Казачонок 1861. Том 5

Глава 1. Ультиматум

Я смотрел, как Мишка Колесо схватил Настю за волосы и подтянул ближе к себе. Все это время он не отводил от меня глаз. А я, словно сельдь в бочке, никак не мог повлиять на свое перемещение в пространстве.

Толпа зажала меня со всех сторон и тащила в сторону. Расстояние до них все увеличивалось. Пока было видно, я успел разглядеть, как они двинули вдоль забора, обходя лавки и людскую толпу. Настю он просто тащил за собой, словно козу на пастбище, не обращая внимания ни на ее крики, ни на брыкания. Впереди Колеса двигались два бугая, раскидывая людей в разные стороны, освобождая дорогу.

Толпа несла меня, как щепку в бурном половодье. Я пытался развернуться, встать боком, упереться плечом в чужие спины — бесполезно. Слева кто-то орал, справа ругались; в лицо били запахи пота, прокисшей браги и пирожков, которые какая-то тетка прижимала к себе обеими руками.

— Пустите, твою дивизию! — крикнул я, но голос потонул в общем гомоне.

Мне в грудь уперлась чья-то корзина с яблоками. Я вцепился в нее, как в поручень, и на секунду удержался на месте. Яблоки поскакали во все стороны, покатились под ноги, люди матерились, кто-то поскользнулся.

Я воспользовался этим мигом. Поднырнул под руку, плечом протиснулся между двумя тетками и вывалился к самому забору, словно из жерновов.

Вдохнул воздух полной грудью и увидел: Колесо с Настей уже почти скрылись за лавками. Урод рывками тянул ее вперед, схватив за шиворот. Настя уже почти не кричала — она сипела, захлебывалась, хватала руками его запястье, но он не обращал внимания на ее попытки.

Два бугая впереди по-прежнему разбрасывали народ, будто солому.

— Настя! — рявкнул я сипло.

Она дернулась, попыталась обернуться, но Колесо резко рванул сильнее, и та споткнулась. На миг мне показалось, что он ей сейчас свернет шею. Она рухнула на колени, а Колесо быстро вздернул девушку на ноги и продолжил путь. В толпе кто-то засмеялся. Кто-то произнес: «Девка пьяная, ну и ладно». Кто-то просто отвел глаза.

Мне до дрожи захотелось влепить двоечку толстяку, из поганого рта которого я это услышал, но пробраться до него было непросто, да и терять время глупо. Поэтому просто запомнил эту гнусную рожу.

Я побежал вдоль забора, перепрыгивая через чужие ноги и разваленный товар, возле которого хозяева отогоняли охочих поживиться. Разок меня кто-то схватил за рукав, пытаясь удержать — мол, «куда прешь». Я вырвался, оставив кусок ткани черкески на память.

Слева мелькнул проход между лавками — узкая щель, куда ушел Колесо. Я нырнул туда.

Там было темнее. Пахло отсыревшими досками, рыбой и дегтем. Людей меньше, но стояли они плотно — быстро пробраться шансов не было, разве что летать научусь. Я уже потерял из виду и Настю, и Мишку Колесо.

Остановился, заставив себя продышаться.

«Не ори, заполошный. Башкой думай», — приказал я себе.

Огляделся и шагнул в угол между лавкой и забором, присев на корточки. Образами позвал Хана. Он примчался быстро — благодаря нашей странной связи мог считывать мое эмоциональное состояние. Стоило тревоге зашкалить, как он поднялся в небо и ждал, когда я позову.

Я попытался передать ему образами вид Мишки Колеса, Насти, которую тот тащит, и подельников варнака, которых успел «срисовать» и запечатлеть в памяти. Работа пошла.

Минут через пять накидывал на себя разгрузку. Оставил только револьвер Готлякова на поясе. На груди — открытая кобура, и шанс, что какой-нибудь бармалей в толпе попробует выхватить ствол, велик. На поясной же кобуре есть клапан, и так просто оттуда револьвер не вытащить — придется изловчиться.

Что сейчас происходит у Аслана с Аленой и Машкой, я не знал. Находился между двух огней. На спасение Насти я мог рвануть — нужно было лишь узнать верное направление. А вот протолкаться обратно к родным — шансов почти не было.

В последний раз, когда я их видел, они залезали за какой-то прилавок: Аслан подсадил Алену, а она перетащила к себе Машу. Я только успел окликнуть джигита, жестами показав, что двинул выручать Настю. Он кивнул в ответ. Думаю, справится. За несколько месяцев тренировок физическая форма у него была что надо, и фору на кулачках или в борьбе он мог дать многим. Из оружия — разве что я сунул ему складной нож с лезвием примерно на ладонь. Очень надеюсь, что горцу он не понадобится.

Пришел сигнал от Хана, и я, оглядевшись и убедившись, что могу на пару секунд «отключиться», вошел в полет.

Картина, скажем честно, радостной не была. Когда сапсан отыскал Колесо с Настей, варнак как раз заталкивал ее в какую-то крытую повозку, вроде легкой пролетки.

Толпа снег в центре Пятигорска утоптала капитально, так что на возках с полозьями сюда уже никто не рисковал соваться — только на колесах.

Мишка юркнул следом, и пролетка какое-то время протискивалась сквозь толчею, постепенно выходя на свободную дорогу. Два его подельника продолжали расчищать ей путь, а когда их помощь уже перестала быть нужной, один отошел в сторону, второй запрыгнул на запятки. Возница стеганул пару лошадей — и пролетка, набрав скорость, начала увозить Настю все дальше и дальше от меня.

Выбор передо мной был такой, что врагу не пожелаешь. Отпущу Хана — могу потерять Настю. Не отпущу — не узнаю, что там с Аленой, Машкой и Асланом, и помчусь спасать малознакомую, хоть и понравившуюся мне девушку, оставив за спиной семью. В обоих случаях я выгляжу бессердечной сволочью.

Я на секунду зажмурился, перекрестился — и сделал то, что в тот момент казалось единственно верным.

Я понадеялся на джигита — и рванул за пролеткой.

Сначала — вдоль лавок, потом ушел вбок, где народу было меньше. Под ногами — каша из снега и грязи, запахи со всех сторон.

Я перепрыгнул через разваленный лоток, зацепил ногой чью-то корзину — яблоки посыпались, кто-то матом заорал вслед. Но мне было не до их расстройства.

Дальше пошел дворами. Через первый забор перелетел, сделая выход с силой и перекинув ноги. В следующем дворе на меня бросилась собака, благо на цепи — ей не хватило метра.

Третий забор оказался коварным: я зацепился штаниной то ли за сучок, то ли за гвоздь, рванул — ткань треснула. Ногу до кучи поцарапал.

— Черт… — выдохнул я, но не остановился.

Дыхание сбилось, в горле першило от забега и той дряни, которой я надышался вместе с остальными.

Хан короткими вспышками образов подсказывал направление. В одной подворотне я прижался к стене, скрывшись от лишних глаз, и вновь провалился в полет.

Сверху город выглядел иначе: тесные улицы, серые крыши, дым из труб, дворики-колодцы. И пролетка — темная точка — уже выскочившая на свободную улицу.

Вскоре она остановилась у глухого забора. К ней подошел человек в солидной одежде. Темное пальто с меховым воротником и шапка — явно не пролетарий. И что-то в нем показалось мне смутно знакомым.

Я напрягся. Надо было понять, к кому Колесо привез Настю. Хану пришлось снижаться. Он пошел в пикирование, переходя на бреющий полет метрах в двадцати от земли. Я тянул его к тому месту, где стоял этот человек, чтобы разглядеть лицо.

В тот момент, когда я узнал в нем члена Российского географического общества, историка Шнайдера, хлопнул выстрел.

Меня будто дубиной по затылку ударили. Успел лишь заметить облачко дыма возле одного из варнаков и то, как он опускает ружье — и все.

Связь с Ханом оборвалась. Совсем не так, как обычно, когда я сам выхожу из режима полета. Сейчас нашу связь словно топором обрубили.

Я открыл глаза и увидел стену, к которой привалился, и серую снежную кашу под ногами.

Потом пришла злость и беспокойство за боевого товарища, связь с которым я потерял впервые. Ощущение было такое, будто лишился части себя. Я до скрипа сжал зубы.

— Хан… — прошептал я, сам не узнав свой голос.

Вскочил и рванул в известном мне направлении по памяти, на ходу пытаясь образами вновь вызвать Хана. Несколько попыток — все мимо. Перескочил через очередной забор и попробовал снова.

Наконец уловил слабую связь. Он передал мне размытую картинку. Я понял: падая, он умудрился приземлиться на крышу флигеля, за тем самым забором, к которому Колесо привез Настю.

Хан жив — это главное. Надо как можно скорее разобраться, куда попала пуля, и попытаться помочь. И какого черта варнак вообще стрелял? Да еще так шустро вскинул ружье — сапсан ведь пикировал стремительно! Но чтобы разглядеть Шнайдера, подлетать пришлось близко, и как раз на бреющем полете стрелок, взяв упреждение, и ранил моего друга.

Далековато же уехал Миша Колесо. Пришлось почти на другой край Пятигорска бежать, когда наконец смог разглядеть этот долбаный забор и крышу флигеля, на которой меня ждал Хан.

Я огляделся, без раздумий полез через ограду: подтянулся, перекинул ноги — оказался в узком проходе между глухой стеной флигеля и забором. Отлично: со стороны дома меня не видно, какое-то время останусь незамеченным.

Снова попытался связаться с Ханом, передавая, что я рядом: «Я тут, внизу. Держись».

Ответа не было, и я уже начинал нервничать, когда услышал, как что-то покатилось по крыше. Поднял голову — в этот момент мой сокол ухнул вниз. Еще чуть-чуть — и хлопнулся бы на ледяную корку. Я рванул вперед, вытянул руки и в последний момент поймал его.

— Тихо-тихо, дружище… — прошептал я, прижимая его к себе.

Он дернулся, попытался расправить крыло — и защебетал, жалуясь. Мои пальцы окрасились кровью. Я стал его осматривать. Перья на крыле слиплись. Быстро достал из сундука овечью шкуру, постелил на нее кусок льна и уложил сокола, пытаясь понять, как помочь.

Ткань тут же окрасилась красными пятнами. Я развернулся так, чтобы света на Хана падало побольше, расправил перья, пытаясь найти рану. Такому меня никто не учил. Анатомию птицы я представлял максимум по разделке курицы на кухне да по освежеванию дичи на охоте.

Тем не менее, ощупав крыло, рану нашел. Выдохнул: похоже, дробинка прилетела именно в крыло — и слава Богу, была небольшая. Будь это картечь, мы бы сейчас тут не встретились.

Я еще раз осторожно прощупал косточки, перебитых не нашел. Раздвинул перья и увидел маленькую дырочку, из которой сочилась кровь. Слава Богу, навылет. Если бы кость разнесло, о полетах пришлось бы забыть, а об этом даже думать не хотелось. Сокол дернулся и затрепыхался.

— Живой ты, и летать будешь, — пробормотал я. — Повезло тебе, дружище. А пока потерпеть надо.

У меня во фляжке был коньяк; смочив тряпицу, аккуратно обработал края ранки.

— И что с тобой делать… ощипывать ведь не будешь, — буркнул я себе под нос.

Подложил с двух сторон два сложенных в несколько раз кусочка чистой ткани, прижал их.

Потом прихватил эти прокладки парой мотков нарезанной и скрученной в рулон материи к крылу и стал обматывать, прижимая то к телу птицы. Делал все как можно аккуратней, но процедура, после которой Хан частично превращался я в мумию, ему, разумеется, не понравилась.

Впрочем, через рану в кровь, кажется, попала капля коньяка, и от этого его чутка повело: он перестал трепыхаться, лишь вяло дергал клювом.

Плохо одно: я даже не представлял, правильно ли все делаю. Рядом не было мастера по огнестрельным ранениям у сапсанов. Оставалось надеяться, что не накосячил и интуиция меня не подвела.

Для жесткости вдоль крыла подложил полоску ткани, сложенную в несколько раз, вроде простой шины, — главное, чтобы крыло не болталось.

— Потерпи, дружище, — сказал я. — Почти все.

Закончил перевязку, закрепил узел, чтобы не расползлось, и положил Хана в кокон.

В этот момент я впервые пожалел, что не могу отправить Хана в свое хранилище. Что-то внутри подсказывало: возможно, оно и приняло бы его, раз между нами такая связь. Но проверить это можно только экспериментом, а рисковать жизнью друга я не намерен.

Прижал кокон к груди и осторожно выглянул из-за угла флигеля. Во дворе было пусто. Ни пролетки, ни возницы, ни Шнайдера, ни Мишки Колеса — будто их и не было. Только следы на грязном снегу — колея от колес и копыт — свидетельствовали, что совсем недавно здесь кипела деятельность.

Было так тихо, что я отчетливо слышал, как с сосулек на крыше дома и флигеля капает вода.

Вернулся в проход между стеной и забором, опустился на корточки, аккуратно развернул кокон, чтобы проверить. Хан лежал тихо, дышал учащенно. Глаза приоткрыты, мутные, но следили за всеми моими движениями.

Поставил кокон на овчинную шкуру, одним краем сверху его прикрыл.

— Лежи, — прошептал я. — Скоро вернусь.

Он едва слышно щелкнул клювом — будто согласился, но без особого энтузиазма.

Окна у флигеля на эту сторону не выходили, дверь была с торца. Я подошел и прислушался. Сначала — тихо, потом различил голоса. Два мужских, негромко переговаривающихся.

— …говорю тебе, Мишка сказал: сидеть тут, пока Косой не придет, и с ним уже вместе в Ставрополь двинем, — бубнил один. — После сегодняшней замятни из Пятигорска лучше валить.

— А свистнут когда? — отозвался второй. — Живот пустой, с утра не жравши…

Я попробовал приоткрыть дверь — на удивление, она поддалась без скрипа. Расслабились ухари, даже щеколду не накинули.

Надо было постараться не шуметь: в доме могли быть еще люди, да и соседи от выстрелов тревогу поднимут. Поэтому я держа в руках два метательных ножа, шагнул внутрь.

В полутемном помещении пахло дешевой забегаловкой. Двух здоровенных детин я узнал сразу. Сидящие за столом — те самые, что на ярмарке пробивали дорогу Мишке Колесу, раскидывая обывателей.

Я сделал шаг — и под ногой предательски скрипнула половица. В такой тишине звук прозвучал гадко. Бугаи разом обернулись — осторожничать далее было бессмысленно.

Правый, с рыжей шевелюрой, дернулся к ножу на поясе. Левый — к ружью, прислоненному к стене. Двигались они быстро, из расслабленного состояния в боевое вошли моментально.

Ждать я не стал. Первый нож ушел в плечо рыжему. Тот охнул и осел на лавку, выпустив клинок.

Второй почти успел схватить свой карамультук: развернулся ко мне спиной, наклоняясь, — и нож вошел ему в бедро. Он взвыл, рухнул на одно колено, ружье лязгнуло о дощатый пол.

В два шага я оказался рядом и ударил рукоятью Ремингтона по того затылку, вырубая варнака. Он поплыл и завалился на пол.

Сразу перевел ствол на рыжего.

— Руки, — сказал я спокойно. — Коли живота лишиться не хочешь — не балуй.

Рыжий моргнул, глядя на меня широко раскрытыми глазами, тяжело вздохнул.

— Ты откуда… малец? — прохрипел он, кривясь от боли.

— В гости пришел, — я на шаг отступил от стола, не опуская оружия. — Мордой в пол, руки за спину. И нож выдерни — да брось. Как руки тебе свяжу, плечо замотаю, коли кровью исходить тебе не любо.

Он сверлил меня взглядом, но шестизарядный аргумент в моей правой руке не оставлял маневра. Сначала ему, а затем и бессознательному подельнику связал руки за спиной, потом перетянул плечо и ногу, чтобы не истекли кровью, и напоследок связал их ноги между собой.

Достал фляжку с водой и жадно сделал несколько глотков.

— В доме сколько человек? — спросил я.

— Нет там никого, — буркнул рыжий. — Одне мы.

— Добре. Посиди пока со своим другом. Никуда не уходите, — сказал я и вышел во двор.

За углом забрал кокон, шкуру вернул в хранилище и возвратился во флигель. Надо было поскорее закончить допрос — это пока единственная зацепка в поисках Насти. Я очень надеялся, что узнаю хоть что-то путное.

***

Звездочка везла меня в сторону Ставрополя.

Последний раз я ездил в этот город примерно полгода назад и дорогу помнил неплохо. Тогда мы были не одни, а с Яковом и Трофимом Колотовым. Эх, добрый был казак. То, как он принял на себя удар вместо меня, до сих пор иногда снится. Он ушел как воин, оставив Пелагею с детьми одну.

«Подумаю еще, что можно сделать…, но семью твою я не оставлю, Трофим», — прошептал я, покачиваясь в седле.

Начинало смеркаться, похоже, придется останавливаться на ночлег в поле — до ближайшей станицы не успею. Ночь была ясная, и я, глядя на звезды, вспомнил, что произошло тогда во флигеле.

***

Рыжий сидел на полу, глядя исподлобья, будто готов был меня сожрать.

— Ну, давай, покайся да побыстрее. Некогда мне с тобой вошкаться, — сказал я, вынимая кинжал из ножен.

Он сглотнул и заговорил:

— А че рассказывать… — буркнул. — Замятню на ярмарке устроили, чтоб тебя взять. Так Мишка Колесо велел. Ему дворянчик этот, в очках, че-то, видать, пообещал.

Я понял, что речь о Шнайдере.

— Что пообещал?

Рыжий оскалился:

— Деньгу, видать, большую. Че ж еще. Этого я не ведаю, — пожал плечом.

— Значит, вся эта кутерьма, драка — ради меня?

— Ага, — кивнул он. — Колесо и так рвать когти собирался из города. А тут решил напоследок срубить деньжат. Чтобы уйти с прибытком. Казаки-то ваши… — он поморщился, — вчера ночью малину Мишину накрыли, людей уважаемых похватали. Вот Миша и решил: ватагой нашей шуму навести напоследок — и вон из города.

— Взять меня как собирались? — уточнил я.

— Как велено было, — рыжий дернул плечом и зашипел от боли. — Целого притащить надобно к тому дворянчику. Вот в толпе тебя Сиплый с Мотыгой и должны были захомутать.

— А Настю тогда зачем? — спросил я.

Рыжий хмыкнул:

— Косой приметил, как ты на девку эту пялишься. Он за вами следил всю дорогу. Вот и сказал очкастому да Колесу. И когда стало ясно, что тебя взять не выходит, очкастый тот Мише скомандовал девку брать. Знали ведь, что ты сам прибежишь, — осклабился он.

— И куда ее увезли?

Рыжий расплылся в ухмылке, обнажив желтые зубы:

— Дык, вестимо, в Ставрополь они поехали.

— Кто поехал? — спросил я.

— Тот дворянин в очках, — буркнул он. — Миша Колесо. Да с ними еще трое наших. Федька Кривой, Гнат Оглобля и Сизарь…

— Сизарь?

— Угу. Нос у него, будто клюв, и шрам старый от ножа — от уха до подбородка почти.

— На пролетке, этот ваш зоопарк, двинул? — уточнил я.

— Чаго? — не понял он.

— На пролетке, говорю, уехали?

Рыжий фыркнул:

— Да не… пролетка та только по городу, али летом. А по снегу в такую даль — намаешься. Возок неподалеку был, крытый, на полозьях добрых. На него пересели. По снегу сподручнее, чем колеса на каждой станции менять да тракт месить.

— Где их в Ставрополе искать? — спросил я.

Тут рыжий замялся:

— Про то не ведаю, хоть убей. Мы ж здесь уже несколько лет промышляем. Сначала под Студеным, а теперь под Колесом. Миша сказывал, что это ты Студеного на каторгу спровадил. А они с ним как братья были. Вот он на тебя и взъелся.

Понял: ничего нового он больше не скажет. Так что я отправил варнака на тот свет — как и подельника, который так и не пришел в сознание.

«Как-то же эти уроды должны мне были весть передать или еще что… — думал я, выходя во двор. — Неужели оставили этих тут, зная, что я приду?» Сначала картинка не складывалась.

Я вскрыл дом, поковырявшись стилетом в замочной скважине, и прошел внутрь. Небольшой одноэтажный, комнат пять. Почти сразу попал в гостиную. На столе лежала записка.

Развернул.

Почерк аккуратный, совсем не «разбойничий»:

«Ставрополь. Улица Тараевская. Дом 4. Приходи один — девка твоя будет там. Шашку принесешь — отпустим обоих».

«Просчитали меня, суки», — прошипел я и отправился к выходу.

…На постоялый двор я ввалился уже под вечер. Уставший, грязный, с порванными штанами и раненым Ханом в руках.

— Гриша! — первой ко мне кинулась Алена, обняла меня. По щекам у нее катились слезы. К ноге прижалась егоза Машенька. Аслан поднялся с лавки и кивнул. Скула у него была рассечена, и здоровый синяк только начинал наливаться — досталось и ему.

— Слава Богу… — перекрестился я. — Живы.

Машка уже развязывала кокон с Ханом, который я сразу поставил на пол. Увидев перевязанное крыло, она ахнула:

— Ой… Гриша… ему больно?

— Больно, — честно ответил я. — Но жить будет. Выздоровеет.

Я присел рядом и поправил повязку.

— Ему сейчас покой нужен и забота. И кормить, похоже, придется с рук, маленькими кусочками мяса.

— А можно я буду о нем заботиться? — спросила она.

— Можно, — кивнул я. — Только сильно не докучай. Ему и так худо.

Алена вытерла глаза и взяла Машку за плечи:

— Где Настя?

— Забрали Настю, — тихо сказал я. — Из-за меня забрали. Ехать мне теперь надо в Ставрополь. Поутру выеду.

— Ой… — Алена прикрыла рот рукой.

— Вы о Хане позаботьтесь, — перевел я взгляд на горца. — Аслан, собирайтесь домой. Только попутчиков дождитесь, одни не езжайте. Я скоро вернусь. Не впервой.

Я поднял руку, опережая возражения:

— Алена, не начинай причитать. Я так решил. И языком там не болтайте: уехал по делам — и все. Куда именно — сами не ведаете. Поняла?

— Поняла, Гриша, — опустила она глаза.

— Добре. Я собираться.

— Может, мне с тобой? — спросил Аслан, когда мы зашли в комнату.

— Нет, — отрезал я.

Он дернулся, но я поднял ладонь:

— Ты сейчас нужнее здесь. С Аленой, Машкой и Ханом. В станицу их отвези.

Он хотел спорить, но сдержался:

— Добре, — сказал наконец. — Но ты скажи, что делать.

