Казачонок 1860. Том 3

Глава 1. Бой в горах

Тяжелая свинцовая пуля вошла в грудь Жирновского. Граф дернулся, словно от удара кулаком, вскинул руки и начал заваливаться на спину.

У костра в этот момент сидели двое из тех ухарей, которых Жирновский в Боровской выдавал за рудознатцев. Теперь они в темноте наблюдали, как их наниматель падает на каменистую землю.

Меня они видеть не могли: слишком долго пялились на огонь. Разве что вспышку выстрела заметили. Зато я их видел, как на ладони.

В руках у меня была револьверная винтовка Кольт М1855. Редкий зверь. Пару месяцев назад штабс-капитан Афанасьев в Ставрополе подарил. Я вообще не уверен, что еще у кого-нибудь на всем Кавказе найдется такой образец.

В барабане оставалось пять выстрелов. Когда граф заваливался, я перенес прицел на самого шустрого у костра. Тот первым сообразил, что началось что-то непотребное, дернулся к своему дульнозарядному ружью — но подняться не успел и тут же составил компанию графу на земле.

Второй оказался толковее. К ружью не потянулся — просто рухнул на землю и пополз в сторону палатки. Надо сказать, довольно споро. Почти по-пластунски, с одной оговоркой: пятую точку оттопыривал так, что в учебке в прошлой жизни меня бы за такое сержант сожрал бы с потрохами.

Вот эта самая точка и получила пулю. Он взвыл так, что даже эхо пошло гулять.

Крики и выстрелы, конечно, не могли остаться незамеченными. В пятидесяти — семидесяти шагах стоял лагерь горцев. Пятерка абреков повскакала, схватила оружие и двинула к палаткам Жирновского выяснять, откуда пришла беда.

Вот они-то и были моей главной проблемой. Из людей графа целым оставался всего один — и то неизвестно, куда он заныкался.

Горцы вскочили быстро. Они были далековато, но в свете своего костра я видел силуэты, которые крались к лагерю Жирновского. Заходили грамотно. По всему было видно — вояки бывалые, в горах им приходилось воевать и не раз.

Правда, пока они не знали, против какой силы им предстоит работать. Я сделал три выстрела почти без пауз, и с их стороны это могло выглядеть как работа минимум трех стрелков.

В барабане винтовки оставалось три патрона. Тратить их надо было с умом.

Перезарядить капсюльный барабан, да еще в такой темноте, я точно сейчас не успевал. Поэтому вытащил из своего сундука дульнозарядный штуцер — один из старых трофеев. Всего у меня было два таких, заранее снаряженных как раз на подобный случай.

Дальность боя у штуцера, пожалуй, даже выше, чем у револьверной винтовки. Из Кольта я уверенно поражал цели на двести метров, дальше уже начиналась лотерея.

Я навел прицел на абрека, что крался возле палатки графа, и нажал на спуск. Пуля угодила ему в корпус. Он шел, согнувшись и так же сложился, заваливаясь рядом со входом.

Горцы сразу стали осторожнее. Начали занимать укрытия, прятаться за камни. Меня они по-прежнему не видели, но вспышки выстрелов точно пропустить не могли. Поэтому после каждого нажатия на спуск я менял позицию. Две пули, прилетевшие в прежнее место засидки, только подтвердили, что перестраховываюсь я не зря.

Эх, был бы рядом Яков, да еще откуда-нибудь со стороны подстраховал бы — тогда стало бы куда веселее. Но играем теми картами, что есть.

Один из абреков выпрямился и начал орать своим, размахивая руками и указывая в мою сторону. Открыт он был всего на полкорпуса. Я выстрелил, но промазал. Не понятно отчего. Сразу выстрелил повторно в цель. Пуля попала в плечо абрека.

В боеспособном состоянии осталось трое горцев и, где-то там, один из наемников.

А вот и он.

Не пойму, какого черта этот последний “рудознатец” только сейчас выполз из палатки. То ли сон крепкий, то ли решил отсидеться, пока все само не рассосется. Теперь видимо, понял, что схорониться до лучших времен не получиться. Вход был прекрасно освещен костром, так что я не стал затягивать: последний заряд револьверной винтовки ушел в него. Липовый “инженер” рухнул там же, на входе.

Осталось трое абреков. Результат неплохой. Плохо то, что из заряженного длинноствольного оружия у меня оставался только один штуцер. Состояние у него было похуже, чем у первого, но на безрыбье и рак рыба.

Я сменил позицию и затаился за валуном.

Троица горцев тоже подобрала себе приличные укрытия, и снять их отсюда уже не получалось. Прошла, наверное, минута. Это была целая минута тишины — если не считать звуков ветра.

Ветер, к счастью, дул мне в лицо, поэтому еле слышные шорохи от абреков доносились, а те, что издавал я, горцы скорее всего не слышали, все по науке.

Наступило затишье, я не шевелился. Абреки тоже молчали. Только ветер, редкое ржание лошадей и стоны раненых. В такой ситуации главное — не потерять концентрацию и ждать нужного момента.

Сколько прошло времени, не знаю. Может, час. Костер горцев почти догорел, а у Жирновского значительно ослаб.

Можно было бы решить, что абреки плюнули и завалились спать, но я в сказки не верил.

Продолжал наблюдать. В отсветах костра разглядел силуэт одного из них. Видимо, тот решил сменить позицию.

У меня был один шанс. Последний заряженный штуцер. Хоть и потрепанный, но вполне рабочий.

Я взял фигуру в прицел и выстрелил, тут же меняя позицию.

Ответ не заставил себя ждать: пуля врезалась в камень, из-за которого я только что стрелял.

Осталось двое. Скорее всего заряженного оружия у них тоже нет. Перезаряжать в таких условиях — то еще удовольствие. Это тебе не магазин на автомате сменить, тут целые танцы с бубном вокруг дульнозарядного ружья требуется проводить.

Снова стало тихо.

Двое против меня — расклад уже терпимый. Я не спешил. Тихо отползал к большому валуну метрах в десяти. Там, укрывшись, попробовал на ощупь в темноте перезарядить револьверную винтовку.

По звукам со стороны абреков понял, что и они заняты ровно тем же самым.

Так мы и сидели, пока не начало светать.

Как только небо начало сереть, я вытащил свой козырь — воздушную разведку. Хан поднялся в небо, сделал круг и показал мне, где затаились противники.

Я решил повторить трюк с камнем, который уже однажды выручил. Вошел в полет, отлетел в сторону и поднял небольшой булыжник граммов на сто — сто пятьдесят. В руке такой кажется пустяком, но с высоты десяти метров, если в башку прилетит — мало не покажется.

Бомбардир из меня вышел так себе: прямо в абрека не попал. Зато испугал его знатно. Камень грохнулся прямо возле него, возможно даже слегка чиркнув по руке.

Горец, вжавшийся в скальный выступ, дернулся и отпрыгнул, когда рядом с ногой с грохотом шваркнулся камень.

Мне этого хватило. Я был уже изготовлен к стрельбе. Открылся он всего на миг — и схлопотал пулю в бедро. Заорал так, что стало ясно: задело кость.

Второй высовываться не стал, просто выстрелил. Значит, теперь ему снова придется устраивать весь обряд перезарядки.

Медлить я не стал. Поднялся в полный рост и рванул к нему.

Расстояние было небольшим — метров двадцать. Я преодолел его за считаные секунды.

Горец, как я и ожидал, судорожно пытался ускорить перезарядку, но ничего у него не выходило. Один выстрел из револьвера — и я оборвал его старания.

Обвел взглядом поле боя. Расслабляться рано: мало ли, кто еще из моих “крестничков” оказался живучим.

Дал Хану команду. Сокол облетел тела, показал, что признаков опасности не наблюдается.

Тогда я пошел в обход — добивать и проверять.

Людей графа в живых не осталось, как и самого. Раненые горцы мне в такой дали от станицы были ни к чему, так что я собирался поставить в этом деле точку.

В обеих руках у меня были револьверы: один — «Ремингтон» второй — тульский от Готлякова, та самая, скорее всего экспериментальная модель с заменяемым барабаном.

Начал с горцев. Шел медленно, не спеша, постоянно оглядываясь.

Перед этой не самой приятной работой я еще раз Хан все осмотрел. Никаких сюрпризов не намечалось.

Когда с горцами было покончено, я двинулся к лагерю Жирновского. Там у костра все еще тлели головешки.

Я присел на одно колено возле графа, приложил пальцы к шее.

Ничего. Пульса нет.

Не мудрено после такой дыры в груди.

— Добегался, урод… — пробормотал я. — Нужен я был тебе, как верблюду пятая нога.

Убедившись, что мой главный враг ушел за кромку, выдохнул. Облегчение накрыло волной. Вся эта многомесячная возня с его сиятельством нервы мне попортила основательно. А теперь — все. Точка. Можно жить спокойной жизнью, если выйдет. Если, конечно, опять что не приключится.

Я поднялся, сделал шаг к палатке графа — и тут хлопнул выстрел.

Руку в районе плеча обожгло, как будто раскаленной кочергой приложили.

Я тут же перевел прицел револьвера туда, где видел облако порохового дыма. Из какого-то старого пистоля по мне пальнул тот самый последний любитель поспать, пока вокруг все летит к чертям.

К последним я его и отправил. Один выстрел из “Ремингтона” — и вопрос был решен.

— Мать вашу… — выдохнул сквозь зубы.

Рукав черкески разорвало, по первым признакам пуля вскользь прошла. Но тем не менее невредимым выйти из этой задницы у меня не вышло. Ну что ж поделать. Достал из подсумка чистую материю и начал накладывать повязку. Попозже будет необходимо обработать по уму. А пока лишь быстро плеснул на рану самогона из фляжки и замотал, остановив кровь.

Постоял пару секунд, прислушиваясь.

Тишина. Только треск догорающих углей да ветер где-то выше по склону

— Теперь, похоже, точно все, — сказал я вслух.

Рука тут же напомнила о себе новой волной боли. В боку тоже неприятно потянуло — видимо, приложился где-то в темноте неудачно. Пару раз согнул и разогнул пальцы. Был дискомфорт в левой, раненой. Стрелять ей я пока толком не смогу.

Я перебрался в укрытие за валун и принялся снаряжать свой арсенал. Кто его знает, какие сюрпризы еще могут появиться.

Хан сделал контрольный пролет над лагерем. Больше признаков жизни он не заметил. Я дал соколу установку патрулировать горную тропу, уходящую дальше в горы: именно оттуда Жирновский ждал гостей.

Сам же спокойно занялся рукой: еще раз промыл водой из фляги, обработал крепким самогоном, перевязался поплотнее. Черкеску жалко — ироды попортили. Одежда на мне словно горит: только успеешь обновку прикупить — и опять в тряпье. Сейчас накинул бурку на плечи: утро все-таки, зябко.

Пока угли еще не совсем погасли, подбросил дровишек. Эти запасливые “рудознатцы” тащили с собой несколько связок, так что искать не пришлось.

Костер разгорался, а я начал обследовать лагерь. Трофеев было очень много, и надо решить, что со всем этим делать. Я, по сути, нахожусь на вражеской территории, и из-за лишнего хабара подставлять голову не хочется. Но и бросать — тоже не дело. Все-таки стреляющего и колюще-режущего хватает.

Начал с ящиков: хотелось понять, что именно Жирновский собирался передать абрекам. Шесть крупных, длинных, остальные поменьше — явно под мелкий груз. Часть стояла рядами у края стоянки, другие — свалены кучей. Некоторые были стянуты веревками, кое-где веревки уже сняли. Похоже, готовились к передаче и собирались «товар лицом» показать.

Крышки топором ломать не хотелось — если придется вывозить все это самому, целая тара пригодится. А если там оружие, я уж точно не допущу, чтобы оно досталось горцам.

Начал с ближайшего. Вставил нож в щель, чуть поддел, выбил деревянный штифт, удерживающий крышку. Потом осторожно помог кинжалом. Пару минут — и первая крышка послушно отошла. Я аккуратно снял ее и положил рядом.

Внутри рядами лежали полотняные мешки. На некоторых было накарябано: «пш», «ячм», «соль». Почерк корявый, но понятный, надпись чернилами. Пара мешков поменьше — с сушеным горохом и рисом.

— Ну, это ясно, — буркнул я. — Припасы. Себе или горцам. Разве не понятно, на кой черт они в ящик сгрузили это. Возможно, для сохранности, либо схрон планировали на будущее устроить.

Крышку вернул на место, перешел ко второму.

Этот тяжелее. Сначала сдернул кожаные ремни. С ним возился дольше: доски толще, щелей почти нет. Но и он не устоял.

Под крышкой блеснула промасленная бумага. Я аккуратно завернул край, под пальцами почувствовал холодный металл.

Вытащил знакомую игрушку: винтовка «Энфилд» образца 1853 года. Из такой прицельно можно бить метров до трехсот, если память не изменяет.

— Вот оно как, господин граф… — тихо сказал я.

В ящике винтовки лежали рядами, каждая завернута в промасленною бумагу. Посчитал: десять штук. Все новые, не стрелянные, можно сказать в консервационной смазке.

Интересно, это прямые поставки из Британии или какой-нибудь конфискат со времен Крымской увели у наших интендантов.

Если такие винтовки попадут в руки толкового полевого командира — крови казачьей эти ухари попьют немало.

В следующих ящиках — те же «Энфилды». Всего, выходит, три десятка.

В четырех ящиках поменьше — огненные припасы: капсюли, пули, бумажные патроны. Все упаковано добротно. Потом нашел штыки, сложенные отдельно.

Дальше пошло попроще. Один ящик с амуницией: ремни, подсумки, шомпола, кое-какие запчасти к замкам. В другом — свинец в чушках и пара бочонков с порохом. Остальные — в основном провизия и еще огненный припас к английским винтовкам.

Перешел к палаткам. И наконец-то добрался до самого любопытного.

В палатке, где квартировал Жирновский, обнаружился подозрительно тяжелый сундук. Углы окованы железом, замок присутствует. Ключ нашелся на шее у графа.

Замок щелкнул, крышка поднялась.

Сначала увидел бумаги: папка с документами, перевязанная тесьмой, письма, расписки, какие-то черновики. Все это я аккуратно отложил в сторону — читать буду потом, в тепле и спокойной обстановке.

А под бумагами лежало самое приятное.

Холщовые мешочки на завязках — с виду сразу ясно, что это личная касса Жирновского.

Развязал один, высыпал немного на ладонь. Серебряные рубли разных годов чеканки. Во втором мешочке — мелкое серебро, в основном полтинники. В третьем — золотые империалы. Не так уж много для такого ухаря, но для меня сумма обещала выйти вполне приличная.

А под мешочками лежали аккуратные пачки кредитных билетов. Я одну развернул, убедился, что это не пустышка, и вернул обратно.

— Похоже, Жирновский вез эту кассу как раз для передачи горцам, — хмыкнул я.

Бегло пробежался по бумагам. Там какая-то касающаяся денег приписка, расписки всякие. Письмо, которые тоже по диагонали пробежал, но вот в одном письме был четкий рисунок моей шашки с клеймом сокола. А на конверте значилась фамилия отправителя: "Рычихин". Ладно, не до того, сунул конверт за пазуху.

Все, что достал, я сложил обратно в сундук, закрыл на ключ и как есть отправил себе в хранилище.

Пора было пройтись по телам и решить, что из всего хабара брать с собой. Мой сундук и так неплохо набит припасами и походным добром, а целый табун с вьюками отсюда я все равно не выведу. Надо было думать головой.

Шманать мертвых я не любил. Но оставлять для горцев или случайных пастухов стреляющее и режущее — тем более не хотелось. Да и у каждого могли найтись полезные вещи, которые мне помогут обустроиться в этом мире.

Начал с людей графа.

У Жирновского на пальце — золотой перстень с темным камнем. На груди — цепочка с медальоном. В карманах — портсигар, карманные часы, пара интересных конвертов. Все ушло в хранилище.

У “рудознатцев” я собирал в основном оружие и деньги. Денег было немного, что неудивительно.

Пара приличных револьверов, несколько пистолей, ножи, пояса, кошели с мелочью. У одного на поясе нашлась кожаный мешочек с перстнями и серьгами — явно с кого-то снятыми. Эту россыпь я тоже забрал: потом разберусь, что к чему. Такого добра у меня кстати уже скопилось. Надо как-то решить, что с ним сделать.

Горцам оставил четки и амулеты, но хорошие кинжалы и пояса с серебряными накладками забрал. Кому-нибудь из моих такие подарки из трофеев очень кстати придутся.

Разбором и сортировкой добра я занимался почти два часа. За это время успевал подбрасывать в костер и между делом сварганить супчик. Немудреный, но в такую погоду самое то — согреть нутро. Да и хорош уже на сухом пайке сидеть: организм у меня молодой, питаться надо по-человечески.

Подвел предварительный итог добычи, и у меня выходило следующее…

Три десятка английских нарезных винтовок со штыками. Четыре ящика патронов. Порох и свинец — на не одну сотню зарядов. С десяток неплохих револьверов и пистолетов. Из револьверов — парочка каких-то незнакомых мне кольтов, два Лефоше. Похоже, эта французская игрушка сейчас в особом почете. Особо меня порадовала почти сотня патронов шпилечных для нее.

