Казачий повар. Том 1

Глава 1

Я спокойно раскладывал по тарелкам толчёнку, одновременно болтая со Светкой. Эта круглолицая буряточка недавно окончила кулинарный техникум и пришла работать к нам в школу. Девчонка веселая, шебутная и ужасно шумная. Характером напоминала мою внучку, которую я, правда, не видел уже года три. Как в университет питерский поступила, так домой уже и не приезжала.

Сам я поваром в школу пошёл не потому, что по детворе соскучился. Хотя и это тоже. Просто пенсии нам с Танюхой, женой моей, уже перестало хватать. Лекарства сжирали большую часть, а тут ещё индексация... Просить у детей денег в жизни бы не стал, да и Танюха бы уважать перестала. Максимум, на что сподобился — попросил зятька подсуетиться. И тот мне сразу это местечко и нашёл. Толковый парень.

— Павел Валтасарыч! — перестав щебетать, вдруг насторожилась Светка. Вообще-то я Владимирович, просто молодёжь шутить любит.

Я посмотрел на девчонку, убрал с плиты здоровенный чайник. Когда вода перестала кипеть, тоже услышал странные звуки. А потом принюхался и сообразил — горим!

— А чего сигнализация молчит? — удивилась Светка, но я уже выбирался из кухни в общую столовую. Детей там было много, целый класс. По их удивленным сморщенным лицам понятно — ученики сами ни черта не понимают. Светка выбежала следом за мной.

— Где горит?! — крикнул я, оглядывая детвору.

Начальные классы, второй, если не ошибаюсь. Всех по лицам и не вспомню, но кто у них классная догадался. Ольга Борисовна, примерно моего возраста женщина. Детишки что-то загалдели, но бестолково, ничего не разобрать.

Столовая у нас располагалась в самом центре первого этажа — то есть окон наружу не имелось, но добежать до запасного выхода было не сложно. Если, конечно, он сейчас не заперт. Я выглянул в коридор — там уже было полно народа, стремившегося в сторону выхода. Учителя старались руководить движением, чтобы не возникло давки или паники.

Откуда-то сверху доносился нешуточный треск, но самого огня я пока не видел. Если на первом этаже дыма нет, значит горит на втором — сообразил я. А дым поднимается выше.

Вернувшись к малышне в столовой, я спросил:

— Где Ольга Борисовна?

Дети наперебой загомонили, что их повели на обед, а потом ушли по делам. Я мог только выругаться себе под нос и скомандовать детворе взяться за руки. Светку поставил в хвосте цепочки, и мы повели детей к ближайшему запасному выходу.

— Скорей, скорей! Молодцы какие, не ревём, всё хорошо будет! — подбадривал я детвору.

На наше счастье, эвакуационный выход был не заперт. Мы вывели детей на спортивную площадку, к ним сразу же подбежала пара учителей. Правда, Ольги Борисовны среди них не было.

— Где классуха? — тихо, чтобы не слышали дети, зарычал я на ухо физруку. Тот, плотный лысый мужик, поглядел на меня с какой-то глухой печалью и ответил:

— Со школы не выходила, отец.

— У вас весь класс в сборе? — спросил я у детворы. Те отрицательно замотали головами.

— Димки и Лерки нету, — ответила одна из второклашек пугающе взрослым голосом. — Они на обеды не ходят.

— У них диабет, — пояснила другая девочка.

Мы с физруком переглянулись. Неужели Ольга Борисовна побежала за оставшимися двумя учениками, оставив всех остальных в столовой? Но начальные классы всегда «селят» на первом этаже, как раз на случай эвакуации. Они должны уже быть здесь.

— Какой у вас кабинет?

— Сто второй. Но они не там, наверное…

— А где?

— В художественной мастерской. Это на третьем этаже… Триста пятый… На время обеда они обычно туда ходят…

— Вернее, их Ольга Борисовна туда отводит, — поправил какой-то мальчик, — и закрывает на ключ, чтоб не шлялись сами по школе без дела.

Я всё-таки не удержался и выругался при детях вслух. Так вот почему учительница отдала приоритет этим двоим детям вместо целого класса — оказывается, они у нее под замком сидели!

Из окон второго и особенно третьего этажей уже вовсю валил черный густой дым. Светка, бледная как смерть, смотрела на меня.

— Вы ж не пойдете, Павел Валтасарыч?

— А ты разве здесь где-то пожарных видишь? — уже срываясь с места, бросил я напоследок.

