Казачонок 1861. Том 6

Глава 1. На пути домой

Надо сказать, что путь из Наурской до Пятигорска выдался непростым. И это я еще мягко выражаюсь. Но тем не менее дорогу мы осилили и теперь въезжали в Горячеводскую, ведя наш небольшой караван к постоялому двору Степана Михалыча.

Казалось, недавно с Асланом останавливались тут по пути к родне джигита, а по факту времени прошло прилично. На дворе уже 11 апреля 1861 года. Природа на глазах меняется: дороги подсохли, не до конца, конечно, но это уже не та мартовская каша, по которой мы ехали 20 марта.

Только в низинах да в тенистых местах груженая телега Дежневых, которую мы были вынуждены взять с собой, бывало, увязала в грязи. Приходилось спрыгивать, и вытаскивать ее руками всем кагалом.

Пока тряслись до постоялого двора, я мысленно прокручивал все, что произошло с того момента, как на тракте между Моздоком и Наурской мы повстречались с семьей Дежневых.

До Галюгаевской в тот злосчастный день мы добирались уже к вечеру. Наш караван из телеги с телами родителей Дежневых, да пятеркой абреков, привязанных к их же лошадям, остановился у станичного правления. Надо было засвидетельствовать нападение и документы оформить, чтобы дальше не было вопросов.

Атаман, Филипп Карпович Журавлев, выслушал нас внимательно, не отмахнувшись, а со всем тщанием к делу подошел. Братьям задавал наводящие вопросы, те по порядку рассказали, как все вышло. Даша тоже сидела в кабинете, но ее он лишними расспросами не терзал, и за это ему отдельное спасибо.

— Точно в Волынскую собрались? — уточнил он у Семена. — Ежели хотите, оставайтесь и у нас. Что-нибудь придумаем. Можно и к кузнецу нашему в подмастерья податься, и в правлении на посылках работу найдем.

— Благодарствуем, Филипп Карпович, — ответил старший, Семен. — Но мы уже все обдумали. Решили с Григорием в Волынскую податься.

— Ну, решили — так решили, — кивнул атаман и перевел взгляд на Аслана. — А ты, Сомов, выходит, старший в этом вашем малолетнем караване?

— Выходит так, — усмехнулся джигит. — Присмотрю, будьте покойны. Да и Гриша уже совсем не малолетка, как кажется на первый взгляд, — кивнул в мою сторону. — Сколько раз за полгода банды брал, даже благодарность от наказного атамана имеет.

— Вот оно как… — приподнял бровь Журавлев.

Он велел писарю оформить все как положено. Когда с бумагами сладили, Филипп Карпович попросил у меня глянуть дозволение на ношение оружия. Подорожную-то он уже раньше видел. Я подал бумагу. Атаман проверил бегло, вернул и даже улыбнулся краешком губ.

С наградой за уничтожение дорожных бандитов он тоже мелочиться не стал — выдал двадцать пять рублей серебром. Только оговорили сразу: если кто из родни абреков тела выкупать захочет, деньги те пойдут в станичную казну Галюгаевской, а нас ждать не станут. По-моему, честно атаман рассудил.

И с дуваном он нас не обидел. Мы и не скрывали, что и сколько взяли. Видно, посчитал, что грех с сирот долю требовать: подросткам еще на новом месте устраиваться, каждая копейка на счету.

От горцев нам достались пять лошадей, немного огнестрела, шашки, кинжалы, да всякое походное добро. Ничего выдающегося, все дульнозарядное, кроме одного капсюльного револьвера. Кольт тот я тут же отдал старшему, Семену. Он на радостях чуть на месте не запрыгал, как маленький, ей Богу.

Даниле пообещал, что и ему револьвер подберем. А пока вместе с братом и этот надо освоить. На привалах я велел разбирать Кольт, чистить, снаряжать. Пока оба мне экзамен не сдали, сначала в теории, а потом и на практике, то стрелять не дозволял. В итоге, через пару дней братья уже могли снарядить барабан почти с закрытыми глазами. На остановках до Пятигорска я давал каждому по одному барабану отработать по цели.

Из трофейных лошадей отобрали двух резвых жеребцов для Дани и Семена. Молодые, горячие — пару лет точно послужат, а там посмотрим.

Там же, в Галюгаевской, успели обновить ребятам одежду, хотя бы дорогу до Волынской чтобы нормально проехать. То, что на них было, изодралось серьезно. Даше тоже справили два простых распашных платья, без выкрутасов. Вещи ношеные, но чистые и не затасканные, ведь на пошив нового ушло бы слишком много времени. Ну и в баню, само собой, сходили перед дорогой.

Потом прошли Моздок. Там распродали лишний дуван да трех лошадей, тащить их в Волынскую смысла не было, а цена, я краем глаза прикинул, даже повыше, чем в Пятигорске.

Барышник, конечно, сперва за свое взялся: прищурился, ухмыльнулся и стал цену ломать так, будто я дохлую клячу ему на убой привел. С Асланом мы быстро ему укорот нашли, и словом правильным на путь исправления наставили. В итоге он не только по-человечески заплатил, но и помог пристроить часть железа и прочей мелочевки из нашего трофейного добра.

Братья по дороге много рассказывали про Ставрополь, а меня, в свою очередь, про Волынскую выспрашивали. Оказалось, дед их больше воинской науке учил, так как отец чаще в кузнице пропадал, кормить то семью было надо. Дед передавал родовые ухватки и строго наказывал науку не забывать, даже если кузнецами станут.

— Дедушка, — рассказывал Данила, — все одно твердил: коли науку эту забудем да секреты родовые растеряем, то и детям нашим учиться уже будет не у кого, а внуков тогда наших и казаками назвать будет зазорно.

Боялся старик, что через поколение-другое славный казачий род Дежневых в одних торгашей да ремесленников выродится. Вот и гонял мальчишек. Год назад деда не стало, и тогда отец всерьез задумался о переезде, к земле предков поближе. Да кто-то еще из Наурской, в Ставрополь приезжая, ему все уши про станицу ту прожужжал, вот и сорвались с места.

Я понемногу подключился к их физическому воспитанию. Часть пути шли пешком или бежали. На стоянках — обычная ОФП: отжимания, приседания, пресс. Плюс рукопашка, по чуть-чуть.

С шашкой похуже. Базу дед им дал, но видно, что мало времени на отработку потрачено. Ну да дело наживное.

Зато из трофейного Кольта и Даня, и Сема уже через пару дней попадали вполне прилично. Шагов с пятнадцати их результаты меня радовали. Дальше будем наращивать дистанцию и темп.

Ось телеги жалобно заскрипела, и мы наконец остановились у ворот постоялого двора. Я невольно вздохнул, приятно было вернуться в это место. Каждый раз к Степану Михалычу как к близкой родне еду.

Я направил Звездочку в распахнутые ворота и увидел самого хозяина: тот как раз выходил во двор.

— Здорово дневали, Степан Михалыч! — широко улыбнулся я и соскочил на землю.

— Слава Богу, Гриша, — он сделал мне навстречу несколько шагов, слегка прихрамывая. — Неужто уже съездили в эту свою Наурскую?

Я подошел, обнял его, а он хлопнул меня по спине и отстранился, с интересом разглядывая нас.

— Съездили. Все, что задумали, сделали, — сказал я. — И… почти без приключений, — подмигнул ему. — Но это тебе потом расскажу. Я ж не один вернулся, — кивнул на Семена, который остановился перед воротами верхом.

Вслед за нами во двор въехала груженая телега Дежневых, которой правил Данила, а Даша рядом сидела, ну и Аслан с Семой верхом. Мы по дороге возницу меняли, чтобы никому не надоедало. Дашка тоже часто бралась за вожжи, и надо сказать, выходило не хуже, чем у братьев.

— Прошка, давай сюды! — гаркнул Степан Михалыч.

Почти сразу из-за угла выскочил знакомый паренек. Перехватил у меня повод Звездочки, мы с Асланом сняли с лошадей переметные сумы, и Прошка одну за другой повел весь наш табун под навес. Телегу перегнали вглубь двора, чтобы на въезде не торчала.

— Проня, обиходь скотину как следует, — попросил я. — Серьезно она нам сегодня послужила.

— А это что за двое из ларца, одинаковы с лица? — Степан Михалыч улыбнулся, глядя на братьев.

— Знакомьтесь, — сказал я. — Братья Дежневы. Со мной в Волынскую направляются. А это Дарья, сестрица их родная.

Михалыч поздоровался с каждым, все чин по чину, как положено хорошему хозяину и пригласил нас внутрь.

Нашлась одна большая комната как раз с четырьмя тюфяками, вот туда мы все вчетвером с парнями и устроились. Даше я снял ту самую коморку, где когда-то Лагутина выхаживал. Вошел в нее, когда, меня аж накрыло воспоминаниями, но погружаться в рефлексию времени не было, дел хватало.

Прошка тем временем возился со скотиной. Дополнительных лошадей у нас прибавилось штуки на три, с учетом мерина Дежневых, который привез их еще из Ставрополя. Парня запрягли надолго.

— Степан Михалыч, дорогой мой человек! — улыбнулся я, усаживаясь за стол. Хозяин уже поставил на нашу ораву огромный чугун с горячими щами. — Баню нам, будь добр, к вечеру организуй. Пыль дорожную смыть надо, надоела, спасу нет!

— Да я тебя, когда грязным оставлял, Гриша? — фыркнул он. — Знаю, как ты пар любишь. Прошка скотину обиходит и пойдет баню топить. Вчера вечером топили, шибко остыть не успела.

Мы дружно взялись за ложки, уплетая постные щи. Степан Михалыч нарезал свежий хлеб большими ломтями и выложил на поднос.

Потом на стол пошли чашки, блюдо с сухарями и самовар. Я, улыбнувшись, достал из сумки деревянную коробку, обернутую бумагой и перевязанную бечевкой.

— Это тебе, Михалыч, — поставил на стол. — В Георгиевске специально для тебя лакомство взял, знаю, как у тебя к этому делу душа лежит.

Он даже присвистнул, взял коробку в руки, аккуратно распаковал, откинул крышку. Внутри ровными рядами лежала свежая пахлава, фунтов на семь, не меньше. Коробка вышла тяжелая. По горнице сразу поплыл запах меда и пряностей.

— Любо, Гриша, любо! — Степан Михалыч перевел на меня теплый взгляд. — Все ты старика балуешь.

— Какой ты старик, Михалыч, — отмахнулся я. — Окстись. Давай лучше чаю наливай, да испробуем подарочек. Угостишь, небось?

Он только расхохотался, выложил часть пахлавы на большое блюдо посередине стола, и мы дружно взялись за десерт.

Когда поели и запили все это дело чаем, Михалыч откинулся к стене и спросил:

— Ну что, когда в Волынскую собрался?

— Если завтра до обеда все дела сладим — значит, завтра и выедем. Не успеем — послезавтра с утра, — ответил я. — Надо к атаману зайти, отметиться, потом до пятигорского базара добраться. Кое-что прикупить потребно.

— Вот и добре, — кивнул он. — Коли сейчас поспешишь, до Клюева и сегодня успеешь, пока баня топиться будет. Может он не шибко занят и примет тогда.

Я прикинул и понял, что тянуть резину смысла нет. Чем раньше отметимся и закупимся, тем быстрее окажемся дома. Допив чай, поднялся.

— Ну, хлопцы, я до Степана Игнатьевича схожу, — сказал я. — А вы устраивайтесь. Как баня будет готова, сперва Дашу гоните, потом сами. Если меня не дождетесь, то не обижусь. Грейтесь с дороги. Думаю, я надолго не задержусь.

Правление стояло на привычном месте и переезжать никуда не планировало. Но вот незадача: писарь сообщил, что Степана Игнатьевича нет. Тот куда-то по делам в Пятигорск отбыл. Ну я на словах ему передал кой-чего. Поведал про конокрадов, с которыми столкнулись в районе Моздока, а то мало ли у нас тоже такие заведутся, худое дело не хитрое. Еще рассказал в целом про дорогу. Да и все, пожалуй, на этом распрощался и отправился обратно на постоялый двор.

***

— Сколько, Николай Семенович, делать будешь? — спросил я.

— Так седмицы две не меньше, — вздохнул, разводя руками, Шурак.

— В прошлый раз ведь дней за пять справился, — уточнил я.

— В прошлый раз, — усмехнулся шорник, — посевная не на носу была. Ты, Григорий, вон улицу глянь. Знаешь, как меня заказами завалили? И всем подавай срочно, а у меня что? Десять рук? — сплюнул он в сторону.

— Не горячись, Николай Семенович, — примиряюще поднял ладонь. — Будто я не понимаю. Как готово будет — снеси, как и в прошлый раз, все к Степану Михалычу. А он уж мне в Волынскую с оказией передаст.

— Под какие револьверы в этот раз кобуры шить станем? — спросил он.

— Давай под этот Кольт, — повернулся я к Семену. — Сема, подай ствол.

Тот тут же протянул револьвер.

— Смотри, — сказал я Шураку. — У этой модели, не как у моих, здесь барабан несъемный. Им подсумки под барабаны не нужны. А вот под «огненный припас» подсумки удобные построить надо.

— Сделаем, — улыбнулся шорник. — Револьвер забирай, у меня здесь такой же имеется, твой оставлять ни к чему.

— Добре, мастер, — кивнул я и протянул ему рюкзак. — Глянь еще. Таких две штуки осилить сможешь?

Он внимательно осмотрел ранец, который я уже давно таскаю и меня он, в общем-то, устраивает.

— Смогу, — сказал наконец. — Двум казачатам, добротные ранцы справлю, чего уж тут.

Мы вышли от него довольные и налегке, свернув к оружейной лавке.

Пятигорск днем гудел, как всполошенный улей. Народу на базаре вагон и маленькая тележка. Дороги подсохли и город начал оживать по-весеннему. Скоро уже появятся первые отдыхающие. Некоторые семьи приедут чуть ли не до начала осени. Весна здесь, самое выгодное время выбрать жилье на сезон, если раньше не сговорились. Вот местные жители в преддверии наплыва приезжих и оживились, готовят, так сказать, жилой фонд и инфраструктуру, чтобы побольше денег заработать с мая по сентябрь.

Пыль уже начала появляться на улицах. Кричали зазывалы. Транспорта прибавилось: пролетки, телеги, верховые. А ближе к окраинам то и дело кто-нибудь гнал скот прямо по улице. Все это вместе создавало тот самый неповторимый пятигорский шум.

У Петровича в лавке было свежо, видно, хозяин любил проветривать помещение. И правильно: с железом, а тем более с оружием по-другому нельзя. А не то и голова пойти кругом может от паров оружейного масла, к примеру.

— Доброго здравия, Игнатий Петрович! — поздоровался я со старым знакомым.

— О, и тебе поздорову, Григорий! — пробасил он. — Проходи, не стой в дверях. Ты, чай, винтовочку свою продать надумал?

— Не, — усмехнулся я. — Такая корова самому нужна.

Я перечислил все, что требовалось: свинец, капсюли, порох. С учетом того, что еще и братьев Дежневых натаскивать, расход обещал быть немалым, и я взял с запасом. Петрович молча выкладывал коробки и мешочки на прилавок, параллельно щелкая костяшками по счетам.

Семен и Даня с интересом рассматривали оружие, выставленное в лавке. Жили в Ставрополе, лавок там видели немало, но тянуло их к железу все равно, это по их лицам было видно.

— Игнатий Петрович, — приподнял я бровь. — Новенькое у тебя чего-нибудь появилось? Интересное.

Он постучал ногтем по прилавку, хмыкнул.

— Не знаю, что для тебя «интересное», — улыбнулся. — Таких, как ты, баловать тяжело. Новых дальнобойных да скорострельных, как ты любишь, не завезли. Зато один Шарпс недавно появился. Дворянчик залетный, похоже, в карты проиграл и эту американку сдал мне по сходной цене. Но тебе-то она на кой? Я ж тебе уже такую продал.

Я только улыбнулся и покосился на братьев. У меня один Шарпс основной, один запасной, еще один — у Аслана. Тогда они мне в трофеях попались, еще до того, как я за заказом к Петровичу пришел. А если взять сейчас еще один, можно будет на первое время вооружить одним типом оружия почти весь будущий отряд. Аргумент серьезный.

Про десяток «Энфилдов» я не забыл, мы со Строевым это дело уже обсуждали. Но Шарпс и старый Энфилд, это оружие из разных категорий. Шарпс и скорострельнее, и по дальности будет одним из лучших в мире на сегодняшний день, если речь о фабричных стволах, а не о штучных шедеврах мастеров оружейников.

Я еще раз глянул на Дежневых и решился:

— Покажи, будь любезен.

Петрович зашел за перегородку и скоро вернулся с винтовкой. Состояние порадовало: ствол чистый, без раковин, дерево целое, царапины минимальные. Видно, хозяин больше по бутылкам в парке стрелял, чем в реальном бою пользовал.

Сговорились по цене, и я стал счастливым владельцем еще одного Шарпса. С прицелами к ним все так же грустно. Если только к какому ювелиру податься, тогда может, что придумает. Петрович про такие штуки только краем уха слышал. Ладно, время покажет.

Пока он заворачивал наши покупки, мы с парнями выложили на прилавок часть трофейного железа, что еще не успели сбыть: пару дульнозарядных пистолетов, старенькое ружье, кое-какие ножи.

— Заберешь? — спросил я.

Петрович покрутил, плюнул в сторону, но деньги отсчитал. Небольшие, но я и не рассчитывал на большее за этот хлам.

Лавка Игнатия Петровича была недалеко от базара, и мы быстро вернулись к рядам. Уже издалека заиграла гармонь, кто-то затягивал песню.

Я повел свою «молодежь» в сторону рядов с одеждой. Нужно было одеть ребят так, чтобы и в станице не стыдно показаться, и для тренировки было что натянуть.

Подошли к рядам с ношеными вещами. Нынче почти все шьют под заказ, под конкретную фигуру и размер. Кажись даже солдатские и офицерские типоразмеры появятся еще не скоро в готовом виде, сейчас нижним чинам в полковых швальнях отшивают индивидуально, офицерам тоже или у портных, если деньги имеются.

А вот здесь выставлено то, что уже послужило кому-то. Иногда до дыр, а порой и пару раз надето было. Такой себе секонд-хенд XIX века.

Людям, у кого на новый заказ денег не хватает, или тем, кто торопиться, как мы, приходится подбирать тут. Свое ненужное тоже привыкли не выбрасывать, а перешивать или перепродавать.

Мы втроем начали копаться в одежде. Себе я тоже хорошие штаны присмотрел и Аслану пару, нечего носом крутить, не до жиру.

Для Дежневых отобрали по серому бешмету, нашли две более-менее приличные черкески. Даша их обещала подшить под фигуры. Взяли по два комплекта штанов из плотной ткани, знаю по себе, летом они просто горят на тренировках и в походах.

Сапоги подобрали мягкие, удобные обоим. Даша, видя, как мы увлеченно роемся, тоже себе чего-то выбрала из тряпья.

— Ничего, братцы, — сказал я. — От нафталина отстираем, а там, глядишь, и новое закажем, как деньгами разживемся. О том не переживайте.

Они только улыбнулись, переглянувшись. Побродили по базару еще. И когда уже уходили, Семен, видать, дозрел:

— Гриша… — тихо сказал он. — Зачем ты столько тратишь на нас? Кто мы тебе вообще?

Я остановился, глянул на него, на Даню. Даша тоже притихла, уши навострила.

— Во-первых, вы мне не чужие, — ответил я. — Я вас учить хочу. И надеюсь, когда время придет, отплатите мне добром: спину прикроете, а может, и жизнь спасете, если так сложится. Для учебы, знаешь, не одни штаны еще порвать придется, по себе знаю, что без этого никак.

— Во-вторых, если забыл — я и сам, можно сказать, сирота. На этот базар не так давно в таких же драных штанах приперся, помню, как оно было.

— В-третьих, мы ведь дуван распродали, награду за абреков получили. Да, не вы их постреляли, но все на ваших глазах, и пострадали от тех ублюдков немало. Не переживайте, еще свое отвоюете. У вас, братцы, многое впереди.

— Вот-вот, — поддакнул Аслан, хлопнув Семена по плечу. — Я тоже в свое время на Гришу бурчал. А теперь вот — живой, руки-ноги целы. Все у вас будет, это он верно говорит. И отплатить возможность представится.

Сема опустил глаза и вздохнул.

— Понял, — сказал тихо. — Благодарствую, Гриша.

— Вот и славно, — кивнул я.

Купив все необходимое, я еще прошелся по рядам сам, выбирая подарки своим. Теперь в Волынской у меня семеро по лавкам, и никого забыть нельзя. На привале между Георгиевском и Пятигорском я даже список накидал, кого чем порадовать — вот по нему с Асланом и выбирали гостинцы.

Искал еще сукно для походного комплекта. Хотелось найти чего-то вроде табачного цвета. Я все прикидывал походный комплект для нашего будущего отряда. Повезло: нашел два отреза плотной ткани.

Сукна должно хватить и на черкески, и на штаны. Конечно, в идеале было бы взять цвет хаки, но вот если я сделаю форму похожую на разведчиков времен Великой Отечественной войны, то отряд мой будет внимания привлекать, пожалуй, больше, чем если выйдет, например в черкесках белого цвета.

Нашел и более тонкую зеленую материю, то ли крашеный лен, то ли ситец. Взял с мыслью сделать маскировочные накидки, летний вариант. Полноценный «леший» здесь, понятно, не выйдет, но даже подобие может чью-то шкуру от пули уберечь.

Две черные мохнатые папахи для братьев тоже прихватили. Как они их надели, то вызвали улыбку у Аслана, Дашки и меня. И правда, как «двое из ларца»: по росту теперь трудно различить, ну а лица у братьев больно схожие. Незнакомый и не поймет кто есть кто.

Часам к двум дня уже возвращались к Степану Михалычу. В поводу вели Ласточку, а на ней двумя вьюками висели наши покупки. Лица у братьев и у Даши заметно повеселели. Потеря родителей еще долго будет висеть грузом на их плечах, но когда рядом друзья, когда есть опора и о чем помечтать, то жить становится легче.

Степан Михалыч встретил нас в обеденном зале.

— Ну что, сладил дела? — спросил, глядя на меня. — Разорил Пятигорск?

— Чуть-чуть, — усмехнулся я. — Пора и до дома собираться.

— Добре, — буркнул он. — Садитесь-ка, поснедайте как следует на дорожку.

Мы плотно подкрепились. Были щи, утрешняя каша на постном масле, ну и чай, куда ж без него. Даже по кусочку пахлавы Михалыч выделил каждому из своих запасов.

Около трех часов дня мы покинули город, оставив Пятигорск за спиной, наконец-то этот путь близится к своему завершению. Я признаться уже порядком подустал от дороги, но вместе с тем внутри присутствует и радость от того, что у меня появилась новая шашка теперь уже с клеймом волка, а также то, что в моем будущем отряде теперь уже три бойца, включая меня.