К этому прибавлялись деньги: несколько мешочков серебра, горсть золота и приличная сумма в кредитных билетах. Плюс украшения, часы, бумаги и документы графа.

Пересчитывать кассу я не стал — просто сгреб все ценное, что снял с тел, в тот же сундук. Так набил, что крышку еле закрыл.

Теперь все это добро лежало вокруг меня аккуратными кучками, уже рассортированное. К этому времени окончательно рассвело. Хан тревог не подавал, и я решил спокойно подкрепиться.

С удовольствием похлебал немудреной похлебки. Остаток, еще горячий, прямо в котелке убрал в сундук — на ближайшем привале будет чем подкрепиться.

Вскипятил чай. Небольшой запас приличного листового нашелся в палатке у Жирновского, в его дорожной сумке — грех было не воспользоваться, да и у меня с собой был намного проще. У сего сиятельства даже набор походный для приготовления кофе имелся. Небольшая турка на пару чашечек, кофемолка ручная и около килограмма кофе в зернах. Этой находке я был особо рад, но пока устраивать тут кофейню не стал.

Потом глянул на палатки и понял: бросать такое добро моя внутренняя жаба мне точно не простит. Будет потом неделю по пятам ходить, на мозги давить. Надо их сворачивать и забирать.

«И что мне теперь со всем этим хозяйством делать?» — спросил я сам себя, обводя взглядом приличную кучу вещей.

Предстояло срочно решить, что именно я постараюсь увезти, а что придется бросить или уничтожить на месте. А ведь еще неподалеку стоял целый табун из 26 лошадей, их судьбу тоже предстояло решить здесь и сейчас.

Глава 2. Схрон в скале

Предстояло разобраться не с самой простой задачей: что делать со свалившимся на меня хабаром. До кучи левая рука толком не работала. Грузчик из меня сейчас работничек так самый справный. Рука висела на груди в перевязи, дергать ее лишний раз не хотелось — от греха подальше.

Я вспомнил, как уже использовал сундук, когда грузил тела абреков на лошадей и вез раненого Аслана в станицу. Тогда без двух рабочих рук я бы точно не справился.

Эх, угораздило же нарваться на пулю от этого ждуна-недоумка. Все же шло как надо — и не доглядел. Не первый раз, к слову, ни в этой, ни в прошлой жизни. Бывало, уже похожим образом вляпывался. Надо собраться и перестать допускать такие банальные ошибки: пуля вполне могла не по плечу чиркнуть, а голову снести.

Ну что теперь рефлексировать — сам обделался, самому и разгребать.

Я прикидывал. Винтовки точно надо вывозить все. И припас, и остальное — тоже. Но погрузить нормально я сейчас не смогу. Да и если я поволоку целый табун лошадей, шанс проскочить мимо того аула, как в прошлый раз, сведется к нулю. А если, не дай Бог, еще и погоня начнется — груз придется бросать.

Пошевелил извилинами и пришел к выводу: все нужно спрятать здесь. Сделать добротный схрон, а потом уже наведаться сюда с казаками и вывезти все домой.

Мне лично эти тридцать винтовок ни к чему, а вот боевую мощь нашей сотни они поднимут очень прилично. Атаман Строев от такого, чую, плясать будет — я эту картинку в голове даже увидел и усмехнулся.

Тут вспомнилось, как я строил ледник. Как матерился, таская песчаник из балки на телеге Трофима Бурсака. Тогда я спокойно нарезал нужный объем песчаника прямо там, в балке. И что сейчас мешает провернуть похожий трюк и организовать тайник прямо в скале? Так, чтобы ни дождь не достал, ни зверье, ни случайный пастух, ни абрек.

Я обернулся, оценивая местность. Склоны шли ступенями, кругом камни, редкие кусты, ободранные ветром деревца почти без листвы. Чуть в стороне от стоянки, шагах в пятидесяти, поднималась почти отвесная скала. Почти — потому что край у нее был весь в бугорках, выступах и трещинах.

Я подошел ближе, провел пальцами по камню. Холодный, шероховатый. На таком вырез должен теряться.

— Похоже, самое то, — сказал я вслух.

Вернулся к костру. Чай в кружке уже остыл, я сделал глоток, скривился, но пить хотелось. Рядом громоздился добытый нелегким трудом хабар — большая часть которого, по моему плану, должна была оказаться у атамана Строева.

Перед работой стоило забрать свою четвероногую помощницу.

Звездочка все так же стояла там, где я ее привязал перед началом ночной возни. Кобыла зафыркала, будто ругалась за мое долгое отсутствие. Я отвязал ее от коряги, подтянул подпругу и забрался в седло. Не так лихо, как раньше: с одной рукой особо не поскачешь. Но сдюжил.

Вернулся на поляну к костру. Привязал лошадь к вбитому в землю колу, насыпал в торбу овса. Пора было опустошать мое хранилище.

Я стал доставать и складывать отдельно на земле все из сундука. Припасов «на все случаи жизни» я к этому походу приготовил немало. Большинство так и не пригодилось — но лучше уж так, чем надо, а нету.

Оставил только винтовку и ящик с деньгами. Остальной груз — на землю. Сейчас нужно было разгрузиться по максимуму. Плечо ныло, и я с содроганием представлял, что было бы, попробуй я сейчас таскать ящики с “Энфилдами” руками, без сундука.

Перед тем как начать выработку камня, еще раз проверил окрестности.

Хан шел над тропой — она одна тянулась от стоянки дальше в горы. Куда вела — не знал, но почти не сомневался: именно оттуда должны были прибыть горцы на встречу с графом. Значит, торопиться мне было очень желательно.

Под крыльями сапсана проплывала земля. Осенние горы даже в такой погоде смотрелись завораживающе, особенно с высоты птичьего полета.

Я “отмотал” примерно верст пять — до того расстояния, где связь с соколом начинала сбоить. Дал Хану установку держаться в этом направлении и, если появится опасность, подать знак.

Ни отряда, ни одинокой тени на тропе, ни следов костров. Признаков гостей не было. И слава Богу.

— Ладно, — выдохнул я и вышел из режима полета.

Подошел к выбранной скале. В голове наметил прямоугольник: примерно полметра высотой, метр шириной. Толщина крышки — с ладонь: больше будет тяжелее и смысла особого нет. Главное, чтобы держалась и ничего лишнего внутрь не лезло.

Я четко представил в голове объемный фрагмент стены, который должен уйти в сундук. Прислонил к камню ладонь — и она провалилась внутрь, почти сразу упершись в ровный срез.

Крышку, что получилась, я тут же выложил на землю.

Дальше работа закипела.

Я продолжал «рисовать» в голове правильные каменные блоки — по размеру примерно такие же, какими мы обкладывали наш ледник. Работал на износ, пока сундук не наполнился. Голова заметно закружилась.

Но расслабляться было некогда. Я добежал до ближайшего ущелья и начал сбрасывать камни туда. Сердце кровью обливалось: стройматериал — мечта строителя, а я его в пропасть отправляю. Но если оставить здесь, вопросов будет много — у наших или у горцев, без разницы. А уж горцы такому камню применение найдут обязательно.

Вернулся, отдышался, сделал пару глотков из фляги и снова за дело.

Всего выработал чуть меньше трех кубов породы за три захода. Получилось добротное пространство. Мне даже внутрь приходилось залезать, чтобы дотянуться рукой — хорошо еще, что сделал выемку высотой чуть ниже своего пояса от земли.

Потом началась загрузка в схрон добытого хабара.

Сначала на глаз прикинул, что влезет ко мне в хранилище, отложил в сторону. Потом, с помощью сундука, перетащил винтовки и уложил ящики в тайник. Следом туда ушла часть огненного припаса, которая не помещалась ко мне.

А вот продовольствие я как раз из ящиков вытаскивал и забирал себе. Зиму еще пережить надо, да и Колотовой Пелагее с детишками помочь — я ведь обещал.

С основным грузом я вроде определился. Огляделся. Возле костра лежала большая куча вещей, которым предстояло отправиться со мной в станицу уже в сундуке.

Посмотрел на табун лошадей. Как ни крути — их придется бросить. Но, думаю, ненадолго: горцы всё равно сюда явятся и шустро коней пристроят к делу.

А вот седла им оставлять — рука не поднималась.

Я принялся снимать седла вместе с переметными сумами. Хорошо, что подпруги у всех были ослаблены. Одного жеребца я всё-таки намерился оставить себе — вдове Колотовой отдам. Ей детей поднимать, а у той одна старая кобыла осталась. Резвого коня, помнится, Трофим с собой в тот поход брал. И в засаду перед усадьбой Жирновского мы влетели — ни конь, ни казак тогда домой не вернулись.

Так тайник я практически до отказа набил седлами и переметными сумами. Из них вытаскивал продукты, а кое-какие не самые ценные вещи оставлял прямо там в каменном схроне. Не знаю, когда смогу вернуться сюда с казаками, чтобы всё вывезти, а провизия точно протухнет и схрон может провонять здорово.

Еще раз осмотрел и уже собирался ставить крышку на место, как от Хана пришел сигнал. Тянуть время не стал — сразу вошел в режим полета. И, надо сказать, новости были не очень.

По тропе в мою сторону шел отряд из дюжины горцев. Я спустился чуть ниже и разглядел в центре строя важного всадника: дорогая одежда, самый рослый конь. Сейчас это статус — разница в цене между жеребцами может быть в десятки раз, как между машинами в моей прошлой жизни.

Это был похоже кабардинская порода. Но тут могу и ошибаться — все-таки смотрел с высоты. По моим прикидкам, до стоянки им оставалось версты четыре. Это и много, и мало одновременно: все упирается в дорогу.

В степи такое расстояние лошадь шагом берет за час, галопом — за восемь — десять минут. Порядок примерно такой. А здесь, в горах, смело можно закладывать полтора — два часа. И за это время мне надо замести следы и уйти подальше.

Я перестал рассусоливать. Убрал в хранилище «крышку» от схрона, затем начал ставить ее на место.

Скажу честно — занятие еще то. Потребовалось раза три примериться и вылить пару литров пота, прежде чем камень лег, как надо.

Я отошел, посмотрел на свое творение. Вышло отлично. Сразу не заметишь. А если и заметишь — еще вскрыть суметь надо. Сама крышка немало весит. Другое дело, если точно знать, что под ней спрятано — тогда, конечно, расковыряют.

Я быстро добрался до отпущенных на волю коней, высыпал на камни корм из переметных сумок, который не мог забрать с собой. Дальше рванул к Жирновскому.

Сначала поместил его в свое хранилище, а уже потом, подойдя к тому самому ущелью, куда бросал камни, вывалил тело вниз. Нехай полетает. И не стоит горцам знать, что он мертв. Пусть лучше спишут весь разгром на его «фокусы». А там, глядишь, у них с покровителями еще и разлад выйдет: самое лучшее — когда обе стороны уверены друг в друге, как в нарушителях данного слова.

Сгрузил вещи в сундук, забрался в седло и направился восвояси. В поводу вел лошадку для Пелагеи Колотовой. Остальные, похоже, достанутся отряду горцев — правда, седла им придется поискать.

Прямо на ходу я прижался к шее Звездочки и вошел в режим полета.

Для начала осмотрел свой путь версты на три-четыре вперед. К счастью, навстречу никакой отряд не двигался.

Потом еще раз пролетел над местом недавней битвы и повернул к приближающемуся отряду горцев. Сейчас, с одной рабочей рукой, воевать с ними лоб в лоб — последнее, чего хотелось. Надо было этого избежать.

Расстояние быстро сокращалось. Когда я отмотал пару верст от стоянки, то увидел глазами сапсана, как горцы втягиваются на бывший бивак Жирновского.

Естественно, картинка вокруг костра и трупов их, мягко говоря, удивила. Пока они переваривали увиденное и решали, что с этим делать.

Разглядывать чем они там занимаются не было времени и сил, надо поскорее убраться подальше. Я только убедился, что европейцев среди них нет, и двинул по маршруту.

Кони были не перегружены, да и отдохнуть успели. Видимость, слава Богу, тоже не подводила. Эту дорогу мы со Звездочкой недавно уже проходили, так что теперь двигались споро.

У Хана задача была непростая: успевать разведывать и впереди, и позади нас.

Тропа вилась по склонам: то забиралась выше, то ныряла в узкие балки. Камни под копытами то и дело вылетали из-под копыт, приходилось придерживать Звездочку, чтобы не полетела вниз, да еще жеребца за собой не потащила.

Погода радости не добавляла. Приближение зимы здесь, в горах, чувствовалось особенно — даже при том, что одет я был довольно тепло.

Ближе к вечеру мы добрались до аула. Я остановил лошадей на небольшом отлоге за поворотом. Селения отсюда видно не было — его закрывал скальный выступ.

Я дал лошадкам перевести дух, слез на землю и вошел в режим полета — пора было заняться разведкой.

С высоты аул казался спокойным. Все те же сакли, что и в прошлый раз. Между ними — узкие улочки, над которыми висел сизый дым. На окраине — пара загонов для скота, дальше — тонкая нитка тропы, по которой раньше поднимался сюда Жирновский со своим отрядом.

Собаки изредка лаяли, люди суетились возле домов, занимались обычными делами. На первый взгляд — тихая, будничная жизнь.

Но чуйка и внутренний голос твердили другое: расслабляться нельзя.

Совсем недавно именно этот аул отправил к графу пятерку отлично подготовленных воинов. И я сильно сомневался, что только они в этом селении умеют держать оружие.

Вполне возможно, случись бой — я бы сумел от них отбиться. Но после недавней схватки и полученного ранения всеми силами хотелось этого избежать.

К тому же не стоит забывать: пятерку горцев из этого аула я уже положил. Если это всплывет, да еще кто-то из них меня запомнит — получу себе сразу пачку кровников. И про спокойную жизнь можно будет забыть надолго.

А мне, если честно, очень хотелось наконец-то хоть немного пожить нормально.

Тем не менее мимо аула в сторону станицы пройти было необходимо и как можно скорее.

Я почти не сомневался, что те, кто шел навстречу графу, рано или поздно сюда доберутся. Вполне возможно, что они уже идут по моим следам.

Я вышел из режима полета и стал прикидывать дальнейшие действия.

— Ночью, — сказал я. — Пойдем ночью, взяв чуть в обход.

Оптимальным казался тот же путь, что и в прошлый раз. Сейчас нужно было дождаться темноты и немного отдохнуть перед новым марш-броском.

Я отвел лошадей чуть в сторону. Там было небольшое укрытие: из-за выступов скал нашу стоянку с тропы сразу не разглядеть.

Покормил животных, сам перекусил похлебкой — она все еще оставалась горячей в моем сундуке.

Под повязкой неприятно тянуло при каждом движении. Я осмотрел рану: как ни крути, для полного восстановления нужно время, нормальное питание и желательно покой. А вот с последним у меня как раз серьезные проблемы.

Хан нарезал круги по моей команде. С каждым часом аул затихал.

Пока было время, я решил проверить путь, по которому недавно сюда пришел.

Темнело, и сапсан уже не видел всех мелочей, но спустя какое-то время я разглядел отряд, вставший на ночную стоянку. Видимо, горцы уже разобрались на месте боя и пошли по моим следам, но ночь застала их на полпути к аулу.

Для меня это были хорошие новости: появлялся шанс успеть проскочить в сторону станицы до их прибытия.

***

Гаврила Трофимович сидел за столом, одной рукой привычно опершись о край, в другой вертел трубку.

— Ну, давай, Григорий, по порядку, — сказал он.

Я поерзал на стуле. Левая рука висела в перевязи и еще ныла, хоть с каждым днем становилось легче. Все-таки усиленная регенерация, что досталась мне при попадании в этот мир, творит чудеса.

— По порядку, так по порядку, атаман, — вздохнул я. — Жирновский, похоже, должен был передать горцам оружие и деньги. Для чего — думаю, сами догадываетесь. С такими английскими винтовками крови в станицах вдоль линии пролилось бы немало.

— Помню, — кивнул Гаврила Трофимович. — Дальше.

— Дальше я стал следить. Ну и так вышло, что повоевать пришлось. Выручила моя шестизарядная винтовка. Коли не она да не темнота, не сдюжил бы я против такой банды. А передавать оружие было никак нельзя. Ну и времени не было, к ним на встречу уже направлялся отряд непримиримых.

— М-да… Гриша, ну и учудил ты опять, — протянул он.

— Гаврила Трофимович, — я подался вперед. — Желательно, чтобы о моем участии во всей этой истории никто не знал. Сами понимаете. Во-первых, горцев полегло много — кровная месть. Я и после убийства Умара хожу, оглядываюсь. А тут, если за каждого мною убитого абрека, кровники объявятся, вовсе туго придется.

Я глотнул чаю и продолжил:

— А еще этот граф… мутное дело. Вам я рассказываю, как на духу. Пожалуй, еще Афанасьеву надо будет поведать. Но если там, — я поднял палец вверх, — узнают, что я причастен к смерти аристократа, мне точно не поздоровится. Так что, коли хотите для моей семьи нормальной жизни, лучше, чтобы эта история за стены ваши не выносилась.