— Отец, да куда ж тебе?! — попытался было остановить меня физрук, но я уже бежал. Насколько ноги позволяли, конечно. В конце концов, жизнь я прожил хорошую. Лишь бы Танюха нормально свой век дожила. Но она у меня, несмотря на возраст, красавица. Даст Бог, найдёт ещё кого, старость скрасить.

Я влетел в здание школы, почти вбежал по лестнице на второй этаж. Подняться на третий этаж так же быстро не получилось. Здесь дым был уже слишком густым и мешал дышать. Заскочил в туалет близ лестницы — сорвал с себя рубашку, намочил ткань и натянул на голову, прикрывая лицо. На некоторое время это поможет защититься от жара и дыма. Бегом вернулся на лестницу и кое-как добрался до верхнего, третьего этажа. Побежав по задымленному коридору, чуть не получил по голове длинным светодиодным светильником. Здоровенная дура оторвалась от потолка и свалилась прямо на меня! Я успел машинально отклониться, потому задело лишь вскользь.

Стараясь дышать как можно реже и осторожнее, направился в сторону триста пятого кабинета — художественной мастерской. Уже рядом с ним обнаружил на полу лежащую старушку. Ольга Борисовна всего несколько метров не дошла до своих учеников.

Я перевернул её на спину, проверил пульс. Оказывать первую помощь было уже поздно. Выругавшись снова, я взял из руки учительницы связку ключей. Искать нужный не пришлось — он уже был отделен от прочих.

Выпрямившись, шагнул вперед, ключом открыл дверь кабинета.

Дима и Лера нерешительно топтались напротив окна. Бледные, испуганные, но, что удивительно, не заплаканные. К счастью, мальчик додумался взять стул и разбить оконное стекло. Это позволило детям получить больше свежего воздуха и не задохнуться. Однако проделать отверстие достаточное, чтобы выбраться наружу, Дима не сумел. Не хватило не то силы, не то решительности.

— Окно не хотело нормально открываться… — виновато пролепетал мальчик, заметив меня. Я просто ошалел от того, что в этот миг ребенок думал не о смертельной опасности, а о том, чтоб его не отругали за разбитое окно.

Я быстро выглянул наружу. Да, как и думал, прыгать — не вариант. Как назло, именно с этой стороны здания навалено какой-то арматуры и железного мусора. Говорили же не раз Санычу, чтоб все это в подсобку снёс, а у него не вмещалось, видите ли.

— Замотайте одеждой лица! — приказал я детям. Хотя просто побежать с ними моим прежним маршрутом, по коридору и лестницам, тоже не вариант. Не успеем. Остаются окна в коридоре, они выходят ну другую сторону.

Мы выскочили в коридор. Я боялся, что дети сейчас заметят покойную учительницу и еще больше испугаются, но пелена дыма стелилась уже настолько густо, что ничего не было видно дальше вытянутой руки. Я метнулся к окну, рванул. Повезло — рама открылась сразу, выбивать стекла не пришлось.

— Эй! — закричал я. — Детей поймать сможете?

Внизу по-прежнему не было ни одной пожарной машины. Но физрук уже натаскал спортивных матов, и ожидал под окнами вместе с парой других учителей.

— Давай, отец! — крикнул он. Я повернулся к детворе.

— Не бойтесь ничего, — ободряюще улыбнулся малышне.

Вытащил сперва Леру. Девочка как пушинка приземлилась точно в центр груды матов. Через пару секунд её уже уводила в сторону Светка. Лера двигалась нормально, не кривясь и не прихрамывая. Хотя чего удивляться, это я старик, а для ребенка прыжок с третьего этажа на груду матов вообще не проблема. Следом помог спрыгнуть и Димке. С ним тоже проблем не возникло.

— Теперь вы, Павел Валтасарыч! — прокричала снизу Светка. — Прыгайте!

Я-то так и хотел. Но на всякий случай, решил проверить, вдруг ошибся. Вдруг Ольга Борисовна ещё жива. Ведь с таким сомнением дальше жить не смогу. Как потом на себя в зеркало смотреть, если не удостоверился и бросил живого человека в пожаре.

В этот миг потолок коридора и обвалился. Я лишь успел подумать, что жизнь прожил достойно. Так, что и жалеть особенно не о чем. А потом свет померк и всё закончилось…

Хотя нет, не сразу закончилось. Угасающее сознание еще успело уловить Светкин голос:

— Павел Валтасарыч… Вы не бойтесь, главное. Я дам вам кое-что в дорогу…

Предсмертная слуховая галлюцинация…

— Когда снова готовить будете, вы меня вспоминайте… В добрый путь, Павел Валтасарыч…

***

Я сидел на завалинке, спиной опираясь о стену деревенской хаты. Голова не болела, но солнечный свет нестерпимо резал глаза. С трудом смог разлепить слезящиеся веки. Щурясь, огляделся вокруг, пытаясь разобраться, где я и что вообще происходит.

