неглубокая яма, а сверху навалены сухие ветки и трава. Под ними и сидел наш пропавший.

Вернее, не сидел, а скрючился в три погибели и дрожал. Вид у него был жалкий до невозможности. Худой с куцей бороденкой и выпученными глазами. Черкеска на нем похоже была с чужого плеча.

Как только с него сдернули ветки, он сразу вскинул руки и затараторил:

— Не надо! Не убивай, господин! Не убивай! Я не воин! Я толмач! Толмач я!

Драгуны вокруг прям прыснули. После всего, что тут творилось, это чудо выглядело до того нелепо, что многих смех пробрал, снимая напряжение. Один из солдат даже шагнул вперед и замахнулся прикладом.

— Ах ты крыса, я тебе сейчас...

— Макеев! Назад! — рявкнул Бекетов, остановив подчиненного. — Не тронь его.

Толмача на подгибающихся ногах вытащили из ямы за шиворот. По-русски худо, но понять было можно.

— Не убивал я! — лепетал он. — Меня взяли с собой... говорить... я только говорить... Они заставили... Я не хотел... не убивал...

— Все вы не убивали, — буркнул кто-то сбоку.

— Молчать, — отрезал поручик. Потом спросил у пленника: — Кто таков? Откуда русский знаешь?

Тот заморгал, сглотнул и опять зачастил, мешая наши слова со своими. Выходило, что он и правда при этой банде был за толмача. То ли армянин, то ли из каких-то местных, кто торговал и с теми, и с этими. Уверял, что никого сам не резал, что взяли силой и держали при себе, да не отпускали.

Верить ему на слово никто не собирался. Но живой язык будет к месту.

— Этого вяжите, — распорядился Бекетов. — Поведем с собой. А там разберемся, кто он на самом деле такой.

Толмач закивал усердно болванчиком.

Когда с этим было покончено, драгуны принялись стаскивать оружие, проверять сумы и собирать уцелевших коней. Обычная работа после боя.

Ко мне подошел Бекетов.

— Ну что, Григорий Прохоров, — сказал он. — Признаю: пригодился ты нам сегодня крепко.

Я молча посмотрел на него.

— Без твоего глазомера и знания местности они могли бы уйти, — продолжил он. — Да и под огнем ты не оплошал. Что, скажем прямо, удивительно для твоих лет.

— Мне и самому не с руки было их отпускать, вашбродь, — ответил я. — Такие же вот супостаты прошлым летом мою матушку и двух малых сестер порубили, когда набег на Волынскую был.

Офицер на миг отвел взгляд.

— Да... — сказал он. — Война, как ни крути. Вижу, что ты не прост. До конца я тебе, казачонок, все равно не верю. Но уважать уже есть за что.

— Благодарствую, вашбродь.

— Нижегородский драгунский полк теперь в Закубанской области стоит, — продолжил Бекетов. — Работы у нас хватает. Походы, разъезды, усмирение бунтарских областей Западного Кавказа, это на нас. Так что ежели судьба занесет в наши края, милости прошу в гости, молодой человек.

— Запомню, — кивнул я.

Он махнул рукой на сложенные трофеи.

— И еще. Тут и твоя доля по праву имеется. Что возьмешь?

Я поглядел на трофеи. Оружие, пояса, кинжалы, седельные сумы, для меня хлам по большому счету, такого добра уже и у самого навалом. Потом перевел взгляд на уцелевших коней, которых сбили в кучку поодаль.

— Коня возьму, — сказал я. — Больше ничего не надо.

— И то верно, — одобрил Бекетов. — Для казака конь — первое дело. Бери.

Я прошел вдоль табунка и остановился у темного гнедого мерина. Не самого рослого, зато сухого, крепкого, жилистого. Глаза умные, шея мускулистая. На лбу маленькая белая звездочка, правая задняя бабка белая до щетки.

Он глянул на меня настороженно и сперва попробовал было прихватить губами за рукав. Я только хмыкнул.

— А ты мне, пожалуй, подойдешь.

На левой ляжке у него было выжжено клеймо. Не строевое полковое. Горская тамга. Полумесяц вверх, а под ним кривой двузубец, сходящийся в маленький кружок. С виду, будто рогатина с глазом или перевернутая корона.

Я провел пальцами по выжженному знаку и запомнил его хорошенько. Мало ли где еще всплывет такая метка.

Больше я ничего брать не стал. Хватит и этого.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы наконец распрощались. Драгуны уводили пленного толмача, своих раненых, трофейных коней и добычу. Мне же надо было думать, как добираться до Волынской.

Свою кобылу я получил обратно. Кузька был цел и теперь жался к ней. Трофейного мерина вел в поводу.

Мы с Бекетовым кивнули друг другу напоследок и разъехались в разные стороны.

Я ехал по степи неспешно, приближалась ночь. Впереди тянулась темная полоса увала, а за спиной садилось солнце, освещая мне путь, я на минуту обернулся и посмотрел на закат, он был прекрасен.

Кузька время от времени тыкался мордой в бок кобыле и в мою ногу. Горский мерин косился злым глазом, но шел смирно. До Волынской я уже сегодня, конечно, не поспевал.

Ну и ладно, после такого дня звездное небо над головой не худший из вариантов.

Глава 4. Время сенокоса

В станицу я выдвинулся на рассвете и, преодолев буквально пару верст, встретил наших. Навстречу скакал отряд примерно из двух десятков казаков, среди которых я сразу рассмотрел знакомые лица. Егор Андреич Урестов и Яков Михалыч Березин держались рядом и, увидев меня, замахали руками. Казаки, видать, тут же сбавили ход.

Я сразу пустил Звездочку к своим.

— Гришка! Живой? — гаркнул Урестов еще издали.

— Живой, Егор Андреич, — ответил я, невольно улыбаясь. — Гляжу, вы всей станицей по мою душу выкатили?

— А как же хотел, коли Васятка примчался, сам не свой, — сказал Михалыч. — Мы уж думали, тебя абреки по кусочкам разбирают.

— Не дождутся, — буркнул я.

Урестов глянул внимательно на меня, на трофейного мерина, что шел у меня в поводу, потом на Кузьку.

— Вижу, еще и не с пустыми руками возвращаешься, — хмыкнул он. — Успел дуваном разжиться?

— Так уж вышло, — пожал я плечами. — Не пропадать же добру.

— Ну, рассказывай, — потребовал Березин. — А то мне любопытно больно, как ты уйти смог.

Я коротко обсказал, что произошло: как Васятку с табуном в станицу отправил, как на драгун вышел, ну и чем дело кончилось тоже.

Яков Михалыч слушал молча, только пару раз головой мотнул, а Урестов добавил:

— Добре, Гриша. Шибко рисковал ты, конечно, это да. Но сладил, и слава Богу.

— Сладил бы лучше без такого риска, надо было оставлять его, — проворчал Яков, кивнув на жеребенка.

— Ну не мог я Кузьку бросить, Михалыч, никак не мог, — вздохнул я.

До самой станицы мы добрались спокойно. Яков рассказывал об успехах казачат на тренировках, и, надо сказать, они были. Я же наконец смог выдохнуть после всего произошедшего.

Стоило мне слезть со Звездочки у ворот нашего дома, как вихрем навстречу вылетел встревоженный Ванюшка, размахивая большущей морковкой.

— Кузька! — заорал он так радостно, что даже дед, вышедший на крыльцо, усмехнулся в усы. — Я ж говорил, что он вернется! Гриша, ты вернул! Вернул!

— А куда б я делся, — сказал ему. — Держи уж любимца.

Ванюшка подскочил к жеребенку, сперва сунул тому морковку, потом обеими руками вцепился ему в шею. Кузька морковку схрумкал в два приема, ткнулся малому в грудь, потерся мордой о плечо и так радостно фыркнул, что на лице у Ваньки расползлась широкая улыбка.

— Узнал! — крикнул он, оборачиваясь ко мне. — Гришка, он меня узнал!

— А то, — сказал я. — Конечно узнал, видать, соскучился.

Я подошел и обнял деда.

— Чего, Гриша, опять?

— Опять, деда… Я ж не лез, оно само как-то.

Разобрались с лошадьми, определили, кого куда, и я пошел глянуть, как там дела у Мирона с Сидором на нашей базе. И как только подошел, навстречу мне выбежали все пятеро со встревоженными лицами, но вскоре уже они улыбались.

— Как оно, Гриша? — первым выскочил ко мне Васятка.

— Добре, братец! — хлопнул я его по плечу. — Ты большой молодец, что успел удрать и не мешкал. Дело и правда жареным пахло, и за помощь из станицы тоже спасибо.

— Я хотел было с ними, да и парни, — оглянулся он на насторожившихся казачат, — но Михалыч не пустил.

Мы прошли на баз, и я подробно обсказал, что и как было. Особенно расспрашивали про драгун. Мальчишки ведь еще не встречались с регулярной армией в бою. Так-то, конечно, видели на марше, в основном, но вот чтобы действия в бою оценить или самим в таком деле поучаствовать, то этого пока не бывало.

Наконец мы все вместе прошли к конюшне: я хотел проверить, как там обстоят дела с нашим сенным сараем. И, признаться, трудяги меня порадовали на совесть.

Сарай вышел, как и задумывали, примерно три на три сажени. Стоял он рядом с конюшней. Конечно, по пожарной безопасности его бы отнести подальше, но, к сожалению, территория не резиновая: и так выкраивали каждую сажень для экономии места.

Было видно, что сделали с умом, а не тяп-ляп. Поднялся он выше конюшни, как мы и хотели, чтобы воздуху внутри было больше и сено дышало. Под самым верхом оставили небольшие продухи для вентиляции.

Набрали дощатый пол, чтобы сено не гнило. У стены стояли большие лари под овес. Крепкие, с крышками. И мышь так просто не залезет, и от влаги защита имеется.

— Ну как? — раздался сзади голос Сидора.

— Добре, — ответил я, улыбаясь, и хлопнул здоровяка по плечу. — Любо поглядеть. Мирону передай, что я доволен, ну и за расчетом приходите.

— А баня? — улыбаясь, спросил Сидор.

— Будет тебе и баня, и какао с чаем.

— Как… его? — вытаращился он на меня.

— Ай, — махнул я рукой, поняв, что вырвалось не к месту, — будет, говорю, баня. И Мирона зови, и Проньку. Устроим, так сказать, строительную парную. Отпарим всех работников, что так дивно потрудились нынче! — сказал я и повернулся к стоящим за моей спиной казачатам. — Отпарим ведь мастеров, братцы?

— Отпарим…

— Еще как отпарим, и веников свежих приготовим. Да и липы, когда та в цвет вошла, мы с Даней десятков пять насушили, такие духмяные вышли… — протянул Семен, слегка прикрыв глаза, будто в этот момент веник нюхал.

— Ну вот, Сидор, так что переживать тебе не стоит. Ты лучше давай всех собирай, да и выберем денек! — еще раз хлопнул я товарища по плечу.

Он довольный ушел к Мирону, а я провел ладонью по крышке ларя и вдруг поймал себя на простой мысли, которая еще пару месяцев назад меня посещала, да вот руки все до нее не доходили.

«Не построить ли нам полосу препятствий для моих башибузуков? Тренировать отряд нужно, а тут может очень даже недурно выйти.»

Я еще по своей прошлой жизни помню, как нас по ней гоняли. И, надо сказать, если с умом подойти, то штука и впрямь очень полезная выйти может.

— Хлопцы, айда к столу, дневать пора! — услышал я окрик Пелагеи.

Пелагея Ильинична расстаралась на совесть. В большом казане, который я ей в хозяйство отдал, она приготовила саломаху с сорочинским пшеном и бараниной, по сути, плов. Специй хозяюшка не пожалела, поэтому и запах, и вкус получились просто восхитительными. Баранина в этом плове вышла именно такой, как я люблю.

Мои парни ели молча и с большим удовольствием работали ложками, не забывая отвешивать нашей поварихе благодарности. Доев, я откланялся и отправился в дом: хотел свою идею с полосой препятствий описать так, как ее вижу.

— Ты куда? — спросил вслед Васятка.

— Дело, — бросил я через плечо. — Дело есть, а вы пока отдыхайте.

Достал писчие принадлежности, лист, карандаш. Уселся за стол и стал прикидывать. Чертежник из меня был не ахти, но, мне думается, более или менее понятного эскиза хватит.

Где делать эту полосу, пока неясно, то с атаманом решать станем, поэтому пока накидывал схематично, без привязки к конкретной местности.

Вот здесь — высокая стена, чтобы учились преодолевать ее разными способами. Поначалу налегке, а когда втянутся, то уже и с мешком за плечами, ну и с оружием.

Тут будет ров сажени на две в ширину, чтобы глубина примерно до плеча взрослого человека была. Станут учиться перепрыгивать, спускаться и выбираться, помогая при этом друг другу.

Вот здесь сделаем настил из жердей низко над землей, чтобы на брюхе быстро преодолевать учились, не оттопыривая задницу и головы не задирая. Эта наука жизней много сберечь может.

Дальше пойдет яма с бревном, не особо толстым, а рядом с ней натянем канат. Нужно будет по бревну или по канату пройти, не свалившись.

Вот здесь сделаем тропу, на которой владение шашкой отрабатывать можно. Будут связки лозы, головы (конусы) из мокрой глины и свободно висящий канат. По ней нужно будет бежать и рубить без остановки, с хорошим темпом. А когда осилят ее, и привыкнут, то можно тут и дым пустить для усложнения, или повязки на глаза надевать, ограничивающие видимость.

Чуть в стороне набросал небольшое строение. Парням важно научиться отрабатывать штурм зданий, да и для стрельбы из револьверов тоже требуется правильное пространство.

Текущее станичное стрельбище еще как-то для работы на большие дистанции подходит, а вот для коротких стволов, особенно в стесненных условиях, требуется другое. Здесь можно тоже насчет дымовой завесы покумекать. Конечно, все это хозяйство надо согласовать с Яковом и Гаврилой Трофимовичем, а он, наверное, и со стариками вопрос поднимет. По деньгам, думаю, сейчас и сам все осилю. Но попробуем и из станичной казны на это дело выпросить, все таки пользоваться смогут все станичники. Но даже если и не выйдет, то справимся сами, Лианозов, царствие ему небесное, с материальной частью помог на ближайшее время.

Для джигитовки можно не мудрить, ведь для этого и станичная площадка вполне подходит. Я сидел, смотрел на свой план и понимал, что, если удастся его воплотить в жизнь, это будет большое дело. И ведь не только мой отряд всем этим сможет пользоваться. Инструкторы учебной команды, думаю, тоже начнут с удовольствием гонять там парней, готовящихся к службе.

Тут в дверь сунулся Васятка, за ним сразу Данила, потом Семен, а следом и остальные.

— Ну? — спросил Васятка. — Чего удумал? Нам тоже интересно!

Я поманил их пальцем.

— Айда сюда, глядите.

Они обступили стол, и я рассказал обо всех своих задумках. Парни активно включились в обсуждение, задавали вопросы.

— Это, Гриша, что же такое? — чуть скривился Гришата. — На какие-то детские забавы походит больше, чем на воинскую науку.

— А ты, Гришата, не кривись, — улыбнулся я, — как построим, тебя первым делом гонять станем, и глянем, как ты те забавы пройти сможешь. А еще будем устраивать состязания на скорость — и между собой, и, думаю, казаки из учебной сотни от такого дела не откажутся.

— А мне нравится, — честно сказал Васятка. — Особенно где дым. Думаю, что просто не будет.

— Добре, хлопцы, то пока одна болтовня. Вот сперва с Гаврилой Трофимовичем обсужу, а там уже и к делу приступим.

***

Вот и июнь уже к концу подходит: сегодня двадцать пятое число. Вот так ждешь лета, а потом оглянуться не успеешь, как оно пролетает.

С полосой препятствий дело, слава Богу, не встало. У нас был долгий разговор с Гаврилой Трофимовичем и Михалычем, и мне удалось их убедить. Да и станичная молодежь, и не только, будут ею пользоваться.

Но Михалыч тут настоял, чтобы на работы я привлек калмыков, а своих казачат от тренировок не отвлекал, а то, по его словам, это вообще никуда не годится, да и сенокос на носу.

Вот теперь под руководством Мирона трудится шесть работников. И, надо сказать, вполне успешно. Я стараюсь каждый день наведываться и сверяться с планом вместе с мастером. И тем, как все движется, покуда вполне доволен.

От сенокоса вот отвертеться никак не выходило. Да и планов таких мы не строили, тем более что животных теперь у нас огромное количество. Я еще по прошлой жизни помнил простую арифметику, которую мне в деревне объяснили: для лошади на зимний период в семь месяцев требуется примерно две — две с половиной тонны сена, для коровы — около трех тонн, для козы — примерно шестьсот — восемьсот килограммов.

Здесь, на Кавказе, конечно, зимний период значительно меньше, чем на Вологодчине, но порядок по заготовке кормов примерно схож. И когда я прикидываю, сколько же требуется нашему табуну, то, признаться, голова идет кругом.

Карачаевки наши, кажись, могут пастись в любое время года. От того они и такие выносливые. Их летом чаще в горах пасут, а зимой в долины спускают, потому у них и копыта для гор хорошо приспособлены, да и объем легких довольно большой, что как раз на выносливость шибко влияет.

На Кавказе сенокос начинают еще в июне. В моей прошлой жизни на севере мы чаще в первых числах июля выходили, а тут климат другой, оттого и раньше все происходит.

На покос вышли еще затемно, в воздухе держалась ночная прохлада, а трава была мокрая от росы. Но как раз последнее-то и есть основная причина такого раннего выхода.

Здесь, увы, как на севере, белых ночей не наблюдается, а то помню: в прошлой жизни я с четырнадцати лет выходил в с косой и в час, и в два ночи, можно было успеть до девяти утра выкосить дневную норму.

Дед тоже решил присоединиться. Аслан, увы, не смог, его в разъезд отправили, и вообще в последние дни служба почти все время у джигита занимала, так что виделись мы даже не каждый день. С нами были мои казачата, вся пятерка. Перед тем как выйти, дедушка провел, так сказать, ликбез: мы с ним проверили, кто и как с косой управляться может, и, надо сказать, выходило в целом неплохо у всех, правда, Васятке это дело давалось похуже, но ничего, набьет руку.

Пошли цепью: впереди дед, следом я, за мной Семен, дальше остальные. Мы растянулись таким образом, что захватывали довольно широкий участок луга.

— Ну, с Богом, — пошел махать литовкой дедушка.

Надо сказать, что коса-литовка — довольно прогрессивный инструмент для этого времени. Еще в начале века их начали выделывать на Урале, и постепенно они стали распространяться, но были далеко еще не везде. Чтобы всех обеспечить инструментом, мне пришлось заказ делать у кузнеца, да еще и одалживать у Бурсаков.

Мы старались скосить максимально возможный участок луга, пока еще роса на траве была. Так процесс гораздо легче идет: коса мокрую траву лучше срезает, чем высохшую, и тупится гораздо меньше. Оселком править ее приходится значительно реже.

— Даня, ну куда ж ты уводишь! — раздалось за спиной бурчание Семы. — Гляди прямо, держи линию.

— Да будет тебе, — отозвался Данька.

Дело непростое: нужно подстраиваться друг под друга и не зевать, чтобы не нарушить темп. Шли мы в довольно ровном ритме. Васятка, что был последним, отставал, правда, немного. То и дело дед выкрикивал команду к остановке, и мы, оставаясь на своих местах, принимались править косы оселками. Косовище требовалось упереть в землю, левой рукой ухватиться за пятку, прижав косу к себе, и несколько раз резкими, выверенными движениями провести оселком по полотну, выводя фаску.

От того, какую траву косишь и на какой земле она растет, сильно зависит, как быстро тупится коса и сбивается фаска. А ведь и камни бывает встречаются, да и загнать носик в землю, зазевавшись, тоже невелика наука.

Вместе с нами напросился Ванька, который потащил с собой Кузьку. Тот сначала вел себя спокойно, но потом начал играться и носиться, отчего дед выругался и велел привязать жеребенка к кустам. Больно уж захотелось Ваньке с Кузькой поноситься по ходу нашего движения да траву помять.

До рассвета мы успели пройти приличный участок луга, и, когда солнце показалось из-за горизонта, рубаха уже прилипла к спине, а руки налились тяжестью.

— Хорош, на сегодня! — скомандовал дед. — Доведите до края вон того, и все. Завтра, Гриша, без меня пойдете. Гляжу, у вас хорошо выходит, а мне, видать, тяжко уже.

— Благодарствую за науку, дедушка, — улыбнулся я, — конечно, справимся и сами.

