Казачонок 1861. Том 4

Глава 1. Покой нам только снится

Я поднял глаза к звездному небу. Ночная дорога до Горячеводской закончилась у ворот правления, казалось, можно было хоть на время выдохнуть. Но не тут-то было. Атаман Клюев словно вылил на меня ушат холодной воды, сказав о гибели штабс-капитана Афанасьева, на встречу с которым я, собственно, и ехал сюда из Волынской.

Да, 1861 год начался, как и предсказывал в сочельник мой дед Игнат Ерофеевич Прохоров, — совсем не просто. Сначала эти ряженые в солдатскую форму клоуны, оказавшиеся на поверку обычными варнаками, которых по «хлебным» местам расставлял пятигорский «авторитет» Студеный. А теперь вот и эта новость.

Не знаю почему, но только сейчас, когда замаячила реальная возможность больше никогда не увидеть Афанасьева, я понял свое настоящее отношение к нему. Это было не просто уважение к старшему по званию — скорее как к старшему брату или боевому товарищу.

Он и ко мне относился по-особенному. Да и сам факт: за все мое пребывание в теле Григория Прохорова именно этот человек из облеченных властью, если не считать Строева и Клюева, единственный действительно болел за защиту Отечества, а не за собственный карман.

Андрей Павлович был готов поставить на кон не только карьеру, но и жизнь, выполняя свой долг. Ни много ни мало, а приходилось ему наступать на пятки очень влиятельным особам. Тот же граф Жирновский, потом хозяин «заводов, газет, пароходов» Рубанский.

И вот — можно сказать, допрыгался. Начав в голове прогонять последовательность событий, я мог предположить, что Афанасьев накопал что-то серьезное, думаю, как раз на Рубанского. И зачем-то к делу хотел подключить меня, но его перехватили по дороге в Пятигорск.

По большому счету похожий ход уже делал Жирновский неподалеку от своей усадьбы под Георгиевском. Сам граф благодаря мне сейчас кормит червей в одном из горных ущелий в нескольких дневных переходах от Волынской. Но есть еще и множество других игроков, которые последовательно действуют в интересах врагов Отечества, хитро заметая следы и особо не считаясь с регулярными потерями в своем лагере.

Хотя почему «не считаясь»? Возможно, как раз с Афанасьевым они и связали свои последние неудачи, и результатом их выводов стала попытка ликвидации офицера секретной части штаба.

***

— Гриша, ты чего? — потрепал меня за плечо Клюев.

Я вздрогнул, выныривая из своих мыслей.

— А?.. Степан Игнатьевич, — глянул я на атамана. — О Андрее Павловиче задумался.

— Оно и видно, — вздохнул он. — Дело худо…

Мы стояли с атаманом в полутемном кабинете правления, освещенном одной лампой. За окном была зимняя ночь.

— Степан Игнатьевич, — я выпрямился. — Вы могли бы организовать мне встречу с тем сопровождающим штабс-капитана, который выжил? Не нравится мне больно то, что вы поведали. И признаться, не верю я, что штабс-капитан — вот так просто погиб.

Клюев почесал подбородок.

— Можно, чего ж нельзя, — кивнул он. — Только не сейчас, ночь на дворе. Парень этот и так раненый добрался, да и тебе сейчас отдохнуть с дороги надобно. Глаза красные, как у кролика. Завтра с утра все и организуем.

Он помолчал, посмотрел на меня чуть пристальнее.

Я хмыкнул.

— Отдохнуть бы не помешало, — честно признался я. — Только к Степану Михайловичу на постоялый двор нынче ночью ломиться не с руки. Он казак боевой, но и уважение иметь надо.

Клюев усмехнулся.

— Это верно, — сказал он. — Не переживай, устроим мы тебя.

Он повернулся к двери:

— Эй, Лукьян! — крикнул. — Загляни-ка!

В горницу вошел знакомый казак, высокий, чуть сутулый, с густыми усами.

— Звали, Степан Игнатьевич?

— Веди Прохорова в гостевую комнату, — махнул ему атаман. — Натоплено там?

— Угу, вполне тепло, да и подброшу чуток, не беспокойся, атаман, сделаем!

— Вот и добре. Пущай Гриша выспится хорошенько, — он повернул ко мне взгляд. — А ты спи сколько влезет, будить не станем. Как уже на ногах будешь — ко мне иди, вместе пойдем к Никите Егоровичу Истомину, который весть принес.

— Спаси Христос, Степан Игнатьевич, — поблагодарил я.

— Да чего там, — махнул он рукой. — Ступай, Гриша.

Комнатка оказалась небольшим закутком с широкой лавкой вдоль стены. Собственно, больше в ней почти ничего и не было, да мне не требовалось. В углу только печка, топка которой выходила в смежное помещение. Судя по доносящимся звукам, Лукьян как раз там возился, подтапливал.

— Устраивайся, — заглянул он через минуту. — Водицы в ушат налил, вот рукомойник.

— Благодарствую, — кивнул я. — Лукьян, там Звездочку мою бы обиходить…

— Не переживай, Гриша. Пока вы со Степаном Игнатьевичем гутарили, я все сделал. Отдыхает твоя кобыла, будь спокоен.

Когда за ним закрылась дверь, наступила тишина. Я снял разгрузку, ремень, черкеску, все это повесил на гвоздь, вбитый в стену. Оружие по привычке убрал в сундук-хранилище.

Никого по поводу перекуса беспокоить не стал — достал еще теплый кусок мясного круглика и навернул его, запивая узваром из фляги.

Хан наконец-то тоже ожил. Все-таки долгое время птица провела на улице — благо кокон спасал от холода, но все равно нужно придумать, как его лучше согревать в таких случаях, а то неровен час чего-нибудь себе отморозит бедолага.

— Ну что, Хан, — тихо сказал я, опускаясь на лавку. — Держи, подкрепись да отогревайся, покой нам только снится.

Сапсан приоткрыл один глаз, едва слышно щелкнул клювом, но мясо лапой схватил.

Я вытянулся на лавке, чувствуя, как глаза сами начинают закрываться.

— Спи, пернатый, — бросил я Хану. — Завтра будет новый день.

***

Утро 3 января 1861 года началось поздновато. Открыл глаза после сумасшедшей ночи я примерно в половине десятого. Вымотался знатно, да и приклонить голову вчера удалось ближе к четырем часам. Организму требовалось прилично времени, чтобы прийти в себя.

Умылся из рукомойника холодной водой — сразу окончательно проснулся. Хан, который провел ночь в тепле, услышал мои телодвижения и забегал по комнатушке.

— Что, дружище, согрелся наконец? — протянул я ему небольшой кусок мяса из хранилища.

Сам тоже решил подкрепиться перед поездкой, а не бегать в поисках еды. Тем более припасы были при мне: достал кусок круглика с мясом и, запивая остатками узвара, набил желудок.

Вскоре в дверь постучали.

— Здорово ночевали, Степан Игнатьевич! — поздоровался я, выходя в горницу.

— Слава Богу, Гриша! — отозвался Клюев. — Проснулся, гляжу. Сейчас я закончу с урядником — и навестим мы Никиту, вызнаешь, что хотел. Обожди чутка.

Ехать нам с атаманом пришлось в больницу, в Пятигорск. По его словам, ранение у Никиты хоть и не страшное, но был он уж очень слаб, когда доскакал, поэтому врач рекомендовал несколько дней покоя под присмотром.

Ехали мы верхом — Пятигорск, считай, граничил со станицей Горячеводской. А в будущем, если не ошибаюсь, станица и вовсе станет одним из его районов. Добрались быстро, минут за двадцать. Сразу нас провели в палату, где и находился наш болезный.

Истомин, один из сопровождавших Афанасьева, уже не спал. Лежал на узкой кушетке и читал какую-то газету, похоже, не первой свежести.

— День добрый, Никита Егорович, — обратился к нему Клюев.

— Добрый, добрый… — болезный удивленно уставился на нас.

— Вот, знакомься, — продолжил атаман. — Это Григорий Прохоров, знакомец штабс-капитана Афанасьева. Если помнишь случай нападения на него под Георгиевском примерно полгода назад — он тогда там со штабс-капитаном был. Как выздоровление идет?

— Благодарю, Степан Игнатьевич, слава Богу, — кивнул Никита. — Только рука вскользь пострадала, да крови потерял немало. Но все это, по словам доктора Антона Викентьевича, скоро зарастет.

Он перевел взгляд на меня.

— Добрый день, — попытался приподняться.

Рука его дрогнула, и Никита, поморщившись, снова улегся. Лицо серое, губы пересохшие — видно, после потери крови организм еще не восстановился. Но и «полудохлым» его назвать было нельзя.

Я подошел ближе, опустился на табурет.

— Доброго здравия, Никита Егорович.

— Тут Никита Егорович, так сложилось, что разбираться с нападением было мне поручено. Произошло то все на казачьих землях. И Пятигорская военная администрация нашему отдельскому атаману Савелию Владимировичу Бортичу спустила, а он уже на ближайшую станицу перекинул. То бишь теперь разбираться мне предстоит. Поэтому и пришли мы поспрашивать, может чего упустили вначале. — Клюев перевел на меня взгляд.

Я кивнул и стал спрашивать.

— Не стану вас долго мучить, — начал я спокойно. — Мы последние полгода в нескольких делах, важных для нашего Отечества, вместе с Андреем Павловичем участвовали. Я хоть по годам еще не дорос, но так уж вышло, что не раз удавалось быть ему полезным.

— Да, я это уже понял, — кивнул Никита. — Говорил штабс-капитан, когда мы в Пятигорск направлялись, что встреча у него с одним интересным мальцом, который может помочь. Более он ничего не рассказывал, работа такая. Да и мы не лезли с расспросами. Но как ты заговорил, понял, что речь о тебе была.

— Нужно мне, Никита Егорович, понять, что именно там на тракте приключилось. Можете спокойно вспомнить, как все произошло? И чем подробнее, тем лучше.

— Да я уже все рассказал… Но, если нужно — повторить могу, — выдохнул он.

— Видели своими глазами, как он погиб?

— Как… — Никита смял одеяло еще сильнее. — Поглядеть толком не удалось. Но при таком… при таком обстреле…

Он осекся, поморщился и по-детски виновато посмотрел на меня.

Я выдохнул через нос.

— Давайте по порядку. Ехали вы вчетвером. Кто именно?

— Ну, как и положено, — оживился чуть Никита. — Андрей Павлович впереди, за ним мы: я, Николай Махонин и Александр Танищев. Нас к нему в помощь определили месяц тому назад.

— Место помните? — мягко перебил я.

— Как не помнить… — Никита прикрыл глаза. — От Пятигорска по тракту на Георгиевск если ехать, то верст двадцать будет. Там, где балка уходит вправо, в кустарник, а слева холм, или гряда тянется невысокая. Вот мы вдоль нее и двигались.

— Как поняли, что там засада?

— Поздно поняли, — хмуро признался Никита. — Ехали спокойно, основной путь уже проделан, до Пятигорска рукой подать — расслабились. По дороге поболтать позволили себе: в тот момент Саша Танищев как раз истории веселые рассказывал о своей учебе в Санкт-Петербурге.

Никита вздохнул, озираясь. Я кивнул на графин, и Клюев плеснул ему в кружку воды. Тот сделал пару глотков, перевел дух.

— Первым что-то почуял Андрей Павлович, — продолжил Никита. — Дальше все очень быстро. Сразу после его слов стрельба началась. Сначала на краю балки справа я дым увидел — после первых выстрелов. Потом слева начали палить. Впереди и сзади тоже, вроде, стреляли.

Андрей Павлович смекнул, что вырываться — единственный способ. Скомандовал — и мы рванули прямо, как и ехали.

«На прорыв, братцы!» — как сейчас помню.

Я кивнул, не перебивая.

— Мы рванули, — Никита говорил все быстрее. — Едва в галоп перешли, как Махонина из седла вынесло. Коле сбоку прилетело. Почти сразу за ним Танищева сзади достали. Я обернулся и увидел только, как тот падает, а конь его, разгоряченный, дальше несется.

Я чуть левее от Афанасьева держался. Тут меня самого зацепило — в плечо пуля попала. Благо удержался и скорость не сбросил. Мы уже по инерции неслись и почти ушли. Но впереди два стрелка появилось. Один суматошно ружье перезаряжал, а вот как второй стреляет, я видел — и облако дыма после выстрела тоже.

Я повернул голову к командиру и разглядел, как ноги его коня подломились, а сам он полетел вперед. В итоге ушел я один — даже помочь товарищам ничем не смог, — Никита виновато склонил голову, закончив рассказ.

— Правильно ли понимаю, что вы не видели, как попадали именно в Андрея Павловича?

— Да, Григорий, не видел, — кивнул он. — Только как он через шею коня перелетел и по снегу покатился. Я же проскочил уже в тот момент, когда оба впереди стоявших перезаряжались.

— Значит, самой смерти штабс-капитана не видели?

Никита мотнул головой.

— Там все за какие-то секунды произошло, даже и понять ничего не успел, — глухо сказал он. — А уж когда меня зацепило, стало вовсе не до гляделок. За мной никто не погнался. Кони-то всяко у них были, разве что стояли поодаль где-то.

Он провел ладонью по лицу.

— В себя пришел, когда удалился версты на две. Да только что я один с такой оравой сделаю? Вот и поспешил в Пятигорск за помощью.

Я молчал. Клюев вздохнул и перекрестился.

Я сам налил себе в кружку воды и выпил залпом, почти не глядя. В голове крутил услышанное от Никиты.

По всему выходило, что Афанасьев вполне может быть жив. То, что тела его не нашли, частично это подтверждало. Ведь если бы он шею при падении свернул, или его добили уже на земле, то незачем было бы забирать с собой. Сопровождающих молодых офицеров из секретной части — Танищева и Махонина — нашли на месте нападения, а вот от штабс-капитана ни следа.

— Это да, — добавил Клюев. — Я сразу два десятка человек на место отправил, как весть получил. Казаки там потом снег весь перерыли. Говорят, крови, следов много… Двоих забрали, они сейчас в покойницкой. Ну и то, что Афанасьева не нашли, я ж, Гриша, тебе сказывал.

Он сжал губы.

— Никита Егорович, я понимаю, что не до разглядываний вам там было, — сказал я, — но все же, может, что-то удалось запомнить? Мелочи какие, о которых сразу и не подумал.

Никита ненадолго задумался, по выражению лица было видно, что пытается выудить из памяти хоть что-то еще.

— Знаешь, Григорий, особо-то и рассказать мне нечего, — наконец выдохнул он. — Но вот… Я же тоже не с улицы какой, а военному делу учился. И скажу, что засада та, да и то, как нас окружили, были спланированы очень уж толково. И стреляли слаженно — будто кто-то в военном деле умелый бандитами теми руководил.

А если бы это варнаки обычные были, что ради грабежа путников на дорогу выходят, так они бы точно так не организовались. Вот и думается мне, что среди них хотя бы один, да сведущий в деле таком присутствовал.

Я отметил, как его лоб намок, и по коже сбежала капелька пота. Непросто дались Никите воспоминания о гибели товарищей.

— Ладно, Никита Егорович, похоже, нового от вас узнать уже не удастся, — подвел я итог. — А коли что вспомните — вон атаману Горячеводской Клюеву Степану Игнатьевичу весточку передайте, до него мигом донесут. Если Андрей Палыч все-таки выжил после всего, что случилось, маленький, но шанс найти его у нас еще есть.

— Непременно поведаю, — тихо сказал Никита.

— Ну, добре, — подытожил я. — Давайте отдыхайте, сил набирайтесь. Долго уж точно отлеживаться вам не дадут.

— Благодарю вас за помощь, Никита Егорович, — поднялся я. — Пойдем мы со Степаном Игнатьевичем. Выздоравливайте.

***

— Ну что, Григорий, — спросил меня Клюев, когда мы вышли на улицу. — Услышал, что хотел?

— Думать надо, атаман, — ответил я. — Дело больно непростое. Если жив штабс-капитан, то, где он сейчас — одному Богу известно. Странно вообще-то с какой радости нападение на вас повесили.

— Да там все запутано и непонятно. То ли Афанасьев много кому успел хвост оттоптать, то ли просто работать лень. Ну и вроде как крайнего нашли.

Мы подошли к коновязи. Звездочка приветственно фыркнула, потянулась ко мне мордой.

— Слушай сюда, Гриша, — голос у атамана стал тверже. — Не вздумай сам в эту кашу лезть, — он ткнул мне пальцем в грудь. — Коли чего известно тебе станет — сразу сказывай! Разберемся без тебя.

Я хмыкнул.

— План война покажет, Степан Игнатьевич. Но головой думать стану — о том не переживайте, — улыбнулся я.

Атаман нахмурился еще сильнее.

— Шутишь?

— Да тут не до шуток, Степан Игнатьич. Правда говорю: думать надо.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Пора мне уже.

— Ты куда направишься?

— А я к Степану Михайловичу, — ответил я. — На постоялый двор.

— Опять у него остановиться собрался? — хмыкнул атаман.

— У него тихо, и хозяин он хороший. От добра, добра не ищут.

— Гляди в оба, Гриша, — только и сказал он.

Мы оседлали коней, вывели их на улицу. Когда до станицы добрались, разъехались каждый своей дорогой.

Я по пути собирал в голове услышанное от Никиты и пытался выстроить картину. По большому счету приходилось гадать на кофейной гуще. Но были ниточки, подергав за которые, можно было хоть что-то нужное вытащить.

Если предположить, что Афанасьев перешел дорогу, допустим, Рубанскому — по тому делу, когда Лагутин лишнего у графа в доме узнал, — то картина получалась неприятная. Эта особа сиятельная, по нашим предположениям, здесь как раз и занималась, кроме обычной своей деятельности, еще и темными делишками. А следующие вниз звенья — это Волк, ныне покойный Жирновский. И до всех их мне пока не добраться.

Но вот, например, Студеный, по словам Руднева, тоже работал на Волка — и шанс, что через него можно узнать имеет ли он отношение к делу, имелся.

— Ох, — вздохнул я, — выходит, задачка очень непростая, с кучей переменных.

***

На постоялый двор въехал уже, обдумав все это по второму кругу, и сразу увидел бородатую физиономию Степана Михайловича.

— Здорово дневали, хозяин! — окликнул я.

Глаза у него сначала прищурились, потом распахнулись шире.

— О-хо-хо! — протянул он. — Кто к нам пожаловал! Слава Богу, Гриша!

Он разогнул спину, потер больную ногу.

— Ну, иди-ка сюда, казачонок, — сказал уже теплее. — С Рождеством тебя Христовым! С прошедшим, правда, но лучше поздно, чем никогда.

— И тебя с праздником, Степан Михалыч, — ответил я.

— Что мы стоим на холоде? — продолжил он. — Давай, проходь. У меня сегодня, почитай, пусто. Купцы какие-то остановились, да с утра по Пятигорску мотаться уехали, еще не вернулись. Слово молвить не с кем.

— Во, повезло мне, — усмехнулся я, — а и ты, гляжу, гостям рад!

— Рад-рад, куда денусь, — буркнул он, но глаза улыбались. — Коня в конюшню поставим, Прошка присмотрит.

Из-за угла вынырнул знакомый парнишка — вытянулся, окреп чутка с осени. Схватил повод Звездочки, кивнул мне и повел ее к конюшне.

— Ну что, Григорий, — спросил Михалыч, когда мы двинулись к сеням. — С дороги небось оголодал?

— Есть такое, — признался я. — У тебя, чай, банька, случаем, не топлена?

Михалыч хитро прищурился.

— Во-во, — довольно протянул он. — Вчера ближе к ночи топили. Нынче быстро нагреется. Я сейчас прикажу — как раз поснедать успеешь.

— Добре, — улыбнулся я.

— Садись, — кивнул Михалыч на ближайшую лавку. — Сейчас борща наложу.

Я повесил бурку ближе к печи просушиться, поправил черкеску, а когда обернулся, на столе уже стояла большая миска борща, щедро сдобренного сметаной.

— Ну, Гриня, давай, лопай, — хмыкнул Михалыч, опускаясь напротив с кружкой чаю.

Первые пару ложек ушли почти на автомате. А в голове я продолжал крутить общую картину происходящего.

Получалось, если штабс-капитана живым взяли и увезли куда-то, то только с одной целью: допрашивать да вытянуть из него все, что знает, а потом избавиться от тела. А то, что разговорить при желании можно любого — я по своему прошлому времени насмотрелся. К тому же Андрей Палыч только недавно от ранения под Георгиевском оправился, и не факт, что до конца.

Получалось, медлить нельзя. И единственная для меня сейчас зацепка — это Студеный. Пятигорский «авторитет», как сказал бы я в своем прошлом мире. Волк вполне мог по команде сверху поручить ему или кому-то из его людей это нападение.

Я отодвинул пустую миску, вздохнул.

— Чего ты, Гриш, борщом недоволен? — буркнул Михалыч, приглядываясь.

— Да борщ у тебя как всегда замечательный, — усмехнулся я. — С товарищем боевым беда, вот и думаю, как помочь можно.

— Может, я чем смогу? — протянул он.

Я наклонился через стол, понизив голос:

— Степан Михалыч…

— Ась?

— Скажи, не знаешь ли ты, чай, такого «делового»… Студеного?

— Ох ты ж.… — выдохнул он. — С чего это ты про такое отребье спрашиваешь?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойно.

— Да вот выходит, что придется мне погуторить с этим варнаком, — спокойно ответил я. — Подумал: может, ты чего слыхал чего.

Он поставил кружку на стол, втянул воздух.

— Знать-то… — протянул он. — Как его не знать. Слухами земля полнится. У нас в Горячеводскую эти, как ты их назвал, «деловые», не суются — им тут по шапке сразу прилетит. А вот в Пятигорске… там, бывает, шалят.

Он нахмурился.

— Слыхал, что и купцы к нему захаживают. Может, товар краденый покупают, может, еще какие дела.

Он пристально уставился на меня.

— В ум не возьму, а тебе этот варнак на кой-сдался, Гриша?

Я выдержал его взгляд.

Врать смысла не было. Да и в прошлый раз, в деле с Лагутиным, он сильно выручил.

— Пропал Андрей Павлович, понимаешь, — тихо сказал я. — Я к нему на встречу приехал сюда. Через два дня она должна была случиться. И вот он со Ставрополя ехал и верстах в двадцати от Пятигорска напали на него с сопровождающими. Двоих положили, один вырвался в Пятигорск, а штабс-капитана так и не нашли. Ни живого, ни мертвого.

И чем дальше я это прокручивал, тем сильнее сходилось на Студеном. Мог он быть в том нападении замешан. А если так — должен знать, куда дели Афанасьева. Может, и подскажет, где его держат.

— Да ну тебя… — Михалыч перекрестился. — С ума сошел, что ли, Григорий? Ты один к этим варнакам идти собрался?

— Вот и спрашиваю, — спокойно ответил я. — С умом все надо сделать.

— А потом что?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь недоброй, хищной улыбкой.

— А потом, Степан Михалыч, — произнес медленно, — потом у меня для него найдется несколько вопросов, — окончательно решил я для себя.

Глава 2. Возок без возницы

Надо было с чего-то начинать — и хорошо бы при этом не засветиться. Раньше мне уже удавалось не оставлять следов, по крайней мере явных. Догадки Афанасьева не в счет. Вот и теперь нужно было сработать максимально чисто.

Самое плохое — для этой работы у меня крайне мало времени. Все упиралось в штабс-капитана, который неведомо где находится. Сегодня уже 3 января, а нападение случилось утром 1-го. Выходит, даже если Андрей Палыч жив, он два дня может уже томиться супостатов. И что там с ним происходит — совершенно неизвестно. С каждым днем, а может быть, и часом, шанс вытащить его живым уменьшается.

— Как каша, Гриша? — спросил Степан Михалыч.

— Хороша, благодарствую!

Я наворачивал сдобренную маслом кашу. После бани, которую заботливо приготовил Михалыч, немного пришел в себя. По крайней мере смыл последствия не самого спокойного пути из Волынской в Пятигорск.

Я глянул на часы — стрелки показывали половину четвертого. Базар, где чаще всего можно было узнать последние новости и украдкой понаблюдать за жизнью криминальных низов, вот-вот закроется, а скорее всего уже не работает толком. Но и терять этот день никак нельзя.

— Михалыч, — отложил я ложку, — поделишься какой одежкой неприметной? Пройтись бы мне по Пятигорску надо, но никак не в казачьей справе. Так меня за версту обходить будут, думается.

— Это верно подмечено, — усмехнулся Михалыч. — В черкеске ты незаметно не пройдешь. А уж если свои пистоли нацепишь… — он хохотнул.

Михалыч отодвинул кружку, поднялся.

— Сиди, доедай. Сейчас гляну, что у меня из шмотья имеется. Уже наряжал тебя — и сейчас справим.

Я только доел кашу, допил чай, как Михалыч вернулся. В руках у него был сверток.

— Так… — он разложил добро на лавке. — Кафтан поношенный, но крепкий. Тебе в самый раз будет.

Кафтан оказался темно-серым, местами подлатанным.