Передо мной раскинулся большой двор, с огородом и амбаром. Все такое старинное, похоже на какой-то музейный комплекс под открытым небом. Двор был огорожен высоким деревянным забором, ворота которого располагались прямо напротив меня. За открытыми настежь воротами виднелась то ли улица, то ли площадь. И там уже начинал собираться народ. Все тоже ряженые — видимо, сотрудники музея или какие-то реконструкторы.

Никто на меня не пялился, уже хорошо. Однако повернул голову вправо — и наткнулся взглядом на топтавшегося неподалеку мальчишку в болотного цвета шароварах и зипуне. Похожий зипун я в последний раз видел в деревне у деда — это такой кафтан без воротника, сделанный из сукна. На голове у мальчишки красовалась фуражка, правда, на пару размеров большая, чем следовало. На вид парню было лет двенадцать-тринадцать.

— Слушай, — обратился я к мальчишке, потянув его за рукав зипуна.

— О, старшой! — обрадовался тот, поворачиваясь ко мне. Он с улыбкой снял с головы фуражку и водрузил на меня. — А я думал, что ты уснул.

— Да, малец, что-то я закемарил… — подыграл я юному реконструктору.

Затем поднялся на ноги и оглядел себя. На мне были вправленные в сапоги шаровары, того же цвета, что и на мальчишке. Рубаха и расстегнутый темно-зеленый кафтан. А ещё, на поясе висели ножны, а в ножнах пряталась настоящая казацкая шашка.

Но всё это мелочь по сравнению с главным — тело мое было молодым, крепким и жилистым! На секунду я опешил, но потом взял себя в руки. Это же прекрасно! Если вместо небытия или мрачного загробного мира меня ждет перерождение в другом теле, да еще и с сохранением предыдущей памяти… Что может быть лучше? И это не классическое переселение душ, как в буддизме, ведь я не новорожденный. Уместнее вспомнить о попаданцах из фантастических романов. Никогда всерьез к такому не относился, но судьба только что доказала, что я был не прав. Ну что ж, попаданец так попаданец. Вот только, куда именно? Пора разобраться…

И раз все вокруг реальное, то и деревенька эта вполне возможно, что настоящая, а никакая не реконструкция. Становится все интереснее да интереснее…

Продолжив себя осматривать, я обнаружил вторые ножны — поменьше. Выполнены они были в форме небольшой трубки, и прятался в них прямой нож без гарды, на азиатский манер.

— Ты что, брательник, забыл, как твоя хутага выглядит? — наблюдая за моим странным поведением, рассмеялся мальчишка.

— Хутага… — вспомнил я название бурятского ножа, который держал в руках.

Голова заработала быстрее. По целому ряду деталей ясно, что вокруг казаки. Гор на горизонте не видно, небо низкое и тяжелое, в руке бурятский клинок. Всё говорит о том, что нахожусь я, скорее всего, где-то в Забайкалье. Но в каком времени? Очевидно ведь, что на дворе не двадцать первый век…

— Слышь, малой, напомни-ка, какой нынче год? — небрежно поинтересовался я, стараясь говорить в старинной манере. Получалось без труда, словно кто-то подсказывал.

Мальчик посмотрел на меня с подозрением, почесался. Но ответить всё ж таки соизволил:

— С утра покамест был 1854-й от Рождества Христова… А что?

— Да так, ничего. Проверял тебя… — неумело схитрил я и, дабы не усугублять неловкую ситуацию, сменил тему:

— А дома есть кто? — махнул я рукой в сторону хаты.

— Ну мамка и сёстры, — пожал плечами мальчишка. — Ты оглоушенный какой-то. Неужто жеребьёвки испугался?

— Казак ничего не боится, — усмехнулся я и машинально погладил усы. В прошлой жизни всегда гладко брился, а тут, смотри-ка, усы. Стало ещё веселее.

А малец, судя по всему, мой младший брат. Подумал об этом — и в голове тут же всплыло имя. Пашка. Тёзки мы с ним что ли? Впрочем, я пока не знаю, как меня самого зовут в новой реальности. Но сам факт, что мне достались предыдущие воспоминания молодого казака, уже радует. Одна память хорошо, а две лучше. Главное, чтоб между собой не конфликтовали. Так что, несмотря на юный возраст «чуть за двадцать», я сейчас почувствовал себя еще умнее, чем был раньше.