— Вон, гляди, — показал мне дед на скошенный луг. — Значится, сегодня можно не трогать, но все равно проверь, а завтра девчат выгоняй с граблями, пущай поворошат то, что мы скосили. Ежели жара будет стоять, то два-три дня, и высохнет. Потом уже в стог собирать. Что-то сразу можете в сенной сарай свезти, да к нам на двор, но все точно не влезет, поэтому стог прямо тут делать надо, али поближе к станице. Но то уж сам думай, откуда потом будет сподручнее возить.

— Добре, дедушка! Сделаем все, не сомневайся.

До указанного дедом края дотянули уже на одном упрямстве. Руки за несколько часов такой работы устали, как и спина. Но вышло все очень недурственно.

Казачата, как только я скомандовал, повалились на траву передохнуть. Как раз к тому времени подтянулись Алёнка с Дашей. Принесли узелки с харчами, кувшин с узваром. Дневали мы прямо в поле, сидя на траве. После такой работы все проголодались, и простая еда была в удовольствие.

Ванька, увидев, что мы уселись кушать, отвязал Кузьку и бегом примчался на наш конец луга. А тот, видимо, решил, что пир этот затеян специально для него. То и дело обходил нас по очереди и тыкался своей мордой в плечо, требуя долю.

— Ванька, угомони своего прохиндея, — заругался дед, — пущай место знает! Дай ему корочку, и будет!

— Ну ты и басурманин хвостатый. Тебя не кормили, что ли? — заворчал Васятка, у которого Кузька выдернул краюху хлеба из руки, когда тот зазевался.

Даша заливисто расхохоталась, глядя на эту картину. А жеребенок подошел к ней и уткнулся в грудь мордой, оставив влажное пятно.

— Вот ведь окаянный, — усмехнулась она, вытираясь. — Ишь, ласковый какой нашелся.

— Алена, гляди, солнце сегодня шпарит будь здоров, — обратился я к девушке, — так что часа через четыре можно уже поворошить траву: сверху, глядишь, уже успеет подсохнуть.

— Добре, — ответила Алена, — мы с Настей и Дашей придем, все сделаем.

— А завтра мы с парнями косить продолжим вон там, — махнул я рукой, — а вы ворошить станете, да, как подсохнет, в копешки собирать.

К вечеру следующего дня я проверил сено. То, что скосили в первый день, почитай, уже высохло. На диво быстро вышло, но то и немудрено на таком солнцепеке.

Несколько дней так и крутились всем кагалом. Косили, ворошили, проверяли, и на лугу высохшее сено в небольшие копны собирали.

На третий день начали ставить стога. Тут дело уже посерьезнее. Сперва место я выбрал посуше, с дедом посоветовавшись. Жерди выложили простой обрешеткой, чтобы от земли поменьше влаги сено набирало. Посередке вкопали высокий кол и начали стоговать.

Дедушка со стороны наблюдал за этим процессом, периодически вставляя свои комментарии и давая ценные указания. Сперва по краям наметали вокруг кола, потом уже стали середку заполнять, поднося сено вилами.

Принимать, распределять и утаптывать сено взялся я сам. Постепенно высота стога росла, а мне приходилось шевелиться и скакать вокруг кола, при этом следить внимательно, чтобы на вилы не напороться.

А то из прошлой жизни помню, как у нас в деревне такой же стогоправ, дядя Леня, оступился и задницей сел на вилы. Серьезно так пострадал. Хорошо, что буханка совхозная неподалеку стояла и его сразу отвезли в больничку. Поэтому, зная, что дело довольно опасное, я не расслаблялся, пока стог не вырос на несколько метров. Дальше моим парням уже просто росту не хватало закидывать.

С первым закончили и принялись ставить второй, третий и так далее. Дело спорилось. Стога со свежим сеном занимали свои места, и, кажись, конец сенокоса уже просматривался.

— Эй, не прыгай ты там, как бесноватый, — крикнул я Васятке, который напросился в стогоправы. — Не пляска это.

— А я и не пляшу! Я утаптываю! — донеслось сверху.

— Сорвешься, Васятка, на вилы съедешь мягким местом, и будет у тебя там несколько дополнительных дырок! — заржал Гришата.

— Да ну вас! — чертыхнулся тот в ответ, но стал осторожнее.

Через минуту Васятка все же провалился по колено и выругался от души, вызывая дружный смех.

Часть сухого сена отвезли к нам во двор. Старый сеновал забили под завязку. Новый сенной сарай тоже наполнили почти до самых продухов. А что не влезло, сложили небольшой копной прямо во дворе.

В полях же осталось несколько большущих стогов, приготовленных уже на зимний период. Мы все изрядно вымотались за эти дни. Шутки, прибаутки и смех помогали держаться, и все работали, несмотря на усталость, с большим удовольствием.

К вечеру последнего дня не стали торопиться домой. Уселись прямо на лугу, возле последнего стога. Запах от него был просто изумительным, жара уже спала к этому времени. Девчата развернули узелки с харчами. Были вареные яйца, огурцы, лук, хороший кусман вареной баранины, кусочек сальца, домашний сыр, хлеб и узвар в кувшинах. После такой работы и эта нехитрая снедь казалась царской.

Ели не торопясь, довольные проделанной работой. Васятка лежал на спине и жевал, не поднимая головы. Данила сидел, вытянув ноги, время от времени только кряхтел от удовольствия, когда делал глоток прохладного узвара из кувшина. Гришата ковырял ножом сыр. Семен молчал, но улыбался, глядя на всех нас.

Я откинулся на локоть, посмотрел сперва на луг и стога, потом на своих уставших, но довольных ребят. И так спокойно и умиротворенно стало на душе, что я еще раз убедился: это именно те люди, с которыми я хочу связать эту новую жизнь.

Глава 5. Темная история

Второго июля мы собрались съездить в Пятигорск. Скопились дела, которые требовалось решить на месте. Можно было, конечно, и через письма, записки частично разобраться с ними, но тогда это грозило растянуться надолго.

Да и стоило мне намекнуть парням про возможность поездки, как они несколько дней подряд начали донимать меня. Так, что я в конце концов махнул рукой и отдал команду на сборы.

Мои казачата, надо признаться, такую небольшую встряску заслужили. Ведь, кроме трудовых подвигов, тренировки с Михалычем и Феофановичем никто не отменял. А те темп постоянно наращивали, выматывали нас будь здоров. Вот я и решил на несколько дней выдернуть парней из этой круговерти. А то, неровен час, сорвутся: все-таки подростковый возраст, дело такое…

Сначала мне нужно было добраться до Игнатия Петровича. Седмицу назад от него пришла короткая записка: мол, заказ прибыл, жду тебя.

Понятное дело, что речь шла о ружьях или револьверах, которые я заказывал у него для своего отряда. Такие вещи Петров не станет отправлять с оказией, это мы с ним уже не раз обсуждали. Еще и к Шураку нужно было заскочить, чтобы забрать заказ, что ранее оставлял. Николай Семенович наверняка уже все сделал, возможно, даже передал Михалычу в Горячеводскую, да только до нас те разгрузки пока не добрались.

Ну и девчата, как только пронюхали про поездку, тут же накатали мне приличный такой список того, что им потребно для хозяйства. Там и Татьяна Дмитриевна, и Алена, и Пелагея Колотова отметились, да так, что впору за голову хвататься.

Добрались спокойно, с ночевкой, как обычно, на старом месте. В этот раз без приключений, нападений и спасений кого бы то ни было и откуда бы то ни было.

К Горячеводской подкатили во второй половине дня третьего июля. Как и всегда, завернули к Степану Михалычу.

— О-хо-хо… кого я вижу! Здорово дневали, хлопцы! — расплылся в улыбке хозяин постоялого двора.

— Слава Богу, Михалыч, — обнял я его.

Разместились, как обычно, в двух комнатах. После того как повечеряли, я еще раз напомнил всем о планах на завтра, велел по городу без меня не шляться и держаться вместе, от греха подальше.

Михалыч с дороги приготовил нам баню, и распаренные без задних ног отрубились мы с большим удовольствием.

Наутро двинули в Пятигорск. Первым делом добрались до Игнатия Петровича. В лавке у него все было по-старому. Поздоровались, и сразу к делу.

— Ну что, Григорий, приехало кой-чего из твоего заказа, — подмигнул мне оружейник.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал я, в предвкушении.

— Вот гляди! — стал он выкладывать на прилавок короткие капсюльные двухстволки. — Такие же ты и хотел? — спросил Петрович, с удовольствием наблюдая, как я разглядываю оружие. — Не новые, но рабочие и надежные. Каждую, лично проверил и отстрелял.

— Добре, — сказал я. — То, что доктор прописал!

— Вот и я о том, — хмыкнул он.

Цену ломить на них он не стал, да и достались они ему по случаю. Тот заказ, что он разместил, отправив в столицу, еще неизвестно когда придет, а здесь вот принесли на продажу. Оружейник быстро смекнул, что сможет пристроить товар в хорошие руки, и отказываться не стал.

— Заворачивай, — сказал я. — И припасы к ним.

— А то ж, — довольно буркнул Петрович. — И еще, Гриша!

— Чего? — приподнял я бровь.

— Помнишь, ты оставлял десяток энтих скоб, которых карабинами тогда назвал, от вашего кузнеца? Так все ушли они. И еще господа офицеры просили.

— На кой, интересно? — улыбнулся я.

— А кто их разберет, Гриша! Один поручик взял вроде как для интересу. Я-то, конечно, объяснил, как работает и в чем польза такой приспособы, а на следующей неделе повадились, и все взяли, так что вашему кузнецу передай: может еще, пожалуй, два или три десятка таких сладить, а то и больше. — Он улыбнулся. — Точно тебе говорю, уйдут.

К Николаю Семеновичу заходить в этот раз нужды не было, потому как совсем недавно он принес на постоялый двор разгрузки, что шил для моих ребят. Там мы их и примерили. Одно худо: револьверы из Тулы, по словам Петрова, должны были прийти не раньше, чем через две седмицы. Но ничего, подождем. Пока и с тем, что имеется, тренироваться будем.

Больше всего хлопот нам доставили списки от девчат. Там были иглы, нитки, тесемки, мыло, гребни, отрезы ситца и еще какая-то мелочь, без которой, как оказалось, дома никак нельзя. Васятка сперва смеялся, а потом только вздыхал.

— Гриша, да они тебя со своими заказами по миру пустят.

— Да брось, Васятка, — сказал я. — Девчата столько нам доброго делают, что это самая малость, которой их отблагодарить можно. И форму, глядишь, новую пошьют!

— Ну тогда да! Давай-давай, говори, чего еще надобно, — расплылся он в улыбке.

На базаре было людно и шумно, а от июльского солнца еще и довольно жарко. В разномастном гуле и многоголосье я не сразу узнал знакомого урядника. С ним я был шапочно знаком еще по прошлому году. Именно он, будучи не так давно проездом в Волынской, рассказал атаману Строеву про шашку с клеймом ворона, которую продавали на базаре в Прохладной.

— Андрей Петрович! Никак вы?

— Здорово дневали, Григорий, — повернулся он ко мне. — Какими судьбами?

— Слава Богу! Вот кое-чего для хозяйства прикупить надобно. Торг-то у нас в Волынской не чета Пятигорскому.

Он улыбнулся.

— По делам, как и все мы, грешные. А ты, гляжу, не один. — Окинул он взглядом скучившихся казачат в черкесках единого образца. — У вас, погляжу, целый отряд тут Пятигорский торг атакует.

— Да ну, скажете тоже, — улыбнулся я.

Он справился про Волынскую, про своих знакомцев. Я рассказал, о чем был в курсе, и подумал, что самое время спросить у него по интересующему меня вопросу.

— Андрей Петрович, вы в мае рассказывали Гавриле Трофимовичу про одного интересного горца, который в Прохладной шашку с клеймом продавал, да шуму там навел изрядно. Вы того горца запомнили ли? Мне атаман про то сказывал, да вот у меня к этому джигиту вопрос имеется. Думаю, может, свезет его встретить.

— Было дело, — слегка прищурился тот. — Не знаю уж, на кой он тебе сдался, — урядник подался ближе, — только тот самый горец нынче здесь. Видел я его вон там. — Он махнул рукой. — Зовут Ахметом. Торгует всякой металлической мелочевкой да какими-то побрякушками, украшениями с черкесской чеканкой, кажись.

Я даже переспросил, не сразу поверив своей удаче:

— Здесь? Прямо сегодня видали?

— Угу. Сам недавно его приметил, — хмыкнул тот.

Поблагодарив урядника, я только кивнул своим и сразу двинул в сторону интересующего меня торговца. Правда, подспудно меня тревожило само стечение обстоятельств: больно уж ладно все вышло, и случайная встреча с урядником, и то, что Ахмет именно сегодня оказался на базаре Пятигорска.

— Семен, держитесь чуть поодаль от меня. Покупки при себе, по сторонам глядите в оба и ни во что не вляпайтесь. Мне с одним купцом нужно поговорить. Ежели всей гурьбой подойдем, думаю, язык ему развязать будет сложнее. Ты за старшего!

— Добре, — кивнул Семен.

Остальные парни, услышав задачу, сразу подобрались. Лишь Гришата дернул за рукав зазевавшегося Васятку, который пялился на проходящих мимо дивчин.

Прилавок Ахмета я нашел, как и было сказано, у жестянщиков, под простеньким навесом, видавшим лучшие времена. На паре деревянных ящиков за его спиной и прямо на прилавке был выложен товар, который он предлагал. И впрямь всякая дребедень: дешевые серьги, браслеты, пряжки, подвески, гребешки, кольца с мутными стекляшками. Сам Ахмет стоял, стараясь держаться в тени навеса. Это был невысокий, сухой мужчина с острой небольшой бородкой и шустрыми глазами, которые, казалось, обозревали не только свое торговое место, но и весь базар до самого выхода.

— Подходи, дорогой, — оживился он. — На сестру, на мать, на невесту — на кого хочешь гостинец найдется.

— Невесты у меня пока нет, — сказал я и для виду покопался в выложенных побрякушках.

В итоге выбрал небольшой гребешок с латунной спинкой и синей стекляшкой. Машке, конечно, рановато такое носить, но то, что она будет рада, я не сомневался.

Поторговался для приличия, немного сбил цену и рассчитался с торговцем. Ахмет заворачивал мою покупку, когда я словно между прочим спросил:

— Скажи-ка, Ахмет, ты ведь не так давно в Прохладной шашку одну продавал, с диковинным клеймом на пяте?

Пальцы его после этих слов чуть дрогнули.

— Ты что-то путаешь, дорогой, — сказал он уже другим, чуть напряженным голосом. — Я таким не торгую.

— Угу. Только врал бы ты кому другому, а не мне.

Он поднял глаза, и улыбка сползла с его лица.

— Иди, юноша, куда шел. Забирай товар и иди. Я ничего не знаю.

Я подался ближе и тоже заговорил тише, чтобы не привлекать внимания посторонних:

— Слушай сюда, Ахмет. Вон там стоит урядник, — кивнул я в сторону, — тот самый урядник, который тебя мне показал. К тебе претензий у меня нет: продал и продал. Но вот узнать подробности потребность имею. И тут тебе решать, как я о том узнаю. Могу через атамана Горячеводской, например. А можем просто сейчас поговорить с тобой спокойно и разойтись миром. Думай, Ахмет, думай.

Для того чтобы добавить к кнуту немного пряника, я положил на край прилавка полтину.

— Коли все по-доброму скажешь, то я узнаю и уйду, а ты про меня забудешь. Так еще и в прибытке останешься, — подвинул я ему монету. — Мне важно знать, кому ты ту шашку продал и откуда она у тебя взялась.

Ахмет зыркнул по сторонам, потом чуть отступил в глубь навеса, махнув мне, чтобы я тоже зашел в тень. Полтина при этом очень ловко исчезла в складках его халата.

— Один казак купил, — сказал он наконец. — Лихой такой, весь из себя, а назвался он, как сейчас помню, Остапом Вороном.

— Вороном? — переспросил я, приподняв бровь.

— Вот так прозвище, да?! Я как услышал, так сразу понял, что цену ему можно назвать вдвое, а то и втрое выше, чем сперва рассчитывал. Нет, ты не подумай, дорогой, я никого никогда не обманываю! — замахал горец руками, поняв, что ляпнул лишнее. — Только мне сразу стало ясно, что казак тот давно именно эту шашку ищет.

— Как стало ясно? Просто из-за прозвища, что ль? — не поверил я.

— Не только из-за прозвища. Я тебе скажу, дорогой, по секрету… Раз уж мы с тобой подружились… — Ахмет быстро зыркнул по сторонам и склонился к моему уху. — У него под чекменем другая шашка была. На миг всего рукоять приоткрылась, и я ее сразу узнал. Точь-в-точь как та, что я ему продал! Шашки-близнецы, понимаешь, да?

Я молча уставился на него. Если Ахмет не врал, выходило, что где-то в наших краях ходит некий Остап, у которого уже имелась одна такая шашка с клеймом ворона, а вторую он либо специально искал, либо случайно оказался в Прохладной именно в тот момент, когда Ахмет решил ее сбыть.

— Куда он потом подался? Может, помнишь, с кем был?

Ахмет сразу развел руками.

— Да откуда ж мне знать? Купил и ушел. Но был с ним еще один странный юноша.

— Какой еще юноша?

— Ну такой… примерно твоей комплекции, только ростом повыше, а в плечах, наоборот, уже. Чем-то даже на девушку походил, весь такой стройный, даже талия тонкая. Только юноша тот явно не из ваших, а, скорее всего, горец. Может, шапсуг, может, абадзех. В общем, явно черкес, но точнее не скажу. Одет был не по-горски, потому с первого взгляда и не понять. И молчал все время, ни слова не проронил.

Становилось все занятнее и непонятнее.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь ответь мне, дорогой, откуда та шашка у тебя самого взялась?

Ахмет сразу переменился в лице, как-то весь скукожился.

— Я ее купил, — бросил он.

— Врешь, Ахмет. Ну зачем ты так со мной? — улыбнулся я и показал ему уже серебряный рубль. — А теперь подумай хорошенько: может, стоит мне рассказать все по-хорошему и с прибытком, или… — повел я шеей в сторону.

Он шумно выдохнул и заговорил, не глядя на меня:

— Ну ладно... Слушай, всю правду расскажу тебе... Более года назад у меня коза сбежала, ну и я искать ее отправился. Долго шел вдоль русла пересохшего ручья. А потом вдруг вижу, что кружится впереди стая воронья. Там горная тропа шла по выступу над обрывом, вот над ним птицы и вились. Да много их было, жуть. И кричат так, что у меня мурашки по спине побежали. Я сперва подумал, падаль там какая лежит. Поглядел наверх и увидел, что воронье кружит не над чем-то, а над кем-то.

Он сглотнул.

— На горной тропе, прямо над обрывом, стоял казак. И все эти вороны его атаковали, как безумные. Он отмахивался от них шашкой, крутился, прикрывался, а толку было мало. Слишком уж много их было. И злые все, я таких яростных птиц никогда в жизни не видывал.

Я не перебивал и слушал Ахмета внимательно.

— Потом казак оступился и полетел вниз, прямо на камни. Я думал, сейчас вороны разлетятся. А они, наоборот, вниз за ним ринулись.

— Я не сразу решился подойти, больно много их там было. Они слетели вслед за телом и еще долго клевали его. Очень долго. Я укрылся и сидел ниже, в камнях, ждал, пока это закончится. Только спустя время они успокоились, начали разлетаться, будто морок с них сошел. Вот тогда уж я и рискнул приблизиться.

— И что увидел?

Ахмет понизил голос почти до шепота:

— Там уже не человеческое тело лежало, а изуродованное кровавое месиво. Долго думал, стоит что-то забирать или нет. Все-таки смерть странная, как будто кто проклятие навел на этого казака. Но бережливость победила, — вздохнул он.

Мне сразу подумалось, что это не бережливость его обуяла, а жадность.

— Мертвому уже не надо, вот я и взял кошель с парой монет да оружие. Шашка та как раз там и лежала.

Я сразу понял, что казак, о котором рассказал Ахмет, — это и есть Семен Кравцов. Тот самый погибший муж Софьи Петровны, у которой мы с казачатами недавно колодец чистили. Выходит, чуть более года назад у него была шашка с клеймом ворона. Вот так да. А свистульку в колодец… Неужто сам и выбросил?

— А чего ты целый год-то ждал, прежде чем шашку продать? Или сам ею пользовался?

Ахмет замахал руками.

— Какое пользовался?! Я и не умею, я не воин, я торговец. Ты про меня плохо не думай, дорогой. Я бы вернул все, если бы знал, кому. Но я не знал. А так — год полежала, никто не объявился, чтобы забрать. Чего ей ржаветь? Вот и решил продать.

«Да уж, конечно, лежала потому, что ждала, пока за ней придут. А не потому, что ты, прохиндей этакий, ждал, чтоб история забылась и никто тебя не уличил в мародерстве», — подумал я.