— Кожушок овчинный вот, — он помял рукав. — Потрепанный, но зато не замерзнешь. И гляди, он короткий — в нем двигаться сподручнее будет.

— Шапка вот, — Михалыч поковырялся в свертке и вытащил низкую меховую шапку без разлета.

— Отлично. А на ноги есть чего? — спросил я.

— Валенки, — довольно достал он пару. — С заплатами, конечно, но, если полностью оденешься, казака в тебе никто не узнает.

В своей комнате я переоделся, казачью справу сложил аккуратно в сундук — мало ли как дело пойдет, лучше, чтобы все было под рукой. Туда же отправилось и оружие.

Шапку я опустил почти до бровей — получилось вполне реалистично. Михалыч, оглядывая мой новый вид, одобрительно хмыкнул.

— От почтовой площади к базару третья улица вправо, — пробормотал я, повторяя слова Руднева. — Дом двухэтажный, с резными наличниками, зеленые ворота, рядом пустырь и калитка сзади.

— Чего бормочешь? — прищурился Михалыч.

— Да так, вспоминаю кое-что.

— С Богом, Гриша! — перекрестил он меня.

— Спаси Христос, Степан Михалыч.

На улицу я вывалился уже в пятом часу вечера, скоро и темнеть начнет. Зимний день короток.

Я направился из станицы к Пятигорскому базару. Топать пришлось минут двадцать, несмотря на то что шустро передвигал ногами. Первым делом решил оглядеться среди рядов. Но, когда добрался до места, понял, что опоздал. Почти все уже свернули торговлю, кое-кто товар увез, остальные только собирались это сделать.

Сейчас обычно торгуют с семи утра до трех часов дня, а то и до двух — зависит от выходных и праздников. А сегодня, как-никак, суббота, день рабочий.

Минут десять я побродил по пустеющим рядам. Разве что заметил тройку пацанов-малолеток, что-то бурно обсуждавших в неприметном углу. По виду — самые натуральные щипачи, делящие заработанное «нелегким трудом». Но хватать их за шиворот только по подозрению я не собирался. Да и толку будет немного.

Поэтому я отправился туда, где, по словам Руднева, должен был находиться нужный мне дом.

От базарной площади пошел довольно споро. Валенки шлепали по подмерзшей каше, короткий кожушок отлично согревал. Старался лишний раз не вертеть головой, выглядеть как местный. Благо в этом районе, что неподалеку от рынка, обывателей хватало.

Чем дальше я удалялся от базара, тем становилось тише. Я сверился по памяти: третья улица вправо. Потом еще немного пройти. Дом двухэтажный, резные наличники, зеленые ворота. Калитка сзади, выводящая на пустырь.

Снег поскрипывал под ногами, легкий ветерок тянул из-за Машука и гонял по дороге сухие ветки.

Наконец я увидел нужный дом — он выделялся даже в сгущающихся сумерках: большие окна с резными наличниками, зеленые ворота с облупившейся местами краской. На первый взгляд — дом как дом.

Я остановился шагах в трехстах от него, выбрав место для наблюдения. Отсюда меня срисовать были не должны. Да и откровенно пялиться на дом не стал — смотрел как бы боковым зрением.

Место варнаки выбрали с умом: и от базара недалеко, и в случае чего можно рвануть через пустырь.

Я уже собирался менять точку, как увидел, что к дому движутся двое. Первый — здоровый бугай, шел уверенными тяжелыми шагами, на плече торба чем-то набитая. Подле него держался сухой, жилистый живчик среднего роста, который постоянно озирался по сторонам.

«Хабар несут, — подумал я. — Сносят к концу дня, не иначе».

Калитка возле ворот перед их приходом тихо открылась, пропустила парочку и так же бесшумно закрылась. Ни скрипа, ни лязга.

Я еще минуту постоял, глядя на зеленые ворота, и поразмышлял. Сидеть тут, конечно, можно долго — толку с того мало. Нужная мне информация сама в руки не прыгнет, хоть до морковного заговенья наблюдай.

А выяснить, имеет ли Студеный отношение к пропаже Афанасьева, нужно быстро. Выходило одно: надо брать «языка».

Пока я прокручивал в голове варианты, во дворе интересующего меня дома поднялась какая-то возня. Потом зеленые ворота распахнулись, и на дорогу выкатился возок. Лошадка тащила его неспешным шагом.

На козлах сидел возница, а в самом возке устроился тот самый юркий, жилистый, что заходил раньше с бугаем.

Дорог тут немного, и я быстро понял, как они поедут. Выйдя из укрытия, посеменил по единственно удобному для них маршруту.

Возок уже скрипел шагах в тридцати у меня за спиной, а я шел спокойно пол левой стороне вдоль обочины, будто мне до транспорта того и дела нет. Не оборачивался.

Когда возок сократил расстояние до пяти шагов, я глянул через плечо и осмотрелся вокруг. Место было удачное: глухо, домов рядом нет, от ворот уже отъехали прилично. Коли орать начнут, конечно, слышно будет… но уж я постараюсь.

Работать надо было быстро и тихо. На кону стояла жизнь Афанасьева.

Возница, видно, решил меня обогнать. Возок чуть качнуло, лошадь прибавила шаг, и поравнялась со мной по правую руку.

Я сделал вид, что испугался, и отшатнулся, будто меня могли задеть. А сам в тот же миг развернулся и одним прыжком вскочил на козлы.

Возница успел только ахнуть и повернуть голову. Я коснулся его плеча — и отправил в свой сундук-хранилище. Он исчез, будто его здесь никогда и не бывало. Голову слегка повело, к горлу подкатил ком, но нужно было действовать дальше.

Лошадь тащила возок по инерции. Варнак, сидевший позади, дернулся и полез за пояс — там блеснуло что-то узкое, колюще-режущее.

В моей правой руке в тот же момент появился ремингтон, и я наставил ствол прямо ему в лицо.

— Лежать. Руки назад, — зло ощерился я. — Иначе за возницей следом пойдешь. Пасть не раскрывать.

Он, увидев, как из ниоткуда появился револьвер, на миг просто обмер. Похоже, привычный мир его треснул по швам: возница пропал, оружие появилось...

Думать я ему не дал — язык нужен был живой и еще вчера.

— Лежать, сказал, — спокойно повторил я. — Быстро.

Он медленно повернулся, стараясь не делать резких движений, стал разворачиваться. Чтобы не испытывать судьбу, я чуть наклонился и от души приложил рукояткой револьвера варнака по затылку.

Тот распластался на дне возка, а я, разворачиваясь, перехватил управление лошадью, пока нас не занесло в сугроб или яму.

Я потянул вожжи на себя аккуратно. Лошадка послушно сбавила ход, фыркнула и мотнула мордой. Возок покачивался, а я сосредоточился на дороге. Не хватало сейчас, чтобы кто-нибудь нагнал или, не дай Бог, остановил для проверки.

Из сундука я вытащил две старые овчинные шкуры, на которых еще недавно сидели другие варнаки, и, обернувшись, накинул их на бессознательное тело. Так хотя бы случайный прохожий с первого взгляда ничего лишнего не заметит.

Подъехав к перекрестку, я задумался, куда поворачивать. По прежним своим приключениям в Пятигорске помнил одно подходящее место для допроса неподалеку. Там, за небольшим пустырем, стоял старый то ли навес, то ли ветхий сарайчик.

Туда я и направил лошадку. Вожжи в руках, сам чуть приподнялся на козлах. Вел возок спокойно, будто еду по обычным делам.

Когда дощатые стены выросли рядом, я остановил лошадь за сараем. Отсюда с дороги нас почти не видно, а если и заметят возок, ничего особо подозрительного в этом нет. К тому же уже стемнело.

Я сбросил верхнюю овчину и глянул на варнака. Лежал тот мешком, не шевелился, рот чуть приоткрыт. Минут пять прошло, не больше, с тех пор как я его огрел.

Перевернул на живот, руки завел за спину и стянул веревкой. Потом стал шмонать. В сапоге оказалась заточка, а за поясом пусто. На досках возле ног увидел узкое лезвие ножа — видимо, его он и пытался достать, да не поспел.

Потом развернул его на спину и отвесил пару хлестких пощечин. Тот дернулся, застонал и открыл мутные глаза.

— Тихо, — сказал я. — Пасть пока не раскрывай.

Он попытался что-то сказать, но язык заплетался, глаза бегали по сторонам.

— Где… где он? Где Федул? — выдавил наконец.

— Нету больше Федула, — отрезал я. — Теперь вопрос не о его, а о твоей шкуре.

— Где Студеный обитает? — спросил я.

— Да ты, малец, знаешь ли, что с тобой будет! — взвился он, голос сорвался на визг. — Ты ж не понял ешо, куда влез!

Я даже не моргнул.

— Звать тебя как? — сухо уточнил, будто о погоде спрашивал.

Не спеша завел руку за спину — в ней появился кинжал. Лезвие в сумерках блеснуло сталью. Варнак сглотнул и сразу притих.

— Тр…Трофим… — выдавил он машинально.

— Вот и славно, Троша, — ровно сказал я. — Теперь слушай сюда. Коли ты мне все как на духу выложишь — уйдешь легко, даже не заметив. А ежели вздумаешь орать, стонать или брехать — пеняй на себя.

Он дернулся, хотел вставить словечко, но взгляд вновь уперся в кинжал.

— Я ваше племя и раньше изводил, — добавил я тише, — и далее щадить не собираюсь. Говори, где Студеного искать!

— Дык я энто… — замялся он, будто слова в горле застряли. — Я ж… не знаю…

Я молча медленно подвел острие к его левой глазнице.

Трофим побелел.

— Уехал он… как есть уехал, — затараторил вдруг. — На выселки! Приключилось у них там что-то, не знаю. Меня на дело не брали, и наших всего троих самых ближних с ним было. А кто поехал — те ешо не возвращалися.

Он говорил быстро, спотыкаясь.

— Я случайно услыхал у Колеса, что Студеного седмицу в городе не будет.

— Кто такой Колесо? — сразу спросил я.

— А-а, то Мишка Колесо… он на посылках у Студеного обычно ходит, — Трофим дернул связанными руками и поморщился. — Ну и на дело его берет иногда.

— И что он говорил? — не дал я разговору смазаться.

— Говорил, чтоб мы тихо сидели, — выдохнул тот. — На базаре щипать можно, а в большие дела покуда не лезть. Обождать надобно, пока… пока успокоится.

— Что успокоится? — уточнил я.

Он пожал плечами.

— А я и сам не ведаю. Сказано — значит сидеть тихо. Ну мы и не высовывались.

Я чуть отстранился и мотнул головой в сторону дороги, по которой мы сюда приехали.

— Это с Колесом ты сегодня на малину приперся?

— Угу… с ним, — быстро закивал Трофим.

— Выселки где? — спросил я.

Он вдохнул, будто перед прыжком.

— Верст десять будет. Коли в сторону Георгиевска ехать, то через две версты поворот у большого камня. Там солдатик какой-то отставной давеча жил… да вот как год, кажись, представился.

Трофим сглотнул и добавил:

— Но по бумагам до сих пор проживает. Студеный ж с полицмейстером или еще с кем договорился, видать… ну и место то не замечают. Будто и нет его.

Я замолчал, какое-то время глядя как бы сквозь Трофима. Выходило, что шансы участия Студеного в нападении на Афанасьева только выросли. И если штабс-капитан жив, то, с большой вероятностью, его держат там же, где этот «авторитет» сейчас отсиживается.

Я быстро прикинул, как быть дальше. Можно рвануть к Клюеву и поднять станичников. Но тогда о шевелении могут узнать раньше, чем мы выедем. Помнится, недавно уже было похожее с Лапидусом в лавке.

Если у Студеного и правда есть прикормленный чиновник в полиции, то могут быть и другие соглядатаи.

С другой стороны, лезть одному тоже не сильно хотелось. Если там ухорезов с десяток, дело выходит очень непростое.

А еще этот возок с Федулом и Трофимом. Их пропажа уже к утру кого-нибудь насторожит. Тот же Мишка Колесо весточку Студеному отправить может.

— Сколько их там, на выселках? — спросил я.

Трофим пожал плечами.

— Да откуда ж мне знать… Я там раз был, по теплу еще, — пробормотал он. — Домишко невелик. Баня старая есть, да конюшня.

Он посмотрел на меня исподлобья, словно пытаясь угадать, что я сделаю дальше.

— В доме… ну пятеро, может, смогут жить. Тесно только будет. А сколько нынче там — не ведаю.

Я понял, что по этому делу больше с него не вытянуть. Другие секреты Трофима меня сейчас не интересовали.

Я выдохнул и дотронулся до его руки. Трофим исчез.

На миг картинка перед глазами поплыла. Ноги стали ватными, и я ухватился за борт возка, чтобы не рухнуть. Подташнивать начало не хило.

Полгода назад меня, помнится, куда сильнее полоскало после таких фокусов. Сейчас было легче, но приятного все равно мало. Привыкнуть к этому, наверное, нельзя… может, оно и к лучшему с другой стороны.

Постояв немного, выровнял дыхание и оглядел возок. Ничего ценного в нем не имелось. Да и не до трофеев мне было.

Я снял вожжи с колышка и вывел лошадку чуть вперед, к дороге.

Если решит, что хорош здесь мерзнуть, потянет возок сама. А там кто-нибудь реквизирует или хозяев начнут искать. По большому счету, мне теперь до этого дела не было.

Я постарался тихо уйти из этого района, в итоге перешел на быстрый шаг в сторону Горячеводской. Нужно было поспешить на постоялый двор к Степану Михайловичу — похоже, пора было собираться в дорогу.

К Горячеводской я вышел уже в полной темноте. Мороз к вечеру будто прижал посильнее, я и по дороге немного озяб. А ведь предстояла дорога на десять верст.

На постоялом дворе у Михалыча я задержался ненадолго. Подкрепился хорошенько и отправился в свой угол. Там переоделся, нацепил разгрузку, перекинулся парой слов с хозяином — и сразу собрался в путь.

Степан Михайлович был занят постояльцами, разговаривать ему было некогда, а мне это только на руку. Он глянул на меня внимательно и, поняв, что я опять что-то замыслил, буркнул что-то вроде: «Не лезь на рожон, Гриша», — и перекрестил меня на пороге.

Пятигорск остался позади быстро. Огни редких окон меркли, и вскоре дорога погрузилась в темноту. Пришлось запалить керосинку — иначе и носа своего не видать.

Я думал о Клюеве. Правильно ли сделал, что не пошел к нему? Снова взвесив все «за» и «против», решил, что теперь уже ничего не поменять — время покажет.

Дорога на Георгиевск, еле освещаемая светом лампы, шла ровно. Благо была хорошо укатана, Звездочка двигалась спокойно и размеренно.

Я зыркал по сторонам, ожидая, когда покажется тот самый камень с отвороткой на выселки Студеного.

Передо мной был приторочен кокон с Ханом — решил все-таки взять его с собой. Неизвестно, насколько затянется путь, а воздушная разведка дорогого стоит. Поэтому я забросил внутрь очередной кусок мяса вместе с двумя горячими картофелинами.

Про картошку — отдельная история. Долго думал, как на морозе поддерживать в коконе хоть какое-то тепло для Хана. В итоге попросил Михалыча отварить большой чугун картошки. Овощ этот, так любимый мной в прошлой жизни, тут такого значения не имел. Особенно казаки картошку не жаловали. Если и выращивали, то больше на корм свиньям. Да и мелковата она была. На столе ее увидеть можно было крайне редко — в основном у тех, кто другого позволить себе не мог.

Так вот, отварил мне Степан Михалыч картошечки, я воду слил, а саму, еще горячую, аж пальцы обжигала, убрал в хранилище. Решил проверить, будет ли она хоть немного согревать птицу в зимних путешествиях. Сейчас, можно сказать, и начинался этот эксперимент.

Пара верст днем — пустяки даже пешком, но ночью, да еще без нормального освещения — совсем другое дело. Приходилось ехать очень внимательно, вот я и не гнал.

Наконец впереди, в темноте, вырос холм в снегу. Сначала показалось — куст или куча мусора, но, когда глаза привыкли, понял, что это камень.

Я придержал Звездочку и стал разглядывать, где тут та самая отворотка, что должна привести к выселкам Студеного.

К камню подобрался шагом, внимательно озираясь. Съезд с дороги нашелся не сразу. Дорожка уходила вправо, между кустами. Это даже не дорога — узкая тропа, видно, телеги здесь ходили нечасто.

Следы ночью я все равно толком не рассмотрел бы, да и смысла не было. Главное — тропу не занесло, значит, какое-то движение тут бывает. В тусклом свете лампы она вполне угадывалась.

Надо было прикинуть: если до выселок осталось верст семь-восемь, как говорил Трофим, то керосинку придется вовремя погасить, чтобы не выдать себя.

Теперь ехал настороженно. Звездочка шла осторожным шагом, кокон с Ханом передо мной чуть покачивался. Я сунул ладонь под край — тепло от картофелин еще не вышло. Хан шевельнулся недовольно, будто поругался за то, что холоду напустил. Значит, с ним все в порядке.

Тропа ощутимо виляла, иногда уходила в низину, иногда забиралась на какой холмик. Я прикидывал время и расстояние, но ночью это было непросто. Казалось, выселки должны уже скоро показаться — если, конечно, там хоть что-то светится. Иначе разглядеть их будет шибко непросто.

Я как мог напряг зрение, вглядываясь в темноту. Повезло, что небо было чистым, и хоть какой-то отсвет от звезд и луны присутствовал.

Наконец впереди проступили темные силуэты строений. Сначала одна черная клякса, потом другая.

Я остановил Звездочку и прислушался. Никаких голосов или звуков разобрать не удалось. Где-то в стороне скрипнуло дерево — на выселках или в перелеске, совершенно не понятно.

Тогда разглядел тусклый свет, пробивающийся из окна дома. Я увел Звездочку в сторону, за редкий кустарник, в ложбинку, чтобы ее не было видно с двора. Накинул на спину попону, насыпал в торбу овса, погладил по шее.

— Тихо стой, — прошептал я. — Не вспугни мне супостатов.

Хана в коконе оставил на ней же, только тесемки развязал, да закинул внутрь еще три горячих картофелины. Образами объяснил Хану, чтобы пока не дергался. Если все успею в ночи — глядишь, и не понадобится помощь пернатого разведчика.

Тихо направился к единственному огоньку, стараясь меньше скрипеть снегом. Звук все равно раздражал, и я как мог скрадывал шаги, хоть получалось не всегда.

Подошел ближе и остановился. В воздухе уже чувствовался запах навоза и дыма — жилище было явно обжитое.

Шаг за шагом я приближался к дому. Теперь он был виден отчетливо: низкий, приземистый. Рядом — сарай и банька.

Шагов за пятьдесят я присел, замер, прислушиваясь. Чуйка подала знак — а это значит, что терять концентрацию никак нельзя.

Я двинулся дальше, обходя открытое место. Хотел выйти так, чтобы видеть и окна, и двор, и при этом иметь возможность куда отступать, коли будет потребно.

И как раз в этот момент из темноты слева, откуда я ничего не ожидал, прозвучал тихий, но очень неприятный голос:

— Кто таков? Куда прешь?..

Глава 3. Слава Богу, ты пришел

Я хоть и был настороже, но этот голос из темноты все равно не слабо напряг. Сначала захотелось рвануть в сторону с линии огня или уйти в перекат. Но, быстро осмыслив ситуацию, я решил поступить по-другому.

Для начала выровнял дыхание и сразу обратился к невидимому противнику:

— А, дяденька, слава Богу добрался! — заговорил я быстрее, как заполошный мальчишка. — Меня дядь Миша Колесо и Трофим прислали, велели до утра непременно добраться. Вон бумагу даже какую-то дали, только читать я не учен. Сказывали, Студеному велено передать, а кто это такой тута — скажут.

Из темноты шагнула коренастая фигура. Сначала я видел только очертания, потом блеснул ствол.

Ружье он держал правильно. Не «для виду», а так, чтобы в один миг довернуть и разрядить в меня.

Если бы было посветлее, он бы легко разглядел мою черкеску с разгрузкой, и номер бы не прошел. Оставалось лишь надеяться, что поверит на слово.

— Чего брешешь! — коротко бросил он, но подошел еще ближе.

Я даже голос сделал тоньше:

— Вот те крест, дяденька… сами поглядите! Зачем мне брехать-то? Я и так чуть не околел, пока сюда добирался. Коли Семка Драчев кому слово дал, так в лепешку расшибусь, да сделаю! Тем более мне Трофим еще полтину обещал, коли справлюсь.

Он остановился в трех шагах.

— Давай бумагу, Семка Драчев, — сказал он уже спокойнее, но ружье не опустил.

— На, дяденька… — я сделал пару шагов ближе и из-за пазухи потащил свернутый пустой лист.

Он наклонился чуть вперед. И в этот момент я ускорился.

Кинжал-бебут появился в руке из моего сундука, заменив бумагу. Одним движением снизу вверх я вогнал лезвие ровно ему под подбородок.

Варнак даже крякнуть не успел. Глаза округлились, рот приоткрылся, воздух вышел коротким сипом. Ружье выпало из рук на снег и глухо ткнулось прикладом.

Он сам, сделав шаг назад, стал заваливаться. Благо рядом был сугроб, я просто направил в него тело, так что шума от падения этого здоровяка не вышло.

Я замер, прислушался.

Со стороны дома звуков не было: ни голосов, ни скрипов двери. Только ветер слегка подвывал, да где-то в конюшне лошадь всхрапнула.

Я поднял ружье и убрал его в свое хранилище. С трупом возиться не стал: темно, времени нет, до утра его все равно не так-то просто найти.

Постоял еще, прислушиваясь, не пойдет ли кто на шум. Один он в секрете был или нет — гадать можно до утра. Вычислить второго в такой темноте можно разве что по щучьему велению. Тепловизоров и прочих чудес у меня, и ни у кого нет, так что работаем как можем.

Я двинулся к дому, через каждые три шага замирал и прислушивался.

Трофим говорил, будто в доме пятеро жить смогут, если потесниться. Но лучше ждать большего их числа, чем опростоволоситься.

Я прикинул, как там все может быть устроено. Скорее всего одно помещение: печь ближе к середине, лавки вдоль стен, стол, сундук да хозяйский угол.

Конюшня и баня стояли поодаль. Я посматривал на них боковым зрением, но в то, что там сейчас сидит зубастый отряд и ждет именно меня, не верил.

Значит, оставалось надеяться, что большая часть тех, кто первого января напал на Афанасьева, уже разбежалась восвояси. А здесь — только ближники Студеного, те, кто при нем постоянно.

Я почуял слабый запах дыма, печь в доме подтапливали даже ночью.

И тут в голове вспыхнули кадры, как полгода назад под Георгиевском нас с Андреем Палычем Жирновский в ловушку заманил. Штабс-капитан тогда в больничке оказался, а я в амбаре графа на веревке очухался. И в тот раз отряд отморозков действовал слаженно.

Это нападение я не видел, но по описанию событий Истоминым это вполне могли быть одни и те же, довольно профессиональные люди. И вот если наемников много, да еще они такие умелые, то дело худо.

Выходит, и в тот, и в этот раз отряд хорошо обученных людей достигает или почти достигает поставленных целей.

Я постоял у угла дома, восстановил дыхание. Затем скользнул вдоль стены и подкрался к двери. Она была закрыта, но не плотно, похоже, держалась на одном крючке. Достал узкий нож, который снял у какого-то татя, и просунул его в щель.

Толкнул дверь плечом и шагнул в сени. Стараясь не издавать ни звука, стал пробираться к двери в хату. По пути запнулся за какую-то деревянную бадью и чуть не навернулся. Было бы весело, если бы из-за этого поднял всех упырей в доме.

Приложился ухом к двери и стал слушать, что за ней происходит. Но за дверью стояла тишина.

Странно вообще, что наткнулся на того ухаря в темноте. Надеюсь, за стенами этого дома он был единственным из бандитов. Тем не менее нельзя исключать, что на поднявшийся шум сюда может подтянуться еще кто-то из другого секрета.

Я ухватился за ручку и потянул на себя. Дверь издала тонкий протяжный скрип, от которого я неслабо напрягся.

— Сеня, ты там ходишь? — сразу раздалось изнутри.

— Угу, — ответил я, стараясь максимально подражать голосу, что слышал в темноте совсем недавно.

Вышло так себе, но деваться было некуда.

Я ступил внутрь. Сразу почувствовал жар от печи, который ударил в лицо после долгого стояния на морозе. В воздухе витал запах дыма, пота, перегара и какого-то варева.

Свет в помещении давала масляная лампа на столе. Она была чуть прикрыта тряпкой и больше походила на ночник. Прямо за этим столом сидел человек спиной ко мне. Это он интересовался, Сеня ли тут ходит по ночам, но разворачиваться так и не удосужился.

Я огляделся по сторонам, особенно держа на контроле стол с сидящим.

Пока насчитал пятерых варнаков. Двое лежали на каких-то шкурах у печи и похрапывали, один на широкой лавке накинул на себя тулуп. Еще в углу была кровать — в свете тусклого ночника взгляд выхватил лишь пятки лежащего на ней человека.