Поправив на умной голове фуражку, дружески похлопал младшего брата по плечу.

— Пошли, что ли, Пашка? — и направился к распахнутым воротам.

Мы вышли на широкую не то улицу, не то площадь, где уже собирался народ.

Меня встретили кивками и улыбками. Двое молодых казаков примерно моего возраста приблизились и протянули руки. Отвечая на рукопожатие, я вспомнил, что оба были моими друзьями детства. Высокого брюнета звали Степан, а коренастого крепыша Федором.

Мы вместе прошли если не огонь и воду, то наказание нагайкой и кровавые драки за одну девчонку. В конце концов девчонка та досталась Степану. Всего год назад они сыграли свадьбу. Но к тому времени никаких обид и претензий у нас в Федором на сей счет давно уже не осталось. Теперь мы были одной «командой». Троица закадычных друзей — каланча Стёпа, боевая тумбочка Федя и вроде бы во всем обычный я.

— Ну что, Дмитрий, вместе служить будем? — с довольной усмешкой спросил Степан.

— Получается так, — улыбнулся я в ответ, хотя до конца еще не понимал, о чем речь.

Только в этот миг я «вспомнил» свое новое имя — Дмитрий. Значит, не тезки мы все-таки с младшим брательником. Хм… И все ж таки память молодого казака работает не идеально, рано я обрадовался. Не исключено, что иногда придется поднапрячься, чтобы выудить полезную информацию из закоулков моего нового мозга.

В левом ухе Степана красовалась маленькая серебряная серёжка. Это означало, что Стёпа был единственным сыном в семье. У нас с Фёдором серёг не было.

Оглядел собирающийся народ. Кто-то уже вынес большой деревянный стол, за который уселся писарь. Перед ним лежала большая амбарная книга, стояли писчие принадлежности. А ещё коробочка с не слишком аккуратно порванными картонками.

— Пойдемте, чего тянуть, — предложил Федя. Мы со Стёпой согласно кивнули и все вместе пошли к столу. Но только для того, чтобы нос к носу столкнуться с другой компанией молодых казаков. Было их тоже трое, вот только вели себя они слишком нескромно и вызывающе. Больше всех мне не понравился парень посередине.

— Гришка… — скривился я, вспомнив имя.

Неприятный Гришка жевал травинку, грудь держал колесом, расправив плечи, а руки небрежно заткнул за пояс.

У самого стола мы чуть ли не столкнулись лбами.

— Пропусти, Дмитрий, — с еле уловимой угрозой бросил мне Гриша. — Не тебе первым номерок получать.

— Да какая разница, какой номерок, — возразил Степан, тут же приходя мне на помощь.

— Ну раз так сюда двинулся, значит важно тебе, — хмыкнул Гришка, и попытался оттеснить меня плечом. Я не уступил, и казак упёрся прямо в меня. — Ты чего, паря?

— Да не заметил тебя, — улыбнулся я не без насмешки. — Ты уж не серчай, Григорий.

И, ловко вывернувшись, все-таки первым оказался напротив писаря. Тот был не из казаков, по тёмно-синей форме можно было отличить.

— Записывать как? — спросил он почти ласково. Его явно забавлял наш конфликт.

— Да я ж тебя прямо здесь прибью, Дмитрий! — рявкнул позади Григорий, но я не обратил на него внимания.

— Жданов Дмитрий, — вовремя вспомнил я фамилию того, чьё тело занимал.

— Первым будешь! — с улыбкой поздравил писарь, записывая меня в амбарную книгу. Потом он начертил на картонке цифру «один» и отложил её в сторону. — Кто там следующий?

Я повернулся к покрасневшему от гнева Григорию. В памяти всплыли наши прошлые стычки. Дмитрий понятия не имел, отчего Гришка начал его задирать в своё время, но всегда принимал вызов. Дважды они дрались на кулаках, по-казачьи, по-честному. Так и не выяснили, кто сильнее.

— Ты что, Дмитрий, забыл, как я тебя в прошлый раз отделал? — с угрозой спросил Григорий, практически дыша мне в лицо. Я весело оскалился в ответ:

— Не наелся, Гришка, добавки хочу!

— Ну, давай, значит, снова угощу, — с угрозой в голосе процедил Григорий. — Когда хочешь?

— А давай сегодня. На закате.