Но поднимать шум я не стал, ни к чему он сейчас. Главное, что рассказал мне Ахмет немало, и, по ощущениям, выложил все как на духу. По крайней мере, хотелось на это надеяться.

Остаток дня прошел в хлопотах. Закупили по спискам все, что девчата просили, перетаскали покупки к Степану Михалычу на постоялый двор. И на следующий день двинулись обратно в Волынскую. Дорога, слава Богу, опять прошла спокойно.

Мои ребята до самой стоянки бурно обсуждали покупки, кто и что интересное разглядел, расспрашивали меня про новые ружья. Я, конечно, отвечал, но у самого из головы никак не выходила история, рассказанная Ахметом.

В Волынской нас встречали все девчата. На нашей базе аж столпотворение образовалось. Галдеж, по-моему, устроили даже почище, чем на базаре в Пятигорске. Больше всего радовалась гребешку Машка, которая похвасталась подарком всем, кому только смогла. Но порадовали мы в тот вечер всех без исключения, без гостинца не ушел никто.

На следующий день, уже ближе к вечеру, уставший после впитывания науки Якова Михалыча, я отправился к Софье Петровне. Во дворе у нее было тихо, но стоило мне скрипнуть калиткой, как из сеней выглянула сама хозяйка.

— Здорово вечеряли, Софья Петровна.

— Слава Богу, Григорий. Только вот садиться собралась. Чего это ты на ночь глядя?

— Да так, шел мимо, думаю, загляну, спрошу: как колодец?

— Хорошо с колодцем. Вода чистая. Как пью, так всякий раз вас с казачатами добрым словом поминаю, — улыбнулась она.

— Ну и слава Богу. Может, еще чем помочь надо по хозяйству? Вы, коли нужда будет, говорите, а мы уж время выкроим да поможем.

— Да пока вроде и не надо, со всем справляюсь. Но за заботу спасибо. Давай вон садись со мной, повечеряй.

Я отказываться не стал. Тем более мне нужно было выведать у вдовы историю, связанную с ее мужем. Я присел на лавку. Софья Петровна уже выносила на стол под навесом хлеб, огурцы, горшок с кашей и даже какую-то бутылку поставила.

— Ну давай, Григорий, — сказала она. — Перекусим, чем Бог послал.

Я ломаться не стал, взял соленый огурчик с хлебом. Она налила мне и себе по маленькой рюмке: в бутылке оказалась очень слабенькая вишневая наливка.

Поговорили обо всем подряд, как водится: о погоде в сей год, о видах на урожай. Она высказала предположение, что июль будет засушливым, а для хлеба и овощей это худо. Расспросила меня про казачат-сирот, что у нас занимаются. Я подлил ей еще наливки, сам при этом воздержался.

— Сама делала, в праздники раньше муж ее любил, с устатку, по чуть-чуть, — вздохнула она.

— Я вот дядю Семена и не помню почти, — сказал я наконец. — В станице про него всякое болтали, да толком ведь никто и не знал, что там произошло. Говорят, все как-то очень уж странно вышло.

Она долго смотрела на меня, потом отвела взгляд, помолчала какое-то время и заговорила:

— Года полтора назад, а может, и больше уже, муж мой пришел сам не свой. Глаза горят. Сел вот так же за стол и рассказал, что на охоте нашел он в скалах расщелину. А в ней — тайник какой-то старый.

Я не перебивал вдову, ожидая продолжения.

— Спрашиваю: какой тайник? А он на меня зашикал поначалу, но потом все ж рассказал. Кости там были, истлевшая одежда и шашка добротная, с диковинным вороном на пяте, клеймо такое, значится.

Она перекрестилась.

— Я тогда ему сразу сказала: не к добру это. У мертвого брать — беду в дом звать, как бы чего не вышло. Он как заорет на меня… Дурой назвал, ну и велел, чтобы я помалкивала и никому ни слова. А теперь-то уж что…

— А сам он стал все чаще уходить на охоту, и, как я поняла, с той шашкой не расставался. Уж не знаю, чего он там вытворял, это никому не ведомо: может, лозу рубил, али еще чего. Да только еще свистульку какую-то детскую у него видала. Все возился с ней, да разглядывал постоянно, будто привороженный.

— А потом что произошло? — спросил я.

— А потом Семен стал меняться. То не сразу, конечно, не в один день, а помаленьку. Сначала угрюмый сделался, потом раздражительный. И засыпать стал худо. Ночью ворочался, часто вставал, во двор выходил. Пару раз появлялся дома с лицом подранным, будто птица какая когтями его расцарапала.

— Спрашивали его?

— Ты, Григорий, видно, забыл али не знал, какая у Семена рука тяжелая была, ежели велел не лезть с расспросами, — устало сказала она. — Вот я и помалкивала.

Я кивнул.

Она помолчала, потом добавила совсем тихо:

— А потом сгинул. Да то, наверное, и сам знаешь. Но ни шашки, ни свистульки той при нем так и не нашли. Ну, или мне не принесли, кто его знает, как оно там случилось. Но это и к лучшему. Я бы эти поганые мертвецовы вещи сама бы изничтожила.

Я сидел и молчал.

Теперь картина окончательно складывалась и не противоречила тому, что недавно я узнал от Ахмета. Получалось, Семен Кравцов нашел тайник в скалах. Взял оттуда шашку с вороном и свистульку. Возможно, что-то он и почувствовал, но сила, в них скрытая, явно пошла ему не на пользу. В какой-то момент он не выдержал и, вероятнее всего, сам зашвырнул свистульку в колодец, будто хотел от нее избавиться. А потом случилась та история, которую мне горец поведал на базаре.

Шашка с вороном, похоже, была опаснее прочих и коварнее. Она, по сути, погубила Кравцова, возможно, даже с ума свела.

И вот где-то теперь ходит Остап Ворон — казак, владеющий сразу двумя такими шашками. Что от него ожидать и пересекутся ли с ним наши пути, оставалось под большим вопросом.

Глава 6. Ученье свет

— Ну что, готов?

— Готов, Яков Михалыч, — ответил я, скидывая черкеску, оставаясь в одном бешмете да штанах.

— Пошел!

Я первым рванул проверять полосу. Земля местами еще не подсохла там, где ров рыли, а от столбов и жердей шел устойчивый запах свежей древесины. Мирон и Сидор, стоявшие рядом с Михалычем, постарались на совесть. Да и мы с Березиным, что уж говорить, часто крутились возле стройки, внося свои правки в общий замысел.

Мирон, конечно, для проформы ворчал, будто я опять маюсь дурью, но сделал все как надо. И вышло именно так, как я себе представлял, а местами даже чуть лучше.

Мой отряд стоял чуть в стороне, в предвкушении глядя, как Березин на мне проверяет новую придумку. Сегодня с утра сделали укороченную тренировку, так что все уже успели слегка размяться и теперь ждали своей очереди.

Мне в крайнем моем «походе за зипунами» у Лианозова посчастливилось заиметь часы с секундной стрелкой. Вещь редкая, дорогая. Когда я разглядел на крышке «Breguet», сам малость обалдел.

Вот этот механизм в руках Якова и позволял нам теперь засекать время прохождения.

Семен, Данила, Васятка, Гришата и Леня смотрели внимательно, и на их лицах читалось волнение. Рядом с ними стоял еще один наш наставник, Туров Семен Феофанович.

Я рывком преодолел расстояние до стены. Она получилась немного выше человеческого роста, довольно гладкая. Только сверху оставили место, за которое можно было зацепиться пальцами. Предполагалось, что, если роста допрыгнуть не хватит, будем брать ее в паре: один подсаживает, второй взбирается, а потом помогает товарищу.

Но у меня, благо, получилось правильно рассчитать прыжок и зацепиться правой рукой. То, что вышло это только с третьего раза, можно и не брать во внимание.

— Ох и намудрил ты, Гриша, — услышал я со стороны голос Феофановича, когда в первый раз приземлился на землю, еле удержавшись на ногах.

Наконец я ее перемахнул. Дальше был ров. Чтобы его перепрыгнуть, нужен был разбег, а тут расстояние сажени три, не больше, так что пришлось извернуться. Откосы еще в глине, и падать вниз никак не хотелось. Благо вышло сделать это с первого раза.

После него шел участок для пролезания на брюхе. В моем времени этот прием называли по-пластунски, но здесь такого именования я ни от кого не слышал, хотя у самого нет-нет да и вырывалось. Прошел его нормально, только слегка поцарапал левое ухо последней жердью.

Потом была яма с бревном и натянутым канатом. Я выбрал для начала жесткую переправу. Время ходить по этой толстой веревке еще придет, не все сразу. Затруднений этот участок у меня не вызвал, и я перешел на тропу для рубки.

Нужно было на скорости срубить дюжину пучков лозы, шесть болванов из сырой глины и перерубить кончик толстой веревки, на конце которой завязали узел. Стояла задача подхватить этот конец веревки и добежать с ним до исходной точки, к инструктору.

Пока решили, что полосу будем проходить без оружия, а шашку для рубки заранее оставлять перед этим участком. Вот ее я и подхватил. Шашка с соколом легла в ладонь как родная, и дальше я пошел испытание без заминки.

Выходило, что поразить нужно было все за семнадцать ударов. Мы решили, что каждая лишняя попытка, сверх оговоренных, будет прибавлять к зачетному времени по две секунды. Вот такая арифметика: просто и понятно.

— Григорий Прохоров прохождение полосы препятствий завершил, — сказал я, запыхавшись, и протянул Михалычу узел перерубленного каната.

— Ну? — выдохнул я, спрашивая наставника.

— Чего ну, Гриша, чего ну! — чуть взъярился Яков. — Ты мне эту машинерию дал, а я теперь сам разбирайся.

— Да чего там разбираться, Михалыч, там все просто. Вот бежит секундная стрелка. Надо считать, сколько она полных оборотов сделала, а потом — сколько неполных.

— А ну тебя! — выругался он. — Получается, четыре полных и еще вот досюда.

— Гляди, считай по четвертям. Если на три показывает, то это одна четверть минуты, то есть пятнадцать секунд. Выходит, всего четыре минуты и пятнадцать секунд. Вот и результат.

— Ладно! — махнул он рукой.

— А ты хорошо это удумал, — сказал Феофанович, видя наш разговор. — Получается, можно сравнивать, кто на сколько ловок в этом деле.

— Так, Семен Феофанович, в этом и весь смысл затеи. Мы эту полосу станем проходить постоянно, а потом еще и усложнять. Вон дальше стрельбу по мишеням из револьверов добавим, может, еще чего. Ну и сравниваться будет общее время прохождения. Выходит, такая всесторонняя оценка, — улыбнулся я.

Туров разгладил усы, кивнул мне, сам при этом о чем-то задумавшись.

— Ну что, Гриша, можно и нам попробовать? — подскочил ко мне Васятка.

— Испробуете, испробуете. Вон идите, канат на тропе чуть приспустите, узел на конце новый завяжите и в очередь становись. Будем теперь ваши результаты замерять, — улыбнулся я, переводя взгляд на Гришату. — Первый пойдешь?

— Чего уж там, пойду, — пожал он плечами, немного смущенно.

— Ладно, Гришата, не переживай. Зато поймешь, чем эта полоса от детской забавы отличается.

— Да то я уже и так вижу, Григорий.

Гришата пошел без всякой лихости. До стены добежал бодро, а вот дальше сразу стало видно, что забраться у него не выйдет. Раз пять выпрыгнул, так и не сумев зацепиться, и виновато обернулся на Михалыча. Тот махнул ему, чтобы пропускал испытание и шел дальше.

На брюхе прополз нормально, правда измазался как чертенок. А вот на рубке шашкой неожиданно собрался и отработал куда лучше, чем я ожидал: прошел без штрафных секунд.

— Пять минут сорок, — буркнул Яков, глядя на часы. — И еще двадцать секунд за пропуск стены. Выходит, шесть минут ровно.

— Долго, — помрачнел Гришата, тяжело дыша.

— Не переживай. Зато теперь знаешь свой результат и над чем работать надо.

Следом пустили Васятку. Тот, видя, на чем споткнулся его друг, постарался не повторить тех же ошибок. На удивление, на стену он все-таки вскарабкался со второго раза, а вот с бревна свалился в ров, и пять лишних ударов ему понадобилось на рубке. В общем зачете получилось шесть минут двадцать секунд.

Ну а дальше Даня показал пять минут тридцать секунд, Семен — пять минут десять, а Леня — шесть с половиной. Все-таки время, которое мы занимаемся с парнями регулярно, сильно влияет на результат. Вот Ленька Греков последним к нам влился, уже и мышечной массы, кажись, поднабрал, и координацию подтянул, а вот в таком зачете пока еще старичкам проигрывает.

— Ну что я вам скажу, братцы! — обратился к нам Яков Михалыч, когда мы все грязные выстроились перед ним. — Ясно одно: штука это дельная и очень полезная, — махнул он рукой на полосу препятствий.

— А главное, — поднял он часы в руке, — можно замерять, как ваши результаты меняются. Причем все точно и справедливо.

— Яков Михалыч, — вклинился я, — думаю, нужно еще в парах проходить и тоже замерять результат. И журнал бы хорошо завести, куда записывать, кто что показал. А то в голове все не удержишь, а так потом удобно будет сравнить.

— Я бы к этому делу еще одну штуку добавил, — вставил Туров, разглаживая усы. — Можно прямо под конец.

— Какую? — повернулся я к нему.

— Круг для рубки. «Крут в гуще» называется. То, что вы сейчас тропу с шашкой проходите, это хорошо. Но надо еще отрабатывать бой в гуще противника. Там лозу кругом поставить пучками, головы глиняные на кольях. И так же скорость и силу удара развивать. Такое сразу покажет, готовы ли вы к схватке, если на вас с разных сторон враги полезут.

— Хорошо придумали, Семен Феофанович.

— Не придумал я ничего, — фыркнул он. — Все до нас уже придумано. Говорю же: упражнение называется «крут в гуще».

— Я поддерживаю! Яков Михалыч, давай посмотрим несколько дней, как парни полосу проходят, а потом подумаем, что еще будем добавлять. Ну и расширять ее дальше тоже можем, места-то вон, — махнул я рукой, — вдоволь.

— Добре, — ответил он задумчиво.

— Яков Михалыч, ты еще поговори с наставниками в учебной сотне. Мы ведь с атаманом уже обсуждали, что и те пользоваться смогут. Казакам семнадцати-восемнадцати лет, да и постарше, такая тренировка очень полезна. А время пройдет, тогда и попробуем какое-нибудь состязание устроить. Так, глядишь, и интересу у всех больше будет.

Яков крякнул и покосился на казачат.

— Этих против старших хочешь?

— А то. Затея хорошая, мне думается.

— Добре, Гриша. Обсужу сперва с атаманом придумку твою.

На том и порешили.

***

На дворе уже стояло девятое июля. За последние два дня мы с отрядом успели как следует освоить полосу, прогоняя по нескольку раз на дню. Ребята вошли в азарт и уже выспрашивали у меня с Михалычем про новые испытания, особенно про стрельбу из револьвера по мишеням.

Результаты, надо сказать, тоже подтягивались на глазах. Я сам скинул со своего первого прохода пятнадцать секунд. Семен с Даней столько же. А Гришата наконец научился взбираться на стену, чему был очень доволен. В общем, понемногу скорость прохождения выросла у всех.

Появился соревновательный азарт, а это не могло не радовать. Они, наслышавшись о возможном состязании со старшими, прямо загорелись этой идеей. Все-таки тренировки должны быть еще и интересны. Надо будет подумать: может, и какие-нибудь командные игры ввести в наш учебный процесс…

— Гриша, — кивнул мне дедушка, когда мы вместе завтракали. — Атаман к школе зовет, сейчас со мной пойдешь.

— Неужто все готово, деда? Я что-то пару седмиц на стройку не заглядывал.

— Оно и видно, — ответил дед, чуть усмехнувшись. — Сам сходишь и поглядишь.

По дороге он рассказывал то, что я и так частично уже слышал. С недавней поры дед входил в совет стариков, а потому знал почти все о делах в станице. А уж строительство школы сейчас было делом передовым. Я и сам на стройке бывал не раз, так что основные моменты, конечно, уже видел.

Вышла она ладная. Большой беленый дом под новой черепичной крышей. Окна уже вставлены, крыльцо на месте, перед ним аккуратно сложены штабели кирпича да доски, видимо, на мелкие доделки оставлены.

Довольный Строев ждал нас у самого крыльца.

— Здорово ночевали, Игнат Ерофеевич, Гриша, — усмехнулся он, увидев нас. — Ну, поди погляди, на какое дело деньги пошли, — подмигнул он мне.

В станице мы не афишировали сумму, которую я выделил из своих трофеев на это дело.

— Слава Богу, Гаврила Трофимович. Главное, чтоб в дело, — улыбнулся я в ответ.

— В дело и ушли, — кивнул атаман. — И еще осталось достаточно. Не только на доделки, но и на содержание учителей на первое время хватит, как мы и планировали.

В сенях пахло свежеструганной древесиной, под ногами чуть поскрипывали новые половицы. Строение делилось на две части. Одна отводилась под жилье учителям, а во второй было три класса.

Два обычных, со столами и лавками, а третий, чуть просторнее. Строев заметил мой взгляд и усмехнулся в усы.

— Этот, как ты и просил, под воинские науки отвели. Тут и твоих огольцов можно будет собирать, и казаков, что подготовку проходят, коли нужда возникнет.

Я кивнул, улыбаясь. Вот это уже было очень хорошо.

Помещение выходило толковое. Не только моим башибузукам впрок, но и всей учебной сотне. Я прошелся по классам. Лавки и столы уже стояли. На стенах скоро появятся грифельные доски. Отопление было печное, и сделано по уму: две печи должны были справляться со всем зданием, включая жилую часть, отведенную для учителей.

— Пока еще есть время, чтобы недостающее закупить, — сказал атаман.

— Конечно есть, — вклинился дед. — Сейчас огороды, сенокосы, а там, глядишь, и уборка урожая подойдет. Пока все это не сделают, ребят никто в школу не отпустит.

— Это понятно, — ответил я.

— Так я и думал, — кивнул атаман. — Да и всякие мелочи лучше пускай уже сами учителя решают. Осмотрятся сперва, составят список, чего не хватает. Доски грифельные нужны, книги, бумага, перья, чернила, счеты, всякая такая мелочь. Но тут уж пущай они сами голову ломают, на то и учителя.

— Сегодня к вечеру ждем, кстати, тех самых, что просили у Афанасьева подобрать. Вот Андрей Павлович и сподобился: нашел семейную пару, как и хотелось. Карл Робертович и Мария Петровна Штерны.

— Штерны? Немцы, что ли?

Строев усмехнулся.

— Да какие там немцы. Почитай, уже в третьем колене в России живут. Только фамилия и осталась.

— Добре. Сразу согласились?

— Ну, кажись, в Ставрополе-то согласились. А когда до Пятигорска добрались, их чуть было у нас не перехватили, — продолжил Строев. — Тамошние уже почти в свою школу их оформлять начали. Мы едва успели вернуть все, как уговорено было. Положили жалованье, само собой: Карлу Робертовичу по двенадцать рублей, а Марии Петровне по восемь в месяц. Ну и жилье тоже, дрова да харчи к столу кое-какие. В Пятигорске у них думается меньше бы вышло.

— И чему именно учить станут?

— Карл Робертович — арифметике, счету, черчению и прочему такому. Мария Петровна — грамоте, письму и чтению. Закон Божий, само собой, батюшка Василий.

— Гаврила Трофимович, а девочек учить не думали?

Атаман нахмурился, качнул головой, будто я глупость сморозил.

— Девку учить надо домашнему делу, — отрезал он. — Чтоб прясть умела, шить, в хозяйстве порядок наводить. На что ей арифметика? Чтоб мужу перечила? Не дури мне, Гришка, голову. Что люди скажут?

— А я не про то, чтоб их с мальчишками за одни столы сажать, — ответил я спокойно. — Я ж не спятил. Но вот грамота да простой счет для жизни девке лишними не будут.

Строев поморщился.

— Ты, Гриша, вечно вперед забегаешь.

— Может, и так. Только я бы сперва людей спросил, а не гадал за них. Если наберется хоть десяток тех, кто захочет дочек в ученье отдать, тогда и думать можно всерьез. А нет — значит, рано еще.

Атаман потер подбородок.

— Отдельно, — повторил он. — Чтоб и речи не было о совместном ученье.

— Само собой, — кивнул я. — Я про иное и не говорю.

— И батюшка Василий свое слово скажет, — добавил Строев. — Ему тут Закон Божий вести. Он, думаю, затею твою не больно приветит. Разве что согласится, чтоб девчата раз в седмицу приходили Слово Божие послушать, не более того.

— Ну так и с ним поговорим, — ответил я. — И у станичников тоже поспрошать надо. А там уж видно будет.