— Вот что, — кивнул я. — Сейчас собираемся. На рассвете я уезжаю. А вы — домой, как Михалыч попутчиков до Волынской сыщет. Держи, — я протянул ему тридцать рублей серебром. — Сходите с Аленой на базар, когда все успокоится. Купите, что захотите. Да на дорогу малость оставь.

— Сделаю, Гриша.

Потом я показал Аслану в угол, где лежала куча вещей:

— Вот это, Аслан, домой свези. Утварь всякая — трофеи. У плохих людей забрал, что меня живота лишить собирались. Она неприметная, но ты лучше в узлы свяжи да распихай по возку. Переберете уж в Волынской, до поры Аленке не показывай. Там посуды много: как свой дом обретешь с молодой женой, пригодится.

— Благодарствую, Гриша.

— А вот это — книжка со сказками, — подал я толстую книгу. — Машке подаришь — обрадуется.

Перед рассветом я еще раз навестил Хана. Поднес маленький кусочек мяса к клюву. Он, почуяв, шевельнул головой, ухитрился повернуться и клюнул.

— Давай, выздоравливай, дружище. А мне пора, — прошептал я. — Не могу я тебя сейчас с собой взять. Придется нам разными дорогами…, но я вернусь. А ты давай уже скорее на лапы вставай.

***

Я вынырнул из этих мыслей, когда Звездочка сама сбавила ход и тревожно фыркнула. Впереди, поперек дороги, подозрительно темнел крытый возок.

Рядом — три или четыре фигуры. Один высоко поднял тусклый фонарь, пытаясь осветить меня.

— Вечер добрый! — крикнули мне. — Куда путь держишь?

Голос был удивительно спокойным. Я натянул поводья, останавливая Звездочку, и рассмотрел лицо стоящего слева от поднятого фонаря человека. Шапка надвинута на глаза, шрам от правого уха до рта и клювообразный нос.

Сизарь…

Глава 2. Катафалк на полозьях

— Юноша, помоги, возок из снега высвободить! — позвал меня человек с фонарем.

— Так как же вы в него угодили-то? — спросил я, уже понимая, что просто так пропускать меня никто не собирается, как и отпускать в принципе.

Фонарь держал мужик лет сорока, в полушубке. Голос ровный, даже вежливый. Рядом боком стоял возок, полоз уперся в наледь у обочины. Запряженные в него лошадки не дергались, стояли спокойно — словно их просто поставили отдыхать на привале.

И главное — людей много, выдернуть возок могли легко. Да он и не застрял толком, просто чуть съехал. В общем, постановкой этой они особо не заморачивались.

Один у передка, второй где-то за возком, третий держится в тени по левому борту. Еще человек с фонарем и субъект со шрамом, очень похожий по описанию на Сизаря.

Я погладил Звездочку по шее.

— Дык, мил человек, — сказал я вслух, нарочно простовато, — ночь темная, колея коварная. Коли в беду попали — выручить надобно. Глядишь, и мне, когда Господь кого пошлет на помощь. Вы куда путь держите, любезные?

Фонарь чуть дрогнул в руке.

— В Ставрополь, — спокойно ответил он. — Дела у нас там торговые.

— Добре, — кивнул я. — Показывайте, где тянуть, — спрыгнул из седла.

— Да вот, у полоза приподымешь, а мы тянуть станем… — начал он, делая шаг ближе.

Я уже стоял на земле, повод Звездочки намотан на запястье. Она у меня спокойная, но я чувствовал, как кобыла подрагивает, чуя неладное.

— Погоди, — сказал я. — Лошадей сперва отцепите. А то дернут — полозья к чертям собачьим поломаете.

— Да не дернут, — усмехнулся тот, что со шрамом. — Кроткие у нас кони.

Я будто невзначай сделал шаг не к полозу, а чуть вбок, так, чтобы увидеть всех сразу. Фонарь держали высоко, стараясь осветить меня, а не возок.

— Веревка где? — спросил я.

— Вот, — протянул один из них.

Он подошел ближе, чем нужно. Второй за возком начал обходить, будто бы проверяет сбрую. Третий из тени чуть сместился к Звездочке.

Кажись, хотят меня зажать с трех сторон.

— Давай, приподнимаем, — сказал человек с фонарем.

Я наклонился к полозу и дернул его, но не вперед, а назад. Полоз соскользнул в небольшую колею ниже, и возок накренило еще сильнее.

— Эй, ты чего?! — заорали спереди.

— Да вот, крепко засел, ща кантовать будем, — буркнул я и одновременно ударил рукой по фонарю.

Стекло лопнуло, фонарь вылетел из рук, и нас накрыла темнота. Нет, не полная — по тракту я до этого и как-то медленно ехал. Но когда глаза привыкли к свету, резкое затемнение всегда играет с человеком злую шутку. К такой темноте еще привыкнуть нужно.

Я дернул повод на себя — Звездочка резко шагнула ко мне, разделяя пространство между мной и тем, кто раньше держал фонарь.

Тот на кой-то черт схватил ее за гриву. Или не видел толком, или так хотел прогнать. Но было уже не важно — моя кобыла сразу прописала ему копытом. Что-то хрустнуло, и раздался крик. Что именно моя красавица этому «вежливому» сломала, я так и не разобрал, потому как уже разворачивался в другую сторону, прикрытый Звездочкой со спины.

— Хватай его! — рявкнули рядом.

Кто-то прыгнул на меня сбоку, со стороны облучка. Я поднырнул корпусом под летящий кулак и врезал локтем под дых. Тот захрипел и сложился пополам. Я, словно исполнял пенальти, пробил ему между ног.

Душераздирающий крик огласил весь тракт, думаю, минимум на пару верст в обе стороны. Теперь уж стреляй — не стреляй, если кто неподалеку был, этого голосистого не расслышать не смог бы.

Я вытащил ремингтон из нагрудной кобуры, понимая, что хотя бы одного «языка» надо оставить обязательно.

Темнота им мешала больше, чем мне: они-то возле фонаря дольше крутились. Один катался в снегу и выл, держась за ногу — видать, Звездочка ему ее знатно поломала. Второй, получивший по бубенцам, пытался вдохнуть, но у него пока плохо выходило.

Тот, что со шрамом, предположительно Сизарь, отскочил в сторону, потянувшись рукой в полушубок. Ждать, пока он достанет ствол или нож, я не стал и выстрелил ему в плечо.

Почти сразу со спины услышал, как кто-то быстро приближается, — прыгнул в сторону, одновременно разворачиваясь и нажимая на спуск. Прыгуна отбросило спиной на возок, а меня заволокло дымом второго выстрела.

Оставался минимум один целый. Я юркнул к полозу и попытался на слух определить, где он. Когда мы начинали «тянуть», кажись, он как раз сбрую поправлял.

Услышал взвод курка и шаги. Кто-то обходил возок. Благо Звездочку я успел до этого хлопнуть по крупу, отправив подальше. Не хватало еще ей шальную пулю поймать.

— А ну не балуй, малец, — послышался грубый голос.

Он пытался говорить уверенно, но меня провести не так просто. Я слышал, как тот нервничает. Ну еще бы! Им наверняка казалось, что дело плевое: надо-то в сумерках на тракте впятером скрутить подростка. А оказалось, не все так просто. Подельники его в разных позах отдыхают вокруг, наглядно подтверждая этот факт.

— Все, дядя, сдаюсь, — крикнул я испуганно.

— Вот и молодец, выходи, руки в гору! — приободрился тот.

— Выхожу, не стреляйте, дяденька! — сказал я, сам тем временем крадучись вдоль полоза по низу.

С его стороны меня было не разглядеть. Щель между полозьями и кузовом не просматривалась: и снега хватало, и возок накренился в мою сторону.

Я выстрелил практически снизу вверх, продырявив ему правое плечо.

«И что за любовь у меня к правым плечам», — мелькнуло в голове. — «Сколько их уже за последнее время было». Удобно, конечно: и язык остается, и сопротивление, как правило, в таком виде уже не оказывает. А если нужда будет — и вылечить такого еще вполне реально.

Противник выронил револьвер на землю и повалился на спину. Я быстро поднялся, подскочил и прописал ему в голову носком сапога, надеясь вырубить. Голова неестественно выгнулась с хрустом, и он обмяк на снегу. Похоже перестарался.

Я замер, прислушался, втягивая носом воздух, наполненный дымом и конским потом. Тишину нарушали только подвывания раненых. Живые — и ладно, будет кого поспрошать.

Первым делом собрал все оружие. Пару револьверов поднял со снега, одно ружье и ножи снял с поясов — почти у каждого по ножу, у троих еще и засапожные имелись. Все это ушло в сундук-хранилище.

— Ну что, торговые люди, — сказал я вслух. — По делам, сказывали…? В Ставрополь, значится…?

Сизарь лежал на боку, зажимая простреленное плечо, и сопел. Глаза у него были полны злости и обиды.

— Ты… малец… — прохрипел он. — Ты всех…

— Не, не всех, Сизарь…

Я отступил на пару шагов, прикрылся возком, достал из хранилища керосиновую лампу, чтобы хоть как-то осветить морду со шрамом. Допрашивать, не видя лица пациента, — дело так себе: легко что-нибудь важное упустить.

Сначала прошелся по остальным — ударами рукояти по затылкам вырубил всех, кроме Сизаря. Уже бессознательным, переставшим подвывать дорожным разбойникам связал руки за спинами.

Затем присел на корточки рядом со шрамированным, направив лампу ему в лицо. Достал фляжку с еще теплым сладким чаем, припасенным в дорогу.

«Кстати, это последняя, — отметил я. — Надо на привале наполнить все три. Отлично бодрит. Одну, пожалуй, с кофе сделаю».

«О чем я думаю! Только что из очередной задницы выбрался, а мечтаю о глотке кофе. Видать, мозг так пытается переключиться на нейтральные мысли, чтобы кукушка окончательно не поехала от такого объема стресса. Кажется, что все эти перипетии я прохожу как бы походя. Да ни хрена подобного! Ей-богу, задолбался уже».

— Задолбали, дебилы! А-а-а-а! — я вскочил и проорался, выплеснув в морозный воздух накопившуюся энергию.

Когда опустил голову, увидел ошарашенные глаза Сизаря и чуть было не двинул ему сапогом по роже, но сдержался.

— Ты чего, малец?

— Да достали вы меня уже! Сколько можно! — выдохнул я. — Вы будто почкованием размножаетесь. Хрен поймешь, откуда вы все, уроды, на мою голову лезете! Думаю: ну вот, отдохну чутка, по ярмарке с близкими погуляю. Нет, б… И здесь вам нагадить приспичило, все испортить. Вы чего добиваетесь? — осклабился я.

— Ты… ты чего это? — он, выслушав эту тираду и увидев выражение моего лица, особенно зловещее в свете лампы, попытался отползти назад.

— Стоять, Сизарь! — сказал я уже спокойнее. — Все равно далеко не уползешь, только портки промочишь на снегу без толку. Давай-ка подробно излагай, какого лешего вы тут устроили и кто вас надоумил.

— Федя, — выдавил он. — Федька Кривой. Нынче у Миши Колеса правая рука, вот значится он и велел тебя взять. Живым, сказано было, так что мы тебе шкуру портить и не стали бы, коли сам согласный был с нами прокатиться.

Я хохотнул:

— Веселые вы, урки, ребята. Людей катаете, еще небось и харчи в дорогу на меня запасли, а? — я чуть приподнял ствол, наводя его на голову Сизаря.

— Эй, ты… ты чего! Пальнешь ведь! — снова забил ногами по снегу Сизарь.

Я глянул на него так, что стало ясно — продолжай.

— В Ставрополь Кривой велел тебя привезти, — сказал он зло.

— А там куда?

— А там постоялый двор имеется, его держит Никита Шунько. Из наших он, завязал давно, но иногда помогает. Вот он и должен сказать, куда доставить.

— А где сам Кривой, Колесо и остальные?

— Так они вперед поспешили! Очкастый тот, что деньгу за работу платит, в Ставрополь больно торопился. Вот остальные все с ним: и Колесо, и Кривой, и Оглобля.

— Девушка, что вы похитили, с ними?

— Да-да! Девка с ними там едет! — закивал он так, что казалось, башка сейчас оторвется. Видать, сильно струхнул, на меня глядючи.

— Далеко уже уехали?

— Ну дык, почитай, что мы с утра тута тебя караулим, — замялся он. — Не ведаю, как далеко уехать успели, но из Пятигорска сюда гнали споро. А еще слыхал, что дворянин тот собрался коней на станциях менять. Коли так и станут делать, то до Ставрополя вмиг домчат.

Я задумался, что мне теперь делать. Так и так вставать на ночлег надо. Варнаков этих хорошо бы сдать в околоток, а лучше — в ближайшей станице передать. Да вот только где тот околоток?

А еще, коли я до него доберусь, чую, быстро меня оттуда не выпустят. Взвесив все «за» и «против», решил, что работать придется в режиме цейтнота, а это значит — живых врагов за спиной оставлять не буду. Не до сантиментов сейчас.

Тяжело вздохнув, направил ствол в Сизаря и нажал на спуск. Он открыл было рот, но сказать уже ничего не успел.

Тела всех пятерых дорожных разбойников я погрузил в их же возок с помощью своего сундука. По-другому на эту процедуру ушло бы невероятное количество времени и сил. А так на обыск возка, тщательный варнаков и погрузку ушло минут тридцать.

Натянул сверху тент, Звездочку погладил по шее, привязал рядом, по левую руку от облучка.

— Умница, — прошептал я. — Прикрыла ты меня сегодня, да как знатно копытом супостата отоварила, — протянул ей сухарик и улыбнулся.

Она, чуя похвалу, выпрямилась, встала будто на вытяжку, фыркнула и только потом потянулась за угощением.

— Да у тебя аристократические манеры, Звездочка, — хохотнул я. — Случаем, в предках не было какого-нибудь Маренго или Буцефала?

Проверил ремни, подтянул, где надо, и возок послушно тронулся. Сначала, конечно, пришлось коняшкам напрячься, но выбрались споро, как я и предполагал.

Так я и потянул этот катафалк на колесах по тракту. Оставлять тела на месте не стоит — дорога оживленная. Навряд ли кто будет глубоко копать об обстоятельствах бойни, но коль есть возможность скрыть следы и лишний раз не привлекать внимание, упускать ее не надо.

Я еще раз глянул на небо. Звезды яркие, морозец бодрит, но спина под мокрой от пота рубахой уже начала остывать. На одном адреналине далеко не уедешь.

«Ночлег нужен. И место, где варнаков спрятать».

Ехать до Ставрополя в возке этих дорожных отморозков я не собирался. Надо просто избавиться от него так, чтобы нашли не скоро. Лучше, если минимум через седмицу.

Версты через три глаза зацепились за отворотку налево. Между кустами угадывалась колея — плоховато, но все же. Я решил свернуть. В одну сторону уж этот возок точно пройдет.

Стемнело уже основательно, и разглядеть что-либо впереди было решительно невозможно. Две керосинки, подвешенные на возке, давали видимость не более десяти метров во все стороны.

Минут через двадцать дорога начала петлять и прошла мимо какого-то темного провала. Я осадил лошадей, слез с облучка и, взяв одну лампу, пошел проверять. Похоже, это была балка, причем довольно глубокая, не менее пяти метров, с серьезным обрывом.

Я пробежался вдоль края, пока не добрался до более-менее подходящего для лошадей спуска. Для начала спустился сам, разглядел внизу кусты, какие-то ветки. От ветра защита неплохая, да и склеп варнакам устроить можно добротный.

Поднялся обратно, подкатил возок к самому краю так, чтобы потом самому его столкнуть вниз. Лошадей выпряг и всех троих по очереди спустил в балку.

Сначала поставил палатку и раскочегарил буржуйку, размышляя, далеко ли Миша Колесо укатился с Настей и остальными негодяями. Если Сизарь говорил правду и Шнайдер сможет менять коней на станциях, то догнать их у меня не выйдет при любом раскладе. Я-то точно менять лошадей не смогу. А у того прыщелыги, видать, какой-то сопроводительный документ для этого дела имеется, раз он на это рассчитывает. Иначе обычному путнику без бумаги можно и до вечера своей очереди ждать на такой станции.

Печь затрещала, разгораясь ровно. Пора было заняться телами.

Я закинул сразу двоих в хранилище и пробежался вдоль балки. Нашел в склоне углубление — не яму, скорее карман, будто земля в этом месте просела. Туда и начал укладывать варнаков штабелями.

Пятеро легли плотно, будто тут и были всегда. На другой стороне нашел подходящий пласт грунта, снял его целиком, убрал в хранилище, потом вернулся к варнакам.

«Вот так вот. Надо было вам по-людски жить, а не людей на дороге ловить. Что уж теперь. Понимаю, обстоятельства у людей бывают разные, и на этот путь многие встают не от хорошей жизни, а от безысходности. Но что теперь».

Я не сожалел о своем поступке и повторил бы его, окажись снова в такой ситуации. Но тем не менее это тоже люди, хоть и сбившиеся с пути. Поэтому я прочитал молитву по усопшим:

Владыко Человеколюбче Господи, Исусе Христе, Сыне Божий! Ты, по неизреченной любви Своей к нам, грешным и недостойным рабам Твоим, сияеши солнце Свое на злыя и благая, дождиши на праведныя и неправедныя; Ты, Преблагий, заповедуеши нам любити врагов наших, добро творити ненавидевшим и обидевшим нас…

После этого накрыл тела пластом грунта. Посветил лампой, добавил земли по краям. Получилось ровно: этот карман в балке теперь различить сложно, а когда снегом занесет — и вовсе не видать будет.

Достал фляжку с остатками чая и осушил ее. Ноги гудели от напряжения, будто целый день вагоны разгружал.

Вернулся к палатке и первым делом подошел к лошадям. Звездочка фыркнула, ткнулась мне мордой в плечо и замерла, глядя вопросительно.

— Погоди, милая, все будет… — пробормотал я.

Протер вспотевшую за день спину снегом, потом тряпкой и накинул попону на ночь. Всем троим насыпал овса на расстеленную на снегу мешковину. Были мои запасы, да и в возке нашелся приличный мешок.

«Сам не поешь, а коня покорми» — так, кажись, дед Игнат говаривал.

Они принялись жевать, а я подумал, что завтра оставлю их на тракте. Быстро найдутся охочие люди, подберут. А мне нельзя оставлять лишние зацепки, и уж точно с ними к барышникам идти не след.

В палатке уже было тепло, тянуло слегка дымком. Буржуйка гудела ровно, и от этого мерного звука стало спокойнее.

У меня с собой был приличный глиняный горшок, в который Михалыч в дорогу наложил каши с мясом. Я его, понятное дело, тиснул в хранилище, так что она оставалась теплой. Но все-таки решил чуть подогреть.

С удовольствием поел. Михалыч мяса не пожалел, и кусочки сала попадались — подкрепился знатно.

Глядя на буржуйку, еще раз порадовался такой, казалось бы, простой, но удобной придумке. Мелочь, а как удобно. В прошлой жизни в деревне рос, в казарме жил, в поле мерз, и после списания тоже к себе в деревню вернулся. Не сказать, что я привередлив к бытовым условиям. Но вот простые вещи, создающие минимальный комфорт, люблю.

Хотя бы за экономию времени и сил, а их в любом путешествии тратится ой как немало. Я поел, напился горячего чайку, заодно наполнил им все фляжки — и вспомнил о Хане.

Эх, был бы он сейчас рядом… Слопал бы, как обычно, кусок мяса и сел бы рядом, как часовой. Всю ночь в таких переходах бдит, слушает вокруг, словно сторожевой пес, и будит меня, если чует неладное. А чуйка у него будь здоров.

С лошадьми оно не так. Те, конечно, тревогу подадут, если чужой близко подойдет. Но вот такой связи, как с Ханом, у меня со Звездочкой нет.

Интересно, как там в Пятигорске? Увез ли Аслан девчонок в станицу, нашлись ли подходящие попутчики? Надеюсь, с последним Михалыч подмогнет. Я его хорошо попросил, а он меня ни разу не подводил. Да и Аслан ворон не считает, тем более рядом с ним его любимая — будет хранить как зеницу ока. В этом я уверен.

Расстелил несколько шкур, проверил оба револьвера, положил ремингтон рядом, так чтобы рукой дотянуться легко было. Скинул черкеску, остался в бешмете. Стащил сапоги, поставил их у буржуйки на сушку, ослабил ремень.

Под голову свернул валиком одеяло. Вспомнил, что оно со мной еще с усадьбы Жирновского, ныне покойного. Забрал его трофеем, оно уже не один поход со мной пережило, не подводило.

Лег, накрывшись буркой, и слушал, как потрескивает печка.

Вспомнил дорогу, когда мы двигались к Ставрополю: сперва до Георгиевска, потом дальше станицами по тракту. Сейчас я от Георгиевска отошел в сторону верст на десять, не больше. Вот если бы заночевал там, глядишь, и не дождались бы меня Сизарь с товарищами.

Дальше от Георгиевска до Александрийской, кажись, что-то около семнадцати верст. Завтра я буду там. И если сразу двину к Сухой Падине, придется опять ночевать в поле — до нее точно не успею.

Наверное, стоит попробовать в Александрийской узнать, меняли ли Шнайдер и Мишка Колесо коней. Если меняли, большого смысла гнать, сбивая обычный график движения, нет — все равно не догоню.

А вот если они остановились в Александрийской на ночь, шанс догнать есть. Ладно, это завтра будем посмотреть, как говорят в Одессе. Вообще не факт, что удастся разговорить кого о проезжих. А тратить на поиски информации слишком много времени я себе позволить не могу.

Я еще раз прокрутил в голове завтрашний день и понял, что мне нужно постараться уснуть, чтобы выкроить хотя бы часов пять сна.

Подтянул бурку до подбородка и повернулся на бок, устраиваясь так, чтобы сразу вскочить, если что.

Прислушался к себе. Мозг от перенапряжения и правда устал за эти сумасшедшие сутки.

Я закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. В голове мелькнула Настя — как она смеялась и радовалась на ярмарке, словно маленькая девчонка.

Завтра. Все будет завтра.

Глава 3. Рубль за постой

Проснулся я от фырканья и сразу насторожился. Рука сама легла на рукоять револьвера, лежащего в изголовье. Стараясь не издавать лишних звуков, приподнялся и подполз к выходу. Высунул голову — ничего подозрительного. Вытащил одну шкуру из прохода и вылез, сразу став на мех: с утра ноги мочить не хотелось.

Были предрассветные сумерки. Вроде тихо. Я огляделся по сторонам, прислушался — опасности, слава Богу, не заметил.

Втянул носом свежий февральский воздух и понял, что разбудили меня лошади — проголодались и застоялись за ночь.

Вернулся в палатку, достал кружку, налил горячего чаю из фляжки — еще вчера оставил его в котелке, а на ночь убрал в хранилище. Чай не остыл, и после первых глотков терпкого напитка я начал просыпаться. Кофейку бы сварганить, да уже не хотелось печку разжигать: время уходит, а с каждой минутой моя цель удаляется от меня.