— Окстись, Григорий, — отозвался атаман. — Что ты мне такое говоришь, али я без ума совсем? Все понимаю. Сам ведь тебя в эту историю и втравил. Можно сказать, ты один всю работу и провернул. Так что будь спокоен, раздувать шумиху не станем.

— Гаврила Трофимович, еще просьба имеется, — сказал я. — Там жеребца я пригнал справного. Сведи его Пелагее Колотовой, вдове Трофима. Я им помогаю как могу, но, если еще и коня от себя подарю, разговоров лишних будет много. Да и она, может, от меня не примет. А вот если ты…

— Благодарствую, Григорий, за заботу о семье казацкой, — кивнул атаман. — Мы и сами обществом помогаем, но то, что и ты печешься, — дело доброе. Так и сделаю, не переживай.

— Руку как зацепило? — спросил он.

— Уже под конец, — отмахнулся я. — Один из этих липовых «рудознатцев» живучим оказался. Я решил, что концы отдал, а нет. Стоило подойти да зазеваться чуть-чуть — он из пистоля и вдарил.

— М-да… — протянул атаман.

Повисла короткая пауза.

— Ладно, — Гаврила Трофимович откинулся на спинку стула. — С боем понятно. А дальше самое интересное.

— Ну-ка, ну-ка, — приподнял он бровь.

— А вы думали, я все винтовки да хабар горцам оставлю? — усмехнулся я. — Да не дождутся. Припрятал я все в надежном месте. Думаю, оружие то как раз в пору будет нашим станичникам.

— И где же ты все это спрятал?

— В скале тайник нашел, — ответил я. — Вместе с порохом, патронами, амуницией и всем остальным, что Жирновский горцам передать собирался. Да еще и седел там на двадцать шесть лошадок. Один из «инженеров» таскал мне все под дулом револьвера. Рука раненая — сам бы не управился. Но спрятано надежно, так что как надумаете — можно вывезти все добро в станицу.

Брови у атамана поползли вверх.

— В скале?

— В скале, — подтвердил я самым невинным тоном. — Видать, раньше уже кто-то тайник делал. Место удачное. И открыть его не сразу получится, так что особо спешить не стоит.

Я прекрасно понимал, что врать атаману — нехорошо. Но рассказывать, как именно появился тот тайник, не собирался ни в коем случае.

— Сколько там стволов? — перешел к делу Строев.

— Тридцать винтовок, — ответил я. — «Энфилды» английские, все в масле еще. Плюс штыки, ящики с патронами, порох, свинец. Седла с переметными сумами — тоже там. Кое-что я с собой взял, но винтовки все в схроне. Не стал рисковать: по дороге пришлось бы бросать.

— Молодец, казачонок, — улыбнулся атаман. — Верно все измыслил. Ты вот что: залечи сначала свою руку, а потом съездишь туда с нашим отрядом. Без тебя место все равно не сыщут.

— Это да, атаман. Я добре спрятал, — кивнул я. — Еще…

— Ну, говори уж, коли начал, — кивнул он.

— Так я все как на духу и рассказываю, — вздохнул я. — Просто не успел добавить. Вот, — я положил на стол холщовую сумку, что до этого лежала у меня под ногами. — Здесь бумаги Жирновского. Думаю, их Андрею Павловичу надо отдать. Пусть штабс-капитан сам изучит и решит, что со всем этим делать.

Строев стал доставать бумаги, бегло пролистывая, и на лице у него появилось удивление.

— Тут все, что я смог собрать у графа и его людей, — продолжил я. — Письма, расписки, какие-то ведомости. В том числе, как понял, переписка с господами из Пятигорска и покрупнее те будут в должностях, чем заместитель полицмейстера.

— Просматривал? — спросил он.

— По-честному? — я пожал здоровым плечом. — Нет. Времени не было. Да и, признаться, не рвусь я в эту политику. И так по горло хватило, куда еще…

Строев кивнул, будто именно этого и ждал.

— Правильно, что не полез, — сказал он. — Не твое это. Есть для этого люди специальные. Вот пусть Афанасьев в секретной части и разбирается.

— Добре, Гаврила Трофимович, — ответил я.

— Ступай, Гриша, отдыхай да сил набирайся. Чую, история эта темная с графом для нас еще не закончилась.

— Спаси Христос, атаман.

Я вышел на крыльцо станичного правления и только тогда по-настоящему выдохнул. Вымотал меня этот поход за зипунами пуще некуда. А теперь еще и дед, чую, всыпать может за такую отлучку по самое не могу.

Я невольно улыбнулся, представив его ворчание, забрался на Звездочку и направился домой.

Глава 3. Не в деньгах сила, внук

— Ну что, внучек, набегался? — нахмурившись встретил меня дед, когда я слезал со Звездочки.

— Гриша! — кинулась ко мне Аленка. — Да как же это… — спохватилась она, увидев руку в перевязи. — Ты где пропадал!? Мы тут с дедом уже что только не передумали. Ускакал на день, а от тебя ни слуху ни духу.

— Все хорошо, Аленка, не накручивай. Жив, здоров, а это так, мелочи. Поцарапался слегка — до свадьбы заживет.

— Ну-ка, внучек, погуторить надобно, — дед дернул усом. — А ты, девка, ступай на стол накрывай. Брат приехал, нечего тут сопли разводить. И эту сикуху забирай, — махнул он на вьющуюся под ногами Машку, которая тоже рвалась меня обнимать.

Аленка вздохнула и торопливо пошла в хату, держа дочку за руку.

Дверь за ними закрылась. Дед пару мгновений молча смотрел на меня, щурил глаза, топорщил усы.

— Ну, выкладывай, внучек, — буркнул он, кивнув на скамью у стены. — Где шлялся, что с рукой?

Я сел, оперся спиной о стену. Хан, будто чувствуя, что сейчас будет допрос, спланировал на чурбак рядом, повернул ко мне голову.

Я улыбнулся, покопался в большом подсумке, для приличия поискал и вытащил кусок мяса, положил перед соколом. Тот тут же забыл про нас с дедом и принялся за угощение. Вот уж кого ничем не прошибешь.

— Да все как обычно, деда, — начал я. — Штабс-капитан Афанасьев дело одно подкинул атаману. Строев сам людей отправить не мог, вот и попросил меня приглядеть за подозрительными господами в Боровской. Отказать никак нельзя было, деда.

Я вздохнул и продолжил:

— Уже там понял, что среди этих господ и граф Жирновский значится. Тот самый, что меня извести пытался уже не раз. Сообщить Гавриле Трофимовичу сразу не смог, пришлось самому следить за этим выродком. А потом так все закрутилось и завертелось, что граф тепереча больше никому, и особенно нашей семье, проблем принести не сможет. Да и вообще уже ничего носить ему не придется.

Дед слушал, не перебивая. Иногда усы приглаживал, да разок-другой «угу» ронял.

— Ну а рука? — кивнул он на перевязь.

— Уже под конец, — поморщился я. — Один из его людей. Я сплоховал, деда: не проверил как следует. А он, раненый, но живой, из пистоля меня и цепанул. Пуля вскользь прошла, шкуру только подрала да черкеску порвала. Вот и все, деда.

Старик фыркнул.

— «Вот и все», — передразнил он. — И когда ты уже остепенишься, внук?

Мы помолчали.

— Не мог я по-другому, дедушка, — тихо сказал я. — Никак не мог. Нужно было закончить с этим графом. Он же не пряники в горы вез. Оружие для непримиримых — винтовки английские нарезные. Крови те абреки казачьей немало бы пролили, попадись им это добро. Там и амуниция была: три десятка абреков можно было снарядить. А в предгорьях, сам знаешь, и малым числом эти ухорезы дел каких наворотят.

Дед еще немного помолчал. Потом отложил чубук, тяжело поднялся и прошелся по двору взад-вперед — как всегда, когда в голове что-то переваривал.

— Жирновский, значит… — пробормотал он. — Ну что, собаке — собачья смерть.

Сказал спокойно, без злорадства. Просто как факт.

— Ладно, внучек, понял я все, — повернулся он ко мне. — Сказано уже, сделано. Обратно не воротишь.

Он подошел, положил ладонь мне на здоровое плечо.

— Ты только помни, — голос стал жестче. — Не спеши под пулю да саблю свою башку подставлять.

Я молча кивнул.

— Тебе род еще поднимать, — продолжил дед. — Сыновей народить надобно. Помни: это первое дело. А все эти графья, деньги, ружья твои винтовальные — дело важное, но второе. Сложишь свою буйную голову — и род пресечься может! — повысил он голос.

— Помню, деда, — ответил я.

Рука сама потянулась к уху, я нервно потеребил небольшое серебряное кольцо. Привычка странная, но за последнее время прилипла.

Дед заметил, хмыкнул, но на этот раз промолчал.

— Ладно, — отмахнулся он наконец. — Пойдем повечеряем. Сейчас Аслан поспеть должон. Трофим его подсобить позвал, что-то там делает, помощь понадобилась.

— Ага, — кивнул я.

— Вот те и «ага», — буркнул дед и махнул рукой.

Аленка хлопотала у печи, Машка крутилась под ногами: то ко мне тянулась, то к деду. Вскоре вошел запыленный Аслан. С порога улыбнулся, но, увидев мою руку, тут же нахмурился.

— Живой, Гриша?

— Живой, джигит, живой, — усмехнулся я. — Давай хоть ты не начинай ту же песню.

Дед покашлял, и Аслан сел за стол, больше вопросов не задавая. Видно было, что его распирает любопытство, но он сдержался.

Говорили про хозяйство, про зиму, про то, хватит ли дров. Я сказал, что привез из похода немало припасов и завтра все отдам Алене, чтобы она по уму разложила по полкам.

Вечер закончился баней. Оказывается, вчера ее протапливали, поэтому сегодня нагрелась быстро. Да и жар мне особо не нужен был с раненой рукой: главное — тепло и горячая вода.

Немного, но кости я все-таки прогрел. Ночевать-то приходилось почти на голой земле, а в это время в горах такое себе удовольствие. Смыл дорожную пыль, еще раз обработал руку.

Не хватало, конечно, нормальных антисептиков. Того же йода или зеленки. Про антибиотики и говорить нечего.

Уже неоднократно ловил себя на мысли, что вопросом медицины надо заняться всерьез.

Антибиотик я, понятно, не изобрету — только смутно помню, что в моем времени там что-то с плесенью мудрили. То ли тыквенной, то ли еще какой — черт ногу сломит. Хотя, если не ошибаюсь, в столице уже должен работать в Императорском Санкт-Петербургском университете Дмитрий Иванович Менделеев.

И вот если ему подкинуть саму идею, глядишь, что-то и выйдет.

Ну да ладно, время покажет.

Для начала надо вообще понять, что в Пятигорске по аптекам водится. Да еще знахарей поспрашивать.

Дед говаривал неподалеку живет бабка одна, к которой вся округа бегает, когда уж совсем плохо. Вот бы у такой науке этой хоть на самом простом уровне подучиться.

Даст бог, жизнь длинная будет — а от своевременно оказанной помощи и срок, и качество жизни зависят. Я уже молчу про то, когда в боевых условиях спасать приходится человека. Причем не только моей жизни касается, но и всей семьи. Осталось только узнать про нее поподробнее да съездить. Вдруг что и выгорит.

Я сидел на нижнем полке, слушал, как потрескивают камни.

За последние дни в горах вымотался знатно. Шанс сложить там голову был будь здоров — и дед, конечно, в своих наставлениях прав. Род продолжить мне нужно. А меня все носит из стороны в сторону, никак не попустит.

С тех пор как я попал в это тело, прошло уже почти полгода. Начало декабря на носу. Если прикинуть, сколько раз за это время я влипал во всякие истории, волосы на голове начинают шевелиться.

Я взглянул на руку, где на запястье пульсировали три черные точки. Еще там, в станице Волынской в XXI веке, дед дал понять: отправили меня сюда не просто так. Сама природа перемещения мне по-прежнему не ясна. И откроется ли эта тайна когда-нибудь — неизвестно. Но то, что все это напрямую связано с родом Прохоровых, — в этом я уже не сомневался.

Кто бы мог подумать: Жирновский гонялся за мной не только из-за той стычки в предгорьях, когда я упрятал в сундук Прохора и Еремея. Оказалось, он еще и искал оружие с определенным клеймом.

Скорее всего, сам граф толком не понимал, зачем оно нужно. Но тот, кто дал ему задание, знал точно. И мне было бы совсем не лишним выяснить — зачем.

Пока же у нас только фамилия отправителя на конверте. Некто Рычихин послал графу письмо, к которому прилагался подробный рисунок моей шашки.

Сам рисунок — вроде обычный, но догадаться, что речь именно о моем клинке, можно было по нескольким приметам: по рукояти и по клейму в виде сокола. На рисунке этот сокол был отдельно прорисован.

Была и приписка, которая тайну почти не раскрывала:

«Дорогой граф, подтверждаю, что это именно то, что мы ищем. Как только клинок будет у вас, немедленно доставьте его по адресу лично. Рычихин».

Чертовщина какая-то. Ладно. Надеюсь, время все расставит по местам.

***

Утром, по привычке, проснулся рано. Тело само просило пробежку. Ноги зудели, как перед строевой, хотелось скинуть лишнее напряжение, разогнать кровь. Я уже натянул штаны и потянулся к сапогам.

Дверь приоткрылась, в проеме возник дед с охапкой дров.

— Ты куда это собрался? — прищурился он.

— Да так, — невинно сказал я. — Немного пробежаться. Легонько. Чисто размяться.

Дед повернул полено так, что оно вдруг стало похоже на очень веский аргумент сменить планы.

— Сдурел, Гриша? — рявкнул он. — Я тебе щас такую разминку задам, что потом вообще бегать забудешь как. Лечись, сказал!

Я поднял руки, насколько позволяла повязка, и улыбнулся.

— Понял, сдаюсь. Отбой физкультуре.

— Вот и добре, — буркнул он, убирая полено под мышку. — Успеешь еще свои версты наматывать. Сейчас выздороветь велено.

Вместо пробежки меня ждал сарай.

После завтрака я решил разобраться с трофеями, что приволок из гор. Начну с продовольствия.

— Ну, глянем, чем нас граф на зиму одарил, — пробормотал я.

Пара больших мешков — пшеничная мука. Еще один, поменьше, ржаная. На боку криво выведено “пш”, но по виду и запаху все ясно.

Дальше пошли крупы. Мешок ячменя, мешок овса — этому я особенно обрадовался, лошадкам лишним не будет. Пара мешочков риса, еще один — с горохом. В одном тюке нашлась крупная соль, завернутая дополнительно в холстину.

— Неплохо, Жирновский, — буркнул я, внимательнее рассматривая трофеи. — Хоть напоследок пользу какую-никакую принесешь.

Вот и две сахарные головы, завернутые в белую холстину. Аленка с Машкой точно оценят — чай сладкий любят.

В стороне лежали три тугих свертка. Развернул — внутри сушеное мясо полосками, аккуратно пересыпанное солью. Пахучее, со специями, видать.

Нашелся и чай — в небольших деревянных коробочках. Прессованный, кирпичиками, каждый завернут в тонкую бумагу. В таких краях без чая совсем грустно, так что находка — самое то.

Все это я вытаскивал и складывал на настил вдоль стены сарая.

Дед заглянул через какое-то время, встал в дверях, почесал затылок и уважительно присвистнул.

— Да-а… — протянул он. — На одних нас жирновато будет.

— Так не только нам, — ответил я.

Рядом с основной кучей лежала другая поменьше: мешок муки, часть круп, горох и одна голова сахару. К этому добавил чая и небольшую связку сушеного мяса.

— Это для Пелагеи, — пояснил я. — Детям ее тоже зиму пережить надо.

Дед кивнул.

— Добре мыслишь, — сказал он. — Надо вдове помочь.

Я выпрямился, вытер лоб рукавом.

По всему выходило, что нам на зиму хватит, а если что — в лавке докупим. В итоге я освободил примерно две трети объема своего сундука.

Осталось оружие, собранное с бандитов, и деньги в отдельном ящике.

— Деда?..

— Чего ишо?

— Дело такое, — почесал я затылок. — У Жирновского я деньги нашел. Все оружие, которое он горцам хотел отдать, я для атамана приготовил. А вот про деньги ему не сказал. А сейчас подумал — денег там шибко много. У меня еще руки до них не дошли, не считал даже.

Дед крякнул, потом прокашлялся в кулак.

— Дед, ты чего? — я хлопнул старика по спине.

— Ну ты, внук, и выдал, — отозвался он. — «Денег у него много!» Мыслишь, впрочем, верно. Надо атаману про это поведать. А то, что сразу не сказал — не страшно. Молодой ишо, горячий. Главное, что сам решил рассказать. Мог бы и заховать куда.

— Да куда мне столько, — пожал я плечом. — У меня еще с варнаков трофеев полным-полно. А тут подумал — может, у станицы и правда нужда какая есть. Что я буду, как Кощей, над златом чахнуть, когда летом столько казацких семей крова лишились. Всем помогли, конечно, но ты сам говорил, посевов много супостаты сожгли. Да и строились погорельцы на скорую руку.