Дед до того молчал, только слушал нас, а тут негромко хмыкнул:

— Спросить-то не грех. Чего бы не спросить.

Строев покосился на него, потом на меня и тяжело вздохнул.

— Добре. Спрашивай. Ежели наберешь с десяток желающих, тогда к этому разговору снова вернемся. Но сразу тебе говорю: дело это будет трудное.

— Легких дел, Гаврила Трофимович, я уж давно не припомню, — усмехнулся я.

—Добре, тогда к вечеру сюда подходите, познакомитесь с учителями. — сказал атаман.

Мы стояли на крыльце школы. Солнце уже клонилось к вечеру, но воздух за день раскалило так, что казалось он и ночью не остынет. Я уже был в предвкушении знакомства со Штернами, и вот они наконец приехали.

Первым из брички выбрался Карл Робертович. Лет ему было около сорока, может, чуть меньше. Сухой, сутуловатый, в поношенном сюртуке, который когда-то, видать, шил хороший мастер. На носу очки в тонкой оправе. Волосы темные, с проседью у висков. Лицо умное, усталое немного, видно, с дороги.

Он подал руку супруге. Мария Петровна была помоложе мужа. В скромном темном платье, с накидкой на плечах, на лице — легкая улыбка и живой интерес к месту, куда их занесла судьба.

Строев вышел им навстречу сам. Я, дед и Дмитрий Антонович Гудка держались чуть поодаль.

— Добрый вечер! Добрались, слава Богу, — сказал атаман, подходя ближе. — Я Гаврила Трофимович Строев, атаман Волынской. А это наш писарь Дмитрий Антонович Гудка, Игнат Ерофеевич Прохоров из совета старейшин и внук его Григорий.

Карл Робертович устало, но учтиво поклонился.

— Благодарим за прием, Гаврила Трофимович. Добрый вечер, господа станичники, — кивнул он нам. — Дорога вышла неблизкая, но добрались с Божьей помощью.

Голос у него был мягкий и дружелюбный, без всякого снобизма и напыщенности. Это мне сразу понравилось.

Мария Петровна тоже поздоровалась со всеми. И пока муж говорил, уже успела одним взглядом окинуть школу, крыльцо, окна, двор и даже кучу стройматериалов у стены.

— Ну что ж, — сказал Строев, потирая ладони. — Давайте сперва владения ваши покажу. Осматривайтесь, привыкайте. Что нужно докупить, чего не хватает — говорите без стеснения. До начала основной учебы еще время есть, так что все недостающее успеем и закупить, и доделать. Вы только скажите заранее.

Мы быстро прошлись по классам, помогли учителям занести вещи в новое жилье. Поздно уже было, так что подробный осмотр школы оставили Штернам на завтра.

Когда с этим закончили, атаман хлопнул в ладони.

— Ну, хватит на сегодня. Приглашаю вас к себе повечерять. И батюшка Василий обещал подойти, познакомитесь. Ему тут Закон Божий вести.

— Разумеется. Мы только рады будем, — кивнул Карл Робертович.

Супруга атамана накрыла стол. Щи, жареная курица, молодые соленые огурчики, еще теплый хлеб, домашний сыр, узвар и кувшин с вином.

Штернов до дома атамана проводил Дмитрий Антонович. Они быстро привели себя в порядок после дороги, благо все для этого в их новом жилье уже имелось.

Отец Василий появился почти сразу после них, вошел степенно и со всеми учтиво поздоровался.

— Скажите, Карл Робертович, — проговорил он, разглаживая бороду, — вы сами, чай, не из духовных будете? Семинарское образование не получали?

Учитель отложил ложку и ответил спокойно:

— Нет, батюшка, я не из духовных. Потому и надеюсь на вашу помощь во всем, что касается Закона Божия. Каждый должен крепко знать свое дело.

Отец Василий чуть прищурился.

— Оно, конечно, верно, — сказал он. — Только ученье светское иной раз человека быстро в гордыню вгоняет. Начитается молодежь книжек всяческих, а потом уже ни старших слушать не хочет, ни священника.

— И такое бывает, — согласился Карл Робертович. — Но, по моему разумению, беда тут не в книгах, а в человеке. Без порядка, без послушания и без страха Божия любая грамота во вред пойдет. Так что я в своей работе не спорю с церковью, а стараюсь с ней согласие найти.

Слушая такие разговоры, когда батюшка пытался подцепить учителя, а тот не поддавался, всегда отвечая весьма дипломатично, я радовался выбору Строева. Думается мне, что лучшего учителя для нашей школы и не сыскать.

Так мы и проговорили весь вечер, а когда уже стемнело, проводили Штернов в их дом, поблагодарив атамана и его хозяйку. Вроде бы дело сдвинулось в нужную сторону, и с батюшкой Василием учителям тоже удалось установить хороший контакт, а это немаловажно.

— Кажись, сладится, — сказал я.

— Чего? — повернул ко мне голову шагающий рядом дед.

— С этими двумя учителями, дедушка. Дело, пожалуй, сладится.

— Угу, хорошие люди, даст Бог, — ответил мне старик.

Штерны довольно быстро освоились на новом месте. Карл Робертович уже составил первый список того, что не хватало для занятий, а Мария Петровна, похоже, всерьез взялась за обустройство дома. Видно было, что это люди не случайные и свое дело знают.

У нас же, как обычно, шли тренировки. Ребята делали успехи, особенно меня радовала отработка групповых проходов по полосе препятствий: в парах, в тройках и даже всем отрядом мы начали ее преодолевать.

С Асланом в последнее время виделись урывками. То он в разъезде, то при учебной сотне. Успел, кстати, и на нашей полосе препятствий отметиться. Их недавно по ней крепко гоняли, ставя сиротскую команду в пример уже почти взрослым казакам от семнадцати до двадцати лет. И, кажись, соревнования, между нами, все-таки состоятся: там что-то Михалыч с Гаврилой Трофимовичем по этому делу уже обсуждают.

А вот сегодня Аслан наконец появился, и мы втроем сидели на нашей веранде возле бани. К вечеру жара немного спала, с гор потянул прохладный ветерок. Похоже, завтра погода может перемениться. Если дождик прольет, то все ему только рады будут.

— Не мнись, Саша, — сказал дед, отпив из кружки горячего травяного чаю. — У тебя на лице написано, что рассказать о чем-то хочешь.

Аслан усмехнулся краешком губ.

— Пришла бумага. Мне через седмицу уже в сотню пора отбывать.

— Уже? — спросил я. — Ну, по срокам примерно так и выходило, как атаман и говорил.

— Угу, — кивнул он. — Сказали, что довольно мне в учебной сотне числиться. Всему, чему могли, обучили, а остальное уже по месту службы.

Дед крякнул и потер подбородок.

— Тебя к нашим, в Гуниб?

— Да, в Гунибский округ, — ответил Аслан. — Станичная сотня сейчас как раз там. Да ты, дедушка, и сам это знаешь.

— Да, знаю, Саша, как же не знать, — медленно сказал дед.

— Место там не простое, — задумчиво произнес Аслан. — Горы, обрывы — крепость самой природой сотворенная! Правда, сказывают, что теперь от той крепости мало что и осталось. Пушки русские камня на камне от нее не оставили.

— Это да, артиллерия наша знатно там отметилась, — подтвердил я. — Про то весь Кавказ гудел. Такая война наконец закончилась! На Гунибском плато ведь была ставка Шамиля, последний оплот мюридизма. И взять ту природную крепость было ой как не просто. Но пару лет назад удалось все ж таки...

— Сказывали, штурм страшный был, — добавил дед. — Многие тысячи наших против лишь нескольких сотен горцев. Вот что значит, место правильное выбрать! И дрались осажденные отчаянно, положили немало русских...

— Крыса, загнанная в угол, до последнего огрызается, — прокомментировал я.

— И то верно, — согласился дед. — Однако ж, как бы там ни было, главную-то крысу пленить удалось! Сдался Шамиль да поехал жить под надзором в Калугу, откуда и до сей поры носу не сунет. Моя воля — не помиловал бы ирода, но царю сверху виднее...

— Ладно, чего уж там. Теперь-то в тех местах война закончилась, — послушав нас, снова вступил в разговор Аслан. — Так что за меня не беспокойтесь. Обещаю вернуться живым да здоровым.

— Служи с честью! — ответил дед. — Это самое главное. А служба она такая. Куда ни пошлют нашего брата, на перину нигде не положат.

— Думаю, что скоро там наши захотят крепость поставить, — сказал я, чуточку использовав знания из своей предыдущей жизни. — Может ты, Аслан, и сам уже стройку увидишь.

Мы еще долго говорили. Дед наставлял, учил, рассказывал случаи из своей молодости. А я смотрел на Аслана и невольно вспоминал похожие разговоры из своей прошлой жизни: перед отправкой на задание, перед командировкой, перед любой сложной дорогой, после которой не всякому суждено вернуться.

Нужны такие разговоры. И особо важны для человека, который идет навстречу серьезному испытанию. Помогают создать какие-то маячки, чтобы сильнее было желание выжить и вернуться. Так уж выходит, что чаще возвращаются те, кому есть куда возвращаться.

Глава 7. Охота в плавнях

Сегодня мы с отрядом отправились к Тереку, в плавни, на кабана. До отъезда Аслана на службу оставалось всего ничего, и я нарочно того не дергал. У него дома молодая жена, и кто знает, на сколько лет они нынче расстаются. Пусть лучше побудет возле Аленки. Нам же с ребятами требовалась очередная встряска. Не все глину на полосе месить да пыль на стрельбище глотать. Вот я и решил: пора вывести парней в поле, заодно и мясом разжиться, а то все, что было, мы уже подъели, ведь ртов у нас нынче немало.

Выдвинулись из Волынской еще затемно. Особенно запомнился густой туман, заполнивший, казалось, все мало-мальски пригодные для этого низины.

Степь в этот час пахла полынью и ночной прохладой. Нашим карачаевским лошадкам, да и нам самим, такая дорога была в радость. Кобылы пофыркивали, то и дело вздергивая уши, услышав свистящих по сторонам сусликов.

Взяли мы с собой все четыре коуч-гана, как их янки прозвали. Они были заряжены картечью. Еще было одно трофейное охотничье ружье, которое я все собирался «выгулять». Ну и Шарпсы тоже с собой, все те же четыре штуки. Для нынешней охоты они подходили не лучшим образом: длинный ствол, в камыше с таким не особо сподручно. Но мне важно другое. Я не охотников растил, а бойцов. Значит, и привыкать парни должны к тому оружию, с которым потом в бой пойдут.

Поначалу шли степью. До реки еще было далеко, но и здесь простора хватало. За разговорами солнце поднялось, и ночная прохлада почти сразу сошла на нет.

— Гриша, а ежели кабан прямо на конного идет? — спросил до того молчавший, ехавший по правую руку Васятка.

— Ну, такое, Вася, маловероятно. А коли случится, не зевай. Вон у тебя ружье под боком, картечью заряжено. Рот разевать не будешь, то метким выстрелом остановишь.

— А если не успею?

— Тогда молись, чтобы рядом кто порасторопней тебя оказался, — хмыкнул Леня.

— Ты больно-то не умничай, жердина, — тут же огрызнулся Васятка. — На тебя кабан глянет и передумает. Тебе, Ленька, и ружья не надобно.

Ребята заржали. Даже Сема, который сегодня в дороге был серьезнее прочих, ухмыльнулся.

Хан патрулировал округу, а я то и дело дотрагивался до деревянной свистульки, висевшей у меня на шее. Все никак не выходила из головы история про шашку с вороном. И возможности поделиться ею с Туровым да Асланом как-то не выпадало. А сделать это нужно было непременно, до отъезда побратима на службу.

Я что-то зазевался и косой вылетел прямо из-под копыт. Кобыла так взбрыкнула, что я едва в седле удержался. Серый, длинноногий и шальной он метнулся сначала вправо, едва не попав под Васяткину кобылу, потом понесся вдоль нашего пути.

— Заяц! — завопил Васятка так, будто доселе не видал.

— Догоняй, братцы! — хохотнул я.

Мальчишки сорвались в галоп. Я сперва помедлил, но моя кобыла, почуяв веселье, сама потребовала присоединиться, так что я дал ей волю.

— Но, пошла!

Земля из-под копыт несущихся впереди летела назад, порой попадая на тех, кто отставал. Ветер бил в лицо, а заяц, почуяв беду, начал вилять. Вперед вырвался Данила Дежнев, чуть левее держался Леня, за ними и остальные с улюлюканьем. Мы растянулись веером по степи.

Я сперва хотел прикрикнуть, чтобы головы не теряли, но потом махнул рукой. Пущай. Зверек невелик, степь открытая, чем не тренировка.

Косой резко крутанул влево, будто хотел уйти под Гришаткину лошадь. И тут Васятка, привстав в стременах, потянулся вперед и с ходу перетянул его нагайкой. Вышло так ловко, что я и сам невольно присвистнул.

Заяц покатился кубарем и затих.

— Мой! — заорал Васятка, осаживая кобылу.

— Какой твой, дурень, — тут же влез Данила. — Его копытом прижало!

— Не копытом, а нагайкой я его!

— Да ты по воздуху стеганул, — хохотнул Леня, подъезжая ближе. — Зверь со страху сам подох. Услышал, что могучий богатырь Васятка за ним гонится, вот сердечко у него и екнуло.

— Любо, Васятка! — остановил я поток насмешек. — Видал, как ты его перетянул. Где так наловчился?

— Дык я уж давно, еще с малых лет, до нагайки охоч был. Да и последние пару седмиц нас Семен Феофанович с ней работать приучает.

— Ладно, герой, — сказал я. — Считай, первый трофей сегодня на тебе. Только не зазнавайся. Кабан, это не заяц.

Васятка от важности чуть не лопнул, но улыбку все равно спрятать не сумел.

Зайца сунули в переметную суму и двинулись дальше. Смех еще какое-то время перекатывался между нами. Парни спорили, кто бы справился с нагайкой лучше, то и дело рассекали ею воздух, удаль показывая, а я только слушал и не мешал. Молодость, что с них взять.

К нужным нам плавням выбрались лишь к середине следующего дня. На ночном привале сварганили отличную похлебку из зайчатины и душевно так посидели, поговорив о разном. Мальчишкам все было интересно, и вопросы у них, казалось, не заканчивались никогда.

Чем ближе мы подходили к реке, тем сильнее менялся воздух. Сухой, раскаленный, степной сменялся влажным и прохладным. Потянуло запахом воды и мокрой травы, в небе все чаще мелькали чайки. Трава, особенно в низинах, становилась гуще и сочнее. Неподалеку вспорхнули три утки. Потом появился ивняк, а следом и камыш.

Тут и случился номер, по-другому не скажешь. Гришату, видать, разморило дорогой и жарой, и он отпустил повод, чтобы вытереть вспотевший лоб. А его карачаевская кобыла, поначалу сделав вид, что чинно дожидается седока, спокойно повернула и с достоинством направилась к воде, которая была уже в паре шагов.

— Эй! Эй, ты куда! Твою ж… — всполошился Гришата, хватая повод в последний момент.

Но было уже поздно. Кобыла даже ухом не повела. Так же преспокойно вошла в воду по самые бабки и начала жадно пить, с чувством, с толком, с расстановкой. Будто нас рядом и не существовало вовсе.

Мы, конечно, заржали. Больно уж комично выглядел в тот момент Гришата.

— Вот тебе и казак, — сказал я, не удержавшись. — Кобыла, похоже, у тебя сама решает, что да как. Ты знаешь, что оседланной лошади пить для здоровья шибко вредно!

— Да я ж ее не пускал!

— Угу, она сама. Сейчас, гляди, еще и тебе напиться предложит, — хохотнул Семен.

— Да иди ты... — буркнул тот, но и сам уже улыбался.

У самих плавней мы спешились. Лошадей привязали в тени редкого кустарника, занялись проверкой оружия.

— Вот здесь, — сказал Леня Греков, присев у примятой травы, — кабан не так давно кормился. Земля рылом изрыта. След совсем свежий.

— Как понял, что свежий? — спросил я, улыбаясь и махнув остальным рукой, чтобы тоже науку постигали.

Парни подошли и стали внимательно слушать.

— По краю глядите. Видно, что не обветрился еще. И земля внутри темная, не успела подсохнуть. Вот тут он недавно стоял. А вот здесь, — ткнул он пальцем в след, — остановился.

— Чего ради? — не понял Васятка.

— Слушал…, ведь кабан — зверь не глупый, слух и нюх у него на диво. Дурнем ломиться напропалую он не станет. Надо вон туда, Гриша, — махнул рукой Греков, — против ветра идти. И главное, чтобы тихо вышло, ногами шума не наделать.

— Добре, — подтвердил я его выводы. — Васятка, Гришата, вы пока при лошадях. Только на чеку будьте и ружья при себе держите.

— Сделаем, — нехотя буркнул Васятка. Видать, ему тоже хотелось по плавням поползать.

В камыши мы вошли вчетвером. Я и Леня первыми, за нами — братья Дежневы. Солнце припекало будь здоров, и в плавнях стоял тяжелый воздух, пропахший тиной, прелой травой и еще бог знает чем. Мы старались идти тихо, но то и дело цепляли камыш. Под ногами то чавкало, то пружинило, и двигались мы медленно, внимательно выбирая место для каждого шага.

Я обернулся на братьев. Сема шел спокойно, без лишней суеты, а вот Данила заметно нервничал, это даже по дыханию слышно было, оттого и шуршал камышом чаще остальных. Леня же, наоборот, весь ушел в слух.

Мы не разговаривали. Я только жестом показал Дане, чтобы был потише.

Вот обошли небольшую кочку, врезавшуюся в плавни. Леня указал на примятый сбоку камыш, и в этот миг впереди нас что-то коротко хрустнуло. Я поднял левую руку, сам замер, следом застыли и парни.

Камыш впереди медленно раздвинулся. Крупная свинья с широченной спиной появилась из него почти бесшумно. Вышла боком, на миг застыла и повернула рыло на нас.

Леня не выдержал первым и нажал на спуск. В руках у него был Шарпс, но толкового выстрела не вышло. Кажись, он только царапнул зверя. Свинья дернулась, взвизгнула и ломанулась в сторону, ломая камыш и не разбирая дороги.

— Рано! — рявкнул я, вскидывая ружье.

Но первым успел Семен, потому что свинья неслась как раз в его сторону. Благо в руках у него была двустволка. Восемь картечин почти в упор словно сшибли тушу, сразу поправив ее маршрут.

Она рухнула на бок, тут же пытаясь вскочить, захрипела, заколотила копытами и принялась мордой раскидывать камыши в стороны.

— Стоять! — предупредил я находившихся на взводе парней. — Сдуру не лезть.

Мы обошли ее полукольцом. Зверюга хрипела, дергалась, но встать уже не могла. Только мотала головой, будто все еще искала, кого бы достать напоследок. Какое-то время мы молча смотрели на сучившую копытами свинью.

Когда она уже затихла, я подошел ближе и всадил кинжал ей в шею. Та еще разок дернулась и окончательно испустила дух.

Даня сглотнул.

— Все?

— Выходит, все, братец, — ответил я. — Молодец, Сема, — повернулся я к старшему Дежневу, который уже перезаряжал двустволку. — Все правильно сделал.

— А я, черт возьми, промазал, — расстроенно сказал Греков.

— Леня, такое бывает. Но сам видишь: палить на стрельбище и в настоящем деле — это две большие разницы. А коли вместо кабана перед тобой окажутся двуногие враги, такая растерянность боком выйти может, причем смертельно. На ус мотай, но не раскисай. Мы для того и учимся, чтобы в нужный момент не дрогнуть. Я вот тоже выстрелить не успел, Семка меня опередил.

Леонид кивнул, тяжело вздохнул и тоже принялся перезаряжать Шарпс.

Добычу мы, навалившись, перетащили поближе к стоянке. Увидев нас, Гришата с Васяткой припустили на помощь. Сперва спустили кровь, потом выпотрошили и освежевали. Дальше уже резали на большие куски, которые проще было навьючить на лошадей, разложив по мешкам.

— Ну что, назад? — спросил Греков, все еще задумчивый после своего промаха.

— Леня, ты в своих расстройствах ничего не разглядел? — спросил я и присел у земли.

— Чего тут? — тут же подскочил Васятка.

— Угу, Гриша, — кивнул Леня. — И правда, след поболее будет. Скорее всего, секач. Прошел немного правее и тоже недавно.

Надо было рассуждать трезво. Одной свиньи нам, по большому счету, уже хватало. Но и ребят, и себя, если честно, проверить хотелось на звере матерее. Тут мне сразу вспомнилась наша охота с Асланом и тот огромный секач, которого мы добыли.

— Попробуем взять, — сказал я.

Никто не возразил. Охотничий азарт уже завладел парнями.