Я сделал пару шагов, приблизившись к столу. Ждать, пока тот решит задать новый вопрос или повернется в мою сторону, было не с руки. Поэтому еще шаг — и рукоять Ремингтона врезалась ему ровно в затылок.

Он успел хекнуть и сразу ушел в нирвану, став заваливаться на стол. Чтобы громко не треснулась бандитская башка о столешницу, я только и успел, что подставить руку под опускающийся череп.

После этого проверил, как он улегся, и замер, прислушиваясь.

В углу на кровати кто-то перевернулся на другой бок. Видать, все-таки что-то услышал, но во сне не разобрал.

Самое простое сейчас — положить всех из револьвера. Патронов хватит, и эти сонные мухи вряд ли смогут мне что-то противопоставить. Конечно, есть риск, что кто-нибудь успеет пальнуть, если спит со стволом в руках.

Но дело в том, что я здесь прежде всего затем, чтобы отыскать Андрея Палыча, а не чтобы бандитов на ноль помножить «в целях профилактики криминогенной обстановки в районе». Короче, допрашивать их, возможно, придется. Лучше, если живым останется Студеный, но кто из них авторитет, сейчас понять совершенно невозможно.

Могу лишь догадываться, что Студеный как старший в иерархии этих ухорезов спит на кровати. Уж точно не на полу и не на лавке. От этого и будем плясать.

Я для начала частично сдвинул тряпицу, прикрывавшую лампу. Стало чуть светлее, даже в сторону кровати немного света попало. И максимально тихо стал к ней продвигаться. Если там Студеный, то он самый опасный противник, и нейтрализовать первым нужно именно его.

Когда я сделал последний шаг, под ногой скрипнула доска. Не очень громко, но отчетливо. А учитывая полную тишину в доме — опасно.

Лежащий на кровати тоже услышал этот звук. Сначала он стал переворачиваться на другой бок, а затем неожиданно подниматься. Но я был уже рядом и полностью подняться ему не дал. Еще удар по голове рукоятью — и он вернулся в лежачее положение, надеюсь, уже бессознательное.

А вот этот звук уже расслышал варнак, лежавший на лавке.

— Тихон, ты там? — спросил он и начал поворачиваться.

Медлить было чревато, поэтому я уже не особо прячась подскочил к нему — благо до него было пара шагов — и снова отработал рукоятью револьвера. Надеюсь, американский пистолет выдержит встречи с затылками русских бандитов.

Вот здесь план тихого выведения варнаков из сознания дал трещину. Лавка хоть и широкая, но это тебе не кровать. Бандит, получив по башке, просто свалился с грохотом на пол.

Теперь уже двое лежащих у печи заворочались. Один, видать, просто что-то забубнил себе под нос и продолжил храпеть, а второй стал подниматься, изрекая какие-то нечленораздельные ругательства.

Подскочить к нему я уже не успевал, поэтому навел ствол револьвера, ожидая, когда тот поднимется.

— Э-э-э! Ты кхто?

— Конь в пальто! — тихо сказал я. — Коли жить хочешь — пасть заткни, на пол ложись, руки за голову.

То ли этот оказался бывалым, то ли просто не осознал угрозу, но он вместо выполнения команды метнулся в мою сторону, одновременно вытаскивая откуда-то нож. Лезвие блеснуло в свете масляной лампы.

Делать было нечего. Проверять, насколько летящее на меня тело хорошо владеет рукопашкой, было совсем не с руки, учитывая, что еще один бандит лежал у печи на полу. Я, сместившись на полшага вправо, выстрелил, целясь в плечо. Тот, видимо, предугадал мои действия и отклонился в сторону, отчего пуля прошла мимо, выбив кусок кирпича из печи.

А вот вторая ушла куда и требовалось. Варнака развернуло на месте, и он рухнул, заорав дурниной. Я не подходил близко, контролируя ситуацию.

Последний спящий в этот момент тоже проснулся и сразу подскочил. Но так как он спал у самой печи, то, резко вскочив, приложился головой о кирпич. Печка эта была с горнушкой — небольшим углублением, которое обычно для сушки вещей используют. Вот на полкирпича наружу и имелся выступ, с которым встретился череп варнака.

— А-а, мля… — от него посыпались ругательства, и, казалось, он на пару секунд забыл, зачем вставал.

Мне этого хватило, чтобы подлететь и добавить по его неудачливой башке еще и рукоятью Ремингтона.

Я еще раз осмотрелся вокруг. На полу — один, зажимает простреленное плечо и подвывает. По одному под лавкой, на столе, на кровати и возле печки. Все пятеро здесь. Оставалось связать их до того, как начнут приходить в себя. Думаю, несколько минут в запасе у меня имелось.

Я отошел к двери и накинул на кольцо массивный кованый крючок. Так хотя бы не будет внезапных гостей. Вообще надеюсь, что это последние.

Подошел ближе к раненому, держа его на прицеле. Тот, увидев ствол в метре от своей головы, сглотнул и заскрежетал зубами.

— Руки покажи, — тихо сказал я.

Он дернулся, здоровую показал сразу, а раненую поднять не смог. Кровь и правда хлестала знатно, заливая и рубаху, и пол. Почти сразу он снова ухватил здоровой рукой рану, пытаясь остановить кровотечение.

— Хорошо. Теперь медленно на живот поворачивайся. Руки за спину. Как свяжу — кровь остановлю и повязку сделаю, — сказал я.

Тот зло зыркнул на меня и стал неловко поворачиваться на полу, шипя при этом.

— Не балуй, ухорез. Ежели жить хочешь — делай, что велено.

Он лег. Я выдернул из-под него ремень, быстро стянул кисти за спиной, проверил на надежность. Варнак все это время шипел от боли и ругался.

Пока, как временную меру, продернул под его рукой веревку и затянул хорошенько выше раны. Видать, такое обращение реальную боль причинило, потому как он взвыл. А может, у него просто низкий болевой порог. Встречал таких: от мелкого ушиба страдают больше, чем некоторые от перелома пальца.

— Где Студеный? — спросил я, ткнув стволом между лопаток.

Сначала послышались одни маты, а потом он соизволил ответить:

— На кровати… на кровати он спит.

Мои догадки подтвердились: авторитет выбрал себе самое козырное место в этом маленьком домике.

Ждать я не стал. Подошел к кровати. Жаль, что она была не металлическая — можно было бы привязать Студеного прямо к ней руками и ногами, глядишь, и допрашивать было бы куда сподручнее.

Но тут стояла грубая кровать из массива какого-то дерева, сделана по-простому, но добротно. Ладно. И так сойдет, если руки-ноги как следует стянуть.

Студеный лежал слегка на боку, был он довольно здоровым. Кое-как опрокинув его на живот, я выдернул руки за спину и перетянул запястья, потом лодыжки. Еще и стянул веревки между собой. В таком виде этот авторитет точно не сможет напакостить, как бы того ни хотел.

Двинул дальше. Сначала к столу — проделал с сидевшим ровно то же, что и со Студеным. Потом — с двумя оставшимися без сознания варнаками. Делал все это в спешке. Печка продолжала греть, а я, как-никак, в верхней одежде тут хлопался. В итоге на лбу выступила испарина.

Я прокрутил в голове общую картину произошедшего, а также риск опасности извне. Если все-таки у них оставались подельники снаружи, то они в любом случае слышали выстрелы. Шума я не слышал, в дверь никто не ломился. Остается надеяться, что живых варнаков на улице больше нет.

Я скинул шапку на стол, вытер потный лоб. Больше разоблачаться пока не стал — нужно было поскорее узнать все, что удастся, про Андрея Палыча. Здесь его, увы, не оказалось, и я нервничал все сильнее.

Раненый в плечо продолжал подвывать. Этот упырь был единственный в сознании, хоть и немного не в себе от полученной раны. Но, думаю, если спрашивать с умом, то и он может поделиться информацией.

— Руку показывай, — сказал я. — Поворачивайся, ща повязку наложу, кровь окончательно остановить надо.

Он послушался и стал разворачиваться ко мне плечом. Я рвал на полосы белую рубаху, которую нашел на кровати Студеного. Не первой свежести, но пойдет для сельской местности.

— Твое счастье, что я сегодня добрый, — буркнул я.

Перевязал плечо туго. Варнак заскрипел зубами, попытался дернуться, да куда там — и ноги, и руки связаны.

— Терпи и не вой.

Закончив перевязку, спросил у него:

— Где офицер? Штабс-капитан где?

Он выругался матом в мою сторону и сплюнул на пол.

— Да чтоб тебя…

Молча достал бебут и поднес его к паху.

Раненый сразу осекся и глаза выпучил.

— Еще слово — и станешь евнухом, — сказал я тихо. — Понял?

Он сглотнул, задышал часто, как загнанный.

— Ну! — я чуть сильнее надавил.

— В подполе! — заверещал он голосом совсем не бандитским. — В подполе он! Там… там он, ей-Богу! Ежели живой ешо, то там.

— Люк в подпол где? — спросил я, не убирая кинжала.

— За печью… в углу… половик… — он тараторил, лишь бы я убрал клинок от его достоинства.

— Лежи смирно. Никуда не уходи, пасть не раскрывай.

Я подошел к печи. Ногой откинул край половика. Здесь было темно, свет от масляной лампы почти не попадал за печь. Поэтому я достал из сундука свою керосинку и запалил.

Сделал я это вовремя. Черт его знает, чем бы закончилось мое приключение, дерни я за кольцо люка в темноте.

Дело в том, что к кольцу была привязана тонкая веревка. Такие я уже видал ранее — и всякий раз при не самых приятных обстоятельствах.

Я посветил керосинкой и сразу понял, что веревочка эта здесь не просто так. Тонкая, из конского волоса, тянется аккурат в темный угол — не заметишь, пока не дернешь.

В углу стояла старая рассохшаяся кадушка и какие-то наполненные мешки — овес, скорее всего, на корм лошадям. Я осмотрел все внимательно и заметил хитро установленный самострел. Если бы он пальнул, меня картечью нашпиговало бы по самую маковку.

Это оказался обрез кремниевого ружья, старого, но еще вполне рабочего. Прилажен он был на хитро сработанной подставке. Курок взведен, и небольшого толчка хватило бы для выстрела.

— Ну вы и падлы… — прошептал я.

Я осторожно спустил курок с боевого взвода, придерживая большим пальцем, отвязал эту недо-леску от спуска и только потом вытащил сам обрез из угла. Покрутил в руках и убрал в хранилище вместе с подставкой — авось еще где сгодится.

На кой-черт такой сюрприз, если наверху сидела целая ватага? Против кого? Против чужих? Или против своих же кто-то насторожил.

Леший тебя побери, чем дальше — тем веселее.

Надеяться, что других «подарков» не будет, я и не думал. Сегодня и так достаточно рисковал. Достал из сундука еще веревку. Ох и знатно я сегодня свои запасы расходовал. На одно связывание этих утырков сколько ушло. Надо будет пополнить непременно.

Я глянул на люк. Открывался он странно — к стене. Короче, если тянуть из-за печки, то его черта с два откроешь. Тянуть надо именно вверх. Огляделся и заметил на потолке, в матице, вкрученное железное кольцо — в такое очеп вставляют, к нему уже люльку для ребенка вешают. По крайней мере, так мне бабушка объясняла в прошлой жизни, когда я малым про это кольцо у нее спрашивал.

Я встал на приступку, перекинул веревку через то кольцо и спрыгнул обратно. Отступил за угол печи и стал тянуть.

Люк сперва даже не собирался открываться — оказался довольно тяжелым. Пришлось напрячься. Веревка натянулась, и дело пошло: эта долбаная крышка стала приподниматься.

И тут раздался щелчок.

Я замер, крепче сжал веревку. Но ничего так и не произошло, выстрела не случилось. Уже потом, проверив, я снял еще один настороженный самострел. Но этот при натяжении веревки дал осечку, сработал вхолостую.

— Ну и слава Богу, — тихо сказал я.

Подошел ближе и рукой, осторожно, откинул люк, заглянул внутрь, освещая все керосиновой лампой.

Из подпола пахнуло сыростью и прохладой. Вниз уходили деревянные ступени. Я опустил керосинку ниже и начал спускаться.

Подпол оказался вовсе не маленьким — по площади совсем чутка меньше самого дома. И еще разделен деревянными перегородками, делившими пространство на три помещения.

Слева две двери, закрытые на навесные замки. На третьей — щеколда. Я отодвинул ее, взялся за приколоченную к двери деревянную ручку и потянул на себя.

В углу, на охапке соломы, сидел человек. Он щурился от света, что вполне понятно. Но его я узнал почти сразу, даже при таком освещении. После этого будто камень с души свалился.

— Здорово ночевали, Андрей Палыч!

— Слава Богу, Гриша!

Глава 4. Прошу к нашему шалашу

— Здорово ночевали, Андрей Палыч!

— Слава Богу, Гриша!

Он, услышав мой голос, ответил сразу. В этих словах намешалось многое: и облегчение от конца заточения, и радость встречи. По сути, прямо сейчас его вытащили с того света.

Штабс-капитан попытался резко подняться, его повело, он облокотился о стену. Я тут же подскочил, поставил керосинку на пол, и мы крепко обнялись.

— Спасибо, Гриша, — проговорил он, голос слегка подрагивал, и был полон благодарности.

— Спаси Христос, Андрей Палыч. Мы же договорились встретиться, а вас все нет и нет. Вот я и решил прогуляться да поискать.

— Нашел, нашел, чертяка! — он потрепал меня по вихрам.

— Давайте уже выбираться, Андрей Палыч, а то прохладно тут, простудиться можно, — сказал я.

— Пойдем.

— Айда наверх. Руку давайте, не на приеме чай, господин штабс-капитан, — сказал я, закидывая его левую руку себе на плечо.

Так он стал увереннее стоять на ногах, и мы двинули к лестнице.

Она была узкая, ступени — скользкие, я это еще по дороге вниз приметил. Предупредил офицера, и Андрей Палыч ставил ноги осторожно, но все равно его вело в сторону. Я придерживал а, по сути, вытаскивал его.

Наверху в нос сразу ударили знакомые запахи и почувствовалось тепло от печи.

— Милости прошу к нашему временному шалашу, — пробормотал я, помогая ему выбраться из-за печи.

Афанасьев поднял глаза и увидел картину: связанные тела — кто у стола, кто у лавки, кто у печи, а на кровати — главный, сверлит злыми глазами.

Штабс-капитан присвистнул. Тихо, но с таким уважением, что мне даже неловко стало.

— Это ты все, Гриша?

— Ну а чего, Андрей Палыч… никакого гостеприимства не проявили, — сказал я, стараясь не дать ему упасть. — А у нас в станице так не принято. Вот я и решил поучить малехо.

Он сначала просто смотрел, потом не выдержал и расхохотался. Сухо, хрипло, но от души. Даже плечами слегка затрясся. Видать, его помалу начало отпускать напряжение последних дней.

— Ну и хохмач же ты, Гришка… — выдавил он сквозь смех. — Нашел же время…

— Ладно, давайте вона сюда, — перебил я и подвел его к лавке. Там недавно варнак спал, теперь пусть штабс-капитан посидит. — Садитесь, малясь обождите, сейчас чайку сварганю.

Он тяжело опустился. Лицо бледное, губы потрескавшиеся, но в глазах уже появился знакомый огонек.

Я развернулся — и поймал взгляд Студеного. Тот лежал на животе, веревки натянуты, голову приподнял и шипел сквозь зубы. Слов не разобрал, но посыл был ясен, слушать его не было смысла.

Я подошел ближе, не торопясь. Присел, чтобы он видел меня хорошо.

— Чего ты там фыркаешь, собака? — тихо спросил я.

Он снова зашипел, попробовал дернуться. Веревка натянулась, кровать качнулась.

Я слушать дальше не стал, коротко пробил ему кулаком в бочину, по почкам. Студеный захрипел и опустил голову на кровать.

— Полежи покуда, никуда не уходи, — сказал я ему. — С тобой, Студеный, мы еще не говорили, а поспрошать есть о чем.

Подкинул полешко, оно сразу весело затрещало в печи. Зашел за угол, достал из хранилища чайник, небольшую кастрюльку и узелок с припасами. Вода нашлась тут же, в деревянном ведре. Принюхался, попробовал — вроде ничем не тянет, для питья варнаки ее, видать, и держали. Наполнил чайник и кастрюлю, поставил на чугунную плиту.

Наконец смог разоблачиться. Стащил с себя разгрузку, черкеску, остался в одном бешмете, вытер пот со лба рукавом. В доме было жарко. Еще бы проветрить, а то запахи от варнаков не самые приятные. Но для этого дверь придется открыть, а полной уверенности, что гостей не будет, пока нет. Так что свежий воздух подождет.

Пока вода грелась, я снова оглядел дом. Сейчас, при нормальном свете керосинки, это стало проще, и я хмыкнул. Домишко вроде на отшибе, а пол — деревянный, печка сложена толково, по последней моде можно сказать: с чугунной плитой, с горнушкой. Видать, хозяин дома был не простой.

— Неплохо они тут устроились, — буркнул я.

Афанасьев кивнул, но сил на разговор у него явно не было. Он сидел, чуть согнувшись, смотрел на огонь и отогревался после долгого времени в подполе.

— Потом… все расскажу, — выдохнул он. — Сейчас… дай только чутка прийти в себя.

— Потом так потом, спешить уже некуда, — согласился я. — Сейчас чайку сварганю да горяченького чего похлебать.

Я налил в кружку узвара из своей фляги, и Андрей Палыч пил его, клюя носом. В тепле его быстро разморило. Надо было обязательно дать горячего и потом хоть на сколько-то его уложить поспать.

Подумал и решил, что здесь, похоже, придется остаться минимум на ночь, а максимум — до какого-то восстановления сил штабс-капитана. Значит, надо свой зоопарк приводить.

Я вложил Афанасьеву в руку револьвер Гольтякова.

— Андрей Палыч, я за лошадкой своей сбегаю, посидите пока один. В дверь три раза стукну, прежде чем входить. Коли такого стука не услышите — стреляйте в любого.

— Хорошо, Гриша, беги, — ответил он тихим, уставшим голосом.

Перед выходом я закинул в кастрюлю несколько кусков вяленого мяса — пущай вариться начинает, как вернусь, доведу до ума.

***

Я открыл глаза от возни на полу. Сначала не понял, кто там шуршит, а потом память подсказала. Прикорнул на лавке, оттого спина здорово затекла. В хате было тепло, но явно требовалось проветривание.

Афанасьев еще спал. Вчера я уложил его на кровать, скинув Студеного на пол. Вот тот теперь и изгибался, безуспешно пытаясь освободиться от пут. Своими дерганьями он меня и разбудил. Шипел опять что-то сквозь зубы и играл в гляделки с Ханом, который сидел на табурете и внимательно за ним наблюдал. Думаю, если бы Студеному удалось хоть на шаг продвинуться к свободе, сапсан поднял бы меня сразу, как я того и просил.

Всех остальных, кроме авторитета, я вчера согнал в подпол. Разместил их там с «комфортом», под замком, в том самом месте, где томился штабс-капитан.

— Ну что, Хан, караулишь супостата? — улыбнулся я.

Он повернул ко мне голову и слегка махнул крылом. Я сразу дал ему кусок мяса, и он принялся трапезничать.

За маленьким оконцем уже давно рассвело. Судя по свету, утро выдалось ясное, морозное. Четвертое января на календаре. Ночь вымотала знатно, хорошо хоть удалось чутка вздремнуть.

Я поднялся, разминая ноги. Студеный проводил меня глазами и снова что-то прошипел.

— Чтоб тебе пусто было, — буркнул я. — Лежи молча, никуда не уходи.

Подошел к двери, прислушался. Снаружи было тихо. Я откинул крючок и вышел во двор.

Днем все выглядело иначе. Домик хоть и маленький, но ладный. Банька в стороне — тоже не развалюха. А вот у конюшни крышу я бы поправил.

Я растер лицо снежком — сон как рукой сняло. Звездочка ткнулась мордой в плечо и фыркнула, будто ругалась, что оставил ее на ночь непонятно где. Я потрепал кобылу по шее, насыпал овса, сунул сена в ясли.

В конюшне было еще две лошадки, им тоже по охапке сена подкинул.

Вернулся в дом и стал у печи крутиться. Вчерашний кулеш разогревал в кастрюле, помешивая ложкой. Запах поплыл по дому.

Афанасьев проснулся то ли от моей возни, то ли от запаха. Приподнялся на локтях, огляделся. Потом увидел меня — и лицо у него чуть расслабилось.

— О, проснулись, Андрей Палыч. Как самочувствие?

Он хмыкнул, голос сел, но держался.

— Слава Богу, Гриша, жив покуда. Не дождутся супостаты.

— Это правильно, — я налил ему кружку горячего чая с травками. Был у меня один сбор припасен: в основном чабрец да душица, отлично тонизирует. — Испейте понемногу. Скоро и харчи поспеют.

Мы сели за стол.

— Говоришь, Гриша, атаман Клюев не в курсе, что ты здесь?

— Нет, Андрей Палыч. Времени мало было, да и у этого, — я мотнул головой на Студеного, — в полиции свои люди имеются. Я подумал, если атаман отряд соберет, то какой-нибудь соглядатай может здесь раньше нас с казаками очутиться. Поэтому рисковать не решился. Ночью, пока варнаки в Пятигорске пропажу деловых не прочухали, сюда и рванул. В общем, никто не в курсе, где я. Даже пост на выезде из Пятигорска я тихо прошел.

— Ну ты дал, казачонок. Головой-то думал своей? Это же душегубы, да и могло их тут быть не шестеро, а гораздо больше.

— Да вот как-то так. Решение быстро принимать требовалось, решил рискнуть. Чуял, что торопиться нужно, кто его знает, сколько вас тут мариновать будут.

— Угу… мариновать, — он усмехнулся. — Словечко нашел. Ждали они видать кого-то. Меня особо и допросить не успели. Надо у этого, как ты его назвал, Студеного поспрашивать.

— Ну это мы с радостью, — сказал я, вставая. — Вопросов к нему, кроме того, у меня накопилось немало.

Студеный, лежащий на полу, внимательно слушал наш разговор. Увидев мою открытую добродушную улыбку, передернул плечами.

Я подошел к нему. Он лежал на боку, руки за спиной, ноги стянуты, и одной веревкой я их еще и к рукам притянул. За ночь конечности у него, скорее всего, затекли основательно. Ноги вытянуть возможности не было.

— Ну что, отдохнул? — спросил я.

Он дернулся и попытался плюнуть в мою сторону, да не вышло. Я разрезал ножом веревку, что притягивала ноги к рукам. Он охнул и уронил на пол конечности.

— Во-во. Гляжу, полегчало? — сказал я. — Не благодари.

Взял ковш, налил воды из ведра, поднес к его губам.

Студеный сперва отвернулся, хорохорился. Потом все-таки жадно припал. Вода потекла по подбородку, я придерживал ему голову, чтобы не захлебнулся.

— Вот и славно, — убрал я ковш в сторону.

Он снова зашипел ругательства сквозь зубы.

— Ну что, поговорим, Студеный? — спокойно сказал я. — Вопросов к тебе много скопилось.

— А ты кто такой, чтобы…

— Давай так, — перебил я. — Я спрашиваю — ты отвечаешь. Начнешь брехню нести — будет больно. И поверь, боль эта тебе шибко не понравится.

Я присел рядом и сказал тише:

— А как спрашивать правильно, меня пластуны в станице учили. Так что пеняй на себя.

Студеный фыркнул, но уже без прежней спеси. Глаза бегали с меня на Афанасьева и обратно.

— Я уже с подельниками твоими говорил. И здесь, и в Пятигорске, и не только, — продолжил я. — Потому брешешь ты или нет — пойму быстро. Вкурил?

Он молчал. Потом все же выдавил:

— Пошел ты… малец.

Я кивнул, будто именно этого и ждал. Достал бебут и без лишних движений прижал клинок к его паху.

Студеный дернулся, лицо побелело.

— Э-э… погоди… — прохрипел он. — Ты… ты чего…

— Я ничего, — сказал я ровно. — Это ты сейчас решаешь: говоришь — или продолжаешь дурачком прикидываться.

Варнак сглотнул, плечи у него дрогнули.

— Ладно… — выдохнул он. — Спрашивай, казачок.

— Ты перед Рождеством с Николаем Львовичем Рудневым нападение на купца организовал неподалеку от станицы Волынской?

Студеный расширил глаза.

— Ага, я там был. Это ты там заправлял своей ватагой, точно знаю. Ну а когда все пошло не по-вашему плану, то вместе с Рудневым рванули в сторону, бросив своих людей. После холма разъехались, отстреливались еще по нам, когда мы за вами рванули. У товарища моего тогда боевого коня доброго убили. Припоминаешь?

Студеный смотрел на меня долго, будто прикидывал, не блефую ли я. Но описанные мной детали не оставляли ему поля для фантазий. Глаза у него дрогнули, и он отвернул голову.

— Было… — выдавил наконец. — Купца того… да. Я людей ставил. Думали — легкое дело. А вышло через ж… все вышло.

Он сглотнул и зло сплюнул на пол.