Глава 2. Пора браться за дела

Настроение у всех было приподнятое. Парни, видя мое отношение к ним, были в предвкушении новой жизни. Дарья тоже ждала, когда их долгий путь, начавшийся еще со Ставрополя, наконец закончится. Настороженность и даже какая-то неуверенность еще проглядывались, но ее стало заметно меньше.

Солнце стояло довольно высоко. Дорога была знакома, и в это время не пустовала: навстречу шли подводы, попадались верховые, двигавшиеся в обе стороны. Мы ехали домой. Ну, мы с Асланом по крайней мере, а Дежневы, надеюсь, к своему новому дому едут.

Еще по пути на Пятигорск я приметил необычную телегу братьев. Ход у нее был на диво легкий, и грузоподъемность, по сравнению с другими, похоже значительно больше. Я спросил Семена, что к чему, и он, не без гордости рассказал, что это творение их батюшки.

Отец у них оказался тем еще Кулибиным, любил мастерить всякое, особенно для себя. Этот мастер кузнечных дел, во-первых, спроектировал и сделал металлический каркас, причем по уму к делу подошел: при хорошей прочности вес у него вышел вполне приемлемый. А еще, что меня особенно поразило, то это железные оси и подшипники. Да, примитивные, да, смазывать приходилось часто, чем парни по дороге и занимались не раз. Но для нынешнего времени он практически сделал чудо.

Если я не ошибаюсь, подшипники массово начнут входить в обиход лет через десять-двадцать. Сейчас чаще используют подшипники скольжения, да и то больше в мельницах. А вот качения имеются уже, но крайне редки, потому как производство их шибко сложное.

У телеги были невысокие откидные борта на железных петлях, отдельное сиденье для возницы, продуманные места для остального семейства, ведь путь они прошли немалый. Плюс приличный по размеру ящик с замком, куда складывали все ценное.

Я только вздохнул, представив, что такой талантливый мастер мог бы оказаться у меня под боком. Мы бы с ним столько интересного из моих «придумок» наворотили… Но раз Господь распорядился иначе, остается это принять.

Даша вызвалась первой править телегой, мы с Асланом ехали рядом. Хан то и дело прилетал подкрепиться, но в какой-то момент я его из виду потерял. Уже начал было переживать, потянулся к нему, и оказалось, он где-то раздобыл змею, налопался ей чуть ли не на весь день вперед.

Семен с Данилой держались по бокам.

Я прикинул по времени: если по дороге не случится какой-нибудь дряни, то тринадцатого апреля, то есть послезавтра, уже будем дома. В отведенный срок почти укладывались. Чуть задержались, конечно, но не критично.

По пути я рассказывал ребятам про наш дом. Про деда, Алену и Машу, про семейство Тетеревых, что не так давно появилось у нас по соседству. Про своих наставников, которые, скорее всего, и Дежневых гонять станут. Надеюсь, и Яков, и Семен Феофанович не откажут.

Вспомнив занятия у Турова, перевел взгляд на Аслана и задумался. Ему, как ни крути, еще в Кавказской войне поучаствовать предстоит, и до того момента осталось не так уж много. Летом он уже отбудет в сотню, что сейчас полевую службу несет.

И тут опять встал вопрос о шашке. У него так или иначе есть четверть крови рода Сомовых. Значит, шанс почувствовать силу клинка с клеймом волка имеется. Это надо будет проверить. И лучше сделать это тайно от Аслана, потому что клинок передать надо достойному, тому, кто в полной мере сможет им владеть. Обсужу эту мысль сначала с Феофановичем, а там видно будет.

— Чего, Григорий, задумался? Что-то случилось? — вывел меня из мыслей Семен.

— Нет, Семен, — улыбнулся я. — Пока, слава Богу, все идет своим чередом.

— Добре, — кивнул парень.

Какое-то время ехали молча.

— Сема, слушай, — сказал я, — о важном с тобой поговорить хотел.

Семен внимательно уставился на меня. Данила тоже поравнялся, прислушался.

— Смотрите, парни, — начал я. — Сейчас приедем в станицу. Первое время можете пожить и у нас, и у Аслана дом сейчас пустует, разместим, не пропадете. Но дальше вам решать. Я тут прикинул и вижу несколько вариантов.

— Первый: если я с атаманом договорюсь, дом можем для вас и снять. После летнего набега свободных хат хватает, — вздохнул я.

— Второй вариант: дом вам купить. Если, конечно, Гаврила Трофимович не будет против, и средств от продажи дома в Ставрополе хватит. Если с деньгами будет туго, то я вас не брошу. Просто понимаю, что жить в своем доме куда лучше.

— Вы, конечно, подумайте. Решение такое быстро принимать не рекомендую. Осмотритесь, тренировки со мной начните.

— Дом… купить? — переспросил Семен.

— Да. Но тут тоже не все так просто. Это не город, где захотел и купил. Иногородним, чтобы что-то приобрести, нужно одобрение казачьего круга получить. С вами, с одной стороны, проще: вы по рождению из старого казачьего рода. С другой, вы еще молоды для службы, так что надо будет с атаманом советоваться.

— Вы для начала, еще раз повторяю, осмотритесь хорошенько. Решите, хотите ли вы в Волынской корни свои пускать, или вам здесь что-то не любо окажется. Как решите, то мне скажете, и будем думать, как дальше быть. Все ли понятно объяснил?

— Понятно, — ответил старший. — Спасибо, Гриша, что и о таком думаешь. Деньги, конечно, кое-какие имеются. Батя наш, царствие ему небесное, — Семен перекрестился, — дом и кузню в Ставрополе продал, так что, думаю, в станице уж точно на жилье хватит.

Данила, который слушал, не выдержал:

— А если нас казачий круг не примет, как ты говоришь? Ну… скажут, что мы ставропольские да не местные?

— Вот поэтому и не спешим, — ответил я. — Я же не просто так вас позвал. Отряд собираюсь собирать и тренировать. Вы в нем, считай, первыми будете. Сейчас все рассказать не могу, но когда-нибудь обязательно поделюсь. Скажу лишь одно: если пойдете со мной, станете настоящими воинами. Только покоя и спокойной жизни, скорее всего, видеть не придется.

Я выдержал паузу и продолжил:

— Так что время отказаться еще есть. Хочется по кузнечному делу пойти, то и в этом помогу. Кузнец у нас есть хороший, сыновей у него нет, думаю, в ученики он с радостью возьмет. Подумайте, братцы, поговорите. Любое ваше решение приму, лишь бы оно от чистого сердца шло.

— Мы поняли, — сказал Семен. — Спасибо, что честно говоришь. Мы обязательно подумаем, много времени на это не понадобится.

— Я не только из доброты, братцы, — пожал я плечами. — Вот такой уж я есть, говорю, как думаю. Времена впереди ждут очень непростые. Мне нужны люди, которым смогу доверять как себе, кто в нужный момент спину прикроет, за кого сам любому горло перегрызу. И главное, что служба наша будет на благо Отечества, и будет она не простой. Думайте, пока время есть.

Сказав это, я поймал себя на мысли, что прозвучало довольно жестко. Но и в этой, и в прошлой жизни вокруг да около ходить не привык. Мне проще, если мальчишки сейчас передумают, чем тратить кучу времени и сил впустую. Ведь отряд, который мне предстоит собрать, не бумажки будет перекладывать и не на конкурсе бальных танцев участие принимать.

Парни действительно серьезно задумались. Почти до самого ночлега молчали, нарочно чуть отставая от нас и перешептываясь между собой. Я лишь улыбался, не показывая вида. Увы, им уже сейчас приходится принимать решение, которое повлияет на всю их дальнейшую жизнь, и это я понимал как никто.

Не дожидаясь полной темноты, выбрали место для ночлега. Оно было мне знакомо: здесь я останавливался не раз по дороге в Волынскую. Кстати, именно неподалеку отсюда, в первые дни моего пребывания в теле Григория, я разогнал лагерь Жирновского. Тогда супостаты не досчитались Прохора, что шрамы на моей спине оставил, и того следопыта, который их на меня вывел. Тот, кстати, был из казаков, это меня тогда сильно огорчило.

— Приехали, братцы. Тут на ночлег станем, — сказал я, спрыгивая со Звездочки.

Данила, который давно уже сменил Дашу, подогнал телегу, Семен и Аслан тоже спешились. Лагерь разбили привычно: делали это уже не раз. Поставили палатку, сварганили ужин, распределили дежурства и легли отдыхать, чтобы на рассвете сделать последний рывок до Волынской.

***

— Гриша, а Ванька меня дурой назвал, — жаловалась мне Машка, устроившись у меня на коленях.

— За что? — с серьезным видом спросил я эту егозу.

— А я, пока он спал, ему в портки листочков свежей крапивы напихала. Ну а он спросонья их натянул, да как забегает по горнице, потом все орал и заднее место чесал.

Я, не выдержав, прыснул. Аленка, что сидела рядом, тоже не удержалась, улыбнулась.

— И как ты, интересно, додумалась такое сотворить? — спросил я.

— Так дед на нас ругался, когда еще снег был, — очень серьезно объяснила она. — «Вот, говорит, вырастет крапива, я нарву и в портки-то вам натолкаю, сорванцы вы такие!» — она передразнила деда так похоже, что я не выдержал и расхохотался уже в голос.

— Значит, дедушка, говоришь, научил?

— Угу, он, — уверенно заявила Маша.

Скоро уже неделя пройдет с того времени, как мы приехали в Волынскую.

Сегодня 20 апреля 1861 года, и станичники вовсю готовятся к посевной. Кто сбрую правит, кто плуг в порядок приводит, кто семенной материал перебирает, работа кипит в каждом дворе.

Как только мы вернулись, Татьяна Дмитриевна сразу выдала отчет по нашим садам, которые, надо сказать, успела привести в порядок. По крайней мере, со слов Тетеревой, все выглядело именно так.

Сухостой убрали, заросли, что затянули часть участка, вычистили, весь мусор вынесли и сожгли. Калмыки, как оказалось, для такой работы вполне подошли. А дед, что пару раз выезжал с Тетеревыми на участок, дал понять наемным работникам, что слушаться Татьяну Дмитриевну вовсе не зазорно. За пару дней они привыкли и дальше в его подсказках уже не нуждались.

Хорошо помог и Олег Тимофеевич Хомутов, наш сосед. Можно сказать, в станице всего два семейства по-настоящему серьезно занимались яблоками — Прохоровы и Хомутовы. В прошлом году, насколько у него хватило сил, он нас выручил: собрал урожай, а потом, как и договаривались, после реализации поделился с нами. В этом году, надеюсь, уже сами справимся.

Надо будет с ним встретиться да переговорить, глядишь, дельный совет даст. У него опыт куда больше моего. Да и вообще, необходимо прикинуть, сколько сил будет отнимать хозяйство, справится ли, к примеру, Татьяна Дмитриевна и за самими садами следить, и за переработкой яблок, которую я задумал.

Неделя многое расставила по местам. Во-первых, братья Дежневы подключились к нашим ежедневным тренировкам и потихоньку начали втягиваться. Видно, что тяжело им пока дается бег по пересеченной местности, но волка ноги кормят, пот льют, не жалуются.

Я гонял их, стараясь, с одной стороны, не пережать, а с другой — добиться прогресса. Примерно так же, как меня тренирует Туров, только с учетом нынешней физической формы парней.

Полноценной программы подготовки отряда у меня пока не было, в голове только наброски, да и то, что я стал переносить на бумагу. Все это нужно будет согласовать с атаманом, чтобы мы не просто по собственной прихоти пот проливали, а как бы по указке сверху. Но пока мы были в отъезде, из полка распоряжения так и не пришло. А я-то, грешным делом, думал, что Гаврила Трофимович порадует меня по возвращении.

Возможно, Афанасьев по каким-то своим причинам еще не успел добраться до Пятигорска, а значит, и с полком сговориться не мог. Но в том, что это скоро произойдет, я не сомневался. Не такой Андрей Павлович человек, чтобы зря языком молоть.

В первый же день, как мы, тринадцатого апреля, появились в станице, конечно же отправились к Строеву. Мало того, что Аслан из Наурской вернулся уже Александром Сомовым, а не Муратовым, так еще и факт признания его родичами имел большое значение.

Кроме того, нужно было решить вопрос с братьями Дежневыми и их сестренкой Дашей. Документы, оставшиеся от их отца, да и те, что выписал атаман Галюгаевской, Гаврила Трофимович внимательно изучил. Сомнений, что парни из старого казачьего рода, не возникло, все было очевидно.

Всплыл опять бытовой вопрос: где им теперь с сестрой жить. К нам всем кагалом они особо не помещались, да и я сам ясно понимаю, что не смогу у себя приютить всех сирот, которых в отряд набираю.

Помочь устроиться всем — одна из важнейших задач, но точно не так, чтобы всех тянуть в свой дом. Разве что как временная мера.

Я изложил атаману свои мысли, и тот, подумав, меня поддержал. Парням предложили поначалу просто оглядеться, понять, лежит ли душа к Волынской, да заодно втянуться в тренировки, которые, надо признать, оказались не из легких.

С постоянным жильем решили не спешить. Если бумаги по отряду из полка придут, и братьев к нему приписать сможем, то дом им, скорее всего, атаман выделит как сиротам казачьим и без всяких денег. А ежели даже на казачьем кругу кто-то против слово скажет, они все равно не пропадут: купить им дом позволят, это даже не обсуждается. Деньги у них есть, и на покупку их хватит.

В общем, по братцам Дежневым все получилось примерно так, как я и планировал.

А вот по Аслану Гаврила Трофимович аж просиял.

— То, что тебя родичи признали, Александр, — отличная новость, — сказал он. — А то, что ты решил фамилию своей бабки взять, и вовсе замечательно. Теперь потомки твои будут продолжателями старого рода казачьего. Ты, не дав ему прерваться, большое дело сделал. Это все знающие оценят. Думаю, после такого на кругу будет легче. Возражения конечно же будут, как-никак летом набег был, кто-то Грише завидует, да мало ли! Людей много в станице, к каждому в голову не влезешь. Поэтому готовиться будем, да я заранее еще со стариками погуторю, да и тебе, Аслан, то есть Саша обскажу, как себя вести лучше.

Аслан, услышав слова атамана, только плечами пожал, но я видел: он очень доволен такой оценкой был и вообще тем, как все сложилось. Одно слово, наш джигит сейчас был на духовном подъеме. Хоть и переживал о будущем казачьем круге, но теперь уже не так, как ранее.

— Спасибо, Гаврила Трофимович, за доброе слово, — тихо сказал он. — Постараюсь не посрамить честь предков.

— Ну, раз так, — продолжил атаман, еще раз глянув на Дежневых. — Гришка, ты за ними приглядывай. Можете занятия свои уже и начинать, что именно делать — ты сам знаешь. А как бумаги по этому делу придут, оформим все как положено.

— Добре, — ответил я, обрадованный такими новостями.

Еще тогда Гаврила Трофимович дал нам добро на занятия стрельбой. Я рассказал ему, что хочу из парней хороших стрелков сделать, а для этого пороху придется сжечь немало.

И вот сегодня по плану у нас было стрельбище. Один раз за это время я уже выбирался туда с Семой и Даней. Теорию они мне быстро сдали, да и за винтовками американскими я им сразу велел следить, теперь-то они в их распоряжении.

Тогда, в Пятигорске, я взял одну винтовку, не объясняя особо, для чего. А теперь, когда положил перед братьями две одинаковые, радости у них не было предела.

— Глядите, хлопцы, — сказал я тогда. — Оружие это не простое, ухода требует, но оно в целом надежное. Если песком чистить не станете, служить будет долго. Это сейчас одна из самых дальнобойных винтовок, что можно сыскать. У нас в станице таких — раз-два и обчелся. Скорострельность у нее высокая, заряжать можно даже лежа, без всякого шомпола.

— Не подведем, Гриша, — загалдели братья. — Ты только сказывай, что делать да как, а мы сладим, ты уж не сомневайся!

И вот во второй раз мы пошли на стрельбище. Хотелось не просто бессмысленно палить, а проверить, как парни будут работать на разных дистанциях.

Несколько досок для мишеней несли в руках. Плюс винтовки на плечах, патроны — заранее приготовлены. По плану пороха должны были сжечь изрядно. Аслан сегодня занимался в своем будущем доме с Аленкой, Даша им тоже хорошо помогала. Жили Дежневы пока у них, а к этой женской компании еще и Настя Тетерева притерлась — у них теперь свой «бабий отряд» образовался.

Я, кстати, подумал, что и их неплохо бы периодически на стрельбище выводить, но это вполне можно поручить Аслану. Он чуть посдержаннее меня да пообходительнее, да и опыт обучения Алены у него уже есть.

— Ну что, братцы, — сказал я, когда мы подошли к станичному стрельбищу. — Пора показать, чему вы в теории научились. Сейчас стрелять будем, пока в руках винтовки держать сможете. Говорил уже и еще раз повторю: приклад прижимать надо плотно, иначе уже через пару выстрелов руку просто отсушит к чертям собачьим.

Приклад у Шарпса тяжелый, отдача нешуточная. А это все-таки подростки, со мной их пока сравнивать неправильно.

Я мелом вывел круги на досках. Одну воткнул примерно в пятидесяти шагах — решил начать с малого. Вторую поставил на сотню, третью — на сто пятьдесят, четвертую — на двести шагов.

Я знал, что для Шарпса такие расстояния, по сути, детские, но с чего-то начинать надо. Навык нужно закреплять на разных дистанциях.

— Глядите братцы, Шарпс — это дальнобойная винтовка, и стрелять из нее лучше лежа, можно встав на одно колено или стоя, но обязательно с упора. Из такой малышки погладил я ствол в Америке огромных быков бизонов валят на раз умелые стрелки. По сути дела, для них ее и создавали изначально. Запомните! Стоя стрелять, только если будут крайние обстоятельства, но лучше всего лежа стараться.

— Давай, Сема, — сказал я. — Сначала пять выстрелов по ближней. Потом чистишь, смотрим результат — и Даня стреляет. Так глядишь, сегодня и двести шагов попробуем.

Патроны у нас были накручены заранее, я сейчас раскладывал их кучками. И вдруг что-то почувствовал: поднял голову, увидел Хана, который высоко кружил в небе — черной точкой.

Семен начал стрелять по команде, первый раз чуть скосил. Второй — уже точно в круг, третий тоже нормально, и дальше пошло-поехало.

— Даня, приклад плотнее прижимай, — коротко бросил я.

Тот кивнул и сделал второй выстрел уже ровнее.

Дым затянул и его, и меня. Еще когда Семен стрелял, его тут скопилось прилично, а сейчас и вовсе дышать нечем.

— Как мой дед Игнат говорит: «Как же казак, ежели пороху не нюхал?» — усмехнулся я. — Давай, Даня, проветрись в сторонке да винтовку почисти.

— Да мы ж только начали, кажись, — удивился Данила.

— Вот именно. Если хочешь, чтобы винтовка в нужный момент не подвела, чистить ее лениться нельзя. Видишь, сколько дыма вокруг? Порох у нас не самый лучший, от него и в воздухе облако, и в стволе дряни немало оседает. Так что на ус мотайте: как только появилась возможность — оружие надо чистить, особенно в походе, далеко от дома.

На пятьдесят шагов оба, стреляя с колена, показали себя вполне прилично. Если дальше тренироваться, скоро и сами над такой дистанцией смеяться будут, но пока рано.

Со ста шагов стреляли с колена, на двести — лежа. Были бы сейчас оптические прицелы, хотя бы самые примитивные, то было бы веселее.

В итоговом зачете по количеству результативных выстрелов победил Данила. Он прямо сроднился с Шарпсом. Похоже, я уже знаю одного кандидата в снайпера будущего отряда, вот бы только прицел подходящий попался.

Сема, видя успехи братца, только радовался за него.

Я уже подумывал унести самую дальнюю мишень еще дальше, когда услышал голоса:

— Эй! А вы тут что это, малолетки, стреляете?

Мы обернулись.

По тропке к стрельбищу шли трое молодых казаков — лет по девятнадцать-двадцать. Крепкие, в одинаковых темных черкесках и папахах. На плечах у двоих висели винтовки, очень похожие на те самые Энфилды, что я привез недавно, но, скорее всего, из той прошлой партии от Жирновского, что мы достали из схрона в горах.

Троица подошла ближе, и я сразу почувствовал, как напряглись мои парни. Дым после интенсивной стрельбы еще полностью не рассеялся.

— Стволы опустите, братцы, — тихо сказал я, не оборачиваясь к Семе с Даней.

Они сообразили быстро и бесшумно выполнили команду.

Старший из пришедших — коренастый, с едва пробившимися усами, остановился в нескольких шагах. Энфилд висел у него на ремне за плечом.

— Кто здесь старший? — спросил он, глянув на нас немного пренебрежительно.

— Я, — ответил ему. — Я здесь старший.

Он усмехнулся.

— Ты? Ага. А кто вам дозволил порох жечь? Небось у бати винтовку взяли без спросу и теперь порох пережигаете? Это вообще-то стрельбище станичное…

Второй, тот, что был повыше, шагнул в сторону, разглядывая мишени. Третий молча уставился на Шарпсы. По виду, он вживую такие винтовки видел первый раз.

— Дозволение имеется, — сказал я абсолютно спокойно. — От Гаврилы Трофимовича Строева.

— Бумагу покажи, — сразу отрезал усатый.

«Какую еще бумагу», — подумал я.

— Мы на стрельбище своей станицы пришли, а не под Пятигорском порох жжем, — вслух сказал я. — Атаман на словах добро дал. Если моим словам не веришь, прогуляйся до правления и узнай там про Григория Прохорова.

Усатый прищурился.

— А это что за винтовки у вас такие, где взяли? — кивнул он на Даню.

— Мои, — ответил я. — И парни эти тоже под моим приглядом.

— Ого, — хмыкнул высокий. — Слышь, Кирюха, шибко важный тут нашелся.

Кирюха сделал еще шаг и протянул руку к винтовке Дани.

— Дай-ка сюда, гляну.

Данила дернулся, прижал оружие к груди.

— Не дам, — глухо сказал он.

Семен тоже шагнул ближе к брату.

Я встал между ними и Кирюхой, глядя тому прямо в лицо.

— Мил человек, — тихо сказал я. — Я тебя не знаю. Все, что нужно, я уже сказал. Ежели вы тоже из Волынской, сходите до правления, оно тут недалеко. И писарь Дудка, и атаман Строев мои слова подтвердят. А вот руками к чужому оружию прошу не тянуться.

Кирюха ухмыльнулся, оскалился.

— Ты мне тут не бреши! — фыркнул он. — Мы уже учебу почти закончили, скоро нас на полевую отправят, пока вы здесь мамкино молоко хлебать станете. Так что винтовки давай — и к уряднику пойдем. А будешь ерепениться — тебе же дороже выйдет.