Доел остатки каши с мясом — она, как и чай, была горячей. Энергии сразу прибавилось, да и сон, как ни странно, вышел вполне здоровый. То ли вчера чертовски вымотался, то ли просто молодой организм своё берёт.

Начал сборы. Остывшую печь разобрал, золу притоптал и припорошил снегом. Насыпал овса лошадям и принялся сворачивать палатку. Звездочка чинно жевала, а две лошади Сизаря косились на меня, будто пытались понять, кто я такой и куда подевались их прежние хозяева.

Глянул на склон, по которому вчера спускался, — и у меня челюсть отвисла. В сумерках я его толком не разглядел, а там имелось пара мест, с которых сверзиться вниз — раз плюнуть. Видать, само провидение меня уберегло, когда я несколько раз туда-сюда шлепал под светом керосинки.

Сначала поднял Звездочку. Она только раз скользнула копытом по камням, но взобралась вполне бодро. Двух других вел по очереди, крепко держа за недоуздки, на ходу успокаивал голосом. Наконец выбрались наверх.

Возок Сизаря и его друзей по дорожному разбою так и стоял на самом краю склона. С тракта его не видать, а вот если кто свернет туда же, куда и я вчера, — мимо уже точно не пройдет.

Эх, добротная вещь… Но брать себе никак нельзя. Подошел, ухватился за оглоблю, попробовал сдвинуть возок в балку. Ничего не вышло. Полозья за ночь, видать, прихватило, и все мои усилия оказались бесполезны.

Пришлось включать голову. Я присел впереди, где полозья упирались в наст, и убрал в сундук приличный пласт земли со снегом прямо из-под них.

Потом снова взялся за оглоблю и начал раскачивать транспортное средство. Довольно быстро передняя часть полозьев провалилась в сделанное углубление, возок шевельнулся и, набирая ход, проскользил вниз. Скоро я уже с верхотуры наблюдал, как полозья жалобно треснули от удара и возок завалился на кусты. Жалко, конечно, мог бы еще кому послужить, но что поделать.

Взобрался на Звездочку, взял в правую руку повод двух лошадей Сизаря и двинулся к тракту. Предрассветные сумерки на глазах расступались перед новым днем, наступало 18 февраля 1861 года. Впереди ждала дорога на Ставрополь.

Я двигался по тракту, а он, надо сказать, был оживленным. Эта дорога, как артерия, связывала станицы между собой. По ней ходили груженые купеческие обозы, передвигались путники по своим делам. Пока распутица не наступила, торговцы спешили перебросить на санном ходу побольше товару.

Пока здесь не появится железная дорога, именно гужевой транспорт останется основным.

С лошадками, которые остались со мной после Сизаря, я расстался. Оставил их прямо на тракте, насыпал овса в достатке и, попрощавшись, покинул. Жаль, конечно, хорошие кони, но рисковать в моей ситуации — неоправданная роскошь.

…Я уже давно проехал Александрийскую, Старую Падину, Базовую и сейчас держал путь к Старомарьевской. Оттуда останется один переход до Ставрополя — и наконец это путешествие подойдет к концу. Предположительно 21–22 февраля я уже буду на месте.

Увы, еще в станице Александрийской, куда я добрался на следующий день после стычки с Сизарем и его братией, убедился в правоте его слов: Шнайдер, пользуясь то ли служебным положением в географическом обществе, то ли какой другой протекцией, на всех станциях без промедления менял коней.

Это позволяло им двигаться с максимальной для того времени скоростью. Мы же со Звездочкой в такой гонке участвовать никак не могли. Пришлось смириться и идти своим чередом, надеясь, что за это время Насте не причинят какого-либо вреда.

К полудню я стал присматриваться к местности — пора было подбирать место для дневки. Надо самому поснедать, да и Звездочке роздых дать, накормить как следует. Глаз зацепился за дым впереди, верстах в двух. Решил, что если там подготовленная стоянка, то пристроюсь рядом.

Навстречу протащились сани, где-то в сбруе звякнули бубенчики. И вот я уже мог разглядеть небольшой обоз — две крытые повозки на полозьях и несколько людей у костра, греющих руки.

— Доброго здравия! — крикнул я издали, подъезжая.

Из-за саней выбрался полный бородатый кавказец в темном кафтане. Прищурился — и вдруг расплылся в улыбке.

— О-о! Да это ж Григорий Прохоров! Поздорову, Григорий, поздорову!

Арам Гукасян, тот самый. Я аж проморгался от удивления — ну никак не ожидал встретить его здесь.

— Арам джан! Вот, не поверишь, когда недавно из станицы в Пятигорск ехал, тебя вспоминал. Мы тогда на привал останавливались как раз в том месте, где летом с тобой волков гоняли!

— А, дорогой, кто-то гонял, а кто-то чуть портки не намочил! — расхохотался он. — Ты чего меня в Пятигорске не навещал ни разу за полгода, я же звал тебя, да?

— Извинения просим, дорогой, — развел я руками. — Каюсь, был в Пятигорске за это время не раз, но дела закрутили, да и в станице их полным-полно.

— Давай-ка, Григорий, слезай уже да к очагу нашему ступай, хоть руки погрей. А сейчас мы и горяченького сообразим. Как думаешь, что сегодня у Арама на обед?

Я покрутил рукой в воздухе:

— Неужто шурпа? — улыбнулся я.

— Ах, дорогой! Откуда знаешь? Или нюх у тебя такой, что ты впереди своей Ласточки бежишь, запах шурпы Арама почувствовав?

— Это Звездочка, дорогой. Ласточка в станице осталась, — погладил я свою лошадь.

Арам захохотал:

— Ласточка, Звездочка… Какая разница! — хлопнул ладонями. — Главное, чтоб несла быстрее ветра, куда хозяину надо! Давай-ка, Григорий, к огню. Сейчас кормить тебя стану!

Я поздоровался со всеми. Кое-кого помнил еще с прошлой встречи. Ашот возился у котла, подвешенного над огнем, и снимал пробу. Сурен, как и в прошлый раз, был немногословен: что-то буркнул себе под нос и устроился так, чтобы дорога была на виду. Возчик Николай, которого я тоже узнал, доставал миски, с улыбкой подзадоривая кашевара.

На снегу появились постеленные шкуры.

— Вот, Григорий, — подмигнул Арам. — Дастархан для дорогого гостя. Без этого никак. Кушать нужно правильно, — поднял он указательный палец вверх, — неважно, в дороге ты или в своем доме.

В центре этого импровизированного дастархана начали появляться разные яства: лаваш, овечий сыр, головка чеснока, пара луковиц. Потом — кусок копченого мяса, от которого шел изумительный аромат.

— А где твоя вкуснейшая на всем Кавказе шурпа, дорогой? — не удержался я, усмехнувшись.

— Шурпа… — Арам театрально всплеснул руками. — Молодой ты еще, Григорий, ничего не понимаешь! Любой суп шурпой зовешь? Но сегодня ее не будет. Сегодня у нас хаш.

Он стал разливать горячий, почти кипящий суп по мискам. Над ними клубился пар, а аромат специй расходился по округе. Добрые куски мяса, жирный бульон, чеснок, перец — и еще что-то свое, армянское.

— Кушай, дорогой, — сунул он мне миску. — Дорога длинная, а силы всегда в пути нужны.

— Вот! — довольно сказал он. — А то все «шурпа-шурпа». Хаш — это вещь. Покушаешь — и бегом до Ставрополя добежать сумеешь.

Мы сидели на шкурах и ели вместе. Лошади рядом жевали сено, отдыхая после дороги. Арам, не замолкая, болтал: то про базар, то про цены, то про то, как недавно поругался с одним жуликоватым купчиной в Георгиевске.

— Слушай, Григорий, — вдруг вздохнул он. — Вот скажи мне, почему Бог дает человеку три дочери и ни одного сына?

Я поднял глаза:

— Три?

— Три! — он загнул пальцы, важный. — Шушан, Маро и Анаит. Анаит — красавица, двенадцать лет ей нынче. Глаза — как два уголька. Подрастет — глядишь, тебе в жены отдам!

Я поперхнулся хашем, а Ашот заржал так, что чуть сам миску не уронил.

— Арам джан, — сказал я, вытирая рот рукавом, — я пока женихаться не спешу, рано еще о таком. Да и глядишь, красавица Анаит против будет, — поддержал я шуточный тон.

— Она будет счастлива! — отмахнулся он. — За такого джигита, Григорий, да любая счастлива будет замуж пойти.

Сурен хмыкнул, хлебая хаш, потянулся за лавашом.

Арам отпил из кружки чаю и спросил:

— А у тебя в станице, наверное, тоже родственников много?

Я на секунду замер.

— Матушки нет, — тихо сказал я. — И сестер нет. Варя и Оленька…

Арам медленно перекрестился.

— Набег был летом, непримиримые наш дом сожгли, Арам. Дед Игнат ранен был, но выходили. А маму и сестер не уберегли. Да и не только в нашей семье такое горе — почитай каждый третий дом в Волынской супостаты пожгли.

Арам открыл рот, хотел что-то сказать, но я продолжил:

— А отец… — я сглотнул. — Отца я на тракте похоронил. Тоже этим летом.

И тут вспомнил, как недавно проезжал то место. Нашел крест, торчащий из снега, поправил его, почистил вокруг. Постоял рядом, «рассказал» отцу, что произошло за полгода, прочитал молитву и двинулся дальше.

— Царствие небесное, — наконец произнес он, крестясь. — Всем твоим погибшим родным. Прими искренние соболезнования.

Мы помолчали.

Потом Арам будто встряхнулся:

— Слушай, — сказал он, — в Ставрополе, если помощь какая нужна будет, найдешь на базаре Армена Геворкяна, он там сбруей всякой торгует. Это мой земляк. Он или поможет меня сыскать, или сам подмогнет чем надо, коли скажешь, что ты Арама Гукасяна друг.

— Благодарю, Арам, — выдохнул я. — Коли нужда случится, спрошу.

Мы еще немного посидели, поболтали о разном, и я стал собираться в путь. Поблагодарил гостеприимного армянина — надо было успеть добраться до Старомарьевской, чтобы снова не ночевать в чистом поле.

Попрощался с Арамом, пожал ему руку и двинулся дальше. Хороший он человек. Шумный, суетной, но душевный. Вроде бы второй раз сводит нас судьба, и оба раза он меня принимает как родного. Бывает, встречаются на дороге такие люди, с которыми просто легко и приятно. Вот Арам как раз из таких.

Снова дорога. Снег по обочинам уже не такой, как месяц-два назад: помаленьку отступает, и недалеко то время, когда дорога эта превратится в одно направление. В распутицу такое путешествие будет тем еще испытанием.

Я поправил бурку на плечах и вспомнил, как купец нахваливал ее при покупке: «андийская», по крайней мере он так сказал. Узкие плечи, колоколообразная форма. Признаться, я ни разу не пожалел, что тогда ее взял.

Скорее всего, Шнайдер и Колесо уже в Ставрополе. Интересно, они ждут Сизаря или решат, что я сам к ним заявлюсь? И как там Настя? Надеюсь, эти ублюдки не посмеют поломать девушке жизнь. По уму, трогать ее не должны, по крайней мере пока не получат от меня шашку. Все эти мысли крутятся в голове каждый день, но пока я могу только строить догадки.

Наконец 22 февраля 1861 года, уже под вечер, я добрался до Ставрополя. Сначала на возвышении показалась темная полоска, по мере приближения начали вырисовываться дымки над крышами, редкие огни.

Воздух был сыроватый. Днем все вокруг подтаивало, а ночью, похоже, снова подморозит. Ветер разошелся не на шутку, я сильнее укутался в башлык, чтобы не продрогнуть.

Ставрополь встречал буднично: скрип саней, редкие голоса, фырканье лошадей, запах дыма и навоза. Я подъезжал и чувствовал облегчение от того, что наконец этот путь кончился. Зимние дальние путешествия — то еще испытание.

Но вместе с облегчением пришло и другое: понимание, что теперь придется как следует напрячься, чтобы вытащить Настю из лап этих бармалеев.

В город я въехал уже в густых сумерках. Небо затянули низкие серые тучи. На улицах — снег, в основном серый и черный от грязи. В стороне лаяли собаки, две сварливые бабы орали друг на друга у ворот.

Я проехал мимо, не вмешиваясь в этот бабий крик. Ставрополь готовился к ночи: в окнах становилось больше света, где-то затворяли ставни.

Мне нужен был постоялый двор, лучше на окраине, — вот его поисками я и занялся сразу. Один, стоявший прямо на въезде, я пропустил: там, скорей всего, слишком оживленно. А дела в этом городе мне, похоже, предстоят такие, что лишнее внимание ни к чему.

Плохо то, что у Шнайдера или у тех, кто за ним стоит, в городе, скорее всего, все схвачено. Если на постоялом дворе остановится приметный казачонок, слухи разойдутся в два счета. По крайней мере, я бы организовал именно так. Но другого выхода особо нет.

Из знакомых здесь только Афанасьев. Не попрусь же я к нему в съемный дом на ночь глядя. К тому же не уверен, что он одобрит мои методы работы. Хотя завтра встретиться с ним постараться надо. Все же Андрей Павлович не чужой человек и с понятием — думаю, поможет.

Покачиваясь в седле Звездочки, я заехал на какую-то темную улицу, совсем не освещенную. Решив, что тут уж точно не найду постоялого двора, стал разворачиваться обратно — и чуть не наехал на женщину с мальчиком.

Мальчишке было лет десять-двенадцать, стоял рядом с мамкой и уставился на меня большими глазами.

— Доброй ночи, сударыня. Прошения просим, — извинился я. — Постоялый двор ищу, да заплутал чутка. Не подскажете, где тут имеется?

— Доброй, доброй, — отозвалась она. — Где вы его сейчас найдете-то, молодой человек. На нашей стороне и нету, это вам на другую надо, у торговой он.

— Эх, не свезло, — вздохнул я.

Женщина посмотрела на меня, о чем-то подумала и добавила:

— А хотите, я вам угол сдам? Дом у нас небольшой, но разместимся. Вам надолго?

— Ну, даже не знаю, неудобно как-то, — пожал я плечами. — Мне, думаю, на одну седмицу примерно, а там до дому двину.

— На седмицу… — женщина вздохнула, будто что-то прикинула в уме. — Ну и ладно. Угол найдем, если вы, мил человек, не привередливый. Живем по-простому, не богато, много не попрошу.

Она посмотрела на меня в ожидании. В голосе и взгляде читалась надежда — видно, с деньгами туго, вот и решила она немного поправить хозяйство. А для меня, признаться, этот вариант и правда был лучше любого постоялого двора: позволит раствориться в городе, насколько вообще это возможно.

Мальчишка молчал, глядел исподлобья.

— Добре, хозяйка, — улыбнулся я. — Мне бы переночевать, а дел завтра по горло, — сказал я, слезая с коня.

Пятую точку за день я отсидел знатно, да и ехать до их дома в седле, пока мать с ребенком месят снежную кашу по дороге, показалось не по-людски.

Она чуть приблизилась, понизила голос:

— Я Дарья Ефимовна. Вдова солдатская. Муж мой с Крымской войны не воротился… — быстро, привычно перекрестилась. — А это Федя, сынок мой.

Федя дернул плечом.

— Григорий Прохоров, — представился я. — Из станицы Волынская, что за Пятигорском.

— Ой, да ты издалека, мил человек!

— Звездочку мою будет куда пристроить? — спросил я, погладив лошадь.

Она кивнула в темноту:

— У меня дворик малый, но сарайчик есть. Разместим твою лошадку. Только соседи злые, так что не балуй. А то начнут языком чесать — потом беды не оберешься.

— Добре, веди, Дарья Ефимовна, — сказал я.

— Пошли, Григорий.

Дом у нее оказался совсем рядом, дошли минут за десять. В потемках толком не разглядишь, но я приметил низкий забор, дровяной сарай и сам домик — небольшой, саманный, побеленный, с темными окнами, сейчас прикрытыми ставнями.

Дарья Ефимовна показала, как завести Звездочку. В сарае и вправду места хватало только для нее. Но если снова повалит снег, лошадь будет под крышей — и то хлеб. Я обиходил Звездочку, насыпал овса, накинул попону.

Она фыркнула, ткнулась мне в рукав.

— Дошли, девка, — шепнул я. — Ты молодчина, любо прокатила меня в даль такую.

Федя метнулся, открыл дверь, пропустил мать в сени и вернулся ко мне. Стоял рядом, внимательно глядя на все мои действия.

— Добре, Федор, я управился. Веди в дом.

— Ну, пойдемте, — мальчишка развернулся к хате.

В доме было бедно, но чисто. Я вошел с керосиновой лампой, которую зажег еще в сарае — без нее нормально обиходить лошадь не вышло бы. Повернувшись к красному углу с иконами и лампадкой, я перекрестился.

На небольшом столе стояла какая-то масляная лампа с почерневшим от копоти стеклом. С моей керосинкой стало куда светлее, Федя заулыбался и попросил ее показать поближе. Я разглядел беленую печь, деревянный пол, тщательно выскобленный. Пахло теплым дымом, луком и каким-то варевом. Я понемногу отогревался после дневного перехода.

— Спать, Григорий, будешь вон там, — Дарья Ефимовна отдернула занавеску. — Топчан старый, не обессудь. Зато тут и окошко свое, во двор выходит.

Я отметил это как плюс — на случай, если придется незаметно уходить. Правда, шумом хозяев разбудить можно, так что надо будет все взвесить.

— Добре, Дарья Ефимовна. Сколько за постой за седмицу возьмешь? — спросил я.

Она немного помялась, прикидывая цену.

— Да… по пять копеек за ночь, — выговорила наконец. — Коли на седмицу, то…

— Добре, — перебил я и достал серебряную монету. — Вот рубль за постой, ну и к столу что прикупить.

Она ахнула, будто я ей золотой червонец сунул.

— Да ты что ж… Господи…

— Бери, Дарья Ефимовна, — сказал я. — Не отказывайся.

Она взяла монету, спрятала в узелок и кивнула:

— Благодарствую, — слегка склонила голову. — Садись за стол. Я сейчас повечерять чего соображу.

Федя все это время молчал, но теперь подошел ближе, разглядывая мой кинжал на поясе. Рука его непроизвольно потянулась.

— Не трогай, — сказал я спокойно. — Коли поглядеть хочется — спроси сначала. А вот так никогда к оружию не тянись, Федя. Добром такое любопытство не кончается.

Он сразу отдернул руку и покраснел. Дарья Ефимовна поставила на стол чугунок и три миски. Еда простая: картошка, тушеная капуста, кусок черного хлеба.

Я глянул на чугунок и невольно сглотнул. После долгой дороги даже такая простая еда казалась царской. Она разложила по мискам капусту, сверху выложила по две картофелины, хлеб разделила на три части — себе отодвинула самую маленькую.

— Ешь, — строго сказала она сыну. — Не зыркай по сторонам.

Федя кивнул, но глаза все равно бегали — то на мой пояс, то на лампу. Я подошел к переметной суме, достал из хранилища узелок и сделал вид, что вынимаю его оттуда. Развернул — и на столе добавился кусок копченого мяса, что Арам мне в дорогу всучил, кружок сыра оттуда же, сухари, мешочек с сушеными яблоками и орехами.

У Феди рот приоткрылся.

— Вот это да… — выдохнул он.

— Тише ты, — оборвала его Дарья Ефимовна и сама чуть покраснела. — Не позорься перед гостем.

— Да что тут позориться, — сказал я и подвинул к мальчишке яблоки. — Кушай, Федя, не стесняйся.

Я нарезал мясо и сыр, и мы принялись ужинать.

— Вкусно? — спросил я у мальчишки, который с большим удовольствием жевал копченое мясо.

— Угу, очень! — ответил он с улыбкой.

Дарья Ефимовна ела не спеша.

Я уже понял, что живут они почти впроголодь, и мясо на столе бывает нечасто.

— Благодарствую тебя, Григорий, — сказала она, когда миски опустели. — За угощение…

— Это тебе спасибо, Дарья Ефимовна. Очень выручила. А то, глядишь, где бы я в такую темень постой нашел. Да и не люблю я постоялые дворы, признаться. Мне вот так, — я обвел взглядом скромное убранство, — лучше.

— Спаси Христос, Григорий, — кивнула она и перекрестилась.

Я поднялся, задвинул лавку и вышел во двор, подсвечивая тропку керосинкой. Проверил Звездочку: потрепал по шее, подсыпал овса, поправил попону.

— Отдыхай, — сказал тихо.

Вернулся в дом. Дарья Ефимовна уже убрала со стола. Федя зевал, но все равно ждал меня, будто боялся пропустить что-то важное.

— Давай спать, Федор, — сказал я ему. — Утро вечера мудренее.

Он посмотрел на меня серьезно, будто хотел что-то спросить, но передумал.

Федя быстро кивнул. Дарья Ефимовна тоже будто собиралась о чем-то спросить, но сдержалась.

Лежал я на топчане под буркой, и потихоньку напряжение от дороги отпускало. Длинный путь из Пятигорска позади — спасибо тебе, Господи.

Но полностью расслабиться не выйдет. Теперь начинается самое сложное. Уже завтра надо будет начать поиски Насти, постараться встретиться со штабс-капитаном Афанасьевым, если он сейчас в городе.

А дальше — как карта ляжет. Главное, голову держать на плечах и не вляпаться куда еще шибче. Я нащупал рукоять револьвера под соломенным матрасом.

В доме было тихо.

Дарья Ефимовна с Федей давно улеглись, даже дыхания не слышно.

Я уже почти провалился в сон, когда снаружи, во дворе, уловил, как Звездочка коротко фыркнула. Прислушавшись, различил характерный шорох и звук приближающихся к дому шагов. Наст не позволил ночным гостям подойти беззвучно.

Глава 4. Скоро за ним придут

— Дарья! — раздался за дверью мужской бас, по ощущениям не вполне трезвого человека.

В дверь сразу забарабанили.

— Открывай, кому сказано! Долго мне мерзнуть здеся!

Дарья Ефимовна зашуршала в своем углу и вскочила. Я уже был на ногах, натягивая штаны. Федя приподнялся на локтях, глаза округлил.

Я вбил ноги в сапоги и глянул на хозяйку.

— Тихо… — шепнула Дарья, губы у нее дрожали. — Это… это Егор.

Она сглотнула, испуганно.

— Приказчик он, в хлебной лавке служит. Мужа моего знал… Пока Павел жив был — и близко б не посмел сюда явиться.

В дверь вновь ударили, сильнее.

— Дарья! Я ж знаю, ты дома! Открывай!