— Руднев… — поморщился он. — Дворянчик этот. Думал, он ушел тогда. Хитрый, гад, продуманный.

— Ладно, — сказал я. — Про купца мы потом еще вспомним. Теперь другое.

— Кто заказал Андрея Павловича? И почему вы его на месте не добили, а сюда приволокли?

Студеный дернулся.

— А тебе-то какое до того дело, малец…

Я молча прислонил кинжал к его глазу. Он осекся. Пару секунд играл желваками, потом выдохнул через нос.

— Волк, — сказал он тихо. — Волк заказал.

— Значит, ты под ним ходишь.

— Я ни под кем не хожу! — вспыхнул Студеный и тут же осекся, потому что лезвие не дрогнуло. — Он… он платит за работу. А я уже дальше все как договоримся.

Он сглотнул еще раз и хрипловатым голосом продолжил:

— Говорено было: коли живым взять офицера выйдет, то плата больше будет. Ну а если не получится, то и мертвый пойдет.

Я не удержался, усмехнулся.

— Самострелы в подпол на кого насторожил?

Он дернулся, меча молнии глазами, но деваться было некуда.

— Моим не велено было там шариться. Вот и подстраховался. Да и коли Волк решит не платить — и на тот случай страховка.

— Где этого Волка найти? — спросил я тем же ровным голосом. — Как он выглядит? Опиши.

Студеный поморщился, будто я ему по больному месту прошелся.

— А на кой он тебе… — начал было, но я чуть шевельнул кинжалом у его глаза.

— Говори, — повторил я.

Он перевел взгляд на Афанасьева, потом снова на меня. Понял, что юлить смысла нет, и заговорил, нехотя, но уже без выкрутасов:

— Высокий… жилистый. Плечи узкие…

Вздохнул и продолжил:

— Нос прямой. Лицо чисто выбрито. Ни усов, ни бороды. Седина на висках.

Я слушал и отмечал про себя. Пока все сходилось с тем, что недавно рассказывал Руднев.

— Пальто темное, не длинное, с воротником… бархатным, кажись. Шляпа. Перчатки всегда на руках.

— Еще что-нибудь? — не отпускал я.

Он задумался, нахмурился.

— Табачком от него пахнет хорошим.

— Добре, — сказал я. — Где его искать?

— Да где… нигде ты его не найдешь. Он сам придет, когда ему надо. А коли ему не с руки — хоть весь Пятигорск на уши ставь, не сыщешь.

— В городе он не бывает? — спросил я. — И как он с тобой связывался?

Студеный помолчал, явно что-то решая.

— Записки мальчишки-беспризорники приносили. Где он живет — не знаю. Мы для него лишь инструмент.

Он сказал «мы» и тут же сжал губы.

Мы с Андреем Палычем переглянулись. Штабс-капитан все это время сидел, внимательно слушал и явно прикидывал в уме.

— «Мы» — это кто? — спросил я. — Окромя тебя еще, кто задания его выполняет?

Варнак поморщился, видать, принимал решение, говорить или нет.

— Лавка в городе есть, галантереей всякой торгует там Яков Станкевич, — выдавил он. — Вот иногда через него оплату да подробности дела узнавал. Ну и тот вроде как при делах.

Я задумался. Подтверждалось не в первый раз, что этот долбаный Волк, который за короткий срок успел немало наворотить, действует довольно грамотно. Он, конечно, не верхушка айсберга, на которую пытается выйти штабс-капитан, но и явно не простой рядовой исполнитель.

— А теперь говори, кто у тебя в полиции прикормлен? Кто ваши дела покрывает?

Он вдруг расхохотался и тут же закашлялся.

— Да ты, казачок, глубоко копаешь… — прохрипел он. — Видать, приперло.

Я не ответил. Он проследил за лезвием, зыркнул на Андрея Палыча.

— Двое городовых… — выдавил он. — Из тех, что по ночам ходят. Один — Митя Едрихин. Еще околоточный надзиратель Кондратьев Степан Никитич.

Он запнулся.

— А еще… — продолжил уже тише. — Есть один… при полицмейстере. Помощник его новый… али заместитель, точно не ведаю. Зовут Карпов Павел Семенович. Вот он справить почти все, что нужно, может.

— За плату? — спросил я.

Студеный усмехнулся:

— А за что ж еще… Не за понюшку табака, вестимо.

А у меня всплыли недавние события, когда некий околоточный надзиратель пристрелил лавочника Лапидуса в целях самообороны. Теперь все вставало на свои места.

Афанасьев, до этого молчавший, подался вперед.

— Ну и когда за мной приехать должны были? — спросил он спокойно. — Ты же, варнак, хотел меня живым передать.

Студеный повернул к нему голову и слегка улыбнулся. В глазах что-то мелькнуло: то ли торжество, то ли надежда выкрутиться.

— Так сегодня и ждем, — сказал он, растягивая слова. — Четвертого января обещались быть. Колесо вчера о том записку присылал.

Он снова кашлянул и почти ласково добавил:

— Скоро познакомитесь, господа хорошие. Не кручиньтесь.

***

Подморозило сегодня знатно. Я осматривал двор и подъездной путь к дому. Андрей Палыч еще полностью в себя не пришел, и я настоял, чтобы он оставался в помещении. Студеного спустили в подпол к его подельникам.

Мы ждали гостей. И самое неприятное — появиться они могли уже очень скоро. Вот где мне и пригодилась воздушная разведка.

— Что, Хан, налопался? — сказал я пернатому, погладив его по перьям. — Сам видишь, без тебя никак.

Я образами поставил соколу задачу: проверять окрестности, особенно следить за дорогой, по которой, по всей видимости, должны были прийти за Афанасьевым люди Волка.

Солнце светило ярко, отражаясь от снега и слепя глаза.

Первым делом я нашел тело варнака, с которым в ночи довелось столкнуться. Его уже так припорошило, что теперь и приглядываться надо, чтобы понять, что это труп. Но гостей такая деталь сельского пейзажа однозначно насторожит.

На морозе он уже точно окоченел, и возиться с телом я сейчас не собирался, было не до того. Взял у крыльца деревянную лопату и стал сверху снег накидывать. И тут вспомнил, что в сундуке у меня до сих пор лежит возничий Федул и Трофим, которых мне пришлось еще в Пятигорске спрятать. Подумал, что уложить их рядом с этим варнаком будет лучшим вариантом. Их свои все равно искать станут. А тут просто решат, что они к Студеному приехали. Разместил в рядок и проверил обоих. Ничего особо ценного не нашел, кроме часов на цепочке, десяти рублей серебром у Трофима и неплохого стилета у Федула. Продолжил работать лопатой и сугроб значительно подрос. Варнаков, разместившихся здесь, со стороны дороги было не разглядеть.

Я прошелся взглядом по окрестностям. Ночью-то почти ничего не видел, а сейчас все было как на ладони. Дом стоял на небольшом пригорке. От него вычищенная дорожка до баньки и еще одна — до конюшни. Последнюю я уже посещал: там сейчас моя Звездочка, да еще две лошадки варнаков. Странно, что коней так мало, как же они толпой такой сюда добрались?

Дорога к дому шла напрямки. Если смотреть со стороны выселка, то она выходила из-за небольшого перелеска, делала плавный поворот, и уже там, в дневном свете, будет видно всех, кто подъезжает.

Я прикинул, откуда удобнее встречать гостей. За баней можно залечь так, чтобы до последнего не светиться. Можно возле конюшни, но тут, если стрельба начнется, есть риск скотину зацепить.

В общем, либо за баней, либо за домом — там уже по месту смотреть, да и от числа гостей многое зависит.

— Ну что, Хан, — сказал я, погладив его по груди. Он сидел на кожаной перчатке спокойно, косил глазом. — Работаем вдоль дороги. Увидишь людей — дай сигнал. Если чувствуешь, что замерз, сразу домой, к печке.

Слова я подкреплял образами, надеюсь, сапсан все понял. Хан дернул крылом и сорвался. Пару раз махнул, набрал высоту и ушел в сторону дороги.

Я вернулся в дом, снова закрыв дверь на крючок. Внутри было тепло, воздух, правда, стоял тяжелый, но имеем что имеем.

Андрей Палыч лежал на кровати и дремал. Конечно, он еще не восстановился и был слаб, но слава Богу ранения при нападении избежал. Разве что ушибы, полученные при падении с коня. Может, еще и сотрясение было — все-таки сознание он потерял.

Услышав мои шаги, Афанасьев заворочался, открыл глаза.

— Андрей Палыч, — тихо позвал я. — Как вы?

Он приподнялся на локте, сделал усилие, будто проверял свое тело.

— Жив покуда, Гриша… — выдохнул он. — И голоден, как черт.

— Это нормально, — я подал ему кружку теплого чая. — Сейчас поснедаем.

Он отпил, прикрыл глаза на секунду.

— Очухался я уже в подвале том, — начал он, — и не мог понять ничего. Голова раскалывалась, темень. Один раз за все время каши мне принесли. Хорошо хоть догадались ведро с водой оставить. Они меня, выходит, бессознательного сюда и притащили.

Я сел на табурет у печи.

— Мы гостей ждем, Андрей Палыч, — сказал я. — В любой момент могут явиться. И мнится мне, что надо кого-нибудь из них живым взять, дабы поспрашивать.

Он одобрительно кивнул.

— А дальше у вас какие планы? Это ведь, вернее всего, тоже пешки будут… Правильно понимаю, что все эти нападки от Рубанского идут?

Афанасьев взял миску, пару раз зачерпнул кашу, выдохнул.

— Не знаю, Гриша, — сказал он. — Но тоже так думаю.

Он поднял на меня глаза.

— Волк… Студеный… Руднев… это все пешки. И еще то дело с Лешей Лагутиным. Он ведь до сих пор на излечении, а его бы надо в Санкт-Петербург доставить. Да вот пока не выходит. Тут ведь, Гриша, дело очень непростое. Все эти пешки и понятия не имеют, на чьей стороне они играют. Разве думаешь, тот же Карпов Павел Семенович, о котором Студеный поведал, догадывается, что, в конечном итоге, своим мздоимством помогает врагам государства? Нет, конечно. Они просто по привычке не проходят мимо сиюминутной выгоды, откуда бы та ни шла. Паршивая овца в стаде завсегда сыщется при желании. А картину целиком, скорее всего, только сами кукловоды и видят.

— Думаю, что кукловод тот Рубанский и есть, — продолжил он, — хотя и он, скорее всего, не самый главный. Потому как, когда Жирновский покровителям пожаловался, зашевелились уж очень большие люди в столице. Вот так вот, Григорий Матвеевич.

— М-да, картина маслом, — хмыкнул я.

— Чего?

— Да не, это так, присказка. А вы еще полежите, сил набираться надо. Даст Бог, гостей встретим да в Пятигорск двинем. Я пока пойду гляну, как там крестники наши в подполе себя чувствуют.

— Хорошо, Гриша.

Пока мы с Андреем Палычем говорили, в оконце тихо ткнулся клюв Хана. Раз, другой.

— Ага, вернулся, — буркнул я и впустил его через дверь.

Он юркнул в дом и сразу к печи, расправляя крылья. Я дал ему кусок мяса, который он быстро уничтожил. Потом постоял, потоптался в тепле и снова повернулся к двери.

— Давай, — сказал я, выпуская его, — только не замерзни там, разведка.

— Андрей Палыч, вы лежите, — тихо сказал я. — Я вниз спущусь, гляну, что да как.

Он кивнул, не поднимаясь.

Я спустился в подпол. Варнаки лежали под замком, связанные, злые — суслики, не иначе. Чтобы не померзли, я им даже овечьи шкуры подстелил, прежде чем укладывать. Услышав меня, кто-то выругался.

Я не стал отвечать. Просто поднял лампу повыше и оглядел всех молча.

— Сидите тихо, душегубы, — сказал я и захлопнул дверь, заперев на щеколду.

Развернулся к двум другим дверям, до которых ранее руки не доходили. Тем, что были заперты на навесные замки. Вспомнил настороженные самострелы, которые вполне могли охранять не только штабс-капитана, но и что-то не менее ценное для Студеного.

Я достал связку из трех ключей, что снял у авторитета с шеи. Подошел к первой двери. Примерился — и уже вторым по счету открыл замок.

Снял его с проушины, но дверь открывать не спешил, помнил, как Студеный вход охранял. Тут тоже могли быть сюрпризы. Вместо этого привязал к проушине веревку, отступил в угол и потянул.

Дверь стала открываться, и почти сразу раздался сухой щелчок — из темноты проема что-то вылетело со свистом. Похоже, стрела, а скорее арбалетный болт вонзился с характерным звуком в противоположную стену.

— Ах ты ж… — прошипел я.

Потянул за веревку сильнее, дверь распахнулась настежь, но больше ничего не вылетело.

Я осторожно подошел, выставив лампу вперед, и осветил небольшую коморку. Присвистнул.

— Вот те на… ну, Студеный… ну сукин сын!

Глава 5. Придет серенький Волчок

Похоже, то, что открылось перед моими глазами, было личным схроном Студеного. Он, по ходу дела, сюда награбленное свозил, а потом уже занимался реализацией.

Сразу вспомнилась ухоронка варнаков верстах в двадцати под Пятигорском. Тогда я ухнул под землю, вовсе не ожидая такого поворота. Там добра было, наверное, даже побольше.

Ну, здесь могли быть разные варианты. Вполне возможно, что Студеный сюда волок только самое ценное и не стремился делать огромный склад.

Я поднял керосинку повыше и шагнул внутрь. Коморка была тесная, и запах тут стоял другой. Тряпьем, кожей и пылью сразу пахнуло.

По периметру стояли стеллажи, грубо сбитые из досок. На них лежал разложенный довольно аккуратно хабар. Отдельно — разное огнестрельное оружие: длинные стволы и несколько револьверов, да пистолей. На другой полке приметил отрезы тканей. Еще были сабли, кинжалы, ремни, портупеи.

А вот и, похоже, обмундирование, снятое с солдат и городовых. Вот где, кажись, Студеный взял наряды для варнаков, которые мне повстречались по пути из Волынской в Пятигорск.

Отдельно приметил деревянный короб с посудой. Тут даже серебряные ложки были, и маленький самовар, пара подсвечников и икона в потертом окладе.

Я быстро прошелся взглядом по этому «богатству». Ничего такого, за что глаз сильно бы зацепился. Неужели деньги он в другом месте хранил?

Больше это на кладовку Плюшкина какого-то походило. Но защита у Студеного была сделана вполне себе неплохо, неужто для такого добра?

Я присел, пошарил по углам, потрогал доски, проверил щели. Потом заметил сундук — низкий, дубовый, окованный железными полосами, без замка.

Поставил керосинку на пол и приподнял крышку. Внутри — тряпье, все то же: рубахи, платки, какие-то ремни и черти что еще.

Показался он мне подозрительным, и я посветил лампой вокруг, приметив, что одна стенка чересчур толстая. Постучал костяшками — и понял, что там пустота.

Пальцы нащупали в боковой стенке сундука что-то ровное и гладкое. Пригляделся — там была вставка из доски, посаженная так умело, что не сразу и приметишь.

— Ага… — прошептал я.

Ножом поддел край. Планка не поддалась сразу, будто на шкантах сидела. Я не ломал — покачал, нашел слабину и аккуратно вытащил.

За ней оказался тайник, как я и думал.

Я достал первый сверток, туго перетянутый холстиной. Развернул — и на ладонь посыпались серебряные монеты.

Второй сверток был потолще. Там оказались свернутые в рулон кредитные билеты разных номиналов. Прилично он тут заныкал. Еще один сверток — снова серебро. И внизу небольшой мешочек из тонкой кожи на завязках, в котором оказались золотые монеты.

Похоже, это и была личная касса Студеного, а все эти вещи и хабар — так, для отвода глаз, ну и «чтобы в хозяйстве имелось», коли потребность будет.

Деньги я прибрал сразу в свой сундук-хранилище, пересчитаю потом. Планку вернул на место, подогнал так, чтобы щели не осталось. Тряпье уложил на место, как было.

Потом взгляд снова пробежался по полкам. Решил, что самоварчик этот в хозяйстве тоже сгодится. Небольшой, литра на три, и труба аккуратная. Можно в поход брать.

Заодно посмотрел на посуду, выбрал ту, что попроще. Железные миски, ковшик, пара кружек. Отобрал серебряные ложки — целых восемь штук, те, что были без вензелей. И красивый серебряный поднос.

Взгляд мой остановился на оружии.

Мне ведь еще Аслана надо на службу собирать, так почему бы оказией не воспользоваться и не сделать это за счет варнаков.

Да и дома в хозяйстве у той же Аленки лишний револьвер не помешает. Ее тоже стрелять надо научить, да и деду организовать.

Все бывает, мы же, считай, на границе живем и от нового набега никак не застрахованы. А я в это время могу вполне быть вне дома, поэтому близких обязательно оружием обеспечить надо.

Стал перебирать и нашел револьвер Кольта с припасами к нему. Его я узнал сразу — это было оружие Андрея Палыча. А вот и кобура к нему. И сумка кожаная тоже его с бумагами.

Короче, собрал отдельно вещи, которые нужно вернуть штабс-капитану, и еще четыре револьвера. На разглядывание времени не было, но один точно Кольт, два Лефоше, и один какой-то маленький, на карманный тянет.

Из длинноствольного мне приглянулись два штуцера немецкой работы. Дульнозарядные, но состояние отличное, а главное — не было никаких фамилий и гербов. Вполне могут и на продажу или обмен пойти, или для своих дел оставить не грех.

Увидел две шашки в ножнах. Они приметные, сразу видно боевое оружие. Бьюсь об заклад, что это чьи-то родовые шашки. Взял их, попробую найти хозяев, иначе уйдут в полицию и скорее всего с концами.

На другой полке лежали отрезы ткани. Один плотный, темно-синяя плотная шерсть — и на штаны, и на черкеску, или на что другое пойдет. Второй — светлее, мягкий, в клетку, явно на рубахи или детям чего сшить можно.

Аленка из такого точно что-нибудь путное придумает. Убрал оба.

Деду взял хороший ремень с латунной пряжкой — крепкий, из толстой кожи. Аслану — хороший нож в добротных ножнах без украшательств. И еще пару кинжалов — горских, похоже.

Аленке, кроме тканей, еще зеркальце небольшое, с ладонь, приглядел. Да два шерстяных платка — девчонкам тоже пойдут.

Вроде достаточно, подумал я.

А потом вспомнил про вдову Трофима Колотова, Пелагею. Ей детишек одевать надо.

Вернулся к полке, еще раз глянул на отрезы. Выбрал для нее два: один — шерстяная ткань, теплая, второй — похоже, ситец. Добавил еще Колотовым немного посуды: миски, чашки простые.

Все убрал в хранилище и уже собрался осмотреть второе запертое помещение, как в этот момент от Хана сигнал пришел.

Я быстро закрыл дверь, накинул замок, щелкнул ключом и рванул наверх.

Присел, облокотившись на стол, и вошел в режим полета.

Вот только что прямо перед носом у меня была столешница с жирными разводами, царапинами от ножа, а спустя мгновение подо мной уже тянется узкая нитка дороги, заметенная снегом.

Вот знакомый поворот, перелесок у холма, редкие кусты. Переход резкий, но дезориентация только на пару секунд. Потом голова вспоминает, что нужно делать.

Мы с Ханом тренировки не бросали, и я старался расширять свои возможности в режиме полета.

До мертвой петли, конечно, далеко, но пикировать и резко брать высоту я мог, не теряя ориентации. Даже зависнуть на ветру, если удавалось поймать подходящий воздушный поток.

Я довольно быстро разглядел, что привлекло внимание Хана.

Это были четыре всадника. Шли уверенно, особо не спеша.

Двое ехали впереди бок о бок, в дорожной одежде по погоде. На татей никак не тянули. Двое других — шагов на пять позади. Одеты проще: тулупы, теплые шапки, рукавицы. Лица закрыты шарфами, на поясах виднелось какое-то оружие.

Это, видимо, подручные первых.

Я еще раз пригляделся, снизившись чутка ниже. И тут меня как током ударило.

Один из первой двойки очень смахивал по описанию на Волка. Именно так его Руднев и Студеный описывали.

Я не мог улыбнуться в этом режиме — клюв такой полезной функцией не обладал. Но внутри оскалился сам собой.

Ну здравствуй, падаль серая. Поглядим, какой ты из себя Волк.

Я вынырнул из полета и на секунду просто уставился в стол — голова кружилась.

Стал дышать «по квадрату». Это когда медленно вдыхаешь через нос, считая до четырех, потом, считая до тех же четырех, задерживаешь дыхание, и ртом выдыхаешь, опять же считая до четырех. И повторяешь задержку.

Вот три раза такой цикл прогнал — и голова перестала кружиться, головокружение пропало.

Иногда этим приемом пользуюсь, еще в прошлой жизни меня ему инструктор в учебке научил.

Стал прокручивать полученную информацию в голове.

Выходит, добираться всадникам до нас примерно минут двадцать. Времени мало, но оно все же имеется.

Я поднялся и шагнул к кровати.

— Скоро гости будут, Андрей Палыч, — сказал я тихо.

Он лежал, укрытый тулупом, видно, только-только провалился в сон. От моих слов дернулся и резко открыл глаза.

— А чего, Гриша… не расслышал, — голос хриплый.

— Гости, говорю, скоро будут у нас.

Он попытался сесть, но тут же поморщился. Я помог ему усесться, протянул сумку и кобуру с револьвером.

— Вот держите. Ваше добро?

Афанасьев глянул удивленно.

— Мое… — выдохнул он. — Откуда, Гриша?

— Дык внизу нашел. У Студеного, похоже, ухоронка. Он там, как тот Али-Баба, все по полочкам разложил, — сказал я. — Ваше оружие сразу узнал.

Он вынул Кольт из кобуры, из сумки достал припасы для снаряжения и сразу принялся набивать барабан.

— Винтовку вашу не нашел, — добавил я. — Вот, держите штуцер, но, думаю, он вам без надобности будет.

— Андрей Палыч, вы в доме останетесь. Вон тут, за печкой, ждите. Мало ли палить начнут — окна побьют и на кровати зацепить могут.

— И, если кто заходить станет, стреляйте, не спрашивая, как звать. Если я приду, голосом опознаюсь сначала.

Он нахмурился и уже собирался спорить.

— А я их снаружи встречу, — закончил я.

— Да как же так… — возмутился он и даже попытался вскочить на ноги. — Я с тобой пойду.

— При всем уважении, господин штабс-капитан, состояние у вас сейчас не то, чтобы подходящее. Вот как восстановите силы — так и повоюем, успеется еще. А голову сложить от нерасторопности много ума не надо. Так что вы здесь отвечаете за тыл.

Он замолчал. Несколько секунд смотрел на меня, сверля взглядом, потом выдохнул:

— Ладно… — сказал он. — Но если ты там…

— И не сомневайтесь. Как только — так сразу…

— Ну тебя, — ухмыльнулся штабс-капитан в ответ.

Я поставил за печкой стул: с этого места дверь хорошо простреливалась из его Кольта на случай, если кто вломится в дом. Да и коли по окнам палить начнут, он в защищенном месте находиться станет. Ну и двери изнутри ему закрыть велел обе и в дом, и в сени.

***

Лежу за углом бани и гляжу, как все ближе и ближе приближаются «дорогие гости». Устроился я на шкуре, поэтому «загорать» тут мог некоторое время, не боясь, что причинное место отморожу.

Перед тем как приготовить себе лежку, пробежался до конюшни, где приготовил Звездочку: быстро накинул седло и подтянул подпругу.

Кто его знает, чем наше знакомство с господами хорошими закончится. А с четвероногим транспортом я вполне себе мобильным был. И даже если кто-то из них удрать вздумает — шанс нагнать присутствовал, хоть и не гарантированный.

До всадников оставалось примерно шагов пятьсот, когда они остановились. Я, насколько позволяло расстояние, постарался их подробно разглядеть.

Еще раз признал: один из них, по крайней мере по описанию, очень походил на Волка.

Он что-то объяснял своим подручным, после чего те перегруппировались, и Волк со спутником остались немного позади. Местами сменились.

Видать, либо чуйка у него сработала, либо обычные меры предосторожности — вот он и послал перед собой разведку.

Движение продолжали все четверо, но к дому первыми подъехала эта пара подручных. Бывалые ребята сразу видно, не в первой в таких делах.

Поняв, что их никто не встречает, они насторожились. Подручные, что шли в авангарде, озирались по сторонам, но хозяев дома не выкрикивали.

Волк же в это время достал из чехла, притороченного к седлу, какое-то длинноствольное оружие. Убежден, что оно казнозарядное.

Раз даже Руднев, который у него на посылках был, владел «Шарпсом», тем самым который мне в итоге достался, то и у главаря должно быть современное оружие.

Смотреть буду по обстоятельствам, из чего в итоге лучше супостатов бить.

Я лежал за углом бани и смотрел, как пара подручных слезла с коней и с осторожностью двинулась к дому.

Ветер поменялся и стал дуть прямо в лицо, до кучи постоянно осыпая меня снежной взвесью.