Не знаю, откуда эти дурни свалились мне на голову и почему даже на мое имя с фамилией никак не отреагировали, но выходило, что о моем участии в жизни станицы за последние полгода они ничего не знали.

Я, конечно, мог начать работать по жесткой схеме, но это хоть дурни, да свои, волынские.

И пока я прикидывал, как лучше их остудить, Кирюха, видимо, решил не тянуть: шагнул ко мне и попытался пробить коротким ударом в подбородок.

Глава 3. Меткие стрелки

Я, заметив кулак, летящий в голову, инстинктивно дернулся в сторону. Удар у Кирюхи был поставлен — видать, не зря их тренировали. А может, владеть своими культями он у своих родичей научился. Мне, впрочем, до того дела нет. И так загодя ожидал примерно такой реакции, она у этого разгоряченного хлопца прямо на лице была написана.

Я пригнулся и поднырнул под руку. Все-таки он задел мне макушку кулаком, отчего папаха слетела на землю.

Я был на полусогнутых, чуть развернулся и пробил Кирюхе в бок, под ребро, целя ближе к почкам. Удар вышел что надо, точно туда, куда и целил. Ему будто оглоблю под дых сунули: воздух из легких он выпустил без остатка, согнулся, скривив лицо и раскрывая рот.

Я не дал ему свалиться мне под ноги. Подхватил за рукав, развернул на месте и толкнул в сторону его товарища.

— Хлопцы, бросьте оружие! Назад! — крикнул я Дежневым, не поворачивая головы. Макушкой чуял, что те уже норовят направить свои Шарпсы на этих дурней.

Высокий уже шел на меня, поднимая кулаки, намереваясь доделать то, что не вышло у Кирюхи. Третий в это время смещался левее, заходя сбоку.

Я сделал два быстрых шага, чтобы длинный оказался между мной и третьим. Так хоть не придется ловить плюхи сразу с двух сторон.

Эка коломенская верста ударила меня прямым, целя в голову. Я ушел корпусом, левой поймал его запястье, а правой коротко ткнул костяшками в горло, сдержав силу удара, чтобы только сбить его настрой. Помнил еще казачий суд надо мной полугодовой давности и то, как тогда один переросток Семен чуть коньки не отбросил от такого приема. Но тогда я и правда не сдерживался, да и форму еще совсем не восстановил, не чета мне теперешнему.

Длинный отшатнулся, но удержался на ногах, захрипев. А вот к третьему уже подскочили Сема и Даня…, а может, это он к ним рванулся, в суматохе я так и не разобрал.

Парень был ученый: умело уйдя от удара малолетнего Семы, он влепил тому в глаз. Тут и разница в росте была налицо, более чем на голову эти архаровцы нас превосходили.

Удар получился знатный. Семка Дежнев пошатнулся, сделал пару шагов назад и стал потихоньку оседать на задницу. Что-то мне подсказывает, что этот детина обеспечил ему еще и сотряс.

— Назад! — рявкнул я Дане.

Но было уже поздно. Тринадцатилетний парнишка схватил длинного за руку и попытался ее вывернуть. И если бы не мой удар противнику в затылок с небольшого разбега, то, скорее всего, у Даньки по итогам был бы сломан нос, отбито ухо или еще чего похуже.

Противник почти сразу потерял сознание и мешком стал заваливаться в сторону Дани.

Кирюха тем временем, держась за бок, принялся подниматься. Глаза на выкате, руки потряхивает, но упорно лезет, черт его дери.

Я шагнул к нему сам. Не стал ждать, пока тот снова попытается ударить или вовсе в клинч полезет. Подскочил и нанес поднимающемуся на ноги молодому казаку удар в солнечное сплетение. Тот крякнул, стал хватать ртом воздух и опускаться на пятую точку.

— Сиди, вояка, — сказал я тихо.

Повернулся назад. Семен уже поднялся, зажимая глаз рукой. И так было ясно, что бланш выйдет знатный.

Я быстро собрал все оружие, чтобы, не дай бог, в гневе те не перешли в крайность. Винтовки, ножи, шашки, все в сторону оттащил.

— Поднимайтесь, — сказал я. — Идем к атаману. Там и получите свое добро обратно, а до той поры у меня побудет, от греха подальше.

Кирюха захрипел, держась за бок.

— Ты… ты…

— Говори, болезный, чего сказать-то хотел, не мычи. Мы тут спокойно своими делами занимались, никого не трогали. Вот на кой-черт надо было в драку-то лезть?

Кирюха, видать, осознал, в какую ситуацию попал, и опустил глаза. В целом-то они могли и сейчас попробовать повторить атаку и хотя бы отбить свое оружие. Но недавний бой показал, что гарантий на успех нет. Да и к тому моменту мы с братьями Дежневыми уже вооружались. По моему кивку они нагружали на себя оружие этих горе-вояк.

— Григорий? — спросил Кирилл, все еще тяжело дыша.

— Григорий. Чего хотел-то?

— Если атаману оружие наше отдашь, позор на нас и на наших наставников падет. Мы не Волынские, а из Боровской. Сюда к дядьке Мишки Хромова приехали.

— То-то я гляжу, физии ваши мне не знакомы. Да и меня в станице почитай все знают. Ну а в вашей я бывал несколько раз. С Ледневыми хорошо знаком, да и с атаманом Боровской довелось общаться, было дело…

Я глянул на них и, не знаю уж отчего, но мне и впрямь стало жалко этих дурней. Прав Кирюха: если я сейчас их сдам в правление, то для них это большим позором станет. Обязательно в станицу передадут, а может, и суд казачий устроят. Дело не в самом наказании, а в том, что им скоро на войну отправляться. А с таким пятном, которое они под конец учебы на нашем стрельбище успели заработать, жизнь у них и правда может в другое русло уйти.

Вот так, поразмыслив, решил им ее не ломать. Надеюсь, хоть эти горячие парни такой мой жест оценят и выводы сделают, иначе история вполне может повториться, только уже с более печальными для них последствиями.

— Добре, — сказал я. — Сема, отдай хлопцам оружие.

— Гриша, ну как же? — даже слегка возмутился Семен.

— Отдай. Потом объясню, почему так.

Даня и Сема стали снимать с себя Энфилды, шашки и кинжалы, которые я только что изъял у казаков. Те уже более-менее оклемались и с угрюмыми лицами принялись приводить себя в должный вид.

А я, будто бы не обращая на них внимания, обратился к Семе:

— Ну что, братец, глаз стрелять не помешает? Продолжим занятие?

— Ну так, есть немного, — вздохнул он, потирая синяк.

— Гляди, в бою и не такое может быть. Порой стрелять придется вообще ничего не видя, считай вслепую, так что хуже не будет, если сейчас попробуешь.

Он кивнул, вздохнул и занял позицию лежа.

Троица бравых парней уже выглядела как подобает. Правда, у двоих из них следы нашего знакомства на лицах, как и у Семы, сойдут еще не скоро. Сначала они просто стояли, а потом Кирюха, спросив у меня совета, тоже скомандовал своим.

Так мы и стреляли бок о бок. Они осваивали Энфилды, а мои бойцы — Шарпсы.

А для меня появилась неплохая возможность сравнить винтовки. Ведь в загашнике десяток таких стволов имелся. И вот, глядя на возню с зарядкой, я понял, что Энфилды рассматривать можно только как временный вариант.

Лучше всего отряд вооружать револьверами, в идеале — по паре на брата, и иметь Шарпсы для дальних дистанций. Причем всем они не нужны: достаточно будет, наверное, четырех-пяти штук для самых метких стрелков.

А для более коротких дистанций подошли бы многозарядные револьверные винтовки, как у меня. Но звери это крайне редкие. К примеру, я за последние полгода вообще ни у кого больше таких стволов не встречал. Да и в прошлой жизни историей оружия более-менее интересовался и знал, что широкого распространения они не получили.

Ждать, когда появятся рабочие экземпляры магазинных винтовок, можно до морковного заговенья. В местной кузнице самому что-то клепать? Ну, вариант неплохой, только вот сколько времени на это уйдет? Да и материалы, станки, мастера — где все это брать? Уж сам осваивать оружейное дело в полной мере я точно не собираюсь.

Был бы с нами батюшка Дежневых, тогда может, и был бы смысл этим заморочиться, а по-другому пока вариантов не проглядывается.

Думаю, надо искать как основное оружие ближнего боя укороченные капсюльные двустволки, так называемые коуч-ганы, которые на Диком Западе в ходу. Из них можно лупить картечью, и на коротких дистанциях преимущество перед винтовками очевидно. По времени зарядки тоже должен быть плюс: думаю, что на два ствола столько же времени уйдет, сколько один винтовочный зарядить.

А если лупить дуплетом, то в сторону врага полетит шестнадцать картечин, а это, на секундочку, как выпустить полрожка из автомата.

Поэтому треть отряда вооружим Шарпсами, а две трети с такими ружьями будут шорох наводить. Осталось дело за малым, где-то их раздобыть.

— Чего говоришь? — я повернул голову к Кириллу. Он что-то спросил, а я, задумавшись и под шум выстрелов, пропустил мимо ушей.

Кирилл мотнул подбородком в сторону мишеней:

— Говорю, метко выходит у твоих хлопцев.

Я глянул на мишени и кивнул. Даня как раз в этот момент сделал точный выстрел, отложил в сторону винтовку и выдохнул, потирая плечо. Семен, щурясь одним глазом, тоже старался не отставать от младшего брательника, хоть и было видно, что с синяком стало труднее.

— Так на то и расчет, — сказал я. — Шарпс вообще винтовка для дальней стрельбы. Гляди, они сейчас работают шагов на двести. А если лениться не будут, то месяца через три смогут с такой же результативностью и на пятьсот, а то и на шестьсот шагов лупить.

— Да ну, — вытаращился Кирилл.

По лицу было видно: спесь у него уже сошла. У товарищей, кстати, тоже. Появилось даже какое-то уважение, и слава богу, ведь врагов мне и так хватает. А тут, что? Молодежь по мордасам друг другу настучала, да помирилась, — дело житейское, не обязательно про такое на каждом углу кричать.

— Вот тебе и ну, — усмехнулся я. — По уму эта малышка и до девяти сотен шагов добьет, а в умелых руках можно и до десяти выстрелов в минуту выдать. Только на таких расстояниях много чего учитывать надо, и дано это далеко не каждому. Если братцы научатся на пятьсот шагов бить без промаха, то уже и это победа. А там поглядим.

Кирилл молча кивнул и вдруг спросил, слегка улыбнувшись:

— Дашь попробовать?

Я посмотрел на него, потом на его товарищей, что тоже с интересом прислушивались.

— Дам, — сказал я. — По паре выстрелов попробуйте. Мало ли на полевой службе такая винтовка попадется, хоть представление иметь будете.

Кирилл осторожно взял Шарпс, улегся на шкуру, с которой только что поднялся Данила, и выстрелил.

— Ничего себе…

— А ты думал, — улыбнулся я.

Товарищи тоже по разу попробовали. К этому времени ветерок стих, и дым над стрельбищем стал рассеиваться очень медленно, аж в горле от него першило.

Дежневы постреляли еще немного. Кирилл с друзьями наперебой задавали вопросы по винтовке, больно уж она им понравилась.

Пора было уже и домой собираться.

До станицы в итоге шли вшестером, общаясь вполне дружелюбно, будто и не дрались недавно друг с другом.

— Ты где живешь-то? — спросил Кирилл. — Как в следующий раз буду у вас, в Волынской, загляну.

Я объяснил, где наш дом находится, а он в ответ рассказал, как найти его в Боровской. Но скоро они уже отправятся на службу, и дома их, по всему видать, не будет еще долго.

***

— Чего это с ним? — охнул дед, глядя на Сему, у которого в половину лица уже расцвел синяк.

Семен только вздохнул, пожав плечами.

— Ученье, дед, — сказал я. — Порох нюхали, да и кулаками немного помахали.

Дед хмыкнул.

— Ученье… Вижу я ваше ученье, Гриша. Какого красавца привел! Всю улицу освещает теперь, — буркнул он Семену. — Девки нынче, Сема, тебя издалека примечать станут, — хохотнул он.

Данила засмеялся от слов деда, да и Сема тоже улыбнулся, прислонив руку к синяку.

Из дома вышла Аленка. За ней — Даша и Настя, обе с ведрами. Увидели Семена, и Аленка сразу руками взмахнула да запричитала:

— Господи… опять?

— Не «опять», Алена, а снова, — отрезал я.

Даша подошла ближе, ведра поставила на землю и ладошкой коснулась пострадавшего лица, слегка поджав губы.

— Холод приложи, Сема, — сказал я. — Вон в ледник спустись, там кусок льда небольшой возьми, да в тряпицу замотай, его и приложить надо.

Дед постучал трубкой по ладони.

— Терпи, казак. А там, глядишь, и атаманом станешь, — усмехнулся он и посмотрел на меня.

Вечеряли мы все вместе, а дед быстро нашел Дежневым дела по хозяйству, с этим у него проблем никогда не было. А я направился поговорить с Татьяной Дмитриевной.

Ситуация у нас интересная складывалась. Живем, по сути, на три двора: у нас, у Аслана, да еще у Тетеревых. Аслан, считай, еще не переехал и там сейчас Дежневы обитают, но по сути дела только ночуют, а день проводят больше в нашем доме. Тетеревы тоже то тут, то там. Дневали и вечеряли в основном в итоге у нас.

Девчата уже наловчились на всю ораву готовить, словно в столовой. Я еще Аленку казаном пользоваться научил, вот в нем они почти каждый день что-нибудь кашеварят. Про то, что баня у нас топится ежедневно, я уже молчу.

Колхоз, ей-богу, вышел — только еще председателя выбрать осталось.

Я быстро дошел до Тетеревых: хозяйка возилась с самоваром возле крыльца.

— Татьяна Дмитриевна, — позвал я, — здравы будьте.

Она подняла голову.

— О, Гриша, и тебе поздорову!

Женщина выпрямилась, поправила передник и оглядела меня с головы до ног.

— Ты по делу или попроведать зашел?

Я улыбнулся и кивнул:

— Про яблоки хочу поговорить.

— Про сад ваш? Про тот, что мы давеча с калмыками чистили?

— Про него. И про то, что дальше с ним делать станем. Мы уже обсуждали, но теперь подготовку начинать нужно. Не успеем и глазом моргнуть, как яблочки уже и собирать пора придет. А ежели мы по уму все не подготовим, может и урожай пропасть.

— Да, такого никак нельзя допускать. Пойдем в дом, Гриша!

Мы зашли, хозяйка налила нам по кружке горячего чая. Это был травяной сбор, который я от бабы Поли привез из Наурской. Уж больно он Тетеревой понравился, вот я и отсыпал ей в мешочек.

— Ну давай, сказывай, чего ты там удумал?

— Вы мне сначала скажите, Татьяна Дмитриевна, готовы ли вы в это дело с головой уйти. Я по осени еще было думал, что сам все осилю, но дела так закрутились, что, похоже, времени на то и вовсе не достанет. Сейчас вот мальчишек почитай каждый день тренировать стану, а хозяйством смогу заниматься разве что урывками. А тут дело большое и пригляда требует постоянного.

— То есть ты мне предлагаешь выращиванием, переработкой и продажей заниматься?

— Не знаю, — пожал я плечами, — пока под вопросом, хватит ли у вас времени на все это.

— По поводу выращивания да сбора урожая тут, как я понимаю, два варианта. Первый — самим, вот как сейчас. В нужное время калмыков али других работных людей нанимать, чтобы все успеть. А второй — полностью отдать сад каким-нибудь арендаторам, таких сейчас хватает. Ну и плату за пользование садом с них брать яблоками, — я глотнул чаю. — У нас тут в Терском войске многие казаки так положенные им за службу паи сдают. И не от лени-то, а от того, что мы на границе живем. И даже когда внутреннюю службу проходим, которая вроде как в станице, все равно дел хватает.

Оттого многие должным образом просто не успевают хозяйство вести, вот и нашли выход, землю в аренду сдавать за часть урожая али за плату, кто как договорится. Вот и наши сады так же сдать можно, только тогда яблок на выходе, скорее всего, заметно меньше будет, зато сил обработка не займет. Главное тут, нужно контролировать, чтобы сады не загубили, ну и арендатора с умом выбирать. Что думаете?

— Ну, Гриша, про то мне и самой известно, — кивнула Татьяна Дмитриевна, — но думаю, стоит попробовать самим обрабатывать. Мы, конечно, на земле раньше не работали, в городе жили, но общее понимание имеется. Да и Насте чем-то заниматься нужно, Ванька вон подрастает, пусть к труду тоже сразу приучается. Я предлагаю в этом году сами все сделать, урожай соберем, а потом уже поглядим. Коли шибко тяжко станет, то на будущий год будем арендаторов загодя искать.

— Я ведь с Хомутовым про то уже советовалась. Он со мной и по вашему саду прошелся, и к себе приглашал. Они тоже сами своей семьей обрабатывают, ну а на сбор нанимают помощников. Хлопот, конечно, с яблочками теми хватает, но не сказать, что науку ту не освоить. Как-то так.

— Добре, Татьяна Дмитриевна! Тогда по выращиванию договорились. Итак, сырье у нас будет. Теперь надо думать про переработку да реализацию. И вот что на сей счет я мыслю, — улыбнулся я, выдержав небольшую паузу.

— Самими яблоками мы никого не удивим, это вам не ананасы. Да и севернее их растет полным-полно разных сортов, аж до Москвы и дальше. Посему возить их на продажу смысла почти нет, разве что хотим три копейки заработать вместо трех рублей. Тут думать надо.

— И вот что я мыслю. Во-первых, освоить изготовление пастилы. Да делать ее такого качества и вида, чтобы было любо-дорого в руки взять, как гостинец подарить, ну и на вкус чтобы была отличная. Хорошо бы придумать обертку или коробочку, чтобы наша пастила всегда одинаково выглядела. Тогда она отличаться станет. Можно пробовать оберточную бумагу или даже небольшие деревянные шкатулочки. Но второе, наверное, долго да муторно делать, а вот с бумагой хлопот куда меньше.

Еще сделать печать-штамп, да и ставить ее на каждую. Например, «пастила Волынская» или как-то по-другому, додумать надо. Да вы с торговым делом лучше меня знакомы, уж супругу-то вашему, царствие ему небесное, — перекрестился я, — помогали немало. Думается, и тут выход легко найдете.

Подумайте, мы не так и много в конечном счете сможем ее производить. Было бы здорово делать ее в таком виде, чтобы у приезжающих в Пятигорск на воды появилось желание купить ее как подарок из нашего края. Кстати, еще у нас кизила много растет, вот варенье из него также большим спросом пользоваться будет. Если в бочонки небольшие его разливать, или какие кувшины глиняные, то думаю с удовольствием покупать станут.

Сейчас ведь пастила — это прежде всего способ надолго сохранить продукт, так же как вяленое мясо или соленая рыба. Сладкую так кушают, узвары варят, а из острой соусы делают. Вот тут очень хорошо и стоит подумать, что мы привнести сможем нового.

Татьяна Дмитриевна задумалась и на какое-то время уставилась в окно.

— Вот что я вам предлагаю. Делом этим вы сами занимаетесь. Я денег дам на строительство помещения, где переработку вести придется, ведь сейчас у нас подходящего не имеется. А дальше сами: от меня разве что идеи да, если нужно будет, защита. Ну и сады наши, естественно, на это дело работать будут. А прибыль, что с этого дела пойдет, станем пополам делить. Так, думаю, справедливо будет.

Тетерева улыбнулась.

— Ну, мне в целом нравится все, Гриша, есть чем заняться. И руками, и головою поработать, глядишь, можно. Это намного интереснее, чем в Пятигорске полотенца стирать. Благодарю тебя за то, что тогда смог меня переубедить. Я же поначалу хотела отказаться.

— Будет вам, Татьяна Дмитриевна: как дело запустим да доход с того постоянный пойдет, всем жить интереснее станет.

Татьяна Дмитриевна улыбнулась и спокойным голосом сказала:

— Хорошо, Гриша. Мечты мечтами, а дело делать надо. Я тут подумаю, как и с чего начать, ну и приступать требуется. Надо ведь решить, где строиться станем.

— Добре! Тогда давайте послезавтра и обсудим. Вы расскажете, чего надумали, да и я успею мысли в порядок привести, еще с атаманом переговорю, землю-то для стройки у него все равно просить нужно будет.

— Вот и договорились!

Я задумался еще по поводу ткемали. Популярный в мое время грузинский соус, который из алычи делают с добавлением чеснока, специй, зелени. Вот если его нам попробовать сделать из дикорастущей арчеды, что та же алыча и есть, и ее на склонах полным-полно, то может тоже что-то интересное выйти. Да и делают хозяйки уже соусы такие из зеленой для супов, а из красной к мясу.

— Что-то еще, Гриша?

— Да вот, тут подумал. Я в Ставрополе соус один интересный пробовал. Называется ткемали, его грузины делают из алычи. А у нас похожий казачки делают из арчеды. Ее в достатке там же растет, и мы можем ее для этого дела пользовать. Предлагаю в этом году на пробу изготовить, а если людям понравиться, то следующим летом уже серьезнее подойдем к делу. Но на пробу арчеды той соберите, не забудьте, а как сладите, то я сам в изготовлении пробы участие приму. Надо ведь придумать, чтобы соус этот был для приезжающих в Пятигорск на воды интересен. Местным то жителям зачем его покупать, они и сами делают будь здоров.

Татьяна Дмитриевна улыбнулась и как раз в этот момент дверь скрипнула, и в комнату заглянула Настя. В руках у нее была корзинка, волосы прибраны, лицо немного усталое.

— Не помешаю? — спросила она.

— Заходи, дочка, — сказала мать. — Мы уж все обсудили, да и тебя эти разговоры тоже коснутся. Трудиться-то, похоже, всей нашей семье предстоит, — улыбнулась она.

— Это про пастилу? — оживилась Настя.

— И про нее, — ответила женщина.

Татьяна Дмитриевна уже хотела что-то рассказать дочери, но в сенях загрохотало, и в комнату влетел Ванька — взъерошенный, красный, с круглыми глазами.

— Мамка! — выпалил он. — Григорий тут?

Я поднял голову.

— Тут. А ты чего носишься, как угорелый, пчела, что ли, ужалила?

— Там… там к атаману посыльный приехал! — Ваня задыхался, слова слипались. — Из Пятигорска. Мы с Лешкой как раз возле правления были, дык писарь меня поймал за рукав и поручение дал! — Иван от важности аж нос задрал.

— Какое еще поручение-то? — спросила его мать.

— Велел Прохорова разыскать, ну и сообщить, чтобы немедля прибыл к Гавриле Трофимовичу.

— Опять двадцать пять, — только и сказал я.

Глава 4. Дела огородные

Теперь, шагая по улице к правлению, я гадал, что за срочное письмо пришло от атамана. Очень уж хотелось, чтобы это наконец было письмо из полка: разрешение включить в учебную сотню команду из казачат тринадцати-четырнадцати лет, которым дозволят заниматься отдельно. Примерно так я и представлял себе эту формулировку.