— Добре, — сказал дед. — Рад, что у меня такой хлопец растет, — он хлопнул меня по здоровому плечу.

Меня чуть с места не снесло.

— Запомни, Гриша, — продолжил он. — Поступки неправильные каждый совершает. А вот признать их — далеко не каждый может. Вот и в тебе сейчас правда победила. Верно все рассудил. Мы и так не бедствуем, не грех и станичникам, которые нужду имеют, вспомоществование оказать.

Он замолчал, на миг задумался.

— Богатств там много?

— Не считал еще, дедушка, — признался я. — В горах точно было не до того — там бы шкуру живую донести. А здесь, сам видишь, только разгребать начал.

— Ну дык чего ждешь? — дед повел усами. — Считай давай. Чтоб не вслепую языком молоть.

Я кивнул и сделал вид, что иду в угол сарая.

Откинул старую мешковину, нагнулся — а сундук в этот момент, конечно, из моего хранилища уже лег на землю.

Тот самый — окованный по углам полосами железа, увесистый.

Я потащил его к грубому столу, что летом служил нам обеденным. Одной рукой было несподручно, дед помог водрузить.

Замок щелкнул, и я распахнул крышку.

— Мать честная, Гриша! — дед отвесил челюсть и икнул.

Сверху лежали деньги, собранные в мешочки с тел горцев и бандитов-«инженеров». Их я сразу отложил в сторону.

— Это, деда, с бою взято. Все по правде, — сказал я.

Он не ответил, только громко крякнул.

Дальше все лежало ровными рядами, словно в лавке.

Сверху — несколько холщовых мешочков, потемневших от времени и от рук. Ниже — уплотненные пачки кредитных билетов, перевязанные бечевкой. Между ними угнездились бархатные и кожаные кисеты.

— Ого… — только и выдохнул дед.

Я взял первый мешочек, развязал.

— Серебро, — сказал я. — Рубли. И помельче есть. — В бархатных империалы.

Высыпал горсть, машинально пересчитывая. По привычке откладывал по десять в столбик.

— Ну? — нетерпеливо дернулся дед. — Сколько в одном?

— В этом сто восемьдесят рублей.

— Таких сколько? — дед наклонился ближе.

— Раз, два, три, четыре… — пересчитал я. — И пятый поменьше.

Начался долгий и довольно утомительный процесс.

Пришлось вспоминать и таблицу умножения, и сложение в столбик. Хорошо, что тут же нашлись карандаш и блокнот в кожаном переплете.

— Значит, в кредитных билетах выходит примерно две с половиной тысячи, — произнес я вслух. — А в серебре и золотых империалах — полторы тысячи.

Дед закашлялся, пришлось снова похлопать его по спине.

Сумма по местным меркам выходила астрономическая.

— Никогда, внук, — вздохнул дед, — не думал, что буду стоять в своем сарае и глядеть, как такие деньжищи считают.

Он помолчал, потом добавил уже тверже:

— Ладно. Порядок ясен. На бумажке толково выведи. Ну и к атаману надо снести. Глядишь, всей станице такие деньги помочь смогут.

Я кивнул.

— Добре. Себе вот эти, — я показал на разнокалиберные кошели, — оставим.

— Так и должно быть, коли, по совести, Гриша, — кивнул дед.

— Во! — он стукнул кулаком по столешнице, монеты звякнули. — Так и надо. Не в деньгах сила, внучек, хоть и без них никуда.

Я глянул на аккуратные кучки серебра и бумажек. Четыре тысячи рублей. По местным меркам — целое состояние.

— Надо снести атаману, — наконец сказал дед. — И я с тобой пойду. Дело серьезное.

Спорить я не стал. Сам только что к тому же выводу пришел, а дедушка в таком деле ой как не помешает.

Мы еще раз пробежались глазами по разложенным деньгам, после чего принялись раскладывать добро по мешкам.

— Эти сюда, — дед подтянул поближе прочный мешок. — А серебро с золотом — вон в ту, поменьше.

Главное было не по красоте разложить, а по весу, чтобы тащить удобно. Я перекладывал пачки, прикидывая, чтобы оба мешка по тяжести более-менее равными вышли.

На конец закончили. Я затянул горловины, перевязал веревками и перекинул связку через плечо. Дед прикинул взглядом и кивнул:

— Снести осилишь?

— Осилю, деда, — хмыкнул я.

Он буркнул что-то себе под нос, вышел из сарая и глянул в сторону хаты.

— Алена! — крикнул он.

Она высунулась в проем, вытирая руки о фартук.

— Мы к атаману, — сказал дед, скользнув взглядом по мешкам у меня на плече.

— Поняла, дедушка Игнат, — ответила, тревожно посмотрев на меня.

Мы двинулись к правлению.

По дороге я прокручивал в голове, как лучше начать разговор со Строевым и чего ждать от него в ответ.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович! — поздоровался я, переступив порог.

— Слава Богу, — отозвался атаман, поднимаясь из-за стола и приглашая нас в кабинет. — Проходите, Прохоровы, садитесь.

В углу сидел писарь Дмитрий Гудка, склонившись над бумагами. Перо поскрипывало, в комнате пахло чернилами и табаком.

Дед хмыкнул и едва заметно дернул подбородком в сторону писаря — мол, разговор будет не для лишних ушей.

Атаман взгляд уловил.

— Дмитро, — сказал он вполголоса, — вот тебе дело. — Отнеси-ка эти ведомости к уряднику, разберитесь, чего там с дровяными подвозами.

Писарь быстро собрал бумаги и выскользнул за дверь. В кабинете повисла тишина.

— Ну, выкладывайте, Прохоровы, — Строев перевел взгляд с деда на меня. — Что у вас? Неугомонные вы родичи, чего теперь?

Я выдохнул.

— Атаман, повиниться пришел, — начал я. — Не все я тебе поведал про то, что в горах было.

Брови у Строева чуть приподнялись.

— Ну, давай, — сказал он. — Коли решил — не тяни.

Я шагнул к столу и аккуратно опустил на него оба мешка.

Дерево глухо бухнуло.

— У Жирновского, — сказал я, — были еще и деньги. Видать, это была заготовленная помощь для непримиримых. А может, и плата за набеги. На оружие, на подкуп — на все, что тут, на Кавказе, державе нашей вред приносит.

Атаман чуть подался вперед, но лицо почти не изменилось. Похоже, чего-то подобного он ждал.

— И много там? — спокойно уточнил он.

— Четыре тысячи рублей, — ответил я. — Монетой и кредитными билетами.

Строев пару мгновений смотрел то на мешки, то на меня.

Потом медленно выдохнул и хрипло выругался:

— Ну ты, Гриша…

Глава 4. Капиталы в знания

— Ну ты… — речь атамана, если мягко сказать, вовсе не походила на его обычную манеру общения.

Я не перебивал. Да и длился разнос недолго. Насколько смог считать эмоции Гаврилы Трофимовича, больше всего его ошарашила не история, а сумма, с которой недоросль тринадцати лет от роду к нему явился.

— Рассказывай теперь подробнее, — наконец выдохнул он.

— Так чего рассказывать, атаман, — пожал я плечами. — Сказано уже все. Повиниться пришел. Подумал: на кой черт мне такие деньжищи, когда в станице после набега горского нуждающихся много. Счастья мне это богатство точно не принесет. А свое я еще добуду.

— М-да… Григорий… слов у меня нет, — протянул он. — По положению добыча, захваченная в бою, считается собственностью того, кто ее добыл, за исключением лошадей — те в полковую казну отходят. Однако коней ты, Гриша, не привел, да и не виню тебя за это. А того, что передали Пелагее в расчет не берем. Слава Господу, что сам из той мясорубки возвратиться сумел.

Я помолчал, перевел дух и кивнул.

— Я понимаю, как, по правде, да по уложению должно быть, атаман, — сказал я. — По закону все это мое выходит. Что в бою добыл — тому и принадлежит.

Я ткнул пальцем в мешки.

— Но чувствую, что сейчас так поступать неправильно будет. Ну что мне с такими деньгами делать, прикажешь? Заводчиком становиться? В купцы податься? В землю зарыть? Так я воин, а не торгаш. Хоть мысли кое-какие и есть, но они небольшие, и без этих денег справлюсь.

Строев сузил глаза, откинулся на спинку стула.

— Вон у нас детворы, атаман… сам знаешь, как селедок в бочке, — криво усмехнулся я. — А учиться им толком негде. У кого денег поболе — в Пятигорск отправить могут. Кто победнее — как Бог даст.

Я на миг замолчал, собираясь с мыслями.

— Думаю так, — продолжил я. — Давай, атаман, на деньги эти, что для разорения станиц наших по всей линии готовили, мы школу для детей казацких устроим. Да не простую, а такую, где на полном коште малоимущие учиться смогут бесплатно. А ежели деньги у кого имеются, так и добавить не грех на доброе дело. Надо чтобы вдовы сыновей своих отправлять могли и не переживать за них. И грамота там, и счет, и закон Божий само собой. Но первым делом — воинская наука. Чтобы выученики школы этой воинами добрыми стали. А так деньги можно, чтобы взамен той, что горцы пожгли, новую отстроить. Да и жалование для учителей хорошее положить. Глядишь денег то этих на несколько лет хватит.

Атаман приподнял бровь.

— Премудростям, наукам, говоришь?

— Ну а как же, — оживился я. — Не только считать да писать, а и все остальное, что казаку доброму знать положено. Воспитателей среди ветеранов подберешь. У кого походы позади — тем как раз науку передавать. И станицу так прославишь, Гаврила Трофимович, и дело богоугодное сделаешь. Отечеству нашему польза будет немалая.

Дед, слушавший молча, только крякнул в кулак. Видно, не ожидал такого. Мы с ним ничего из этого не обсуждали. Да и для тринадцатилетнего пацана такие речи, мягко говоря, не характерны. Хотя, по ощущениям, к моей «необычности» они уже начали привыкать.

— Я вот хоть годами еще и не велик, — продолжил я, — но понять успел: без доброго оружия да наставника учебы никакой не будет. И неужто казаки, головы свои, сложившие в служении Отечеству, — я перекрестился на образа, — не заслуживают того, чтобы сыны их достойными продолжателями рода стали, а не думали только о том, как на худой кляче в строй вставать? Вот эти деньги и потратить на обучение, да вспоможение таким хлопцам. Ну и учителям на содержание, конечно же.

— М-да… Не ожидал я от тебя такого, Григорий, сын Матвеев, — протянул атаман. — Верно говоришь. Складно. Думать только надо хорошо. Но дело доброе, богоугодное. И коли мы деньги эти, — он кивнул на мешки, — на такое пустим, то правильно будет.

Он на какое-то время задумался, глядя поверх наших голов. Видно, прикидывал и мои слова, и кучу дел, что свалится, если за это взяться.

— Вот что, Игнат Ерофеевич, Григорий, — сказал он наконец. — Давай-ка мы с вами все еще раз посчитаем. Учет тут вести надобно верный. А мне подумать нужно, как все это сладить по уму. С начальством посоветоваться, стариков, — он кивнул на деда, — собрать, выслушать, что скажут.

— Добре, Гаврила Трофимович, — кивнул я.

***

Мы с дедом направились домой. Деньги пересчитали еще раз — тут труда большого не было, я все заранее на бумаге вывел. Сейчас с атаманом, можно сказать, только сверку сделали.

По дороге дед молчал. Шел рядом, чуть сутулясь, он что-то усилено прокручивал в своей голове, это я отчётливо наблюдал. И, кажется, знаю о чем дед думает.

— Это ты что такое сейчас у атамана выдал, а? — наконец буркнул он, не глядя на меня. — Про школу эту.

Я пожал плечами.

— Да подумалось, деда, — честно ответил. — Раздать деньги — не велика наука. Разлетятся быстро, никто и не вспомнит. А так можно дело доброе сладить. Чтобы на годы вперед польза была.

Дед хмыкнул.

— Мало тебе того, что по горам ползаешь, так еще и начальству станичному вздумал советы давать да наставления, — проворчал он. — У-у, неугомонный.

— Ну а как иначе, — ухмыльнулся я. — Коли мысли имеются, как лучше сделать. Мне что, молчать? Я ведь только идею подал, а там атаману видней. Воплощать или нет — ему решать.

На это дед ничего не ответил.

До самого двора шел, глядя под ноги, лишь раз качнул головой.

Домой добрались уже после обеда. Решили с дедом чайку попить на веранде возле баньки. Аленка в хату звала, но нам хотелось именно на воздухе посидеть, свежим воздухом подышать.

— Тута посидим, — отмахнулся дед. — День нынче — загляденье.

И правда, день выдался удивительный. Солнце, по ощущениям, градусов на пять тепла грело. Вроде начало декабря, а зима совсем не та, к которой я привык на севере в прошлой жизни.

Я раскочегарил самовар. Он потихоньку начал пыхтеть и посвистывать. Дед устроился в кресле-качалке на веранде. Пока я щепу закидывал в пузатый самовар, старик чистил чубук, щурился, что-то бормоча себе под нос.

На нашем копанце появилась тонкая корка льда. Пока еще можно было нырнуть и проломить, но скоро придется прорубь рубить — когда встанет как следует. Ручей заметно обмелел, вода по трубам до сих пор бежит, но напор слабее, тоненькая струйка идет.

— Надо бы пройтись вдоль ручья, глянуть, — сказал я. — А то скоро совсем без воды останемся — снова к колодцу ходить придется.

— Не переломишься, Гриша, побегаешь, — фыркнул дед, усмехнувшись.

Самовар, наконец, закипел. Я в чайник положил немного того самого чая, что недавно у графа в горах добыл, и щепоть травы, собранной летом на склоне. Зизифора, если память не изменяет. В прошлой жизни я ее уже опознавал. Сильный аромат, в народе ее и от простуд, и от желудка, и для укрепления иммунитета используют. Чай с зизифорой, помню, и сердцу на пользу. В Тибете, вроде как, даже от лихорадки давали.

Когда чай заварился, я разлил по кружкам и одну сунул деду.

Он раскурил трубку, выпустил в сторону пруда облако дыма.

К нам присоединился Аслан. Сегодня он возился со Звездочкой и Ласточкой, проверял сбрую, обихаживал скотину.

— Чай без меня пьете? — улыбнулся он, поднимаясь на веранду.

— Иди уж, джигит, — махнул я. — Садись.

Аслан уселся, обхватил кружку ладонями, согревая руки. Мы какое-то время сидели молча, каждый в своих мыслях. Я глянул на деда: видно было, что он все еще переваривал сегодняшний день. Случай все-таки был не рядовой.

И тут со стороны ворот раздался стук.

Мы переглянулись. Аслан уже поднялся, но дед кивнул мне:

— Ступай, Гриша. Посмотри, кого там Бог послал.

Я пошел к воротам, искренне надеясь, что этот визит новых забот не принесет. И так уже утомился от беготни, да и рука после похода еще не зажила окончательно.

Подходя к воротам, узнал знакомца.

— Здорово дневали, Гриша!

— Слава Богу, Савелий. Заходите, гости дорогие. Как раз самовар поспел — в самый раз ты сподобился зайти.

Рядом с ним стоял Ванька, тот самый пацан, которого я вытаскивал из ледяной воды. Щеки порозовели, глаза живые. Мальчишка крепко держал за руку сестру. Девчонка — Настя — выглядывала из-за его плеча.

— Где Федю потеряла, Настенька? — спросил я с улыбкой, пропуская их во двор.

— Так хворый он, дядя Гриша, — печально покачала головой девочка.

Я перевел взгляд на Савелия.

— Да, Григорий, — кивнул тот. — Видать, Федька наш тогда застудился.

— Здорово дневали, Игнат Ерофеевич, — махнул рукой Савелий деду.

— Слава Богу, Савелий. Давай к столу, — откликнулся дед. — Гриша, кликни Алену. Пусть к чаю чего на стол соберет.

— Хорошо, дедушка, — ответил я.

Мы расселись за столом на веранде. Дед, как обычно, занял кресло-качалку во главе, я сел сбоку, Аслан — напротив гостей.

Савелий устроился на лавке у стены. Дети прижались к нему по обе стороны, настороженно косясь то на деда, то на меня.

— Не холодно вам? — дед оглядел гостей. — А то в хату пойдем. Мы-то с Гришкой нынче на воздухе почаевничать вздумали.

— Все хорошо, Игнат Ерофеич, — покачал головой Савелий. — Погодка нынче такая, что грех дома сидеть.

От самовара валил пар, пахло дымком.

Алена выскользнула на крыльцо, придерживая фартук. В руках у нее был огромный противень с пирогом — картошка с луком. Корочка румяная, сметаной да яичком смазана — загляденье.

— Ох, Алена… — присвистнул дед. — Да ты нас перекормить вздумала.

— Так гости же, деда, — улыбнулась она. — Я как знала, с утра стряпню затеяла.

Пирог поставили в центр стола. Я тут же взялся нарезать его ножом. Пахло так, что живот недовольно заурчал, поторапливая меня.

— Угощайтесь, гости дорогие, — сказал я.