Глава 2

Примерно через час, когда все получили свои номера, в центр вышел мужчина, сильно выделявшийся среди прочих своей одеждой. Он носил двубортный темно-зеленый сюртук со стоячим воротником, того же цвета узкие брюки-панталоны и фуражку с козырьком. Погоны на плечах указывали, что офицер имел чин штабс-капитана. Подсказала мне это память Дмитрия, сам я был не слишком силен в системе воинских званий царской армии.

— От вашей станицы полусотня в поход отправится, — бодрым голосом сообщил незнакомец. — С вами до Читы пойду. А там уж поступите в распоряжение сотника Травина.

Писарь принёс ему деревянный короб с картонками.

— Кто здесь останется, не печальтесь, — продолжил офицер. — Работа для казачьей шашки всегда найдется!

— И куда пойдём? — спросил я у Степана и Федора.

— На восток, ещё дальше, — вздохнул Федор.

— Надо землю у реки столбить, на границе с богдойцами, — добавил Степан.

Я постарался напрячь память. Богдойцы — это китайцы. Вот оно как, значит… Русский фронтир, казаки-первопроходцы и все такое…

Офицер вынимал картонки, называл номер, потом писарь называл фамилию — на всякий случай. Хотя каждый казак и так запомнил свой номерок. И меня, и моих друзей вытащили. А вот Гришке суждено было остаться в станице, что нас всех скорее расстроило. Не то, чтобы мы бы так хотели видеть его в отряде. Но и оставлять его дома не казалось хорошей идеей. Кабы чего не учудил со зла и расстройства, что не пал на него жребий. Я не мог понять, откуда во мне взялись такие подозрения в адрес человека, которого я в жизни до этого не видел. Но, тот, чьё тело я занял, ему явно не доверял. Считал человеком мстительным и способным на недобрые поступки.

С такими тяжелыми мыслями я возвратился домой. В хате меня уже ждали. Мать, сухая и тонкая женщина, сразу же бросилась на шею. В её глазах стояли слёзы, и она тут же схватила меня и потянула к себе. Я не сопротивлялся множеству коротких и печальных поцелуев. Младший брат и сестры — едва ли старше Пашки — держались поодаль.

— Митенька, да куда же ты?! Говорила, жениться надо было, откупились бы… — причитала мать, но я осторожно отстранил её в сторону.

— Матушка, ну ты чего такого мелешь, — улыбнулся я, усаживая женщина на лавку. — Батька бы не простил.

— Батька так и сгинул, — всхлипнула мать. — Из-за горячей своей головы…

Я взглянул на Пашку — тот понял и подошёл к матери. Положил руки на плечи, начал успокаивать.

Между тем, я заметил, что мать бросила готовку в процессе. Видимо, разволновавшись из-за жеребьёвки и моего скорого отъезда. А я как глянул на заготовки — так сразу руки зачесались! И желание это было точно не Димкино, а моё собственное, из предыдущей жизни. Всё-таки столько лет поваром отработал. Сперва в армии кашеварил, потом на заводской столовой, наконец в школе.

По оставленным «уликам», я понял, что мать готовила кулеш. Пшено уже стояло в печи, и судя по его виду, находилось там с раннего утра. Для меня всегда было удовольствием готовить в настоящей печи, и я неплохо понимал, как она устроена.

— Паш, дело есть, но попозже, — сказал я брату, отходя к печи.

Брательник кивнул. Потом, когда мать успокоилась и начала болтать о чем-то с девочками, Пашка от неё отошёл и приблизился ко мне.

— О чём говорить хотел, брательник?

— Масло видел? — я шарил взглядом везде, но искомого продукта не находил.

— А мы тебя не настолько любим, старшой, чтобы с маслом провожать, — рассмеялся Пашка. — Коровы у нас нет.

— Ладно, и так сойдет, — без особой радости махнул я рукой.

— Так, а дело-то какое? — напомнил Пашка. — Не масло же искать…

— Не, просто хотел сказать тебе на дорожку… В общем, сестёр в обиду не давай. Бей первым. Крови не бойся, — сказал я брату всё то, что в прошлой жизни говорил мне отец.

Пашка, слушая, солидно кивал с пониманием.

Скоро нужно было отправляться на уговоренную «дуэль», первую в новом теле. Но сперва хотелось приготовить на семью ужин. Однако вспомнил о драке — тут же перед глазами возник облик Григория. И снова стало неприятно и тревожно, что тот останется в станице.

— Гришка тут остаётся, — сообщил я младшему.