А вот о том, что эти малолетки будут числиться при квартирмейстерской части штаба и по факту из них готовится отряд силовой поддержки Афанасьева, а там, глядишь, и для других особых дел, — про это должны знать лишь единицы.

***

— Здорово вечеряли, Гаврила Трофимович, — вошел я. — Я уж ко сну собрался было, а меня к вам.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Слава Богу, Гриша, — хмыкнул атаман. — Я так и велел: передать тебе, чтобы завтра явиться. Ты чего сейчас-то приперся?

Я хохотнул, махнул рукой, будто муху отгоняя.

— Вот Ваня… вот засранец.

— Что?

— Да Ванька Тетерев прискакал, всполошил весь дом: мол, бумага важная прибыла, срочно к атаману. Я уж думал, опять по мою душу чего прилетело! — хлопнул я себя по ноге.

Атаман глянул исподлобья, потом хмыкнул.

— Ну раз уж пришел, так слушай. Бумага действительно к тебе касательство имеет. То, что ты давно ждал, наконец прибыло. Из полка вот сообщают.

Он взял со стола лист с печатью, развернул и пересказал мне содержание. Разрешение пришло из Пятигорска ровно с той формулировкой, какую я у себя в голове крутил. Отдельная группа, возраст, порядок — все, что мы сначала с Афанасьевым проговаривали, а потом и со Строевым.

Я слушал и кивал. Внутри даже хмыкнул: в следующий раз надо учиться на Ванины вопли реагировать спокойнее и не дергаться. А то так, глядишь, и до тридцати не доживу, сердечко екнет от очередной «важной новости». Шутки, конечно, но в каждой шутке…

— Вот и ладушки, — сказал я. — Будем тогда работать да набирать мальчишек. Пойду спать, Гаврила Трофимович, да и вы бы уже дела заканчивали, солнышко-то давно село, — подмигнул я атаману.

— Погодь, Гриша, на минутку… — приподнял он ладонь. — Ты гляди: я вот думаю, лучше всего в этот твой отряд сирот набирать. Таких, как эти твои Дежневы.

Я чуть прищурился.

— Сирот, говорите…

— Ага, — он тяжело вздохнул, потер переносицу. — Ты пойми, Гриша, основную воинскую науку не в учебной команде дают. Отцы да деды отпрысков своих учат. А уж в учебной команде три года навыки те отрабатывают: в строю, в больших и малых группах. Когда же отца нет, хлопцы такие часто заметно отстают от своих одногодков: попросту некому их вовремя научить.

Сказал он это с сожалением и продолжил тише:

— Вот это для меня головная боль постоянная. И ежели ты таких мальчишек набирать станешь — польза выйдет, с какой стороны ни глянь. Да и на круге казачьем потом никто худого слова не скажет: дело-то доброе.

Я помолчал.

Сам о таком думал, но как подступиться — до конца не понимал. А теперь, получив добро от атамана, все, кажись, складывалось стройно. Если десяток таких вот Семенов и Данил отберу, да по сути дела под себя воспитаю, крепче команды и не найти.

— Добре, Гаврила Трофимович, — сказал я. — Правы вы, так и сделаем.

***

— Неужто, Сема, ты лопату раньше не держал?

— Держал, конечно! Вот гляди, — фыркнул Семен и заработал как надо.

Время уже подходило к маю. Нужно было заниматься огородом, который в прошлом году прошел мимо меня по понятным обстоятельствам. Тот урожай овощей, что Аленке удалось собрать, за зиму ушел только в путь, еще и докупали.

Так уж вышло, что жили мы эдаким совместным хозяйством на три дома. Тетеревы к нам привязались, про Алену, Аслана и говорить не приходится. Теперь еще и сироты Дежневы.

Аслану и Татьяне Дмитриевне вместе с арендованными домами выделили землю под огород. Мы, дружно посовещавшись, решили все три участка обрабатывать общими силами, по прикидкам урожая с них должно было хватить на всех.

В это дело сразу с головой впрягся наш бабий отряд, который возглавила Татьяна Дмитриевна, а где-то рядом с ней вертелась Алена. Мне, признаться, как они там между собой управляются, большого дела нет, лишь бы дружно жили.

Но, глядя, как женская половина нашей большой теперь семьи несколько дней подряд возвращается с полей вымотанная, я решил, что и нам включаться надо. Даже если на несколько дней пожертвовать тренировками. Дело временное, но важное.

Организовал, по старой памяти, несколько субботников. Нужно было разово поднажать и провернуть основную работу. Заступили мы, так сказать, на сельскохозяйственную вахту на несколько дней.

Девчата и Татьяна Дмитриевна, конечно же, были рады такой подмоге. Я только просил, чтобы командовали, где помощь требуется, да харчи нам прямо на место приносили. Так и пошло.

Перекопали огороды в местах, где только лопатой подобраться можно, а где и плугом прошлись. Сформировали грядки, а борозды между ними я даже опилками подсыпал.

Так я и в прошлой жизни делал. Если насыпать в борозду слой опилок сантиметров 5–10, сразу несколько зайцев убиваешь. Во-первых, меньше сорняков — значит, девчата потом на прополке время сэкономят. Во-вторых, влагу держат: вода меньше испаряется. В-третьих, они перегниют и станут удобрением. Ну и плюсов еще хватает: чище, аккуратнее, да и смолы из хвойных опилок, которых правда не особо много, многих насекомых и грызунов отпугивают.

Сначала, увидев это, наш бабий отряд повозмущался, но я был непреклонен, да и поздно уже было руками махать, так как половину участка мы с Семой и Даней с утра засыпали. В итоге решили считать это моим чудачеством. Ну и Бог с ним. Глядишь, в следующем году еще просить станут «сделай, Гриша, как тогда».

Признаться, несколько дней такой простой работы мне самому понравились. Не то чтобы я рвался в крестьяне заделаться, но определенное удовольствие от обработки небольшого клочка земли получал. Даже поностальгировал немного.

Помню по прошлой жизни: каждую весну, лет с десяти. Хочешь гулять, то сначала получаешь лопату в руки и «заказ-наряд» на грядку, а то и две. А уже в июне-июле переходишь в коленно-локтевую позу и дергаешь сорняки на систематической основе.

А еще помню картошку. Ее сажали так, чтобы на зиму всем хватило, да и скотину подкармливать. И помнится: конца тому полю я лет в двенадцать даже не видел.

В голодные девяностые она у многих в Нечерноземной полосе была скорее первым хлебом, а не вторым. Памятник ей ставить можно было смело. Уж не знаю, как бы страна те дурные годы «демократизации» пережила, если б не картошечка да кабачки с приусадебных участков.

Картошке мы отвели отдельное место, побольше, чем в прошлом году. Я настоял, чтобы ее перед посадкой перебрали, выбрав получше на семена. В каждую лунку кидали по паре горстей перепревшего навоза, фактически перегноя. Надеюсь, урожай будет лучше.

Казаки картошку не особо почитают, больше скотину ей кормят, а сами едят по нужде. Но свою тягу к этому продукту, что досталась от прошлой жизни, искоренить никак не могу. Да и дома, после того как по моей инициативе она нет-нет да и появлялась на нашем столе, уже привыкли. Теперь думаю: если удастся вырастить не тот горох, что был, а картошку покрупнее, есть шанс слегка отношение к ней поменять. Но это время покажет.

Капусте выбрали место в низине, там влажности побольше, ей там самое оно. Еще свеклу, морковь, лук, чеснок посадили. Огурцов вдоль плетня немало. Горох с фасолью ушли на отдельные рядки. Под бахчу отдали дальний угол: там и тыква развернется, и арбуз, если приживется, попробуем. Зелень разная, редиска тоже по углам имелась.

Семена кое-какие купили, что-то Аленка с прошлого урожая собрала, чем-то соседи поделились, как у нас в станице заведено.

***

— Ну что, Гриша, сладили с огородом сей год? — спросил дед, сидя в кресле-качалке на веранде у бани.

Наши сельхоз подвиги наконец подошли к концу, и можно было вновь заниматься делами по плану. Надо ведь к стройке приступать. Я хорошенько пропарился, смыл трудовой пот и теперь, уже в чистом, общался со стариком.

— Да, дедушка, помогли девчатам, — кивнул я. — Дальше уж, думаю, и без нас справятся. Разве что, когда сбор начнется — там опять руки лишними не будут.

— Ты скажи, как в итоге с яблоками-то решим? — дед выпустил облако дыма. — А то ты обмолвился, а потом носишься, как угорелый, и молчишь.

— Дык дело какое, — начал я. — Татьяна Дмитриевна берет основную работу на себя. Если уж совсем тяжко станет, на будущий год будем арендаторов искать, себе лишь контроль да обработку оставим. Вот только пока не решили до конца, где строиться.

— А чего так? — прищурился дед.

— Ну, деда, несколько тут моментов. Во-первых, если в станице строиться, землю у Гаврилы Трофимыча просить надо, да и думать, кто работать станет.

— Так чего тут думать, внук! — крякнул дед. — Надо искать одну, а может и две семьи шаповалов, да и строиться прямо в садах, на выселках. Представь только, насколько меньше возни будет. И земля та наша, никто запретить на ней строить не может, дозволения спрашивать тоже не нужно.

— Да шаповалов-то можно, — протянул я, — только найти еще толковых да желательно непьющих. А то на выселках их контролировать непросто. Хорошо бы из Воронежской, Тульской губернии были, те, кто садами ранее занимался, или других каких южных мест. И вообще, почему шаповалы-то, деда? Давно спросить хотел.

— Ну ты даешь, Гриня! — улыбнулся дед. — Крестьяне, которые от помещиков бежали в наши края, часто шапки валяные носили. Вот их так и прозвали, шаповалы. Но ты тоже не торопись с ними, сад-то уже расчищен, и нужны они не сразу, так что подумать хорошенько надобно.

— Дык если и правда пару семей нанимать, им два дома нужно, да еще помещение побольше, — вздохнул я. — Основные работы с нашими яблоками можно и на улице делать, но кое-что все равно под крышей надо, погода разная бывает. Вот и хочу мазанку большую: потолок повыше, чем в нашем доме, без лишних перегородок. Печь сложить по уму нужно.

Калитка скрипнула. Показалась знакомая широкая фигура.

— Здорово вечеряли, — сказал Яков Михайлович, подходя к веранде. — А чего это, Григорий нынче боевого товарища в баню не кличет? — подмигнул он мне.

— Слава Богу, Михалыч, не садились еще. Не начинай! — усмехнулся я. — Говаривал же тебе сотню раз: приходи как домой — хошь в баню, хошь за стол. Давно тебя не видать, а я закрутился. Вон, несколько дней вместо лошади был, на огороде вкалывал!

— Ну, то дело доброе, Гриша! — хохотнул он. — Как потопаешь, так и полопаешь!

— Во-во, — дед улыбнулся. — Я ему тоже говорю: многие казаки с земли кормятся, сами хлеб сеют, а не по Ставрополям да Пятигорскам раскатывают, бандитов вырезая!

— Угу, — фыркнул Яков. — Попробуй на этого твоего башибузука хомут крестьянский надеть. Как ретивый конь: телегу тащить не может, ему галопом подавай!

Посмеялись все вместе над незамысловатым юмором Березина.

— Ты, Яков Михалыч, будто чуешь, — сказал ему. — Я как раз завтра к тебе собрался. Неужто мысли угадывать обучен?

— Да ну тебя, Гришка, — перекрестился он. — Я такими делами точно не занимаюсь. А пришел потому, что Гаврилу Трофимыча после обедни видал. Он мне сказывал, что новости для меня имеются. Но, понимаешь, секреты разводит да улыбается. «Сходи, — говорит, — сперва до Прохорова, он тебе все разъяснит, а потом уж ко мне». Ну и ускакал, как водится, только головной боли мне подкинув.

— Не переживай, Яков Михалыч, — отпил я узвара. — Нет там боли никакой. А если и имеется, то не больше, чем ты сейчас имеешь. Садись давай, вон узвара сливового испей: больно добрый у Аленки нынче удался. А коли чайку хочешь, то и самовар спроворить недолго.

— Давай узвара! — уселся Березин на лавку к столу, внимательно на меня уставившись.

— Дело такое, Яков Михалыч, — перевел я взгляд на деда. — Дедушка, я тебе уж сказывал, но не все. О делах этих всего несколько человек знать должны.

— Да понял я, понял, — махнул рукой дед. — Неужто думаешь, я побегу сейчас секреты твои со Строевым по куреням разносить?

— Да нет, конечно, — улыбнулся я. — Но сказать должен был.

— Вот и добре, сказал, — буркнул дед.

— Значится, так, Михалыч, — повернулся я к Якову. — Дело очень серьезное и надолго. Начну чутка издалека.

Он кивнул, ожидая продолжения.

— Штабс-капитана Афанасьева Андрея Павловича ты знаешь. И про то, что дела у меня с ним были не единожды, тоже. Служит он во второй квартирмейстерской части штаба. Его основная задача — выявлять и ловить врагов государства, которые внутри Отечества воду мутят или на другие державы работают. Таких хватает. Даже за последние полгода сколько мы супостатов извели, а они все не кончаются.

Я вздохнул.

— И скажу тебе больше: не кончатся. Чем сильнее Россия будет, тем больше будет попыток развитие государство вспять повернуть. А самое простое все изнутри делать. Не надо армию гнать, кашей ее кормить, сапоги топтать. Пущай солдаты свои по фабрикам у себя там, в Европах, работают. Вот они и выискивают до денег жадных, проворовавшихся чиновников, а бывает и в армии кого подключают на руку не чистого. И решают через них свои задачи.

Я сделал глоток из кружки.

— Так вот. Мы здесь живем считай на краю империи, и это тебе лучше меня ведомо. Потому край наш терзать будут до скончания веков. Помяни мое слово: пройдет сто, а то и двести лет, а желающие Кавказ поджечь все равно найдутся. Делать-то это просто. Вон глянь, сколько народов в одном месте. Где из-за религии, где по другим причинам, а всегда почва для войны благодатная найдется. Уголек только кинь и пламя получишь. Заметь, своих солдат не теряешь: пущай русские с горцами режутся или с турками, им все едино. На независимость какого-то отдельно взятого народа им плевать, а надо, чтобы здесь война шла, кровь лилась, ненависть не затихала.

— Гриша, — вздохнул Яков. — Я про то и так знаю. По делу-то что скажешь?

— Да не гони, Михалыч, лошадей, — усмехнулся я. — Это все важно. Горцев тех же снабжают оружием, деньгами и не пойми еще чем, да хоть данными разведки. И все это с двух сторон. Со стороны Турции понятно, но и с нашей стороны игра идет. Причем участвуют серьезные люди, что часто даже не в Ставрополе, а в Петербурге сидят. Афанасьев по мере сил эту нечисть и выкорчевывает, да и не он один.

— Только проблема еще и в том, что до многих ему не дотянуться, даже если есть подозрения, а то и доказательства. Больно далеко сидят, больно кошельки толстые, больно люди уважаемые. И еще много чего «больно». Ну и не хватает ему команды для силового прикрытия, для небольших операций. Вот эту команду он и задумал создать, когда за полгода на меня насмотрелся.

Я не удержался, криво улыбнулся.

— В общем, будет примерно так. В нашей станице при учебной части собирают отряд малолеток-сирот. Немного: десяток, самое большее полтора. Весь округ будет знать, что это просто школа ранней подготовки казаков к службе. Это и правда так. Сирот ведь все равно учить надо, коли отцов да дедов у них нет, чтобы науку передать.

— А еще этот же отряд в квартирмейстерстве будет проходить по бумагам, как колонновожатые.

— Чего? — удивился Березин.

— Колонновожатые, говорю, — усмехнулся я. — Афанасьев какие-то старые указы раскопал. Из них следует, что на учебу по этой части можно с тринадцати-четырнадцати лет принимать. И даже если мы в какой операции через год-другой участвовать будем, по бумагам все чисто выйдет.

— Хитро, — хмыкнул дед. — Мудрено у вас…

— Дедушка, не от хорошей жизни мудрим, а от нужды большой. Да и нам, и выученикам отряда потом к службе это подспорьем будет. Глядишь, и позволят экзамены держать на офицерский чин. Надо понимать: в колонновожатые в столицах только из дворянских отпрысков раньше парней набирали. Но на Кавказе дело другое. Афанасьев говорит, что из казаков тоже провести сможет.

— Понял, кажись, — пригладил усы Яков. — А теперь скажи, до меня-то дела эти какое касательство имеют?

Я глянул на него и улыбнулся.

— Да прямое и непосредственное, Михалыч. Нужны нам будут учителя-наставники для ребят. Я, конечно, и сам кое-чему их научу, да и учебный процесс организовать смогу. Но без опытного казака, что во главе станет, никак. Вот я и попросил Гаврилу Трофимыча тебя на ту должность поставить.

— Ну ты дал, Гриша… — выдохнул он. — А мне о том раньше рассказать не мог?

Я только пожал плечами: мол, не обижайся.

— Извиняй, Яков Михалыч, не серчай. Закрутился я, да и ты все по задачам сотни мотаешься, пойди тебя сыщи. Вот и вышло, как вышло. К тому ж не ясно было, дадут ли добро в полку. А теперь, как бумага пришла, время говорить. Зато голову заранее себе не забивал. — Улыбнулся я.

Видно было, что Якова переполняют эмоции. Это не злость, скорее обида по-дружески. Уже примерялся мне подзатыльник отвесить, я даже чуть отстранился.

— Но-но! — поднял я руку. — Не балуй, Михалыч. Все обсудим да по уму сделаем, не бесись попусту.

— Да ну тебя, балагур, — хохотнул он и выпрямился на лавке, шумно выдохнул.

— Добре, дело хорошее. Коли казачьих сирот учить, пластунов готовить да в люди выводить, чего от такого отказываться. Только по-честному скажи: это ж не так, что завтра их наберем, а через седмицу в драку кинем?

— Не кинем, — ответил я сразу. — Сначала учить будем, а в дело только когда поймем, что готовы. Я грех на душу брать не хочу. Да и им, когда время придет, тайну откроем, для чего их готовим. Волю дадим отказаться и пойти обычную службу служить.

Яков помолчал, кивнул, будто сам себе.

— Ну, это другое, — буркнул он. — Решил уже, где сирот брать станешь?

— Первым делом в нашей станице поищем, точно такие есть. У Гаврилы Трофимыча список попросим — он даст. Поначалу просто приглядимся, а там, коли почувствуем, что подходит, брать станем. Парни у нас в основном здоровые, но всякое бывает. Калечных или умом не шибко далеких на такое дело набирать никак нельзя. Вон моих первопроходцев видел?

— Каких еще первопроходцев?

— Да Семена и Даню Дежневых.

— А, этих видал пару раз. А отчего первопроходцев-то?

Я рассмеялся.

— Эх, Яков Михалыч… Был такой первопроходец да путешественник — казак Семен Дежнев. Сибирь нашу исследовал, да и на Аляске отметился. Его еще якутским атаманом называли. Из Великого Устюга поход свой начал. Правда, было это больше двух веков назад, но в историю вошел крепко. Надо у наших Дежневых поспрашивать, род-то казачий у них старый, может, и правда потомками ему приходятся.

— Вот оно как… Не слыхал про то, — ответил Яков, а дед только крякнул, но вопросов не задавал.

— Я отвлекся. Ребята эти справные: и по здоровью, и по уму. Надо стараться именно таких найти. Всех сирот не охватим, но глядишь, полтора десятка крепких воинов воспитаем.

— Умно гуторишь. Убогих да умом небогатых возьмешь, так пластунскую науку будешь вбивать до морковного заговенья, да и то не получится, — хмыкнул Михалыч.

— То-то и оно.

— А где толпу такую жить определишь? Не у себя же собрался? — огляделся он.

— Нет, конечно, — сказал я. — Пустующий курень какой Гаврила Трофимович на то дело выделит, вот в нем и поселим. Чтоб все на виду были. Они же не только военному делу учиться станут, нужно и грамотой владеть, да и языки какие знать было бы тоже не вредно. Поэтому в школу ходить обязательно станут.

Он почесал усы, тихо присвистнул.

— Ишь ты… размахнулся.

— Иначе никак, — развел я руками. — Я же объясняю: задачи будут не простые. Если боец до десяти сложить не умеет, много ли каши с ним сваришь?

— И то верно, — хмыкнул Михалыч.

Он надолго замолчал, потом встал, расправил плечи.

— Добро, Григорий Матвеевич, — протянул он руку. — Дело нужное, я с тобой!

Рукопожатие у Березина оказалось крепким, я и не ожидал. Да еще по спине хлопнул будь здоров, видать, на эмоциях.

Яков Михайлович ушел, не оглядываясь. Широкая спина растворялась в сумерках, а я смотрел ему вслед и думал обо всем понемногу.

Послышался голос Аленки:

— Гриша! Дедушка! Да сколько можно! Я уже третий раз зову, остынет же!

Дед усмехнулся, поднялся из кресла.

— Айда, внучек. И правда, повечеряем, а то припозднились.

Я пошел рядом с ним к дому, а в голове все еще крутились слова Якова, лица Дежневых и будущее дело, наверное, первое по-настоящему серьезное дело в этой моей новой жизни.

Кажись, я и правда все правильно делаю. Вот и лед тронулся.

Глава 5. Вербное воскресение

— Ну что, Аслан… тьфу ты, Александр, все ли понял? — спросил Гаврила Трофимович.

Мы в очередной раз сидели у Строева в кабинете. Порой ловлю себя на мысли, что не худо бы уже и коморку себе тут у него просить, чтобы лишний раз ноги не бить. А то, ей-Богу, зачастил я сюда.

Но сегодня дело и правда важное, оттого и волнительное. Больше всего, конечно, для моего друга джигита, но и мне за него переживать приходилось.

На завтра, 28 апреля 1861 года, было назначен сбор казачьего круга. Атаман приурочил это дело к Вербному воскресенью: после обедни все станичники потянутся на площадь. Понятно, собираются казаки не ради одного вопроса, принимать ли Александра Сомова в станичное общество, ну и в Войско соответственно? Дел для круга всегда хватает. Это, как ни крути, главный совещательный орган. Но событие это как ни крути очень важное и редкое.

Вот сегодня Гаврила Трофимович и позвал нас, чтобы дать свои, по его мнению, ценные указания. Он Аслана за последнее время уже успел понять, сам поддерживает принятие джигита в Терское казачье войско. Да и из округа пришло подтверждение: согласие записать его в реестр строевых казаков на руках.

Но последнее слово все равно за станичниками. Что общество скажет, так тому и быть. Не примут нового казака, то в Пятигорске, ничего не смогут сделать. Разве что предложат переехать в другую станицу и там зарабатывать уважение сначала, а уж потом выносить вопрос на круг.