Мы двинулись прежним строем. По следам быстро определили, что зверь держится густого камыша и на открытое место, как прошлая свинья, не выходит. Дважды след терялся, но сперва Леня, потом Даня снова находили его.

— Тут лежал, — шепнул Дежнев. — Возле этих корней.

— Угу.

— Может, ну его? — не выдержал Сема.

Было тихо. Мы продолжали двигаться не спеша, внимательно осматриваясь. И вдруг раздался треск, будто в плетень тяжеловес влетел всей массой. Впереди между камышами мелькнуло что-то черное и огромное.

В следующую секунду секач вылетел на Даню. Расстояние между ними было от силы две-три сажени. Мы вскинули стволы одновременно. На миг мой прицел перекрыл сам Данька, и я сместился левее. Грохнул один выстрел, за ним второй, третий, и последним нажал на спуск Данила, одновременно уходя с линии атаки.

Этой зверюге, думаю, как прошлой свинье, восьми картечин не хватило бы. Но тут в нее ушли два выстрела из двустволок и два из Шарпсов. Причем в этот раз Семен попал куда надо, да и я не сплоховал.

Секача будто подрубили. Он еще по инерции пролетел несколько шагов, вывернув башку к Дане, ткнулся пятаком в грязь и проехался на брюхе по мокрой земле, подминая камыш.

Некоторое время никто не шевелился. Потом Даня медленно сделал шаг назад и сел прямо на землю.

— Мать честная... — выдохнул он сипло.

Я перевел взгляд на него.

— Вот так-то лучше, братцы, — сказал я. — Сейчас добре сработали.

Секач был здоровый. Настоящий хозяин этих плавней. Черная густая щетина, мощная шея и большущие клыки, поблескивали на солнце.

— Вот теперь точно все, — сказал я, глядя, как парней начинает отпускать напряжение. — Даня, избавь зверя от лишних органов, а то мясо есть будет невозможно.

Когда оба зверя были разделаны и раскиданы по мешкам, я глянул на ребят и махнул рукой в сторону.

— Хорош на сегодня охоты. Давай вон там мимо чистой воды пройдем, глядишь, еще и уткой разживемся. Ну и в станицу выдвигаться станем.

— Пожевать бы чего, — пробурчал Гришата.

— Пожуешь, как привал будет, — ответил ему Ленька. — На вот, коли невмоготу, — протянул он другу сухарь, которым тот не раздумывая захрустел.

***

— Оказывается, Васятка, ты утиный язык знаешь?

— Да ну тебя, — огрызнулся Кривцов. Видно, надоели ему уже эти подколки.

Мы сидели на привале и уже готовились ко сну. Охота и впрямь удалась: и кабанов взяли, и уток постреляли на славу, аж восемь штук добыли. Да еще и успели, пока было светло, изрядно продвинуться в сторону станицы. Теперь, наевшись свежатины, тушенной с овощами, вспоминали все по порядку.

— Да не, молодец Васятка. Зря ты, Сема, над ним подшучиваешь. Он, гляди, на этом птичьем языке уточкам объяснил, что да как, куда лететь, и почитай тебе под выстрел их и вывел.

— Да не знаю я никакого утиного! — взвился Васятка. — Так, просто крякнул разочек.

— Будь добр, крякни еще разочек, — очень серьезно сказал Леня, и Васятка вылупил на него свои глаза.

Мы все дружно расхохотались, больше от его вида, в итоге он понял, что шутят друзья по-доброму, не пытаясь обидеть и подключился к веселью, а потом закрякал.

Парни замерли, когда я сначала тихо, а потом постепенно набирая обороты, запел одну из моих любимых песен. Как-то накатило, ну не смог удержаться.

В плавнях шорох, и легавая застыла чутко

Ай, да выстрел, только повезло опять не мне.

Вечереет, и над озером взлетают утки

Разжирели, утка осенью в большой цене.

Снова осень, закружила карусель мелодий.

Поохочусь, с ветерком по нотам прокачусь.

И сыграю, если я еще на что-то годен

И спою вам, если я на что-нибудь гожусь.

Я помню, давно учили меня отец мой и мать.

Лечить-так лечить, любить-так любить,

Гулять-так гулять, стрелять-так стрелять.

Но утки уже летят высоко,

Летать-так летать, я им помашу рукой…

Еще долго после этого на нашем биваке стояла полная тишина, нарушаемая только дыханием степи и треском углей.

— Гриша, а что это за песня? — первым спросил Данила.

— «Утиная охота», Даня.

— Хорошая какая, — вздохнул тот.

Было видно, что мальчишек она затронула до глубины души, кой кто даже украдкой смахнул слезу, как, впрочем, и я сам. Что поделать, все вопросы к Александру Яковлевичу и его таланту.

На рассвете продолжили путь в станицу. Шли на порядок медленнее: добычи везли немало, приходилось чаще останавливаться, а порой и вести кобыл в поводу, чтобы те немного передохнули.

В Волынскую добрались уже в сумерках и сразу завернули к нашему двору. Мясо надо было прибрать на ледник, а он у нас теперь на несколько дворов работает, что уж тут поделать. Благо размер это позволяет.

— Гриша! А что привезли? А кабан большой был? А где заяц? А утки летали или плавали? — выскочила навстречу Машка, которая, похоже, сегодня спать вовсе не собиралась.

— Ты хоть вздохнуть-то дай, егоза, — усмехнулся я, слезая с лошади.

Ванька, увидев уток, притороченных к луке седла Семена, аж присвистнул.

— Вот это да...

— Вот тебе и да, — ответил тот, улыбаясь.

Пришлось еще повозиться. Туши разделали, часть подвесили на крюках под потолком, часть уложили прямо на лед. Сало и нутряной жир — отдельно. Из этого кое-что на колбасу. Да и смалец сделаем, такое соленое сало, мелко порубленное, смешанное с диким зелёным луком, которое я обожаю намазывать на хлеб. Лопатки, окорока, ребра — все раскладывали по уму. Приличную часть Алена сразу определила на засолку, а нам пообещала на завтра что-нибудь вкусное из сердца и печени сварганить.

Уток Даша с прискакавшей Настей Тетеревой щипали уже при свете лампы. Машка крутилась рядом, совала нос куда не просят, а вот Ванька, наоборот, сегодня помогал на совесть.

Из собранной черевы планировали колбасу, пальцем деланую, как выразилась Алена. В общем, добычи хватит надолго несмотря на то, что и ртов у нас теперь немало.

***

Через несколько дней пришла пора Аслану уезжать на полевую службу.

Время пролетело быстро. Вроде только с охоты вернулись, с добычей разобрались, а уже и срок подошел. Служба есть служба, другого нам не дано.

Почти всю последнюю неделю Аслан занимался подготовкой своего снаряжения. Мы освободили его от ежедневных хозяйственных забот. Выговор от атамана при проверке не хотелось получать ни самому Аслану, ни деду, который давал советы по каждому поводу. Я тоже в сборах поучаствовал, и надо сказать отправится с Гуниб наш молодой казак подготовленным по полной программе.

Накануне проводов в станице, как водится, отслужили молебен. К церкви съехались те, кому нынче срок подошел, а с ними родня, старики, атаман. Стояли, слушали батюшку, событие это, а особо для тех, кто едет в первый раз очень важне в жизни. Самая настоящая межа, за которой у казака начинается иная жизнь.

Собрали на проводы в нашем дворе всех близких и неравнодушных. Аленка с Дашей приготовили утку, запеченную кабанину да много еще чего. Дед велел и чихирь поставить, как положено, на дорожку, это такое легкое вино, прошлогоднее, конечно.

Самого Аслана дед усадил под образа, которые для этого во двор вынесли, он словно в красном углу оказался. Так уходящему на службу и полагалось. Люди шли не с пустыми руками: кто рубаху принес, кто кусок мыла, кто монету на дорогу сунул, а кто просто крепко пожал руку и пожелал вернуться живым да не посрамить чести казачьей.

Сам Аслан в тот вечер в основном молчал. Был не мрачный, а скорее задумчивый. Как-никак переломный момент в жизни. От того, как все дальше сложится, многое будет зависеть. Аленка держалась на удивление крепко. Не плакала, не всхлипывала, не причитала. Сидела рядом с мужем с прямой спиной и серьезным лицом, хотя грустинка в глазах нет-нет да и мелькала. Казачья жена, что тут скажешь. Видно, дед, да станичные кумушки уже успели растолковать ей, как в таком положении себя держать полагается.

Машка всего этого не понимала. Сперва крутилась возле стола, задавала бесконечные вопросы, а когда дошло до нее, что Аслан и вправду уедет, да еще и надолго, заревела, утирая лицо кулачками, жалобно причитая. У меня самого от этого в горле ком встал.

Аслан посадил ее к себе на колени, погладил по голове, что-то шепнул на ухо, и она после этого чуть притихла. Только носом все равно шмыгать не переставала.

Перед самым благословением Аленка приколола мужу к черкеске у самого сердца вышитый ею маленький платочек, а Машка на правую руку повязала ему свою ленточку. Тут уж даже Машка притихла, будто и сама почуяла, что это настоящее прощание.

Дед почти не говорил, все было сказано ранее. Выпил одну чарку вина, встал взял нашу семейную икону. Аслан все поняв правильно опустился перед ним на колени. И дедушка ка старший в доме благословил его, и повелел казачьей чести не срамить

После этого на шею Аслана повесили маленькую иконку Николы Угодника в вышитом мешочке, а там была свернутая «подорожная» — переписанную от руки молитва «Живый помощи Вышняго», она должна была оградить воина от ранений и других бед.

Потом дед подал и ему чихиря.

— Ну, с Богом, джигит.

Аслан поднялся, спокойно выпил, вернул чарку и снова сел на место. Напряжение в тот вечер висело в воздухе, да и как иначе.

Рядом со мной сидел Семен Феофанович Туров, который с недавней поры стал нашим с Асланом крестовым отцом. Я дал ему понять, что у меня есть разговор для нас троих. И он кивком намекнул Аслану отойти.

Через некоторое время мы и вправду поднялись из-за стола, отговорившись важным делом. Гости, кажется, не обиделись, хотя со стороны выглядело это не очень ладно. Даже дед побурчал. Но другого времени, скорее всего, уже не представилось бы.

А нужно мне было рассказать новые сведения Турову и Аслану, как посвященным в тайну прохоровских шашек. Даню Дежнева мы пока только собирались ввести в это дело, но, когда именно, еще не решили. Тут я всецело полагался на Феофановича, который сейчас усиленно гонял младшего Дежнева, настояв на отдельных занятиях. Думаю, когда тот будет готов, Туров сам об этом скажет.

Я поведал им о шашке с вороном, точнее, уже о двух таких шашках. И про их владельца, Остапа Ворона, тоже рассказал. И про то, что случилось с Семеном Кравцовым.

— Ты, Аслан, едешь служить с сомовской шашкой и как ее беречь, не хуже моего знаешь. Но будь по этому поводу настороже. Многого мы про это дело пока не ведаем, — сказал я.

— Добре, Гриша, — кивнул он. — Спасибо, что рассказал. И правда надо быть ко всему готовым. Кто его знает, как эта тайна дальше повернется. Казалось, все уже стихло, а тут, выходит, и ворон объявился.

Туров почти ничего не добавил. Только сидел и думы думал, нахмурившись, до самого вечера.

Перед самым выездом Аслан вышел во двор уже при оружии. Туров молча подал ему сомовскую шашку, я вынес карабин, а дед придержал кобылу у раскрытых ворот. Аленка поднесла кружку со святой водой. Аслан отпил самую малость, потом плеснул себе вслед, чтобы Господь дал вернуться в этот двор живым. По традиции поднести ее была должна мать, но пришлось это делать это супружнице.

— Служи, Саша, а я ждать стану!

Аслан кивнул, коротко коснулся губами лба молодой жены, чмокнул Машку в макушку и, вскочив в седло, стал выводить лошадь за ворота. Я пошел следом, держа в поводу заводную кобылу, что мы прикупили еще пару седмиц назад специально для этого. На ней было нагружено все, что должно у казака быть при себе.

Сначала Ласточка перескочила через бревно на своем пути, даже не заметив его. И как только оказались за ворота дед неожиданно выстрелил из револьвера в землю, прям рядом с копытами лошади. Та было дернулась, но быстро оглядевшись поняла, что рядом все свои и только обиженно фыркнула, не особо сбившись с шага. Дед только коротко крякнул в усы — добрый, значит, вышел знак.

Было тихо. Только где-то далеко лениво брехала собака. Вечер стоял теплый, а на душе от расставания было тяжко. Не любил я такие проводы. Ни в прошлой жизни, ни в этой.

— Ну что, братец, — сказал я. — Служи честно, ухо востро держи!

Помолчали.

— Письмо хоть пришли, как доберешься, — сказал я.

— Пришлю, коли писарь подвернется.

— И за Аленку не беспокойся, пригляжу.

— Спасибо, брат, — ответил он, обняв меня. — Тебе, Гриша, не только за ней приглядывать придется.

— В смысле?

— И за сыном моим тоже пригляд держать.

При этих словах на лице джигита впервые за весь вечер расползлась по-настоящему живая улыбка…

Глава 8. Абрикосовое варенье

Ласточка увезла Аслана на службу и жизнь пошла своим чередом. Своим-то своим, да только чувствовалось, что побратима оторвали от нашей семьи. А когда думаешь о том, что это надолго, то становиться грустновато.

Но предаваться душевным расстройствам сейчас никак не время, наоборот нужно сосредоточиться на решении поставленных задач. Да и Машка-егоза, носящаяся тут и там со своими вопросами, Ванька, ежедневно воспитывающий жеребенка Кузьку и бурчащий дед, заскучать не дадут.

Да и буквально неподалеку у меня целый, пусть и маленький отряд из пацанов, что за последнее время уже заметно окреп. И мы с ними, по моим ощущениям, пусть не быстро, но мы начинаем представлять какую-то силу. Зубы у моей сиротской команды резаться начали, и это как минимум.

На Алену, правда, я теперь смотрел иначе. Не потому, что до того слепой был. Просто прежде видел в ней свою названную сестру, хозяюшку, девчонку со сложной судьбой, которой всеми силами пытался помочь и уберечь от невзгод. А теперь вот невольно старался различить, какие изменения с ней происходят.

С виду было почти не понятно. Ни тошноты поутру, ни капризов, ни слабости она не показывала. Работала, как и раньше занимаясь хозяйством, в основном на пару с Дашей. То тесто месила, да кухарила, то Машку с Ванькой одергивала, то с секретничала с подружайками. Лицо правда заметно порозовело, глаза более живые стали. Крепкая баба Аслану досталась, что тут скажешь.

Разве что пару раз видел, как она будто невзначай прикладывает ладонь к животу. Только лишь на одно только мгновение. Сама, похоже, этого за собой не замечала.

Еще осторожнее на высокий порог ступать стала, перестала опрометью носиться, какая-то степенность в ней проявилась.

Срок-то совсем у нее маленький, но даже несмотря на это Аслан понял. Или она, почуяв, сама мужу рассказала. В расспросы такие я не лез, ни к чему мне эти знания. Главное, что побратим ушел на службу, и теперь кроме жены ему будет ради чего возвращаться, оно глядишь и сложные испытания джигиту преодолеть поможет.

Я набирал в ведро воду из трубы, когда Алена вышла из бани с бельем. Взгляд мой невольно на ней задержался.

— Чего, Гриша, так смотришь? — спросила она, заметив.

— Да так, — ответил я. — Гляжу, не уморилась ли чай сегодня.

Она только фыркнула.

— Уморишься тут с вами. Один уехал в горы, другой глазами сверлит, будто я чашка фарфоровая и рассыпаться могу при падении. Не дождетесь.

Я усмехнулся.

— Ну и добре.

— Не уморилась, — кивнула она уже мягче. — И ты не надумывай лишнего, Гриша. Я и сама за собой гляжу, все знаю, что да как, чего можно, а чего нельзя. Так что ты меня более не опекай. У тебя и своих забот полным-полно.

Сказала она это спокойно. О довольно простом отношении к беременным женщинам в это время я знал. И то, что от домашних хлопот, подчас тяжелых, и даже от работы в поле, никто на этот период их не освобождает.

Да и они с удивлением на такого умника поглядели бы, скорее всего. Ежели воды в поле отошли у роженицы, то она там прямиком и разродиться может, потом дитя свое грудью покормит, и некоторые тут же за работу берутся. Конечно, это накладывает кучу своих проблем, например чрезвычайно высокую детскую смертность в империи, но веками именно так и происходило. Люди просто не знают, как по-другому, да и возможности такой признаться не имеют.

Я кивнул и больше эту тему не поднимал, лишь украдкой приглядывая. Не мое дело лезть к бабе с расспросами. Мне защитить при нужде нужно, да думать, чтобы было чего пожевать, да во что обуться. Но с этим справимся с Божьей помощью. А пока лишку внимания интересному положению не уделяем, а занимаемся своими делами по плану.

Сегодня после очередной тренировки у Турова, Феофанович махнул мне рукой на навес, стоящий в сторонке, дав понять, что поговорить нужно на едине.

— Ну что, Гриша, — сказал он негромко. — Будем дальше тянуть али нет? — кивнул он на Даню, что сейчас по его команде проводил тренировочный бой с Гришатой.

— Не стоит уже тянуть, — ответил я. — После того, что мы про Кравцова узнали, да про этого Остапа Ворона, все больно серьезно закручивается, Семен Феофанович. Да и про графа доморощенного забывать негоже. А теперь выходит на Кавказе имеется казак с двумя прохоровскими шашками. Нам при этом самим остается силы набираться, мы ведь не знаем, чего от этого черноморца ожидать. А как ни крути, Даня в этом вопросе человек не посторонний, хоть и сам пока о том не ведает.

Туров кивнул мне.

— Вот и я так думаю. Пора, Гриша, уже Даньку в дело это посвятить. Я же частенько ему шашку ту даю, особенно когда мы наедине бьемся. Так он кажись уже что-то подозревать стал, чует разницу, да и как ее не заметить.

— Угу, время пришло, — подтвердил я.

— Это да, только вводить надо с умом. У Даньки огонь имеется, а вот выдержки не всегда достает. Коли он не так нас поймет, да крылья свои распушит, то и дров наломать в таком деле может немало.

— Значит, будем объяснять вместе, — пожал я плечами. — Другого не дано, да и глядеть в оба нужно.

На том и порешили.

И вот на следующий день под вечер, уже вдвоем с Данилой Дежневым вновь появились на выселках. Привязали своих карачаевок к коновязи и стали дожидаться мастера. Тот по своему обыкновению появился сразу. И ведь толком шуму мы и не подымали. Не перестаю удивляться, как он это делает.

В воздухе понемногу стала повалятся вечерняя прохлада, которую ежедневно с гор приносит ветерок. И после июльской жары она всегда кажется эдаким спасением.

Туров кивнул на лавки под навесом и на самовар, пыхтящий возле крыльца. На столе все вместе мы организовали небольшое чаепитие, а затем я начал.

— Данила, — сказал я. — Ты давно уже понял, что мы с Семеном Феофановичем тебя выделяем и по-особому обучаем шашкой владеть.

— Это-то я понял давно, мне даже и Семка говаривал не раз, да и остальные наши ребята то примечали. Но коли надо, то я готовый. Мне, признаться, наука эта и самому люба.

— Добре, — вставил Туров. — Этому как раз и есть объяснение, по которому я вас с Григорием сегодня позвал именно вдвоем.

Данила приподнял брови в удивлении и чуть напрягся, ожидая.

— Помнишь, как Семен Феофаныч давал вам с Семеном разные шашки для учебного боя?

— Помню, — сразу сказал он. — Я почти всегда у Семы выигрываю в последний месяц, да и у остальных ребят тоже, особенно если вы мне дозволяете моей любимой шашкой биться.

— Вот про нее, про твою шашку любимую как раз и речь, — кивнул я. — Шашка та не простая...

На столе появился клинок с медведем. Я слегка выдвинул его из ножен и теперь клеймо просматривалось отчетливо.

— Вот. Обрати внимание на клеймо медведя.

— Угу, — улыбнулся Даня, — я и раньше его примечал. И у Семена Феофановича видал на шашке клеймо, тоже на пяте.

Сначала рядом с шашкой медведя лег клинок с туром, а потом и с соколом.

— Ничего себе! — округлил глаза Дежнев. — Их что? Один мастер сделал? — спросил он.

— То нам не ведомо, но скорее всего так и есть. Может когда и узнаем. Но уже сейчас нам известно многое, о чем и решили тебе поведать.

После этого начался рассказ о моем пращуре Алексее Прохорове, о его выучениках, о славе, которую снискал его отряд. Поведали и про шашки, что разошлись от Прохорова. И что сейчас нам известно о том, что есть сокол, тур, волк, медведь и еще ворон, про которого будет отдельный разговор.