Подручные встали у самой двери, но пока внутрь не ломились, став от нее с двух сторон. Один начал обходить дом по кругу, пытаясь заглядывать в окна.

Все при этом молчали.

Мне нужно было любой ценой взять Волка живым, остальные его люди — уже как пойдет.

Решил, что самым верным в таком случае будет вывести его из строя, ранив в плечо, как я люблю. А уже потом открыть огонь по оставшимся на поражение.

Я прижал щеку к холодному прикладу. В прицеле дрогнула фигура Волка, восседающего в седле. В напряженных руках он держал винтовку, готовый в любой момент пустить ее в дело.

Боковым зрением я контролировал и остальных. Выдохнул, чуть задержал дыхание — и нажал на спусковой крючок.

Все бы пошло по моему плану, если бы не внезапный порыв ветра, который прямо в момент спуска принес мне в лицо несколько пригоршней снега.

В итоге выстрел смазался и, как водится, ушел не туда. К сожалению, попал я не в Волка, а, уведя ствол ниже, зацепил его коня. Не смертельно, но крайне неприятно, похоже, в одну из передних ног.

Конь громко заржал и взвился на дыбы, отчего Волк, державший в обеих руках винтовку, не смог усидеть в седле и полетел в сугроб.

При этом он не вскочил сразу, иначе я бы тут же его снял, а откатился в сторону. Видать, чуял, откуда исходит опасность, да и дым от моего выстрела, наверное, уже приметил.

Подручные дернулись одновременно. Один вжался в стену дома, а второй ушел за угол, уйдя из моей видимости.

Перевел прицел, винтовка толкнула в плечо, и тот, что был возле двери, свалился на землю.

Почти сразу раздался выстрел с места, где находился Волк. Пуля ударила в сруб бани буквально в полуметре от моей головы.

Я перекатился чуть в сторону — и тут что-то ударило в ногу.

В голень попали, суки. Резануло холодом, сапог стал наливаться кровью. По ощущениям кость не задели, но мышцы разворотило на ноге знатно.

— Тьфу ты… — выдохнул я и прикусил язык.

Волк за это время успел переместиться в сторону и держал свою винтовку на изготовке.

Я же после ранения дезориентировался, даже сразу не понял, кто по мне попал. Теперь восстанавливал дыхание.

Все-таки осталось всего четыре выстрела из револьверной винтовки, которые я смогу выпустить быстро, потом придется переходить на «Шарпс», а там каждый раз перезаряжать потребно.

На прицел первым мне попался спутник Волка, который, похоже, и стрелял крайний раз по мне.

Он, стоя на колене, практически полностью закрытый своим конем, производил перезарядку.

На мою удачу его лошадь, возможно испугавшись выстрелов, сделала шаг в сторону и тем самым открыла для меня хозяина.

Этим я и воспользовался. Выстрелил и сразу перекатился за баню, скривившись от боли в ноге. На последствия попадания даже не глядел. Но на такой дистанции промазать был не должен.

Сразу в то место, где я до этого находился, врезались две пули: одна, похоже, от Волка, а вторая — от оставшегося в живых подручного.

Если я все верно понял, то противников осталось двое.

Проблема только в моем ранении. Оно совсем не располагало к быстрой смене позиций, и делать это приходилось через боль.

Еще раз опустив взгляд на рану, понял, что требуется срочно вмешаться, иначе истеку тут кровью к чертовой матери, и уже скоро они меня тепленьким, ну или холодненьким, голыми руками взять смогут.

Достал кожаный ремешок, на такой случай для себя заготовленный, и перетянул ногу выше ранения.

На нормальную перевязку времени просто не доставало, так хотя бы пока кровь унять.

Похоже, затишье с моей стороны они поняли по-своему.

Я лежал за углом бани, прижавшись к бревнам. Все события пронеслись очень быстро, но я все-таки решился применить Хана. Он, чувствуя, что у меня проблемы, сейчас нарезал круги сверху.

Я собрался его глазами глянуть, что там за углом происходит, но сначала нужно было прийти в боеготовность.

Выругался сквозь зубы, когда увидел забитую снегом винтовку Кольт М1855. Эта малышка увы такого обращения не терпит, я уже проверял разок, предвидя подобные проблемы. Снег, похоже, был не только в стволе, но и барабан им набило.

А держать в руках оружие с вероятностью выстрела пятьдесят на пятьдесят я себе позволить не мог.

Поэтому достал из сундука «Шарпс». И почти сразу перешел в состояние полета. Сделать это хотел лишь на мгновение: по сути, нужно было просто зафиксировать местоположение противников и вернуться в свое тело. Но когда сверху разглядел, что происходит, даже и того не успел.

Просто подручный Волка прямо в это мгновение вылетал из-за угла. И мы выстрелили друг в друга одновременно. Его пуля впилась в бревно над моей головой, щепа посыпалась мне на волосы. А моя ударила того в плечо.

Ублюдка развернуло вокруг своей оси, как от сильной оплеухи, и он рухнул в снег, выронив оружие. Перевести дух я не успел, услышав быстрые шаги.

Из-за другого угла бани выскочил Волк. «Шарпс» перезарядить я не успел, поэтому просто бросил его на землю и потянулся в нагрудную кобуру за револьвером. Ругая себя, что не сделал это изначально.

И тут либо я в полулежачем положении после ранения был нерасторопен, либо подготовка этого урода была на высоте. А скорее — и то и другое.

Но вышло так, что тот, изловчившись успел ударить носком сапога прямо по моей руке. Пальцы, сжимавшие рукоять, хрустнули, я аж вскрикнул от боли. Ремингтон вылетел в сторону, упав в снег.

— Лежать! — заорал он мне в лицо злым голосом. — Лежать, сказал!

Я попытался подняться на локте, но нога прострелила болью, и в глазах чуть помутилось.

Волк навел на меня револьвер и выстрелил прямо возле головы. Пуля ударила в бревно, щепа разлетелась в стороны, и одна острая деревяха впилась мне в щеку. По лицу потекла кровь.

— Где штабс-капитан Афанасьев?! Где он? Говори, выродок!

Я молчал. Дышал коротко, чтобы не потерять сознание.

Волк наклонился ближе. Я смотрел ему прямо в глаза — светлые, холодные, они будто прожигали.

— Ты, значит, графу Жирновскому насолил крепко, и он так с тобой маху дал, дело завалив? — прошипел он. — Больно похож ты на того выродка, о котором мне люди говорили…

Сознание уплывало. Я понял: если сейчас отключусь, Волк дойдет до дома, а там встретится с ослабевшим Андреем Палычем. Да и меня он точно в живых не оставит. И тогда все будет напрасно.

Решение пришло быстро, оно и было у меня единственным. Возможно, о нем потом стану жалеть, но прямо сейчас других вариантов просто не видел.

Я вытянул руку и дотронулся до его ноги в сапоге.

Чтобы произвести на меня впечатление, он подошел слишком близко. Слишком близко, чтобы после этого остаться в живых.

Волк исчез.

Просто пропал — оказался в моем сундуке-хранилище и теперь находится там.

После этого накатила обычная в таком случае тошнота и головокружение, которые в итоге выбили меня из сознания.

***

— Ну что, Гриша, доктор отпускает?

— Да. Сказал, что опасности нет никакой, теперь уже дома, в станице своей долечиваться буду. Кости на месте, а мясо нарастет, — хмыкнул я.

— Давай, всего хорошего! Заезжай ко мне в гости, как в следующий раз в Пятигорске окажешься.

— Спаси Христос, Владимир Юрьевич, непременно загляну. Вы же еще старую карту Кавказа показать хотели, — напомнил я своему соседу по палате.

— Все, как и обещал, непременно покажу. Давай, дуй уже, я тоже надеюсь, что скоро меня врачевать закончат.

— Да не торопитесь, господин подпоручик, всему свое время. Здоровье — вещь важная, его ни за какие деньги не купишь.

— Это ты верно сказал, Григорий! — он махнул мне рукой на прощание, и я поковылял к выходу.

По пути заскочил к Антону Викентьевичу и поблагодарил доктора.

Был тот вполне себе хорошим специалистом, а не шарлатаном, отправленным на Кавказ по принципу «на тебе, Боже, что нам не гоже».

Точно не так. Этот наш Викентьевич человеком был образованным и людей старался лечить, а не калечить. Он сообщил, ну как бы подтвердил, что на мне, все словно на собаке, заживает, и хромать я после ранения не буду.

На крыльце меня встретили двое.

Андрей Палыч — в шинели, немного осунувшийся, но сегодня держится бодрячком.

И Степан Михайлович, хозяин постоялого двора в Горячеводской, широкий, румяный, с такими усами, что ими можно пол подметать. Тоже, между прочим, казак, с хромотой на одну ногу, в бою заработанной.

— Здорово дневали, Степан Михалыч, здравствуйте, Андрей Палыч! — сказал я и не удержался от улыбки. — Выпустили меня из заточения!

— Гляди, Андрей Палыч, еле ползает, — прищурился Степан Михайлович и ткнул пальцем в мою перевязанную ногу, — а все шуткует.

— Ну что, неугомонный, по борщу моему соскучился?

— А то, Степан Михайлович, еще как. Я у тебя сегодня целую кастрюлю слопаю! — ответил я и почувствовал, как живот заурчал.

— Угу, слопает он, — хмыкнул Афанасьев.

Степан Михайлович раскатисто расхохотался, его поддержал Андрей Палыч, ну и я, не удержавшись, вторил им.

И поковылял, спускаясь вниз по ступенькам, где два взрослых мужа сграбастали меня в охапку — даже папаха на землю слетела.

Глава 6. Полезная придумка

— Как рука, Гриша? — спросил Андрей Палыч.

— Ничего. Пальцы на месте. Мне хоть и прилетело знатно, но вроде ничего, шевелятся, — я поднял правую руку, согнул-разогнул пальцы, после чего продолжил трапезу.

— Ты знаешь, Гриша, Хромичева допросили. Это тот, которому ты в плечо пальнул. Ну и я его нашел в снегу, в трех шагах от тебя за баней, — Андрей Палыч постучал пальцами по столу. — Так вот, он заверяет, что Волк там был и с тобой перестреливался. Говорит, что ты его коня ранил, после чего подстрелил лавочника Станкевича и еще Сухого какого-то убил, что Волку служил. И вот вопрос: почему Волк, прежде чем скрыться с выселок, тебя в живых оставил?

Я немного напрягся после слов Андрея Палыча, но виду не подал. Да и грех думать, что он даже гипотетически может меня подозревать в связях с Волком после всего того, что я для него сделал.

А вся соль была в том, что, когда я убрал этого утырка к себе в сундук, у меня закружилась голова и тошнить начало. Прибавим к этому серьезную потерю крови после ранения в ногу — и меня просто-напросто вырубило на месте.

Ну а Афанасьев, все-таки не удержался в доме и выскочил, нашел меня лежащим рядом с этим Хромичевым, подручным Волка. Самого же Волка и след простыл. Естественно — он же в позе эмбриона покоился в моем сундуке до сих пор.

— Еще в голове не укладывается, Гриша, — продолжил Андрей Палыч, — что сбежал он с места на своих двоих. Ладно, его коня ты ранил случаем, но и три других, на которых подручные его были, и Станкевич — все остались на месте. И вещи свои, притороченные к седлу своей лошади, он не забрал.

— Не знаю, Андрей Палыч, что на него нашло и почему он меня не прибил, — пожал я плечами. — Я тоже помню все только с того момента, как вы меня в чувство привели. Сам бой смазано вспоминается, как-то уж очень быстро он случился. Думаю, все произошло буквально в считанные минуты.

Я продолжил хлебать наваристый борщ, которым нас на своем постоялом дворе потчевал Степан Михайлович.

Сегодня было уже 7 января 1861 года, вчера было Крещение.

Я вспомнил, как мы в свое время в деревне купания устраивали. Рубили с мужиками прорубь в озере — было у нас рядом два таких. И одно из них с чистейшей водой, так и называлось — Чисть. Глубокое, зараза, до четырех метров доходило. Вот в нем на Крещение и купались.

Здесь выходит, процедура эта должна была быть организована в ночь с 5 на 6 января — живем-то сейчас по юлианскому календарю.

Но церковь эти купания как-то не особо одобряет, и массовости у них пока нет. Может, я и попробовал бы окунуться, дело хорошее, но вот сам в больнице Пятигорска это время провел. Что уж теперь расстраиваться — глядишь, в следующем, 1862 году, получится.

Тогда, на выселках, вырубило меня ненадолго. Очухался, когда получил пару оплеух по щекам от Андрея Палыча.

Я его просил в доме сидеть, и он таки несколько минут продержался. Но в итоге не выдержал и рванул на помощь. Ну как рванул — поковылял. Состояние у него и правда на тот момент не боевое было.

И вот, как он говорит, когда выскочил, все уже кончилось, хоть с момента выстрела, по его оценке, прошло не более пары минут.

Мне-то в бою недосуг было за секундомером смотреть, важнее башку под пулю не подставить.

В общем, я, хромая, облокотился на него, и доковыляли мы до дома. Там перевязки, пару часов отлежался — и стали собираться в Пятигорск.

Варнаков решили с собой не брать. Уж больно состояние у нас хреновое. Шанс был, что-либо сбегут, либо чего похуже случится. Поэтому Хромичеву мы наложили повязку на плечо, да и проводили того к бедолагам в подпол.

К сожалению, вторую запертую дверь мне тогда обыскать так и не довелось, да и, собственно говоря, черт с ней.

Лошадей, что остались от Волка с его «бригадой», оставили в конюшне. А сами, собравшись, отправились в Пятигорск. Я — на Звездочке, а Афанасьев — на лошади Станкевича.

Еще до того я попросил Андрея Палыча глянуть ту коморку с ухоронкой: может, свои вещи какие сразу найдет. Но это надолго не затянулось.

По дороге сговорились, что сразу отправимся к Клюеву в Горячеводскую. Нужно было, чтобы варнаков тех казаки приволокли и желательно под своим надзором оставили. Иначе был риск, что многие из них до дачи показаний и толковых допросов даже не доживут.

Слишком уж много важных людей оказалось замешано в структуре, которую Волк, словно спрут, организовал в Пятигорске.

Обыскали мы и коня Волка. С него сняли «Шарпс», причем точно в таком же чехле, как у меня. То есть оружие у них, скорее всего, из одной партии с Рудневым. И теперь обе эти винтовки моими трофеями стали.

Бумаги же, что нашлись в сумке, забрал Андрей Палыч — да и на кой-они мне.

События последних дней пронеслись у меня в голове быстро, и я пытался понять, не упустил ли чего важного.

Хотя, признаться, все мне это уже осточертело. Как только появляется Андрей Палыч — сразу возникает какой-то геморрой.

— Ну, давайте, подкрепляйтесь, — закончил есть Степан Михалыч и поднялся из-за стола. — А у меня еще по хозяйству дел невпроворот.

— Спаси Христос, Михалыч, — сказал я. — Вот уже третью миску борща твоего наворачиваю, а лопнуть даже не собираюсь! Больно наварист он сегодня, аж ум отъешь!

— Сиди уж! — хохотнул казак.

Мы переглянулись с Афанасьевым, и он первым начал разговор:

— Да, Гриша, не так я планировал нашу встречу.

— А собственно, чего вы хотели-то, Андрей Палыч?

— Да вот, думаю, что сейчас и не стоит. Это нападение, да и языки, что взять удалось, теперь общую картину дела сильно поменяли.

— Выяснить удалось по тому, что нашли у Волка, что это за крендель такой?

— А, это да. Волконский Михаил Арнольдович, сын помещика из Екатеринославской губернии. В Пятигорске проживал вроде как последний год. Сюда «на излечение» прибыл. Пока запрос в Екатеринослав отправил по своей линии, но не знаю, будут ли какие новые сведения.

— Да крепко успел корни пустить тут этот залетный. А главное — глядите, как его боялись те же варнаки.

— Думаю, это был просто хороший исполнитель кукловодов, которых я на чистую воду вывести хочу, но да Бог с ним, — махнул рукой Афанасьев. — В общем, Гриша, дело, что я тебе поручить хотел, пока встанет. Смысла кашу новую заваривать нет. Для начала надо здесь авгиевы конюшни почистить. Хорошо хоть варнаков всех в Горячеводскую привезли, а не в полицейский участок.

— Ну дык, Андрей Палыч, они же господа полицейские сами работать не хотели. На атамана Клюева дело сбросили: твоя, мол, территория — вот тебе и разбираться. А теперь взад повернуть, глядишь, уже не смогут.

— Это да. Вот только Карпов, помощник полицмейстера, тот самый, о котором Студеный поведал, уже сбежал из города в неизвестном направлении.

— Угу… сбежал. Или купаться ушел, — ухмыльнулся я.

— Куда купаться? — удивился штабс-капитан.

— Дык прорубей хватает, вестимо. Стал заниматься подводным плаванием, а заодно и рыбок в Подкумке нашем покормить решил.

— Ты это чего, Гриша?

— А все просто. Знал он, видать, слишком много. Если бы до допросов дошло, то не он один кандалами греметь пошел бы. Вот и помогли тому «сбежать». Может, до ближайшей проруби — тогда никогда и не узнаем. А может, и до сугроба какого, тогда по весне оттает.

— Тьфу ты! — эмоционально сплюнул Андрей Палыч.

— Выходит, я пока вам не нужен? — улыбнулся я, допивая чай.

Афанасьев покачал головой:

— Ты всегда нужен, Гриша. И еще раз… благодарю сердечно за спасение, — сказал он серьезно. — Я же тогда, в подполе, уже смирился, что все. Закончилась жизнь моя. А нет… вишь ты, нарисовался.

Он усмехнулся уголком губ, но глаза были серьезные.

— Авось еще повоевать мне доведется.

— Ну, Бог даст. Только вы уж как-то поосторожнее, что ли, — буркнул я. — Я ведь и вправду совсем случайно отыскал вас тогда. Черти эти уж больно грамотно все сделали.

— Совсем забыл спросить, — продолжил я. — Удалось ли выяснить, что за люди напали на вас? И какого лешего так грамотно действовали? Очень уж мне похожим это показалось на нападение полгода тому назад на нас с вами под Георгиевском.

— Ага. Это, скорее всего, одни и те же были, Гриша. Вот только связь с ними была через Волка. Их никто из местных варнаков не знает, у них свой командир. Сейчас еще Студеного и подельников его опрашивают, может, и удастся зацепиться за что-то.

Самое плохое, что люди эти скрылись в неизвестном направлении. И где в следующий раз о себе напомнят — неведомо.

— Понял. Выходит, я пока без ваших «поручений» хоть немного пожить по-человечески смогу? — улыбнулся я.

Афанасьев фыркнул:

— Будто я прям жажду тебя во все это втянуть. Если помнишь, ты и без меня этим людям пятки отдавил — еще тогда, с покойным ныне графом Жирновским. Поэтому совсем уж пустым местом для них ты уже не будешь, при всем желании.

— Ты давай в себя приходи, — добавил он. — Дуй в свою Волынскую и покуда не высовывайся.

— Угу, — кивнул я. — У меня тут еще дел в Пятигорске на неделю, не меньше. А потом, как водится, двину, — улыбнулся я. — Как раз, глядишь, и хромота пройдет. А иначе, если ковылять по дому начну, дед с меня шкуру спустит — это он умеет.

Афанасьев лишь улыбнулся в ответ, допил чай и поставил кружку.

— Ладно, Гриша, пойду я. Если что, знаешь, где меня искать.

— Добре, Андрей Палыч.

Штабс-капитан ушел, а я остался сидеть за столом. И физически, и эмоционально я был выжат, как тот лимон. И это несмотря на то, что пару дней в больнице провел.

Рана на ноге, благо, уже затянулась, но до полного восстановления подвижности, думаю, еще неделя пройдет.

Доктор, кстати, очень подозрительно на меня поглядывал, когда убедился, что зарастает рана на ноге неестественно быстро. Ну и ел я в больнице в три горла — Степан Михалыч прямо туда, по моей просьбе, харчей засылал.

Вот попал бы я не в Российскую империю, а в какие-нибудь тридцатые годы Советского Союза, то, наверное, сейчас меня уже в каком институте изучали бы и думали, как мои особенности на благо трудового народа применить.

И, возможно, то, что для блага того меня на запчасти пришлось бы разобрать, никого бы особо не заботило.

Это я не про то, что в Союзе все плохо и бесчеловечно было — нет, как раз наоборот. Многое из молодости прошлой жизни вспоминаю с теплом. Я в целом про то, что система контроля за такими феноменами в этом XIX веке еще просто не сформировалась, и институтов, работающих на государственную машину или на какую частную корпорацию, покуда нет — ну или я о них не знаю.

«И чего это меня в воспоминания потянуло?» — подумал я, встряхнув головой.

Хотелось просто завалиться спать, но я помнил, что в Пятигорске куча дел запланирована. И есть такие, что лучше не откладывать.

В общем, про просьбу Якова Березина вспомнил. Полюбилась ему больно моя разгрузка, еще в станице сам с него мерки снял и бумажку ту в хранилище свое сунул, чтоб не забыть.

А шорник в Пятигорске, что в прошлый раз мне ее делал, мастер хороший, но не торопливый. Привык, знаете ли, все обстоятельно делать. Это и хорошо, когда добрая вещь нужна, но иногда, если что-то быстро сработать надо, ждать долго приходится.

Если сразу заказ ему не сделаю, потом придется через оказию какую передавать в станицу, как и в прошлый раз.

Я поднялся из-за стола, махнул рукой, поблагодарил хозяина за харчи и направился к себе облачаться.

Хан находился в моей комнатушке на первом этаже. Маленькой, но уже привычной для меня — как-никак, я тут не в первый и не во второй раз останавливаюсь.

Сапсана с собой брать не стал, он особо не возражал. Оставил ему несколько кусочков мяса и отправился по своим делам.

На улице светило яркое солнце, снег в его лучах искрился и прям слепил. Воздух был особенно свежий, аж надышаться таким невозможно — хоть ложкой хлебай.

До базара дошел неспешно, немного прихрамывая. Но разрабатывать ногу надо. Это и доктор велел, да и сам знаю прекрасно.

Показалась шорная мастерская. Под навесом висели конские шкуры, на веревках сушились ремни. Все знакомо по прошлому моему посещению этого места.

Шорник был все тот же: невысокий, сухой, с седыми висками и цепкими руками. Он штопал седло, шило в пальцах мелькало, будто иголка.

— Доброго здравия, мастер.

Он глянул на меня, прищурился:

— И ты не хворай, вьюнош… Небось, опять чего дивное заказывать пришел?

— Ага, — усмехнулся я. — Надо повторить работу твою прошлую, мастер. И как звать-величать вас?

— Николай Семенович я, — улыбнулся тот. — Николай Семенович Шурак, — повторил он свое имя.

— А меня Григорий Прохоров звать, — ответил я, протягивая ему правую руку.

— Будем знакомы, — улыбнулся он.

Я достал бумажку с мерками и свою разгрузку, что этот же мастер делал в прошлый раз. Объяснил, что нужно все то же самое, только размеры чутка поболе, да еще кобуры под другой револьвер.

Кольт, что остался у меня как трофей после посещения выселок Студеного, я дал Николаю Семеновичу в руки.

Тот покрутил оружие, поднял на меня взгляд:

— Сделаю все, вьюнош. Седмицу ждать потребуется. Может, дней за пять-шесть управлюсь, но тут уж как пойдет.

— Добре, Николай Семенович.

— Не беспокойся, кожу добрую использую, нитки крепкие. Станется тебе это дело в пять рублей серебром.

Я кивнул и, по привычке, попытался скинуть полтину с цены — как-никак уже вторую у него заказываю. Но мастер — кремень. Не только в своем кожевенном деле, но и в торговле.

Для вида поддался немного и четвертак сбросил. Ну да и то хлеб.

— По рукам, Григорий Прохоров. Револьвер оставляй. И бумажку с мерками тоже.

На том и порешили, и я отправился обратно к Михалычу.

Сегодня больше никаких дел, все остальное и попозже сладить можно будет. А пока — отдыхать, да и баню Степан Михалыч должен был уже истопить. Ох, жду не дождусь!

***

— Добрый день, уважаемый Сурен!

— О, Григорий! Добрый, проходи, проходи! — вытирая руки, сказал, улыбаясь, армянин. — Какими судьбами? Как казан мой, надеюсь, все в порядке?

— Да, дорогой. Все в лучшем виде, правда пользовал всего ничего — с лета. Все дела, Сурен.

— Ну что ж, пойдем чаю с тобой попьем, расскажешь, как поживаешь! — он махнул рукой в сторону пристройки к мастерской. Там был устроен небольшой низкий стол с топчанами.

— Армен, кликни там Мариам, пусть нам с Григорием чаю организует!

Гостеприимство армянина, с которым я имел шапочное знакомство еще с лета, приятно удивило и, надо сказать, расположило к общению.

Уже скоро красивая девушка принесла чайник с горячим чаем, две кружки и сладкие цукаты.

Сурен стал разливать, и по помещению поплыл приятный травяной запах.

— Что за чай такой, Сурен?