Со старейшинами, по словам атамана, он уже поговорил. Обычно их в районе десяти, в зависимости от величины станицы. Выборных стариков, из самых уважаемых казаков тоже кругом избирают. У нас в Волынской их было раньше было пятеро.

Теперь же осталось трое: этой зимой Пантелей Антипович и Ефим Сидорович ушли в небесные станицы..., годы свое берут, невзирая на почет и уважение. Дай им Господи по молитвам нашим Вечный Покой!

Помню, как они прошлым летом часто сидели на лавочке возле правления: дымили, рядили о разных станичных делах. В январе этом одного Господь прибрал, другого, в марте месяце.

— Понял, Гаврила Трофимович, — ответил Аслан. — Все сделаю, как вы советуете. Благодарствую за науку.

— Вот и добре. Ступайте, хлопцы, — кивнул атаман. — А завтра увидимся. Даст Бог и все пройдет как надо.

— Спаси Христос, атаман, — сказал я и поднялся.

Утро выдалось по-настоящему солнечным. Лето, похоже, уже семимильными шагами наступает. Скоро будем с тоской вспоминать прохладу. Вот так человек устроен: зимой ждет лета, а летом осени.

А я сегодня по-настоящему наслаждался этой погодой, умываясь из трубы, что питает наш ручей. Мы давно уже запустили водозабор, сняли щиты, прикрывающие канаву, проверили, как трубы зиму пережили, да и обратно их вернули.

Хорошо, что осенью воду из труб спустили. Морозы-то были приличные, и останься там вода, то разорвало бы их к черту. А так — все цело, и слава Богу.

Холодная вода с утра помогла окончательно проснуться. Повернулся на оклик от калитки.

— Здорово ночевал, Григорий! — в мою сторону двигался с широкой улыбкой довольный Сема, а Даня маячил за его спиной. — Мы сегодня побежим?

— А то, как же, — подмигнул я. — Только сегодня тренировка укороченная. Надо по-быстрому управиться, чтобы потом успеть собраться. — Я хлопнул по плечу Аслана, стоявшего рядом.

— Переживаешь, Александр? — спросил его Сема.

Аслан только пожал плечами, но по нему видно было с утра, напряжен джигит.

— А Прохоровы сегодня побегут или до вечера плескаться у своей трубы станете? — раздался от плетня чуть басовитый голос Проньки Бурсака.

— Уже бежим, Проша, — ответил я. — Да только за тобой теперь не каждый конь угнаться может. Больно ты наловчился, чертяка.

Дежневы с Асланом захохотали, Проня махнул рукой, широко улыбнулся и сорвался с места. Словно жеребец ретивый, он стал набирать скорость.

Мы, не сговариваясь, рванули следом. Малый круг пробежали на одном дыхании: по улице, мимо плетней и дворов, потом свернули обратно к нашему дому, там на турник. Подтянулись по-быстрому кто сколько смог и разошлись, умываться да переодеться.

В церковь вышли, и у всех было, в разной степени, какое-то внутреннее напряжение. У кого-то поменьше, у кого-то побольше.

Алена несла несколько аккуратных пучков вербы, каждый был перевязан шпагатом. До Тетеревых дошли быстро, а те уже ждали нас у ворот. Ваня, на удивление, не балагурил. Его тут же за руку подхватила Машка, которая тоже сегодня подозрительно была спокойна. Я даже у Аленки спросил, не приболела ли девчонка, но нет, все в порядке.

Сюда же подошли и Дежневы. У Семы с сестрой тоже верба в руках. Даша, увидев нас, улыбнулась, поправила платок, прижала веточки к груди и перекрестилась, когда прозвучал первый удар колокола.

Народ в этот день выглядел нарядно, и на фоне недавнего зимнего времени чувствовалось это особенно. Тяжелая теплая одежда перекочевала в сундуки до следующей зимы. Казаки в черкесках, казачки в распашных платьях, отличались разве что цветами да узорами. На головах платки разномастные, нарядные.

Дорога окончательно просохла, так что сапоги у большинства блестели… ну, как у кота… блестели в общем. Попадались и не особо опрятные, но были это скорее исключения. К ним уже привыкли, особо не обсуждали, разве что кумушки перешептывались на таких глядючи.

Когда дошли до церкви, попали уже в довольно большую толпу. Я издалека махнул Якову Березину, увидел Егора Андреевича Урестова. Урядник, слава Богу, почти отошел после зимнего ранения, видно было, что летом службу будет нести в полной мере.

— Здорово был, вьюнош! — кто-то хлопнул меня по спине.

— Слава Богу, дядька Захар! Давно не видались, — повернулся я.

— Это да, все в разъездах, — он покрутил рукой в воздухе. — А про твои, — махнул той же рукой, — выкрутасы наслышан, наслышан.

— Да ну, дядька Захар, — усмехнулся я. — Ты ж меня знаешь. Я понапрасну на рожон не полезу. А коли уж супостат сам меня задеть попытается, так кто же ему доктор?

Захар заливисто расхохотался, махнул рукой и двинул к своим.

Повстречался еще и Сидор с Мироном.

— Ну, Гриша, — спросил здоровяк, — как пруд-то, что я все лето рыл, зиму пережил?

— Так уж и все лето он и рыл, — хохотнул Мирон. — Не бреши, Сидор.

— Да я ж так, любя, шутя спрашиваю, — не обиделся здоровяк.

— Любо, братцы, — усмехнулся я. — И воду пустили, как надо — по трубе пошла, и пруд наполнился. Правда, вода там еще студеная, как и в ручье. Но вы давайте, в баньку приходите — посидим, попаримся, — подмигнул я.

— Придем, придем! — обрадовались, заголосили они и тоже ушли к своим.

Настроение у большинства было приподнятое. Станичники радовались настоящему теплу, по которому успели соскучиться за зиму. А я в этот момент вдруг представил, как в это же время Северная Двина разливается, а заливные луга превращаются на пару недель в настоящее море. Там совсем другая погода, и до июня такого тепла, как здесь, еще ждать да ждать.

Вспомнил случай, как малым на лодке за дровами плавал, были тоже последние дни апреля, кажись. Лет десять мне, пожалуй, тогда было. В то время мы с моими деревенскими друзьями и разрешения особо не спрашивали у взрослых, гоняли на лодках, бывало и на парусе ходили в половодье. Помню, как первый раз уплыл от дома километра на два, когда у меня только сил хватило весло в уключину установить.

Дело в том, что деревня наша находилась на пригорке, спустившись с которого попадаешь на заливной луг, который идет до основного русла Сверной Двины, и вот эти пару километров луга в половодье заливает полностью, вода доходит практически до дома. Огромная масса воды очень часто несет с верховий бревна. Поэтому в это время деревенские мужики вылавливают их из реки и на лодках подтаскивают прямо к дому на дрова.

В тот день дедушка Витя друзей моих по домам загнал, запретив лодки брать. А у меня все на работе были, следить некому и запретить тоже. Вот я решил поискать бревно и притащить домой на дрова.

Нашел его в кустах километрах в трех от дома, гвоздь забил, веревку привязал к корме, да и назад. Но ветер поднялся такой, что сил моих тащить и лодку, и пятиметровое бревно не хватало. Упрямый был, руки до мозолей стирал, но махал веслами. Двигался медленно, по чуть-чуть, как черепаха.

Когда уже подплывал к дому, метров семьсот, наверное, осталось, то услышал с берега отборный мат. Батя на меня так никогда не ругался. Бегает по берегу, руками машет. Я сперва и не понял, чего он так всполошился, а потом оглянулся назад, то есть по направлению движения лодки, а там на меня лед прет, и больно много его.

Дед друзей моих не просто так домой загнал, а понял, что озеро выше деревни вот-вот очистится ото льда и вся эта масса пойдет вдоль берега. Просто река раньше озер вскрывается, заливает луг вместе с ними, и получается, что какое-то время лед в озерах как бы «на дне» лежит. Несколько дней и вся эта масса всплывает и идет вниз по течению. Вот я как раз и попал на такой момент.

Я, конечно, поначалу запаниковал. Потом схватил топор, рубанул пару раз по веревке, чертово бревно унесло по течению. И началась игра «раздавит — не раздавит». Уйти от ледяной массы не успевал и вынужден был, цепляясь, царапая лед веслами, к берегу протискиваться.

Батя с берега уже не орал, голос сорвал, просто за сердце держался. Да и как он помог бы? По льду не пробежишь, его ломало прямо на глазах. Оставалось только молиться.

В итоге с Божьей помощью выбрался на берег. Особенно врезалось в память: когда отец уже дома по голой заднице отмерял наказание ремнем, я не плакал, а улыбался. Понял тогда, что жив остался лишь чудом.

— Ты чего, Гриша, ворону нашел? — пробурчал дед, ткнув меня в бок.

Я снова прочувствовал, что такое «безобидный тычок» Игнатия Ерофеича. Даже воздух пару раз ртом хватанул.

— Покалечишь, деда.

— А ты не зевай, — хмыкнул он. — Вон гляди, батюшка уже идет.

И правда, батюшка показался у крыльца. В праздничной ризе, с крестом, рядом — пономарь с кадилом.

Толпа сразу зашевелилась. Церковь у нас невелика, всех внутри она никак не вместит. Поговаривали уже про строительство нового собора, чтобы прихожанам тесно не было.

Мы с дедом и Асланом втиснулись в притвор и дальше не пошли, отсюда и слышно все, и выйти можно, когда народ обратно хлынет. Да и честно сказать, когда церковь набита битком, воздуха порой мне не хватает.

За нами тоже стояли казаки, казачки, иногородние. Все крыльцо и часть площади было забито людьми. Двери настежь, окна приоткрыты. Станичники рядами стояли, крестились, ловили каждое слово батюшки Василия.

Запах ладана добирался и до притвора. Алена пристроилась рядом, Аслан держал на руках Машку, тут же были Даша с братьями и Тетеревы. Практически у всех в руках веточки вербы.

Служба шла своим чередом. Я успевал и батюшку слушать, и песнопения, и по сторонам поглядывать.

У наших напряжение понемногу сходило. Но Аслана это не касалось, он, даже на службе стоя, оставался сосредоточенным, мысли его явно были на предстоящем казачьем кругу.

Дед тихо буркнул, чтобы я по сторонам не вертелся, потому как дело дошло до освящения. Казаки расступились, образуя для батюшки коридор. Все подняли вербу, а священник щедро брызгал во все стороны святой водой.

Он прошел и через притвор, спустился по лестнице, чтобы и на площади всем освятить веточки.

Капли попадали не только на вербу, но и на лица, на одежду. В этот момент словно груз с плеч сняли. Я повернул голову к Аслану и увидел, как он улыбается, держа на руках Машку, что смешно вытирает лицо рукавом.

Служба подошла к концу. Батюшка перекрестил станичников, поднял руку, дождался тишины и громко объявил, чтобы слышали и внутри, и снаружи:

— Люди добрые, не расходитесь с церковной площади. Сейчас атаман слово скажет, на казачий круг собираться станем.

Станичники стали потихоньку выходить, как ручеек, расширяющийся в речку, а затем в озеро. Так и площадь перед церковью наполнялась людом.

Мы стояли в притворе, потому вышли одними из первых. Толкотни, что удивительно, не было.

— Айда, хлопцы, не стойте в проходе, — ворчливо, но с улыбкой подгонял какой-то дедок молодежь. — Шибко не давите, а то испорчусь.

Мы, как и остальные, перекрестились на выходе и отошли чуть в сторону, где народу было пореже.

Довольно быстро стал образовываться круг. Все казачки отошли в сторонку, понаблюдать за происходящим им тоже было, видать интересно. Вообще если по науке, то в круге должно быть до 200 казаков, так как считается, что если больше, то уже сложно увидеть глаза друг друга, а отчасти смысл круга именно в этом. Каждый должен видеть каждого, и не только видеть, что тот есть, но и слышать, что говорит, да как голосует.

Атаман уже стоял на крыльце. Справа от него батюшка Василий и писарь Дмитрий Гудка с бумагами в руках, как и обычно, рядом с ним еще два пристава, которые должны считать голоса. Слева стояли выборные старики.

Казаки потихоньку успокаивались, гомон стихал. Строев поднял руку, дождался тишины в кругу и заговорил громко, чтобы слышно было всем:

— Здравы будьте, станичники!

Раздались приветственные оклики.

— Праздник нынче, — продолжил он. — Да и дело есть не малое. Которое только всем обществом решать требуется. Потому прошу: сначала выслушайте, а уж потом вместе думать станем. Ну а кто слово сказать захочет, то милости прошу.

Он оглядел круг и на миг посуровел.

— Начну с того, что сердце тянет, — сказал атаман тише. — Зимой двух уважаемых людей потеряли мы. Из совета наших стариков. Пантелея Антиповича и Ефима Сидоровича… царствие им небесное. Долгие годы эти достойные казаки душой болели за Волынскую, за каждого станичника. Оттого и потеря тяжела для нас.

Казаки начали снимать папахи, креститься. По кругу прошла волна шороха, кто-то прошептал молитву.

— Вечная память, — сказал атаман.

— Вечная память… — откликнулось многоголосье.

Я глянул на деда. Он стоял прямо, но губы чуть поджал. Знал он их обоих, они лишь немного постарше его были. И воевать им не раз доводилось вместе, дед рассказывал.

Строев подождал и продолжил:

— Совет у нас был из пяти, а теперь трое осталось. Потому сегодня на кругу предлагаю выбрать еще двоих, чтобы станица без опоры не осталась.

По людям прошел легкий гул.

— Кандидатуры такие, — сказал атаман и повернул голову в нашу сторону. — Первым предлагаю Игнатия Ерофеевича Прохорова.

Я аж сглотнул. Вот дает. Дед безусловно достоин, но мог бы и предупредить. Да хотя бы вчера в кабинете. Я перевел взгляд на Игнатия Ерофеевича, тот моргнул, выглядел слегка растерянным, видно было, что и сам не ожидал такого.

По кругу пошел шепоток. Кто-то удивился вслух, кто-то ухмыльнулся, кто-то, напротив, одобрительно кивнул, мол, давно пора.

Строев не дал шуму разрастись:

— Игнат Ерофеевич — казак достойный, — сказал он. — И в боях участвовал немало, и дела станичные знает, и слово держит. Уже не раз советами нужными помогал. Так что думайте, станичники. Ежели кто супротив, то говорите.

Трое стариков возле атамана молча кивнули. Один глянул на деда и улыбнулся. Естественно, Строев с ними кандидатуру заранее обсудил.

— Вторым предлагаю Федора Карповича Куликова, — добавил он.

Из толпы послышалось одобрительное бурчание, поддерживали и деда, и Федора Карповича. Последнего я знал шапочно, слыл тот в станице лучшим лошадником, сейчас по возрасту уже табуном сам не занимался, но все еще держал на контроле и советы давал.

Строев обвел круг взглядом:

— Любо вам казаки?

Тут и там во всем кругу стали поднимать папахи в воздух.

— Кому не любо?

— Любо! Любо! — раздалось со всех сторон. — Добрые казаки! Все правильно!

— Ну, коли так, — кивнул атаман. — Да против никто не выступает, — то Федора Карповича и Игната Ерофеевича считаем отныне выборными стариками. Вот и снова в совете нашем пять уваженных казаков будет.

Станичники заголосили одобрительно. Дед с Федором Карповичем прошли и встали неподалеку от атамана, переговариваясь с «коллегами по цеху».

Атаман кивнул, и Гудка шагнул вперед, развернув лист бумаги.

— Слушайте, казаки, — громко сказал писарь. — Из войскового правления… о порядке отчетности и списков в связи с устройством Терского казачьего войска…

Пошли ведомости, распоряжения: отправка на полевую службу, общевойсковой смотр, канцелярщина всякая. Впрочем, важная она, так как от этих новостей зависит жизнь станичников.

Я улыбнулся, вспомнив прошлую жизнь. Там такие новости по интернету да по зомбоящику крутили. Информации было столько, что черт ногу сломит. Хоть все бросай и только новости слушай. Здесь же жизнь размереннее, и словоблудием ради заполнения эфирной сетки никто не занимается.

Гудка закончил, аккуратно сложил бумаги, отступил. Атаман дал казакам перемолвиться, потом снова поднял руку:

— Ну вот, станичники. А теперь есть еще один вопрос… такой, что требует согласия всего общества. Не часто такие решения нам принимать приходиться, а от того оно и важность его особая.

Он посмотрел прямо на Аслана, и площадь ощутимо притихла. Даже ребятня, уставшая уже от собрания и носившаяся туда-сюда, замолкла.

— Александр Сомов, — громко сказал Строев. — Подойди поближе, чтобы всем видать было.

Аслан вышел вперед, поднялся на крыльцо, встал рядом с атаманом. Я всем сердцем за него переживал. Хотелось быть с ним плечом к плечу, но понимал: сейчас ему через этот бой надо пройти самому.

— Казаки, — продолжил атаман. — Вы знаете, что человек он пришлый. Летом в нашей станице появился, живет среди нас почитай уже целый год.

— За это время веру нашу православную принял, — кивнул он в сторону церкви. — И не сразу, а полгода к тому таинству готовился. С батюшкой Василием не раз беседовал.

Он сделал небольшую паузу.

— Пару седмиц назад Александр был в станице Наурской. Там сыскались его родичи. Бабушка его, Поллинария Георгиевна Каратаева, признала в нем внука, сына дочери своей, которую двадцать лет назад похитили и увезли в аул, где он и родился.

По кругу прокатилась волна шепота. Кто-то перекрестился, кто-то губы поджал. Аслан стоял внешне спокойно, но я видел, как у него желваки играют.

— Бабушка его просила род своего отца и деда, что по мужской линии пресекся, продолжить, — сказал Строев. — И он согласился. Потому и фамилия теперь у него Сомов.

— И труса он не праздновал, — добавил уже жестче. — Перед Рождеством, когда в балке за Глинистой на разъезд нападение было, он в первых рядах стоял.

Круг загудел иначе, одобрительно. Я поймал взгляд урядника Урестова, тот молча кивнул Аслану.

— Атаман Савельев из Наурской благодарность ему выписал, — продолжил Строев. — Вместе с нашим Григорием Прохоровым. За обнаружение и поимку банды конокрадов, что в станицах ихних шороху наводили пару седмиц.

— И еще, — поднял он руку, не давая гулу разойтись. — Скоро он женится на Алене, приемной дочери Игната Ерофеевича Прохорова. Старый казачий род Сомовых и продолжится.

Алена стояла рядом со мной, я почувствовал, как у нее дрогнули губы. Она опустила глаза.

— Считаю сего мужа достойным, — подвел атаман. — Из полка одобрение получено. Теперь ваше слово, станичники. Принимаем Александра Сомова в станицу, в наш круг?

На какое-то время все стихло. И вдруг из круга прозвучал хриплый голос:

— А как же так, Гаврила Трофимыч? Он же басурманин был. Нынче крест поцеловал, а завтра что? Всех магометан к нам в казаки писать станем?

Следом услышал голос с обвинением:

— А мне что прикажешь? У меня сестру с малолетними детками летом порубили эти… нелюди! И ты мне говоришь, мол, принимай их в казаки!

Я узнал Пантелеймона, дядьку Семена Нестеренко, из-за стычки с которым прошлым летом суд собирали.

Поднялся гул, обсуждения, кто-то перекрикивал соседей.

— Тише! — рявкнул один из стариков. — Хватит галдеть. Вопрос серьезный.

Он шагнул вперед:

— Мы тоже его обсуждали, — сказал он, — и с какой стороны ни глянь — совет наш поддерживает принятие Сомова в общество.

— Да как же! А моя сестра, загубленная как? — выкрикнул казак из толпы.

Федор Карпович Куликов подался чуть вперед:

— Ты, Кузьма, горе свое не забывай, — сказал он ему, — да только не путай. Александр в том набеге не был. А вот что он достоин казаком называться, он уже многим то делом доказал.

— И Святое крещение он принял., — добавил из толпы дядька Захар. — Полгода к тому шел, не просто так. Батюшка нашего кого попало к купели не подведет.

Тот, кто первым про «басурманина» крикнул, опять было открыл рот, но рядом его дернул кто-то за рукав.

— Уймись ты, наконец, — прошипели ему.

Атаман подождал еще, не торопился.

— Ну кажись высказались, кто за, а кто и супротив. Теперь и голосовать можно. Ну что? Любо ли вам казаки принять в наш круг Сомова Александра?

В круге стали поднимать папахи одну за другой. Я прикинул примерно и выходило, что за принятие получается большинство.

— Кому не любо? — спросил он спокойно. — Говорите сейчас. Решать всем миром надо.

В воздух поднялась часть папах, В основном те, кто и бросался заявлениями.

И вдруг сначала с одного края круга кто-то выкрикнул, потом с другого, а следом чуть не вся площадь заголосила:

— Любо, братцы! Принять Сомова!

— Любо!

— Принять в наш круг!

Строев кивнул, будто иначе и не ожидал.

— Ну, так тому и быть! Большинство казаков "за"! — Сказал он. — Дмитрий, — повернулся к Гудке, — запиши в протокол количество голосов как положено. Документы выправь по всем правилам и передай Александру Сомову. И выписку сразу в Пятигорск отправляй.

Гудка кивнул в ответ. Аслан стоял немного растерянный, не зная, куда деть руки. Потом перекрестился и достаточно громко, со своим акцентом сказал:

— Благодарствую… станичники, за доверие. Не подведу!

Я выдохнул и широко улыбнулся. Посмотрел на Алену, на деда, поймал теплый взгляд Насти Тетеревой. Все они улыбались и искренне радовались за нашего Аслана, который с этого дня стал полноправным казаком.

Я поднял взгляд на небо и увидел на высоте метрах двухстах Хана. Он гордо парил, нарезая круги над станицей. Чуял пернатый друг мое напряжение, был готов в любой момент прийти на помощь, а теперь, судя по тому, как он начал показательно «рисовать» фигуры высшего пилотажа, ясно было, что он радуется вместе с нами.

Глава 6. Проверка огнем

Сегодня я поехал к Семену Феофановичу Турову. Встреча эта была важная сразу по нескольким причинам. После возвращения из Наурской у нас с ним уже прошло два занятия. За пропуски он меня, как водится, пожурил, но и выросшее мастерство отметил.

Не с пустого места оно взялось. Я с шашками теперь работал каждый день по часу, а то и по два. Даже в дороге, на привалах, этого дела не бросал.

Понимал я и другое: не так уж далеко то время, когда один пулемет сможет остановить казачью лаву или разметать солдатскую колонну. Но дело было не только в применении шашки в реальном бою. Она мне нужна не только для ближнего боя. Было во владении этим оружием что-то еще: уклад, смысл, если угодно, целая философия.

Почему меня занесло именно в этот мир, я до сих пор не понимал. Одни догадки, обрывки, пустые попытки сложить их во что-то цельное. Да только сколько ни гоняй такие мысли, жизнь все равно быстро возвращает на грешную землю.