Настя первая не выдержала. Сначала робко глянула на Савелия, тот кивнул. Девчонка взяла кусок, аккуратно двумя руками, и принялась есть, жмурясь от удовольствия. Ваня не отставал, и лопал молча.

— Спасибо тебе сказать хотел, Григорий, — начал Савелий, когда дети немного притихли. — По правде, спас ты нас тогда на речке. Все ждал, когда объявишься, да тебя не поймать. Сосед твой, Трофим, сказал, что ты домой вернулся — я сразу и поспешил.

Я отломил себе кусок поменьше.

— Брось, Савелий, — махнул я. — Сделал то, что и должен был. Да и как бы я иначе поступил, коли дети малые в беде?

Он перевел взгляд на Ваню и Настю.

— Если б ты, Гриша, тогда в баню вашу их свести не подсказал, — вздохнул он, — захворал бы, я думаю, не только Федька. Так и сказал наш лекарь потом: промедли еще немного — не вытащили бы. По гроб жизни теперь должником твоим ходить буду.

— Да ладно тебе, Савелий, — вздохнул я. — Сказано уже. Не мог я тогда по-другому. А что с Федей-то, рассказывай.

Савелий опустил глаза, крепче сжал кружку.

— До сих пор после того толком очухаться не может, — сказал он. — Уже больше двух седьмиц мается. Сначала думали — пронесет. День-другой полежал… а потом как началось.

Он помолчал, подбирая слова.

— Сначала знобить стало, — продолжил. — Колотило всего, зуб на зуб не попадал. Потом жар поднялся. Лицо красное, глаза горят. Ночами стонет, кашель сильный. По ночам весь мокрый, одежу хоть выжимай.

Я помрачнел.

— Лекаря звали? — спросил я. — Или фельдшера из лазарета?

— Звал, — кивнул Савелий. — Он послушал, в грудь постукал. Сказал, что застудился парень шибко. Приказал парить, растирать, липовым отваром поить...

— И что? Легче не становилось?

— Ну как тут сказать... — развел руками Савелий. — То полегчает чуток, то снова в жар кидает. Сил нет смотреть, как мается...

Я недовольно покачал головой. Картина, что описал Савелий, совсем не нравилось. Ладно бы, если острый бронхит у парня. Но, не приведи Господи, если пневмония - ее надо антибиотиками лечить, иначе последствия могут быть самые тяжелые. Но какие уж тут антибиотики... Даже слова такого пока не существует... Вся надежда — на собственный иммунитет да на то, что подручными средствами хоть немного помочь ему можно.

— Дышит тяжело? — уточнил я. — Задыхается или кашель мучит?

— Если бы только кашель, — вздохнул Савелий. — Лежит на спине, а грудь ходуном ходит. Иногда словно воздух ртом поймать не может. Тянет-тянет, а продохнуть до конца не выходит. И свистит в груди, как из щели. Кашляет тоже с хрипом.

В голове крутил обрывки знаний из прошлой жизни: обильное питье, жаропонижающее, банки, растирания, травы от кашля. Главное — облегчить дыхание.

Я отодвинул кружку.

— Ладно, Савелий, — сказал я. — Пошли к Феде. Дай мне на него глянуть.

Савелий вскинул удивленный взгляд.

— Так прямо сейчас?

— А куда тянуть? — пожал я плечами.

— Ступай, Гриша, — кивнул дед. — Аслан, ты с ним сбегай.

— Как скажешь, дед Игнат, — поднялся горец.

Дорога до дома Савелия много времени не заняла. Станица жила своей жизнью. Снег кое-где уже лежал по низинкам. В воздухе чувствовалась надвигающаяся зима.

Савелий почти не говорил. Ваня с Настей семенили рядом, стараясь не отставать.

Дом стоял ближе к окраине станицы. Небольшая хата, крытая потемневшей дранкой, рядом сарай. За плетнем куры копались в подмерзшей земле. Из трубы тянулся сизый дымок.

Жена Савелия, Марья, выглянула в окно, когда мы только заворачивали ко двору. Увидела нас и уже через минуту стояла в сенях, вытирая руки о передник.

В хате было тепло и душно. Пахло печью, тушеной капустой, лекарственными травами. В углу тускло горела лампадка перед иконой.

Федя лежал на широкой лавке у стены, застеленной одеялом. Под голову ему подложили свернутый тулуп. Щеки ввалились, губы пересохли, ресницы слиплись от пота.

Каждый вдох давался парню с трудом. Воздух входил с сипом, будто через тряпку. Иногда он пытался кашлянуть, но кашель выходил глухой, сдавленный.

Рядом хлопотала Марья. То тряпку на лбу сменит, то к кружке с отваром потянется, то ступкой траву растолчет. Видно было, что за эти дни она все это делала уже многократно.

— Жар не спадает, и озноб бывает — шепнула она, поглядывая на мужа. — Кашель этот проклятущий… Я уж и горчицу ставила, и грудь растирала, и ноги парила, пока силы были. Лекарь вчера сказал: ежели к концу недели на поправку не пойдет, то…

Она осеклась, прикусив губу.

Я подошел ближе, присел на край лавки. Рука висела в перевязи и напоминала о себе, но сейчас было не до нее. Приложил ладонь ко лбу — горит. Аккуратно приподнял рубаху, наклонился и прижал ухо к груди. Потом совместно перевернули Федьку на бок — тщательно прослушал ему спину. Даже без стетоскопа было слышно, как справа, под лопаткой, то булькало, то хрипело. Слева было потише, но тоже не идеально.

Без снимка и дополнительных анализов не понять, это острый бронхит или уже все-таки воспаление легких. В девятнадцатом веке вместо флюорографии можно лишь молиться, чтобы все обошлось.

Я выпрямился и посмотрел на Савелия.

— Ну? — спросил он хрипло.

— Надежда на выздоровление имеется, конечно же, — без особой уверенности сообщил я. — Но времени у нас мало. Но если так дальше пойдет, до Рождества может не дотянуть. Надо усилить лечение.

— Так ведь растираем, как лекарь велел... — Марья всхлипнула и на секунду отвернулась к печке, вытирая глаза.

— Значит, мало этих растираний, — возразил я.

— Что делать нужно? — выдохнул Савелий. — Скажи только, я все сделаю. Может, в Пятигорск его отвезти?

Я покачал головой.

— Нельзя, — сказал я. — Дороги он не сдюжит.

Конечно, мой "план лечения" складывался, что называется, из "говна и палок". Без лекарств из будущего пневмонию (если это она) не вылечить. Повезет — молодой организм справится сам, мы лишь поможем ему бороться, не повезет — могут на всю жизнь остаться серьезные осложнения, а если уж совсем край..., то жизни и вовсе можно лишиться. Но сидеть, сложа руки, и смотреть, как пацан задыхается, я не собирался.

Сначала — жар сбить до терпимого: отвары, обтирания, прохладные тряпки на лоб и на запястья. Потом — хорошенько прогреть грудь и спину, чтобы мокрота пошла. Обильное теплое питье с травами, что есть под рукой.

И тут вспомнил нашу недавнюю прогулку с Асланом к яблоневому саду. У нас же теперь запас медвежьего жира. Насколько помнил, в моем времени его как раз хвалили за помощь легким, за снятие воспаления, за то, что сил добавляет.

— Аслан, — повернулся я к горцу, — сбегай к нам, принеси медвежий жир.

— Хорошо, Гриша, — кивнул он и выскочил за дверь.

— Марья, подойди, — позвал я.

— Что, Гриша?

— Смотри. Когда жар немного спадет, нужно будет мазать Федю медвежьим жиром. Запоминай, — я указал ей на место на груди, — сюда не мажем, тут сердце. Жир нужен, чтобы согреть. Берешь понемногу и втираешь круговыми движениями в грудь и спину, вот так. Поняла?

— Поняла, сделаю, — кивнула она.

— Добре, — кивнул я в ответ. — Чистая холстина найдется? Пара полотенец, кусок старой простыни. И уксус есть? Хоть яблочный, хоть какой.

— Найдется… — Марья метнулась к сундуку.

— Савелий, — повернулся я к казаку. — Я Аслана за жиром послал, а ты сбегай к нам, догонишь его еще, думаю. Там в сарае в ящике травы сушеные лежат. Мята, чабрец, липовый цвет — я еще летом собирал. Скажи Алене, что я просил. Она знает, где все.

— Уже бегу, — Савелий исчез в дверях.

— Марья, — снова взглянул я на мать. — Сейчас выбор простой. Либо рискуем и пробуем тащить его, как я скажу, либо сидим и ждем, пока оно само «как-нибудь». Но глядя, как Федя дышит, ждать нельзя совсем. В таком состоянии он, дай Бог, пару дней протянет, — я перекрестился.

— Спаси Христос, — прошептала она, осеняя себя крестом. — Говори, что делать.

Я задумался. По уму — надо бы Федьку к знахарке везти. Да только не довезем мы его сейчас. Разве что наоборот — попробовать знахарку привезти сюда.

Глава 5. От отчаяния к надежде

Скрипнула дверь — в хату вошел запыхавшийся Савелий. В руках он сжимал горшок, видимо, с медвежьим жиром.

Тем временем я прикинул, что делать дальше. На одних лишь отварах и натираниях далеко не уедешь. Их ведь и без моего участия уже применяли, а помогало слабо.

Оставалась знахарка. Бабка сюда не телепортируется, пока доедет — время уйдет. Потому пока сам сделаю, что смогу, а после уж пусть за дело берется "профессионалка".

— Вода нужна для обтирания, — сказал я. — И уксуса туда плесни.

Марья кивнула и метнулась к столу.

— Никуда его сейчас везти нельзя, — сказал я Савелию, пока ждали. — Дорогу не выдержит. Ты, Савелий, знаешь, где знахарка живет?

— Прасковья Ильинична?

— Угу. У нас их тут не густо, — кивнул я. — Надо за ней отправить. Коли согласится — сюда привезти. Я ведь не доктор, кое-что знаю немного, но лучше, если она поглядит. Ты сам поезжай. В ноги падай, что хошь обещай, но привези ее. Расскажи, что с Федькой. Глядишь, — перекрестился я, — с Божьей помощью вытащим мальца.

Вернулась Марья с миской. Я намочил холстину и отжал лишнюю воду.

— Смотри, — показал я ей. — Обтираем шею, запястья, под мышками и под коленями. Так потихоньку жар снимаем. Сейчас ему перегреваться нельзя, дышать и так тяжело.

Мы вдвоем обтерли парня. Вскоре жар, кажись, немного спал. В этот момент из сеней послышались шаги — в дверь сунулся Аслан.

— Травы принес, — коротко сказал он.

— Ставь на стол, — кивнул я. — Марья, сюда подойди.

В корзине лежали пучки липового цвета, мяты и чабреца.

— Смотри, — я быстро перебрал траву. — Липа — чтобы с потом болезнь выходила. Мята дыхание облегчит. Чабрец от кашля поможет. По щепоти всего, залей кипятком и под тряпицей дай настояться.

— Поняла, — кивнула Марья и принялась заваривать.

— Аслан, жир медвежий к печи поставь, — показал я на горшочек. — Чтоб чуть подтаял, теплым был, а то на холоде он схватился.

Федя снова попытался кашлять. Я приложил ухо к спине — внутри грудной клетки по-прежнему хрипело, но дышать хлопец стал ровнее.

Через какое-то время Марья принесла кружку с травяным отваром.

— Не горячий? — спросил я.

— Нет, остудила. Попробовала — можно давать, — ответила она.

— Добре. Пои сына маленькими глотками. Пусть пьет, сколько сможет.

Когда напоили ребенка, мы вместе с Марьей смазали медвежьим жиром спину и грудь. Я еще раз напомнил ей про область сердца.

— Утром и вечером натирай, — сказал я. — Если жар сильно поднимется — только обтирания водой с уксусом и отвар травяной. Без жира.

Закончив, сменили ему рубаху и укрыли потеплее. К ногам Марья сунула многократно завернутый в тряпку горячий кирпич, нагревшийся у печи.

— Савелий, — повернулся я к хозяину, — Прасковья Ильинична уже в годах, верхом не поедет. Надо придумать, на чем везти. Можно к атаману сходить, а можно сразу к лавочнику нашему — у него кибитка добрая появилась. Попроси, думаю, не откажет. На ней знахарку довезти сподручнее.

— Думаешь, даст?

— Спросить надо. Если за провоз плату попросит — не торгуйся. Ежели не густо с деньгами будет — я помогу, об этом не переживай. Главное сейчас — поскорее все провернуть. Пантелей Максимович, — вздохнул я, — мужик вроде с понятием, должен пойти навстречу. Прасковье Ильиничне все как есть расскажи, что с Федей было. Надеюсь, не откажет. Уговори как сумеешь.

Я на секунду задумался и добавил:

— В ночь, может, и не стоит ехать. Лучше с утра, на самом рассвете. Обратно все равно засветло не успеете. Так что сейчас договаривайся с кибиткой, а с первыми петухами — в дорогу.

— Хорошо. Спасибо за помощь, Гриша, — почесал голову казак. — И откуда в тебе все это берется…

Не дожидаясь моего ответа, он вышел из хаты.

***

Ночь вышла длинной и беспокойной. Савелию удалось договориться с Пантелеем Максимовичем, и уехал он еще по темноте. Мы с Марьей по очереди следили за Федей, поили отваром, растирали руки и ноги. Состояние оставалось тяжелым, но дышать мальцу стало чуть легче — надежда на то, что выкарабкается крепла.

Под утро я сидел на табурете, привалившись плечом к стене. Головой клевал от усталости, но стоило Феде тяжело вздохнуть или шевельнуться, я тут же дергался и снова тянулся ухом к его груди.

Когда окончательно рассвело, во дворе послышался топот. Я увидел в окно, как к крыльцу подкатывает кибитка.

Марья пошла встречать, а я поднялся, разминая затекшую спину.

В хату вошла невысокая сухонькая бабка в темном платке. Лицо морщинистое, глаза живые, цепкие. За ее спиной стоял уставший Савелий.

— Здравы будьте, хозяева, — негромко сказала она и перекрестилась на образа в красном углу. — Показывай, дочка, где у тебя малец болезный.

— Вот, Прасковья Ильинична, — Марья отступила в сторону.

Знахарка подошла к лавке, окинула быстрым взглядом Федю, меня, таз с тряпками, горшочек с жиром.

— Умно, — буркнула себе под нос.

— Жар ночью сбивали, — сказал я. — Обтирали водой с уксусом, отвар давали. Мокрота отходить начала.

Она только хмыкнула, отодвинула меня плечом и нагнулась к мальчишке. Послушала дыхание, постучала по спине, приподняла веко, потрогала живот.

— Жить будет, — наконец произнесла. — Но за ним глядеть надо. И делать все, как скажу.

— Это уж конечно, — горячо сказал Савелий. — Все, как велите, матушка.

— А ты, хлопец, — Прасковья повернулась ко мне и всмотрелась пристально, будто насквозь видела. — Ты за дитенком ходил?

— Я помогал Марье, Прасковья Ильинична.

— Добре все сделал. Дальше я погляжу, а ты ступай отдохни, вижу, уже с ног валишься.

— Есть такое немножко, — вздохнул я. — Лишь бы Федю вытянули.

Она кивнула и снова занялась делом. Достала из своей котомки тряпичный мешочек, оттуда — корешки, какие-то листья, маленькую банку с тёмной мазью.

— Марья, воду вскипяти. Вот это — в отвар добавь, и по ложке давать кажный час. Грудь ему ещё погреем, но, по-моему, я покажу как. И пар сделать надо, да не простой. Слушай внимательно…

Я чуть отступил к стене и сел на край табурета.

Вмешиваться дальше смысла не было. Всё, что мог, я для Федьки сделал. Теперь дело за Прасковьей, у которой вся вековая мудрость поколений собрана в голове.

Хотел спросить у неё и про травы, и про отвары, и про припарки. Да много чего хотел. Но тут же сам себя одёрнул — не до этого сейчас. Сначала пусть мальца на ноги поставят, а уж потом я и на выселки сам съезжу. Там спокойно и потолкуем. Если, конечно, бабка не пошлёт меня куда подальше.

— Пойду домой, — тихо сказал я. — С Божьей помощью Прасковья Ильинична выходит Федьку. Если буду нужен — зовите.

— Спаси Христос, Григорий, — выдохнула Марья, перекрестившись. — Храни тебя Господь. Век будем благодарить за помощь твою, — всхлипнула она.

Я только кивнул — лишние слова не требовались.

Солнце уже выглядывало из-за облаков и немного прогревало воздух, но с утра было морозно, декабрь как-никак. Я шёл по улице и чувствовал, как накрывает усталость, а внутри появляется пустота.

Последние дни меня так потрепало, что, если честно, самому бы не помешал хороший отдых. Рука хоть и лучше с каждым днём, но до полного восстановления ещё пару дней, думаю, пройдёт. Это если я ничем особо активным заниматься не стану.

Аслана я ещё ночью отправил домой, чтобы деда с Аленкой успокоил. Поэтому сейчас шагал один. Земля местами была покрыта ледяной корочкой, как и редкие лужицы. Я шлёпал, похрустывая льдом, и поймал себя на мысли, что этот звук даже успокаивает.