— О, такого чая, Григорий, ты нигде не попробуешь. Это я сам из трав разных сбор делаю. Там чабрец, душица, мята да кое-что еще. Меня дед мой научил, мне тогда меньше было, чем тебе сейчас. Мы жили в Ордаклю, это Эриванская губерния, Новобаязетский уезд. Красиво там… Севан… — он вздохнул, видимо, вспоминая детство.

— Да замечательный чай, Сурен, — сказал я, сделав несколько глотков. — Дед твой, видать, толк в этом знал.

— А то. И травы меня собирать научил. Я и сам здесь в предгорьях собираю, ну и Мариам, дочка моя, помогает. Правда, в последние годы все больше без меня ходит, но и я порой выбираюсь от суеты Пятигорской, — улыбнулся он. — Давай рассказывай, что тебя в этот раз ко мне привело.

— Да вот, оказался в городе и решил к тебе заскочить. Есть одно у меня дело, которое, надеюсь, тебе интересным покажется. Да и, глядишь, придумку эту мою ты потом и сам сможешь делать, да доход с нее иметь. Я только рад буду.

Глаза у Сурена загорелись. Он закинул в рот несколько сладких цукатов из миски, которые Мариам подала к чаю, и нетерпеливо ждал продолжения.

— В общем, нужна мне печка походная. Вот гляди, — я достал из-за пазухи лист бумаги, на котором заранее начертил простую буржуйку, которую хотел приспособить для обогрева палатки.

Той самой, что мне в наследство от Жирновского в горах досталась. Большую-то я тогда отдал на нужды станицы. Помнится, в походе за зипунами они нас хорошо выручили.

А вот до печи до сих пор руки не доходили.

— Ну-ка, ну-ка, чего это ты тут эдакого придумал? — подтянулся ближе Сурен.

— Вот гляди. Есть у меня палатка небольшая. Там два, ну больше три человека на ночлег остановиться могут. Но вот зимой, особенно в горах, как ни крути — холодно в ней. И мне нужно в нее печь такую простую организовать, чтобы подтопить изнутри можно было.

Из тонкого железного листа, чтобы не шибко тяжела была и прогревалась быстро, тепло хорошо отдавала.

— Дык, это, Гриша, железо тонкое и прогорит быстро!

— Вот я к тебе, мастеру, поэтому и пришел — чтобы ты все по уму сделал. А что прогорит — так не беда. Я же редко ее пользовать буду, это, во-первых. А во-вторых — и заплату, если что, поставить можно. Зато таскать с собой будет легче.

— А труба?

— А вот гляди. Нужно вот такую составную сделать, чтобы из частей ее нарастить можно было. И хорошо бы, если сможешь сделать так, чтобы хранить части той трубы можно было при перевозке в самой печке или чтоб они друг в друга вставлялись. Но это уж как ты сообразишь.

— М-да… — почесал он затылок. — Затея интересная. Скоро ли тебе нужна?

— Ну, я в Пятигорске еще дней пять, а потом обратно в Волынскую отправлюсь. Вот было бы хорошо, коли к сроку поспеешь.

— Давай так: ты мне и палатку оставляй, я уже по месту подумаю, как и что сделать.

— Добре. По оплате что скажешь?

— А пока, Григорий, ничего не скажу. Шибко дорого не будет, мне и самому работа такая интересна. Поэтому много не возьму, не переживай. За материал да работу посчитаю, как выйдет по итогу.

— Вот и отлично. Договор.

— Договор! — хлопнул мастер меня по руке.

От Сурена я вышел в хорошем настроении.

Ну а что? Нога восстанавливается потихоньку, дела делаются. Еще надо до оружейной лавки добраться — и, глядишь почти все задуманное выполню.

А мысли о печурке, что будет у меня под рукой, вообще душу грели. Ведь и на охоте, и в походе каком будет возможность себе комфортный ночлег организовать.

Снег скрипел под сапогами, живот заурчал. Чайку-то я, конечно, у Сурена испил, но уже время к обеду близится, и можно бы было посущественнее подкрепиться.

Я как раз проходил неподалеку от оживленного в это время Пятигорского базара. Запахи, доносившиеся оттуда, были самые разнообразные. Это и какие-то восточные пряности, и квашеная капуста, и яблоками конскими тоже несло — будь здоров.

Я разглядел вывеску «Трактир». Это место давно уже приметил, но все как-то ноги не доходили. Решил, что недурно было бы для разнообразия перекусить в новом месте. Михалыч, конечно, потчует знатно, но и сравнить хочется.

Внутри было тесновато, довольно тепло от печи. Окна запотели, и улицу было почти не видать изнутри. Пахло бараниной, чесноком, тестом и вином. А еще — мокрой одеждой. На вешалках возле печи висела пара овчинных полушубков, видать, они такой запах и издавали.

За стойкой суетился хозяин лет сорока пяти — щекастый, с русыми усами, в засаленном переднике. Он что-то выговаривал подавальщику, а сам копошился с мисками и ложками.

— Садись, хлопец, — буркнул он мне, кивнув на лавку у стены. — Щас харчи подам али просто погреться зашел?

— Доброго здравия! И погреться, и поснедать не дурно будет, — ответил я, стягивая папаху. — Что сегодня подаете?

— Шурпа из баранины, хинкал да лепешки свежие. Есть еще долма, — хозяин скосил на меня глаз. — Чай? Квас? Вино?

— Шурпу, лепешку… и чаю. Только чтобы горячий был.

Он хмыкнул, будто все понял, и крикнул в сторону кухни:

— Лексей! Неси казачонку — шурпу, лепешку и чайник!

Я уселся в угол, за свободный грубо сколоченный стол. Отсюда видно вход, и все посетители как на ладони. Большую миску парящей шурпы принесли быстро.

Сверху плавали капельки бараньего жира. Внутри — хороший кусок баранины на косточке, лук, морковь. Перца тоже не пожалели.

Отлично пошла, особенно со свежей, горячей лепешкой. Ел не торопясь, наслаждаясь хорошо приготовленным блюдом. Посетителей было достаточно. Может, погода на улице так наполнила заведение, а может, и правда привлекает оно хорошей, простой кухней.

Кто-то спорил про цены на овес, кто-то рассказывал, как «городовые опять на базаре лупят штрафы с торговцев».

Один, уже подпивший купец с окладистой бородой, с хрипотцой ржал и хвастал, что «у него люди нужные есть в управе» — и потому у него все «как по маслу».

Я как раз допивал свой чай, когда дверь хлопнула, и в трактир вошла девушка. Молодая — лет восемнадцать. Одетая прилично: темный салопчик с меховой опушкой, на голове аккуратный платок, из-под него выбились пряди, щеки раскраснелись. В руках — небольшая корзинка, прикрытая холстиной.

Она немного замялась у порога, оглядела зал. Видно было — не привыкла одна по таким местам ходить, но пришла явно по делу. Хозяин заметил ее сразу, вытер руки о передник, смягчил голос:

— Проходи, барышня. Садись вон туда, у печи. Сейчас освобожусь — и погуторим.

— Благодарствую, Никодим Алексеевич, — тихо сказала она, слегка склонив голову, и пошла к указанному месту.

В это время оживились за соседним столом два прилично «разогретых» гаврика. Один — в армяке, второй — в каком-то потертом пальто. Я сразу приметил, как глаза у обоих масляно заблестели при виде девушки.

— О-о, гляди-ка… Чего это ты одна, краля? — подскочил тот, в армяке, слегка оступившись. Но путь ей тем не менее преградил.

— Отойдите, прошу вас, — сказала она, заметно испугавшись. — Я тут по делу, к Никодиму Алексеевичу.

— По делу она! — хохотнул он. — А мы, значит, без дела? Иди сюда, сядь с нами, согреем тебя, как полагается.

Хозяин сразу напрягся:

— Эй, Митяй, — бросил он хрипло. — Не балуй мне в заведении.

— Да ты тише, Никодим, — отмахнулся тот. — Ничего с ней не станется… Говорю тебе, не убудет…

Девушка побледнела, сделала шаг назад. И в этот момент на меня накатило такое отвращение, что аж передернуло.

Вот такие же ублюдки, чуть подвыпив, и в моей прошлой жизни цеплялись к беззащитным девчонкам. И дай Бог, если вырваться им удавалось.

А сколько было печальных итогов таких «знакомств», особенно в расцвет бандитизма в «святые девяностые», как их Наина Иосифовна называла. Чтоб ей пусто было вместе с ее девяностыми.

Я встал, спокойно сделал пару шагов и оказался между девушкой и Митяем.

— Ты что, казачок, куда лезешь? — оскалился тот.

— Захлопнись, Митяй. Пришел пить — сиди и заливай дальше. Нечего к девушкам цепляться, — сказал я.

Я огляделся по сторонам. Казаков, кроме меня, в заведении не наблюдалось, да и никто на защиту девицы вставать не спешил.

Купцы, что до этого бурно что-то обсуждали, молча торопились доесть кушанье, лишь украдкой поглядывая в нашу сторону.

— А ты кто такой, малец?! — щербато улыбнулся он.

Я пожал плечами, никак не отвечая на его вопрос. Он хохотнул и резко поднялся. Ярче потянуло перегаром и какой-то кислятиной.

— Слышь, шкет… — он шагнул ближе. — Ты не с теми связался. Вали отсюда, а не то рыб в Подкумке кормить будешь. Студеного знаешь?

С этими словами рука его юркнула под одежду, и стало показываться лезвие ножа.

— Ну а как же, Митяй, — сказал я, одновременно делая подшаг навстречу и слегка приседая в коленях, — со Студеным я лично знаком.

И снизу вверх пробил тому кулаком прямо в бороду.

Глава 7. Хорошая девочка Настя

Челюсть Митяя не была готова ко встрече с моим кулаком. Да и место, куда бить, я выбирал сознательно. Он покачнулся и стал заваливаться на стол спиной.

Нож выпал из его правой руки и звякнул на полу. На миг в трактире повисла тишина, слышно стало даже треск дров в печи.

Второй, в потертом пальто, встряхнув башкой, дернулся с места — то ли Митяя подхватить, то ли меня пырнуть. Глаза у него были пустые, пьяные.

Я шагнул навстречу, уперся ладонью ему в грудь, будто отталкивая, и сразу, коротко, без замаха, пробил в горло. Не насмерть, а чтобы угомонить. Тот захрипел и согнулся, хватаясь за кадык.

Помню, как после такого же удара в станице казачий суд собирали и меня еще обвинить пытались. Поэтому сейчас я силу рассчитал. По крайней мере, удар контролировал четко.

Первый на удивление быстро стал подниматься на ноги, отталкиваясь локтями от стола. Правда, глаза у него расходились в разные стороны.

Я схватил табурет, стоящий рядом, за одну ножку и опустил уроду на голову. Табурет, гад, крепкий оказался, даже не треснул, а вот этот гаврик сел на задницу и потом безвольно завалился на спину.

— Полежи, отдохни, болезный, — сказал я тихо. — Никуда не уходи.

У самого неприятно потянуло ногу — видимо, напрягся неудачно или еще чего. От этого поморщился.

Увидев, девушка ахнула, прислонив ладонь ко рту.

Никодим Алексеевич выскочил из-за стойки, раскрасневшийся, злой.

— Ах вы ж… — выдохнул он и тут же осекся, глядя на валяющихся. — Митяй! Да ты вконец сдурел?!

Купцы, да приказчики за дальним столом уже шустро завершали трапезу, прятали глаза и, подхватив шапки, потянулись к выходу. Никто тут свидетелем быть не хотел. Да и, скорее всего, знали этих ухарей и предпочитали просто с ними не связываться.

— Никодим Алексеич, — сказал я, кивнув на нож под лавкой, — заберите железку, пока кто-нибудь не поранился.

Хозяин наклонился, вытащил нож и помрачнел.

— Их бы вообще сюда не пускать… да кто ж мне даст-то, — пробормотал он.

— Это шавки Студеного? — спросил я, уже зная ответ.

Никодим только губы сжал и глянул на дверь, будто ждал, что сейчас кто-то еще войдет.

— Его, его, — прошипел он. — Эти двое тут как у себя дома. Сядут, выпьют — и, почитай, всякий раз начинается… А коли не нальешь — так… — он махнул рукой, не договорив. — И городовые с ними сладу не имеют. Кажный раз выкручиваются, паразиты!

Я посмотрел на лежащих на полу и прикинул, как поступить дальше.

— Никодим Алексеич, есть кого в Горячеводскую послать? К атаману Степану Игнатьевичу Клюеву?

— Так могу, Саньку вон пошлю, племяша своего, он мигом.

Я присел за стол, достал листок бумаги и быстро набросал записку для Клюева: так, мол, и так, подельники Студеного схвачены в трактире, надо забрать и по тому же делу с выселками их провести — авось чего удастся выведать.

— Вот, держите. Пусть Санька ваш атаману передаст. Он казаков пошлет — заберут этих нелюдей. Ну и, думаю, после того нескоро вы их увидите, а может, и вовсе… — я улыбнулся, закончив.

Видать, улыбка моя сказала очень многое. Взрослый трактирщик, протянувший руку за запиской, даже шаг назад сделал, потянулся было перекреститься, но, похоже, опомнился и взял себя в руки.

— Санька! Где ты там, черт тебя дери?!

— Ась, дядька Никодим? Чего стряслось-то?

— Вот держи бумагу, дуй в правление, в Горячеводскую. Передашь атаману Клюеву Степану Игнатьевичу. Все понял?

— Чего уж там… — Санька не очень довольно скривился, но записку взял. Видно было — бегать по холодку ему вовсе не улыбалось.

Девушка все это время стояла у печи, прижимая к себе корзинку.

Глаза у нее были большие, испуганные, но держалась она удивительно ровно, старалась робость не выдавать. Смотрела то на меня, то на трактирщика.

Мы вместе с Никодимом перевернули обоих дебоширов на живот и связали им руки за спиной. После этого я выпрямился и повернулся к причине неадекватного поведения двух этих бабуинов.

Она благодарно посмотрела на меня.

— Спаси вас Христос… — тихо сказала она.

— Да ладно вам, барышня, — буркнул я. — Присядьте лучше.

Она смутилась, но кивнула.

Я показал ей на столик у стены, где у меня еще чайник не остыл.

— Сюда, прошу.

Она села на краешек лавки, аккуратно поставила корзинку рядом. Руки у нее слегка подрагивали.

— Никодим Алексеич! — окликнул я. — Нам бы еще чайку. И по куску пирога с ягодой, ежели имеется.

— Сей момент устроим, — отозвался хозяин хрипло. — …и спасибо тебе, казачонок. Только… — он не договорил, махнул рукой, взглянув на распластавшихся на полу бандитов. Мол, сам понимаешь.

Я все понимал.

Чай принесли быстро. Пирог был еще теплый. Девушка взяла маленький кусочек и стала есть так аккуратно, будто воробышек клюет.

Но я видел, что она голодна — просто старается того не показывать.

— Может, шурпы вам? — спросил я. — Я вот только перекусил, и скажу вам — шурпа у Никодима Алексеича замечательная.

Она сразу мотнула головой:

— Нет… благодарю. Я… я не могу. Мне и так… — она опять смутилась, опустила глаза.

Я не стал давить.

— Как вас звать, барышня? — спросил я, чтобы перевести разговор.

— Настасья, — ответила она после паузы. — Настей зовут… дома.

— А меня Григорий. Гриша.

Она кивнула и чуть улыбнулась.

— Вы… вы ведь из станицы? По говору слышно.

— Угу, из Волынской, — сказал я, жуя пирог. — А вы к Никодиму Алексеичу по делу, верно?

Настя снова прижала ладонью край корзинки.

— Да. Мама моя… она у него белье стирает. А я помогаю. Вот и принесла, — она кивнула на корзинку. — Чистые полотенца. Думала — быстро отдам и домой. А тут такое…

— Вы, Настя, не переживайте, — сказал я. — Эти, — мотнул головой в сторону, — больше вам неудобств не доставят. Думается, скоро казаки Горячеводские их заберут. А там решат, куда таких девать. Ежели грехи серьезные имеются — пойдут кандалами звякать. Ну или взашей из города погонят, это уж как атаман решит. — Я отпил из кружки терпкого чая.

— Значит, мама ваша прачкой работает? — спросил я, глядя на Настью.

— Да… — она вздохнула. — Стирает, гладит, штопает. А я помогаю, как могу.

Она тяжело вздохнула еще раз:

— Батюшки не стало… — добавила она тише. — Два года уж минуло. У него лавка на базаре была… небольшая, но доход имел. И жили справно, все в доме было.

— А после… — Настасья смолкла, глянула куда-то в сторону, чуть прикусив губу. — История там такая… что лишились мы той лавки.

— Кто-то забрал? — спросил я прямо.

Она вздрогнула от такого вопроса.

— Купец один… — начала и снова запнулась. — Предложил выкупить, как батюшки не стало… мол, «женскому уму торговля не под силу», «долги там»… И… — она замолчала, пальцы сжали край платка, костяшки побелели. — Расписки долговые нашлись, будто батюшка денег взаймы брал. А мы-то и не ведали о том. Ой, и зачем я вам это рассказывать стала…— смутилась она.

Я и без продолжения понял, что произошло.

Настасья подняла на меня глаза, и, кажется, испугалась, что я начну расспрашивать дальше.

— Ладно, — сказал я мягче. — Не хотите — не говорите, я не настаиваю.

Она коротко кивнула, благодарно, и вздохнула.

Я, допив чай, задумался.

Деньги ей сунуть — она точно не возьмет. Да и я бы на ее месте не взял. Некрасиво это.

А помочь по-человечески хотелось. Не знаю, что меня так зацепило, но этой милой девушке прямо захотелось прийти на помощь.

Я уже открыл рот, чтобы спросить подробности про того расторопного купца, как дверь трактира распахнулась, и в зал вместе с морозом влетел шум улицы.

Снег с сапог оббили о порог, кто-то ругнулся, и над всем этим гамом раздался зычный голос:

— Здорово дневали, Григорий!

Я повернул голову — и узнал знакомца.

Лукьян стоял в дверях, высокий, чуть сутулый, усы щеткой. За плечом еще двое Горячеводских казаков.

— Слава Богу, Лукьян, — ответил я, поднимаясь. — Быстро вы.

— Атаман велел — вот мы и здесь, — хмыкнул он, улыбнувшись, и перевел взгляд на пол. — О-о… вот эти ты нам подарочки приготовил?

— Ага, Лукьян, забирайте гостинцы. Поспрошать их надобно по делам Студеного, может, чего дельного выложат.

Никодим Алексеевич, который до этого рядом топтался, оживился, как только увидел казаков.

— Забирайте их, Христом Богом прошу, — выдохнул он. — От этих иродов житья нет. Через день, да кажный день, вытворяют тут черт-те что.

Лукьян подошел ближе, присел над Митяем, заглянул тому в лицо.

— Знаю я этого, — сказал он негромко. — Шнырь этот возле Студеного крутился, пока того не прихлопнули.

Он сплюнул в сторону.

— Да только раньше прижать их у нас не выходило, — добавил он. — А теперь по делу тебе известному, Гриша, думаю, и их прихватим. А тебя, кстати, атаман просил зайти в правление.

— Добре, Лукьян. Скажи Степану Игнатьевичу, что завтра с утра у него буду.

Казаки подняли с пола бандитов и потащили к выходу.

— Вот и ладушки, — пробормотал я, потер ладони и вернулся за стол.

Настасья сидела, выпрямившись, как струна. Глаза уже не метались по углам, но тревога еще не отступила.

— Вы, Настасья, белье свое передали? — спросил я, кивнув на корзинку.

Она будто только вспомнила, зачем сюда вообще пришла.

Вздрогнула, глянула в сторону стойки. Там Никодим Алексеевич распекал за что-то запыхавшегося Саньку.

— Сейчас, — сказала Настасья и поднялась.

— А, Настя… давай сюда, — позвал трактирщик.

Никодим взял корзинку, вытащил белые полотенца, быстро пересчитал по-хозяйски, вернул тару обратно. Потом, покопавшись в кармане фартука, отсчитал ей несколько монеток и вложил в ладонь.

Она повернулась ко мне.

— Благодарствую, Григорий… за помощь, — сказала она тихо. — Мне пора.

Внутри у меня что-то кольнуло. Поймал себя на том, что смотрю на нее слишком внимательно, аж взгляд отвести не могу. И тут же себя мысленно одернул.

Пубертат, мать его. В этом теле он последние месяцы покою не дает. Но разницу в возрасте с этой девушкой я понимал прекрасно.

Да и мыслей портить жизнь девчонке у меня не было и близко. А вот помочь — хотелось. Хоть чем-то. Хоть, словом, хоть тем, что до дома провожу.

— Настасья, давайте я вас провожу, — сказал я и поднялся.

Она вспыхнула:

— Ой, да не стоит… неудобно, право.

— Бросьте, — усмехнулся я. — Мне всего-то тринадцать лет. Я вам разве что в младшие братья гожусь. Какое уж тут неудобство.

Она помолчала. Потом кивнула — еле заметно, но кивнула.

Мы подошли к стойке. Никодим Алексеевич посмотрел с явной благодарностью.

— Ты, Григорий, заходи еще… — буркнул он. — Даст Бог, в следующий раз без этого, — он поднял правую руку вверх и сделал жест, будто лампочку в патрон вкручивает.

— Непременно зайду, — сказал я. — Шурпа у вас уж больно хороша.

Он хмыкнул, видно, было приятно похвалу слушать.

Потом развернулся к столу за прилавком:

— Держи, Григорий, — вытащил большой пирог, увесистый, в тряпице. — С мясом. Только из печи.

— Спаси Христос, Никодим Алексеевич, — сказал я и не стал отказываться, взяв угощение.

Запах от него шел такой, что хоть снова садись да заказывай чай.

— Пойдемте, Настасья, — сказал я ей уже мягче.

Мы вышли на улицу. Шум рынка уже стихал. Мимо проезжали возки, скрипя полозьями, слышалась ругань работников торговли, сгружающих товар на подводы.

Настасья прижала к себе пустую корзинку.

Мы шли молча.

Не знаю, почему в этот момент я как-то потерялся, но появилась непонятная робость. Вот если кому надо в печень прописать — это Григорий всегда пожалуйста. А тут рядом с красивой, понравившейся девушкой — и язык к небу прилип.

Да что уж говорить, примерно так же и в прошлой моей жизни было. Если женщины, проходящие по пути, попадались, а таких с бесконечными командировками у меня хватало, все было просто: сговорился — и вперед.

А вот если девушка действительно задела что-то в сердце, меня будто подменяли. Бесстрашный воин вмиг становился ягненком.

Только сейчас понял, что эта черта перешла и к Григорию Прохорову. Хотя, возможно, он и от природы таким был — узнать увы уже невозможно.

Дом их оказался относительно недалеко. От шумных рядов базара мы шагали минут десять, пока Настасья не махнула рукой в сторону скромного дворика.

Я бросил взгляд на забор и небольшой одноэтажный домик — думаю, на пару-тройку комнат будет. Дом за пару лет без хозяина еще не успел прийти в плачевное состояние, но видно было — кое-что уже требует мужских рук.

Краска на красивых резных наличниках облупилась, сам дом тоже неплохо бы подкрасить. Со своим домом всегда так, я это хорошо знаю.

И в этой жизни уже успел все прелести домовладения ощутить. Да и в прошлой, живя в вологодской деревне, по дому дела находились постоянно: то что-то поправить, подкрасить, залатать. Эдакий круговорот забот. Да и в квартирах, по сути, то же самое, просто люди это замечают лишь по квитанциям от обслуживающих компаний.

Вот и здесь последствия двухлетнего отсутствия хозяина дома были видны невооруженным глазом.

Настасья остановилась у калитки и словно выдохнула чуть свободнее.

— Вот… — сказала она и смутилась. — Спасибо вам, Григорий.

Я только кивнул, улыбнувшись, как дверь распахнулась, и на крыльцо вышла женщина в шерстяном платке, который она придерживала красными руками. Они сразу выдавали ее ремесло.

Из-за ее спины показался мальчишка лет десяти. Худой, нос острый, глаза бегают по сторонам.

— Настя, вернулась наконец! — женщина глянула строго, но в голосе звучало облегчение. — Ты где это так долго?

Настасья шагнула ближе.

— Мам… там… — она запнулась и посмотрела на меня. — Это Григорий. Он… проводил меня и помог в трактире… Там… — она запуталась в словах и махнула рукой. — Я потом расскажу, маменька, — щеки у нее вспыхнули.

Женщина перевела взгляд на меня, прищурилась слегка.

— Благодарствую, — сказала она наконец. — А то нынче кругом всякое творится.

— Да что там, — буркнул я. — В трактире небольшой скандал вышел, ничего особенного.

— Это брат ваш? — спросил я у Настасьи.

— Ваня, — тихо ответила она. — Иван.

— Вань, поди-ка сюда, — сказал я, поманив его пальцем.

Он сперва глянул на мать, та кивнула — и пацан подскочил ко мне.

Я сунул ему в руки завернутый в тряпицу пирог, которым меня угостил Никодим Алексеич.

— Держи. От Никодима Алексеевича гостинец. Чаю с мамой и Настасьей попьете.