Выселки Семена Феофановича встретили меня привычно: колодец с журавлем, выбитый до каменной твердости двор, колья, чурбаки, пучки соломы под навесом. Из трубы тянулся тонкий дымок, а у сарая, как и прежде, лежали деревянные палки разной длины.

Я только успел спрыгнуть со Звездочки и накинуть повод на коновязь, как дверь скрипнула.

— Здорово дневали, Семен Феофанович.

Он вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Худой, сухой, будто из цельного карагача вырублен. На первый взгляд старик стариком, а в глазах у этого отпетого казака все еще горел огонь.

— Слава Богу, Гришка, — буркнул он. — Чего морда нынче шибко умная? Али опять задумал чего?

— Да так, — усмехнулся я. — Поговорить надо о важном, вот и думаю, как подступиться.

— Важное у него, — передразнил он. — Вот простой ты, Гришка! Коли чего задумал, тебя с полуслова считать можно, будто книгу раскрытую.

Я только плечами пожал.

— Давай-ка сперва проверим, не забыл ли ты, как шашку в руках держать должно, а уж потом о важном своем растолкуешь.

— Добре, — ответил я и пошел к нему, разминая на ходу запястья.

Минут через десять рубаха уже прилипла к спине. Сначала бег по двору, потом стойки, шаги, уходы, короткие связки палкой. Видать, просто так меня Феофанович сегодня чай пить не посадит.

— Ноги, Гриша, — сухо бросил он. — А ты опять руками вперед полез и за ногами не следишь.

Я тут же получил палкой по кисти и почти сразу оказался на земле, пропустив хитрую подсечку.

— Видал? — прищурился он. — Коли ногами думать не умеешь, шашка тебе не поможет.

— Да помню я, Семен Феофанович.

— Помнит он! Ты не помни, ты делай, как учили. Чтобы даже без головы работало. Большая часть того, чему я тебя сейчас учу, у тебя должна работать, как у зверя, на одном лишь чутье.

Он перехватил палку во вторую руку и пошел на меня. Не спеша, будто лениво. Но я уже знал: за этой показной ленцой у него всегда прятался точный расчет. Так и вышло. Миг назад стоял напротив, а в следующий уже сбоку, и конец палки упирался мне под ребра.

— Убит, — спокойно сказал он.

Я только выдохнул.

— Еще раз.

После третьего такого «убит» я уже по-настоящему разозлился на себя и собрался. Вот тогда дело понемногу пошло. Не сказать, чтобы я начал выигрывать, но хотя бы перестал проигрывать ему всухую.

Наконец он махнул рукой.

— Хватит, Гриша, а то за чаем носом клевать станешь.

Мы умылись у колодца. Холодная вода сразу привела в чувство, я даже до пояса ополоснулся. Вытирал лицо висевшим тут же рушником, а Семен Феофанович уже пошел в дом и махнул мне рукой.

Отпив из кружки, он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ну, говори, чего такого важного привез. Только не растекайся мыслью по древу. У меня от длинных речей уши вянут.

— Ну, кажись, в таком замечен не был, — улыбнулся я. — Два дела у меня, Семен Феофанович, и оба между собой связаны.

Он кивнул.

— Помнишь, я еще до поездки в Наурскую говорил, что хочу собрать вокруг себя отряд из ровесников? Чтобы и подготовлены были хорошо, и плечо товарища боевого чувствовали.

— Помню. И что?

— А то, что теперь такая возможность не просто появилась. По отделу на это уже решение принято, из полка бумага пришла. Стану я потихоньку собирать казачьих сирот, с десяток, а то и полтора, и учить их воинской науке. Яков Березин возьмет на себя пластунское дело, да и старшим по присмотру за отрядом будет.

— Ну?

— Двое у меня уже есть. Семен и Данил, братья Дежневы. Сиротами остались, а теперь, выходит, со мной. И вот тут, Семен Феофанович, дело интересное начинается.

— Чего темнишь? Говори.

— Шашки. Те самые, что достались выученикам моего пращура. Одна у тебя, две у меня. Плюс вот эта, с медведем, — я положил на стол знакомую ему шашку, которую прибрал к рукам в схроне Студеного под Пятигорском. — Ее я тебе уже показывал. А вот еще одна.

Я достал из холстины шашку, полученную от бабы Поли в Наурской.

У мастера даже глаза расширились. Он не удержался, взял ее в руки и стал разглядывать так и эдак. Потом вытащил клинок из ножен, вытянул руку, проверяя баланс, хмыкнул и уставился на пяту, где было выбито клеймо.

— Волк? — спросил он.

— Он самый. Шашка эта из рода Сомовых. Передала мне ее Поллинария Георгиевна Каратаева, Сомова в девичестве. По мужской линии род у них пресекся еще на ее отце. Дед ее тогда был жив и завещал хранить клинок, а потом отдать потомкам рода Прохоровых. Даже описал, как отличить таких от проходимцев.

— Во дела, — протянул Туров. — Прохоров, Туров, а теперь еще и Сомов. Интересно, кому тогда шашка с медведем принадлежала?

— Этого мы пока не знаем. Я читал записи того горе-историка из Российского географического общества, которого граф Рубанский нанял собирать такие вещи. По всей империи рыскал. И сколько их всего сохранилось, даже Рочевский толком не ведал.

— Что за записи?

— Да по случаю достались. Этот ученый меня шантажировать вздумал и, как только шашки мои к нему бы попали, собирался тут же прибить. Только вышло по-другому. Так что записи свои он мне, можно сказать, подарил.

— Подарил перед тем, как сгореть? — прищурился Туров.

— Угу, подарил. Мы распрощались, а потом он, видать, керосинкой в кровати решил побаловаться. Ну, а кто ж ему доктор?

— От, балагур! — хохотнул Феофанович. — Выходит, пожар тот в Пятигорске...

Он уставился на меня.

— Выходит, — пожал я плечами. — Эта аристократическая морда там мне выбора не оставила. Либо я бы раков в Подкумке кормил, либо… Только об этом никто не знает, и хорошо бы и дальше так. Сам понимаешь, что со мной будет.

— Во мне не сомневайся. И черт с ним, с этим Рочевским. Чего он там в своем блокноте-то накалякал?

— Хитрый был паразит. Некоторые слова у него сразу понятны, а некоторые будто нарочно зашифрованы. Но я, кажется, разгадал. Как раз про эту шашку с медведем там и было. Насколько я понял, прошлый владелец выходец с верховий Дона, когда-то служил во втором Хоперском полку. Больше ничего. Я же потом забрал ее в схроне у Студеного. И шашку эту должны были передать Волконскому, а тот уже графу Рубанскому. Только вместе со Студеным деятели те и шашку потеряли. Но чуйка мне подсказывает, что в загашнике у графа такие же могут уже иметься. Только наверняка с клеймами других диковинных зверей, как их баба Поля называла.

Туров медленно кивнул, не сводя глаз с клинков.

— И вот тут, Семен Феофанович, начинается самое интересное. Когда я в это дело только полез, ничего толком не понимал. Но с тобой, как с потомком Туровых, говорить могу открыто. Ты же сам чуешь силу, которую родовая шашка тебе дает.

— Конечно, чую. С ней я устаю меньше. Да и вообще, будто силы прибавилось и помолодел слегка, как она в руки мне попала. А теперь вспоминаю: батя мой ведь и правда для своих лет молодо выглядел. Тогда не понимал этого, а теперь сознаю. Правда, от смерти его это не уберегло. Царствие ему небесное, — перекрестился Туров.

— Значит, и шашки, что принадлежали остальным выученикам моего пращура, такой же силой обладать могут. Но есть одна загвоздка: сила эта передается не каждому. Баба Поля, когда мне рассказывала историю, что еще от деда ее шла, упомянула, что не всякий достоин владеть таким клинком. И что наследник Прохорова может выбрать нового владельца.

Я отпил чаю и продолжил:

— Выходит, у меня на руках уже две своих, да еще две чужих: одна Сомовская, вторая с медведем, ну и одна у тебя. И я подумал, что не должны они без дела лежать. Не для того пращур мой их когда-то справил или добыл. Служить они должны достойным казакам. Только и далеко от себя выпускать я бы их не хотел. Потому и думаю: из того отряда, что собирать стану, попробовать отбирать таких, кто и вправду достоин. И, может, тех, у кого сила шашки отклик найдет.

— Понимаешь, у деда Игната она была почитай всю жизнь. И недостойным его язык не повернется назвать. Но почему-то родовая сила в клинке при нем так и не проснулась. С чем это связано и как вообще работает, ума не приложу.

— А у тебя она в руках, Семен Феофанович, запела сразу. И ты это почуял, и я тогда понял. Значит, нужно придумать способ проверять казачат. Может, сперва гонять их на обычных шашках, а потом уже давать подержать волка да медведя. Думаю, в учебном поединке мы с тобой быстро поймем: есть отклик или клинок в руках молчит. А если отклик не раз и не два проявится, тогда, наверное, и можно будет решать.

— Ну, добре, — кивнул Туров. — Мысль хорошая. Такую проверку устроить не худо. И то верно: лежать, ржаветь и пылиться им еще сто лет ни к чему. С этим ясно. А второй вопрос какой?

Я улыбнулся.

— А второй вот какой. У Аслана, теперь уже Александра, четверть крови рода Сомовых. Стало быть, первый человек, которого проверить надо, это он. И если шашка его признает, то отдать ее ему можно по праву.

Семен Феофанович не ответил сразу. Повертел в руках шашку с волком, потом медленно вложил клинок в ножны и положил рядом с медвежьей.

— Верно говоришь, — протянул он. — Только, Гриша, одной крови тут мало. Надо еще и на самого человека глядеть, как ему шашка в руку ложится. Иной казак уже с седыми усами ходит, а управляется с ней как веслом. Редко, конечно, да и срамно это, но видал я таких умельцев.

— Так потому и приехал, — кивнул я. — Дело серьезное. Подходить к нему надо с головой.

— Угу, если в выборе своем ошибешься, потом локти кусать станешь, а назад уже слово данное не возвернешь.

Я молча ждал, что он скажет дальше.

— С Асланом твоим, с Александром то бишь, вот как сделать можно, — наконец проговорил он. — Ты ему ни слова не говори про эти шашки. И уж тем более про то, что одна из них его предку принадлежала. Сначала испытать надо. Пущай с тобой ко мне на тренировки ходит. Да и этих твоих…

— Братьев Дежневых?

— Угу, их. Приводи всех вместе, и начнем гонять. Наука эта, как ни крути, лишней не будет. Даже если по итогу ни одному родовая шашка не достанется. Служба у казака долгая, умение всякому пригодится.

— Понял. А дальше?

— А чего дальше? Сначала я их на палках погоняю и вообще гляну, кто чего стоит. Все по порядку: шаг, уход, стойка. Сам знаешь, дело это небыстрое. Потом дам учебную шашку. Вместе с тобой посмотрим, у кого как пойдет. А уж после подсунем попробовать эти, — он снова взглянул на клинки, лежавшие на столе.

— И ты думаешь, сразу станет видно, у кого какой шанс?

— Кое-что станет, — хмыкнул Туров. — Я на кисть погляжу, на локоть, на шаг. Ты тоже смотри. Что такая шашка из человека вытащит наружу: силу, слабость, храбрость или трусость, мы пока не ведаем. Только и остается, что пробовать.

Я отпил чаю и поморщился. Совсем остыл.

— А если откликнется?

— Тогда и это еще не все, — отрезал Семен Феофанович. — Мало одного отклика. Надо еще мастером стать. Но если мы сами почувствуем, что клинок человека принял, тому и заниматься надо будет куда больше. Чтобы к мастерству идти. А то, глядишь, только к седым усам и освоит.

— К седым усам? — усмехнулся я.

— А как ты хотел? У всех по-разному. Наш брат этой науке учится почитай всю жизнь. А если про обоерукий бой говорить, так и подавно.

— Справедливо.

— Ой, не знаю, Гриша, справедливо это или нет. Мы ведь в деле этом как слепые с палкой: тычут перед собой и идут, а куда ногу ставить, не ведают. Вот и мы сейчас так же, ищем выход на ощупь. Не думаю, что твой пращур такое предполагал. Вот бы записи от него остались, чтобы хоть на словах науку его перенять.

— Ну, Семен Феофанович, чего нет, того нет, — пожал я плечами.

— Семку с Данилой вози пока по два раза за седмицу. И Аслана вместе с ними. Только дел у него сейчас по войску, думаю, и без того хватит. Любят наши отцы-командиры таких новых гонять и в хвост и в гриву.

— Это верно, — вздохнул я. — Вон Аслана, кажись, в июле отправят полевую службу нести, и дом он надолго покинет. Потому за эти пару месяцев хочу, чтобы мы не только шашкой его подучили работать, но и другим умениям тоже. А то, когда он вернется, бабка надвое сказала. Может, через год, а может, и через три.

Я чуть помедлил, потом сказал прямо:

— А плату я положу, Семен Феофанович. За науку, за время твое. Так правильно будет.

Он глянул на меня исподлобья.

— Ты, Гришка, я погляжу, все взрослеешь и взрослеешь.

— Приходится.

— Положишь, — кивнул он наконец. — Только много не возьму. Дело доброе ты затеял. Но и мне на что-то жить надо, куда без того.

— Добре, Семен Феофанович. Думаю немного погодя сможем через Гаврилу Трофимович вас официальным инструктором в учебной команде провести, тогда оплата от Войска пойдет.

Проговорили мы еще с час. В целом все уже было решено, оставалось только провернуть это грамотно и не затягивать. Потом я отправился домой.

Когда показались первые дворы Волынской, солнце уже подбиралось к горизонту. В воздухе тянуло печным дымом, навозом и едой из уличных стряпок. Теперь почти вся готовка перебралась во двор, так что по запахам можно было безошибочно понять, кто чем вечерять собрался.

Сперва я хотел ехать прямиком домой. Дед, Аленка, Машка, братья Дежневы — наверняка уже все там. Но потом решил завернуть к Тетеревым. И Настю проведать, и с Татьяной Дмитриевной парой слов перекинуться. По садам надо было делать следующий шаг.

У них во дворе было тихо и по-домашнему уютно. У крыльца стоял самовар, из трубы тонкой струйкой шел дым. Я спрыгнул с лошади, привязал Звездочку к забору и вошел в калитку.

— Доброго здравия, Татьяна Дмитриевна!

Она подняла голову и чуть улыбнулась.

— И тебе поздорову, Гриша. Чего стоишь? Подходи.

— Как вы? Обжились уже в Волынской, гляжу? — спросил я, подходя ближе.

Татьяна Дмитриевна вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня как-то по-особому.

— Хорошо, Гриша, благодарствую. По правде сказать, жизнь здешняя мне к сердцу пришлась. Особенно если последние годы вспомнить, что без мужа прошли. Там я будто и не жила вовсе, а выживала. А здесь, гляди-ка, и впрямь задышала. Дел, конечно, столько, что только держись. С утра до ночи крутишься. Но такая усталость мне даже в радость.

Я невольно улыбнулся. И правда, с первого дня, как они в станицу перебрались, Тетерева переменилась. По ощущениям даже моложе выглядеть стала: и румянец на щеках появился, и глаза больше не такие потухшие.

— Ну и слава Богу, — сказал я. — На то и надеялся.

Она налила мне чаю в кружку, поставила на стол под навесом и кивнула на лавку.

— Садись уж. Вижу ведь, не просто так заехал.

— Надо бы нам, Татьяна Дмитриевна, в июне, в Пятигорск скататься, — сказал я, сделав глоток. — На ваш дом поглядеть. Все ли у того офицера в порядке, не запустил ли. Да и заодно, для нового дома и для яблочного дела кое-чего закупить нужного.

Она повела плечом.

— Скататься так скататься. Я и сама думала, что к лету надо бы наведаться. Посмотреть не грех. Бумага бумагой, а хозяйский пригляд все равно лучше.

— Вот и я про то же, — кивнул я. — Лишним не будет.

Татьяна Дмитриевна прищурилась поверх кружки.

— Ну а теперь сказывай, чего заехал-то?

Я поставил кружку на лавку и чуть подался вперед.

— Дед мне нынче дельную мысль подкинул. По яблокам нашим, по переработке. Я сперва думал строить все это дело в станице. Так вроде и люди ближе, и на виду все. А потом прикинул и понял, что это лишняя возня.

— Это почему же?

— Да потому, что яблоки все равно придется везти с сада сюда. А это телеги, лошади, люди, время и лишний убыток. Где сырье растет, там и перерабатывать сподручнее. На месте делать куда проще.

Она задумалась и медленно кивнула.

— Резон в этом есть.

— Еще какой. Земля в садах наша. Ни у кого разрешения на стройку просить не надо. Можно поставить там мазанку побольше, без лишних перегородок, с хорошей печью. Чтобы и сушить, и варить, складывать было где. А ежели дело пойдет, со временем и не одну постройку поставить. А потом уже пастилу или варенье сюда возить. Это куда легче, чем яблоки возами таскать. Вес-то совсем другой будет.

Я видел, что мысль ее заинтересовала.

— Только одним помещением, конечно, не обойдемся, — продолжил я. — Дед еще про шаповалов сказал. Мол, если сыщется одна добрая семья, а то и две, что захотят на выселках осесть, дело нам это сильно облегчит. Мы бы им за лето помогли построиться. Те же мазанки поставили бы. Ну и заодно помещение для яблок.

— Шаповалы, значит, — повторила она. — А люди какие нужны?

— Работящие, не пьющие, и чтобы не косорукие, — усмехнулся я. — Хорошо бы, если уже с садами дело имели. Из южных мест каких, али оттуда, где яблонями никого не удивишь. Но тут уж как Бог даст. Ежели люди смышленые, то и на месте быстро руку набьют.

Татьяна Дмитриевна тоже усмехнулась.

— Это верно. Ну что ж, Игнат Ерофеевич прав. Так нам и вправду сподручнее будет.

— Ну вот и добре, Татьяна Дмитриевна.

— Только заранее подумать надо, чего именно покупать, — продолжила она уже деловым тоном. — Для варки, для сушки, для хранения. Противни, поддоны, тазы, кадушки, корзины, решета, хорошие ножи, лотки. Много чего понадобится. И посуды надо немало. Особенно если не только пастилу делать, а еще и варенье из кизила варить.

— Вот и славно, — оживился я. — Я как раз хотел попросить, чтобы вы список составили. Что нужно в первую очередь, а что и подождать может.

— Составлю, — кивнула она. — Сегодня же начну. Я ведь с покойным Василием Александровичем за товаром не раз ездила. Что почем и что в деле нужно, худо-бедно помню. Не все, конечно, но главное знаю. Ну и к Хомутовым сперва зайду, посоветуюсь. Они ко мне со всем расположением.

— Тогда так и сделаем, — сказал я. — Вы напишете, что понадобится, а я, как время выберу, съезжу в Пятигорск и постараюсь все закупить. А может, и впрямь вместе поедем, коли решите дом проведать. Заодно и на базаре поможете у торгашей цену сбить.

— Хорошо, Григорий, — согласилась Татьяна Дмитриевна.

Она взяла кружку обеими руками и вдруг посмотрела на меня с усталой, но теплой благодарностью.

— Ты, Гриша, все хлопочешь да хлопочешь. И за себя, и за других. Гляди, не надорвись. Такое с людьми бывает. По молодости бежишь, буераков под ногами не видишь, все сносишь, как кабан. А потом годы приходят, и приходится платить сторицей. То колени ломит, то спину, то бессонница мучает. Не загоняй себя. Рано тебе еще.

Из ее уст это прозвучало так, будто не она говорила, а моя мать.

— Поздно уже, Татьяна Дмитриевна. Это у меня, кажись, болезнь такая. С детства.

Она тихо рассмеялась.

— И что ж это за болезнь?

— Называется просто, только почти не лечится: шило в заднице.

Татьяна Дмитриевна сперва нахмурилась, будто решала, можно ли при ней подростку так выражаться. А потом не выдержала и расхохоталась от души.

— Ох, Гриша, ну и язык у тебя иной раз. Сразу видно: шило это у тебя и впрямь с малых лет.

В этот миг из сеней вышла Настя с деревянной миской в руках. Услышала конец разговора и тоже улыбнулась.

— А я-то думаю, отчего тебе на месте не сидится, — сказала она. — Вон оно что. Хворь, оказывается.

Я только руками развел.

— Ну так я ж не сам такой уродился. Видать, Господь с умыслом делал, да и родители, царствие им небесное, постарались, — перекрестился я.

Настя фыркнула в кулак, а Татьяна Дмитриевна опять покачала головой.

И в этот самый миг со стороны церкви тревожно ударил колокол.

Мы сразу умолкли. Настя первой обернулась на звук. Улыбка с ее лица сошла вмиг.

Колокол ударил снова. И еще раз. А потом с улицы донесся женский крик:

— Пожа-ар!

Я уже был на ногах.

Татьяна Дмитриевна тоже вскочила и уставилась поверх плетня в сторону нижнего конца станицы. Над крышами, шагах в трехстах отсюда, быстро поднимался густой серый дым. Еще миг, и я увидел всполох огня.

— Настя, дома сидите! — резко бросила мать.

— Да куда там дома! — ответил я уже на ходу. — Воды готовьте! Ведра, корыта, все, что есть, и на пожар!

Я вылетел за калитку, даже не вспомнив про Звездочку. Тут дворами быстрее будет.

По улице уже бежали казаки с ведрами, один с багром. Колокол бил по нервам. Я рванул напрямик, через чужие дворы, срезая путь.

Перемахнул плетень, сапогом зацепил и опрокинул какой-то горшок, проскочил мимо перепуганной козы, кинувшейся под ноги, и вылетел в следующий двор. Оттуда пожар уже был виден как на ладони. И запах пошел такой, что ни с чем не спутаешь: сено, сухое дерево и еще что-то едкое. Этот дух я уже знал. Точно так же тянуло тогда под Пятигорском, когда мы варнаков дымом выкуривали.

Похоже горит сеновал, а не курень, и слава Богу.

Полыхал большой сарай-сенник в углу двора Клочковых. До куреня от него было саженей тридцать, не больше. Если сейчас не пролить стены водой, полыхнет и он. Деревянная крыша сеновала уже занялась почти вся, внутри, видать, тоже творилось черт-те что. Искры летели на соседний двор, и я увидел, как там уже поливают водой плетень, чтобы не схватился.

Во дворе был полный бедлам.

Какая-то старуха голосила так, что уши закладывало. Две бабы держали ее за плечи. Рядом метался пацан лет десяти, весь в саже, и ревел в голос. Какой-то дед тащил багор, но руки у него тряслись так, что толку с того не было.

А взрослых казаков, как назло, поблизости еще не оказалось. Хотя я видел, что по улице уже бегут. Просто я их обогнал дворами.

— Что там?! — крикнул я.

Старуха дернулась ко мне, как безумная.

— Детки! Детки там! В сене игрались! Двое малых, Господи!