— Я ему должна… — Дарья покраснела даже в полумраке. — Полтора рубля… Он мукой выручал, да деньгами разок подмогнул. А теперь как напьется — лезет. Говорит: отдашь не деньгами, так… — она не договорила, опустив глаза. — И еще бахвалится, мол, городовой ему свояком приходится, что и пикнуть не посмеешь.

Я надел бешмет и черкеску, затянул ремень.

— Ты, Дарья Ефимовна, дверь не открывай, обожди, — сказал я тихо. — Я сам схожу с ним погуторю, а ты вон за Федькой следи.

Дарья испуганно кивнула.

Я подошел к двери, отодвинул засов и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы самому выйти.

На пороге стоял здоровенный детина — плечистый, красномордый. Шапка сбита на затылок, ворот расстегнут, от него разило хмельным и чем-то животным.

— О! — он ухмыльнулся, увидев меня. — А это кто еще? Дарья, ты че, щенка себе завела?

Я промолчал.

Егор шагнул ближе и сразу потянулся рукой к двери, собираясь протиснуться внутрь, оттолкнув меня.

— А ну иди-ка ты в сторону, малец…

И без раздумий широко замахнулся. Я отступил на шаг назад и влево, уходя с линии удара. Кулак просвистел мимо, я даже движение воздуха щекой почувствовал.

Егор провалился вперед, корпус открылся. Я пригнулся и сходу пробил «двойку»: левой — в солнечное сплетение, правой — коротко в печень.

Егор сразу сдулся. Сначала глаза вылезли из орбит, потом он начал складываться пополам и ловить воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Тихо, — сказал я ему в ухо. — Начнешь орать — будет худо.

Одной рукой я удерживал его за ворот, второй достал кинжал и прижал клинок к его щеке так, чтобы кончик был у самой глазницы.

— Понял ли, булочник?

Он закивал, хватая ртом воздух.

— Сколько она тебе должна? — спросил я спокойно.

Егор попытался выпрямиться, но снова закашлялся.

— Пол… полтора… — выдавил он наконец, и злость в нем будто куда-то делась. — Полтора рубля… Дарья… обещала…

— Все, — сказал я. — Не должна более.

Я вытянул из кармана полтора рубля и сунул ему в ладонь.

— Вот, держи. Возвращает она тебе долг.

Егор моргнул, переводя взгляд то на деньги, то на меня.

— И дальше слушай внимательно, — продолжил я.

Лезвие оставалось прижатым к щеке, кончик — у глазницы. Одно неловкое движение — и глаза как не бывало.

— Дорогу к этому дому ты, болезный, забыл. Совсем забыл. Кивни, коли понял.

Егор застыл, только ноздри подергивались. Потом аккуратно помотал головой, стараясь не насадиться на клинок.

— Ежели язык распускать начнешь, побежишь к свояку своему жалобу строчить — пеняй на себя. Тебя в таком случае спасет только бегство из Ставрополя, да и с Кавказа вообще. Например, на Урал, — я оскалился. — Любишь уральские горы, Егорка?

— Я забыл… все забыл… дорогу сюда забыл, — зачастил тот.

— Вот и добре. Ты сюда сегодня не приходил, и про дорожку эту навсегда забудь. Коли с Дарьей Ефимовной что случится — я тебя искать стану. Крепко искать.

Я наклонился еще чуть ближе.

— Ну а коли найду — спрошу с тебя по полной. Понял ли?

Егор закивал, как болванчик.

— Понял… понял… не скажу никому…

Я убрал кинжал в ножны и слегка подтолкнул его к калитке.

— Иди домой, Егор. Спасть уже пора, негоже по ночам шарохаться.

Он поплелся, шатаясь, и только у ворот оглянулся. В глазах страха было куда больше, чем злости. Надеюсь, мое внушение сработало.

Я подождал, пока шаги растворятся в ночи, и вернулся в дом. Дарья стояла у стены, бледная, Федя рядом сжимал в руке какую-то палку.

— Все, — сказал я. — Не должна ты, Дарья Ефимовна, этому нелюдю более. И соваться больше не должен. А ежели посмеет — в Ставрополе я не в последний раз… — зевнул. — Закрывай дверь и давайте уж спать.

Дарья быстро закивала.

— Спаси Христос… — прошептала она. На глазах блеснула слеза, в свете масляной лампы хорошо заметная.

Я сел на край топчана и стал снимать одежду. Аккуратно сложил ее на лавку, стянул сапоги. Замахался после дороги, а тут еще и эта ночная возня. Револьвер положил под изголовье и лег, стараясь ни о чем не думать.

***

Проснулся я с рассветом. В доме было тихо, только печка потрескивала да возле нее возилась Дарья Ефимовна. Федя еще сопел носом.

Я прислушался. Никаких шагов, никакого пьяного бормотания за дверью. Похоже, Егорка и правда вразумился и больше не наведывался.

Одевшись по-быстрому, вышел во двор. От утреннего морозца изо рта шел пар.

— Ну-ну, не фыркай мне тут, — погладил я Звездочку по шее.

Подсыпал ей овса, протер сухой тряпкой спину, вернул попону на место, глянул копыта — к ковалю надо будет сходить, перед обратной дорогой обязательно перековать. Поставил ведро воды и чуть подсолил. Вообще старался давать соли грамм по тридцать-пятьдесят в день — нужная добавка, без нее лошадке тяжко, особенно в походе или при полевой работе.

В доме Дарья Ефимовна хлопотала у печи, Федя уже тоже вскочил и крутился рядом. Лицо у хозяйки усталое, но глаза не такие испуганные, как ночью.

— Доброе утро, Григорий, — сказала она тихо.

— Доброе, — ответил я. — Как Федя, выспался?

— Угу, — пробормотал мальчишка, улыбнувшись.

— Сколько годков тебе стукнуло?

— Дык одиннадцать ужо! — подбоченился малец.

По факту у нас разница в два с небольшим года, но постоянные тренировки, которыми я себя изнуряю, да хорошее питание дают о себе знать. Со стороны и вправду кажется, что я старше минимум на четыре-пять лет.

— Ночью… ты уж прости. Позор-то какой, — вздохнула Дарья, подбирая слова.

— Никакой не позор, — отрезал я. — Бывает. А то, что Егор этот бедой вашей пользоваться решил, так на таких тоже управа найдется. Думается, угомонится теперь. А коли вернется — ты ему скажи, что я его найду непременно. Он хоть и лоб здоровый, да только торгаш по натуре. Когда дело до серьезного доходит, такие на попятную всегда идут. Не воин он, Дарья.

Я увидел на столе миску с остатками вчерашней капусты и хлеб. Доел, не привередничая, запил чаем, который достал из своих запасов, и собрался по своим делам, не посвящая хозяйку в детали.

Светиться мне нельзя, поэтому оделся в неприметную одежду. Натянул тот самый короткий кожушок и шапку, в которых в Пятигорске ходил. Если выпрусь на улицу в казачьей справе, да еще при оружии, срисуют меня, думается, быстро. Слишком приметно. Подростков с револьверами на поясе тут не каждый день увидишь, а тыкать каждого городового носом в бумагу от губернатора себе дороже.

А если учесть, что у Шнайдера связи могут быть не только среди чиновников, но и среди всякой швали, тем паче светиться нельзя.

Я вышел за калитку и почти сразу растворился на улице среди прохожих. Уже потеплело, да так стремительно, что, похоже, скоро под ногами захлюпает, несмотря на ночные заморозки. Дым из труб тянулся низко, пахло навозом и выпечкой из хлебной лавки, мимо которой я прошагал.

Ставрополь просыпался, а я шел спокойно, особо не пялясь по сторонам. На перекрестке зевал городовой, подбоченившись. Глянул на меня мельком и отвернулся.

«Улица Тараевская. Дом 4. Приходи один…»

Именно этот адрес был выведен аккуратным почерком в записке и оставлен на столе в доме Пятигорска, который я навестил. Еще вчера вечером решил, что сначала схожу туда на разведку. Надо присмотреться, понять, где входы-выходы, кто на стреме стоит, если вообще стоит.

Но по дороге план чуть изменился. Шнайдер с головой дружит, да и Мишка Колесо не лаптем щи хлебает — сумел ведь от атамана Клюева уйти и провернуть замятню на Пятигорской ярмарке. Думается, они вполне могли просчитать мой ход, раз уже угадали с Настей.

Попробую для начала с Андреем Павловичем все обсудить, он тут, поди, все знает. Сколько уж службу несет — глядишь, подскажет, как лучше все устроить.

Штабс-капитан Афанасьев головой думать умел, а еще у него был не слабый ресурс, который при необходимости можно подключить.

Я помнил, где он снимает дом. Тихое место на окраине. Мы туда в прошлом году с Яковом Березиным ездили — тогда еще тепло было, начало сентября, кажется. Сейчас тот же городской пейзаж выглядел куда мрачнее.

Прошел по многолюдной улице, видать, одной из центральных: лавки, вывески на разный лад, шум, гам. Но город не особо велик, и вскоре я уже шагал по тихой улочке среди домов попроще.

Вышел к знакомому месту и замедлил шаг. Беленый одноэтажный дом стоял, как и прежде. Забор не новый, но аккуратный, починки не требует. За ним угадывался маленький садик — яблони с голыми ветками. Сбоку приткнулась конюшня.

Я остановился, огляделся. Свежих следов у ворот почти не видно — ни от саней, ни от лошадей. Постучал костяшками в калитку.

Подождал.

Еще раз долбанул — уже понастойчивее.

За забором зашуршало, послышались шаги. Калитка приоткрылась ровно на ладонь, в щели показалось лицо.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Мне Андрей Павлович надобен, — ответил я тихо. — Я по делу.

Калитка приоткрылась шире. На пороге стояла Марья — та самая, что нас в дом провожала. Лет сорока, в чистом переднике, платок аккуратно повязан на голове.

Она прищурилась, всмотрелась в меня, и лицо у нее дрогнуло.

— Господи… казачонок, — выдохнула она. — Ты ж… Прохоров?

Я кивнул.

— Он дома?

Марья вздохнула.

— Нету его, — сказала она. — Уехал.

— Куда уехал?

— Дак в Пятигорск, — ответила Марья и чуть понизила голос. — По службе. Два дня уж как. Разминулись вы малехо.

Я застыл, переваривая. Если два дня, значит, разминулись мы буквально на тракте. Но встречных путников было много, и пойди знай, в каком из экипажей знакомец мой ехал. Это только случайно, как с Арамом, можно пересечься на стоянке.

— Сказал, когда вернется? — спросил я.

Марья качнула головой.

— Сказывал: «ненадолго». А там кто ж его знает… Андрей Павлович на службе, а у них по-всякому повернуться может.

Она помолчала и добавила:

— Да и вещей с собой мало брал, значит, надолго не планировал.

Я задумался: «Ни совета, ни поддержки по этой линии теперь не дождаться, а это худо, конечно. Но имеем, что имеем — хоть плачь, хоть танцуй, хоть матерись, ничего не поменяется».

— Марья, — сказал я, — если Андрей Павлович вернется, скажите ему, что Григорий Прохоров заходил. Я когда уезжать соберусь, тоже зайду справиться. А если дольше седмицы пробуду, то и раньше объявлюсь. Он, по всему видать, не ранее появиться должен.

— Скажу, — кивнула она. — А ты… может, хоть покормить тебя, Григорий? А то не по-людски как-то выходит встречаю. Мне про тебя Андрей Павлович много сказывал.

— Благодарю, Марья, я не голоден. А вот со временем и вправду беда. Жаль, что не свиделись с Андреем Палычем, но что уж поделать, — развел я руками. — Судьба.

Мы распрощались, я развернулся и пошел в сторону интересующего меня дома, чувствуя неприятный осадок. Все-таки когда плечо боевого товарища рядом — намного легче. Да и вообще какая-то человеческая привязанность к Афанасьеву у меня образовалась, просто поговорить хотелось.

А теперь придется выкарабкиваться из этой истории в одиночку.

По крайней мере у меня две зацепки имеется: дом на Тараевской и хозяин постоялого двора, бывший варнак, Никита Шунько. На последнего вообще можно попробовать надавить как следует. Но сначала — разведка.

Я свернул на шумную улицу и растворился среди прохожих в своем неприметном кожушке. Сбавил шаг, будто задумавшись, и краем глаза периодически проверялся на слежку. Никого явного не замечал, но чуйка, которая меня обычно не подводит, намекала: надо быть на чеку.

Я остановился у забора, будто поправляю ремень. Постоял, дал пройти дородной барышне. И увидел, как саженях в тридцати дальше по улице точно так же остановился мужичок в потертой шубейке. Стоит, смотрит в сторону, взгляд вроде бы мимо меня.

Случайность? Может быть.

А может, это варнаки Мишки Колеса или местные по заданию Шнайдера, успевшие где-то меня срисовать. По идее о нашей связи с Афанасьевым им могли доложить, и те вполне в силах поставить своего человека как раз возле его дома.

Я двинулся дальше, особо не ускоряясь.

Теперь шел уже внимательнее. По тому, как соглядатай держался на одном расстоянии, вывод напрашивался сам: не случайность. А раз есть хвост — его надо снимать. Лучше тихо. Ну и, по возможности, узнать, кто такой умный.

Я прошел еще с десяток дворов, высматривая место поглуше. Нужен закуток, где крик не услышат, а если и услышат, то внимания не обратят: мало ли кто там кому морду бьет.

Наконец увидел узкий проезд между высоким забором и сараем. Снег там был вытоптан, попахивало мокрой соломой и, похоже, прохожие туда нужду справлять ходили.

Самое то. Я прошел мимо, будто не заметил. Еще шагов двадцать — и свернул за угол, спрятавшись за поленницу дров. Здесь уже достал свой ремингтон из хранилища.

Тот самый «живчик» показался на повороте: плечи сгорблены, шубейка потертая, шапка натянута на брови. Шел не торопясь, но взглядом шарил вокруг, движения были резкие, что-то не вязались с образом забитого горожанина.

Как только он сунулся в проезд, я вышел из-за угла. Левой рукой схватил его за ворот, дернул назад, а правой упер ствол в затылок.

— Тсс, — выдохнул я ему в ухо. — Дернешься — дырку в башке заработаешь. На колени. Быстро.

С этими словами я еще сильнее надавил стволом на затылок. У многих от такого вся уверенность выветривается. Он сразу начал оседать на колени.

— Ты… ты че, парень… — забормотал он неприятным голосом.

От него тянуло дешевым табаком и застарелым перегаром.

— Руки на затылок, коленями подползай к стене и лицом в камень упрись, — сказал я. — И ни звука лишнего.

Он послушался. Пальцы дрожали так, что было видно даже в этом сумраке. Я на секунду прислушался — улица в нескольких метрах жила своей жизнью: проехали сани, где-то хлопнула дверь.

— Кто таков? Кто тебя за мной ходить приставил? — спросил я.

— Никто… я… я по делам… — попробовал он.

Я сильнее прижал ствол. Холодный металл уперся в кость, мужик попытался вдавить лицо в кирпич и замер.

— Не бреши, — спокойно сказал я. — У тебя сейчас выбор простой: либо говоришь, либо я тебя тут остывать оставлю.

Он сглотнул.

— Меня… меня Шнырем кличут… — выдавил наконец. — Я… я только гляжу…

— На кого глядишь?

— На дом… штабс-капитана Афанасьева… — он зажмурился. — Сказали: кто явится — пасти. И, если выйдет… взять.

Вот оно.

Я чуть отстранил револьвер, но не убрал.

— Кто велел?

Он помялся.

— Наш главный… Микола Сыч… — прошептал. — А я кто… я мелочь, сказано — делаю.

Черт возьми, догадки мои подтвердились: меня в очередной раз просчитали. Просто ждали мальца возле дома Андрея Палыча — и ждали не кого угодно, а именно меня. Вариантов тут немного.

— Куда взять-то? — спросил я.

— К Никите… на двор… — заторопился он, будто надеялся, что, если все выложит, я его отпущу. — На постоялый. Там скажут, чего делать… А я только хвостом ходить… чес слово!

— Ты один за мной ходишь?

Он дернулся.

— Н-нет! — выпалил. — Не один… Сзади еще… Дубина идет… он здоровый… он если что хомутать тебя должон. Я только глядеть поставлен, а он…

Шнырь почти захныкал, голос сорвался.

Я выругался про себя. Шайтан бы побрал этих варнаков. Думать было некогда. Я сместился чуть в сторону и ударил рукоятью револьвера по голове соглядатая. Шнырь всхлипнул и обмяк.

Я подхватил его за шиворот и потащил вглубь, в тень за поленницу. Уложил на бок, проверил дыхание. Сам встал так же, как стоял, когда ждал его — в тени, сбоку.

Тяжелые шаги человека, который ни от кого не прячется, а идет уверенно, услышал меньше, чем через минуту.

— Шнырь! — рявкнули снаружи. — Эй, Шнырь, куда запропал?!

Сомнений не было, пришел подельник.

Шаги приблизились, и в проеме показалась широченная спина. Это, видать, и есть «силовая поддержка». Здоровенный бугай, с широкими плечами, в полушубке с двумя большими заплатами, в шапке, надвинутой на лоб.

Он остановился, огляделся, явно не ожидая, что Шнырь исчезнет бесследно.

— Шнырь, мать твою… — пробормотал он и сделал шаг дальше.

Я беззвучно выскользнул сзади и со всей силы попытался приложить его рукоятью револьвера по оголенному затылку. Пришлось почти подпрыгнуть — очень уж высок был варнак.

Видно, из-за роста удар я смазал, он пришелся больше по его здоровой шее.

Бугай взвыл и мгновенно развернулся, сразу же отмахнувшись рукой, как лопатой. Удар прилетел в грудь и плечо разом, меня оторвало от земли и швырнуло спиной в стену. Воздух выбило из легких.

Я сполз по стене вниз, пытаясь вдохнуть. Ребра заныли так, что хотелось заорать. Лишь бы не сломал ничего этот урод.

Я еще только пытался продохнуть, а эта образина уже тянула ко мне свои ручищи. Он шагнул ближе, заслонив свет, от него пахнуло потом.

— Ну, щенок… — прошипел он.

Первой мыслью было — убрать его в свой сундук, и концы в воду.

Потом всплыло в голове, что Шнырь мне уже выдал про Никиту Шунько и постоялый двор. Именно туда они должны меня отвезти. А я и так собирался. Но коли с оказией доставят — тоже вариант.

Шашки при мне нет. Значит, сходу резать меня не станут — нужен я им живым, иначе зачем вообще хватать.

Я зажмурился и сделал вид, что отключаюсь.

Дубина присел рядом и грубо схватил меня за ворот.

— Живой? — пробасил он и ладонью хлопнул по щеке.

Я приоткрыл глаза, только чуть вдохнул, чтобы он не сомневался.

— Эй, Шнырь! — гаркнул он. — Вылазь, глянь, что с ним!

Тишина.

Дубина нахмурился, огляделся и сделал пару шагов вглубь проезда. Я, слегка приоткрыв глаза, видел, как он наклонился к поленнице и вытащил оттуда моего соглядатая за ногу.

Шнырь застонал.

— Ах ты ж… — Дубина встряхнул подельника, подняв на ноги. — Очухивайся, паскуда!

Шнырь закашлялся:

— Он… он меня… чем-то…

— Вижу, — рыкнул Дубина. — А пистоль-то его где?

Найти ремингтон им так и не удалось — он уже давно был в моем хранилище.

Меня взяли под мышки и потащили из проезда. Шнырь метнулся и притащил какие-то худо сколоченные саночки, куда меня и погрузили, как дрова. Ребра саднило, но я виду не подавал.

Шнырь накинул сверху старый тулуп.

— Свяжи ему руки, — приказал Дубина.

Тот ловко, видно, не в первый раз, крепко стянул мне кисти.

— Глянь, ножа нет ли, — сказал Дубина. — И шашка… Сыч говорил, у мальца шашка с каким-то клеймом.

— Нету, — буркнул Шнырь. — Ни шашки, ни ножа.

— Значит, расскажет, где схоронил, — хмыкнул Дубина. — Никита уж поспрошает.

Саночки дернули, и меня поволокло по снегу. По дороге они болтали мало. Я видел, как варнаки озираются по сторонам, замедляясь, если попадались городовые.

Шли в основном тихими дворами, где двое мужиков с санками особого внимания не привлекали. Наконец санки остановились.

— Приехали, — сказал Дубина.

Я услышал, как открыли ворота и шаги рядом.

— Никита! — гаркнул Дубина. — Эй, хозяин! Глянь, кого тебе приволокли!

— Чего орешь, как на пожаре… Тащи сюда.

Меня потащили под руки, ноги волочились по грязному снегу. Втянули в какое-то душное помещение. Натоплено знатно, но запахи от кухни были такие, что аппетит у меня бы точно отбило, будь он.

— Вот, — Дубина бросил меня на лавку. — Возле дома Афанасьева вертелся. По описанию на того казачка походит. С пистолем был.

— Был да сплыл, — вставил Шнырь, потирая затылок. — Он меня им и приложил, гаденыш…

— Молчи, — оборвал его спокойный голос.

Шаги приблизились. Я почувствовал, как надо мной склонились. Нос уловил запах табака и какого-то мыла — неожиданно приличного для такого места.

Пальцы ухватили за подбородок и повернули голову.

— Глаза открой, казачонок, — тихо сказал Никита Шунько. — Не прикидывайся.

Я продолжал лежать бревном.

Он повертел мою голову и хмыкнул.

— Ну, как хочешь. Тогда поговорим по-другому… Дубина, унесите его в чулан. Ноги тоже свяжите, и воды рядом поставьте в бадейке. Скоро придут за ним, ща отправлю Лысого.

— А шашку с клеймом ты все равно отдашь, — добавил он, уже отходя. — Теперича точно отдашь.

А я продолжал изображать мешок с овсом, даже когда Дубина долбанул меня головой о косяк двери — виду не подал, стерпел. Все это время в голове я прорабатывал план, который должен был привести меня к Насте.

Глава 5. Уходим, не оборачиваясь

Как только дверь за Дубиной закрылась и чулан погрузился в кромешную тьму, я начал действовать.

Первым делом убрал путы с рук и ног в свое хранилище. Если здесь и вправду скоро могут появиться люди Шнайдера или он сам, тянуть никак нельзя.

Я замер, прижавшись спиной к стене. В чулане пахло отсыревшими досками и подгнившей картошкой. В ребрах отзывалось при каждом движении и глубоком вдохе.

За дверью сперва различил два голоса. Один, похоже, принадлежал Шунько, второй — бас Дубины.

Потом к ним добавился третий — шепелявый, торопливый.

— …Лысый, давай дуй к Сычу, — сказал Шунько. — Пусть уже Мыкола решает с тем дворянчиком, а то потом на нас всех собак спустит, коли я не так договорюсь об оплате этого дела.

— А казачка-то… — пробасил Дубина.