Данила сидел не шелохнувшись, даже чай в кружке у него остыл. Только глаза иногда невольно возвращались к клинкам.

— До сей минуты про тайну, что ты сейчас услышал, знали только трое. Я, Семен Феофанович и Аслан. Теперь вот четвертым будешь ты и больше никто знать об этом не должен. Ни брат твой, ни Даша, ни наши ребята. И это не от того, что мы их не ценим или не доверяем в чем. У меня даже дедушка, что владел всю свою жизнь этой шашкой, — прикоснулся я к клейму сокола, — не знает о том. Все это для их же безопасности и спокойствия. То наша тайна и более ничья.

Он слегка нахмурился и коротко кивнул.

— Понял.

— Не просто понял, а крепко-накрепко себе это в голову вбей, — вставил Туров. — С этого момента, Даня, ты не только себе принадлежишь, но еще и этой тайне. Усек?

— Понял я все, Семен Феофанович, — перевел Данила глаза на меня. — Гриша, я не подведу, слово даю.

Я вздохнул и продолжил:

— И шашка с вороном вот недавно еще всплыла. А еще их, похоже, две имеется. Одну в старом тайнике нашел когда-то Семен Кравцов, и добром ему то не аукнулось. Потом она ушла через горца на базар. А теперь владеет ей казак из черноморцев по имени Остап Ворон. И если верить торговцу, то у него таких теперь две.

Даня качнул головой и удивленно прищелкнул языком.

— Угу, — кивнул я. — И чего от него ждать, мы пока не знаем. Друг он нам или враг покуда не понятно. Но одно ясно, что в тайну ту он посвящен и силу клинков этих обуздал. Значит и нам мимо пройти уже не выйдет.

Феофанович потер усы и глянул на Данилу исподлобья.

— Вот и выходит, парень, что ты теперь не сбоку-припеку в этом деле. Медведь к тебе потянулся не просто так. А значит и спрос с тебя отныне другой будет.

— А зачем вы мне это все сейчас поведали? Только из-за шашки?

Я усмехнулся.

— Из-за нее тоже. И потому, что проверили тебя, поняли, что сродство с ней, или как это зовется, ты имеешь. Вот все это время Семен Феофанович, ежели ты заметил науку тебе вбивал не на страх, а на совесть. Ждали мы пока ты готов будешь, и теперь вот время пришло.

Он опустил глаза на медвежью шашку, лежавшую на столе.

— Добре, — сказал тихо. — Благодарствую за доверие.

Феофанович вдруг поднялся.

— Ну что ж, раз сказали, теперь давайте поглядим, каков ты в деле. Языком трепать можно до утра, а вот как шашка заговорит, мы сейчас и поглядим.

— Прямо сейчас? — Я посмотрел на него.

— А когда еще? — буркнул мастер.

Мы вышли во двор, Феофанович остановился посреди и молча указал, кому, где встать. Данила взял медведя с осторожностью, даже с благоговением. Я вытащил сразу две своих шашки. Даня, не видевший ранее второй только глаза округлил, но вопросов задавать не стал, а лишь тихо кивнул. Семен Феофанович держал в руке клинок с клеймом тура.

— Слушайте братцы, — сказал он негромко. — Нам сейчас не биться до победы надобно, а понять как сие оружие работает, когда мы вместе. Даня, особливо это тебя касается.

— Понял, — хрипло ответил тот.

— Ну так пошли.

Сначала все было как обычно. Шаг, сход, отсечка. Я принял Данин удар, увел в сторону, пытаясь обозначить ответ, подловив друга. А он резко дернулся, выгнулся как-то странно понизу, непонятным для меня приемом поставив блок.

Феофанович стоял сбоку, глядел, молчал. Потом Даня пошел еще раз и еще. Уже на третьем таком заходе я почуял нечто знакомое. Словно шашка в руке полегчала, а ноги сами стали выбирать куда ступить, двигаясь казалось самостоятельно. Потому в какой-то момент я даже почти перестал за ними следить, сосредоточившись на схватке.

Феофанович влез в наш рисунок неожиданно. Не сбил его, не оборвал, а именно дополнил. Его клинок сухо звякнул о Данин, потом о мой, и с этого момента все пошло совсем иначе.

Это уже не было похоже ни на учебный бой, ни на обычную рубку противников.

Мы двигались втроем, и при этом никто никому не мешал, похоже даже наоборот, дополняли друг друга. Мне на миг показалось, что добавь сюда десяток-другой противников и они будут порублены в капусту в два счета, не успев даже клинки обнажить.

Все это походило на какой-то безумный танец с шашками, и вероятно со стороны выглядело как некий ритуал. Казалось, ритм и эту беззвучную музыку слышали все мы, наполняясь от нее энергией, передавая неведомым образом ее друг другу.

В какой-то момент я ощутил, что пот начал заливать лицо, а бешмет, в котором я вышел на площадку, можно было выжимать. Думаю, с остальными товарищами происходило примерно то же.

Интересно, что при такой вот синхронизации движения, выпады, и приемы обладали своим рисунком боя, словно у каждого была уникальная техника, как шестеренка, выполняющая определенную функцию в едином часовом механизме.

Медведь Данилы больше давил, ломился в ближний бой. Мой сокол порхал, развивая смертоносную скорость, а тур Феофановича действовал с какой-то степенной размеренностью, но с таким напором и упорством, что казалось в таком режиме он сможет прорубиться через любые порядки врага.

Туров резко шагнул мне за правое плечо, и я не глядя сместился, освобождая ему место, проводя секущую атаку воображаемого противника по голени. В ту же секунду Даня проскочил низом туда, где мгновение назад был я, и его медведь завершил эту связку нанося невероятный рубящий удар с верху в низ такой силы, что думаю глиняный болван развалился бы от него на две ровные части.

Создавалось впечатление, что наши шашки каким-то образом вошли в резонанс с сознанием, многократно ускорив нас, и подняв мастерство владения на новый не досягаемый ранее уровень, открывая не известные доселе техники и приемы.

— Круг! — коротко рыкнул мастер.

И мы разом не сговариваясь встали в треугольник спинами друг к другу.

Феофанович первым оборвал это безобразие.

— Стой!

Мы стояли тяжело дыша, какое-то время молча, готовые в любой момент продолжить бой. Я отчетливо чувствовал, что обе шашки в моих руках словно стали их естественным продолжением. Повернул голову на Феофановича и увидел, как по его виску медленно стекает струйка пота.

Некоторое время никто не издавал не звука. Первым Даня шумно втянул воздух и выдавил:

— Это чего сейчас было?

Я усмехнулся одними губами.

— Сам хотел бы знать.

Он перевел на меня еще дикий, но уже вполне осмысленный взгляд.

— Я же... я ведь не думал почти. Только чувствовал, где вы оба будете и когда. Разве такое бывает?

— У меня так же, — сказал я.

Феофанович медленно убрал клинок в ножны.

— Вот потому мы и не торопились с твоим посвящением, Даня. Сначала надо было убедиться, что ты можешь себя контролировать. А теперь вижу все еще сложнее, чем мы себе с Гришей представляли.

— Феофанович, — тяжело выдохнул я, — а ведь с Асланом мы такие номера не проделывали, только лишь в парах работали.

— Ну, что теперь поделать, век живи век учись. Откуда ж нам было знать о том. А теперь будем дожидаться его, и только тогда появиться возможность проверить как в эту пляску войдет волк.

— Пляску… — медленно повторил Даня, — сам хотел сказать, что мне все это танец напоминало. В голове даже какая-то музыка словно играла, сам не пойму как так. Это все из-за шашек?

— И из-за них, и из-за нас самих, — ответил мастер. — Мы ведь уже поняли, что шашки наши не каждого принимают. Например, брат твой Сема ничего не почувствовал, а тебя она сразу услышала. Так-то вот.

— А может Семке просто не медведь подходит, а какая-нибудь рысь например? — спросил Даня.

— Вполне, — подключился я, — мы того не знаем, даже не ведаем сколько их всего сохранилось на белом свете. Никаких сведений о том пока найти не удалось.

— Ты понял, Гриша, что произошло-то хоть? — спросил Феофанович.

— Кажись понял. Выходит, что когда мы действуем вместе, то клинки неведомым образом дополняют друг друга, и мы бьемся как единое целое. Возможно, это и был секрет удали и непобедимости отряда пращура моего Алексея.

— Угу, примерно так. — протянул мастер, — нам теперь нужно продумать как обуздать эту энергию и научиться ею пользоваться. Хотя бы пару раз в седмицу проводить такие вот танцы.

— И похоже, Семен Феофанович каждому из нас шашки дают свою силу, надо бы понять это получше, чтобы суметь управлять в нужный момент.

— Тренировки, Гриша, тренировки, — ответил мастер. — А теперь ступайте, братцы, вам и так нынче по темноте в станицу добираться.

Ехали в Волынскую с Даней молча. Он вопросов более не задавал, придерживая рукой ножны на боку.

А я в голове крутил мысли о шашке с вороном. Ведь если этот черноморец Остап не свихнулся, как Кравцов, и смог раскрыть секрет двух прохоровских шашек, то вполне может статься, что он мог бы стать одним из нас. Если, например, подарить ему свистульку с вороном, что я в колодце нашел, и позвать к нам. Чем не идея? Надо о том хорошенько подумать.

19 июля было довольно жарко, я в этот день отстранился от тренировок с парнями, сгрузив эту ношу на плечи Михалыча, под его насмешливое бухтение, разумеется. А все дело в том, что началась активная пора в наших садах.

Тетерева зря времени не теряла, и вот теперь по ее команде весь наш бабий отряд занимался сбором персиков и абрикосов, о целой рощице которых я ранее толком и не знал. Конечно, для продажи их было недостаточно, но вот для собственных нужд, чтобы варенья наварить да кураги насушить, вполне хватало.

Трофейный мерин, что достался мне после боя с абреками, оказался с характером — видать, скучал по прежним хозяевам, а меня пока не жаловал. Потому сегодня я решил оседлать именно его, чтоб побыстрее нам уже подружиться.

До садов наших было верст пять. Выдвинулись мы еще в темноте, да и когда прибыли на место, то небо только-только начинало сереть. Тут дело в том, что лучше всего собирать персики с 5 до 9 утра, пока солнце жарить не стало. По словам Тетеревой перегретые на солнышке плоды портятся шибко быстро. Сбор на южной стороне они с девчатами пару дней назад провели, а теперь и остальных пора пришла. Снимать персик стоит, как только характерный румянец появился, да с ветки плод легко слезает.

— Деревьев этих у нас хоть и немного, — говорила Татьяна Дмитриев, — на продажу и думать нечего, но домашних всех накормим, а зимой к чаю вареньице — милое дело. Мы ведь еще и поливали два раза в седмицу, почитай по два ведра под каждое дерево. Землю, Гриша, пролить надо пяди на три, тогда и урожай добрый будет. И вона гляди мульча насыпана, она влагу хорошо бережет.

Я и правда обратил внимание, что вокруг каждого ствола примерно на два вершка от земли была насыпана солома, наверное, это и есть та самая мульча, уточнять не стал.

— Немного осталось, сегодня думаю соберем остатки, ну и через седмицу или две уже за кизил примемся.

— Добре, — улыбнулся я, — командуйте.

Спорить с «начальницей» не стали. Вообще увидев это хозяйство, что сейчас целиком и полностью было в руках Тетеревой я только порадовался, что принял правильное решение. Яблочки потихоньку наливались, и глядишь в этом году удастся хороший урожай снять. Мы ведь кормиться с этого дела планируем, как ни как.

Под деревьями суетились Настя с Дашей, две нанятые калмычки и Ванька. Меня как-то быстро определили на такелажные работы. Носил пустые корзины, а к возку таскал уже полные. Персики шли отдельно, абрикосы отдельно. Татьяна Дмитриевна командовала всем этим хозяйством, как заправский председатель колхоза.

Абрикос имел прям медовый запах. Персик тоже распространял аромат, будто напитался энергией кавказского солнышка и земли.

— Надо, Гриша, навесы сделать да столы сколотить, чтобы потом яблоки на месте обрабатывать, когда поспеют, — сказала Татьяна Дмитриевна, оглядывая груженую пустыми корзинами телегу. — На месте будет сподручнее, ведь это персиков не много, а яблок сам видел сколько должно уродиться.

— Ну так за чем же дело встало, — сказал я, — коли мне нужно подключиться то говорите, а если просто деньги требуются на стройку, то я дам.

— Вот и хорошо, — улыбнулась она.

В нашем дворе закипела работа. Настя с Дашей на столе под навесом резали абрикосы пополам, вынимали косточки и раскладывали срезом вверх. Татьяна Дмитриевна требовала убирать битые и давленые.

— Это сюда в кадушку, на варенье пустим. А это отдельно на сушку заложим.

— А падалицу куда? — спросил я.

— Да куда ж еще то, — хохотнула она, — хрюшки чай тоже кушать хотят. — И девчата косточки не выбрасывайте, их в дело пустим.

Машка и Ванька тоже помогали по мере сил, правда периодически чумазые, устав от монотонного труда, принимались носиться вокруг, один раз даже опрокинув поддон с дольками, за что получили нагоняй.

— Ой и уморилася я нынче, — плюхнулась на чурбачок рядом со столом, картинно разведя руки, чумазая Машка.

— Уморилась, говоришь, — с улыбкой спросил я.

— Угу, а тож! Гляди скока переделала, — махнула она рукой на поддоны с аккуратно выложенными персиками, — разве такой работящей девочке гостинцы не полагаются?

Машка сделала большие-большие глаза, часто заморгав пушистыми ресницами.

Эта умилительная картина вызвала дружный смех.

— Эх, ты попрошайка, — улыбнулся я, протягивая леденец на палочке.

— А я тоже так-то стараюсь, — увидел сладости Ваня.

Хорошо, что в моем хранилище на такой случай были сладости, потому и он получил угощение, после чего оба запрыгали от радости.

Большая часть абрикоса и персика ушла на сушку. Часть Татьяна Дмитриевна велела ставить в тазах на варенье. Сахар нынче деньги немалые стоит, так для этого дела она меда закупила. Но все равно варенья не шибко много планировалось.

На крыше золотились ряды абрикосовых половинок. Под навесом пахло медом и вареньем, которое варили тут же. Татьяна Дмитриевна ходила довольная и улыбалась, не забывая раздавать ценные указания направо и налево.

— Вот видишь, Гриша, — сказала она, оглядывая хозяйство. — А ты все боялся, что не управимся.

— Любо, Татьяна Дмитриевна, у вас прям талант!

— Скажешь тоже, — хохотнула она.

На другой день мне пришлось ехать к Тетеревой. Они с Настей у себя варенья абрикосового наварили, и к вечеру велели забрать несколько бочонков.

Верхом не сподручно, вот и решил проверить трофейного мерина. Запряг его в телегу, подкинул на задок пару рогож, чтоб бочонки не катались и сел на облучок. В целом горская лошадь показала себя вполне достойно. По началу косился на меня, конечно, но копыта переставлять не прекращал.

Татьяна Дмитриевна вытерла руки о передник:

— Гляди, Гриша, не растряси. Меду туда не пожалели. Если выронишь больно жалко трудов будет, а так зимой как найдешь!

— Да довезу, не бойтесь.

Настя рядом стояла, уставшая от хлопот на жаре. Волосы выбились из-под платка, но глаза веселые, даже подмигнула мне на прощание.

Ехать тут было всего ничего, думаю, что даже на руках я перенес бы шустрее, чем времени на упряжь потратил.

Навстречу мне показался всадник. Это был горец, обычный на вид, ничем не приметный. В запыленной черкеске, с уверенной посадкой, оружия не видать. Я бы, может, и внимания на него не обратил, мало ли по каким делам тот в Волынской.

Но увидел, как он сначала безразлично мазнул взглядом по телеге. А потом задержался на коне, тут же натянув поводья. Жеребец его при этом головой махнул и всхрапнул недовольно.

Я остановил мерина.

Несколько мгновений мы молчали и просто смотрели друг на друга. Потом незнакомец медленно перевел взгляд на правую заднюю ногу мерина, туда, где располагалось клеймо. Лицо у него при этом резко изменилось и напряглось.

Я подобрался, не понимая, что от него ожидать.

— Ты чего, уважаемый?

Он не ответил.

— Узнал, что ли? — спросил я уже жестче. — Откуда мерина этого знаешь?

Горец дернулся, будто только теперь что-то вспомнил. В глазах у него мелькнула тревога, то ли злость, то ли все сразу, я так и не понял.

Я слез с облучка на дорогу.

— Стой. Погоди. Где ты его видел?

Он снова не ответил. Лишь скользнул по мне взглядом, после чего, коротко оглянувшись на пустую дорогу, хлестнул коня плетью и ускакал прочь, словно за ним гнались.

— Ах ты ж... — задумчиво почесал я затылок, поняв, что история с трофейным мерином скорее всего еще не закончена.

Глава 9. Чужое добро

— Да уймись ты уже! — гаркнул дед. — У него вон пятеро казачат на поруках, а тут ты пристала, как банный лист к заднице.

— Ну, Гриша, скажи деду, что ты обещал! — насупилась Машка.

Я только рассмеялся.

— Да ладно тебе, дедушка. Часок, и побегу. Коли пообещал, слово назад не воротишь. Дуй, егоза, к стряпке. Сейчас вареньица наварим.

Дед только рукой махнул и ушел к своему любимому креслу у бани, а Машка тут же юркнула впереди меня.

На деле я затеял не одно только варенье. Захотелось попробовать сделать абрикосовую пастилу. Девчата, может, и лучше бы сладили, да я, признаться, за последние дни от бабьей болтовни малость устал. А Машка... что Машка. Та, как сорока: трещит без умолку, носится туда-сюда, но не мешает, а только веселья добавляет.

У Татьяны Дмитриевны выпросил на это три корзины абрикосов. Первым делом растопил печь в стряпке, потом принялся перемывать плоды. Два раза воду сменил, после чего выложил их обсыхать на поддон.

Полежали они совсем немного, а уже глядишь, желтые, мягкие, душистые, так и просятся в рот.

— Можно? — потянулась Машка к самому красивому.

— Руки мыла, помощница? — спросил я с улыбкой.

— Конечно.

— Когда?

— Так-то вчера было.

— Ой, Маша-маша, горе наше, — сказал я, потрепав ее по голове.

Пришлось самому тащить девочку к бочке, поливать из ковша и заодно отмывать чумазую моську. Как только она заслуженно слопала абрикос, я усадил ее рядом и велел разделять плоды пополам, а косточки складывать отдельно.

Сначала она старалась на совесть. Даже язык от усердия высунула. Потом я заметил, что Машка придумала себе забаву: одну половинку в миску, вторую в рот, а косточку кидает в ведро, стоявшее примерно в сажени от лавки.

— Машка.

— Я только попробовала.

— Вижу, вижу. От твоих проб у нас на варенье ничего не останется.

— А вдруг они испорченные? Я ж проверить должна.

— Ну да. Спасительница ты наша.

— Угу, я такая! — растянулась она в улыбке.

В следующий раз, как заметил ловко исчезающий у нее во рту абрикос, я тихонько щелкнул егозу по лбу. Машка возмущенно засопела и тут же принялась изображать смертельную обиду.

— Все. Я больше не помогаю тебе, Гриша, коли так.

— Тогда и пастилу с вареньем тоже есть не будешь.

Она задумалась ненадолго.

— Ладно. Тогда я только самые мятые кушать стану.

— Договорились, — улыбнулся я.

На печь поставил большой чугунок с очищенными от косточек абрикосами. Плеснул немного воды, выдал Машке длинную деревянную ложку и подставил ей чурбак, на который она тут же вскарабкалась.

— Мешай теперь и гляди внимательно.

Поначалу она взялась за дело бодро, но, когда печь раскочегарилась и в чугуне все закипело, чутка растерялась.

— Гриша, оно булькается.

— А ты не зевай.

— Я не зеваю, я думаю.

— О чем?

— Когда уже есть станем. Охота же!

— Сначала пастилу сделаем, а потом уже и за варенье возьмемся. Торопиться не надо. Поспешишь, людей насмешишь. Слыхала такое?

— Слыхала, — вздохнула девочка.

Мякоть тем временем разошлась как надо. Абрикос размяк, пустил сок и начал густеть. Я добавил немного меда, еще раз сам хорошо перемешал и снял чугунок остывать. Потом стал протирать все через сито в большую миску.

Вот тут Машка опять ожила.

— Я тоже!

— Ты все мимо раскидаешь.

— Не раскидаю.

Разумеется, после первой же попытки горячий абрикос оказался у нее на щеке и на платьице.

— Ай, жжется! — взвилась она.

— А как ты хотела? Надо протирать через сито, а не на щеки намазывать.

Я глянул на нее и не выдержав, хохотнул.

— Чего ты смеешься?

— Да ты бы себя видела. Теперь сама как абрикос.