Вот и картина сложилась сразу. Я сглотнул, глядя на бушующее пламя. Еще немного, и крыша просто рухнет, тогда вытащить малышей уже не выйдет.

Я быстро огляделся и справа, у самой задней стенки, заметил низкий лаз. Видать, для кошек, для мелочи или чтобы сено снизу ворошить. Оттуда тоже уже тянуло дымом.

— Воду! — рявкнул я так, что даже пацан замолк. — Бабушка, платок дай!

Я просто сдернул с головы старухи платок. Тут же подскочила какая-то женщина с ведром и уставилась на меня. Без разговоров макнул платок в воду, сняв папаху, повязал его на голову, прикрыв рот. Потом схватил ведро и вылил на себя. После этого сорвал с веревки у сарая мокрую дерюгу, видно, ею уже пытались сбить огонь, и накинул ту на плечи.

— Гриша! — крикнула от калитки Татьяна Дмитриевна. Она тоже добежала. — Не лезь!

Я только мотнул головой. Некогда.

Снова послышался детский плач.

Кто-то попытался схватить меня за руку, но я выдернул ее, не оборачиваясь. Один короткий вдох, за ним второй.

И я нырнул в лаз горящего сеновала.

Глава 7. Из дыма и пламени

В лицо сразу ударил поток горячего воздуха, вырывавшегося из лаза наружу. Хорошо еще, что здесь сено не было навалено. Похоже, у этой стены оставался пустой карман, иначе я бы в дыру и не протиснулся.

За спиной, перекрывая треск огня и бабий вой во дворе, донесся отчаянный крик:

— Митька! Полюшка!

Внутри стоял нарастающий гул, особенно в дальнем от меня углу. Пламя быстро расходилось в стороны, пожирая остатки сена. Спасало только одно: скотина Клочковых за зиму почти все подъела. Будь сеновал набит по маковку, лезть бы сюда было чистое самоубийство.

Главную опасность сейчас представляла крыша. По моим прикидкам, ей оставалось недолго. Перегорят балки и все, пишите письма мелким почерком.

Видимость была отвратительная, чуть дальше вытянутой руки. Дым щипал глаза, мокрый платок на лице уже нагрелся и скоро должен был высохнуть к чертям.

— Митька! Поля! — крикнул я. — Эй! Голос подайте!

Я опустился на брюхо и пополз вдоль стены. Наверху продохнуть было вовсе нечем, внизу еще хоть как-то удавалось хватануть воздуха. Что-то горячее шлепнулось сверху на спину и обожгло, но я только дернул плечом и пополз дальше.

— Митька! Полюшка! — крикнул я снова.

На этот раз отозвались слева. Сперва донесся тонкий всхлип. Потом сиплый детский кашель.

Я сразу рванул туда, почти не разбирая, куда ползу. Дети забились в низкую щель между стеной и каким-то деревянным ящиком, который по счастливой случайности еще не объяло огнем. У самой земли сохранился карман воздуха.

Митька лежал на боку и обеими руками прижимал к себе сестренку. Полюшка уже не плакала, только сипела.

— Ну все, малые, тихо, — проговорил я, сам едва узнавая свой голос. — Сейчас выбираться будем.

Митька таращился на меня мутными глазами и, похоже, соображал уже туго. Я встряхнул его за плечо.

— Слышь меня, Митька? Поля? Не спать. Сейчас ползем назад, к лазу. По низу ползем, нос к земле жмем. Понял?

Мальчишка закашлялся и вроде кивнул.

Полюшка почти не шевелилась, только крепко вцепилась в его рубаху. Дело худо, времени почти не осталось. Я вытащил из хранилища моток веревки, быстро сделал две петли, обвязал детей под мышками, а середину прихватил к своему поясу. На случай, если в дыму потеряемся.

— Пора, — прохрипел я. — Ежели выбьешься из сил, Митька, я тебя потяну. Но ты все равно сам ползи, сколько сможешь.

Я подхватил Полюшку на руки.

— Поля, терпи, девонька. Скоро выберемся, — сказал ей на ухо.

Она ничего не ответила, только сипло втянула воздух.

Дыму стало еще больше, так что назад я двигался почти на ощупь. Правой рукой шарил впереди, левой прижимал к себе девочку. Митька полз следом, веревка то и дело натягивалась, и я подтаскивал его за собой.

Сверху опять посыпалось что-то горячее. На шею, за шиворот, на спину. Гул огня над головой все нарастал. Я прекрасно понимал, что в любой миг вся эта хибара может сесть, как карточный домик. Потому и не останавливался.

Лаз уже должен был быть близко. По моим прикидкам, шага три, ну, может, четыре. Но в дыму я его не видел, только бы не промахнуться.

Позади заскулил Митька. Я подтянул его ближе за веревку. Похоже, пацан уже выдыхался.

— Тихо! — рявкнул я, сам заходясь в кашле. — Надо, Митя! Надо ползти!

Он закашлялся еще сильнее.

Черт побери. Прямо у самого лаза горело что-то деревянное, то ли отвалившаяся доска, то ли балка. Ясно было одно: нам выход она перегородила.

Не до конспирации уже было. Я подполз вплотную, дотянулся до горящей деревяхи и, на миг прикоснувшись, убрал ее в хранилище. Ладонь обожгло огнем, в глазах потемнело, но зато проход сразу освободился.

— Все, малые, еще чуть-чуть! — прохрипел я.

И в этот момент что-то зашипело, а вокруг лаза все заволокло паром и дымом. Стало ясно: снаружи уже льют воду на стену.

— Здесь! Тут они!

— Воды!

— Давай, давай!

Я пополз дальше. Лаз будто стал уже прежнего, а может, мне это с перепугу показалось. Протолкнул Полюшку вперед головой, вытолкал наружу. Ее тут же подхватили и выдернули.

— Девка! Живая! Осторожно! — заорал кто-то снаружи.

Потом я подтянул к себе Митьку. Он, похоже, еще за что-то зацепился, но я все-таки выволок его к себе. Глаза у пацана были уже стеклянные, сам он почти не соображал.

Подтащил его к лазу, стал проталкивать. И его тоже тут же выдернули. Послышались возбужденные голоса, бабий плач.

Я сунулся следом и уже вытащил голову. Почувствовал, как кто-то тянет за веревку, которой я был связан с Митькой. Успел сделать два жадных вдоха условно свежего воздуха, и в этот миг сверху что-то глухо зашумело.

— Крыша! Крыша валится! — донесся мужской крик. — Тащи Гришку быстрее!

Я уже почти выбрался, но откуда-то сверху пришел тяжелый удар. По голове или по спине, того не понял. Ясно было только одно: после него я сразу провалился в темноту.

***

— Ну что? Как Григорий? — донесся откуда-то сбоку голос Гаврилы Трофимовича.

— Жить будет, — проворчал дед. — Только вот отчего ему, атаман, вечно неймется? Казалось бы, все уже вроде налаживается. Живи да радуйся. Вон, Аленку скоро замуж отдавать, яблоки растить, к службе готовиться потихоньку. Так нет. Этому все мало. Будто сам себе на задницу приключения ищет. И откуда в нем такое?

— Ну что сказать, Игнат Ерофеевич, — отозвался Строев. — Тут я с тобой согласен. Внучек твой и вправду будто притягивает это все к себе. Но и скажу по совести: не полезь он тогда в тот лаз, Митька с Полюшкой так бы и сгорели на сеновале. Там отверстие было такое, что и Гришка-то еле протиснулся. Взрослый бы вовсе не влез. Да и когда он во двор влетел, рядом одни бабы да старики крутились. Некому было в огонь сигать, окромя него. Вот он и решился.

Я попытался открыть глаза. Передо мной тут же поплыл знакомый потолок.

«Ага, — подумал я, — уже бывало».

Летом, после стычки, когда меня вырубило, картина была примерно та же. Тогда Лещинский меня все-таки подранил, а потом я еще и башкой приложился, когда падал. Сейчас вышло почти так же, только причина другая, и по мне в этот раз никто не стрелял.

Я проморгался. Голова закружилась, но уже терпимо.

— О.… — только и выдавил я хрипло.

Дед с атаманом сразу повернулись ко мне.

— Очнулся, сорвиголова, — буркнул старик. — Ну и напужал же ты нас.

Гаврила Трофимович усмехнулся в усы.

— Слава Богу, а то мы уж заскучать успели, Гриша.

Я хотел было улыбнуться, но в висках сразу прострелило.

— Дети? — спросил я шепотом.

— Живы, — без паузы ответил атаман. — И Митька, и Полюшка. Откашлялись, отплевались, страху на всю жизнь набрались, но живы. Благодаря тебе.

Я выдохнул и на миг прикрыл глаза. Значит, не зря полез, значит, успел.

— А со мной что? — спросил я.

— С тобой? — буркнул дед. — А чего дураку сделается?

Я попробовал приподняться на локтях.

— Лежи! — сразу рявкнул дед, прижимая меня обратно к подушке. — Не дергайся. Тебя балкой приложило, мало тебе? Доктор велел: как очнешься, то три дня чтобы даже не думал вставать.

— Сильно? — спросил я, морщась.

— По голове вскользь досталось, по спине тоже, — ответил уже Гаврила Трофимович. — Ты почти весь вылез уже, тебя Сидор за руки тянул, тут крыша и села.

— А Сидор как?

— Да живой, не причитай, — отмахнулся атаман. — И ему, конечно, досталось, но он бугай здоровый. Башкой помотал, пошатался малость, да до дома на своих двоих дошел. А тебе прилетело крепче.

— Не пугай мальца, — буркнул дед.

— А чего его пугать, коли и так все понятно, — вздохнул Строев. — Ты хоть и дурень, Гриша, как есть говорю. Но не полезь ты туда, то сгорели бы детки Клочковых.

Я провел языком по губам, во рту было сухо.

— Пить…

— Вот старый пень! — хлопнул дед себя по ноге и поднес к моим губам кружку с водой.

Я выпил почти залпом. И только тогда заметил, что правая ладонь у меня вся перемотана, а сквозь повязку проступают желтоватые пятна мази.

— Это я что, балку ту все-таки потрогал? — спросил я.

— А то, — фыркнул дед. — Ладонь подпалило, пальцы тоже. На шее справа прихватило, на лопатке, да бок чутка зацепило. Ну и волосья на затылке. Еще и шишку тебе на память эта балка оставила такую, что любо-дорого.

— Красавец, как уж есть, — вставил атаман.

— Вожжами бы тебя еще отходить, — проворчал дед.

Я только перевел взгляд с одного на другого.

— А чего вы, собственно, ругаетесь? — спросил я. — Некому там было лезть. Я это еще во дворе понял. Промедли минуту-другую и все. Как бы я потом их матери в глаза смотрел, зная, что мог спасти, да слабину дал? Медлить там никак нельзя было.

Оба на миг замолчали. Первым кивнул Строев.

— Это верно. Когда ты туда полез, во дворе, кроме баб, старика да мальца, никого толком и не было. Казаки подбежали чутка позже, уже с водой. Так что тут ты прав.

Дед недовольно дернул щекой, но спорить не стал.

Потом они коротко обрисовали, что было дальше. Вытаскивал меня из лаза Сидор, он первым вцепился мне в руки и тоже схлопотал, но отделался сильными ушибами. Меня прямо там, во дворе, окатили водой, потом на руках отнесли домой. Доктор прощупал голову, ожоги смазал какой-то мазью на барсучьем жиру и велел лежать пластом.

Клочкова Агния заходила уже несколько раз, справлялась. Муж ее, Иван, сейчас на полевой службе, а дома в его отсутствие такое приключилось. Полюшка сперва сознание потеряла, но уже дома очнулась и теперь приходила в себя. Митька дыму нахватался, но уже вроде по двору начинал ходить. О пожаре и о том, кто вытащил детей, судачила вся Волынская.

Потом появилась Аленка с Машкой и обе закрутились вокруг меня. Алена поправляла постель, подавала воду, проверяла, нет ли жара. Машка же прижималась ко мне и тараторила без умолку, будто боялась, что, если замолчит, я опять провалюсь куда-то в беспамятство.

Следом заглянул Аслан. По лицу его было видно: успел и он за меня попереживать. Пожурил, конечно, но быстро перешел к делу.

Сказал, что писарь протокол казачьего круга выправил как положено и выписку с решением уже поутру в полк отправили. Так что послезавтра Александр Сомов должен явиться в учебную сотню. Гонять его там станут вместе с парнями от семнадцати до двадцати лет. Он хоть и постарше некоторых будет, но науку эту все равно осваивать надо.

Еще писарь передал, что Аслана несколько раз отправят в разъезды с опытными казаками и на пикеты поставят, чтобы до выхода на полевую службу он хотя бы основы успел ухватить.

Я выслушал это все и понял: тянуть больше нельзя. Времени и без того в обрез.

— Аслан, — окликнул я его, когда он уже собрался уходить. — Вечером позови Дежневых и сам с ними зайди ко мне. Всех троих жду. Дело у меня к вам есть.

— Добре! Придем, — коротко ответил он.

Заходили и другие, справлялись о моем здоровье, так что к вечеру я даже устал от такой заботы. Но наконец в доме стихло.

Я еще раз осмотрел себя и понял, что дед ничего не преувеличил. Правая ладонь была перебинтована. Через плечо и дальше на спину тянулась широкая повязка. Шею справа тоже обмотали тряпицей, бок неприятно тянуло. Под повязкой на затылке я нащупал здоровенную шишку. Волосы там и вправду подпалило, и запах от меня шел тот еще. Даже мазь, притирки и постоянное проветривание не особенно спасали. В баню надо будет, как только это все хоть немного подживет.

Оставалось надеяться только на мою регенерацию, что досталась мне при появлении в этом мире. Впрочем, по аппетиту я довольно быстро понял: работает, родимая. Есть хотелось зверски.

Сначала мне принесли хлеба с молоком. Я смел все в один присест и попросил каши. Потом еще хлеба. Аленка только и успевала бегать туда-сюда, но не бурчала. Видать, хорошо помнила, как я в себя приходил после огнестрельного ранения.

Одно я уяснил точно: на кашах моя регенерация, если и работала, то слишком уж медленно. Организм требовал мяса и животных жиров.

Хоть пост и шел, мне, как болезному, мясного съесть было не зазорно. Потому я и попросил Аленку сварить мне холодца, да побольше. И еще просто мяса потушить с овощами.

К вечеру в комнату заглянули Семен с Данилой.

— Здорово вечерял, Григорий! — первым подал голос Сема.

— Гляжу, не то, чтобы и обгорел шибко, — тут же усмехнулся Даня.

— Слава Богу, шутите все, братцы-кролики, — хмыкнул я. — А я потом вас голой задницей костер тушить попрошу — вот тогда и погляжу, как шутить станете. Саша, чего в дверях встал, как не родной? Заходи давай.

Он усмехнулся краем рта и шагнул внутрь. Было видно, что и ему любопытно, зачем я их всех вот так собрал на ночь глядя. Данила тем временем вертел головой по сторонам и едва сдерживался, чтобы не отпустить еще какую-нибудь шуточку.

— Садитесь, братцы-кролики, — сказал я. — Сразу к делу перейдем, пока мне опять есть не приспичило.

Они расселись и уставились на меня.

— Хотел я вас, братцы, сам с одним человеком свести, — начал я. — Да вот как оно все обернулось. Собирался отвезти вас к Семену Феофановичу Турову, чтобы вместе со мной учиться шашку в руках держать. А вместо этого сам лежу пластом и встать толком не могу.

Семен с Данилой сразу подались вперед.

— Я с Семеном Феофановичем уже договорился, — продолжил я. — Будет он вас учить. Сначала, конечно, поглядит, что вы из себя представляете, а дальше — если талант к делу есть — станет гонять, как меня. Всех троих, думаю, сперва вместе посмотрит, а там уже сам решит, кого и как дальше вести. Он мастер, ему и карты в руки.

Я перевел взгляд на Аслана.

— Тебе, Саша, это особенно важно. Послезавтра тебя забирают в учебную сотню. Не знаю, как там тебя гонять станут и сколько свободного времени останется, но на это дело его все равно придется находить.

Он коротко кивнул.

— Понял.

— А вы, братцы Дежневы, — перевел я взгляд на них, — к этой науке тоже серьезно отнеситесь. А я как в себя приду, так и проверю, слушали ли вы Феофановича али нет.

Семка выпрямился.

— Не подведем, Гриша.

— Ну гляди, — хмыкнул я. — Учебы в ближайшие годы вам еще много предстоит, коли решили воинами быть, а не только ремеслом жить. Я уже говорил и еще раз повторю: мирная жизнь, может, вам когда-нибудь и выйдет, да не скоро. Так что подумайте хорошенько, пока не поздно, может, вам и обычной службы за глаза, а все, что я вам предлагаю, лишнее. Решать будете только вы. Но с решением тем долго не тяните. Назад дороги уже не будет.

Оба брата посерьезнели. Даня даже шутить перестал.

— И еще, — сказал я. — По жилью вашему. Аслан скоро Алену в жены возьмет и, скорее всего, в свой курень переберется, — я глянул на Аслана и дождался его короткого кивка. — Правда, ненадолго. Через пару месяцев его на полевую службу отправят, и дома его долго не будет. Выходит, Аленка с Машкой почти одни останутся.

Я помолчал и продолжил уже более деловым тоном:

— Первый вариант — жить пока у них, если и Аслан, и Аленка не против. Так и веселее всем будет, и с хозяйством легче.

— Второй — поселить вас в том курене, где мы станем потихоньку сирот для нашего отряда собирать. Там же и Даше место найдется, ежели захочет. По хозяйству помогать станет, да и копеечку заработает. Все равно при десяти, а то и пятнадцати хлопцах понадобится кому стряпать да стирать.

— Ну а третий — просить атамана выделить вашей семье отдельный пустой дом. Думаю, не откажет. Тем более раз вы теперь официально к делу нашему приставлены и науке воинской учиться станете.

Семен почесал затылок.

— Гриша, мы уже решили и назад слова забирать не собираемся. С тобой мы в этом отряде хотим быть, даже и не думай. А по жилью, да… тут подумать надо.

— Ну вот и подумайте, — сказал я. — Только шибко не тяните. С Аленой поговорите, с Дашей. Все надо по уму решить.

— Добре! — почти хором отозвались братья.

— Значит так, — подвел я итог. — Мне дед несколько дней точно вставать не даст. Да и сам чувствую, что бегать сейчас не стоит. Потому поедете к Турову без меня. Он вас и так ждет. Доберетесь, познакомитесь, расскажете про пожар этот чертов.

— А он нас примет? — осторожно спросил Семка.

— Примет, — уверенно ответил я. — Я с ним обо всем уже условился.

Аслан задумчиво потер подбородок, потом просто кивнул.

— Добре. Значит, завтра поутру и поедем.

— Вот и поезжайте, — сказал я.

И в этот самый миг я понял, что снова зверски хочу есть. Так скрутило, что живот у меня выдал руладу, что услышали все трое.

Дверь тут же приоткрылась, и в комнату сунулась Аленка.

— Ну что, наговорились? — спросила она. — Гриша, тебе бы передохнуть уже.

— А лучше бы поснедать чего, — честно ответил я.

Она закатила глаза и не удержалась от улыбки.

— Жди, скоро будет.

Принесла она мне большую тарелку каши с мясом, которую специально для меня и готовила. Остальным в пост такое было никак невместно.

Семка поднялся первым.

— Мы тогда пойдем, Гриша, съездим, а потом все тебе обскажем.

— Ступайте, хлопцы. Бог в помощь, — кивнул я.

— Спаси Христос, Гриша, — перекрестил меня Даня. — Поправляйся давай.

— Идите уже, — улыбнулся я.

***

Три дня я отлежал от звонка до звонка. По правде говоря, подняться мог уже и вчера, но такой мне со всех сторон устроили надзор, что решил судьбу за хвост не дергать. Да и в кои-то веки можно было просто спокойно поваляться.

Сегодня была суббота, 4 мая 1861 года. Завтра — светлый праздник Пасхи.

За последние дни весна еще сильнее расправила плечи. Солнце уже грело почти по-летнему. Яблони белели цветом, пчелы сновали туда-сюда, а чистое небо радовало глаз.

Я вышел во двор после завтрака и сперва просто постоял, подышал, огляделся. После трех дней лежки в постели это было первым желанием. Спина еще тянула, бок слегка ныл, а правая ладонь под повязкой то и дело напоминала о себе, если что не так ухватишь. Но в целом жить можно.

Для начала сделал легкую разминку. Когда понял, что голова не кружится, взялся за шашки. Кисти еще полностью не отошли от ожогов, но руки уже соскучились по движению. Несколько простых связок я все-таки отработал. Медленно, с остановками, больше следя за шагом и корпусом, чем за руками.

За эти три дня Аслан с Дежневыми, как и было уговорено, уже начали ездить к Семену Феофановичу. Сема с Даней вернулись после первой же поездки вымотанные донельзя, зато глаза у обоих горели. Семка взахлеб рассказывал, как Феофанович гонял их по двору. Даня, ухмыляясь, говорил, что у него после занятий ноги отнимались и руки ходуном ходили. Но по довольной морде было видно: ему это все по душе. Аслан держался сдержаннее и только улыбался, глядя на мальчишек.

Я уже собирался заканчивать, когда калитка скрипнула.

Во двор вошла старушка Павла Клочкова. В руках она несла корзинку, прикрытую рушником. Рядом с ней Митька и Полюшка. Оба умытые, нарядные, будто на праздник собрались. Митька вышагивал победителем, а Полюшка семенила рядом, цепляясь за бабкин подол.

Я опустил шашки и положил их на лавку.

— Здорово дневали, Павла Евдокимовна!

— Слава Богу, Гришенька, — сказала старушка и, к моему полному смущению, вдруг так низко мне поклонилась, что я едва не кинулся ее поднимать. — Спаси тебя Христос, родной. За деток наших.

Митька тоже неловко согнулся следом. Полюшка, глядя на него, попыталась повторить и чуть не запнулась.

— Да будет вам, Павла Евдокимовна, — пробормотал я, чувствуя себя крайне неловко. — Чего вы, право слово.

— Есть чего, — ответила старушка и вытерла глаза краем платка. — Ежели б ты тогда не прыгнул в огонь, как есть сгорели бы… Мы теперь за тебя до смерти Бога молить станем.

Она протянула мне корзинку.

— Вот, пирогов напекла с капустой. Отведай.

Запах от выпечки шел такой, что живот предательски заурчал.

— Спаси Христос, — сказал я. — Только вы и вправду зря…

— Не зря, — вдруг подал голос Митька. — Я ж говорил, баб, что Григорий живее всех живых будет.

Я покосился на него.

— А ты, герой, я гляжу, совсем оклемался.

— А то, — шмыгнул он носом. — Теперь в сеновал больше не полезу.

— Вот и добре, — улыбнулся я.