— В чулане пусть посидит, — отрезал Шунько. — Пока про шашку у него не вызнали, живой нужен. Немец без шашки и платить не станет, так Сыч говаривал.

Лысый что-то буркнул в ответ, шаги прошаркали мимо чулана, хлопнула дверь.

Я едва заметно выдохнул. Выходит, у них тут своя грызня. Шунько ходит под ставропольским авторитетом Сычом, а Шнайдер, как я понял, заказал им меня найти и расколоть.

Я подошел к двери и слегка толкнул ее. Дубина запер снаружи. Между косяком и полотном оставалась щель, и я нашел в просвет щеколду.

Это был крючок из железного прутка, достал нож с тонким лезвием — трофей, даже и не вспомню уже, от кого достался. Поддел крючок, осторожно скинул.

Металл все же тихо звякнул, я прислушался. Почти сразу кто-то хмыкнул, но разговор варнаков за стеной продолжился.

Аккуратно приоткрыл дверь — на удивление без скрипа. В левую руку лег мой ремингтон, в правую — кинжал. Я шагнул в небольшой коридор.

Тут было не так темно: из-под двери в его конце тянулась полоска света. Я старался ступать так, чтобы доски не выдали меня скрипом.

Теперь голосов было только два — Лысый, похоже, рванул выполнять поручение. Я прижался к косяку и аккуратно заглянул в щель.

Дубина стоял ко мне спиной, чуть боком, чесал затылок. Напротив его — Шунько: низкорослый, крепкий, жилистый, в чистой рубахе, с прищуром купца.

В этот раз рисковать и пробовать вырубить восьмипудового Дубину не стал. Я уже пробовал один раз — хорош экспериментов.

Тихо отворил дверь и двумя быстрыми шагами оказался за спиной громилы. Левой рукой коснулся его плеча. Тот дернулся, но повернуться не успел — а просто исчез.

Шунько уставился на место, где только что стоял его подельник. Глаза округлились, челюсть поползла вниз.

Я направил на него револьвер.

— На колени, — сказал негромко, но доходчиво. — На колени, Никита. Чего вылупился?

Шунько что-то замычал, руки сами поднялись ладонями наружу.

— Ты… ты… ты чего наделал? — просипел он. — Где… Дубина где?

— Там, где ему самое место, — ответил я. — В аду. Морду в пол, руки за голову, если не хочешь вслед за товарищем.

Он сглотнул и медленно опустился. Колени стукнули о доски. Лицо побледнело, губы задрожали. Я надавил коленом между лопаток, револьвер упер в затылок.

— Тихо себя веди — может, и жив останешься, — сказал я. — Заорешь или удумаешь чего — сразу вслед за Дубиной отправишься. Понял ли?

Шунько торопливо закивал.

— Не… не надо, паря… — зашептал он. — Я… я ничего… я только двор держу… Мне сказали…

Голову повело после расправы над Дубиной, тошнота подкатила так, что приходилось сдерживаться, чтобы не опорожниться прямо на лежащего на полу хозяина.

— Кто сказал? — перебил я.

Он дернул плечом, будто хотел показать куда-то.

— Мыкола… Сыч… — выдавил он. — Я под ним… А Немец… Немец платить обещал… за шашку…

— Где девчонка? — спросил я просто.

Шунько часто заморгал.

— Какая… девчонка?

— Не дуркуй, Никита.

Он дернулся под моим коленом, будто хотел вывернуться, но сразу осекся. Лицо было прижато к доскам, дышал часто и шумно.

— Адрес, — повторил я. — Нужен адрес, где девчонку держат.

Он замолчал. Я понял, что первый страх потихоньку отпускает, и на его место лезет привычный холодный расчет битого волка.

— Я… я не ведаю, паря… — проблеял он. — Мне сказано было — тебя держать, про шашку вызнать…

— Хорош трепаться, — оборвал я. — Времени мало, а вызнать надо много.

Я наклонился ниже.

— Сейчас резать начну, а у тебя задание.

— Какое… — неуверенно выдавил он.

— Вспоминать все и держать язык за зубами. Гляди: будет шибко больно, но как только пасть откроешь — вслед за Дубиной отправишься. Понял ли, лиходей?

Он хотел что-то сказать, но я не дал. Кинжал чиркнул по уху — даже не резанул толком, царапина одна. Но Шунько был под впечатлением и взвизгнул, как поросенок.

— Тсс, — я сильнее прижал ствол к затылку. — Еще раз хрюкнешь — ухо долой.

Он тяжело задышал.

— Говори, — сказал я. — Адрес.

— На Тараевской! — выпалил он сразу, захлебываясь словами.

— Врешь, собака, — прижал я кинжал к уху.

— Не-не, не там! — заговорил он еще быстрее. — Там… там приманка! Дом пустой, там только взять тебя хотели, ждут тама…

Я вздохнул. Значит, правильно, что не пошел туда вслепую.

— Где?

Шунько судорожно сглотнул. К полу потянулась нитка слюны.

— У Немца домик есть… на окраине… — затараторил он. — Он там встречается, дела решает разные… Не в городе, чтоб глаз лишних не было… За Конной слободкой, у Песчаной балки… Домик низкий, ставни зеленые, крыша из теса… второй от края, дальше пустырь и то ли сарай, то ли конюшня…

Он на секунду запнулся, будто боялся ошибиться, и я еще раз надавил коленом между лопаток.

— Туда девчонку повезли? — спросил я.

— Скорей всего туда, куда еще бабу девать! — быстро сказал он. — Мне ее не показывали! Там держать могут…

— Как скоро здесь Сыч появится?

Шунько замялся.

— Не знаю… Может, час. Может, и раньше, ежели неподалеку окажется. Лысый к нему побежал… Потом, наверное, к Немцу рванет, и как они там решат… Не ведаю.

— Погреб у тебя тут есть? — спросил я.

Он кивнул, не отлепляя щеки от пола.

Я глянул на дверь. Сыч или Шнайдер сюда явятся не вдвоем — наверняка притащат еще людей. Ждать встречи смысла не вижу.

— Вставай, Никита, — тихо сказал я. — И без фокусов. Покажешь, где погреб.

Он медленно поднялся, держась за ушибленную спину. Ухо кровило несильно, а глаза бегали, как у крысы, загнанной в угол.

Погреб оказался тут же, в углу комнаты, крышка прикрыта домотканым ковриком.

— Открывай, — велел я.

Шунько дрожащими руками откинул коврик, потянул за кольцо.

— Спускайся, — сказал я. — На первую ступеньку.

Он поставил ногу, потом вторую, осторожно, будто боялся провалиться. На первой ступени остановился.

Шунько дернулся, было хотел обернуться, но я ткнул стволом в затылок, и он замер. Шагнул вплотную и одним движением перехватил ему горло. Шунько захрипел, дернулся всем телом и тут же обмяк, повалившись по ступеням вниз.

— Ну что, Дубина… — прошептал я.

Сам спустился на первую ступеньку, присел и вывалил из хранилища тело здоровяка. Не таскать же его с собой — и так бывало забывал, каких бармалеев при себе вожу.

Здоровенная туша грузно ухнула вниз, что-то глухо грохнуло — и наступила тишина. Я захлопнул крышку, вернул коврик на место.

Обыскивать тела и саму эту комнату времени не было. Чуял, что тайники у Шунько наверняка имеются. Но сейчас тратить на них драгоценные минуты — роскошь.

Выглянул в дверь. Похоже, этот выход вел в отдельное помещение для таких вот «не особо законных» дел, и сюда ни постояльцы, ни обслуга особо не совались. За стенкой слышался гул — скорее всего из общего зала постоялого двора.

Огляделся и приметил на вешалке драную шубейку, а рядом шапку под стать. Пахло от них не ахти, но сменить внешний вид лишним не будет.

Снял свой кожушок и убрал в хранилище. Натянул чужую шубейку, шапку опустил пониже на глаза. Вздохнул и отворил дверь.

До ворот дошел спокойно, не торопясь. Отворил калитку, вышел на улицу. Видно было, что у Шунько тут двойная жизнь: один заход — для постояльцев, второй — для «нужных людей». Ну что ж, закончился его гостинично-ресторанный бизнес в собственном погребе.

Тела Шунько и Дубины, думаю, быстро сыщут, когда Лысый приведет Сыча, но какая-то фора по времени у меня все же имелась. И я собирался воспользоваться ей по полной.

***

Я глядел на тот самый дом на окраине, который мне описал ныне покойный Никита Шунько. В целом все сходилось. Низенький, ставни и правда зеленые, дворик тесный, за двором пустырь и тянется темная полоса балки. Если не вдаваться в мелочи — все точно, как он описал.

Рукой пощупал ноющие ребра — шайтан бы их побрал. Угораздило же Дубину стоеросовую своей пудовой культяпкой махнуть.

У ворот с лавки поднялся парень. Поглядывал по сторонам, переминался с ноги на ногу — то ли мерз, то ли просто сам по себе весь напружиненный. Явно на карауле стоит. Значит, и внутри кто-то имеется. И Настя вполне может быть там.

Ждать не стал. Чуть обошел сбоку и вышел к воротам прямо и уверенно, будто не в первый раз. Толкнул створку и шагнул во двор.

Парень дернулся, скользнул мне навстречу, прищурился.

— Эй! Ты кто таков? Чего тут трешься? Вали отседа!

— Я от Владимира Арнольдовича Шнайдера, — спокойно сказал я. — Он меня послал кой-чего передать.

Парень моргнул.

— Так он только что уехал же! — выпалил тот. — Ты чего приперся, спрашиваю?!

Похоже, угадал я с легендой.

— Уехал — так это я ведаю, — кивнул я и вынул сложенную бумажку. — А это срочно. Велел передать, как только кого из своих тут увижу.

Парень взял лист, глянул и сморщился.

— Я ж… это… читать не умею.

— Да мне и не надо, чтоб ты читал, — усмехнулся я. — Я умею. Мне только чурбан нужен.

— Какой еще чурбан? — не понял он.

Я все это время подходил ближе. Тот пока не дергался, стоял на месте.

— Да вон хотя бы тот, — показал я за его спину, на колоду у сарайчика.

Парень без задней мысли развернулся.

И тут же получил рукоятью револьвера по башке.

Он рухнул, как подкошенный, даже охнуть не успел.

— Интересно, сколько еще черепов этот ствол выдержит… — пробормотал я себе под нос, вздохнув.

Прятать тушку как следует времени не было. Я стянул ему руки за спиной веревкой, огляделся — и глаз зацепился за дерюгу на жерди, непонятно для чего вывешенную тут. Стащил ее и накрыл караульного целиком, прямо посреди тропы к домишке. Пусть полежит покуда.

Дверь в дом оказалась не заперта. То ли уверились, то ли беды отсюда не ждали. Я вошел тихо.

Внутри пахло дымом от печи и оружейным маслом. Похоже, тут недавно чистили стволы. Шел аккуратно, но половицы все равно поскрипывали под подошвами.

Из соседней комнаты слышались голоса.

— Слышь, Оглобля, — бурчал один, сиплый, неприятный. — Когда уже гульнуть дадут, а? Сидим тут, как псы на цепи.

— Ага, — отозвался второй, глухо. — Мишка, пока с этим казачком не разберется, спуску не даст. Все ждать велит. Меня самого уже это сидение, во… тута…

— Немец тоже хорош… — первый фыркнул. — Ходит, мордой воротит, будто мы ему грязь под сапогами. А я бы в кабак сходил! Да бабу пожопастей… Эту худосочную пока не велено пользовать, я уж справлялся у Миши.

— Я тоже справлялся, — второй хмыкнул. — Так он мне за интерес такой ухо скрутил, чуть не оторвал.

— Может, к Сычу пойдем? — задумчиво протянул первый. — Говорят, он тута, в Ставрополе, силу не малую имеет. А Мишка что… Ему сызнова дело налаживать. Купцы, поди, все уже Сычу платют, а с его людьми резаться придется. Оно надо?

— Сизаря дождаться надо, — сказал второй. — У того башка варит, глядишь, чего и удумает. А пока сидим тихо, как есть. Харчи привозят, а уж без бабы потерпеть можно. Где только Сизарь — должон был уже до Ставрополя добраться, кажись.

— Да черт его знает, — второй плюнул. — Может, Колесо нам чего не поведал.

Я услышал достаточно, чтобы принять решение. Вынул из хранилища два метательных ножа и шагнул в проем.

Первый сидел ко мне боком, локтями упершись в стол. Второй — на лавке, спиной ко мне, в этот момент тянулся за глиняной кружкой.

Нож вошел первому под лопатку. Тот дернулся, рот его открылся, вырвался сиплый вздох.

Второй вскочил, разворачиваясь, рука дернулась к лавке.

Нож вошел в грудь, в область сердца. Он почти сразу повалился на спину, схватившись за рану обеими руками.

— Вот и гульнули… — тихо сказал я, подходя ближе.

Выдернул ножи, вытер их о тела приближенных Мишки Колеса и оглядел комнату. Сделав глоток теплого чая из фляжки, чуть тряхнул головой, взял револьвер в руку и пошел проверять остальные помещения.

Из этой комнаты вели две двери. Одна была заперта на крючок снаружи.

Из-за нее послышался шорох, как по соломе. Я откинул крючок и отворил створку.

Комнатушка оказалась маленькой, холодной, похожей на кладовку. Вдоль стены — узкий топчан с матрасом, а на нем Настя: бледная, с широко распахнутыми глазами, которые сразу стали щуриться — отвыкла от света.

Она увидела меня и на миг застыла.

— Тихо, — шепнул я, подходя. — Это я, Гриша. Я за тобой.

Настя попыталась что-то сказать, губы дрогнули.

— Гриша?.. — с легкой хрипотцой.

Я присел рядом.

— Цела? — быстро спросил. — Не били?

Она качнула головой, но так, что стало ясно: натерпелась. Я стянул с себя шубейку и накинул ее на девушку. Она обняла меня и, прижавшись крепко, всхлипнула. На какое-то время мы так и застыли на месте.

— Встать можешь?

Настя кивнула, попробовала подняться и тут же поморщилась — ноги, видно, затекли.

— Потихоньку, — сказал я. — Давай помогу.

Слегка растер ей икры ладонями. Она хотела было отдернуть ноги, но не успела. Я поднялся, подхватил ее под локоть и вывел в соседнюю комнату.

Настя испуганно отшатнулась и вжалась в стену: на полу лежали два варнака, под ними уже натекли лужи крови.

— Не гляди, — быстро сказал я, развернув ее спиной к мертвецам.

Поставил у стены лавку, усадил ее так, чтобы они из поля зрения пропали. Достал кружку, налил горячего сладкого чая из фляжки.

— Держи, — сунул ей в ладони. — Испей, согрейся. Скоро уходим отсюда.

Кружка дрожала в ее руках, но она послушно прильнула к ней губами.

Я обернулся к другой двери, запертой на врезной замок. Времени почти не было, но глянуть все-таки стоило. Присел, стал ковыряться в скважине тонким шилом. Надо будет при случае отмычки раздобыть. Минуту, другую повозился — и механизм щелкнул.

Дверь поддалась, я шагнул внутрь — и присвистнул.

В углу стояли ящики — и немало. Я вскрыл ближайший и сразу понял, что там. Английские винтовки Энфилд.

Точно такие же, вроде, Жирновский с Волком везли горцам. Да только доставить не успели — один неусидчивый малец из станицы Волынской помешал. Я хмыкнул, вспомнив недавние события.

Быстро пересчитал: восемь ящиков, в каждом по пять стволов. Сорок винтовок — целый арсенал. Вот тебе и Шнайдер, вот тебе и сукин сын, «историк», член этого их географического общества.

Я стал убирать винтовки из ящиков в хранилище, одну за другой, пока не опустошил все. Комнатушка была маленькая, пришлось знатно повозиться.

Под стеной нашел отдельный ящик со штыками. Забрал и их. Рядом — два больших кожаных кофра с замками. Один открыт — заглянул внутрь. Стекляшки, мензурки, пузырьки с порошками и жидкостями. Пахнуло лабораторией, и я сразу крышку захлопнул.

Тихо выругался. Неужто они тут еще и дрянь какую варят? Взрывчатку, яд — кто их знает. Оба кофра тоже ушли в хранилище.

Уже на выходе заметил под лавкой плоскую коробку. В ней лежали чистые бланки и тяжелая металлическая печать. На кой-мне это — пока не понял, но тоже прибрал.

Вернулся к Насте.

Она сидела, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на меня не мигая, будто боялась, что я исчезну.

— Сможешь идти? — спросил я.

— Смогу… — выдохнула она. — Только… не быстро.

— И не надо быстро. Надо — спокойно, — сказал я. — Надень-ка вот это.

Одел ей еще и шапку, ту, что прихватил у Никиты, вместе с шубейкой. От запаха Настя слегка поморщилась, но сопротивляться не стала.

Себе вернул свой старый наряд из хранилища. Пусть уже кое-где и засвеченный, но в нем легче раствориться в городе, чем в полноценной казачьей справе.

— Слушай меня, — сказал я. — Идем спокойно. Коли кто спросит — молчи. Я сам отвечать стану. Все расскажу, как из города выберемся. Потерпи покуда.

Она кивнула, тяжело вздохнув. Вопросов у нее накопилось, да и самой было что рассказать, но время для этого мы еще сыщем. Сейчас главное — как можно скорее валить из Ставрополя.

Перед уходом решил оставить супостатам подарок. Уверен, схрон, который я обчистил, здесь не единственный. На остальные времени нет — так пусть хоть пожаром отвечу им.

Нашел керосин, разлил по полу дорожкой — от комнаты к комнате. Особенно щедро плеснул там, где стояли ящики в кладовке, и возле занавески. У печи открыл заслонки для лучшей тяги.

Потом взял огарок свечи, короткий, с палец, прилепил воском к блюдцу. Рядом уложил скрученный жгут из тряпья: один конец сунул в лужицу керосина, другой подвел к фитилю.

Зажег свечу и подождал пару секунд, убедившись, что пламя не гаснет. Когда огарок догорит и завалится, тряпка вспыхнет, а там уже сгорит к черту эта халупа.

Минут десять-пятнадцать у нас было, чтобы уйти подальше.

— Пойдем, — сказал я Насте.

Мы вышли во двор, обошли дерюгу, из-под которой торчали два сапога. Настя вздрогнула, но молча пошла дальше, выходя из калитки.

***

— Гриша, проходи. Кто это с тобой? — спросила хозяйка.

— Это Настя, Дарья Ефимовна. Можем в дом пройти?

— Конечно, конечно, — захлопотала она.

В доме было тепло, и от этого я на миг смог выдохнуть — напряжение чуть-чуть отпустило. Настя стояла на пороге, кутаясь в шубу, и осматривалась, будто ждала подвоха.

Федя тоже был тут. Выбежал из-за занавески, увидел Настю и рот приоткрыл.

— Здорово, Федя, — сказал я. — Это со мной барышня.

Дарья Ефимовна быстро усадила Настю ближе к печи, сунула ей миску с чем-то горячим. Настя сперва не решалась, но потом все-таки взяла ложку и начала есть помаленьку, словно птичка.

Я коротко рассказал хозяйке, что дела свои сделал: девчонку отбил, но теперь нам надо срочно уходить из Ставрополя. Чем раньше — тем лучше, и лучше, если меня в доме не приметят.

Дарья побледнела, перекрестилась.

— Господи… да что ж за люди такие… — прошептала она и глянула на Настю.

— Мне возок нужен, — сказал я. — И лошадка прыткая. Не знаешь, где прикупить?

Я глянул на Настю. Сажать ее сейчас в седло — затея никудышная. Да и мои ребра могут снова напомнить о себе, коли верхом двину.

Дарья задумалась, прикусила губу.

— Сосед у меня есть… Елисей. Он извозом промышлял, да нынче сдал совсем. Я к нему сбегаю, — сказала она и, не дожидаясь ответа, выскочила во двор.

Пока ее не было, я тоже сел к столу. Перекусил постной кашей да куском хлеба, запил чаем. Насте подлил еще в кружку.

— Попей, — сказал я. — И не бойся. Скоро домой поедем.

Она кивнула, но страх в глазах еще держался.

Минут через двадцать в дом вошел низенький сухощавый мужичок лет за пятьдесят. В шапке, старом армячке, с носом красным от холода.

— Тебе, вьюнош, возок надобен? — спросил он, разглядывая меня с прищуром.

— Угу, — ответил я.

Он крякнул.

— Я извозом занимался… да только здоровья уж не хватает, шибко сей год сдал. Продать решил, а цену хорошую не дают. Сговорились супротив меня, в Ставрополе добрую цену не получить. Ежели хошь — пойдем, глянем.

Я повернулся к Насте:

— Настя, я скоро вернусь. Ты пока умойся, в себя приди. К дороге готова будь.

Она кивнула, крепче сжав кружку.

Мы с Елисеем вышли на улицу и прошли к его двору.

Возок оказался не новый, конечно. У Сизаря лучше был — попрочнее, поприглядней. Но этот до Пятигорска дотянуть должен. Полозья целы, короб не разваливается, упряжь хоть и потертая, но вся на месте.

И конь в придачу — мерин, не молодой уже, но еще вполне ничего. Главное, к этому возку приучен.

— За все сорок восемь рублей серебром, забирай, — сразу объявил Елисей. — Дешевле не отдам.

Времени торговаться не было. Если бы не спешка, поискал бы и подешевле, и покрепче, но сейчас более подходящего варианта все равно не сыскать.

Я отсчитал монеты и сунул ему в ладонь. Елисей быстро пересчитал — привычка — спрятал за пазуху и широко улыбнулся, довольный своей удачей.

— Добре, — сказал я. — Подготовь, дядька Елисей, возок к дороге. Коли овес имеется — в дорогу тоже куплю. И еще… прошу: вывези нас за город окольным путем. Ты тут все тропы знаешь. На тракте в Пятигорск расстанемся. И коли спросят тебя, кто возок купил да куда направился, придумай что-нибудь и в другую сторону укажи. Ну и языком не болтай. Я за эти труды тебе еще рубль накину. Пойдет?

— От, это дело! — почесал он нос, улыбнувшись, когда услышал о приварке. — Можно. Только ты мне скажи честно, вьюнош… за вами хвост есть?

— Есть или нет — не знаю, — ответил я. — Потому и спешим.

Елисей больше вопросов не задавал. Только вздохнул и пошел к конюшне, хлопоча уже с мерином, проверяя все к дороге.

Я вернулся к Дарье.

Настя к тому времени умылась, волосы пригладила, но выглядела все равно устало. Шубка драная была на ней, зато не замерзнет, подумалось мне.

— Пойдем, Настя, — сказал я. — Надо сегодня от города подальше отъехать.

Дарья Ефимовна перекрестила нас обоих. Я вышел во двор к Звездочке, погладил ее по шее и стал готовить в путь.