Иван сначала, кажется, не поверил. Потом, держа в руках, принюхался и расплылся в улыбке.

— Благодарствую… — выдохнул он.

— Не стоило, Григорий, — сказала Настасья, видно, удивившись моему поступку.

— Стоило. Лишним к столу не станет. А пироги у Никодима Алексеевича добрые.

— Спаси Христос, Григорий, — сказала девушка.

— Всего доброго, — слегка склонил я голову, прощаясь со всем семейством.

— Храни вас Бог, — отозвалась мать с крыльца.

Я развернулся и пошел обратно, чувствуя за спиной их взгляды.

Иван, видать, уже сунул нос в тряпицу и жевал кусок, продолжая улыбаться. Отойдя шагов на пятьдесят, я еще расслышал, как его одернула мать.

Сам же я шел, не спеша, размышляя о произошедшем. Приятное мимолетное знакомство с Настей принесло что-то новое в мою беспокойную жизнь. Эх, где мои семнадцать лет… как там у Владимира Семеновича пелось.

«Ничего, все у меня еще впереди», — подумал я, продолжив путь.

На постоялом дворе было тихо, пока с крыши на меня не спикировал один пернатый разведчик.

— А, Хан, это ты тут развлекаешься?

— Видишь же, перчатка не надета, а один черт прыгаешь! — Проворчал я. — А черкеску я тебе опять порвать не дам. Сколько уже изодрал! Соскучился? Эх…

Я глянул по сторонам — никого.

Тогда как бы из-за пазухи, а на самом деле из хранилища, достал кожаную перчатку и быстро натянул ее на руку.

Хан тут же занял свое законное место, повел клювом.

— Нормально себя вел? А то, гляди, Михалыч на тебя уже два раза жаловался. Вот не станет нас с тобой на постой пускать — придется возле правления палатку ставить.

Он, видно, и правда уже что-то натворил: выслушав мой вопрос, шкодливо опустил клюв и отвел голову в сторону, делая вид, будто его тут вообще рядом не стояло.

— А, Григорий, это ты вернулся! Ну, знаешь, скажу я тебе… — Степан Михалыч аж руками развел, а сам уже хохочет. — Твой Хан — шельма редкостная!

— Чего натворил? — насторожился я, глядя, как сокол на перчатке делает вид, что его тут нет.

— Да все по мелочи, а в целом — хоть взашей гони! Я сметану в крынке на окошко поставил… Так этот шайтан туда клюв засунул, почти вся голова в сметане.

Дык он потом носился, как угорелый. Не видит же ни черта. Ну и опрокинул всю крынку. Да лапами своими, в сметане измазанными, весь пол изгваздал, ну и подоконник.

Я не выдержал и тоже улыбнулся.

— Ну, к сметане он слабость имеет, — признал я. — Извини, Михалыч.

— Заходи давай, — махнул рукой хозяин.

Мы прошли в хорошо натопленную столовую. С кухни шел знакомый запах пирогов и чего-то еще вкусненького. Михалыч поставил чайник, плеснул в чашки чаю.

— Ну? — прищурился он, устраиваясь напротив. — Чего ты такой задумчивый явился? Вроде в добром здравии уходил.

— Да так… встретилась мне сегодня одна семья, — сказал я. — Батюшки у них нет уже пару лет. Лавка на базаре была, торговали. А потом лавка — раз, и в чужих руках. Вдова осталась, дочка лет восемнадцати… и сынишка мелкий совсем.

Михалыч почесал бороду, не торопясь.

— Пятигорск — как большая деревня, Гриша. Тут ежели кто чихнул — к вечеру уже весь город про то знает. Похоже, понял, про кого говоришь.

— Дочку зовут Настасья. Мать прачкой теперь подрабатывает. Живут недалеко от рынка, домик у них небольшой.

Михалыч кивнул, будто картинка встала на место.

— А-а… знаю. Тетеревы.

— Василий Александрович Тетерев, — продолжил он. — Купец был не из самых жирных, но башковитый. Тканями торговали. Сам за товаром ездил — то в Ставрополь, то еще куда… в Екатеринослав, вроде, а иной раз и в Нижний, на ярмарку.

Он помолчал, покрутил стакан в ладонях.

— На обратном пути из одной такой поездки обоз их пограбили. Немногие уцелели, сказывали. Его самого там прибили, и сына старшего тоже… — Михалыч тяжело выдохнул. — Шуму много тогда было.

— А потом, — продолжил он, — купец Лианозов подсуетился. Он вроде как в товарищах у Тетерева ходил. То ли бумаги какие поднял, расписки… да и лавку у вдовы, говорят, выкупил. Теперича там он хозяин.

Он прищурился:

— А тебе-то, Гриша, зачем?

Я пожал плечами:

— Да так…

Он секунду смотрел прямо в глаза так, что я сам взгляд отвел, но в душу лезть не стал.

— Гриша, — только и сказал. — Ты аккуратней. Лианозов этот… больно не простой.

Я в ответ только кивнул.

Мы допили чай. Михалыч еще пару раз хохотнул, вспоминая, как Хан, весь в сметане, носился по полу.

Сокол, освоившийся на постоялом дворе, еще и кота местного оказывается регулярно до полусмерти пугал: тот бедолага, завидев Хана, сразу уносился куда глаза глядят. Вместе посмеялись, и я отправился к себе.

С утра погода поменялась. Но, признаться, такая зима мне не по душе. Сегодня слякотно было. С крыш закапало, снег начал пластами сваливаться под окна.

Температура поднялась выше нуля, и неясно, чем это закончится. Думается, явление кратковременное — рано еще зиме сдавать позиции.

— Куда собрался с утра пораньше? — спросил Михалыч.

— К Клюеву, — ответил я. — Лукьян вчера передал: атаман зовет.

— Ну… давай, — усмехнулся он. — Только гляди не зевай, Гриш. Знаю я тебя, — погрозил мне пальцем и улыбнулся.

— Понял, Михалыч, будь спокоен.

Я вышел во двор. Перепрыгивая через лужи, где уже начала скапливаться вода от подтаявшего снега, поскакал в сторону правления Горячеводской.

Глава 8. По плану штабс-капитана

У правления Горячеводской станицы сегодня было удивительно пусто. Лавка, где обычно восседали старики, обсуждая важные дела и набивая тютюн в трубки, пустовала. Может, утренняя слякоть их разогнала, а может, еще чего.

Да и гостей, что обычно туда-сюда сновали, не было. Ну да ладно, не мое это дело, собственно говоря. Я отряхнул мокрый снег, налипший на сапоги, встряхнул папаху, водрузил ее на место и открыл входную дверь.

Первым мне встретился писарь Тимур Андреевич Лиховцев, что при атамане Клюеве трудился.

Вообще, надо сказать, писарь в станице фигура очень значимая. На нем много что держится, хоть и находится он в тени атамана. А случись что — к нему первому бегут. Можно сказать, в любой станице писарь после атамана — второе лицо.

А часто бывает, что писарь и другими вопросами ведает. Например, по части разведки и контрразведки. Мне это еще Яков Михалыч объяснял, когда я у него деталями устройства интересовался, которые мне не до конца понятны были.

Тимур Андреевич поднял на меня глаза — быстро, оценивающе. Лицо бледноватое, видать, сидячая работа. Пальцы в чернилах, но ногти аккуратно стрижены. Взгляд немного уставший, несмотря на утренний час.

— Здорово ночевали, Тимур Андреевич!

— Слава Богу, Григорий. К атаману? — спросил он сухо.

— К нему, — кивнул я. — Звал намедни.

Писарь отложил перо, подул на бумагу, чтоб не размазалось, и коротко мотнул головой:

— Проходь.

Дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками.

— Здрав будь, Степан Игнатьевич, можно?

— Поздорову, Гриша, заходи давай, не стой в дверях! — донеслось изнутри.

Степан Игнатьевич сидел за столом, заваленным бумагами. Рядом — кружка с недопитым чаем. Усы поджаты, глаза чуть красные, будто спал мало. А может, еще до петухов тут уселся дела разгребать — кто их, атаманские заботы, знает…

Он поднял взгляд, и я сразу понял: сейчас будет разнос.

Помолчал для порядка — и начал.

— Ну что… герой, — протянул он. — Выходит, ты на выселки к Студеному сунулся. Сам. Не предупредив.

Я плечами повел — мол, было.

— Я, Степан Игнатьевич.

Клюев постучал пальцами по столу. Не громко, но так, что мне захотелось вскочить и встать по стойке «смирно».

— Ты понимаешь, что бывает за невыполнение приказа старшего по званию? — спросил он и прищурился. — Я тебе велел: сперва ко мне. А ты что удумал?

Я юлить не стал — смысла не было.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Только я пока не строевой казак. Но за этим не прячусь и вину свою признаю. Да только… не в этом дело.

— А в чем? — Клюев поднял бровь. — В том, что ты шибко умный да крученый, сам все можешь?

Я чуть улыбнулся, чтобы не прозвучать дерзко, но и не выглядеть жалко.

— В том, что по-другому тогда нельзя было, Степан Игнатьевич. Времени не было.

Он фыркнул, но слушал.

— Я у варнаков выяснил, что Студеный на выселках, — продолжил я. — И что у него в городе люди есть прикормленные. По бумагам там человек живет, который помер давно, и выселки те уже черти знает сколько времени будто бы власти городские не замечали.

Я и прикинул: коли бы к вам пришел, да вы казаков в ружье подняли, да еще до утра выхода ждали — какой-нибудь соглядатай мог туда раньше нас добежать. И все… карачун тогда штабс-капитану.

Клюев молчал. Только усы чуть дрогнули.

— Потому ночью и рванул, — добавил я. — Тихо пост на выезде миновал, не светился. Думал — успею до того, как в городе пропажу своих деловые прочухают.

Степан Игнатьевич смотрел долго, будто прикидывал: вру или нет. Потом тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Голова у тебя, Гриша, кажись, варит. Но и дури тоже — хоть отбавляй, — сказал он наконец. — Тебя ж там просто могли как кутенка придавить, и все. Мы б даже не знали тогда, где башку твою дурную искать.

Он покачал головой:

— Ты хоть бы догадался записку какую мне передать. Я тогда поутру прислал бы казаков, эх ты… — махнул рукой.

Я развел руками.

— Я и сам не рад был лезть в это логово. Только там Андрей Павлович… — я не договорил, но и так понятно.

Клюев постучал пальцем по бумаге, словно точку поставил.

— Добре, — сказал он и махнул рукой. — Чего с тебя возьмешь… казачонок. Ты и прошлым летом чудил… хоть и живой покуда с такими выкрутасами — и на том спасибо.

Я хмыкнул:

— Авось еще повоюем, атаман.

— Авось, — буркнул он. — Только ты, Гриша, заруби себе на носу: в следующий раз хоть весточку дай. Хоть обмолвись, чего задумал.

— А то я ж цельный день по Пятигорску и округе казаков гонял, снег прочесывали, тебя ища, — добавил он.

— Извинения просим, — опустил я голову.

Только сейчас по-настоящему подумал, что во всей этой операции и правда есть мое упущение.

Будь там хотя бы пара, а лучше пятерка казаков, встретили бы мы братию Волка совсем на других условиях. И, глядишь, сидел бы сейчас этот паскудник у нас под замком и песни пел.

Ну что сделано, то сделано. Главное — учиться на своих ошибках, а лучше еще и чужие в специальную тетрадку по головотяпству записывать. В жизни пригодится.

Клюев помолчал еще секунду, будто переваривал, что разнос уже устроил, а не в коня корм. Потом вздохнул и потянул к себе кружку с остывшим чаем.

— Добре. Теперь по делу, — сказал он. — Штабс-капитан Афанасьев поутру срочно умотал в Ставрополь. Вчера тебя искал, да не нашел. Велел передать, что дальше все по плану.

И так заинтересованно правую бровь так поднял, будто ждал, что я ему сейчас этот «план» в подробностях расскажу.

А мне захотелось рукой по лбу хлопнуть:

«Какой, к черту, план? Нет никакого согласованного плана. Мы уже полгода работаем по плану, который известен одному лишь Андрею Палычу. А я в нем — что-то вроде затычка для любой дыры. И остается только догадываться, что дальше у нас по плану с этим развеселым секретчиком».

Мысли мелькнули, и, видать, Клюев что-то по моему лицу прочитал. Но откровений, понятно, не последовало, и бровь свою он опустил.

— Благодарствую, Степан Игнатьевич. Поутру, говорите? — переспросил я. — Он хоть с охраной?

Клюев кивнул.

— А то, как же. Мне уж прошлого раза хватило. Сейчас я пятерых казаков ему выделил. Да и в возке он поехал — слаб покуда, не восстановился полностью. Не мальчишка ведь, — буркнул атаман и глянул на меня. — Это ты у нас непойми-кто: с простреленной ногой через пару дней уже скачешь, да еще и варнакам в трактирах тумаков раздаешь, — хохотнул он.

Я улыбнулся, но промолчал, просто поддержав его иронию.

— По полиции… — Клюев вздохнул. — Взяли городового Едрихина Дмитрия, околоточного надзирателя Кондратьева — того самого, который Лапидуса на тот свет отправил. А вот помощник новый полицмейстера, Карпов Павел Семенович, убег. Хотя Афанасьев думает, что его убрали — и делу конец.

— Продолжаем допросы. Со всей этой шоблой Студеного тоже покамест возимся, — добавил он.

— И как выходит? — спросил я.

— А как же, — хмыкнул он. — Там из варнаков тех, почитай каждый уже на четвертак каторги себе наговорил. Да пока не отправляем их в каторжане — еще могут понадобиться тут, под боком.

— Полицмейстер-то доволен помощью? — спросил я.

— Да какой там! — махнул атаман рукой. — Он теперича волком на меня смотрит. Будто я у него в доме все столовое серебро спер.

— А сам-то что? Сам же все на нас скинул: мол, ваша станица, вам и за территорию окрест отвечать. Ну, вот мы и ответили. Так и лавры теперь нам со станичниками. А ему это, видать, как ножом по причинному месту.

Он прищурился:

— Они думали, это дело никогда не распутается, да и штабс-капитана уже в мыслях похоронили. А тут — вон как завертелось.

Клюев потянулся к ящику стола, что-то там звякнуло.

— Еще вот, — сказал он и достал пузатый кошель. — По схрону… посчитали. Тебе причитается часть трофеев.

Он прищурился одним глазом — так, будто между делом спрашивал: не прикарманил ли я чего раньше. Только вслух этого, понятно, не сказал.

Я даже бровью не повел. И Клюев положил на стол деньги.

— Восемьдесят рублей серебром, — сказал он. — Бери. По правде, и по укладу нашему — твое.

Я кивнул, убрал кошель в карман. Наконец-то мне что-то «причиталось» вот так, официально.

— Спаси Христос, Степан Игнатьевич.

— И еще просьба есть, Григорий. Скоро ты в Волынскую двинешь, я знаю. С оказией письмо отвези атаману Строеву.

Он протянул конверт, запечатанный сургучом.

— Сделаю, Степан Игнатьевич.

Клюев поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Ну, ступай, казачонок. И смотри мне… — шутливо потряс он пальцем.

— Понял, — усмехнулся я. — Буду в оба глядеть.

Он хмыкнул, и на этом мы распрощались.

Погода на улице не изменилась — все так же слякотно. Я вышел из правления, повернув в сторону постоялого двора.

После обеда надо заглянуть в оружейную: много чего там прикупить следует, да и кое-какие трофеи Игнатию Петровичу продать можно.

Но по дороге взгляд зацепился за вывеску: «Цирюльня». Я сразу вспомнил, как Аленка месяц назад мне патлы срезала — старательно, но видок вышел, мягко говоря, на любителя. А с тех пор я уже знатно оброс. Вот и решил наведаться к мастеру.

В крохотной цирюльне пахло мылом, влажными тряпками и чем-то резким, спиртовым. На стене висело мутноватое зеркало, под ним — полка с расческами, ножницами и бритвами.

На гвоздях — сероватые застиранные полотенца. В углу — таз и кувшин с водой, рядом ремень для правки бритвы, натянутый на крюках.

А еще на верхней полке стояла здоровая стеклянная банка. Внутри — темные пиявки. Я, когда разглядел, невольно плечами передернул.

Возле кресла возился мастер — худой, жилистый, с аккуратными усиками. Рукава закатаны, фартук чистый, даже, похоже, накрахмаленный.

— Здрав будь, мастер, — сказал я.

— Поздорову, юноша. Коли стричься — проходи, садись. Как хочешь?

— Коротко, — ответил я.

— Коротко — это как? Под горшок? — хмыкнул он.

— Не. Над ушами и сзади — покороче, чтоб не мешало. А сверху тоже подстричь, но побольше оставить и чуб, конечно же. Я покажу, как начнете.

Цирюльник удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Накинул мне на плечи полотнище, затянул на шее.

Я объяснил, как мог, простыми словами, что именно мне нужно. Он быстро понял и разошелся: расческа, ножницы, снова расческа. Волосы летели в стороны.

Иногда он отходил к зеркалу, щурился, оглядывал меня и снова принимался за дело.

— Чудной ты, казачонок, — пробормотал он.

— Ну и добре, — сказал я.

Когда закончил, провел ладонью по вискам, пригладил выбившийся волосок, потом взял опасную бритву, пару раз чиркнул по ремню и аккуратно подчистил кантик на шее и виски. Быстро и ловко — мастер сразу виден.

— Готово, — сказал он и отступил.

Я посмотрелся в зеркало. Лицо будто преобразилось, даже взрослее стало.

— Ладно вышло, — признал он. — Мне нравится.

Он взял стеклянный пузырек, брызнул мне на шею чем-то резким и пахучим.

— Сколько с меня?

— Двадцать копеек, — сказал он без стеснения.

***

— Добрый день, Игнатий Петрович!

— И тебе не хворать, Григорий! А я уж и не чаял тебя увидеть!

— Как же так, — усмехнулся я. — И записка от вас была, и договаривались, что меня дождетесь, разве не так?

Я вопросительно глянул на оружейника.

— Да все так, все так, Гриша, — развел руками Игнатий Петрович. — Вот только жду-поджидаю, когда ты наведешься, а тебя все нет и нет. Уж было хотел снова в Волынскую весточку отправить, а тут ты сам.

Он покачал головой и, уже понизив голос, добавил:

— Я просто с дуру проговорился знакомцу одному, что на заказ «Шарпс» привез одному особо страждущему.

— Так он, не будь дураком, в трактире возьми и разболтай по пьяни. А там офицеров было битком. Вот они меня и одолевают последние две седмицы.

Сначала «посмотреть только», потом — «продать клянчат», даже цену двойную предлагали.

— Но я как же так могу, коли для тебя заказывал? — развел он руками.

— Хотел было еще заказать, да только проблемы какие-то с поставкой. Может, и сладится, когда, да пока — один экземпляр.

Я аж подивился. Таким уж дельцом Игнатий Петрович раньше казался. Особенно когда в мой прошлый приезд в руках мою револьверную винтовку Кольт М1855 держал: глаза у него прямо загребущие были.

Скажи мне тогда, что кто-то цену двойную предложит, я бы сразу заключил о нем — не устоит. А он, гляди-ка, слово дал и держит.

От таких мыслей мне даже неловко стало. Будто я его зря его в такие торгаши записал, что ради прибыли все продадут и все купят...

— Оно, конечно, приятно слышать, что офицеры цену двойную сулят, — сказал я, улыбаясь. — Только мы же договорились.

— Вот поэтому и держу, — буркнул он. — Скорее бы уж сбагрить тебе ее, а то ведь и тройную могут предложить. А я же торговлей занимаюсь, Гриша, не смогу устоять, — ухмыльнулся. — Так что забирай свою винтовку, Христа ради прошу.

Долго я думал, еще до похода в лавку, нужно ли ее выкупать. Оружие редкое. И то, что мне так свезло — три таких винтовки к рукам прибрать — большая удача.

А ведь сломается одна — что потом? В бою все может статься.

Да и Аслана снаряжать надо: одну, пожалуй, ему выдам, две себе оставлю. Мне, по уму, и одной хватило бы, но раз уж есть — чего стесняться. Аслану, тоже должны в Войске выдать уставную, но что там будет, неизвестно.

— Добре, Игнатий Петрович, — сказал я. — Несите ее уже сюда. Не собираюсь отказываться.

— Ну вот и любо, — буркнул он и полез под прилавок.

Снизу появился чехол — такой же, как у меня уже в двойном экземпляре имеется. Похоже, эта винтовка из той же партии в Россию попала, что и предыдущие. В целом неудивительно: какой-то делец завез сколько смог, а дальше они разошлись по городам и весям нашей необъятной.

— По деньгам… помнишь, на чем договор держали?

— Помню, — кивнул я и достал кошель, что недавно от Клюева получил.

Серебро оказалось на прилавке. Игнатий Петрович пересчитал быстро и кивнул.

— Вот и отлично. Не пожалеешь, Григорий, — улыбнулся он.

— Благодарствую. А теперь, Игнатий Петрович… — я оглядел лавку. — Мне еще огненного припаса надо. И много.

Он поднял бровь:

— Ты что, войну один собрался начинать?

— Да нет, — хмыкнул я. — Просто понимаешь… Винтовка эта — оружие больно непростое. И я сейчас не про надежность и устройство говорю.

— А про что тогда? — удивился Игнатий Петрович.

— Дык про дальность стрельбы. Из нее, коли наловчиться, можно и на пятьсот, и на восемьсот шагов работать. Очень немногие штуцера так могут, да и сыскать их нелегко.

А тут еще и скорость перезарядки дивная.

Но чтобы приловчиться метко стрелять на такие дистанции, патронов сжечь надо уж больно много.

— Только оно того стоит, — добавил я. — Были уже не раз случаи, когда с моим Кольтом М1855 хрен попадешь — далеко шибко. Там-то предельная дистанция — шагов сто пятьдесят-двести.

Вот и приходилось ближе подползать, да рисковать башкой.

А будь в руках пристреленная вот эта, — я приподнял «Шарпс», — так и ползти ближе не нужно вовсе. Главное — пристрелять толком, тогда можно бить с дистанции, недоступной другим, и самому в условной безопасности оставаться.

— М-да… — почесал затылок Игнатий Петрович. — Теперь понял, зачем тебе столько припаса.

— Патронов бывает или очень мало, или мало, но больше не унести, — хохотнул я.

Оружейник какое-то время переваривал сказанное, а потом заржал, и довольно громко.

— Вот шутник… — сказал он.

Потом кивнул и жестом позвал меня ближе:

— Давай все, что есть, — ответил я сразу. — И еще, чтобы я мог сам снаряжать. Бумагу, порох, пули… ну и капсюли, конечно.

— Капсюли — это да, — буркнул он. — Их бери с запасом, не пожалеешь.

— Добре, — сказал я. — Доставай, а то только болтаем.

— Ты ж сам снаряжать хочешь? — напомнил он.

— Хочу, — кивнул я. — Дешевле выйдет. Да и главное — из нашего медвежьего угла до лавок не набегаешься. А вот порох, капсюли, бумагу — запасти можно. Да и взаймы у соседа взять, коли прижмет.

Он молча достал коробки с капсюлями, свертки особой бумаги, пропитанной селитрой, мешочек со свинцом, банку с порохом.

Я смотрел, как он раскладывает, и прикидывал в уме.

— Мне на тысячу выстрелов сделай, — сказал я.

Игнатий Петрович приподнял бровь:

— На тысячу?..

— Угу, — подтвердил я. — И то, скорее всего, все это на тренировки изведу.

Он хмыкнул и полез за прилавок еще раз. Потом еще. И еще.

На стойке выросла целая куча: капсюли — пачками, бумага — стопкой, свинец в прутах, порох — в крепкой таре.

— Шибко ты нынче разошелся, — буркнул он, но ухмылялся.

— Ничего, — сказал я. — Сдюжим.

Он еще добавил припас на револьверы: порох, капсюли, свинец.

Все завязал бечевкой в три свертка. Один из них был поменьше — там весь свинец в куче.

Я поставил на прилавок тяжелый мешок.

— А это что у тебя?

— Трофеи, — сказал я. — Глянь, что возьмешь, может, что оставлю, а так мне столько ни к чему.

Оружейник развязал тесемку и начал выкладывать на стойку.

Сначала пошли длинные стволы: два ружья — одно совсем в негодном состоянии, с трещиной на ложе; второе получше, но тоже доводки просит. Потом — какая-то старая фузея, тяжелая, будто из прошлого века, с массивным стволом и грубой работой.

Игнатий Петрович постучал ногтем по стволу, понюхал замок, хмыкнул:

— Эту… разве что как дубину использовать. Удар, Гриша, знатный выйдет, — хохотнул он.

— Господин хороший, прошу без оскорблений, — важно сказал я, приподняв указательный палец. — Это, между прочим, историческая ценность.

От чего мы оба рассмеялись.

Потом пошли те самые револьверы, что я на стеллаже в схроне взял.

— Разномастные, — сказал он, будто про тараканов.