— Знаешь, Мить… — Пашка вдруг заговорил шепотом. — Вам его ещё тогда нужно было того…

— Того? — не понял я.

— Когда дочка Стерхова с леса не вернулась, — напомнил Пашка. — Мы ж с ним её видели. Зря тогда промолчали, надо было…

«Надо было убить», — мысленно докончил я его фразу. Если не сдать, то самому убить.

И тут же накатили воспоминания. Я вспомнил окровавленные руки Гришки, вспомнил его безумный взгляд, вспомнил, как вытащил его на какую-то поляну и начал колотить. А тот ничего не мог ответить, только причитал и бормотал что-то невразумительное.

— Раз тогда не убили, значит поздно уже, — помолчав, сказал я. — Или сразу действуй, или не жалей, Павел.

Пашка кивнул и снова пошел к матери. Кажется, мои слова его даже приободрили. Дети, они дети и есть. Мне выкинуть что-то из головы было бы не в пример сложнее. К счастью, у меня пока была возможность отвлечься на дела кулинарные.

По поводу готовки в деревенской печи кое-что из детства в деревне я помнил. Кашу лучше всего было оставлять томиться в самой печи. Прямо в горниле. Это делается, когда печь уже протоплена (а остывает она долго). От этого каша становится рассыпчатой и очень вкусной. В печи ещё оставалось немало жара, так что чугунок с пшеном пришлось вынимать при помощи ухвата. Мать уже вычистила золу, оставшуюся после топки. Поэтому печь была чистой, горячей и готовой.

Сковорода стояла рядом, лучок уже порублен. Рецепт кулеша я знал. Ну, может быть местный, забайкальский кулеш в паре деталей отличался от того, к которому я привык.

Первым делом, нашёл воду: была здесь и дождевая в бочке, и чистая в деревянном ведре. Я налил в небольшую бадью дождевой воды. Достал из мешка, стоявшего на полу, пару картофелин. Быстро почистил и помыл, нарубил кубиками. Найдя взглядом подпол и уже чувствуя себя как дома, я спустился вниз. В подвале оказалось целых две «комнаты». Одна из них была заполнена небольшими коробами и мешками, а в другой находился ледник. Войдя внутрь и поёжившись, вытащил оттуда кусок сала. Мясца на нём оказалось немного, но сойдёт. Вернувшись наверх, я порубил его тоже на аккуратные кубики.

Осторожно заглянул в печь. Ухватился за чапельник. Сам-то я его всегда звал просто сковородником, но правильно именно так. Чапельник в казацкой хате был куда массивнее и длиннее, но принцип оставался тот же. Деревянная палка с крючком для сковороды и упором под стенку.

Сложил порубленные лук, картошку и сало в сковороду. Не просто набросал, а сложил аккуратно слоями: сперва сало, потом картошка, наконец лук. Нашел соль и немного перца, чуть-чуть присыпал сверху. Поднял сковороду чапельником и поставил в горячую печь. И в этот то момент, меня накрыло. Словно какая-то тёмная пелена упала на глаза.

И всё, что я мог видеть — это улыбающуюся буряточку Светку. Только вот одета она была не как юная повариха. В моей голове предстал образ старухи, морщинистой и дряхлой. Не знаю уж, как я понял, что это именно Светка. Может по добрым, чуть раскосым глазам. Старуха даже одета была странно — в тяжелый халат из плотной ткани и странного вида шапку. То ли вязанную, то ли из валяного войлока. С неё свисали вниз длинные плетеные жгуты, а спереди красовалась вышивка в виде раскрытых глаз. На шее, руках и ногах старухи болтались многочисленные амулеты, кольца и браслеты. Она вдруг ударила в бубен, и я услышал:

— Рада, что вы дома, Павел Валтасарыч!

Прошло лишь мгновение — и странное видение исчезло.

Тряхнув головой, я приподнял чапельник и снял с него сковороду. Затем закрыл печь и уселся рядом. Просто на корточки. Мне нужно было прийти в себя после случившегося. Ладно уж, нечего удивляться кратковременной галлюцинации после того, как сам перенесся в молодое тело. Не понимал другое — почему я сразу же узнал в той старухе Светку? И ведь не ошибся, похоже, она и вправду назвала меня так, как делала только Светка.

— Мить, ты что это вместо меня взялся готовить? — услышал я обеспокоенный голос матери.

Я поднялся на ноги и подошёл к семье. Все сидели на одной лавке. На коленях у Пашки лежала какая-то дудочка. Вот в чём — в чём, а в музыкальных инструментах я никогда не разбирался. Ни в прошлой жизни, ни в этой.