Во дворе меня встретил дед.

— Ну, чего там, Гриша? — спросил он.

— Жить будет, — ответил я. — Прасковья Ильинична с выселок приехала. За ней Савелий на кибитке Пантелеича ездил. Надеюсь, она уж вытянет мальца.

Дед молча перекрестился, глянул в сторону дома Савелия.

— Дай-то Бог, — сказал он. — Пошли в хату, а то вид у тебя, внучек, краше в гроб кладут… Перекусишь и отдыхать тебе надо.

В хате было тепло, пахло щами и свежей стряпнёй. Машка, увидев меня, кинулась было к ногам, но дед рывком притянул её к себе.

— Дай Гришке пройти, егоза, — буркнул он.

Аленка тут же стала расспрашивать, что да как с Федей.

У меня не было сил всё это по второму кругу пересказывать.

— Потом, Ален, — попросил я. — Голова вовсе не варит. Жить Федя будет, а там как Бог даст. Накорми-ка меня лучше, да я спать завалюсь. Устал шибко.

— Ладно уж, — смягчилась она. — Садись.

Меня усадили за стол, пододвинули миску, хлеб, кусок вчерашнего круглика с капустой. Я особо вкус не разбирал — как в топку еду закидывал.

Дед пару раз пробовал завести разговор, но, глянув на меня внимательней, махнул рукой.

— Доест — и спать пусть идёт, — сказал он Аленке, та только кивнула.

Поснедав, я отправился в свою комнату и плюхнулся на кровать. Голова коснулась подушки, и перед тем, как провалиться в темноту, я успел подумать:

«Вот бы часов двенадцать меня никто не тормошил».

***

Три дня пролетели незаметно. С той ночи, когда я сидел у Феди и не давал ему за край уйти, будто целая неделя минула.

Вчера заглянул к ним — мальчишка уже дышал ровнее, щёки чуть-чуть порозовели. Савелий наконец выдохнул. Переживаний на них с женой, конечно, навалилось за ребёнка, что врагу не пожелаешь.

Прасковья Ильинична пробыла у них два дня. К тому времени, как я наведался, Савелий уже отвёз её обратно на выселки. А кибитку лавочник, как оказалось, вообще без вопросов дал со своим человеком и денег никаких не взял, узнав, что за беда с ребёнком приключилась. Марья всё крестилась, повторяя, что и меня, и бабку до конца жизни, благодарить будут.

Сегодня на дворе уже пятое декабря 1860 года. Начало зимы, самое настоящее, хоть снега пока маловато, но это Кавказ, как ни крути.

Рука за эти дни покоя практически пришла в норму. Регенерация своё дело делала, да и я помогал чем мог. Главное, как я понял, — правильное питание наладить. Я попросил Аленку холодца наварить. Она сделала большую бадью, на морозце тот схватился как надо, что можно на куски нарезать. Точно знаю — это самое то для костей, суставов и связок. А с хреном да чесночком — так вообще объедение.

Как-то здесь казаки обычную картошку не особо уважают — давно уже это приметил. А у меня с прошлой жизни потребность в этом овоще была на высоте. Вот и сейчас наворачивал варёный в мундире картофель с холодцом. А дед, Аленка, да Аслан кушали щи постные. Как никак пост Рождественский. Мне как болезному можно, а им никак нельзя. Но дед, глядя на мою довольную моську Аленке велел сразу как пост закончится и его таким блюдом накормить.

Я глянул на руку, сгибая и разгибая пальцы, пытаясь выполнить разные движения. Если так и дальше пойдёт, скоро можно будет и тренировки полноценные возобновить.

Через пару дней, когда я во дворе разминался, к нам заглянул Яков.

Рука к тому времени почти совсем пришла в норму. В быту я её уже и не замечал. Разве что гирю пудовую дергать пока не решился бы, да и то — таких железяк в станице всё равно не имелось.

— Ну что, калека! — усмехнулся он, разглядывая меня. — Шашку-то теперь держать сможешь?

— Сам погляди, — ответил я и пару раз провернул привычные движения.

Шашка легла в ладонь, кисть работала как надо, только лёгкий дискомфорт в области ранения немного присутствовал.

Яков, конечно, пришёл не только из вежливости. Уже через пять минут он выпрашивал принести мою разгрузку, что не так давно сам из Пятигорска привёз.

— Ты мне вот лучше это ещё раз покажи, — ткнул он пальцем. — Как ты там все раскладываешь. Револьверы свои… Я как тогда увидел, всё опосля думал — не дурь ли это твоя. А гляжу — жив остался. Да! Знаю, что в горах с абреками знатно порезаться тебе случилось.

Пришлось надевать на себя разгрузку. Я привычно затянул ремни, поправил подсумки, показал, как всё лежит под рукой — и барабаны снаряженные, и патроны россыпью, и нож, и прочая мелочь.

— Смотри, — пояснил я. — Ничего не болтается, не звенит, за кобылу на ходу не цепляется. С коня сиганул — и сразу всё при тебе. Если надо, то и с двух рук палить можно, и почитай у тебя по шесть выстрелов на ствол под рукой.

Яков хмыкал, щупал ремни, дёргал за пряжки.

— Дай-ка примерю, — не выдержал он.

Я помог ему влезть в разгрузку, подтянул лямки, подогнал под его плечи. Да и подгонять, по правде, почти не пришлось — на максимальном размере она даже чуть маловата для него была.

— Ну? — спросил я.

— По себе не скажу, — он повел плечами, присел, выпрямился. — Сидит ладно. Только не побегаешь сейчас толком. В черкеске шубной жарко, а без нее зябко.

— Ну, если бегать начнешь, глядишь, и согреешься. А так весной испытания устроим, — усмехнулся я.

Он еще немного покрутился по двору, сделал пару резких взмахов револьверами, вынимая их из кобур на груди и боку, потом все же сдался холоду и начал торопливо стягивать разгрузку, чтобы снова влезть в тулуп.

— Ладно, потом допытаю, — сказал он на прощание. — Надо до хаты бежать, да лошадей проверить сегодня. Морозец сей день хоть и не сильный, но все одно…

Не успел Яков уйти, как во двор вошел вестовой.

— Григорий Прохоров, — козырнул он деду и глянул на меня. — Атаман к себе велел явиться. Как будешь свободен.

— Свободен уже, — вздохнул я. — Сейчас оденусь.

Шашку я теперь старался носить постоянно, хотя казаки дома носили только кинжал. Я даже в станице старался всегда быть при своем родовом оружии. Накинул портупею с шашкой, поправил ремень на черкеске, поправил башлык и пошел к станичному правлению.

У атамана в кабинете было тепло, пахло печью, бумагой и табаком. Гаврила Трофимович сидел за столом, что-то помечал в журнале.

— Здрав будь, атаман, — я переступил порог.

— Здравствуй, Григорий, — Строев поднял на меня взгляд, окинул с головы до ног. — Ну как рука?

— Терпимо, — ответил я. — В быту не мешает, в седле тоже держаться могу. До тяжелой работы еще денек-другой, и можно будет.

Атаман кивнул.

— И то хорошо. Помнишь, о чем сговорились? — он чуть наклонился вперед. — Про проводку в горы, за тем грузом, что ты схоронил.

Как тут забыть. Винтовки, патроны, прочее добро, что тогда с таким трудом мне досталось.

— Помню, Гаврила Трофимович, — кивнул я.

— Вот и ладно. Время пришло, — сказал он. — Пока дороги еще не совсем перемело и буря не разгулялась. Надобно забрать все, а то не дай Бог, кто чужой нос туда не сунет.

Он отложил перо, откинулся на спинку стула.

— Пойдешь с небольшим отрядом, — продолжил атаман. — От тебя, Григорий, самое главное — путь показать да ухоронку свою. А людей я подберу сам.

Он начал загибать пальцы.

— Якова пластуна отправлю. Казак башковитый, да и в передрягах с ним ты уже успел побывать успел. Захар пойдет, как следопыт. Еще двоих пластунов, с которыми вы за лавочником Костровым тогда следили, помнишь? Они тропы те знают. Ну и парочку из тех, с кем вы под Пятигорском к варнакам наведывались, — он усмехнулся краешком рта. — все казаки толковые, с пониманием.

Я вспомнил изрезанные ветром склоны, ночевки под открытым небом, тот самый схрон, который тогда устраивал.

— Тропа на месте, — сказал я. — Если снегом сильно не занесло, найдем без проблем. Место я запомнил.

— То и хорошо, — кивнул Строев. — Выходить завтра поутру будете. Чтоб засветло по более переход сделать. Лошадей подберут к горам годных.

Он еще немного говорил о мелочах: кто за провиант в ответе, сколько везти овса, как лучше груз вязать, чтобы на спусках не болтался. Я запоминал, задавал вопросы, уточнял, прикидывая в уме маршрут и возможные проблемы.

В конце атаман посмотрел на меня пристально.

— Справишься, Гриша? — спросил он негромко.

— С Божьей помощью справимся, — ответил я. — Тропа знакома, казаки пойдут справные. Главное, чтобы погода сильно не взбрыкнула.

— Погода — на то воля Господа нашего, — хмыкнул Строев. — А мы должны свою работу сделать. Ступай, готовься. Завтра, как только светать начнет, чтоб был здесь.

Я кивнул, поклонился и вышел на крыльцо.

Морозный воздух хлестнул по лицу, где-то за станицей протяжно заржал конь. Я поправил на плечевой портупее шашку, машинально проверил пояс.

Завтра утром снова предстоит непростой путь в горы.

Глава 6. Путь к схрону

Утро 9 декабря 1860 года выдалось морозным. Возле правления мы собрались всем отрядом еще до рассвета. Предстоял долгий и непростой путь, и откладывать этот поход в дальний ящик никак нельзя. Это прекрасно понимал Гаврила Трофимович, понимал это и я.

Было зябко, пар от дыхания людей и лошадей висел в воздухе легким туманом. Небо только-только начинало сереть.

У крыльца стоял урядник Урестов, закутавшись в теплый башлык. Егор Андреевич привычно поглаживал усы и окидывал нас внимательным взглядом, прикидывая что-то в уме.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу Яков Михалыч. Он тоже был одет в свою потертую шубную черкеску и теплый башлык. Чуть поодаль стоял Захар — тот самый следопыт, с которым мы летом выслеживали супостатов, крутящихся возле лавочника Кострова. Сухой, жилистый, смотрит исподлобья.

Артемий и здесь выделялся. Широкие плечи, лапы как у медведя, бурка словно на шкаф накинута. Конь под ним нервно перебирал ногами, чуя характер хозяина.

Семен Греков с Пашкой Легким держались рядом. Вспомнилось, как в Пятигорске их отправили за лавкой Лапидуса пригляд держать, но увы, тогда местные Горячеводские опростоволосились. Казаки молодые, но уже повидавшие достаточно, чтобы без толку языком не чесать. Семен, как всегда, серьезный; Пашка украдкой зевал, но глаза у него бегали, все вокруг отмечая. Все были в теплых башлыках, одеты по погоде.

Я стоял чуть в стороне, рядом со Звездочкой, поглаживал кобылу по шее. Шашка на поясе. Разгрузку свою все-таки натянул поверх полушубка и попробовал подвигаться в такой снаряге. Это, конечно, не в легкой черкеске прыгать, но выбора особо и не было. Рана, слава Богу, уже прошла и вовсе не тревожила.

А еще душу согревала палатка, которая была приторочена на Звездочке. Там же, в отряде Жирновского, их две было. Одна большая, а вторая поменьше, куда лучшей выделки. Вот маленькую я оставил себе, а просторную отдал атаману. Ее сейчас тоже с собой брали, а я вот надеюсь буду в своей греться на ночевке, и уже не на голой земле, продуваемый всеми ветрами, спать придется. Жалко, что не успел совсем о печке какой простенькой позаботиться, но что теперь сделаешь.

— Ну что, казаки, — атаман Строев вышел на крыльцо и остановился, опершись рукой о перила. — Готовы?

— Готовы, Гаврила Трофимыч, — ответил за всех Урестов.

— Смотри, Егор Андреевич, — кивнул атаман на меня, — Прохорова береги. Он нам живой и целый нужен. Следи за этим сорванцом пуще собственного носа, больно горазд он приключения на свою задницу находить. И не геройствуйте там особо, дело у вас важное, понимать должен.

— Ясно, — спокойно сказал урядник. — Все сделаем по уму.

Гаврила Трофимович перевел взгляд на меня:

— Дорогу помнишь?

— Помню, — кивнул я. — Будь спокоен, атаман, справимся.

Он коротко кивнул, будто чего-то для себя отметив.

— Ну и добре. Тогда не задерживаю. С Богом.

Мы перекрестились. Колонна тронулась в дорогу. Из труб тянулся дым, где-то хлопнула дверь, какая-то баба высунулась поглядеть на нас. Прибавили ходу. Мерзлая дорога вела нас к предгорьям.

Когда станица осталась за спиной, урядник подался ко мне ближе. Ехали мы впереди, чуть опережая остальных.

— Ну, Григорий Прохоров, рассказывай, — сказал он. — Опиши еще раз дорогу по памяти. Ты то там не так давно бывал. Вспоминай все еще один раз, да обстоятельно.

— Если по уму идти, — начал я, — сегодня к вечеру выходим к той самой балке, где Жирновский лагерь первый ставил. Это в паре верст от Боровской будет. Помните, я докладывал?

Урестов кивнул:

— Дальше?

— Дальше дорога хуже, — показал я рукой в сторону хребта. — Завтра с утра снимаемся, поднимаемся по тропе, которая вдоль той балки идет и сворачиваем в сторону гор. Там будет площадка над обрывом, подходящая для стоянки, вот на ней и переночевать можно. Потом еще один переход в сторону перевала, как раз до аула того должны добраться. Тропа там уже серьезно в горы забирать станет, и скорость передвижения снизится.

— Вот в узкой балке, уже когда от этого аула отойдем, как раз и будет то место, где отряд Жирновского на ночевку становился. Там скалы по бокам, от ветра более-менее защита имеется.

— Там тот схрон?

— Угу, там он и есть, — подтвердил я. — И еще, Егор Андреевич, надо придумать, как аул миновать станем. Потому как тогда пятерых абреков из него вместе с Жирновским местные отправляли. Не ведаю, сколько там сейчас воинов и как они отнесутся к проходу нашего отряда. Но что-то мне подсказывает, что с хлебом и солью нас встречать не станут. Плохо, что он стоит почти на нашей дороге.

— Мне два раза удавалось мимо него проскочить незамеченным, но думаю, что шансов провести тихо наш большой отряд немного. А тем паче в обратную сторону, когда на заводных лошадках груз нехилый навьючен будет.

— Да, — почесал бороду Урестов, — задачка.

— Ну, что гадать, Егор Андреевич, война план покажет, — улыбнулся я.

— Ай, — махнул рукой урядник, — ты гляди вперед никуда не лезь, а то атаман мне за тебя башку оторвет. Яков, — подозвал Урестов пластуна.

— Да, Егор Андреич, чего стряслось?

— Яков, башкой своей отвечаешь за этого казачонка. Без моего ведома чтобы никуда не совался, понял ли?

— Как не понять, Егор Андреевич. Только дело это шибко не простое, знаю уж.

— Вот и я о чем. Гляди в оба, Яков Михалыч, я свое слово сказал.

— Будет сделано.

Урестов хмыкнул в ответ. Отряд продолжал движение по дороге в сторону Боровской. Будем ли в станице на ночевку вставать, или разместимся лагерем в той самой балке, где липовые «инженеры» Жирновского стояли, пока было не ясно, да и разницы для меня особой не было.

До Боровской добрались без приключений. Дорога подмерзла, кони шли ровно, только иногда поскальзывались, пританцовывая при этом.

Станица показалась из-за пригорка — крыши, тонкий дымок из труб, лай собак.

Урестов поднял руку, подавая знак:

— Отряд в обход, — скомандовал он. — Яков, за старшего пока.

— Есть, — отозвался пластун.

Мы свернули немного в сторону, чтобы не вваливаться всей гурьбой в станицу. Сам урядник с парой казаков отъехал — поздороваться и бумагу от нашего атамана передать Ивану Ерофеевичу Мельнику. Да и принято вот так мимо без уведомления отрядом проходить.

Я смотрел, как они удаляются, и невольно подумал, что было бы неплохо к Ледновым заглянуть. Давно у людей не был. Да и в прошлый раз расставание в спешке случилось. А приняли он меня тогда очень душевно. Но оставлять отряд сейчас было бы нехорошо, да и времени в обрез.

Пока ждали возвращения урядника, добрались до той самой балки, где «инженеры» Жирновского когда-то костры ставили. Склоны неплохо прикрывают от ветра.

Слезли с коней и принялись за лагерь. Кто-то прикурил, кто-то молча оглядывал балку. Семен с Пашкой шептались, натягивая большую палатку.

Свою, малую, что от графа трофеем досталась, я быстро поставил: растяжки подрезал, колья подогнал.

— Удобно ты устроился, казачонок, — хмыкнул Артемий, глядя на мое временное убежище. — У нас в прежние времена в бурку завернешься — уже радость.