Один покрутил в руках, у уха поклацал, барабан провернул:

— Этот — «Кольт» из старых еще моделей, — пробормотал. — А этот… француз какой-то. Умеют делать лягушатники, да только капризные бывают. Но тут вроде ничего. И тоже капсюльный, на карманный больше тянет. Ну и Лефоше — опять две штуки.

— Слушай, Гриша, — сказал он наконец, — вот эти две двустволки я у тебя возьму за копейки, не обижайся. А вот револьверы… тут другое. Лефоше у меня неплохо офицеры берут, что в отпуска на воды приезжают.

Правда, с припасом к ним тяжко, да то уже не моя беда.

Кольт в порядок привести можно, а этот карманный — на любителя.

— Гляди, Игнатий Петрович, — сказал я. — Я хотел два из них оставить для деда и Аленки. Сестра у меня в Волынской. Чтобы и обращаться могли, и снарядить, и пострелять при нужде. Сам знаешь — места у нас дюже неспокойные.

— Это да… — задумался оружейник. — Ну, гляди. Если стрелять будут редко, я бы им Лефоше дал. Там с перезарядкой никаких проблем, хоть и шпилечные патроны кусаются по цене.

— Скажи, а Кольт капсюльный у тебя вот такой, как этот, случайно не найдется? — спросил я. — Я бы деду с Аленкой одинаковые вручил. Они рядом всегда, снаряжать сами научатся без проблем, да и на стрельбище порох жечь вдоволь, а не облизываться, как с Лефоше.

Игнатий Петрович покачал было головой, но потом прищурился и полез куда-то в глубь лавки.

— Найдется ли… — пробормотал он, улыбнувшись.

Он исчез за занавеской, там что-то стукнуло, потом звякнуло.

Вернулся он с револьвером в руках — таким же, как тот, что я Аслану отдал. Видно, что не новый, но вполне рабочая машинка.

— Во, — сказал Игнатий Петрович и положил на прилавок. — Такой у меня один есть.

Я взял его, провернул барабан, прикинул по весу.

— Сколько? — спросил я.

— Для тебя — двадцать два рубля серебром, — сказал он.

Я аж губы поджал:

— Игнатий Петрович, перед вами ведь не офицер какой расфуфыренный стоит, а казак молодой, — расплылся в улыбке.

Он посмотрел на меня, потом на револьвер, потом вздохнул:

— Бери за двадцать, так и быть.

— Гляди тогда, как это добро оценишь, — кивнул я на кучу железа.

Он фыркнул и еще раз принялся перебирать.

Ружья глянул мельком, фузею тяжелую даже поднял, будто проверяя, сколько в ней металла.

— Эти стволы, Гриша, только на стену вешать, — хмыкнул. — Но ничего, авось кому сгодятся зверье пугать.

Быстро посчитал, почесал затылок и выложил на прилавок серебро.

— На сорок один рубль серебром выходит остаток, — сказал он. — Вот. За все, что мне оставляешь. Тут самое большее — за револьверы, сам понимать должен.

Я сгреб монеты, даже не пересчитывая.

Оружейник сел и откинулся на стуле, выдохнув:

— Ну и умотал ты меня, Григорий… Почитай больше двух часов с тобой вошкались тут, — устало улыбнулся он.

Я глянул в окно — и правда, дело уже к вечеру двигалось.

— Ага, смеркается, — сказал я. — Пойду я, пожалуй. Благодарствую за помощь!

— Ступай, Гриша, — хмыкнул он. — Храни тебя Бог, казак.

— Спаси Христос, Игнатий Петрович.

Мы ударили по рукам, и я, подхватив свои узлы, вышел из лавки, одновременно прикидывая, как бы изловчиться и незаметно убрать хотя бы свинец в свое хранилище без свидетелей.

А остальное — с Божьей помощью допру и так.

Глава 9. Крик в темноту

Не перестаю наслаждаться природой Кавказа. Вроде всего-то чуть больше полугода, как я в этом теле, а кажется — целая вечность прошла.

Едешь — и все вокруг дышит жизнью, несмотря на январь. Видать, здесь, на юге, природа уже начинает к пробуждению готовиться. Или просто мне, прожившему большую часть прошлой жизни на севере, так кажется.

Снег тут другой, не северный: местами лежит белой простыней, а где-то уже потемнел, и в колеях кое-где хлюпает вода — последствия недавнего потепления.

Я огляделся по сторонам и машинально потер ладонью запястье. Там находилась тайна, с которой я в этот мир попал. А ведь до сих пор даже на шаг к разгадке не приблизился.

Порой кажется, что это метка — такая отметина. Только что она значит — не пойму. То, что эти точки связаны с моим хранилищем, понятно. Но вот сама природа моей «избранности» … Как все это связано с родом Прохоровых?

То, что связь есть — я уже убедился. И пока все на этом…

Каждый раз, как накатывают мысли об этом, чувствую себя беспомощно. Будто я нейрохирург, которому для сложнейшей операции выдали только молоток и зубило. А дальше — выкручивайся, как хочешь.

И с регенерацией этой тоже… странно. Вон в больнице доктор тот и то не раз возле меня с задумчивым видом круги наматывал. Вроде бы и радоваться надо: меньше боли, меньше хромоты, меньше рисков заразу подхватить. А если посчитать, сколько раз за эти полгода эта способность мне жизнь спасла, так и вовсе молиться надо.

А внутри все равно сидит тревога. Любой дар, который человеку дается, всегда сторицей возвращать приходится. А я даже не ведаю, кого за это благодарить, и есть ли вообще этот неведомый кто-то. Остается только жить по правде и совести, в Господа веровать и всю эту мистику принять как данность, с которой приходится уживаться.

— О, и ты тут как тут, — улыбнулся я, глядя на севшего на луку седла Хана. — Ты ведь, дружище, тоже мой дар, выходит.

Сокол поднял голову, казалось, заглядывая прямо в глаза. Я пригладил ему перья на голове.

— Может, хоть ты, мой голубь сизокрылый, какие тайны мне раскрыть сможешь. Вот был бы ты попугаем — мы бы с тобой, эх, как поболтали, — хмыкнул я.

Хан, видать, что-то понял и нахохлился — так он обычно ругался, если происходящее вокруг ему не по нраву было.

Я ехал в Волынскую, и от этого на душе было спокойней. Дом — он и есть дом, я к нему крепко прикипел. И среди станичников за это время появилось много дорогих моему сердцу людей.

Вон тот же Яков… Помню, как он норовил меня от всякой беды уберечь. То, что не выходило это ни черта — так в этом больше шило в моем мягком месте виновато, а не пластун.

Вспомнил, как Яков Михалыч распекал атамана станицы Георгиевской, требуя по бревнам раскатать усадьбу графа Жирновского, и на душе от этих воспоминаний потеплело.

И ведь не только Яков. Трофим и Пронька, Аслан, Сидор, Феофанович и многие другие за эти полгода стали мне как родные. Кажется, в прошлой моей жизни я ни к кому так не привязывался.

Бирюком не был, но таких чувств и эмоций при одном лишь воспоминании о близких… не помню. Не знаю, это наследие Григория Прохорова или еще чего, но жить, заботясь о дорогих тебе людях, которые отвечают взаимностью, мне нравится куда больше, чем одиночеством маяться.

Сегодня было уже 13 января 1861 года. Пять последних дней в Пятигорске пролетели так, что я и не заметил.

Сурен успел справить печку, как я и просил. Лежала теперь в моем сундуке — и по весу, и по габаритам совсем не велика вышла.

Мы с ним даже устроили ей испытание. Разобрали как положено палатку, печурку внутрь воткнули, трубу вывели в отверстие, которое он аккуратно прорезал. Вокруг трубы он нашил плотного войлока, чтобы, коли труба раскалится, не подпалила ткань палатки.

Войлок, по его словам, он пропитал каким-то огнезащитным составом. Это тебе, конечно, не асбест и не хитрые негорючие материалы из будущего, но решение вполне рабочее. В крайнем случае войлок начнет тихо тлеть и пованивать — тогда водой смочить надо. Еще раз убеждаюсь в находчивости местных самоделкиных.

Палатка у нас с Суреном прогрелась буквально за пять минут. Если бы мы дальше подкидывали полешки, там вполне можно было бы устроить баню.

Размер у палатки небольшой, да и полешки не всякие подойдут. Но тут дело нехитрое — заранее заготовить под нее сухие дрова и с собой в поход взять. Ну или, на худой конец, прийти с пилой — а дальше уже развлекаться «калибровкой» по местности.

Этот Кулибин еще и на самой печке место под котелок и чайник выделил. Их нужно по очереди на малюсенькую плитку ставить.

И котелок, и чайник он мне в довесок к печи подарил. Они под нее конструировались, хотя и на обычном костре ими вполне можно было пользоваться.

Разгрузку у шорника для Якова я тоже забрал. А потом подумал — и заказал точно такие же для Аслана и Проньки. По габаритам они не сильно друг от друга отличаются, да и система сделана так, что ее подогнать по фигуре легко.

Оплатил все, и мастер, как закончит, принесет их Степану Михалычу, а тот уж придумает, с какой оказией в Волынскую переправить.

Купил на базаре большой запас специй. Я ведь не слукавил, когда Сурену жаловался, что казан его по назначению мало пользовал. Так оно и было.

Вот и решил это упущение исправить. Благо пост минул, теперь можно и шашлычком, и пловом родных побаловать.

Все тяжелое, да и огненный припас, я уместил в своем сундуке-хранилище, который вез с собой набитый добром: трофеи с выселок Студеного, покупки с базара Пятигорска для дома.

Подумалось, как же здорово — вот так порой в тишине прокатиться. Особенно когда в жизни беспокойства и так хватает.

А мне его приваливает — мама не горюй. Если бы это было заразным, я бы подумал, что подхватил болезнь, и она уже в хроническую стадию перешла.

Поэтому-то я и наслаждался открывающимися видами Северного Кавказа. Пока такую возможность имел.

В голове в последнее время часто всплывала Северная Двина. Высокий обрывистый берег, где слои породы перемежаются, как страницы книги. Тишина. Северная тайга за рекой.

Я бы сейчас не отказался с удочкой там посидеть, ну или донки закинуть. А потом наваристой ушицы из окуньков да густерки похлебать.

Вот же собирался на горном ручье порыбачить — и все недосуг. Правда когда деду, про то сказал, то он лишь расхохотался. Станичники рыбалку с удочкой детской забавой считали. А ловили сетями, ну или вершами в крайнем случае. И улов выходил знатный. Вот и я хочу это дело освоить, хотя опыт из прошлой жизни имеется на сей счет не малый.

И все равно… я прикипел к Кавказу.

К этим горам, к этому воздуху, которым порой надышаться не можешь. К людям тоже прикипел.

Они здесь простые: где-то жестокие, где-то добрые. Но все в них какое-то настоящее, «правильное», что ли.

Наверное, если сунуться поближе к политике, там цвета будут другими. Так всегда. Именно поэтому и хочется держаться от любых змеиных клубков подальше. А там — как Бог даст, да кривая выведет.

Покачиваясь в седле, думал я о всяком, и мысли время от времени возвращались к Насте.

И ведь не скажешь, что мы с ней успели толком познакомиться. Пара слов, пара взглядов — а внутри будто что-то екает. Может, и правда юношеская влюбленность?

Разобраться, кто там у них лавку отжал, я не успел. Михалыч рассказал про Тетерева и Лианозова, а дальше что?

Подступаться как — не знал. Не в правление же переться: «здрасьте, помогите вдове». На смех подымут, тем более если по бумагам Лианозов все по уму провернул.

Да и, чего греха таить, не хотелось Настю в грязь лишний раз втягивать. Слухи разлетаются быстро.

Но помочь хотелось очень. И я понимал: деньги от меня они не возьмут. Не тот случай. Вдова гордая, Настя тоже, я это с первой встречи заметил.

Вспомнил, как родилась мысль — и как я ее довел до реализации.

На базаре Пятигорска я нашел приезжего купца. Не из местных. По говору слышно — с дальних краев.

Стоял он у возка, распаковывал тюки, суетился, озирался — в городе, похоже, впервые. Я подождал, пока он освободится, и подошел.

— Доброго здравия!

Он обернулся, взгляд внимательный, но не злой.

— Поздорову, юноша. Чего надобно?

Я коротко объяснил, без излишних подробностей. Что есть в городе купеческая семья, попавшая в беду. Рассказал, что знал о Василии Александровиче, и предложил одну затею добрую.

Купец слушал, не перебивая, потом спросил:

— Сколько ты передать хочешь Тетеревым?

— Тридцать рублей серебром, — сказал я. — Не бог весть что, но им сейчас поможет.

Он почесал щеку, подумал.

— Ладно, — сказал наконец. — Сделаю. За услугу эту платы мне не надо. Я и сам в нужде не раз бывал — понимаю все.

— Благодарствую, Алексей Алексеевич, — сказал я. — Адрес покажу.

Он пошел один, без меня.

Я лишь издали видел, как он у их калитки остановился, постучал. Как вышла вдова в платке, удивленная.

Как купец снял шапку, поклонился, говорил ей что-то спокойно, размеренно. Потом достал кошель и вложил ей в ладонь монеты.

Вдова сначала отшатнулась — видно, не поверила. Потом что-то сказала и перекрестилась. Видать, что она его на чай зазвать пыталась, да он отговорился, поправил шапку и ушел по своим делам.

Тридцать рублей — не тысяча, конечно. Но если у них сейчас доход только от того, что матушка настирать да подштопать успевает, да еще редкие подработки, то деньги эти, месяца на два-три им точно передышку дадут.

А иногда человеку именно такая передышка и нужна, чтобы не сломаться. Вот это, по-моему, и называется «помочь в трудный момент».

И все же Лианозов из головы не шел. Уж больно гладко все провернул он после гибели своего товарища по торговле. Дело там нечисто, это я уже понял.

«Ладно, — подумал я, — глядишь, разберусь сперва со своими делами, а потом и до этого хитрожопого купца руки дойдут».

Про «малину» с зелеными воротами тоже вспомнил — и сам собой улыбнулся. Я ведь тогда еще, в трактире, думал туда наведаться. А потом оказалось, что наведываться уже некуда.

Горячеводские казаки после допросов многое узнали, окружили тот дом, погнали всю шваль до станицы, к остальным в холодную.

А сам гадюшник вычистили так, что, думаю, после набега Горячеводских там и последняя мышь повесилась.

Звездочка фыркнула, и я вернулся к дороге.

Не знаю отчего, но на душе было какое-то спокойствие и умиротворение.

Дорога к станице была хорошо знакома. И, что удивительно, на этот раз — без приключений. Путников раз-два и обчелся.

Я не спешил, Звездочку гонять нужды не было. Поэтому и заночевал в палатке, оценив все ее прелести.

Место выбрал неприметное, укрытое перелеском, поэтому особо не переживал. Да и сон мой стерег Хан.

Он хоть и внутри сидел, но чутко слышал, что вокруг творится, и пару раз меня будил. Вот только способ побудки мне решительно не понравился.

Раньше этот пернатый товарищ обходительнее себя вел. А тут ночью я проснулся от того, что кто-то клюнул меня в задницу.

Первая и вторая тревоги, поднятые соколом, оказались ложными, но память на пятой точке он мне оставил.

Я расплылся в улыбке, когда увидел знакомые крыши. Похоже, печи топятся во всех домах — дымки потянулись в небо.

Первым, еще на подъезде, встретил лай нескольких брехливых собак. Звездочка фыркнула и явно оживилась.

— Все, девка, закончилось пока наше путешествие. Слава Богу, до дому добрались, — сказал я, похлопав ее по шее.

Только я подъехал к нашему двору, как понял, что что-то тут не так.

Стоит дед, обняв рыдающую Аленку. Рядом как-то судорожно что-то объясняет им какая-то женщина. Антонина, жена Трофима Бурсака за грудь держится, лицо белое.

Внутри все похолодело.

— Гриша! — увидев меня, Аленка отпустила всех и бросилась ко мне. Платок на голове сбился, лицо бледное, глаза красные, заплаканные.

Я спрыгнул с коня и машинально хлопнул Звездочку по крупу, направляя ее к конюшне.

— Что случилось, Алена? — спросил я.

Она губами шевельнула, будто слова не сразу нашла.

— Машенька… — выдавила наконец. — Машенька пропала.

На мгновение я растерялся, как после удара по голове. Но собрался быстро.

— Как пропала? — спросил тише. — Где?

— На горке… — Аленка махнула рукой в сторону окраины. — Там, где намедни ледянку залили. Дети катались… под присмотром тетки Марии. Детей много, она… не углядела.

Я уже шел, не слушая до конца.

Аленка догнала, вцепилась в рукав:

— Она только когда считать стала… — торопливо говорила сестра, — поняла, что Маши нет. Считали-считали, искали… так и не досчитались.

— Сколько времени прошло? — спросил я, разворачиваясь к людям у калитки.

— Да уж часа три, как кличем, — сказала мне Антонина. — Кой-кто из станичников искать отправился, да еще сейчас казаки собираются.

— Да уж к вечеру дело, — отозвался кто-то из соседей.

Дед подошел ко мне. Лицо каменное, но по глазам видно — внутри у него все бурлит.

Не ругал, не махал руками. Только стоял, как столб, сжав челюсти.

— Гришка, — сказал он глухо. — Найди.

И в этом «найди» было все. И приказ, и просьба, и страх.

Он не меньше моего к этой дурехе прикипел. Хоть как-то да теплом Машкиным удалось если не вылечить, то хотя бы подлатать раны после потери Вареньки и Оли.

— Найду, деда, — ответил я.

Аленка всхлипнула и отвернулась, похоже, выревела уже все, что могла.

— Что случилось-то? — спросил я уже на ходу, забегая в дом. — Как она одна ушла?

— Да дуреха… — выдохнула Аленка, догоняя. — Поспорила с подружками, что не боится до леса дойти.

Лес от горки видать? Вон он, черные деревья стоят…, а идти до него далече, версты три будет. А ей-то… четыре года, Гриша! — она прижала ладонь ко рту.

Я стиснул зубы и продолжил снаряжаться.

Неизвестно, сколько в лесу пробуду.

Натянул валенки, что в Пятигорске себе прикупил. Вместо черкески накинул овчинный тулупчик, но и ее с собой взял — мало ли. Лыжи, палатка…

Аленка тем временем собрала в узелок еды и протянула мне.

— Кто уже искал? — спросил я, выходя из дома, готовый к пути.

— Станичники ходили, кликали, — отозвался сосед. — По дороге, по полю. Без толку. Ветер был, следы, верно, все замело.

В этот момент в воротах показался Аслан.

Шел быстро, но видно — вымотался. Шапка в снегу, усы белые от инея, руки красные. Глаза злые и усталые.

— Не нашел, — сказал он сразу, еще не подойдя. — Перелесок почитай весь на брюхе исползал, по кустам лазил, кричал. Ничего.

Я кивнул. В голове все уже выстроилось: ждать нельзя.

— Аслан, — сказал я коротко, — баню топи. Прямо сейчас. Сам отогрейся и меня жди с Машкой.

— Ежели до утра не будет — сызнова в лес пойдешь искать. Сейчас ты вымотанный, толку мало.

Он только кивнул, тяжело дыша.

— Аленка, Машины вещи теплые приготовила, как я просил?

— Вот, Гриша, держи, — протянула она узел. — Найди дочку, Христом Богом прошу.

— Ждите, — коротко ответил я и направился к выходу из станицы.

Вдогонку услышал голоса — перебивая друг друга, но смысл уловил: скоро пара десятков казаков отправится прочесывать окрест. Им уже факелы готовят — на случай, если затемно искать придется.

А сам я мысленно себя обругал, что до сих пор не озаботился нормальным факелом. Им и осветить можно, и от волков отбиться, а придется только лампой керосиновой махать.

Я вышел из станицы быстро и порадовался, что недавно обзавелся лыжами. Сейчас без них — никуда.

Поначалу еще слышал за спиной голоса, крики, а через полверсты все это осталось позади. Спереди — холмистое поле, дорога и черная полоска перелеска, который Аслан уже, по его словам, исходил вдоль и поперек.

Я прошел еще с версту и остановился на небольшом пригорке, чтоб оглядеться. Видно было, что здесь уже кто-то ходил: снег примят сапогами то там, то здесь.

На груди, к разгрузке, я пристегнул кокон для Хана — а куда его еще девать? Он внутри тихо шевелился, тоже, видно, беду чуял.

Я расстегнул клапан:

— Давай, дружище… Ищи Машу, пока не стемнело окончательно, — сказал негромко. — Надо хоть зацепку какую получить. На любой след — гляди внимательно.

Хан щелкнул клювом, будто ответил «понял, командир», и взлетел.

Крылья разрезали воздух, и он пошел кругами над полем — все ниже, ниже, выискивая след ребенка.

Я же продолжил движение и вскоре лыжи донесли меня до перелеска.

Старался держаться так, чтобы видеть и поле, и редкие кусты по краю овражка. Машка ведь могла свернуть куда угодно: за куст, за кочку, в сторону от дороги.

— Ма-ша! Машенька! — звал я ее с равными промежутками.

Голос уходил в даль и глох, иногда возвращался эхом.

Снова тишина.

Где-то далеко каркнула ворона.

Смеркалось быстро. Солнце уже село, небо посерело, и снег будто тоже потемнел. От этого тревога только крепчала.

Я прошел еще немного и вдруг заметил частые следы.

Присел, разгреб ладонью снег. Да, детские.

Шли как попало: то прямо, то в сторону, то кружком. В одном месте она, кажется, поскользнулась — видно отпечаток коленки.

Дальше след уходил к кустам, в сторону от дороги.

— Вот ты дуреха… — выдохнул я и поднялся.

Сердце колотилось. Есть след — значит, иду уже не вслепую.

Почему станичники да Аслан его не заметили? Да легко: свежий снег, ветер, да еще искали они, скорее всего, больше по дороге да по краю леса.

Я шел осторожно, стараясь след не затоптать. Он вывел к перелеску, туда, где снег лежал буграми, а под ним могли быть ямы.

Хан сверху сделал круг и резко пошел вниз, почти касаясь крылом верхушек кустов. Потом сел на сухую ветку и вытянул шею, глядя в сторону, будто показывал.

— Вижу, — сказал я ему. — Молодец.

Я двинулся в указанном направлении.

В перелеске было темнее, снег мягче, а под ним ноги цеплялись за корни. Идти стало тяжелее.

Я снова крикнул:

— Ма-ша! Слышишь меня? Я здесь!

Ответа не было. Но следы угадывались еще какое-то время, пока вдруг просто не исчезли. Будто она тут была — а потом взлетела.

Я замер и тихо, но очень образно выругался про себя.

Потом сообразил: в эту низину ветром просто намело снега. Следы девочки могло полностью присыпать.

Значит, мало смотреть под ноги — надо еще думать, как бы думал ребенок.

К этому времени Машка точно должна была выдохнуться и перепугаться. Значит, стала бы искать место побезопаснее: под елкой, под кустом, где не так продувает.

Я пошел вдоль кромки перелеска, заглядывая под каждую ель, за каждый куст. Прислушивался. Останавливался и кричал.

Сумерки сгущались.

Я зажег керосиновую лампу, освещая путь. Хан к этому времени уже сидел в своем меховом коконе на груди — в темноте толку от него все равно немного.

Наступила ночь. Такая, что дальше десяти шагов ни черта не разглядишь.

Где-то далеко уже давно слышались голоса казаков — значит, цепи поиска развернули.

Пошел снег — крупный, мокрый. Лип к лицу, забивал глаза. Про промокшую одежду уж и молчу.

Я двигался дальше. Шел почти на ощупь, трогая ветки руками, чтоб на какой-нибудь сучок глаз не насадить. А то вернусь из леса — еще и Кутузовым кликать станут.

В голове билось только одно: «Только бы жива».

И вдруг — тонкий звук.

Сначала показалось, что ветка скрипнула. Потом понял — нет.

Это был плач. Тихий, измотанный, как у того, кто уже и кричать не может.

— Машенька?.. — прошептал я.

Плач стал чуточку громче. Не сильно, но теперь я точно слышал ребенка. Рванул на звук, проваливаясь по колено в снег, ломая кусты. Какая-то острая ветка чиркнула по щеке, оставив хорошую царапину.

Под елью, в ямке, почти занесенной снегом, сидела Машенька. Платок сбился на бок, инеем покрыт, нос красный.

Она увидела меня — и сначала просто застыла, не веря.

А потом вскочила и бросилась ко мне.

— Гри-и-ша-а! — заревела она так, что у меня, кажется, тоже слеза скатилась по щеке.

Я подхватил ее на руки, прижал к себе, почувствовал, какая она холодная.

— Тихо-тихо, сестренка… Нашел. Никому тебя в обиду не дам, — сказал я, гладя ее по голове. — Сейчас домой пойдем. Сейчас.

Она вцепилась мне в шею так, будто боялась опять потеряться. Я быстро накинул поверх нее Аленкин шерстяной платок. Надо было как можно скорее выбираться к людям.

И тут…

Где-то слева, в темноте, послышался глухой, низкий рык. Потом справа — еще один. Я застыл с Машей на руках, всматриваясь в темноту. Рык повторился, ближе.

Это были волки. Целая стая.