Она тут же вытерла щеку пальцами и запихнула всю пятерню в рот.

— Вкусно-то как!

После протирки масса стала ровная, однородная, без кожицы и жилок. Я принес два больших поддона, что мы для яблочной пастилы приготовили, и чистую белую холстину, которую с боем выцыганил у Аленки. Полотно слегка смазал медом, а потом тонким слоем, ладонью и деревянной лопаткой, размазал по нему теплую абрикосовую мякоть.

Машка стояла рядом на чурбачке и сопела мне в ухо.

— А почему тонко так?

— Сохнуть быстрее будет.

— А если я хочу потолще?

— Тогда это уже не пастила выйдет, а невесть что.

Она подумала и важно кивнула.

Солнце в тот день припекало хорошо, так что поддоны я поднял на крышу навеса, взобравшись по приставной лестнице. Только отвернулся, гляжу, Машки нигде нет.

— Гриша, а я туточки! — раздалось сверху.

— А ну слазь живо! Сейчас и пастилу перевернешь, и сама шлепнешься!

— Не шлепнусь, я ловкая! — тараторила она, сползая вниз. — Ну что теперь, Гриша?

— Теперь ждать.

— Опять ждать?

— А ты думала?

Она тяжело вздохнула, будто после трудового дня, а потом, с моего дозволения, принялась вылизывать миску, в которой оставалась сладкая масса. Я только улыбнулся и махнул рукой, сам же занялся вареньем.

— Ну что, наварили? — спросил дед, оглядывая меня и чумазую Машку.

— Угу, — сказал я. — Варенье вон остывает. Как повечеряем, скажу Аленке, чтоб по горшкам разложила. А пастила на крыше сохнет. Ее на ночь домой занесу.

К вечеру я полез проверить поддоны и увидел, что поверхность уже схватилась тонкой пленочкой. Осторожно тронул уголок пальцем и остался доволен. Не зря, кажись, затеял.

На следующий день, ближе к полудню, когда я в очередной раз полез смотреть пастилу, залаял Черныш, новый пес соседей Бурсаков. Появился он у них этой весной.

Я спустился вниз и повернулся к воротам. Там стояли трое горцев.

Старший сидел на сером коне, выпрямившись так, будто кол проглотил. Борода седая, лицо чуть одутловатое. По бокам от него держались два джигита помоложе. Один мне был незнаком. Второго я узнал сразу. Это был тот самый горец, что встретился мне давеча на дороге, увидел мерина и пустил своего коня в галоп.

Вооружены были все трое, но вражды в них не чувствовалось. Да и чревато такое в станице. Остановились у ворот, дальше не лезут, не окликают, просто ждут.

За спиной послышались шаги деда.

— Кто там? — спросил он негромко.

— Горцы.

— Много?

— Трое.

Он хмыкнул.

— Ну, коли так, надо спросить, с чем пожаловали.

— Я выйду, дедушка. Кажись, знаю, зачем они тут.

Я откинул засов и шагнул за ворота, прикрыв за собой створку. Остановился рядом с ними.

— Салам алейкум, уважаемые. С чем пожаловали к моему дому?

Седобородый сказал что-то низким голосом, но я ни слова не понял. Второй, помоложе, перевел вполне сносно:

— Алейкум салам. Мир твоему дому, казак. Пришли мы не ссору искать.

— И вам здоровья, — ответил я. — Добре, коли без ссоры. Слушаю вас.

Старший коротко что-то бросил. Толмач тянуть не стал.

— Покажи коня.

Я помолчал, потом кивнул.

— Добре. Обождите малость.

Вернувшись во двор, я в двух словах объяснил деду, что горцы хотят глянуть моего трофейного мерина. Тот только кивнул, велел показать. Мол, что тут такого.

Я отвязал мерина от коновязи, взял за повод и вывел к воротам. Гнедой сперва шел спокойно, только ушами поводил. А вот когда увидел седобородого, сразу подобрался. Морда вытянулась, ноздри дрогнули.

Старик спешился и медленно шагнул ему навстречу. Сказал что-то тихо на своем и протянул ладонь.

Мерин фыркнул, ткнулся носом тому в плечо и потянулся к руке.

Тут и без всякой тамги все стало ясно. Конь его узнал.

Старик провел ладонью по шее мерина, по гриве, потом обошел сбоку и указал на левую ногу. Молодой переводчик сразу заговорил:

— Это наш конь, казак. Его абреки увели у нас. Тут знак нашего дома, ошибки быть не может.

Я перевел взгляд на того джигита, что недавно повстречался мне на дороге. Теперь понятно, отчего его тогда перекосило. Узнал коня сразу, а дальше, видно, один лезть разбираться не решился. И правильно, между прочим, сделал.

— Мерина этого я трофеем с тех абреков и взял, — сказал я. — Точнее, мне его офицер отряда драгун отдал за помощь. Погоняться за ними пришлось знатно.

Старик внимательно посмотрел на меня и что-то негромко сказал толмачу.

Пришлось рассказывать все как было. Про табун, про абреков, про драгун, про поручика Бекетова. Как после дела офицер дозволил мне взять долю из трофеев, и я выбрал именно этого мерина, потому что остальное мне не приглянулось.

Молодой переводил почти без запинки, а седобородый слушал, не перебивая. Только руку с шеи коня так и не убрал.

Когда я договорил, повисла короткая пауза.

— Ахмед верит тебе, — сказал толмач. — Но конь от того краденым быть не перестает. Ты не вор, но дело это не меняет.

Я в тот же миг заметил, как напрягся третий, самый горячий из молодых. Видать, готов был встрять. Но старик почувствовал это раньше меня, сердито бросил ему несколько слов, и тот сразу осекся, шагнув назад.

После этого Ахмед снова повернулся ко мне и заговорил уже мягче.

— Не будем ссориться, — перевел толмач. — Пусть старшие решат по обычаю. Как рассудят, так и будет.

— Вот это верно, — сказал подошедший дед. — Такой вопрос с атаманом решать и надо.

Дедушка, конечно, сперва учтиво поздоровался с горцами, особенно с Ахмедом. Мне даже показалось на миг, что они раньше где-то пересекались, но это я решил отложить на потом.

Тянуть не стали. Я попросил всех обождать, и уже через четверть часа мы с дедом и трое горцев шли к станичному правлению. Первым зашел я. Атаман был занят, потому о случившемся рассказал писарю Дудке. Тот выслушал внимательно и попросил обождать.

Минут через пятнадцать вышел и сам Гаврила Трофимович.

— Салам алейкум, уважаемый Ахмед, — поприветствовал он горца и его спутников.

Те ответили почтительно. Я понял, что они точно не в первый раз видят друг друга.

Расселись под навесом возле правления. Кроме атамана были писарь Дмитрий Дудка, дед Игнат и еще двое из совета стариков. Вполне хватало, чтобы дело рассудить по совести.

Мерин стоял тут же, в стороне, привязанный к коновязи, и время от времени поводил ухом, будто сам понимал, что решается его судьба.

Говорили долго. Я снова рассказал все как было. Потом толмач пересказал со слов старика их историю. Коня у них абреки увели еще по весне, прямо с пастбища.

Строев выслушал всех, не перебивая. Потом подошел к коню, поглядел на клеймо и спросил у меня, видел ли я его раньше. Я ответил честно, что видел и хорошо запомнил. Горская тамга, на наши совсем не похожа.

Старики переглянулись и принялись совещаться.

В итоге наши уважаемые, включая и деда, который в этом собрании тоже голос имел, пришли к одному выводу: коня надо вернуть. И то будет правильно. Как ни крути, хозяин сыскался, вопросов тут быть не может.

— Добре, — сказал я. — Раз так рассудили по правде, значит, так и будет.

Сам я, конечно, чутка жалел, но не так, чтобы всерьез. Не успел толком привыкнуть к этой животине. Выезжал-то на нем всего пару раз. Как пришло, так и ушло. Нечего тут печалиться.

Седобородый выслушал перевод, кивнул Строеву с заметным уважением и сказал несколько слов. Молодой толмач перевел:

— Ахмед благодарит атамана. Говорит, решение мудрое и справедливое.

Потом старик повернулся уже ко мне. Долго смотрел, будто что-то окончательно взвешивал. После чего отстегнул от пояса кинжал.

Ножны были темной кожи, с серебряной чеканкой по устью и наконечнику. Рукоять из темного рога, ладная, без лишней вычурности, но такая, что сразу видно: работа хорошего мастера.

Старик протянул кинжал рукоятью вперед. Я даже не сразу понял, что это мне.

Толмач произнес:

— Ахмед говорит: ты ни в чем не виноват. Наоборот, если бы не ты, на этом коне и дальше ездили бы конокрады. Ты добыл его в бою и не стал врать, когда хозяин пришел за ним. Поступил как настоящий воин, знающий, что такое честь. Это тебе в благодарность.

Я принял кинжал обеими руками.

— Благодарствую, — сказал я тихо и кивнул старику.

Тот ответил еще несколькими словами. На этот раз даже молодой, что до того зло косился на меня, глянул уже иначе, с уважением.

— Ахмед говорит: в его доме ты всегда желанный гость. Придешь с миром, и всегда найдешь у нас кров и хлеб.

Я еще раз поблагодарил горцев и коротко поклонился. На этом и разошлись. Уже затемно.

Следующие два дня после истории с мерином прошли без новых гостей и приключений, зато дел навалилось по самые уши.

По утрам гонял отряд. Яков Михалыч с ребятами и без меня работал по установленному плану, только бурчал для порядка, когда я ускользал по своим делам. Днем крутился по двору, помогал, где надо, а к вечеру успел дважды выбраться с Даней на выселки к Турову.

В деле прохоровских шашек тоже пошли подвижки. Не каждый раз выходило войти в тот самый ритм, что накрыл нас в день посвящения Дани. Но пару раз наша тройка, сокол, тур и медведь, снова складывалась как надо. Мы окончательно убедились: тогда это была не случайность.

Даня давил, как молодой бычок. Феофанович своим туром держал общий рисунок боя и не давал нам его разрушать. А я между ними порхал со своими клинками. И всякий раз ловил одну и ту же мысль: вот бы сюда еще Аслана. Очень хотелось понять, как дополнит нашу связку волк. Да только побратим нынче уже был на полевой, и оставалось лишь ждать да молить Бога, чтобы у него там все было хорошо.

Так за хлопотами и подкатило двадцать пятое июля.

К тому часу абрикосовая пастила, что мы намедни затеяли, уже дошла как надо. Машка особенно за нее переживала, будто боялась, что плоды ее трудов кто-нибудь утащит втихаря, а потому дергала меня по нескольку раз на дню.

— Гриша, готово?

— Нет пока, Машенька, потерпи.

— А теперь уже все?

Поначалу на нее было смешно смотреть, а под конец она уже начала меня выбешивать. Потому я решил больше не тянуть и, проверив поддоны в последний раз, понял, что пастила и вправду дошла до нужной кондиции.

Оба поддона выставил на стол под навесом. Осторожно отделил пастилу от холстины. Та не ломалась, не текла, а тянулась мягким, упругим листом. Разделил сперва на широкие полосы, потом скатал их в одинаковые тугие рулеты.

Их уже стал резать на дольки, чтобы удобно было есть. С двух поддонов вышло примерно семь фунтов, ну или около трех кило, и еще целая миска разных обрезков набралась. Но с ними быстро расправилась Машка и вовремя подоспевший Ванька.

— А это не получилось? — сходу сунула она в рот обрезок. — Так я помогу, не переживай, Гриша.

— Я тоже вообще-то помочь хотел, — стоял рядом насупившийся Ванька, которого эта егоза вроде как случайно, но очень ловко оттирала от миски.

Я выговорил хулиганке и велел делиться по-честному. Вид при этом был точь-в-точь как в «Свадьбе в Малиновке»: «Это мне, это снова мне...»

Ванька, хоть и старше ее едва ли не вдвое, все равно был еще ребенком. Насупился от такого раздела добра, но отнимать у девчонки не стал. Пришлось брать все в свои руки и делить остатки самому. Те тут же исчезли по карманам и во рту обоих сорванцов.

К столу как раз подошли Татьяна Дмитриевна с Настей, что-то решавшие с Аленой по хозяйству. Данька с Семкой, Гришата и Васятка заскочили после тренировки у Якова Михалыча, и я решил устроить, так сказать, дегустацию.

Мальчишки быстро раскочегарили самовар. На столе появились кружки, дедушка как-то незаметно устроился на лавке со своей трубкой, и мы стали снимать пробу, запивая пастилу горячим чаем.

Первой, конечно, схватила кусочек Машка. Откусила, зажмурилась, будто до того вовсе не умяла миску обрезков, и даже ногой притопнула.

— Ой, вкусно-то как!

— Угу, — сказал Ванька. — Только к зубам липнет.

— К чаю зимой лучше не найдешь, — заметил Семка.

Даня, дожевав, добавил:

— И в дорогу удобно. Не крошится, сладкая, легкая.

Вот на этих словах у Татьяны Дмитриевны даже глаза по-особому блеснули. Она любую удачную вещь сразу через торговлю в голове прогоняла.

— Хороша, — сказала она, еще раз попробовав маленький кусочек. — Нежная, не грубая, а какая душистая.... Такую на продажу делать, с руками бы отрывали.

Я только головой покачал.

— Э, нет. Абрикосов да персиков у нас нынче маловато, так что эта только для себя. А яблочную вы и без меня не хуже сделаете. А коли такая полюбилась, думайте, где на будущий год абрикосов закупить. Да и у нас деревьев еще подсадить можно. Правда, урожай не сразу пойдет.

— Это да, — с легким вздохом согласилась Тетерева. — Точно посадим, а там как Бог даст.

Настя засмеялась.

— И правильно. А то маменька небось уже ее на базар в Пятигорск везти собралась.

— Цыц, — отрезал дедушка. — Будет она еще тут над матерью хохотать.

Настя сразу притихла, уткнувшись в кружку.

— Да ладно вам, Игнат Ерофеевич, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Молодо-зелено.

— Ну дык учить и надобно, пока зелено. А как созреет, поздно будет, — ухмыльнулся дед.

За столом было шумно, просто и хорошо. Даже дед, который сперва ломался, взял кусочек, пожевал и одобрительно крякнул. Похвалил меня.

Вот в самый разгар этих семейных посиделок и появился гость.

Сначала я услышал с улицы знакомый голос. Громкий, веселый, с тем самым кавказским распевом, который ни с чем не спутаешь.

— Эй, Григорий-джан! Дома ли ты, дорогой? Мне сказывали, тут славный род Прохоровых проживает!

Я аж вскочил с лавки.

У ворот стоял Арам Гукасян собственной персоной. Пыльный с дороги, довольный, борода лоснится, глаза смеются. Позади возок, а при нем двое людей из его каравана, знакомых мне по прежним встречам.

— Арам-джан! — не удержался я, подошел и обнялся с ним. — Тебя-то каким ветром?

— А вот таким, что хороших людей забывать нельзя, — захохотал он. — Ехал мимо, думаю: дай загляну. Или уже нельзя?

— Тебе всегда можно. Проходи, гостем будешь.

Он вошел во двор, со всеми поздоровался, дедушке руку пожал, Машке подмигнул и тут же учуял сладкое.

— О-о, а это что у тебя, Григорий? Слушай, какой запах! Я еще за пять верст до Волынской его почуял.

— Есть такое, Арам. Пастилу сделали. Садись за стол.

— Дай попробовать, а то я прямо тут умру от любопытства.

Арам уселся, Алена подала ему чашку с чаем, а я подвинул миску с пастилой. Он взял кусочек, пожевал, поднял брови и прицокнул языком.

— Ай, дорогой, да это не пастила, а солнечный лаваш какой-то. Хорошо вышло. Очень хорошо.

Он еще немного рассказывал о дороге из Пятигорска, а потом глянул на меня уже серьезнее. Все так же улыбаясь.

— А теперь, Григорий-джан, у меня для тебя будет разговор. Только такое лучше наедине.

Я сразу подобрался, поднялся и отвел его на веранду бани, где усадил в дедушкино кресло-качалку. Шум из-за стола сюда доносился, но не мешал. Арам огладил бороду и заговорил:

— Помнишь, ты в Пятигорске просил, чтобы я на базаре ушами не хлопал, если про одного черноморца что услышу?

— Помню. Было дело.

— Ну вот. Услышал.

Я промолчал, только глянул внимательнее.

— На прошлой седмице торговал я в станице Барсуковской, — продолжил он. — Возле харчевни один дурной молодой бахвалился, будто во всей станице против него противников нет. Денег в шапку накидали, народу собралось немало. И тут в круг шагнул один казак. Спокойный такой, плечистый, усы черные, взгляд прожигающий. На поясе две шашки. Нынче такое редко увидишь.

Я слушал, не перебивая.

— Бились на кулаках, до первой крови, — продолжал Арам. — Тот местный тоже не дурак был, руками быстро работал. Но этот раз поднырнул, коротко стукнул, и у горлопана бровь лопнула. Деньги его. Быстро, чисто, без лишнего шума. Народ еще гудел, а он уже ко мне подошел.

— К тебе?

— Ну а к кому? У меня прилавок стоял почти напротив. И товар, между прочим, хороший был, дорогой. Так вот он купил у меня английский компас в латунной коробочке. Вещь редкая. Не всякий день такую спрашивают. Я ради разговора и сказал: мол, если нужен еще такой же или хороший футляр, то найду, через месяц снова сюда заеду. А он отвечает, что поздно. Дескать, в Барсуковской он только две седмицы, а потом уедет.

Арам поднял палец.

— И вот тут его окликнул какой-то худосочный парнишка. Остапом назвал. Я это сразу запомнил. Да и говор у того казака был малоросский, как ты и говорил.

— Уверен? — спросил я.

Арам развел руками.

— Дорогой, я не пьяный был. И память у меня, слава Богу, не дырявая. Малоросский говор, две старые шашки на боку, обе как близнецы, и имя Остап. Чего ж тут еще?

Я выдохнул медленно.

— Благодарю тебя, Арам-джан.

— Э, не за что. Я сразу понял, что человек этот тебе зачем-то нужен. А для друга разве трудно приглядеть?

Я задал ему еще с десяток вопросов. Как выглядел, на чем был, с кем говорил, куда потом пошел. Арам отвечал толково, не путаясь. И чем дальше, тем крепче я понимал: это он. Тот, кто мне нужен.

Значит, тянуть нельзя.

Мы вернулись к столу, и Арам как ни в чем не бывало снова принялся расхваливать нашу пастилу. Я его торговый интерес ловко перевел на Тетереву, и они тут же заговорили о будущей продукции. Может, о чем и сговорились, но это уже прошло мимо моих ушей. Все мысли были в Барсуковской.

Он еще немного посидел, чинно распрощался и уехал. А я, не откладывая, оседлал Звездочку и поскакал на выселки к Турову.

Тому я рассказал последние новости без утайки.

— Значит, нашелся все же ворон, — сказал он. — И не так уж далеко.

— Угу.

— Когда выезжать думаешь?

— Да хоть завтра с утра.

Он кивнул.

— Верно. Тянуть не надо. Но и напролом переть тоже.

— Потому к вам и приехал.

— И правильно. Вместе поедем, — сказал мастер. — Вдвоем. Даню пока не берем.

С этим я был согласен.

— Михалыч с отрядом останется, я поговорю, — добавил я.

— Вот и добре.

Собирались без суеты, но быстро. В переметные сумы пошли сухари, вяленое мясо, фляга, запас патронов и всякая дорожная мелочь. Одна шашка висела на поясе, вторая ушла в хранилище. Про огнестрел я тоже не забыл. Свистульку с вороном взял с собой.

Еще затемно вывел Звездочку. Она фыркнула спросонья. Хан устроился на луке седла и притих. Разведку начнет, как только рассветет. У выезда из станицы меня уже ждал Туров на своем старом, но еще крепком мерине Буяне.

— Ну что, Гриша, — сказал он тихо. — С Богом?

— С Богом, мастер.

И мы тихо выехали из Волынской в серую предрассветную муть, держа путь туда, где надеялись застать Остапа Ворона.

Дорога на Барсуковскую шла по степям и предгорьям Ставрополья. Звездочка и Буян ход держали уверенно. Мы их не загоняли, шли то рысью, то шагом.

К полудню первого дня сделали привал у ручья. Напоили лошадей, сами перекусили домашней снедью и двинулись дальше. Хан округу держал под присмотром, но никаких тревожных сигналов не подавал. Тракт жил своей обычной жизнью: подводы, редкие верховые, пыль, пашни по обе стороны дороги. Только жара донимала крепко.

— Что, Гриша, — сказал Феофанович уже под вечер, — задумался?

— Да вот и мыслю, как бы нам того черноморца не спугнуть.

— Спешить не будем. Сперва оглядимся, — кивнул мастер. — А уж потом решим, кто он нам: враг или друг.