— Ну что, красавица, — шепнул я. — Еще разок выручать тебе меня придется. Дорога нынче опять дальняя.

Мы выехали за пределы Ставрополя. Дядьку Елисея поблагодарил и рассчитался честь по чести. От места расставания уже верст пять отмахали.

Рядом со мной сидела Настя, собираясь о чем-то заговорить. Мы ехали и молчали, хотя обоим было что сказать и что спросить. Лишь изредка украдкой бросали друг на друга взгляды.

Я наконец улыбнулся, повернувшись к девушке. Мы были живы и целы — и это главное. А дальше… дальше, как Бог даст.

Глава 6. Трое с сугроба

Наконец-то мы отъехали от Ставрополя на достаточное расстояние. Остается надеяться, что эти ублюдки на погоню не решатся. Но тут уж смотря, насколько им шашка моя потребна. С учетом того, на что они уже пошли, чтоб ею завладеть, шансы на погоню немалые.

Потому расслабляться ну никак нельзя. Больше всего меня беспокоили остановки. Со мной, по факту, едет девушка, и как на постоялых дворах к такой парочке отнесутся — не ясно. Да и если погоня будет, велика вероятность, что именно там нас и захомутают, да возвернут обратно. А бойню на виду у всех устраивать совсем не хочется.

Я ехал уже в своей казачьей справе и при оружии. Это от всяких дурней на дороге защита неплохая: нашего брата лучше лишний раз стороною обойдут, чем в бутылку полезут. Вот я этим и пользовался.

Из Ставрополя мы выехали еще засветло. Елисей вывел нас окольными улочками, а уже на тракте попрощались, и от того места верст пять отмахали без оглядки.

Дальше шли спокойнее. Возок то и дело потряхивало, мерин тянул исправно, а Звездочка шла сзади на поводу, фыркала, характер показывала.

Сначала дорога еще ничего была, а потом сильно хуже стала. То наледь, то колея глубокая — приходилось маневрировать, что скорости, понятно, не добавляло.

Я по привычке часто оглядывался, предполагая, что за нами вполне могут выехать. Хотя, надеюсь, сперва в городе искать станут. Я уж постарался, как мог, следы замести. И Елисей, думаю, языком чесать не станет, вроде дядька не похож на болтуна.

Очередной раз оглянувшись, вспомнил про Хана, который, скорее всего, сейчас в Волынской приходит в себя под чутким надзором Машки. Она уж ему спуска не даст. Я улыбнулся, представив, что к приезду увижу бройлера вместо поджарого сокола. Надеюсь, эта егоза не откормит его до таких кондиций, что к полетам Хан станет не пригодным.

Пока за нами никто не показывался. Но это ничего не значило. Шнайдер с Колесом не из тех, кто такой удар без ответа оставит. Да и самому Владимиру Арнольдовичу по шапке за провал прилетит нехило. Лишь бы вместо него Рубанский кого пошустрее не прислал. В том, что именно так и будет, я почти не сомневался — только надеялся, что этот аристократ и искатель древностей хоть чуть-чуть, но промедлит. И даст мне, наконец, вернуться в станицу.

Шашка моя им нужна до зубовного скрежета, и если решат, что в дороге меня взять проще, то так и сделают. А понять, куда я двинул, много ума не надо.

А я везу девчонку, и воевать вот так, подставляя и ее, ну совсем не хотелось. В одиночку я бы хоть в канаву ушел, хоть в лесок, хоть ночной переход дал. А с Настей так, скорее всего, не выйдет.

К тому времени, как солнце подошло к закату, мы, по моим прикидкам, от города верст пятнадцать уже отмахали. До Старомарьевской оставалось примерно половина дневного перехода, и туда мы никак не поспевали. Хотя заночевать в тепле и под крышей я бы не отказался.

Если преследователи и имеются, то, скорее всего, либо к утру за нами выдвинутся, либо сейчас уже позади нас верст на десять. И если так, то лучше нам в станицах по пути не останавливаться. Ведь проще всего разыскать именно на постоялых дворах. Когда я гнался за Шнайдером, в Александрийской информацию получил без труда. Эти супостаты явно не тупее меня будут.

Нас сразу приметят: пацан в казачьей справе да барышня рядом. Поговорят, перескажут, а там и хвост подтянется. И устроят нам «возвращение» в Ставрополь без лишнего шума.

Совсем не хотелось мне такой развязки.

Я начал высматривать место для ночлега заранее. Не на виду, не у самой дороги, чтобы костер далеко не светился. Справа от тракта тянулась балка. Сначала мелкая, потом глубже, с кустарником по краям. Внизу темнела полоска камыша — значит, вода где-то рядом, хоть сейчас и подо льдом.

Вот туда я и свернул.

Съехал с дороги так, чтобы колея от возка в глаза не бросалась. Потом еще немного прошли вдоль балки, и я увел возок вниз, под прикрытие склонов, по удобному спуску. Полностью в балку не спускал, лишь чутка, чтобы потом мерин вытянуть смог. И так-то ему придется напрячься.

Ветер наверху гулял, а тут, внизу, явно покомфортнее было. Только мерин со Звездочкой фыркали: моя кобылка, видать, дурной пример подавала, показывая, как у хозяина положенную пайку требовать надо.

— Тут остановимся, — сказал я Насте.

— Как скажешь, Гриша, — кивнула она.

Палатку поставил у самого откоса, чтоб сверху нас не было видно. Снег утоптал, кинул на землю шкуры. Движения давались тяжеловато — ребра еще отзывались, хоть уже и не так, как с утра.

Животину протер снегом от пота, потом тряпкой высушил холки. На Звездочку накинул попону, а мерину досталась старая облезлая шкура. Насыпал им овса. Напоить надо будет, когда снег растоплю — котелок уже стоял на буржуйке в палатке.

— Не глядите так, скоро дам напиться, — улыбнулся я на их фырканье.

Костер развел небольшой. Нашлись сухие ветки в кустах, да и свои дрова еще были с Волынской. Пламя вышло низкое, но в ямке дрова расходовались куда экономнее.

Настя села у огня на выданную ей овчинную шкуру. Я, конечно, все из сундука доставал, но так, чтобы она этого не видела. Может, и удивлялась моей запасливости, но сейчас ей явно было не до того.

Настя протянула к огню руки, пальцы у нее дрожали.

— Не мерзни, — сказал я и кинул ей на плечи бурку. — Поближе к теплу подвинься.

Она тяжело вздохнула.

— Спасибо… — прошептала.

Я принялся кашеварить. Она, увидев это, не усидела на месте и стала помогать. Готовили простое сытное походное кушанье. В котелок кинул кусок сала, дал ему вытопиться, потом сушеного мяса да воды. Когда мясо начало развариваться, накрыл крышкой, дал потомиться. Был бы кусок свежего мяса — вышло бы лучше, но запасов уже не осталось, увы.

Снял пробу, посолил, щепотку перца, добавил еще воды и несколько горстей крупы — и пусть булькает.

Запах пошел изумительный, даже мерин зафыркал и копытом забил в темноте. Скоро мы уже разложили наш ужин по мискам и принялись вечерять. Оба знатно проголодались за день. А Настю варнаки до этого еще и на хлебе да воде держали, так что она с удовольствием лопала приготовленный кулеш.

— Гриша, как вкусно-то, — наконец улыбнулась она, глянув на меня.

— Кушай, Настенька, — сказал я. — Тебе после всего сил набираться надобно, да и путь у нас не простой. Так что кушай.

Я тоже поел, разлил горячий чай по кружкам, достал тряпицу с неровно наколотым сахаром. Настя подсластила себе, да и я от сладкого чаю ни в походе, ни дома не откажусь.

В голове шумело от усталости, но было и какое-то удовлетворение от хорошо проделанной работы. Не без косяков, конечно, вышло, и пару раз по краю прошел, но главное — сдюжил и Настю вызволил.

Мы сидели молча, слушая, как потрескивают ветки в огне. Небо над балкой стало темно-синим. Отсюда было видно только несколько ярких звезд, остальные закрывали высокие склоны.

Ветер наверху выл, а сюда доходили только его отголоски.

— Гриша… — тихо сказала Настя. — Ты… ты как меня нашел? И зачем меня спасать ринулся?

Я глянул на нее. Лицо частично скрывалось тенью, но блеск глаз я видел отчетливо.

— Настя, это из-за меня тебя схватили, варнаки те. Как я мог после этого тебя бросить, — вздохнул я.

— Как это из-за тебя?

— Надобно им от меня кое-что. Когда та замятня на ярмарке случилась, они меня схватить должны были, да не сложилось. Отбился я в толпе. А у них соглядатай был, что весь день за нами ходил, наблюдал. И… — я сделал глоток чая, ком подступил к горлу, но взял себя в руки и продолжил: — и он видел, Настя, как я на тебя смотрел. Вот старший и решил схватить тебя, чтобы значит сам к ним явился, а не они за мной гонялись.

— К-к… Как ты на меня смотрел? — глаза у нее округлились.

— Ты ничего не подумай, Настя. Я ведь не дурак, понимаю, что ты меня старше, и жизнь твою портить не хочу. Но поделать с собой ничего не могу — люба ты мне, Настя, люба…

Щеки у нее вспыхнули, даже в полумраке было видно. Она прикрыла рот ладонью и тихо ойкнула.

Я по-доброму улыбнулся.

— Не переживай, Настенька. Под юбку тебе лезть даже думать не собираюсь. Замуж тебе надобно, да и мне когда-то жениться придется. Было бы мне не тринадцать, а лет хотя бы на пять побольше, я бы без раздумий свататься пришел, но… — развел руками.

— Но ты позволь все-таки помочь тебе. А теперь, когда эти люди зацепились, без помощи тебе, да и семье твоей, тяжко будет. Там, — я показал пальцем вверх, — люди очень нехорошие есть, что до меня добраться хотят, и выходит, что отношение мое к тебе они распознали. А значит, и ты теперь из-за меня в опасности.

Настя долго молчала, глядя в огонь.

Потом подняла глаза и тихо спросила:

— И что мне теперь… домой?

— Домой пока, — кивнул я. — Но в Пятигорске тоже кое-что менять предстоит, об этом вместе думать станем.

Она сглотнула.

— А если они… снова?..

— Я тебя в обиду не дам, тут слово даю, — сказал я.

Настя опустила взгляд, пальцами теребя край бурки.

— Мне шибко страшно, Гриша.

— Это нормально, так и должно быть. Ты ведь живой человек, да еще молодая, красивая девушка, — ответил я. — Но бояться можно по-разному. Некоторые со своим страхом в угол забиваются, а некоторых он заставляет шевелиться и жизнь вокруг себя менять. Если ты готова будешь жизнь свою и родных к лучшему переменить — я помогу всем сердцем. А если решишь отсидеться, в угол забившись, то тоже не брошу и помогу, только сложнее будет.

— Не пойму, о чем ты, Гриша, — тихо спросила она.

— Да я и сам пока до конца не понимаю, — усмехнулся я. — Кое-какие мысли имеются. Ты меня, Настенька, не торопи, Христа ради. Пока до Пятигорска добираемся, я обдумаю, а там уже поведаю тебе, что предложить хочу. Добре?

— Хорошо, как скажешь, — она покорно опустила глаза.

Потом о чем-то своем, девичьем, подумала, едва заметно усмехнулась — и щеки у Насти раскраснелись. Похоже, не только от огня.

— Ты… правда… — она запнулась. — Про то, что люба…

— Правда, — сказал я и сразу добавил, чтобы не оставалось недомолвок: — но я тебя ни к чему не принуждаю и не прошу. Я просто говорю, как есть, по-другому не умею. Сейчас важнее другое — как сделать твою будущую жизнь безопасной и счастливой, а с ней и жизнь твоих родных.

Настя кивнула и выдохнула.

Мы еще немного сидели молча.

Огонь почти догорел, остались несколько тлеющих головешек, но тепла от них нам хватало. Над балкой висели звезды — яркие и очень далекие.

Я показал ей на небо.

— Вон там ковш видишь? А рядом — Полярная. По ней дорогу держать можно, если заплутаешь. Она строго на север показывает, многим путникам выбраться помогала, особенно в море, когда других ориентиров нет.

— Красивая… — прошептала Настя. — Спокойная такая, светит себе и бед не знает.

— Ну и мы много чего не знаем, — сказал я. — Она так далеко, что, если пешком к ней по прямой дороге идти, нескольких жизней не хватит, чтобы добраться.

— А если на коне шустром? — спросила Настя с интересом.

— И конь, Настя, в этом деле не помощник, — улыбнулся я.

Она поежилась, и я понял, что пора закругляться. Присыпал угли снегом, еще раз проверил лошадей. Звездочка стояла спокойно, мерин жевал овес, пыхтя как паровоз.

Потом мы забрались в палатку. Настя вошла первой, устроилась на шкуре у стенки, подтянув колени к груди.

Я лег рядом, между нами положил свернутую в рулон овчину, чтобы ей спокойнее было. Оружие оставил под рукой.

Пубертатный возраст, конечно, не давал покоя, в голову лезло всякое. Но я мыслям разогнаться не позволял. Не здесь, не сейчас, не с этой девушкой.

Я просто лежал и слушал, как она дышит.

— Ты не уснул? — спросила она совсем тихо.

— Нет еще, — ответил я. — Засыпай. Постарайся ни о чем не думать. Завтра рано вставать, тебе отдохнуть хорошенько надо.

Она замолчала.

Через несколько минут дыхание у нее стало ровным, и она тихо засопела.

А я проваливался в сон рывками, периодически открывая глаза и вслушиваясь в происходящее вокруг палатки. То ветер наверху слышался, то мерещился скрип полозьев на тракте. Каждый раз я напрягался, пока не убеждался, что это всего лишь степная февральская ночь играет на моих нервах.

Под утро заметно похолодало. Видать, я все-таки разоспался, и буржуйка к тому времени остыла окончательно.

Я поднял голову еще в сумерках, подкинул полено в печь, развел огонь. Пламя занялось не сразу, но потом ровно заплясало, потрескивая.

Взял турку, насыпал кофе, налил воды и поставил на плиту. Запах разошелся быстро, насыщенный, такой, что Настя долго спать не смогла, вдыхая его своим носиком.

Она приоткрыла глаза, вдохнула и удивленно села.

— Это… что так пахнет, Гриша?

— Кофе, — сказал я, протягивая кружку. — Пей маленькими глотками, он горячий. Если хочешь, сахарку добавь.

Настя взяла кружку обеими руками, осторожно попробовала.

Лицо ее вдруг изменилось — от узнавания, что ли.

— Я… пробовала, — выдохнула она. — Когда папенька жив был. Он привозил… — и осеклась. — Любил кофе и сам варил, даже матушке не доверял это дело.

Глаза блеснули, и она слегка отвернулась, чтобы я не видел.

— Царствие ему небесное, — тихо сказал я.

Настя кивнула, глотнула еще и вдруг улыбнулась.

— Спасибо, Гриша.

Дальше собирались без разговоров. Упаковали в тюк палатку, затоптали место костра, присыпали снегом следы, насколько смогли.

Вывели лошадей из балки, мерин занял свое место в упряжке. Чтоб вытянуть возок наверх, повозиться пришлось минут двадцать, но отдохнувшая скотина справилась с честью.

Настя забралась в возок, кутаясь в мою бурку. Мы двинулись дальше. До Старомарьевской все так же оставалось полдня пути, и по дороге я все прикидывал: останавливаться ли там на ночь или опять в поле.

С одной стороны — крыша, тепло, харчи. С другой — люди, язык без костей, да и хвост, если он есть, проще всего достанет нас именно там.

Решил так: в станицу заскочим, припасы пополним — и дальше. Не будем полдня терять, снова найдем место в поле. Только в станице дровишек прикупить надо, на постоянные ночевки в палатке я не рассчитывал.

К полудню показались первые дворы. Трубы дымили, собаки лаяли, по улице тянули розвальни с сеном. Нас встречала будничная станичная жизнь, будто и нет никакой опасности на нашем пути домой.

Въехали мы спокойно. Я — в казачьей справе, при оружии. Люди глазели, дорогу возку уступали. Настя молчала под накинутой на плечи буркой.

Я свернул к постоялому двору на краю станицы, ближе к тракту — чтобы при случае выскочить быстро и не петлять по улицам. И выбор тут невелик: если память не изменяет, в Старомарьевской всего два постоялых двора, хотя станица эта на тракте важном и большая, крупнее Волынской.

Коней завел в ворота. Мальчишка лет двенадцати крутился рядом, стремясь угодить путникам за монету малую. Я не пожадничал пятачок, попросил лошадей обиходить, накормить, напоить — чем он без промедления и занялся.

Я подковы у Звездочки глянул, по очереди задрав копыта — терпимо еще. Хотел к ковалю заехать, да махнул рукой. Лошадь идет налегке, до следующей станицы дотянет. А дальше, если приспичит, и в Александрийской, и в Старой Падине сделать можно. Поглядывать, конечно, надо. Не такая бы как сейчас спешка — завернул бы непременно, да задерживаться не хотелось, а у коваля нередко ждать приходится: процесс не быстрый, и очереди бывают.

В харчевне было людно и душно. Пахло щами, дымом и мокрыми тулупами, да шинелями, развешанными сушиться у печи. За дальним столом сидели какие-то молодые офицеры — шумные, с возгласами и смехом стучали кружками.

Мы только успели сесть у стены, как один из них поднялся. Белобрысый, щеки розовые, глаза веселые и наглые. Подпоручик, видать, из тех, кому море по колено. Нехило, похоже, уже приложился к горячительному.

Он подошел к нашему столу и уставился на Настю, будто товар на ярмарке рассматривает.

— О-о… — протянул он. — А это что за красавица у тебя, казачок?

Настя дернулась, плечи напряглись. Я заметил, как пальцы у нее сжали край стола.

— Идите своей дорогой, ваше благородие, — сказал я ровно. — Дозвольте поснедать, да и мы свой путь продолжим.

Подпоручик усмехнулся и наклонился ближе, будто меня и не слышал.

— Красавица, а чего такая невеселая? Небось замерзла в дороге, нынче подморозило. Давай к нам, согреем…

И рука его потянулась к ее плечу.

Я встал. Ребра отозвались болью, но виду я не подал.

— Руку уберите, ваше благородие, — тихо сказал я.

Он наконец перевел взгляд на меня.

— Это ты мне? — брови у него поползли вверх. — Ты кто такой, чтоб мне приказывать?

— Григорий Прохоров, из станицы Волынской, казачий сын. А эту девушку я сопровождаю и хамить ей не позволю.

За соседним столом кто-то прыснул. Офицеры оживились, начали оглядываться, с интересом глядя на разыгрывающуюся сцену, кто-то уже привстал.

Подпоручик скривился, будто лимон проглотил.

— Ты глянь, — сказал он громче. — Сопляк, а при оружии! Револьвер, кинжал… Неужто казаки всем недорослям оружие раздают?

Он ткнул пальцем в ремингтон, что висел на моей груди.

— Это вообще чье? Или украл у кого?

Я медленно достал из-за пазухи сложенную бумагу с печатью и сунул ему под нос.

— Вот благоволение от генерал-губернатора. За заслуги дозволено мне этим летом ношение оружия, — я тут же свернул бумагу, не дав пьяному ее толком прочитать.

— Бумажка… — фыркнул он. — Небось нарисована твоя бумажка. Думаешь, испугал?

Он на глазах багровел, а я так и не понял, с какого лешего он ко мне прицепился.

Шагнул ближе, почти в упор, от него пахнуло каким-то шмурдяком.

— Сними оружие, щенок. Сейчас же. Или я велю — и солдаты сымут с тебя силой. А там разберемся, по праву ли ты его нацепил.

Я не отступил. Только подбородок чуть выше поднял.

— Оружие не ваше, — сказал я. — Ношу по праву. Коли читать не обучены, то это, извиняйте, не мои трудности. А снять его с меня можно только с мертвого. Поверьте, ваше благородие, многие уже пытались, царствие им небесное, — я перекрестился.

Настя тихо вдохнула, прикрыв рот рукой, поняв, что просто так уже не рассосется.

Подпоручик побагровел еще сильнее.

— Ах ты…

Он поднял руку, будто собирался меня толкнуть. Я уже просчитал, как уйти, и был готов, если он продолжит руками махать, угомонить его парой ударов. Печально было только то, что за этого офицерика сразу впрягутся товарищи — офицерская честь, как-никак.

Подпоручик попытался меня толкнуть, я отклонился, и он, не удержавшись, полетел вперед и грохнулся у печи. Я понял, что сейчас начнется представление.

И тут дверь харчевни распахнулась настежь.

Внутрь ворвался холодный ветер, а вместе с ним вошел человек в шинели, отряхивая снег с башлыка. Я увидел усталые, но до боли знакомые глаза.

Штабс-капитан Афанасьев собственной персоной.

На секунду я даже не поверил. Словно мне его нарочно сверху подкинули — помочь выпутаться из нехорошей истории с подпоручиком.

Афанасьев окинул зал одним взглядом и сразу заметил зарождающуюся свару.

— Что за балаган? — голос у него был спокойный, но равнодушия не предполагал.

Подпоручик, поднимаясь на ноги, обернулся:

— Андрей Павлович… — выдавил он, будто разом протрезвев. — Тут подозрительный малолетний в казачьей справе да при оружии! Видите ли, бумажкой от его сиятельства генерал-губернатора размахивает…

— Подпоручик, приведите себя в порядок, — рявкнул Афанасьев и подошел ближе. — Вы на службе сейчас. Прекратить пьянку, — уже к остальным офицерам. Те при виде Андрея Павловича сразу подобрались.

— Да он… — начал тот.

— Молчать, — оборвал Афанасьев. — Вернитесь на свое место. Я этого казака знаю, и хорошо знаю. Он, к слову, мне жизнь не раз спасал. И бумаги все ему канцелярией генерал-губернатора выданы по праву, и за такой подвиг, что вам пока и не снился. Вы только службу свою на Кавказе начинаете. В следующий раз, когда решите кого из казаков задирать, десять раз головой подумайте. И молитесь, чтобы я рапорт не написал.

За спиной подпоручика зашевелились его товарищи. Кто-то недовольно буркнул, кто-то криво усмехнулся.

Афанасьев повернулся ко мне и широко улыбнулся уже не как офицер, а как боевой товарищ — с которым мы вместе хлебнули немало.

— Григорий! Иди сюда, чертяка, — сказал он, крепко обнимая и хлопая по спине. — Вот так встреча, не ожидал! Ты как здесь оказался? Я с атаманом Клюевым недавно разговаривал — он говорил, что после той ярмарки тебя потерял.

— Андрей Павлович… — улыбнулся я.

Эта встреча была для меня спасением. Афанасьев — фактически единственный, кому я мог обо всем случившемся без утайки рассказать. И уж он-то меня в беде не бросит, да и подскажет, как теперь выкручиваться.