Полюшка все это время молчала, глядя на меня своими большими глазами. Потом собралась с духом, сделала шажок вперед и сказала так серьезно, будто клятву давала:

— А я все равно за тебя, Гриша, замуж пойду. Как вырасту. Ты токмо дождись меня!

Я аж поперхнулся.

Павла Евдокимовна всплеснула руками.

— Поля! Да ты чего несешь-то, бесстыжая!

Полюшка тут же спряталась за бабкины юбки, но поздно. Машка, стоявшая на крыльце, все услышала и теперь хохотала так, что за живот держалась. Митька сморщился и пробурчал:

— Ну вот. Опять началось.

Я только рукой махнул и невольно улыбнулся.

С этим они и ушли. Павла Евдокимовна еще раз перекрестила меня на прощание, Митька важно кивнул, а Полюшка, прячась за бабкой, все выглядывала из-за подола и улыбалась.

После их ухода настроение у меня стало на диво легкое. Даже спина, казалось, ныла уже не так сильно. Я отнес пироги в дом, выслушал от Аленки целую лекцию о том, что рано мне еще шашками махать, и сел снедать с дедом и остальными.

После обеда я устроился отдыхать с чашкой узвара в кресле-качалке возле бани.

— Здорово дневал, Гриша.

У ворот стоял Яков Березин. И не один — с ним были еще трое.

— Слава Богу, Яков Михалыч, — ответил я, поднимаясь. — Проходите, гости дорогие.

Глядя на делегацию, я только глубоко вздохнул. Похоже, мой вынужденный больничный на этом окончательно закончился.

Глава 8. Под одну крышу

Березин вошел во двор первым, а следом за ним шагнул дядька лет сорока. Плечистый, жилистый, с рубленым шрамом на подбородке и таким лицом, будто он в жизни никогда не улыбался. За ним двигались двое пацанов.

Один был поменьше, тихий, почти незаметный. Смотрел исподлобья, с недоверием. Второй, немного постарше, ширококостный, лет четырнадцати. Вид у него был медлительный, даже чуть вялый, зато глаза внимательные. Такие долго раскачиваются, но потом хрен остановишь.

Яков, заметив мой взгляд, сразу начал представлять:

— Вот, знакомься. Афанасий Кулеша.

Дядька молча кивнул.

— А это хлопцы из наших, волынских сирот. Васятка Кривцов, тринадцать годков. И Гришата Коломиец, четырнадцати.

Оба пацана переминались с ноги на ногу. Васятка все поправлял старую мохнатую папаху, будто боялся потерять. Гришата стоял спокойнее, но тоже заметно нервничал.

Я перевел взгляд на Березина.

— Это ты, Яков Михалыч, ко мне с пополнением, что ли?

Он усмехнулся.

— А то. Слухи по станице уже пошли. Как прознали, что ты и впрямь собираешь сирот казачьих воинской науке обучать, так вот и первые нашлись. Афанасий с утра этих двоих ко мне привел, а я уж решил, чего тянуть. Думаю, надо с тобой сразу советоваться.

Афанасий Кулеша наконец заговорил. Голос у него был низкий, с хрипотцой.

— Васятка — сын покойного Федота Кривцова. Того еще зимой лихорадка свела. Мать и вовсе раньше померла. А Гришата Коломиец после прошлогодней хвори без бати остался, с матерью да тремя сестрами на выданье. К делу их надо приставить. Дурь в нужное русло пустить, и, глядишь, с твоим отрядом в люди выбьются.

Я кивнул и посмотрел на мальчишек.

— Ну а вы чего сами скажете?

Васятка только плечом дернул и глухо выдавил:

— Коли учить станете, то я согласный.

Гришата помедлил, потом добавил:

— И я хочу науке воинской обучаться. Только по-настоящему.

Я подошел к ним ближе и оглядел уже внимательнее. Васятка худой, жилистый. Видать, недоедает пацан. Гришата и впрямь крепыш. Если правильно гонять, здоровый казак из него выйдет.

В общем, оба годились. По крайней мере шанс им дать стоило.

— Так, — сказал я, снова глянув на Березина. — Возьмем на испытательный срок. Чтоб потом никто сопли на кулак не мотал и обид не было. Учеба легкой не будет. И головой соображать придется, и разные умения постигать. Поглядим, хлопцы, как вы себя покажете. Шанс у вас будет, а там уж как Бог даст.

Яков одобрительно кивнул.

— Добре, так и надо. Но казачата смышленые, я с ними уже погуторил, завтра начнем?

— Завтра рано будет, — сказал я. — Завтра Пасха все-таки, да и у меня кое-какие дела намечены. А вот в понедельник с утра приходите, там и начнем.

Васятка широко улыбнулся.

— Мы не подведем, Гриша, — тихо сказал он.

Гришата просто кивнул.

— Вот и ладушки, — буркнул я.

Яков усмехнулся. Кажется, даже Кулеша попробовал улыбнуться.

— Добре, — сказал Березин. — Значит, так и порешили.

Я уже хотел было озаботиться насчет чая, как Афанасий Кулеша шагнул на полшага вперед, кашлянул в кулак и посмотрел на меня чуть иначе.

— Это добре, Григорий, — сказал он негромко. — С хлопцами порешили. А теперь, коли позволишь, у меня к тебе самому разговор есть.

Разговор у него и вправду ко мне был, но короткий. Отвел меня в сторону и спросил прямо: не баловство ли это с моей стороны? Не пустое ли я затеял? А то, мол, через седмицу разгоню казачат, и вся недолга. Сиротам и так несладко, а раз у них появилась надежда, лишать их ее за здорово живешь негоже.

Я ответил так же прямо: не шутки это и не прихоть. Набрать хочу человек десять, может, пятнадцать. Скорее всего один раз и на долго. Добро на формирование такого отряда уже получено, а значит, и спрос потом будет серьезный из Пятигорска.

Афанасий только кивнул, будто именно это и хотел услышать. Ушел он задумчивым. А у меня внутри осталось чувство, что с Кулешей мы еще не раз пересечемся. Надо будет потом у Михалыча про него подробнее поспрашивать. Зацепил меня этот человек чем-то, а вот чем именно, того пока не понял.

***

Пасха в станице прошла так, как и должна была пройти. На ночную службу шли уже почти в полной темноте, освещая себе путь кто керосинкой, кто масляной лампой. По улицам тянулись ручейки огоньков.

Возле церкви было людно. Площадь перед ней освещали лампы в руках станичников. Уже на крыльце пахло ладаном, горячим воском и чем-то праздничным, что словами толком и не объяснишь. На лицах людей читалось ожидание светлого и важного события.

А потом будто все сразу ожило. Колокол ударил, батюшка громко возгласил Воскресение Христово. Народ зашевелился, загомонил, стали христосоваться, из корзинок и котомок пошли ранее освященные яйца, крашеные в луковой шелухе. Казалось, даже самые угрюмые лица в этот миг посветлели.

Разговлялись уже дома. После поста даже простое яйцо с солью шло как царская еда. На столе были куличи, творог, холодное мясо, молоко. Был и любимый мной сарапташ — это традиционное казачье пасхальное блюдо, такой пирог из печеночных блинов, проложенных тонкими кусочками сала. Ели все с удовольствием. Великий пост закончился.

А утром шестого мая у меня во дворе с первыми петухами объявились мои архаровцы.

Глядя на этих подростков, невольно вздохнул. Я-то прекрасно понимал, ради чего им предстоит постигать воинскую науку. Все это им уже объяснял, местами даже припугивал, чтобы не было лишних иллюзий. Если попадем туда, куда я думаю, назад дороги, по сути, уже не будет. Слишком многое узнаем, слишком во многое влезем.

Успокаивало меня разве только то, что для этих хлопцев это был реальный шанс выбиться в люди. И служба в обычной сотне тоже ведь не прогулка. Просто задачи у нас, если все сложится, будут иные. И опасных ситуаций, чую, на пути попадется куда больше.

Я еще раз оглядел свое малолетнее воинство, которому только предстояло стать таковым. Семен, Данила, Васятка и Гришата уже успели познакомиться между собой и о чем-то болтали, но, увидев меня, сразу подтянулись. К нам еще присоединился Проня Бурсак. Этот атлет тоже разглядывал новичков с живым интересом. А вот Аслана не было, его с раннего утра отправили в разъезд. Первый для него, а потому особенно важный.

— Айда, хлопцы, — скомандовал я. — Для начала бежим малый круг.

Васятке и Гришате на ходу объяснили, как правильно дышать. Семке и Дане я велел за новичками приглядывать, подсказывать и не задирать.

Проня только этого и ждал. Сорвался вперед, будто его мамка крапивой по заднице стегала. За ним рванули и остальные. Я пошел замыкающим, наблюдая за новичками.

Бежали по улице, мимо плетней, потом свернули за крайние дворы и взяли вдоль станицы. Проня сразу ушел вперед. Дежневы держались неплохо, особенно Семен. Бежал ровно, без лишней суеты, дыхание не сбивал. Данила тоже сперва шел хорошо, но скоро покраснел и стал шумно тянуть воздух носом.

Хуже пришлось новичкам, их похоже просто откормить надо. Васятка хоть и был жилистый, но тощий. Сперва по его резвому старту мне даже показалось, что он всех удивит. Только это оказалось не так. Силы в нем имелись, а вот выносливости пока не хватало. Уже через несколько минут лицо у него посерело, губы пересохли.

Тяжелый, ширококостный Гришата держался дольше. Бежал, правда, грузно, будто толкал перед собой невидимый воз, но старался не отставать. Только дыхание у него мне тоже не понравилось.

Проня ушел уже на второй круг. Я мотнул головой Семену и Дане, и они, все поняв, тут же сорвались за ним. А вот Васятка привалился к плетню, тяжело дыша. Гришата стоял рядом, мотал головой и хватал воздух ртом.

— Братцы, стоять нельзя. Ходить надо, — сказал я. — Когда коня долго гонишь, его потом выводить полагается, чтобы успокаивался постепенно. С человеком так же. После бега надо немного походить, чтобы тело в себя пришло.

Они кивнули, и мы вместе зашагали вдоль плетня, пока дыхание у обоих не начало выравниваться.

Когда новички более-менее отошли, подоспели и Проня с Дежневыми.

— Айда, хлопцы, теперь на перекладину, — сказал я и первым двинулся во двор.

Проня только этого и ждал. Подскочил к турнику и сходу сделал выход силой, причем сразу на две руки. Повторил так десять раз и даже не запыхался. Потом пошли обычные подтягивания.

Мы стали играть в лесенку. Васятка и Гришата выбыли уже после второй ступени. Даня сдался на четвертой. Семен вытянул пять. Я до девяти, а Проня в итоге дошел до пятнадцати. Потом пошли обратно вниз.

Упражнение вроде простое, а для прокачки выносливости прекрасно подходит. Я это еще по прошлой жизни знал, потому и практиковал. Руки после ожогов у меня еще полностью не отошли, а так бы, думаю, и до двенадцати, а то и четырнадцати вытянул.

Пацанов я подбодрил, напомнив, что мы сами когда-то с того же начинали. И вон Проня Бурсак, который теперь ходит гоголем, еще год назад тут сам болтался, едва два раза подтягиваясь.

Проня на такое сравнение не обиделся, только ухмыльнулся и подтвердил, что так оно и было. Новичков это заметно приободрило.

Потом размялись, потянулись. Растяжка, то дело вроде простое, а нужное. Я смотрел на них и понимал, что толк из обоих выйти может. По крайней мере по первому взгляду. Если лениться не станут.

Одеты оба были простенько. Скорее всего, в единственную подходящую для такого дела одежду. Значит, и это придется решать. Тем более сукно я с последней поездки привез, осталось только понять, кому пошив доверить.

Я обернулся к дому и крикнул:

— Аленка! Ежели каша уже дошла, накрывай на всех. Да сарапташ, что со вчера остался, тоже ставь.

— Уже на подходе, — отозвалась она. — Умывай своих и веди.

Я только усмехнулся.

Умылись возле бани ключевой водой. Парни сперва начали брызгаться и подвизгивать. Дети еще, что с них взять. Я только поглядывал на это с улыбкой, не порицая.

Аленка накрыла на улице, возле стряпки, за большим столом. Погода уже позволяла, и вся жизнь потихоньку перебиралась из дома во двор. Дед, Алена и Машка сели рядом. Еще и Дашка прибежала, притащила какой-то своей стряпни.

Сначала все вместе прочитали Отче наш, а потом дед, как хозяин добавил:

— Господи Исусе Христе, по молитвам Пречистой Матери Твоей и всех святых, благослови яствие сие! Аминь. Хлеб да соль, и Ангела к столу!

— Незримо предстоит! — ответили мы дружно.

Поснедали всем скопом тем, чем Бог послал. Проня Бурсак еще до завтрака откланялся и убежал домой, его там тоже ждали.

Я смотрел, как Гришата и Васятка уплетают харчи, и все больше убеждался: питание пацанам надо налаживать как можно скорее. Гонять их я собирался всерьез. Бег, турник, рукопашка, стрельба, пластунская наука Березина, потом еще и к Турову поведу. А если при такой нагрузке они будут есть как Бог на душу положит, толку не выйдет.

На одном святом духе воинов не вылепишь.

Васятка тем временем с упоением наворачивал сарапташ вприкуску с караваем.

— Вкусно, — сказал он смущенно.

— А то, — хмыкнул я.

После еды я немного посидел в кресле-качалке возле бани, но мысли все равно крутились вокруг одного и того же: пацанам нужен общий дом, нужна база для отряда, тогда и толк будет.

К вечеру я пошел в правление.

— Здорово вечеряли, Гаврила Трофимович!

— Слава Богу, Гриша, слава Богу. Обожди маленько, сейчас закончу тут и позову тебя.

Атаман вошел к себе вместе с урядником Матвеевым. Я не стал возле писаря отираться, вышел на крыльцо правления подышать воздухом. Погода и впрямь была славная. Почти сразу рядом пристроился Дмитрий Дудка.

— Ну как твои дела, Григорий? — спросил он, устраиваясь на крыльце. — Гляжу, уже бегаешь после пожара.

Он был, как всегда, опрятен. Только трубка, черкеска да прищур придавали его чиновничьему виду что-то наше казачье.

— Угу, бегаю, Дмитрий Антонович, — ответил я. — А куда деваться? Лежнем лежать, так это не по мне.

Писарь хмыкнул, выпустил струйку дыма и покачал головой.

— Ты, конечно, лихой казачонок. Прямо в полымя ринулся. За спасение тебе большое уважение и низкий поклон. Вся станица твой подвиг уже по сто раз обмусолила. Будь моя воля, я б и медали тебе за это не пожалел.

Я только плечом повел.

— Да черт с ними, с медалями, Дмитрий Антонович. Не за награду я туда полез. Понял, что дети сгорят, вот и все.

Он вздохнул и кивнул.

— Это да. Иной отвернется и дальше пойдет, а ты не отвернулся.

Мы немного помолчали. Во дворе кто-то переставлял бочку под воду. Изнутри правления доносились голоса атамана и Матвеева. День стоял теплый, почти летний, и даже вечером было комфортно.

— Как отряд-то ваш собирается? — спросил наконец Дудка.

— Помаленьку, — ответил я. — Уже пятеро со мной выходит. А там, глядишь, и до десятка недалеко. Я как раз потому к атаману и пришел. Надо кое-что обсудить.

— Понятно, — сказал писарь, выпуская дым. — Ну, это ты правильно. Под лежачий камень и вода не течет.

Из двери как раз вышел урядник Матвеев. Увидел меня и кивнул.

— Заходь, Гриша. Атаман ждет.

— Благодарствую, Андрей Сергеевич, — кивнул я и толкнул дверь.

У Гаврилы Трофимовича в кабинете было душновато. Окно распахнуто, а толку от того чуть.

— А, это ты, — поднял он голову. — Заходи, Гриша. Садись. Что там у тебя опять за забота?

— Забота простая, Гаврила Трофимович. Отряд мой потихоньку прирастает. Уже пятеро со мной, а там, глядишь, и до десятка недалеко. Тренировать я их буду. Михалыч берет на себя пластунскую науку и общий присмотр. С Туровым Семеном Феофановичем тоже сговорились. Хорошо бы ему какое жалованье положить и по бумагам провести как следует, но это уж вам решать.

— А вот жить выученикам хорошо бы в одном месте. Казарма нам не нужна, не полк же мы в конце концов собираем.

— Так, дальше говори, — сказал атаман.

— Думаю вот что. Строить с нуля сейчас смысла мало. Это долго, дорого и пока не к спеху. А вот подобрать из выморочного имущества какой курень побольше и поселить сирот всех вместе, то это в самый раз.

Строев откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на груди.

— Курень, говоришь.

— Угу. Только чтобы баз побольше имелся. Часть занятий будем прямо там проводить. Внутри перестроим, как надо. Наверху жить станут, внизу где кухня для трапезы место.

Атаман невольно хмыкнул.

— Гляди-ка. Не мелко мыслишь.

— Приходится, — пожал я плечами. — Должны казачата плечо друг друга чувствовать. И кормить их надо по-человечески. У сирот с этим сами понимаете как. Даже у кого родичи в станице есть, как у того же Гришаты, и то не просто. Потому жить им лучше вместе. К матери кому надо в свободное время сходят, по хозяйству помогут. Но когда все в одном доме, то и сподручнее, и толку больше.

Он молчал, но видно было, что мысль ему нравится.

— И питание, — добавил я. — Сироты-то в основном тощие. А я их гонять собираюсь по-взрослому. На хлебе да воде из них воинов не вылепишь.

— Это верно, — проворчал атаман.

— Нам бы еще вдову приставить. Чтобы стряпала, стирала, за порядком смотрела. А там, если отряд разрастется, и о второй подумаем. Я вот о Пелагее Колотовой мыслил, о жене Трофима. Как по мне, она бы подошла. Только я с ней еще не говорил, сперва хотел вашего совета спросить.

— Можешь спросить и Пелагею, — вздохнул Строев. — Вдовых баб в станице нынче, к несчастью, хватает. Выбрать есть из кого. Только жалованье им как ни крути положить придется.

— Конечно, — кивнул я. — Хоть небольшое, а надо. И харч какой-никакой на стол выделять.

— Все ты правильно задумал, Гриша, — сказал он после паузы. — Только беда в чем. Из полка добро на ваш учебный отряд дали, а денег пока шиш на постном масле. На бумаге все гладко, а вот по деньгам не решено еще. Нам же, Гриша, на это денег живых не дают, только лишь уменьшают на сумму затрат то, что станице с доходов своих в отдел сдавать положено. И когда посчитают, то одному Богу ведомо. Хотя часть средств можно пока изыскать со школы, что уже начали строить. Хотя бы Турову, да Березину, если мы их как воспитателей проведем. Еще из школьных сумм можем военно-спортивный городок построить, о котором ты мне все говорил. Там же смогут почитай все заниматься, дело полезное.

— Так и надо, — ответил я

— Со стариками все равно по-любому говорить придется. Думаю, они против не будут. Тем более прекрасно знают, чья заслуга в том, что деньги на школу вообще появились. — Добавил Строев.

Он встал, прошелся по кабинету и остановился у окна.

— Вообще, — сказал он, глядя наружу, — мысль у тебя хорошая. Есть у нас два пустых двора. Один маловат, а второй попросторнее, только там бумаги надо как следует поднять. Не хочу потом через месяц гнать вас оттуда пришлось.

— Вот его бы и посмотреть, — оживился я. — Если курень добрый и баз просторный, остальное своими руками доведем до ума как надо.

Строев повернулся ко мне.

— А если пятнадцать наберешь, как хотел? Тесно не станет?

— Может, и станет, — не стал спорить я. — Но в тесноте, да не в обиде. А там, глядишь, или пристрой какой сообразим, или вообще потом отдельно отстроимся. Пока это не главное.

Он еще немного подумал, а потом повысил голос:

— Дмитрий Антонович!

Через несколько мгновений в дверь сунулся писарь.

— Здесь я, Гаврила Трофимович.

— Подними-ка мне к утру список выморочных куреней, что под размещение команды сирот сгодиться могут. Что из пустых дворов у нас есть, особенно побольше. И смотри, чтобы точно без наследников.

— Сделаю, — кивнул писарь.

— Вот так, Гриша, — сказал атаман. — Думаю, через пару дней уже что-нибудь решим.

— Спаси Христос, Гаврила Трофимович!

— Не благодари раньше времени. И смотри, чтобы башибузуки твои через седмицу не разбежались.

— И то верно, — усмехнулся я.

— Ну вот и добре. Ступай пока. Завтра или послезавтра опять зайдешь. А там уже по месту посмотрим, что тебе под отряд отдать можно.

***

На следующее утро мы впятером двигались верхом по уже подсохшей дороге к выселкам Турова. Расстояние там плевое, всего-то две версты с копейками.

Подо мной была Звездочка. Дежневы ехали на Мерлине и на той самой лошади, что еще везла семейство их из Ставрополя в Наурскую. Гришата и Васятка сидели на моих трофейных. Держались вполне сносно, хотя выездку с ними еще подтягивать и подтягивать.

Глядя на это свое воинство, я еще раз убедился: отряду нужен свой десяток, а лучше и все полтора десятка справных коней. И хорошо бы, чтобы пацаны росли рядом с ними, то бишь с жеребят воспитывали. Так, глядишь, года за три выйдут настоящие боевые кони. Правда тут нужны еще тогда лошади, на которых они станут ездить, пока жеребята будут рости. Но это из станичного табуна возможно выделит. О том надо с атаманом поговорить.

Конечно, действовать нам чаще придется пешими, по горам да балкам лазить. Но и верховую езду отбрасывать нельзя. Чую, между тем же Ставрополем и Пятигорском нам много мотаться придется. За Андреем Палычем, во всяком случае, то не заржавеет.

А вот тут уже деньги нужны немалые. Легкой кровью не отделаешься. Хотя, кажись у станичного общества были специальные суммы на снаряжение к службе сирот, может быть из них изыскать выйдет.

Дорога до выселка Турова и впрямь вышла пустяковой. День стоял ясный, сухой. Весенняя грязь уже сошла, колеи затвердели, копыта выбивали из них пыль. Справа тянулся молодой ковыль, он еще не белый, а мягкий, зеленый. Где-то высоко заливался жаворонок, но стих, едва я разглядел в небе Хана.

Семен Феофанович вышел из-за сарая. В одной рубахе, подпоясанной наборным поясом, и внимательно нас оглядел.

— Ну, — сказал он наконец. — Привез?

— Привез, Семен Феофанович, — ответил я. — Все как договаривались. Науку перенимать готовы.

— Вот и славно. Лошадей привязывайте и разминку начинайте. Сема Дежнев, ты старший. Всем тридцать кругов бегом. Марш!

Парни сразу пришли в движение. Дежневы уже сами начали подгонять новичков, а я, поймав взгляд Турова, понял: у него есть что мне сказать. И думается, разговор пойдет о моих шашках. О тех таинственных клинках, что волею судьбы попали ко мне в руки.