На ночлег стали в неглубокой балке. Развели маленький костерок, похлебали немудреной похлебки, запили чаем и легли прямо на бурки, стреножив перед тем лошадей.

На рассвете снова тронулись.

Второй день дался тяжелее. Июльская жара давила нещадно. Лошади тоже утомились, зато сама дорога стала живее. Все чаще попадались телеги, поля, хутора, а к обеду и вовсе пошли места людные.

Еще раз остановились, перекусили на скорую руку и к вечеру второго дня выбрались на пологий подъем. Я первым поднялся на гребень, придержал Звездочку и огляделся.

Внизу, в теплой вечерней дымке, белели курени и темнели крыши Барсуковской.

— Ну вот и добрались, — сказал, поравнявшись со мной, мастер.

Я молча кивнул, не отрывая глаз от станицы.

— Глядишь, Гриша, тайна этого Ворона нам вот-вот и начнет приоткрываться.

Глава 10. По следам Ворона

И вот наконец мы добрались до Барсуковской. С гребня станица выглядела немалой. Внизу белели мазанки и курени, темнели крыши, а правее тянулась Кубань. Вечернее солнце уже не било в глаза, но жара еще держалась и уходить не спешила.

Мы с Туровым спустились к станице не торопясь. Лошадей после двух суток пути гнать не стоило, да и самим хотелось сперва спокойно оглядеться.

— Станицу эту, Гришка, лет сорок назад поставили, — сказал Феофанович, щурясь вдаль. — Хоперцы тут осели. Место раньше лихое было. По этой земле басурмане в набеги часто хаживали, пока наш брат крепко тут не встал. А нынче, вон, и школа при церкви есть, и людей полторы тысячи душ наберется.

Я молча кивнул.

Школу я и сам уже приметил. Невеликое, но опрятное строение с белеными стенами стояло неподалеку от церкви. По улице шли бабы с коромыслами, босоногая ребятня пылила пятками, у ворот одного двора станичники чинили телегу. На нас, конечно, поглядывали, но без особого интереса. Мало ли кто по тракту в станицу заезжает.

— На постоялый двор не сворачиваем? — спросил я.

— Нет. Сперва к атаману, — ответил Туров. — Коли человек у них чужой обосновался, то так быстрее узнаем.

Станичное правление стояло на площади, чуть в стороне от церкви. Дом крепкий, бревенчатый, под тесовой крышей. Возле крыльца коновязь, под навесом лавка, на которой двое стариков о чем-то вполголоса судачили. Увидев нас, один глянул внимательно, что-то сказал соседу и подкрутил ус.

Мы спешились, привязали лошадей и поднялись на крыльцо.

Внутри пахло бумагой, пылью и чернилами. За столом у окна сидел писарь, лет под сорок, остроносый и кареглазый. Увидев нас, он отложил перо.

— Здорово дневали, — первым сказал Туров. — Атаман у себя?

Писарь глянул на меня, потом снова на Феофановича.

— Слава Богу, братцы. У себя, только занят покуда.

— Будь добр, передай, что из Волынской прибыли. От Гаврилы Трофимовича Строева письмо привезли.

После этих слов писарь уже по-другому на нас посмотрел.

— Обождите, — сказал он и скрылся за дверью.

Ждать пришлось недолго. Скоро вышел плотный, уже немолодой казак в добротной черкеске и с аккуратно подстриженными бородой и усами. Шел степенно, и хозяин в нем чувствовался сразу.

— Здорово будете, — сказал он, быстро окинув нас взглядом. — Пантелей Карпович Лобода. Чем обязан?

— И тебе здравия, Пантелей Карпович, — ответил мастер. — Семен Феофанович Туров, из Волынской. Это Григорий Прохоров. Письмо тебе от нашего атамана имеется.

Он протянул сложенный лист. Лобода сломал печать, быстро пробежал глазами и снова посмотрел на меня, но уже с интересом.

— Прохоров, значит. Тот самый?

— Как есть. А тот самый или другой, мне не ведомо. Прохоровых в России матушке хватает, — буркнул я.

Краем губ атаман усмехнулся.

— Это верно. Проходите.

Нас провели в горницу попросторней. В углу стоял стол, на нем карты, бумаги, чернильница. Горели две свечи, хоть за окном еще было светло. Под образами тянулась скамья. Мы перекрестились на образа сели, а Пантелей Карпович еще раз внимательно перечитал письмо.

— Гаврила Трофимович просит содействие оказать, — сказал он наконец. — И пишет, что дело у вас деликатное. Это я и без письма вижу. Ну, говорите, кого ищете.

Туров кругами ходить не стал.

— Человека по имени Остап Ворон. Недавно объявился у вас в станице. По описанию, казак. На поясе две старые шашки носит. Нам бы с ним поговорить. Без шума и лишних ушей.

Лобода чуть подался назад, сцепил пальцы на животе и задумался.

— Так вы, стало быть, к Ворону приехали, — проговорил он.

— К нему, — ответил я.

— И чего вам от него надо?

Я уже открыл было рот, но Туров меня опередил.

— Сперва поговорить. А там видно будет. Вражды и худых помыслов у нас нет, Пантелей Карпович. Но человек этот нам шибко нужен.

Атаман качнул головой.

— Ежели бы один только вот этот малец ко мне с таким вопросом ввалился, — кивнул он в мою сторону, — я бы его и слушать не стал. Но тебя, Семен Феофанович, я знаю не первый год. Знаю, что мастер ты с шашкой обращаться, каких поискать, да и Гаврила за вас просит...

Он встал, подошел к окну, глянул на площадь и только потом продолжил:

— Только вы с самого начала мимо бьете. Не черноморец ваш Ворон.

— То есть? — сразу спросил я.

Лобода повернулся ко мне.

— А то и есть. Бумаги у него азовские. Сам смотрел. Казак Азовского войска. Выправлены как надо, по уложению. В станице вторую седмицу живет. У вдовы Аксиньи Назаровны, на крайней улице, ближе к выезду на Кубань, проживает. Но человек он непростой, это я и без бумаг понял. Да и нам кое чем помогает.

— Чем непростой? — спросил Туров.

— Молчаливый больно. Глаза холодные. На обычного постояльца не похож. Угол снял, а сам по станице не шляется, по трактирам вино не хлещет. Ко мне заходил, спрашивал дорогу вниз по Кубани, и кто здесь старые переправы помнит. Ну и на оружие я его поглядел. Шашки у него и правда парные. Сразу видно, боевые клинки, не для форсу.

Мы с Туровым переглянулись.

Вот оно как обернулось. Мы-то искали черноморца с малоросским говором, а вышел азовец.

— А чего тут дивного? — спокойно сказал Лобода. — Про азовцев нынче не первый месяц судачат. Неужто не слыхали?

— Краем уха, — ответил Туров.

Пантелей Карпович снова сел за стол.

— В верхах, сказывают, решили Азовское войско на Кавказ понемногу подвинуть. Не всех сразу, сперва охотников, потом, может, и по жребию. Не прямо завтра, конечно, но дело, похоже, уже решенное. Потому у них теперь другая забота: выбирают людей посмекалистей и шлют места под новые станицы глядеть.

— Прямо уже решили? — спросил я.

— Стало быть так. Князь Барятинский и граф Евдокимов первыми им предложили переселиться. Ну и в конце мая сего года объявили высочайшую волю государя. Александр II повелел с надлежащей постепенностью все провести, без дурости, значиться.

— Разведчики, стало быть? — спросил я.

— А как же еще, — кивнул атаман. — Не военные только, а больше хозяйские. Глядят, где вода, где выгон, где земля свободная, где переправа добрая, где дорога рядом. Им ведь не хочется, чтобы по чужим станицам их распихали. Со своими осесть хотят, как привыкли. Вот такие люди сейчас по нашим краям и шныряют.

Туров повел усом.

— Значит, Остап из таких?

— Похоже на то, — ответил Лобода. — Прямо он мне не исповедовался, но по расспросам и так ясно. Про переправы вызнавал, про пустующие места, про выпасы. И не просто так болтал, а в уме все держал.

Я медленно выдохнул. Картина получалась совсем не та, что мы себе рисовали.

— А чего ж он тогда на кулаках в круг полез? — спросил я. — Раз такой деловой.

Лобода чуть усмехнулся.

— А ты сам разве не полез бы, коли местный дурак при всем люде языком метет? Бывает, и такой урок на пользу идет. После той потехи его в станице сразу запомнили. А ему, может, того и надо было. Люди сами подходить стали, глядеть, кто таков, разговор заводить.

Логика в этом была.

— И как он тебе показался? — спросил Туров.

— Собранный, смекалистый, — ответил атаман. — Лишний раз языком не чешет, но и не трус. Из тех, кто сперва думает, потом уже за дело берется. А еще скажу так: коли человека сюда землю присматривать послали, значит, голова у него на месте. Дурака на такое дело не отправят. Может, еще кто по округе крутится из ихних, только на глаза не лезут. Этот же Ворон, похоже, сам себе на уме. Все оглядел, приметил и, думаю, долго сидеть тут не собирается.

Туров потер усы.

— И чего вздумалось их переселять? Жили бы как жили...

— Ну дык, на верху тоже по-разному мыслили, но решили так. Слыхал, что Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор Строганов, что ведает Азовским войском вовсе отговаривал. Предлагал их вывести из казачьего сословия, переселить только охочих до того казаков. Он доказывал, что азовское войско почти не имеет казачьего элемента, так как старые запорожцы, еще вышедшие из Турции, или перемерли, или же глубокие старики теперь. А молодежь, причисленная к казачеству из станиц – Петровской, Новоспасовской и Стародубовской, склонны к мирной жизни и не желают переселяться. Но мнение его так и не услышали. А военное министерство предписало начать со следующего 1862 года переселение Азовских казаков на Кавказ.

— А как ты сам, Пантелей Карпович, рассудишь? Азовцы нынче и правда казаки, или как тот Строганов пишет, больше мирные хлебопашцы, чем вояки? — спросил Туров.

Лобода уже открыто усмехнулся.

— За всех не скажу, Семен Феофанович. Но ежели они там все хоть вполовину такие, как Остап Ворон, то с такими молодцами я бы горы свернул.

Я сразу подобрался.

— Это чем же он тебя так поразил?

Лобода оперся локтем о стол.

— Да хотя бы тем, что у него шашка не для красы болтается. Я сперва после той кулачной потехи только присматривался. Вижу, человек крепкий, но мало ли на свете крепких. Потом слово за слово, выяснилось, что он клинком владеет. Ну я и предложил, мол, покажи, коли есть что показать. Тот без гонора, без выпячивания. Спокойно так начал, а уж как взялся…

Атаман покачал головой, будто и сам до конца не верил увиденному.

— Летает, бес. В ногах легок, от любого удара в сторону уйдет, а сам уже на встречу атакует. Раз, другой, третий, и мой молодец уже без оружия стоит, глазами хлопает. Я троих ему поочередно выставлял, потом двоих сразу. Тренировочный бой, понятно, для науки. Так он всех раздел. Без злобы, без ярости, просто ремесло показывал. Такого я на своем веку не припомню.

Мы с Туровым переглянулись. Тот слушал молча, но зацепило его крепко.

— А недавно, — продолжил Лобода, — он и вовсе двумя шашками разом работать начал. Вот тут я уже засмотрелся. Сперва думал, баловство. Ан нет. Крутится, вертится, клинки свищут, как крылья. Прямо ворон и есть. Сбоку глянешь, будто черная птица мечется.

После этих слов у меня сомнений почти не осталось. Непростой нам попался Остап.

— И давно это было? — спросил Туров.

— При мне несколько дней назад, — ответил атаман. — Но чует мое сердце, этой наукой он всю жизнь живет. Слишком уж ловко у него все выходит. Такому ни за год, ни за два не выучиться.

Я медленно выдохнул.

— А остаться-то ты его зачем уговаривал?

— А сам бы ты, Семен, разве не уговаривал? — прищурился Лобода. — У меня в станице парни есть справные, да мастеров таких нет. Вот я и прикинул: грех упускать. Попросил его хоть пару седмиц моих молодых погонять. Не за спасибо, понятно. Заплатил щедро, Аксинье Назаровне велел угол за ним держать, провизии подкинул. Он сперва ломался, видно, спешил куда-то, а потом согласился.

— И сколько уже прошло? — спросил я.

— Седмица минула. Еще на одну, думаю, задержится, — сказал Лобода. — Днем их на выгоне гоняет, к вечеру на пустыре, где места побольше. Моим ребятам эта наука точно впрок. После первого дня половина, правда, рук поднять не могла, но ничего, казаки крепкие.

— Интересный, выходит, человек, — проговорил Туров.

— Интересный, — согласился атаман. — Только вы мне его, чаем, не переманите.

Сказал он вроде бы в шутку, но глаза при этом прищурил.

Я даже усмехнулся.

— Не станем, Пантелей Карпович. Нам с ним поговорить надобно, да не о том.

— Нам без надобности, — спокойно добавил Туров. — Но коли человек и правда таков, как ты сказываешь, на мастерство его я бы поглядел.

— Найти его несложно, — ответил Лобода. — Крайняя улица, что к Кубани идет. Двор вдовы Аксиньи Назаровны, третий с конца. Ворота серые, рядом старый вяз. Не промахнетесь. Коли дома не будет, значит либо на выгоне с молодежью возится, либо к реке ушел. Он там часто один бывать любит.

Мы с Туровым поднялись.

— Благодарствуем, Пантелей Карпович, — сказал Феофанович. — Очень ты нам помог.

— Ну, помог и помог, — отмахнулся он. — Вот и добре.

Мы уже почти вышли, когда я остановился на пороге и обернулся.

— Пантелей Карпович, еще одно. В Пятигорске, на базаре, Остап был не один. С ним какой-то юноша крутился. Не из ваших ли? Не из Барсуковской?

Лобода сперва нахмурился, потом качнул головой.

— Нет, Григорий. Из наших с ним никто не ходил. Да и прибыл он сюда, сколько знаю, один.

Он помолчал, а потом вдруг глянул на меня веселее прежнего. Усы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то лукавое.

— Хотя... Есть у меня одна мыслишка, кто тот юноша мог быть. Да врать не стану, коли наверняка не знаю.

— Какая мыслишка? — сразу спросил я.

— А вот это уж лучше у самого Остапа вызнайте. Ежели захочет, сам скажет, — только усмехнулся Лобода.

Мы вышли на крыльцо. На площади уже тянуло вечерней прохладой. Я отвязал Звездочку и, пока Туров подтягивал подпругу, прокручивал в голове этот смешок атамана насчет юноши.

До двора Аксиньи Назаровны мы доехали быстро. Третий с конца, серые ворота, старый вяз рядом, все как Лобода и обсказал.

Ворота оказались приоткрыты. Без дозволения хозяев просто так заехать во двор нельзя, а тем более зайти в дом — это нарушало бы казачьи обычаи. Но во дворе никого не было, чтоб нас встретить. Я прокричал приветствие — никто не ответил. Но в тот момент показалось, что в одном из окон едва заметно шевельнулась занавеска. Будто кто-то выглянул и сразу убрался.

Я нахмурился.

Нормальный хозяин, коли к нему под вечер гости заявились, хоть нос из двери покажет. А тут тишина.

— Видали? — тихо спросил я.

— Видал, — так же ответил Туров, поправляя ремень. — Не суетись только.

Спешились. Завели лошадей во двор. Я прикрыл створку, пока Туров привязывал Буяна и Звездочку к коновязи. То, что мы сейчас с Феофановичем делали, было не по казачьему укладу, но и отступать от задуманного только из-за приличий нам никак не хотелось.

Я пару секунд подумал, потом сказал:

— Семен Феофанович, вы здесь останьтесь. За двором поглядите, за лошадьми, за воротами. А я сперва один зайду. На меня, думается, дергаться меньше будут. Выгляжу безобиднее...

— Гляди, Гриша, не заиграйся.

— Добре.

Я поднялся на крыльцо и негромко окликнул:

— Хозяева! Есть кто дома?

В ответ ни звука.

Только где-то в глубине хаты будто легонько стукнуло. И снова тишина.

Я толкнул дверь. Та оказалась не заперта. Сени встретили прохладой и запахом сухого дерева. Дальше была жилая комната.

С первого взгляда стало ясно: здесь живет не одинокий казак.

Пол подметен. На лавке аккуратно сложен белый рушник. На поставце миски стоят рядком, а не как попало. К печи прислонена кочерга. На столе две недавно пользованные глиняные чашки, краюха хлеба, нож, деревянная ложка. И все это лежит на своих местах.

Женская рука чувствовалась сразу.

Я сделал еще шаг.

Люди были дома, это понятно. Вещи на месте, посуда не убрана после еды, в углу дорожная сума. Только тишина стояла больно уж нехорошая, натянутая.

Подвоха я ждал. Но не такого. Мелькнула тень сбоку, из-за угла печи, из полутьмы.

Я только успел скосить взгляд к печи, как мне прямиком в горло уперся холодный клинок шашки.

И так чисто вышло, что я перед этим ни шороха не услышал. Еще миг назад рядом никого не было, а в следующий я уже чувствовал сталь у кадыка.

— Не дергайся, — прозвучал тихий, но твердый голос.

Я медленно скосил глаза в сторону говорившего и удивился еще сильнее. Передо мной стоял не казак. Это была молодая женщина.

Высокая, во всяком случае выше меня, чернявая, с темными прищуренными глазами. Смуглая, тонкая в поясе, в темном платье, перетянутом ремешком. Волосы убраны, но пара прядей прилипла к виску. И при всем этом клинок в ее руке держался твердо.

Черкешенка. Почти наверняка.

Тут же вспомнился Ахмет и тот самый «юноша» на базаре. Выходило, купец просто не понял, кого видел рядом с Остапом. Да и Лобода потому так хитро усмехнулся.

Я осторожно выдохнул.

— И не собирался дергаться, — сказал я. — Коли б хотела, давно бы полоснула.

— Это ты верно заметил, — отрезала она. — Кто ты такой?

— Григорий Прохоров.

— Зачем пришел?

— К Остапу Ворону.

Ее глаза сразу сузились.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

Я чуть помолчал, потом ответил ровно:

— О том с ним и говорить стану, красна девица.

На миг мне показалось, что в ее глазах мелькнула тень усмешки. Совсем короткая. Потом она снова стала жесткой.

— Слушай теперь ты, Григорий Прохоров, — сказала она тихо. — Ежели сейчас честно ответишь, уйдешь живым. Ежели нет, пеняй на себя.

Я молчал.

Она прищурилась еще сильнее.

— Ты человек Рубанского?

Вот тут обалдел уже я. Но почти сразу понял: новость-то хорошая. Раз они шарахаются от Рубанского, значит, и сами его остерегаются. Выходит, мы здесь скорее по одну сторону.

— Нет, — сказал я. — С графом у меня свой счет, старый еще.

Она молчала, не отводя взгляда.

Я продолжил:

— Его люди уже не раз пытались меня прикопать. Так что, красавица, коли вы и правда от него бегаете, нам скорее по пути, чем врозь.

— Все так говорят, — холодно ответила она.

— Не все могут назвать Рубанского в лицо и знать, за чем именно он охотится, — сказал я. — А я знаю.

— И за чем же?

— За старыми клинками с особыми клеймами и за тем, что с ними связано. А еще я могу кое-что сказать Остапу о шашке с вороном.

Теперь я попал точно.

Она не дрогнула, но изменения я увидел по глазам.

— Вот теперь похоже на правду, — тихо сказала она. — Но это еще ничего не значит.

— Согласен.

— И что ты хочешь?

— Поговорить с Остапом, спокойно и без шума. До того, как еще кто-нибудь до вас доберется.

Она снова помолчала, а я решил рискнуть.

— А тебя как звать?

— Тебе это зачем? — сразу отрезала она.

— Чтобы знать, как к человеку обратиться. Шашка у горла к душевной беседе плохо располагает.

Несколько секунд она просто смотрела на меня.

Потом все-таки сказала:

— Бажецук.

Я моргнул.

— Что?

— Бажецук, — повторила она. — По-вашему, лисичка.

Я бы, признаться, лисичку скорее рыжей представил. А эта была черная, тонкая и совсем не добрая. Черная лиса, не иначе.

Но вслух сказал другое:

— Ну, Бажецук так Бажецук. Не самое трудное из черкесских имен, что я слыхал.

Она впервые за все время чуть повела уголками губ вверх. Почти незаметно.

Я же про себя только диву давался. Подкралась как лиса на охоте, цапнула меня, как глупого куренка, и стоит теперь, глаз не отводит. С такой лучше не шутковать.

Хотел было спросить, как ее с Остапом свела судьба и где она так наловчилась клинком работать, но не успел. Со двора донесся короткий окрик.

Следом кто-то гаркнул уже громче, и я сразу узнал голос Турова.

А еще через минуту раздался звон встретившихся клинков.