— Стареешь, Артем, — усмехнулся я. — Коли возможность есть, надо беречься. Успеем еще бока проморозить.

— И то верно.

Спать я, конечно, один не собирался. Со мной Яков, да еще пара казаков влезет. Кроме караульных выйдет, что весь отряд от ветра прикроем. В декабре — это дорого стоит.

Урестов вернулся быстро.

— Ну что, Егор Андреевич? — спросил я.

— Добре, — кивнул он. — Мельник привет передал. Сказал: коли обратно пойдете — заходите по-людски, а не окольной тропой. И на ночлег место сыщет. Он и сейчас звал, да я отказался.

Поутру, десятого декабря, снова тронулись. Больше всего меня беспокоил Хан. В хате он на жердочке грелся, а тут таких условий не будет. Еще дома я мучился: брать его или нет.

Оставить — это только в клетку загнать и запереть пришлось бы. Тогда он уже не боевой товарищ выходит, а и правда попугай. Привык я к этому пернатому. Как к другу привык.

В итоге нашли золотую середину. На луке седла я закрепил меховой «кокон» из овчины — клапан, тесемки. В пути он в нем и сидел.

Я сунул ему полоску сырого мяса.

— Завтра работать будешь, Хан? Не курорт, чай.

Раз в два часа по пути выпускал его на разведку. Он быстро делал облет окрестностей снова в кокон, отогреваться. И мясом подкармливал из запасов, куда же без этого.

Дорога стала хуже. Местами приходилось спешиваться и вести коней в поводу: камни скользкие, снег днем подтаял, ночью схватился коркой. Тропа сузилась и все чаще забирала в гору.

— Избаловал ты своего сокола, — буркнул Захар, глядя, как я кормлю Хана. — И как ты его приручил… ума не приложу.

Я только плечами пожал.

К вечеру выбрались на площадку над обрывом. Каменное плато: слева скалы, справа пропасть. Внизу белела полоса леса, припорошенного снегом.

— Здесь становимся, — решил Урестов. — Правы ты был, Гриша, тут место, подходящее для стоянки.

Поставили палатки, разместились. Егор Андреевич назначил смены караульных. Вечер вышел удивительно тихим. В общем котле булькала похлебка, казаки травили байки. Небо чистое, звезды яркие — ощущение будто рукой достать можно.

Я сидел у входа в палатку с кружкой горячего чаю. Хан грелся в коконе и только иногда высовывал голову — проверял, все ли на месте.

До аула оставался один переход. А там и до схрона недалеко.

“Завтра, похоже, будет весело”, — подумал я.

К вечеру следующего дня до аула оставалось всего ничего. Пара верст, не больше. Я узнал место: поворот, тропа уходила в обход скал. Скоро уже и дымом потянет.

— Егор Андреевич, — я тронул повод Звездочки, подавая знак. — Дальше аул. Совсем рядом.

Урестов поднял руку, отряд остановился. Кони переминались с ноги на ногу, фыркали.

— Яков, Захар, — коротко бросил урядник. — С нами. Остальные на месте. Без команды ни шагу.

Мы спешились, лошадей передали ближайшим казакам и пошли пешком, прижимаясь к скалам. Снег скрипел под ногами, ступать приходилось осторожно. Здесь его уже было куда больше. Легко можно поскользнуться и улететь.

Минут через двадцать вышли на уступ — аул лежал как на ладони. Сакли лепились к склону серыми кубиками. От крыш тянулись тонкие струйки дыма. Внизу лаяли собаки.

Я махнул рукой, показывая.

— Это он? — вполголоса спросил Урестов.

— Он, — так же тихо ответил я. — В прошлый раз обходил вон там, — показал дальше. — Козья тропка такая там имеется. По одному только и проскочить можно.

Яков прищурился, оглядывая склоны.

— Не больно радует дорожка, — буркнул он. — Коли по ней пойдем, наш караван приметить могут.

— И обратно по ней же, — сказал я.

От аула выдвинулись двое горцев верхом. За спинами у них виднелись ружья. Пошли как раз туда, куда и лежал наш путь.

— Не знаешь, много людей в ауле? — спросил Урестов.

— По домам судя… дворов тридцать-сорок, — прикинул я. — Воинов с оружием человек двадцать-тридцать точно есть. Может, больше, а если и гости есть... В прошлый раз их главный графу пятерку абреков выделил — умелые были воины. Не хуже тех варнаков, которых Жирновский с собой приволок.

Захар мотнул головой.

— Надо пробовать тихо пройти, Егор Андреич. Ежели выйдет, потом будет проще. Повоевать мы их, может, и сумеем, но это время, и не известно какие потери случиться могут.

— Прав, дядька Захар, — кивнул я. — Беда в другом: подмогу вызвать могут. А как быстро она придет мы знать не можем. Если три-четыре десятка абреков приедет, в горах воевать приученных, тогда будет тяжко.

— Так и я не горю желанием пострелять, — буркнул урядник и глянул на меня. — Но с отрядом по этой тропке пройти тихо… это дело непростое.

— Можно разделиться, — сказал я. — Малой группой уйти к схрону. Но и там не поймешь, чего ждать. Место хорошее: кто его знает, может уже чей отряд стоит. Тогда придется несладко. Не даром в прошлый раз то место выбрали для встречи и передачи груза непримиримым.

— Нет, — отрезал Урестов. — Делиться не будем. Большой ватагой, коли что, и отбиваться легче. Пойдем в сумерках. Коней поведем в поводу, цепочкой, по одному. А заметят — значит, придется воевать. Тебе, Гриша придется первому идти, дорогу показывать.

На том и порешили: идти до рассвета, в самую собачью вахту, когда аул спит крепче всего.

Мы вернулись к отряду по осыпающемуся склону. Казаки притихли, глядя на нас — по лицам пытаясь понять новости.

— Здесь и ночуем, — решил Урестов. — Смещаемся в сторону от тропы. Так, чтобы нас не приметили.

Съехали ниже, в неглубокую ложбинку. Скала с одной стороны прикрывает, с другой — редкие кусты да камни. С дороги нас уже не видать.

— Захар, Семен, — позвал урядник.

Оба сразу вышли.

— Встанете на наблюдение за аулом, — сказал Егор Андреич. — Коли увидите, чего — сразу ко мне.

— Понял, — коротко кивнул Захар.

Семен только губы поджал, поправил папаху. Они молча ушли наверх, растворяясь меж камней.

Мы занялись лагерем. Костер разводили аккуратно. Мелкие сухие веточки, щепа, полешки — с собой привезенные. Огонь низкий, прижатый к земле. Жар дает, дыма почти нет.

В котелке варился кулеш, и пах он так, что слюной подавиться можно было. В такую погоду без горячего варева далеко не уедешь — я это уже на своей шкуре понял.

Лошадей свели вместе, поближе к скале, где меньше продувает. Попонами накрыли. И скотина, будто с пониманием, прижалась друг к другу, жуя овес.

Хан сидел в меховом коконе, только изредка шевелился. Я сунул к нему руку, нащупал лапки — теплые. Не хватало еще обморозить своего разведчика.

Пока совсем не стемнело, разок отправил его вверх — глянуть окрестности. Вернулся быстро, нырнул обратно в кокон, нахохлился.

Повечеряли без лишних разговоров. Каждый думал о своем, и по лицам было видно — к завтрашнему переходу все относятся серьезно.

— Спать по очереди, — распорядился Урестов. — Отбой ранний, подъем тоже. До первого света выходить станем.

Я завалился в палатку не раздеваясь. Только сапоги ослабил. И почти сразу провалился в сон.

Казалось, только глаза закрыл — и уже кто-то трясет за плечо.

— Григорий, подъем, — шепнул Яков. — Пора.

Снаружи еще темно. В палатке тлела керосиновая лампа. Я глянул на часы и понял: поспать сегодня удалось вполне не дурно. На вахту меня в этом походе, по малолетству, не ставили.

Артемий снимал котлы с разогретой похлебкой и чаем с двух костров. Потом присыпал угли снежком — те зашипели и погасли.

Казаки двигались молча, в темноте. Пара масляных ламп света почти не давала. Проверяли подпруги, подтягивали ремни.

— Порядок такой, — негромко сказал Урестов, когда все собрались. — Впереди Гриша, за ним Яков. Дальше — по одному. Кони в поводу. Разговоры только шепотом. Лучше вовсе молчать.

Я кивнул, взял повод и повел Звездочку на тропу. Через пару верст начнется открытое место — его и нужно пройти незамеченными.

Хан сидел на седле тихо, в коконе. За мной вытянулся весь отряд — цепочкой.

Сначала слышался только скрип снега да редкий лязг железа о сбрую. Вскоре мы ступили на ту самую тропу, по которой предстояло обогнуть аул.

Оставалось надеяться, что горцы сейчас спят.

Я шел, считая шаги. Место это помнилось с прошлого раза: если где-то здесь сидит засада — попадем в огневой мешок. Но Захар с Семеном наблюдали за аулом до самой темноты и ничего подозрительного не приметили.

Где-то позади фыркнула лошадь. Яков шепнул что-то своей кобыле — та стихла.

Тропа завернула и уперлась в узкий каменный «коридор». Скалы сходились, сверху нависала глыба, будто потолок.

Тут у меня внутри что-то дернулось. Не мысль даже, а знакомая чуйка. Прямо засосало под ложечкой. Почувствовал, что опасность рядом.

Я поднял руку и придержал Звездочку. Она послушно встала, дернув слегка повод.

— Стой, — шепнул я.

Яков тут же замер за спиной. Цепочка из казаков позади тоже стала замедлятся и наконец остановилась.

— Что у тебя? — шепотом спросил Михалыч.

— Чую неладное впереди. Надо глянуть.

Я шагнул в сторону, насколько позволяла тропа, присел и вгляделся вперед.

Снег лежал неровно, тени плясали. Видимость была отвратительная. Но на каменной полке чуть выше тропы я заметил пятно. Не то тень, не то что-то другое.

— Видишь? — одними губами спросил я, чуть кивнув.

Яков пригнулся рядом, посмотрел туда же.

— Проверить надо. Кликни тихо Артемия — пусть за конями приглядит. А мы глянем, что там.

Так и сделали.

Мы двинулись вперед, пригнувшись. Сначала я ничего толком не разбирал. Глаза вроде привыкли к темноте, а все равно — один черт, почти ничего.

И вдруг пятно шевельнулось.

Когда до него осталось шагов десять, я различил линию плеч, слившихся с камнем, и тонкий блеск металла у лица.

Еще миг — и мой взгляд встретился со взглядом абрека, который сидел в секрете.

Хуже всего было то, что заметили мы друг друга одновременно.

Глава 7. Игра на опережение

Я смотрел на горца, он — на меня. Видать, его здесь поставили в секрет, а он то ли уснул, то ли ещё как проворонил подход нашего отряда. Мы, конечно, сторожились и лишних звуков не издавали, но всё равно — столько людей и лошадей абсолютно бесшумно по темноте идти не могут.

Мы оба замерли на миг. Я очнулся первым: все-таки ожидал чего-то подобного, когда шёл проверять сигнал, поданный моей чуйкой. Чуть качнул головой, будто споткнулся о камень, и рука нащупала на поясе кинжал.

Рука у горца дёрнулась к ружью, а я уже летел к нему. Крикнуть он не успел: я ударил его плечом в грудь, прижал к скале, ладонью закрыл рот и вжал лезвие в горло. Был я пониже его ростом, поэтому пришлось извернуться.

Он попытался раскрыть рот, я усилил нажим и прошипел:

— Тихо, если жить хочешь.

Молодой парень оказался понятливый, орать не стал. В этот момент рядом уже был Яков. Я показал ему жестом в сторону — там, в тени валунов метрах в пяти, темнел ещё один силуэт. Второй горец, видать, спал на какой-то шкуре, сверху накрывшись буркой.

— Второй, — одними губами сказал я.

Пластун кивнул, пригнулся и буквально растворился в камнях. Я придерживал абрека, жестами велел тому осесть на землю. Со стороны Якова глухо шмякнуло, раздался тихий вскрик. Через несколько секунд Михалыч подоспел мне на подмогу. Вместе мы шустро спеленали первого, вставили кляп. Потом проделали то же самое с его бессознательным напарником.

Самое простое было бы обоих тут же ликвидировать. И, если покопаться поглубже, найдётся не одна причина так поступить. Но коли есть возможность обойтись без лишней крови, лучше ей и воспользоваться. Здесь и сейчас эти двое нам ничего плохого не сделали. Так что, если проблем не доставят, останутся живы.

К тому же об их убийстве уже к утру стало бы известно в ауле. Ополчать на себя и без того недружелюбных жителей гор — сомнительное удовольствие. Поэтому решили пока просто забрать этих джигитов с собой. Искать их, конечно, будут, следы нашего отряда тоже, понятно, найдут. А дальше будем думать по обстановке, постараемся разойтись краями — а там как Бог даст.

Я ещё раз проверил узлы, поправил кляпы. Горец, что остался в сознании, уже отошёл от первого шока и зло косился на меня, но поделать ничего не мог.

— Живыми останетесь, если баловать не станете, — тихо сказал я им по-русски. — Нам ваша кровь ни к чему. Так что думай, джигит: мы не воевать сюда пришли.

Яков кивнул в сторону тропы:

— Ступай к своим, Гришка. Веди отряд.

Я осторожно выбрался на дорожку и трусцой побежал назад, в темноте ступая аккуратно, чтобы не навернуться.

Первым на тропе показался Артемий, державший под уздцы Звёздочку. Завидев меня, он вопросительно приподнял бровь.

— Всё тихо? — шепнул он.

— Тихо, — так же шёпотом ответил я. — Передай уряднику: двоих горцев в секрете взяли, с собой берём. Надо двух вьючных лошадок подвести. И двигаться вперёд уже можно, дальше, по всему видать, чисто.

— Добре, — ответил он, передавая мне уздечку.

— Давай, Артемий, — кивнул я. — Времени мало, поспешать надо.

Он исчез в темноте, а ко мне подвёл своего коня Греков. Я кивнул ему и тронулся. Колонна потянулась следом.

У места, где мы с Яковом оставили пленников, притормозили. Артемий подвёл двух вьючных. К нам подошёл урядник.

— Секрет у них тут был, — отрапортовал Яков Егору Андреевичу. — Кровь лить не стали, без дела ни к чему. Спеленали — и хватит. Коли шалить не вздумают, отпустим.

— Добре, — коротко бросил Урестов. — Проверьте вокруг. Соберите их тряпьё, чтобы завтра сперва думали, что сами ушли. Следов постарайтесь не оставлять, коль возможно.

Яков с Артемием молча взвалили первого горца на круп вьючной лошади. Тот попытался дёрнуться, но пластун ткнул его слегка в живот, доходчиво объяснив, что баловать тут невместно.

— Не дёргайся, джигит, — процедил он.

Второго уложили так же. Тот всё ещё в себя не пришёл — видать, Яков приложил его от души. Я ещё раз проверил верёвки, чтобы при тряске не слетели.

Пожитки собрали быстро: шкура, бурка, мешок с какой-то снедью. Всё добро приторочили к тем же лошадкам, туда же — два дульнозарядных карамультука и кинжалы, что были у абреков.

Захар, который подошёл поглядеть, одобрительно хмыкнул:

— Утром смена им сюда придёт, — сказал он. — Увидят, что никого нет, сперва решат: сбежали хлопцы. Глядишь, не сразу поймут, что скрали их.

— А нам каждый лишний час на руку, — подвёл итог Урестов. — Ладно, не засиживаемся. Вперёд, казаки. Тут, как ни крути, задерживаться надолго не стоит.

Он махнул рукой, подавая знак, и цепочка снова потянулась по узкой тропе.

Я шёл чуть впереди, рядом с Яковом, поглядывал на вьючных. Два горца, видать, уже смирились со своей участью и не дёргались. Да и куда им — связали мы крепко.

Тропа то взбиралась вверх, то уходила в сторону, петляя между скал. По моим прикидкам, до той самой балки оставалось верст пятнадцать. Если без задержек — часов через пять должны выйти к схрону. Я дождался, пока Урестов подтянется ближе, и повернул к нему Звёздочку боком.

— Егор Андреич, — негромко сказал я. — Если всё по плану пойдёт, к обеду уже на месте будем. Там, где я с графом и горцами повоевать успел и схрон оставил.

Он кивнул, глядя вперёд поверх голов.

— Добре, — пробормотал. — На месте сладить всё быстро надо, груз забрать — и назад. По-хорошему, следующей ночью снова мимо аула проскочить.

— Верно, Егор Андреич, — ответил я. — Внимания горцев нам теперь всё равно не избежать, пропажу заметят, настороже будут. Вопрос только, чем это внимание обернётся. Чем меньше времени у них будет понять и сориентироваться, тем нам лучше.

Урестов с минуту помолчал, переваривая сказанное, потом коротко кивнул:

— Ладно. Идём, как сказал. Забираем хабар из схрона — и сразу назад. А там уже по обстановке.

Я вернулся в строй, ближе к Якову. Тот вопросительно поднял бровь.

— К обеду у схрона будем, — тихо сказал я. — Грузимся и сразу назад, на отдых времени не будет.