Он глянул на Настю. На ее бледное лицо. На руки, до сих пор сжимающие столешницу.

— Садитесь, Андрей Павлович, — сказал я. — Поговорить нам надо.

Он скинул башлык, папаху, повесил все это на вешалку поближе к печи. Снял перчатки, потребные больше для форсу, чем от холода. Наконец уселся на свободный стул за нашим столом.

Офицеры тем временем резко поутихли, разговоры за их столом стали заметно почти не слышны.

— Вы откуда? — спросил он.

Я коротко рассказал: про ярмарку в Пятигорске, про похищение Насти, про мой марш-бросок до Ставрополя. Намекнул, что подробностями лучше делиться наедине, при гарантии конфиденциальности. Офицер, который и сам ведет непростые дела, меня с полуслова понял.

Афанасьев слушал молча. Лишь однажды пальцы у него сжались на краю стола.

— Колесо… — тихо произнес он. — Значит, не угомонился. А атаман Клюев сказывал, ушел тот. И историк, говоришь, еще на нашу голову появился?

— Угу, даже два. Но второй уже канул в лету, — пожал я плечами.

Андрей Павлович как раз пил чай, закашлялся, да так, что я его по спине хлопать начал.

И ровно в этот момент дверь харчевни снова распахнулась.

На пороге показались трое. С них снег осыпался, будто они только что из сугроба выбрались. Первый — здоровенный, широкий, с тяжелой челюстью и уверенным взглядом, который сразу встретился с моим.

Это был Мишка Колесо.

Глава 7. Отряд, говоришь?

Мишка Колесо стоял и сверлил меня взглядом. Длилось это недолго: он быстро срисовал диспозицию и наличие в станичной харчевне совсем уж нежелательных для себя элементов.

Поначалу рука у него автоматически скользнула в распахнутый еще при входе полушубок, но в сообразительности ему не откажешь.

Палить в харчевне, где за столом сидит штабс-капитан, а у окна — еще и пятерка непонятных офицеров, надо быть шизофреником или самоубийцей.

Мишка еще секунду постоял, будто решая, стоит ли хвататься за оружие или… Взгляд его еще раз соскользнул вправо — на стол с пятью офицерами. Выражение лица поменялось. Это был не страх, а холодный расчет и привычка быстро принимать решения. Чутье у него было — этого не отнять.

Он резко убрал руку из-под полы, будто и не собирался доставать пистоль. Как раз в этот момент мимо прошмыгнул половой с подносом — какие-то закуски и графин водки нес.

Мишка мотнул ему головой, мол, потом, попозжа зайдем, передумали. Буркнул что-то своим архаровцам и развернулся к выходу.

А вот это уже в мои планы не входило. Я сразу понял: если сейчас этот ублюдок выскочит за дверь, то мы его в очередной раз упустим. И следующая встреча для меня может оказаться куда менее удобной. Эта сволочь не сегодня, так завтра снова всплывет рядом с Настей — или, не дай Бог, в Волынской.

Афанасьев сидел спиной ко входу, задумавшись о сказанном мной ранее, и даже не успел голову поднять.

Мишка уже удалялся, споро пошел, не оглядываясь.

Я выхватил револьвер из нагрудной кобуры и, быстро прицелившись в правую ногу, чуть ниже колена, нажал на спуск. Получилось так, что стрелял я поверх плеча Афанасьева, пришлось даже чуть привстать.

Палить в харчевне — идея так себе, но хуже было бы снова упустить этого варнака.

Выстрел в замкнутом помещении жахнул оглушительно.

Мишка Колесо, уже набравший скорость и переступавший порог, дернулся, взревел, схватился за ногу и вывалился из дверного проема на улицу.

Облако дыма от выстрела повисло под низким потолком, не собираясь выветриваться. Это тебе не на улице дымарем палить — в помещении совсем другая история.

Афанасьев подскочил так, что стул под ним рухнул назад с грохотом. Рука уже тянулась к револьверу, сам он разворачивался к выходу.

— Что за… — начал он, но осекся, увидев распахнутую дверь и силуэт, корчащийся в проеме.

Настя дернулась, собираясь вскочить, но я схватил ее за плечи и рывком потянул на пол, за край стола. Стол тут же перевернули на бок, прикрыв девушку.

— Лежи, не вставай, пока не скажу! — рявкнул я ей почти в ухо и сам пригнулся, ожидая ответного огня.

За столом у окна офицеры вскочили, словно по команде. Только оружие у них оказалось где угодно, но не в руках.

Один судорожно расстегивал кобуру, другой потянулся к шинели и выругался. Я снова посмотрел на дверь.

— Батюшки… — выдохнул кто-то хрипло со стороны офицеров, и это прозвучало комично.

Но сейчас было не до смеха. Как пить дать: подельники Колеса начнут палить в открытую дверь или по окнам, и, если у каждого по револьверу, жертв не избежать.

Я глянул на полового, который пятился к печи, и одним броском оказался рядом. В это время дверь уже сама начала закрываться.

— Есть другой выход? С кухни? — коротко спросил я.

Он беззвучно открыл рот, и я, не дожидаясь, пока он очухается, ухватил его за рукав и потащил к кухне. Небольшая дружеская оплеуха и петровский загиб на великом и могучем сделали свое дело — он зашевелился.

— Показывай! Живо!

На ходу я встретился взглядом с Афанасьевым. Он стоял у перевернутого стола, направляя ствол в сторону двери. Я кивнул ему: мол, знаю, что делаю. Он ответил тем же — без слов.

Мы с половым проскочили мимо печи и нырнули на кухню. Запахи тут стояли разнообразные, половой, чертяка, до кучи споткнулся и опрокинул ведро с помоями — теперь еще и завоняло знатно. Дородная баба в замызганном переднике выдала приличный набор ругательств.

Наконец я увидел дверь, толкнул ее и выскочил в небольшой тамбур, а уже из него — на улицу. Сориентировался и рванул узкой дорожкой между харчевней и дровяным сараем, прижимаясь к стене.

Буквально за пару мгновений добежал до угла, за которым начинался двор и основной вход. Еще не повернул, но уже услышал ругательства и звериное мычание Колеса.

Я выглянул.

У самых дверей, на крыльце, стоял один из варнаков с револьвером в руке, прижимаясь к стене. Он держал на прицеле вход, готовый стрелять по всем, кто высунется.

Шагах в пяти от него второй пытался подсадить Мишку Колесо в седло. И надо сказать, получалось у них недурно. Дай этим упырям еще пару минут — и уйдут в закат. Или куда там такие засранцы обычно тикают.

— Эй, утырки! — крикнул я громко, пригнувшись и высунувшись из-за угла.

Варнак у двери дернулся и начал разворачиваться. Я выстрелил, целя в руку с револьвером.

Оружие выпало на снег, самого его развернуло почти вокруг своей оси, и, схватившись за простреленную клешню, он стал сползать по стене.

В тот же миг входная дверь харчевни распахнулась, и в проем выглянул Андрей Палыч с револьвером.

Подельник Колеса, еще толком не придя в себя, увидел его и попытался тянуться к лежащему рядом револьверу левой рукой, за что получил от штабс-капитана сапогом по физиономии.

Варнак, который подсаживал Мишку на коня, после выстрела и вскрика товарища на миг растерялся, и Колесо, почти забравшийся в седло, полетел вниз прямо на своего помощника, опрокинув того своим весом.

Я подскочил и с разбега впечатал носок сапога в поднимающуюся из снега голову.

Послышался мат и рычание Мишки. Он пытался подняться, но у него ни черта не выходило.

А я стоял рядом и глубоко дышал. Адреналина хапнул прилично, но, похоже, никто из «наших» особо не пострадал, и к тому же мы с Афанасьевым схомутали одного из главных моих недругов.

У этого паршивца ко мне были счеты не только из-за шашки, за которую ему звенящей монетой платили. Имелись и личные — из-за Студеного. Сизарь перед смертью говорил, что они чуть ли не побратимами друг другу приходились. А я, выходит, отправил Студеного кайлом махать в холодные да голодные края.

Я перевел взгляд на Афанасьева. Он стоял, контролируя происходящее, и тоже дышал тяжело — видно, не одному мне сегодня напрягаться пришлось.

Из харчевни в этот момент вылетел офицер с револьвером в правой руке и криком:

— Не уйдешь!

Выскочил он лихо, и сцена могла бы быть эпичной, если б он не споткнулся о ногу лежащего варнака.

Что там у него в голове вертелось — не знаю. Может, решил, что его самого супостаты схватили, но отбиваться намерен был до последнего. Начал с того, что нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел — и Афанасьев, дернувшись, пошатнулся. Я увидел, как пуля задела его левую руку: рукав кителя быстро начал темнеть от крови.

— Твою за ногу, Васечкин! Какого лешего?! — выругался Андрей Палыч.

А мне, глядя на эту картину, только и оставалось мысленно сделать жест «рука-лицо», когда я узнал в стрелке того самого подпоручика, что не так давно задирал меня в харчевне.

К счастью, пуля прошла вскользь, оставив длинную, но не смертельную борозду. Палыч отделался легким испугом, перевязанной рукой и испорченной формой. Ну и Бог с ним — до свадьбы заживет.

Я только успел подумать, что все — отстрелялись, — как со стороны улицы послышался топот копыт и возгласы.

Почти сразу из-за угла вылетел дежурный разъезд: пятеро казаков и впереди урядник с нагайкой на запястье.

— Эй! Кто палил?! — гаркнул он, с высоты седла оглядывая непотребство во дворе: кровь на снегу, раненые, растянувшийся у входа в харчевню Васечкин.

Я поднял руку, чтобы урядник не дернулся раньше времени.

— Свои, братцы! — крикнул я. — Супостатам уйти не дали!

Он, присмотревшись ко мне, расплылся в улыбке.

— Любо! Ты чей такой будешь, казачонок?

— Григорий Прохоров, я из станицы Волынская, — ответил я, уже спокойнее, продолжая восстанавливать дыхание.

— Ишь, как тебя далече занесло, — хмыкнул он. — Я урядник Самсонов, Егор Кузьмич, — представился, подбоченившись в седле. — За порядком нынче блюдем.

— Дык, Егор Кузьмич, — кивнул я, — по делам проездом у вас. Да вон, — показал на Мишу Колесо, лежащего в снегу, — варнака приметил. Сбежал, когда атаман Горячеводской Клюев Степан Игнатьевич облаву на их малину делал. Вот и не дали мы ему тикать — со штабс-капитаном.

Урядник перевел взгляд на Андрея Павловича, зажимающего раненую руку.

— Здравия желаю, ваш бродь! — приосанился Самсонов, а за ним и его казаки.

— Все так, все так, — поморщился Афанасьев. — Помогите, братцы, этих супостатов связать да пока в харчевню затащить, а то, не ровен час, кровью истекут — кому потом кайлом махать?

— Дык это мы запросто! — улыбнулся Самсонов.

Он гаркнул своим, и те сразу зашевелились. Сам Егор Кузьмич слез с коня и подошел к Афанасьеву — о чем-то спрашивать, но я уже не прислушивался.

Достал будто бы из-за пазухи фляжку с горячим чаем, приложился. Потом подошел к Палычу глянуть ранение. Он сперва дернулся, будто хотел отмахнуться, но все же протянул мне руку.

Царапина оказалась длинная, косая, по предплечью. Кровь сочилась, словно при ножевом. Не смертельно, но шибко неприятно.

Я вынул из кармана полоску ткани — таких у меня в хранилище заготовлено с запасом — и перевязал прямо поверх рукава.

— Нормально, — сказал я. — Царапина. Кровь, кажись, остановил. Сейчас с этими, — кивнул на валяющихся варнаков, — сладим, и обработаем вас по-людски. Заразу заносить не стоит.

— Урядник! — крикнул Андрей Палыч. — Двух казаков к дверям поставь и никого внутрь не пускать.

— Есть! — кивнул Самсонов.

Варнаков с наспех перетянутыми ранами потащили внутрь харчевни. Благо там, кроме нас да пятерки офицеров, больше никого не было.

Из переулка уже потянулись станичники — пацаны, бабы, казаки при оружии. Событие не из рядовых, так что любопытных, зевак и просто неравнодушных хватало. На выстрел люди собираются, как мотыльки на свет.

— Не подходи близко! — громко рявкнул урядник. — Все уже сладилось, помощь не потребна!

Не все послушались, конечно. Кто-то развернулся и пошел по своим делам, кто-то остановился на почтительном расстоянии и таращился, кто-то шептался:

— Варнаков взяли…

— Кого? Колесо?

— Да ладно…

А Колесо все еще лежал на боку, прижавшись щекой к снегу, и смотрел на меня снизу вверх, прожигая взглядом.

Я присел рядом и проверил ногу.

Кровь сочилась, похоже, пуля навылет прошла, прошив икру. Кость не задела — я выдохнул с облегчением. Живой этот субчик куда полезнее мертвого.

— Сейчас перетянем, — сказал я буднично. — Лежи спокойно, не дергайся.

— Пшел… — прошипел он.

Я молча положил ладонь ему на плечо и придавил к снегу. Обыскал, вытащил нож из ножен на поясе и засапожник, уже в крови — натекло в сапог, пока он на коня карабкался.

Офицеры, высыпавшие во двор, тоже окончательно очухались, моментально протрезвев. Один принялся перетягивать Колесу рану — надо сказать, довольно умело.

Варнак зашипел от боли, когда стянули посильнее.

— Терпи, пес, — буркнул я.

Даже подпоручик Васечкин полез помогать, но Афанасьев одарил его таким взглядом, что тот мгновенно опустил голову.

Собрали три револьвера, ножи, засапожники. У Колеса еще какой-то махонький пистоль выудили — видать, держал как оружие последнего шанса.

Мы с Андреем Палычем стояли в пострадавшей харчевне с кружками сбитня — по моей просьбе половой мигом организовал — и смотрели на связанных варнаков, когда дверь отворилась и на пороге появился казак лет сорока пяти: крепкий, широкий в плечах, гладко выбритый, с шикарными усами.

Он окинул помещение взглядом и остановился на Афанасьеве.

— Доброго здравия, господин штабс-капитан! — громко сказал он.

Афанасьев повернулся к нему:

— И тебе поздорову, Максим Петрович, — ответил.

Я шагнул навстречу атаману.

— Здорово дневали, Максим Петрович! — сказал я.

Атаман посмотрел на меня, секунду помолчал, уголком рта дернул, будто вспомнил что-то свое, и подмигнул:

— Слава Богу, еще не садились, — ответил он.

Настя, перепуганная, стояла рядом, теребя руками подол.

— Это кто тут у вас такой шибко резвый? — атаман кивнул на лавку. — Что в станице нашей стрельбу учинил?

— Лихие люди, отметились и в Пятигорске, и в Ставрополе, — сказал я. — Вот и сюда добрались проездом, да тут их дорожка и кончилась.

Атаман хмыкнул:

— От оно, значится, как… — протянул он и повернулся к штабс-капитану. — Казаков с урядником Самсоновым к тебе приставлю покуда, авось пригодятся. А коли надобно, и в Ставрополь али Пятигорск сопроводят.

— Благодарствую, — ответил Андрей Палыч.

Наконец основная кутерьма с Колесом и его прихлебателями была улажена. Выходило, что его послали за нами в догон. Может, конечно, и сам сподобился, ища мести, но это маловероятно.

Шанс, что где-то рядом болтается еще одна подобная группа, никуда не делся. Только думается, он невелик, и если встретимся, то уже ближе к Пятигорску — или уж в самой станице. Пока до Ставрополя дойдет весть, что Колесо повязали, пока там сообразят и решат, как реагировать, времени пройдет немало.

Я глянул на Настю.

Она стояла рядом, все еще испуганная после всего случившегося. Глаза красные и усталые, пальцы нервно теребят подол.

— Все, — тихо сказал я ей. — Это они и были, наши загонщики.

Она моргнула, слегка приоткрыв рот.

— Теперь хоть на какое-то время можно выдохнуть, — добавил я. — Колесо здесь. Надеюсь, после допросов ему одна дорога — на каторгу. Да и того Шнайдера, по чьему приказу тебя похитили, теперь попробуют взять. Выйдет или нет — не ведаю, но пытаться будут.

Настя выдохнула, плечи чуть опустились. Я наклонился ближе, чтобы слышала только она:

— Но ты все равно без меня ни шагу. Поняла?

Она кивнула.

Я поймал полового, который все еще ходил кругами и делал вид, что занят чем-то важным. Увидел меня, почесал затылок — видать, оплеуху я все же не совсем рассчитал, когда приводил его в чувство.

— Комната нужна. Две, — сказал я. — Для барышни одна и для меня. Лучше, если рядом будут.

Половой закивал слишком часто.

— И баньку к вечеру организуй, — добавил я. — Потом скажешь, сколько за все должен.

Он даже обрадовался, что может заняться привычным делом, засуетился, убежал, вскоре вернулся и предложил проводить в комнаты. Я отправил с ним Настю, чтобы она поскорее пришла в себя, а сам остался дела свои доделать.

В дверях показался мальчишка, тот самый, что получил от меня пятачок за лошадей. Он огляделся и шмыгнул носом.

— Подь сюды! Как звать тебя, малец? — окликнул я его.

— Дык, Мишка я!

— Мишка… — улыбнулся я. — Многовато на сегодня косолапых, но что уж теперь. Слухай, Миш, до коваля сбегай вашего, узнай, когда Звездочку перековать смогут да сколько возьмут. Я поутру уезжаю, время, кажись, есть. Коли успеют — сведи Звездочку к нему.

— Сделаю! — обрадовался малец и рванул к выходу.

Раз уж на ночь остаемся — чего тянуть.

Афанасьев тем временем еще о чем-то рядил с атаманом. Тот слушал, кивал, редкими басовитыми фразами отвечал ему.

Варнаки сидели тут же, на лавке, под присмотром урядника Самсонова и его казаков, которые устроились за столом напротив. Службу несли справно.

Офицеры тоже окончательно пришли в себя. Уже не метались, не суетились, а держались настороженно и тихо — словно их подменили.

— Любо, братцы, — ухмыльнулся Самсонов. — Легко отделались, а ведь эти могли и пострелять кого. Вон у господина штабс-капитана лишь рана худая, да Бог даст — быстро заживет.

Я заметил лицо Васечкина: он тоже услышал урядника и снова опустил глаза, чувствуя свою вину. Ну да, пьяному море по колено — может, в следующий раз башкой думать станет.

Я дождался, пока атаман отойдет к Самсонову, и подошел к Афанасьеву.

— Андрей Палыч, нам бы погуторить в тишине, — сказал я. — Я комнату снял, ночуем здесь. А поутру двинем в Пятигорск.

Он посмотрел на меня внимательно, пощупал перевязанную руку.

— Ну, пойдем, — коротко сказал он.

Поднялись по скрипучей лестнице. Комнатка была маленькая, окно затянуто инеем, света пропускало мало, на столе горел огарок свечи. Я сел на топчан, Афанасьев — напротив, на табурет, придерживая раненую руку на перевязи.

— Ну, выкладывай, — сказал он.

Я вдохнул, выдохнул — и начал.

Рассказ занял немало времени. Я начал издалека — с Жирновского, нашедшего покой в ущелье. Рассказал про письмо, найденное у него, с фамилией Рычихин — и куда важнее, про его содержание.

Потом пересказал легенду о том, как мой пращур Алексей Прохоров имел выучеников, мастеров, а после его гибели в 1709 году те разошлись по всей нашей необъятной родине. И были у него самого и у выучеников шашки особые.

Достал обе свои шашки — будто из-под накидки топчана — и показал клеймо на них Андрею Палычу.

— Вот теперь, Андрей Палыч, эти супостаты охоту ведут на меня. Из-за моих родовых шашек.

— И историки те туда же? — спросил штабс-капитан.

— Угу. Они же в станицу прибыли с одной-единственной целью. До легенд местных да до наших традиций дела им не было. Ни одного старика не поспрошали. Им только шашку мою подавай, — я глотнул воды из кружки. — А когда я их вежливо в путешествие отправил…

— В какое еще путешествие? — приподнял правую бровь Палыч.

— В срамное место я их направил, со всеми их хотелками. По крайней мере, именно так они мой отказ поняли.

Штабс-капитан уставился на меня, а потом расхохотался. Так, что даже раненая рука у него заходила ходуном; он поморщился и чуть притих, продолжая тихо хмыкать.

Я тоже улыбнулся. Смех жизнь продлевает, а при такой жизни, когда на каждом углу не понос, так золотуха, а там гляди — и голову оторвать могут, — любой смех еще и хорошее лекарство.

Потом я рассказал, как в Пятигорске эти бармалеи срисовали мои влюбленные взгляды в сторону Насти, как ради шашки устроили замятню на ярмарке с жертвами — и как в толчее умыкнули девушку.

— Вот ублюдки, — тихо сказал Афанасьев. — Слышал, там двоих затоптали насмерть, а у кого переломы, у кого зубы выбиты — не счесть. Дело о волнении уже до генерал-губернатора дошло. Сейчас полицмейстера Пятигорского песочат — и в хвост, и в гриву.

— Ну, коли пропесочат — так и поделом, — хмыкнул я. — Они же сами с варнаками сюсюкаются. Может, не сам полицмейстер, но подчиненные его уж точно. А, как известно, рыба гниет с головы.

— С головы, говоришь… — хмыкнул штабс-капитан.

— Угу, именно. Вам ли не знать.

— Да знаю я, Гриша, знаю, — махнул он рукой. — Да вот поделать могу далеко не все. У меня руки связаны. Вон этого же Мишку Колеса надо допросить, а если не успею, больше седмицы жизни ему не даю — придавят в холодной мигом, если в полицию отправят. Слишком много он о темных делах знает.

— Это да… — протянул я.

— Тоже мыслю, что в деле этом Рубанский замешан, — продолжил он. — Да только пока не дотянуться. Лагутина, вон, недавно в Петербург отправил, да только сдвинется ли там что — Бог весть. У графа этого связи там, — он показал вверх, — крепкие. Но мы еще поглядим, чья возьмет, — подмигнул он мне.

Я вздохнул, понимая весь абсурд хитросплетений наверху. Размер кошелька и наличие связей сейчас определяют, насколько далеко тот или иной подонок может зайти в своих непотребствах. А повлиять на это я пока не в силах, да и ломиться в политику или по карьерной лестнице вверх мне, честно говоря, не уперлось.

— Так, может, мы без разрешений… этот вопрос решим? — осторожно сказал я.

— Какой вопрос, Гриша? — напрягся Афанасьев.

— С Рубанским. Хлоп — и нету злодея. И мне гадить не будет, и государству нашему богоспасаемому вред причинять перестанет.

Афанасьев, явно не ожидавший от меня таких методов решения вопросов, даже слегка дернулся и поморщился.

— Ты это, Григорий, брось. И разговор этот из башки выкинь. Не слыхал я этого от тебя. Понял?