Сидели все в ряд, словно ожидая чего-то. Я занял место на лавке рядом с матерью, приобнял её за плечи. Женщина не стала снова плакать, а вместо этого затянула грустную песню. Пашка тут же начал играть. Я закрыл глаза, слушая их.

Мне была неизвестна эта песня. После первых строк, спетых матерью, вступили и сёстры. Я думал, что смогу просто насладиться чужим пением. Но в какой-то момент, видимо, потерял концентрацию. Рот Димы — настоящего Димы — сам открылся, и я подхватил песню.

Не знаю уж, как долго это продолжалось. Я чувствовал себя как человек, который сперва плыл на лодке, а потом отложил вёсла. Улёгся на дно той самой лодки и позволил течению нести себя. Закрыв глаза и наслаждаясь давно забытым моментом единения с матерью.

Мы спели три или четыре песни. Потом разом замолчали и ещё несколько минут просто сидели вместе на лавке.

Я вдруг встрепенулся — каким-то неясным чутьем понял, что картошка уже готова. Это было странно, обычно в печи пища томится подольше. Но я решил довериться этому странному наитию.

Поднялся на ноги, осторожно коснулся губами макушки матери и потопал к печи. Картошка действительно была уже готова. Схватившись снова за чапельник, вытащил сковороду. Запах стоял восхитительный. Высыпал содержимое в котелок с пшеном, тщательно перемешал.

Пашка помог разложить кулеш по деревянным мискам и сам посыпал сверху какой-то зеленью. Мать принесла хлеб и разломала его на несколько кусков, положив по паре каждому. Я взялся за ложку, и все тут же уставились на меня. Словно я сделал что-то не так. Пришлось пару секунд подумать, прежде чем я осознал: молитва! И раз я старший в доме, то и молитву должен был читать я.

На ум шёл только «Отче наш», потому что там были строчки про «хлеб наш насущный». Но то, что осталось от памяти настоящего Димы, отчего-то сопротивлялось. Тогда я закрыл глаза, позволив прежней памяти бессознательно вспомнить нужные слова. И мои губы сами собой произнесли:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволение.

Семья тихо повторила за мной, а после молитвы мы принялись за кулеш. Он буквально таял во рту. Ни одна духовка не позволит пище напитаться своим соком так же, как настоящая русская печь!

Однако же, я почувствовал и нечто странное. Словно с каждой ложкой мои руки и ноги наливаются какой-то неясной, неестественной силой. Это же почувствовал и Пашка. Он глянул на меня с сомнением и тихо шепнул:

— Старшой, ты с махоркой кулеш варил?

— Я что, дурак по-твоему?

— Чувствую себя странно…

Я пожал плечами. Размышлять об этом совсем не было времени. Как только я прикончил свою миску, в дверь хаты постучали. Я поднялся из-за стола и пошёл открывать. На пороге стояли мои приятели — Степан и Фёдор.

— Готов? — спросил Федя, с некоторым беспокойством.

— Всегда готов! — бодро, как советский пионер, хохотнул я в ответ. Но молодые казаки, конечно же, отсылочки не оценили.

Через минуту я уже вышел из дома. С семьей не прощался — ни к чему им лишние переживания. Мы с друзьями направились к быстрому и широкому ручью, что находился за деревней.

Драться решили без свидетелей, всё-таки не Троица. Да и вообще, бой был совсем не праздничный. Скорее попытка в последний раз свести старые счёты.

Вокруг ручья пахло хвоей и травами. Местами рос багульник — он уже цвёл и потому был лилово-розовым. Над нами нависало безоблачное, холодное синее небо. Ручей раздваивался, преломляясь о гигантский, покрытый мхом, валун. После этого уже два потока текли на юг, образуя удобную и давно вытоптанную бойцами площадку. В том месте, где обычно дрались, расстояние между рукавами было метра три.

Гришка с двумя его друзьями уже ждали нас там. Они усмехались, разминались, перешучивались. Но всё веселье сразу затихло, когда я подошёл вместе с Фёдором и Степаном. Пару секунд мы просто смотрели друг на друга, ничего не говоря. Потом Григорий плюнул на землю и вышел вперед. Каким бы неприятным человеком он ни был, но строго соблюдал наши устои. Я вспомнил, что настоящий Дима именно за это сохранял к нему хоть какое-то уважение.

Тогда я тоже вышел на вытоптанную площадку. Приятели Григория затихли и только смотрели на меня исподлобья. Сам Гришка сунул руки в карманы и спросил:

— На ломка или на кулаках?