Яков хмыкнул в усы и поправил портупею.

Чуть позже я приоткрыл меховой кокон и глянул на Хана. Сапсан встряхнулся, щёлкнул клювом.

— Ну что, дружище, — прошептал я, приглаживая перья на груди. — Разведка нужна. Глянь, нет ли там впереди чего. Коли заметишь что-то необычное — знак подай.

В этот раз я не собирался входить в режим полёта. С Ханом мы уже неплохо друг друга понимали. Если на его пути встретится опасность, он предупредит, и тогда уже можно будет «глянуть». А вот уходить «в себя» надолго, когда идёшь в конном строю, — идея так себе.

Я выпустил его в небо, образами дал установку. Хан взмыл, сделал над нами небольшой круг и ушёл дальше по тропе, быстро растворившись в сером утреннем небе. А мы продолжали движение.

Минут через десять сокол вернулся, сел на седло, юркнул обратно в кокон и недвусмысленно клюнул меня в перчатку, требуя мясо.

Я вытащил из сундука кусок, протянул ему. Никакого напряжения от него в этот раз не шло. Значит, впереди пока чисто. По крайней мере, хотелось в это верить.

Как и планировали, ещё до обеда мы вышли в ту самую балку, где в прошлый раз всё завертелось. Скалы по бокам подступали близко, наверху — удобные полки, будто специально для наблюдателей, хоть сейчас ставь. Внизу тогда стояли палатки, горели костры, пахло дымом.

Теперь от того дня почти ничего не осталось. Разве что круги от костров угадывались невооружённым глазом. А вот всё барахло, что тогда вокруг валялось, исчезло. Кое-где под снегом виднелись обрывки одежды — и, пожалуй, всё.

— Порядок навели, — пробормотал я себе под нос. — Видать, те самые горцы всё подчистили, что на встречу с Жирновским спешили.

Отряд втянулся в балку. Я повернулся к Урестову и кивнул: мы на месте. Кто-то уже слезал с коней, кто-то оглядывал склоны, прикидывая, куда удобней часовых ставить. Мне нужно было одно — добраться до той самой скалы и сделать вид, что я ее просто осматриваю. А самому — открыть схрон так, чтобы сундук не засветить.

— Яков, я сейчас, — окликнул я пластуна и повел Звездочку к знакомому уступу.

Он только махнул рукой: вижу, мол. Сам направился к уряднику, который уже распоряжался охранением и готовкой обеда. Времени у нас в обрез, но горячим подкрепиться нужно — не май месяц, чай. Любую подходящую передышку грех не использовать, чтобы горяченьким брюхо набить. А то еще в бой, а мы, не жравши, как Михалыч любит шутить.

Я спешился и вошел в тень от скалы, к той самой стене, где в прошлый раз сделал схрон с помощью сундука. Провел пальцами по шероховатому камню — следы своей недавней работы нашел почти сразу. На всякий случай оглянулся через плечо — мало ли.

Никто особо за мной не следил. Казаки обихаживали и кормили лошадей, двое уже выдвинулись вперед по тропе — Урестов, видать, велел наблюдение поставить. А про меня будто забыли. Или доверяли, или просто не до меня сейчас. И то и другое было мне только на руку.

«Ладно, погнали.»

Я положил ладонь на каменную глыбу. Пару ударов сердца — и довольно здоровая каменюка переместилась в мое хранилище. Место под нее я там заранее оставил, еще дома прикинул объем «крышки» и вес.

Перед глазами открылась ниша, в которой были плотно уложены седла, сбруя и переметные сумы. Насколько помню, я тогда поснимал их с двадцати шести лошадок. Оружие и огненные припасы лежали в ящиках дальше, но из-под седел их сейчас толком не разглядишь. Я выдохнул. Все-таки опаска, что кто-то успел вычистить мой тайник, была, пусть и небольшая.

Я отступил на шаг, мысленно потянулся к сундуку и к глыбе, но возвращать камень на место не стал — «уронил» его вниз, на камни. Попробовал сделать это по-хитрому, с ускорением. Получилось или нет, толком не понял, но от удара о камни приличный кусок откололся. Звук был такой, что у меня на миг уши заложило.

— Вот черт, — выдохнул я, больше для вида, чем от испуга.

Сразу послышались быстрые шаги, ругань.

— Гришка, что у тебя там? — заглянул ко мне Яков.

Я сделал вид, что отряхиваю пыль с черкески, и кивнул на обломок.

— Да вот, Яков Михалыч, — спокойно ответил я. — Схрон проверял, да крышка отпала, ну и поломалась. Она тут на хитром штыре держалась, ее в прошлый раз двое варнаков графа устанавливали под моим присмотром, кое-как сдюжили.

— Под присмотром, говоришь? — Михалыч недоуменно смотрел то на огромный камень с отколовшимся куском, то на меня.

— Ну не только под моим, Яков Михалыч. На них еще Олег с Анисимом смотрели.

— Что за Олег и Анисим? — уже совсем ничего не понимая, начал заводиться пластун. — Черт тебя дери, Гриша, ты же баял, что один был.

— А, забыл познакомить! Во, гляди и знакомься, Яков Михалыч. Это Олег, — я вытащил из нагрудной кобуры револьвер «Ремингтон», — а это Анисим, — из кобуры на поясе плавно вышел револьвер Готлякова.

— Тьфу на тебя! — ругнулся Яков и заржал, как конь.

— Пошутили — и будет, грузиться надо, Яков Михалыч. Я за урядником, а ты, если не в тягость, начинай седла вытаскивать, вона сюда сваливай пока. Первым делом все равно винтовки вязать станем.

— Добре, беги давай, шутник!

Я сделал несколько шагов и почти сразу наткнулся на урядника. Тот как раз осматривался, тоже двигаясь в сторону непонятного грохота.

— Схрон там, — кивнул я в сторону. — Все на месте, Егор Андреич. Седла, переметные сумы, ящики с винтовками и припасом. Можно вытаскивать и вязать начинать.

Урестов только раз губами шевельнул, потом резко махнул рукой:

— Казаки, живо в цепочку! — скомандовал он. — От схрона — сюда, на вот эту площадку передавайте. Да глядите: не швырять, не ронять!

Через пару минут работа уже кипела. Я снова юркнул к схрону, принял из рук Якова первое седло и тут же вложил его в протянутые руки Артемия. Дело спорилось. Следом пошли переметные сумы, еще седла, лошадиная сбруя. Потом добрались до ящиков.

— Отойди, Гриша, они видать тяжелые, надорвешься еще, — сказал мне Артемий, мягко отодвигая в сторону.

Ну а я что? Я ничего. И правда, зачем надрываться, когда тут столько крепких лбов подобралось, как на подбор.

Наконец последний ящик с припасами к винтовкам вытащили.

— И сколько тут таких? — спросил меня урядник, вертя в руках новенький «Энфилд».

— Так три десятка без малого будет, — ответил я. — Ну и припас в остальных ящиках: капсюли, пули, бумажные патроны. Глядите, Егор Андреич, как все добротно упаковано. В этом ящике штыки, тут амуниция сложена. Здесь вроде свинец в чушках, да пара бочонков с порохом. Может, еще чего — у меня тогда времени особо перебирать всё это добро не было.

— Добре, казак. Артемий, Ефрем, командуйте, навьючивайте весь этот хабар на лошадок. Быстро поснедаем горячего — вона уже готово, кажись.

Работа закипела вновь. Все прекрасно понимали, насколько важно провернуть всё быстрее. Горцев, кстати, сразу сняли, напоили, сейчас собирались горячим накормить. Правда, посадили так, чтобы они не видели процесс погрузки и не сразу поняли, зачем мы таким кагалом в их пенаты приперлись. Хотя, думаю, при любой конспирации догадаются. Нишу в скале поди быстро найдут — ее мы уже не заделаем, да и надобности особой нет.

Урестов стоял, осматривая седло, лежащее на земле.

— Ну, Гриша, — протянул он. — И где тот табун, с которого ты столько добрых седел поснимал?

Я усмехнулся:

— Убег, Егор Андреич, как пить дать убег. А куда я, по-вашему, с ним? Это нас сейчас поболе, а тогда я один был. Вот и представьте: я двадцать шесть коней цугом веду по той тропе, да еще мимо аула проскользнуть пробую. Далеко бы я ушел?

Урядник молча посмотрел на меня, хмыкнул, мотнул головой.

— М-да… — выдохнул он. — С тобой, Прохоров, не соскучишься. А то, что седла да сбрую снял, — это ты молодец.

— А чего скучать, Егор Андреич? — развел я руками. — Один раз живем, как-никак.

На это он только махнул ладонью и улыбнулся.

— Ладно, балагур, — сказал уже обычным голосом. — Теперь главное — все это вывезти, да пошустрее. Бросать здесь ничего не станем.

— Само собой, — кивнул я. — Грех добру пропадать.

Урестов шагнул к куче седел, потом к ящикам, быстро прикинул:

— Так… Артемий, ящики приторочили уже? Глядите: ежели седла все не поместятся на вьючных, часть на верховых распределим между казаками.

— Понял, — отозвался здоровяк. — Разберемся, кажись, все распихать удается.

Пока все занимались делом, я подошел к Звездочке, открыл меховой кокон.

— Ну, братец, твой выход, — сказал я хану. — Разведать надо в обе стороны тропы. Если чего — сигнал давай.

Через несколько секунд Хан махнул крыльями и улетел проверять окрестности на предмет возможной опасности. Работа спорилась, все были при деле. Кто-то ругался сквозь зубы, подтягивая ремни, кто-то придерживал груз, чтобы не съехал. Я тоже взялся за дело: помог поднять ящик на круп, придержал, пока Семен Греков затягивал веревку.

— Туже, — сказал ему Паша. — Дорога тряская будет, надобно, чтоб не съехало.

Сема фыркнул, но ремень дернул еще раз.

Постепенно площадка пустела. Нагрузили наш транспорт знатно, но, кажись, грамотно. Я оглядел балку. От бывшего схрона теперь не осталось ничего, если не знать, куда глядеть. Ну и следы пребывания такого количества людей и лошадей никуда не денешь. Но, думаю, как только пойдет снег, их уже не разберешь.

Урестов окинул взглядом отряд, кивнул сам себе:

— Ну что, казаки, — сказал он. — Отдыхать некогда. Сейчас немного перекусим горячим — и в обратный путь. Нам еще с этим хабаром мимо аула прошмыгнуть надобно.

Поесть успели наспех. Кулеш проглотили, почти не пережевывая: горячая пища сейчас была как-никак кстати. Пленных тоже не обделили. Посадили их чуть в стороне, спинами к скале, чтобы погрузки не видели. Миски с кашей подали, кружки с горячим чаем.

Сначала смотрели волками, но голод не тетка — зашевелились, принялись ложками махать.

— Ешьте, джигиты, — сказал я негромко. — Живыми останетесь, коли с головой дружбу водите.

Один зыркнул зло, второй перевел взгляд на миску и только буркнул что-то себе под нос. Но кашу доели оба до дна.

— Пора, — сказал Урестов. — По коням, казаки! — он сам лихо вскочил на своего жеребца. — Шагом!

***

Отряд двинулся в сторону аула. Тропа снова вилась меж камней, то выползая на открытое место, то ныряя под отвесные стены.

Двух связанных горцев усадили на вьючных. Места им, честно говоря, едва хватило: лошади и так были забиты седлами, сумами и ящиками. Пришлось поизголяться, чтобы и пленников пристроить, и хабар не бросать.

— Егор Андреич! — подъехал я к уряднику.

— Чего тебе, Гриша? — чуть обернувшись, спросил он.

— Я тут подумал, — начал я. — А что, если этих наших пленных мы перед самым аулом отпустим? Пускай сами домой возвращаются. И пожитки их вернем. Скажем, что крови нам не надобно.

Он наконец повернулся ко мне целиком, прищурился:

— Это ты к чему клонишь?

— А к тому, — ответил я, — что пущай своих предупредят. Коли биться захотят — мы не против, сами знаете. А если головой подумают да пропустят нас, то, глядишь, все живы останутся. И с их, и с нашей стороны.

Урядник немного помолчал, переваривая сказанное.

— Да, Гриша, затейник ты, конечно, — наконец сказал он. — Но что-то в этом есть.

Я кивнул и добавил:

— Тут вот еще какое дело. Они ведь сейчас опаску имеют, может, и сами толком не знают, откуда. Двое воинов пропало — значит, глядеть в оба будут. Попробуем тайком пройти — почти наверняка бой завяжется. А так есть шанс, что своих послушают да башкой думать станут.

Урестов хмыкнул:

— Добре, — коротко сказал он. — Сделаем, по-твоему.

До аула, по моим прикидкам, оставалось версты три, не больше. Я еще раз сверился с местностью, с тем, как тропа закручивалась, и выпустил Хана в очередной раз.

— Ну давай, Хан, твой выход, — пробормотал я, открывая кокон.

Вскоре от сокола пришел сигнал. Я прямо на ходу навалился на шею Звездочки и прикрыл глаза. Подо мной показались серые сакли, дым из труб.

Суета была налицо. В трех местах, на пригорках вокруг селения, стояли по двое всадников. Они вертели головами, озираясь по сторонам.

«Ну, всполошились все-таки черти, — подумал я, открывая глаза. — Похоже, ждут гостей и сейчас на стороже. Да и так это было ясно».

Говорить уряднику, что я все вижу, как на ладони через своего сокола, я не собирался. Да и нового эта информация ему не дала бы. Просто действуем по плану.

По его приказу двоих горцев стянули с вьючных. Сняли путы с рук и ног, и те принялись растирать затекшие конечности.

Их оружие, которое лежало отдельно, развязали, вернули и кинжалы, и ружья, а также шкуры, бурки, мешок со снедью, даже мелочь всякую. Правда, перед этим Яков с Захаром аккуратно вытряхнули пороховницы, да и с ружьями чуток поколдовали — починить смогут, но не прямо сейчас.

— Слушайте сюда, джигиты, — сказал Урестов, глядя им прямо в глаза. — Мы вас живыми отпускаем. Все ваше вам возвращаем в целости. Коли своим передадите верно, то и опосля кровь никому проливать не придется.

Один из горцев по-русски понимал сносно. Он внимательно слушал, пальцами теребя ремень, потом пересказал все по-своему напарнику. Тот кивал, хмурился и косился на наш вооруженный отряд.

— Скажете своим, — продолжил урядник. — Мы через вашу землю домой идем. Драки не ищем. Но и к бою готовы. Так что решать вашим старейшинам. Даст Бог — миром разойдемся.

Горец, понимавший по-русски, лишь кивнул. И они, быстрым шагом, двинулись пешком в сторону аула. Отряд потянулся следом, в отдалении, шагов на двести-триста.

Когда до того узкого места, где мы ночью взяли горцев, осталось шагов пятьсот, Хан поднялся в воздух. Я ждал от него сигнала, чтобы перейти в режим полета.

Наш отряд уже подбирался к выходу из узкого горлышка и неспешно выходил на открытую местность. Здесь была приличная поляна: именно на ней я в тот раз встречался с Жирновской и местной администрацией. Использовать рельеф для засады прямо сейчас горцам было не с руки — не так уж много укрытий, из-за которых можно вести огонь. Если биться, то только лицом к лицу.

Двое бывших пленников практически перешли на бег в сторону аула. Дальше все зависело от того, насколько их словам поверят.

— Внимание, казаки! — громко сказал Урестов. — Строй держать, без моей команды оружие не оголять!

Я на короткое время нырнул в полет. Хан забрал выше, и оттуда было видно, как в ауле начинают седлать лошадей. И уже скоро из него стали выезжать всадники. Я начал считать машинально: раз, два, пять, десять… двадцать… больше двадцати.

Пока досчитал, уже стало ясно: не меньше трех десятков вооруженных джигитов спешат нам навстречу. И это только те, кого видно. В ауле продолжалась суета, и кто его знает, сколько еще горцев смогут поставить под ружье.

Я вынырнул из полета и увидел, как на пригорке один из наблюдателей машет руками, подавая сигналы всадникам у аула. Те перестроились, собравшись в подобие строя, и явно начали набирать ход в нашу сторону.

Двое горцев, которых мы отпустили, уже почти домчались до них. Они рванули навстречу всадникам, размахивая руками, что-то торопливо выкрикивая.

— Отряд, стой! — скомандовал Урестов.

Мы остановились на открытом месте. Скалы тут отходили в стороны, давая возможность развернуться. Вьючных лошадей завели за спины.

— В линию становись! — коротко бросил урядник.

В наших рядах началось упорядоченное движение, отработанное годами. Оружие пока оставалось в ножнах, в кобурах, на ремнях. Но напряжение росло с каждой секундой.

Я встал в линии чуть левее от Урестова, рядом с Яковом. Почувствовал, как Звездочка подо мной напряглась, готовая в любую секунду сорваться по команде. Я погладил ее по шее, успокаивая.

Хан сел на седло рядом с коконом, тоже, видать, чуя близкую драку.

Ветер донес до нас отрывистые крики, звон металла, топот множества копыт. Горская конница развернулась в полукруг, готовясь охватить нас по фронту.

Оставалось не более двухсот шагов…