— Понял, понял… — вздохнул я.

— Говоришь, у тебя три шашки пращура имеются, и еще одна у этого…

— Семена Феофановича, — подсказал я.

— Семена Феофановича, — повторил по слогам Афанасьев, задумавшись. — И чего ты делать с ними собрался?

— Дык чего с оружием делать? — улыбнулся я. — Врага бить, службу нести — то ведомо. Вон одну, думаю, кому из молодых дать, когда выучится и тягу к шашке проявит. Есть у меня мысль одна, да времени все не хватало. Сейгод по весне мы с Яковом Михалычем пластунскую науку изучать собрались. Учебная команда у нас и так имеется, да он меня отдельно учить станет — я же еще в возраст не вошел, ждать мне того года три надо. А потом уж учиться да к службе готовиться, как положено.

Я на миг задумался и продолжил:

— Так вот, думал я мальцов подобрать — годков по тринадцать-четырнадцать, как сам я, — дюжину примерно. И тренировать их. Глядишь, как подрастем — десяток добрый получится. Вон я Проню Бурсака нашего гоняю — так он уже многим фору даст и на кулачках, и в рубке.

— Отряд, значит, — глянул на меня Афанасьев и лукаво улыбнулся.

По этой улыбке я понял, что штабс-капитан уже удумал что-то этакое. И, как показало будущее, это понимание посетило мою голову не просто так.

Глава 8. Последний рывок

Афанасьев долго смотрел на меня задумчивым взглядом, потом потер затылок и снова вернулся к разговору.

— Издалека начну, но для понимания это важно. Знаешь ли ты, Гриша, кто такие колонновожатые?

— Ну, это те, кто проведением войска ведают вроде как, — ответил я.

— Угу, так оно и есть, — кивнул штабс-капитан. — В Московском университете, кажись, лет пятьдесят назад один студент, Михаил Николаевич Муравьев, ныне министр государственных имуществ. Так вот, будучи студентом, он создал Общество математических наук. Председателем стал его батюшка, генерал в отставке Николай Николаевич Муравьев — это который Амурский, может, слыхал.

— Ага, — кивнул я, пока, не понимая, к чему ведет Андрей Павлович.

— Вот. Муравьев-Амурский на себя взял преподавание наук применительно к квартирмейстерской части. И это заведение для колонновожатых по большому счету и стало предвестником создания в Империи Академии Генерального штаба. Потом, в двадцать пятом, после декабря, там еще немало переделали, но суть осталась.

— Не пойму пока ни капли, Андрей Павлович, к чему вы мне про седую старину рассказываете.

— Ну, молодой человек, не такая уж она и седая, как кажется! — улыбнулся он. — А историю отечества своего знать надобно в первую очередь.

Он отпил из кружки и продолжил:

— Так вот, сами колонновожатые были и раньше, еще до Муравьева. И подчинялись всегда квартирмейстерской части. Сейчас я, ко второй квартирмейстерской части и приписан, то есть на службе там состою. А самое интересное в этом думаешь что?

Я пожал плечами.

— А то, что на службу колонновожатыми принимались подростки от двенадцати до восемнадцати лет. Они, конечно, сначала обучение проходили, да еще и дворянское происхождение иметь должны были. Ну и по результатам того обучения уже в офицеры могли выйти.

Он выдержал паузу.

— И мысль у меня теперь закралась — одно дело провернуть. И тебе сейчас польза будет, и для будущей службы только на благо пойдет.

Я уставился на него, уже начинал догадываться, куда он заворачивает.

— Так вот, предлагаю я сделать тебя и этот «отряд» мальчишек, которых ты набрать хочешь, колонновожатыми. Ну, по бумагам, — сказал он. — Вы при этом будете учиться военному делу. Тут я лезть не стану — гляжу, ты и сам уже некоторых поучить сможешь. Афишировать нашу связь со второй квартирмейстерской частью не будем. Я договорюсь либо в штабе Войска в Ставрополе, либо в штабе вашего полка в Пятигорске.

Он снова приложился к кружке и, поставив ее, продолжил:

— Вы как бы просто занимаетесь, военному делу учитесь. А по факту иногда я смогу вполне официально ваш отряд к своим делам привлекать — как колонновожатых. Понимаешь, я за последние полгода раз десять думал, как бы мне такого смышленого мальца не упустить, да как бы тебя, лихого, система жерновами своими не перемолола. Вон далеко ходить не надо — сегодня ты с этим болваном Васечкиным сцепился. И не появись я да не разберись, в чем дело, могло бы все худо повернуться. Ладно, здесь, в станице, казачонка молодого в обиду не дали бы, — он поднял вверх палец, — а если, где в городе…

— Угу. Тогда пришлось бы вперед ногами выносить и Васечкина, и всех, кто за болвана того вступиться решит, — ухмыльнулся я.

— Да черт с ним, с Васечкиным. Понимаешь, тебе после такого только бежать и скрываться бы осталось — вот что. Очень уж у нас многое так устроено: порой хорошо, а порой… — он замолчал, подыскивая слово.

— Через заднее место? — подсказал я.

Афанасьев опять расхохотался.

Смеялся он тихо, но от души. Мне от этого почему-то сразу легче стало, напряжение потихоньку отпускало мою беспокойную голову.

Потом Андрей Павлович вытер ладонью усы, посерьезнел и кивнул на свечу.

— Ну, давай по делу.

Мы проговорили еще почти два часа.

Свеча почти оплыла. Снизу доносился голос урядника Самсонова и иногда — офицеров. Видно было, они бурно что-то обсуждают.

Андрей Павлович разложил мне свой план по-простому, в мелких деталях. Если посмотреть на его идею со стороны и не вдаваться в бюрократические хитросплетения да бумагомарательство, выходило вот что: он вполне официально — но при этом тайно — получал в моем лице и в будущем небольшом отряде боевую команду, способную решать сложные, нестандартные задачи.

Там, где он сейчас буксует при отсутствии силовой поддержки, ну или, скажем так, «толковой» силовой поддержки, в будущем он сможет работать куда эффективнее.

Для меня это, во-первых, легализация моей деятельности, во-вторых, хороший задел для будущей службы в войске. Ну и главное — прикрытие от всевозможных нападок сильных мира сего.

Ведь тот же Рубанский не угомонится, как пить дать. А если угомонить его, как Жирновского, — может всплыть следующий. А сколько таких графьев надо вырезать, чтобы до главного гада добраться — мне неведомо, да и неизвестно, узнаю ли я когда-нибудь, кто он на самом деле.

Про случай с Васечкиным и говорить нечего — показательный. Прав Андрей Павлович: вот такой задира может мне жизнь крепко поломать, когда без ушей останется. А тот же граф еще и подсылов по такой части прислать не преминет. А тут, если я буду на службе, какая-никакая защита от таких болванов, да и от серьезных людей у меня будет.

Про Настю тоже поговорили. Мы оба понимали: граф или его прихлебатели вроде Шнайдера скоро найдут «новое Колесо» взамен выбывшего. Андрей Павлович подсказал, по мне, неплохой выход — я его еще раз десять обдумаю, по крайней мере до Пятигорска время для этого есть.

В дверь тихонько стукнули.

Мы оба замолчали.

— Гриша… ты здесь? — осторожно спросила Настя, будто боялась помешать.

— Входи, Настя, — сказал я.

Дверь приоткрылась, она вошла.

Только ступила на порог — увидела нас, свечу, табурет, мое усталое лицо, Афанасьева с перевязанной рукой, — и сразу смутилась.

— Ой… вы заняты… — спохватилась девушка.

Афанасьев махнул здоровой рукой, словно муху отгонял.

— Нет, Анастасия, не беспокойтесь. Мы с Григорием уже дела обсудили.

— Что теперь, Гриша, делать-то станем? — тихо спросила она.

— Жить, Настя, жить станем, — улыбнулся я. — Ты давай успокаивайся, все будет хорошо. Я в обиду тебя не дам. На Мишку этого варнака укорот нашелся, и еще сколько надо — укорочу, коли полезут. А сейчас — вечерять пойдем.

Настя выдохнула и чуть улыбнулась.

В этот момент в дверь протиснулась голова полового.

— Я это… — замялся он. — Баня готова… да, может, вечерять изволите?..

Я бы предпочел начать с бани, но брюхо было другого мнения — от мыслей о еде в нем уже заурчало.

Афанасьев ухмыльнулся:

— Сейчас спустимся. Накрывай на троих, — сказал он половому.

В харчевне стало спокойнее. Варнаков определили в холодную, что возле станичного правления находилась. Офицеры разошлись по углам, казаки, как доложил урядник Самсонов, выставлены караулить варнаков до дальнейших распоряжений.

— Ты, Егор Кузьмич, ступай, — сказал уряднику Андрей Павлович. — Оставь из своей пятерки двоих на карауле, остальных по домам распусти. Только пусть каждые три-четыре часа товарищей сменяют. Как часто — сам реши. Главное — чтобы ни на минуту эти варнаки без пригляда не оставались.

— Будет сделано, ваш бродь, — лихо подкрутил ус Кузьмич и пошел приказ выполнять.

Половой принес на стол горячее.

Щи — кислые, густые, с крупными кусками мяса, от мисок шел пар. Потом — каша со шкварками, хлеб, соленья. В общем, попотчевали нас знатно.

За столом мы говорили о разном, но к нашим делам больше не возвращались. Андрей Палыч справлялся о станице, об атамане Строеве, о моем сапсане. Казалось, его интересует все, даже мелкие подробности моей жизни.

Он попросил, чтобы я подробно рассказал, как повязал «ряженых купцов», что по приказу Рочевского и Шнайдера решили силой меня брать.

Мы поели нормально, не торопясь. Настя тоже постепенно успокаивалась. Когда за столом у нас проскакивали шутки, она уже вполне искренне улыбалась.

— Настя, — сказал я. — Там ведь банька поспела. Ты пойди первая ополоснись. А то сколько уж в дороге, да и до дому путь не близкий — грех отказываться. А потом уж я схожу, тоже погреться хочу хорошенько.

Настя немного зарделась.

— Я… быстро. Ополоснусь — и назад.

— Беги уже, — улыбнулся Афанасьев.

Настя кивнула и ушла. Я даже не заметил, как за чаем и разговорами с Андреем Павловичем время пролетело.

Вернувшись, она уже выглядела иначе. Щеки зарумянились, взгляд стал ясным — видно было, как баня смыла с нее не только усталость, но и часть нервного напряжения последних дней.

— Спасибо… — поблагодарила она, глядя мне в глаза, и поднялась к себе.

— Ну что ж, можно и самому погреться, испытать, так сказать, местный парок, а? — встал я, потянувшись.

Взгляд мой был направлен на полового, который как раз убирал со стола кружки. Поняв, что речь о бане, он слегка поежился. Не знаю, чего он больше опасался — моей оплеухи или того, что я без раздумий в Колесо палить сегодня стал.

— Ты, мил-человек, Сидор, кажись?

Он кивнул.

— Ты, Сидор, меня не пужайся, — улыбнулся я. — Гляди, ты какой высокий, а я маленький. Это мне тебя пужаться положено. А за тычок тот по голове прости уж. То не со зла было, а для скорости — больно уж ты в ступор впал, когда здесь все завертелось.

Сидор глубоко вздохнул, почесал затылок и широко улыбнулся. Видно было, что ему приятно — не зазнался казачонок, по-простому говорит и даже извинился.

Мы с Андреем Павловичем вышли на улицу, снег под ногами поскрипывал. Подморозило. Скорее бы уже весна… Было бы здорово, если бы еще и хлябей по дорогам не было, но тут уж не попишешь.

Баньку можно было найти по запаху: дыма, недавно колотых дров и дубовых веников на снегу.

Я с удовольствием вдохнул этот запах — в нем было что-то доброе, домашнее. Прикрыл на миг глаза — и будто оказался возле нашей баньки в Волынской.

Вон дед чинит Машке куклу, вон Аленка белье в бадейке выжимает, вон Аслан пристроился на чурбаке и сбрую Ласточки чинит, а высоко-высоко в небе летит мой боевой товарищ.

От этого видения мне так легко и хорошо стало, что и словами не передать.

Внутри махонького предбанника было тесновато. На деревянном полу лежал домотканый половичок. Я встал на него босыми ногами, стянув сапоги и чесанки.

Я оглянулся на Афанасьева, который тоже раздевался перед заходом.

— Только вы это, Андрей Палыч, осторожнее, — показал я на перевязанную руку. — Лишний раз сильно не грейте, ради Бога.

— Вижу, Гриша, — хмыкнул он. — Забота от тебя, как от старого фельдфебеля прет.

Раненую руку он придерживал, повязку мы сняли — проверить, не течет ли кровь.

— Да на вас, как на собаке, заживает, господин штабс-капитан, — удивился я.

— Иди уже, собаковед, — засмеялся он и отвесил мне легкий шуточный подзатыльник.

Банька топилась по-черному. Дымохода в привычном виде не было, стены и потолок — черные, в саже.

Мы шагнули в парную, горячий влажный воздух сразу ударил по лицу. Я плеснул воды на камни — пар наполнил баню, по стенам потекли темные капли.

Я сел, дышал размеренно. Ребра еще помнили удар Дубины, но, кажется, регенерация опять ускорила заживление — боль заметно стихла, особенно сейчас в бане. Афанасьев устроился рядом на полоке, придерживая руку.

О делах мы больше не говорили — будто сами собой договорились: пока пар, пока тепло — никакой службы. Видно, оба знатно вымотались. Я вот всего полгода в этой грязи, а Андрей Павлович уже по уши в ней давным-давно, и ни конца ей, ни края не видать.

Вдруг он начал рассказывать про свое детство.

Как его наукам начали учить, как он рвался доказать взрослым, что не хуже их, а за дерзость частенько затрещины получал — бывало, и пороли. Говорил спокойно, без жалости к себе, даже с какой-то ностальгией, вспоминая беззаботное время, когда главной проблемой были только следы от вицы на заднице.

— Ты, Гришка, сейчас ровно на том месте, где некоторые ломаются, а иные идут вперед, несмотря ни на что, — сказал он. — Сломаешься ты под напором проблем, что на твою головушку свалились, или сильнее станешь — уже только от тебя зависит. И тут никто тебе по-настоящему не помощник. Поддержка — да, важна, очень. Но главная ответственность все равно на тебе.

— Нас еб…, а мы крепчаем, — проговорил я тихо, как-то на автомате.

— Как ты сказал? Крепчаем? — переспросил Афанасьев, и в очередной раз за день разразился громким хохотом, так что через некоторое время дверь приоткрылась, и показалась голова Сидора.

Мы тут же велели ему кваску холодного принести.

— Как прикажете… — пробормотал он. — И чай… еще могу… — добавил, уже удаляясь, не дожидаясь ответа.

Скоро мы вышли в предбанник, сели на лавку. Я приложился к кружке кваса — ядреный, холодный, после баньки казался самым божественным напитком на земле.

Сидор еще дважды заглядывал. Притащил чайник и свежие булочки — теплые, только из печи. Мы с Афанасьевым их споро слопали, будто сутки не жравши.

***

Андрея Павловича мы в Старомарьевской и оставили. Он занялся обработкой Мишки Колеса. Видя мой настрой, даже не стал просить меня участвовать в допросе — морда этого варнака у меня и так оскомину набила.

Сначала он, думаю, их тут поспрошает как следует, а потом уж, в сопровождении казаков, что выделил атаман Старомарьевской, двинет в Ставрополь. Попробует взять Шнайдера. Но и я, и сам штабс-капитан понимали: скорее всего этот ученый-историк для нас исчезнет. Или Рубанский отправит его в другую губернию, а может и за кордон, или, чего доброго, кормить рыб в Ташле. Проруби в той реке в феврале еще не перевелись.

На прощание мы пожали друг другу руки, он по-дружески, даже по-отцовски обнял меня, похлопав по спине.

— Береги себя, Гришка. Дел у нас с тобой выше крыши, — улыбнулся он напоследок, дождался, пока наш возок тронется, развернулся и пошел к уряднику — распоряжения отдавать.

А мы с Настей двинули в путь.

Дорога наша продолжалась. Проехали уже и Старую Падину, и Александрийскую — глядишь, скоро и до Георгиевска доберемся.

Останавливались с Настей теперь не в поле, а на постоялых дворах — за день умудрялись преодолевать полный дневной переход.

Честно говоря, меня эта тряска уже вымотала.

Я смотрел на дорогу, на снежную колею, на редкие кусты, торчащие из сугробов, и ловил себя на одном простом желании: чтобы этот путь наконец подошел к концу. Хотелось в Волынскую — чтобы Аслан веничком по спине прошелся в нашей баньке, дедово бурчание послушать, да с Машенькой потетешкаться.

С Настей говорили о разном. Она рассказывала о своем детстве, вздыхая, когда в ее историях всплывал ныне покойный батюшка. О том, что произошло, и о возможной опасности мы старались не говорить — достаточно уже было сказано.

Иногда останавливались и на ямских станциях — чайку горячего выпить да кости размять, но чаще мимо проезжали, стараясь за световой день добраться от одной станицы до другой.

Хотя Насте я и сказал немного расслабиться, сам держался настороже. В моменты предполагаемой опасности на дороге — особенно на поворотах, возле перелесков, на подъемах да спусках — каждый раз вспоминал, чего мне сейчас больше всего не хватает.

А именно — моего пернатого разведчика, который там, в Волынской, в себя приходит под присмотром одной неугомонной егозы.

***

Утром, 27 февраля 1861 года, мы выехали из Георгиевска.

Ночевали на постоялом дворе в станице Георгиевской, а не в самом городе. Там я уже бывал, знакомо все еще с лета. До Пятигорска оставался один дневной рывок. Можно сказать, рукой подать — вот только тревожное чувство с самого утра не покидало.

Ветер разыгрался противный: вроде не шибко холодно, но даже в варежках руки деревенеют, когда долго держишь вожжи в одном положении. Благо хоть не снег с дождем — и то хлеб. Уже зарекся я на любые путешествия в распутицу: до тех пор, пока дороги не просохнут.

Звездочка уже привыкла размеренно бежать за возком. Думаю, она была бы и рада меня везти, но так для нее проще, и кобыла особо не выделывалась. Разве что на каждой остановке норовила прижаться мордой — да что поделать, животина ласки требует. Когда под седлом идет, связи с хозяином ей за день хватает, а тут, вроде как, порознь движемся.

Настя сидела рядом, кутаясь в шаль, что я ей в Александрийской прикупил. Мы там на станичный базар заходили и чутка приодели девушку: до того у нее вещей было раз-два и обчелся. Теперь хоть не оборванкой домой вернется, а вполне себе. Да и на постоялые дворы Настасья теперь куда увереннее заходила, не то, что в первый раз, в драной шубейке, что я у Шунько прихватил.

В такой мороз мы почти не разговаривали. Тут как: рот часто отрывать станешь — верст за десять горло так продуть может, что потом лечить замаешься.

Мы отъехали от города на несколько верст, и я притормозил. Возок начал сбавлять ход, полозья жалобно заскрипели.

— Гриша… что случилось? — насторожилась Настя.

Я кивнул в сторону пригорка у тракта, где виднелся деревянный крест. Летом, подумалось, надо будет его сменить, новый поставить.

— Здесь батюшка мой похоронен, — просто сказал я. — Летом этим тут на нас «деловые» выскочили и пальнули без разговоров. Я уж тебе сказывал о том.

Настя прижала ладонь к губам.

— Вылезай, ноги разомни, — добавил я. — Я недолго.

Ветер задувал, было зябко, хоть я и был в башлыке.

Я подошел к кресту, попробовал выправить — куда там. Земля смерзлась в одну глыбу. Лучше не трогать — летом уж точно сменю, да и лавочку поставлю. Глядишь, какой путник отдохнет тут да батюшку добрым словом помянет.

Снял папаху, вздохнул, осенил себя крестным знамением.

— Отче наш… — прошептал и молитву до конца дочитал, как умел. — Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Матвея…

К горлу подкатил ком. Я вдруг подумал, насколько бы иначе сложилась моя нынешняя жизнь, будь жив Матвей Игнатьевич Прохоров. Но увы — судьба такая.

— Прости, батя, я мимоходом проведать заехал, — тихо сказал я. — Скоро уж до дому доберусь. Дед Игнат там, небось, нагайку уже готовит, чтоб отходить меня беспокойного, — я улыбнулся.

За спиной послышался тихий всхлип.

Настя стояла шагах в трех, ближе не подходила, будто боялась вмешиваться в мой разговор с батей. Глаза у нее блестели, слезы катились, и она их не стеснялась — прекрасно понимает, что это такое.

Она перекрестилась и тихо что-то прошептала. От этого на душе у меня стало теплее.

Я поправил папаху, еще раз огляделся и кивнул в сторону могилы, будто прощаясь.

— Пойдем, Настенька.

Мы вернулись к возку. Я помог ей усесться, взял вожжи.

Дорога дальше шла более ровная и покладистая. Степь кругом, редкие кусты, извилистый тракт. Казалось, все хорошо, особенно после того, как выговорился у могилы отца. Но чуйка, что еще при выезде из Георгиевска подала сигнал, снова дала о себе знать.

Примерно час мы ехали спокойно, а потом на горизонте показались люди.

Сначала — как темные точки, затем я уже разглядел отблески металла в их руках.

На дороге стоял небольшой караул: двое верхом, еще двое пешие. Поперек тракта — воз, поставленный боком, так что с ходу не объедешь.

Я выругался про себя.

На разбойников с первого взгляда не похоже. Вспомнились мне ряженые, которых я в начале января встретил по пути из Волынской в Пятигорск, но эти, по первым ощущениям, на таких не походили.

— Это… нас ждут? — насторожилась Настя.

— Пока не знаю, — ответил я, не сводя глаз с дороги. — Может, просто проверяют, а может, кого ищут.

Разворачиваться сейчас — глупость. Да и место не особо подходящее. Если это представители власти, проблем быть не должно: на оружие у меня бумага из канцелярии есть, запрещенного ничего с собой не везем.

Пока я думал, караульный уже начал махать руками:

— Эй! Двигай сюда, давай!

Я был напряжен до предела, готовясь на всякий случай к худшему. И тут мне что-то до боли знакомое померещилось… или нет?..

Я поднял голову и увидел маленькую темную точку, которая с приличной скоростью приближалась к нам. Через пару мгновений я его уже узнал.

— Хан… — выдохнул я, сам не веря своим глазам.

Подлетев поближе, он завис на секунду в воздухе, захлопал крыльями так, что мерин испугано дернул возок. Рот мой растянулся в радостной улыбке до самых ушей.

Хан вцепился когтями в облучок рядом со мной. На душе потеплело. Мой боевой товарищ снова рядом со мной.

— Эй, оглох, что ли?! — донеслось с дороги. — Двигай сюда, сказано!