— На кулаках, конечно, — усмехнулся я.

Бороться, ухватившись за пояса друг друга, мне совсем не хотелось. Нужно было преподать Гришке урок.

Казак осклабился и засучил рукава. Я проделал то же самое. Память Димы подсказала: проигрывает не тот, кто упадёт, а тот, кто переступит за ручей.

Я поднял руки перед лицом, в классической боксерской стойке. Гришка чуть согнул ноги и отклонил корпус назад. Мы начали сближаться.

Я шёл ровно, а мой противник слегка раскачивался из стороны в сторону. Ему была важна инерция, какой-то свой ритм. Он не «танцевал». Наоборот, пытался запутать меня, не дать понять, откуда полетит первый удар. Поэтому первый удар нанёс я.

У меня со школы был неплохой прямой правый. Батя поставил — учил меня дома на лапах, плюс немного спарринговали, без лишнего травматизма. Не скажу, что я стал каким-то профессионалом в боксе или уличных драках. Просто имел минимальную базу и вполне мог за себя постоять. На протяжении моей достаточно долгой жизни это умение пригождалось многократно, спасибо бате.

Разумеется, в кулачном бою важны не только знания, но и мышечная память тела. Хотелось надеяться, что у Димы тоже имелись какие-то боевые навыки и более-менее поставленный удар. Но тут уж пока не проверишь — не узнаешь. Как бы там ни было, силы у парня — хоть отбавляй. Куда больше, чем у моего предыдущего, уже одряхлевшего, тела.

Я выбросил руку вперед, попытавшись вложить в удар не только силу, но и, в первую очередь, скорость. Однако сразу же почувствовал разницу — получилось недостаточно хлестко. Молодое тело Димы не было готово к настоящему боксу — движения казались мощными, но слишком скованными, зажатыми. Под такие удары хоть и нельзя подставляться, но уходить от них опытному бойцу не слишком трудно.

Вдобавок и Гришка оказался не лыком шит. Он сумел отклониться и сам ударил левой в ответ. Это был прямой короткий удар передней рукой, его называют джебом. Моё тело попыталось было дернуться, но мозг сработал правильнее. Я чуть нагнул голову, подставляя лоб под Гришкин «джеб».

У большинства людей, если это не боксёры, джебы — что комариные укусы. И по движениям Гришки уже вижу, что он в плане бокса того же поля ягода, что и мой Димон, и, похоже, все прочие местные молодцы. А лобная кость крепкая, выдюжит. Главное, не подставить ненароком челюсть. Вот если в подбородок прилетит — это всё, аут, выключайте свет.

Так и случилось. Мой лоб выдержал, а вот косточки ничем не замотанного кулака Гришки хрустнули. Вполне возможно, что он руку сломал. Правда, не выдал свой боли ни звуком, ни стоном, как и подобает настоящему казаку. Но я заметил, как побледнело его лицо.

Я обеспокоенно посмотрел на соперника и спросил:

— Драться дальше можешь?

— Я с тебя ещё шкуру спущу, — огрызнулся Григорий.

Он попытался сжать ушибленный кулак — и тут же скривился от боли. Я подскочил к нему, пытаясь хоть как-то помочь.

— Отстань! — крикнул противник и отступил на шаг.

— Руку ведь уже сломал, — предостерег я. — Может закончим на этом?

— Трусом никогда не был, — ответил мой соперник. — В бою тебе руку порубят — и что, к мамке побежишь?

Я молча покачал головой в ответ и снова поднял руки в защитной стойке. Но, видимо, излишне расслабился, окрыленный первым успехом. А Гришка начал кружить вокруг меня. И в какой-то миг изловчился — и почти достал меня здоровой рукой по печени. Пару сантиметров в сторону — и мог бы я сложиться, но повезло.

— Хорош! — искренне похвалил я противника. Тот только сплюнул на землю.

— Когда поклёп на меня со своим братцем наводили, так не думал? — с обидой бросил он и снова пошёл вперёд.

На этот раз мне не удалось предсказать его удар. Вариантов у него с одной рукой было немного. Ушёл от Гришкиного выпада — неумелого хука с излишне долгим замахом. А в ответ ударил не слишком сильно, метя в лицо, но Гришка вдруг подставил под удар руку. Ту самую, ушибленную. И снова раздался знакомый уже хруст. Но теперь Григорий уже не выдержал и зашипел от боли, чертыхаясь сквозь зубы. При этом инстинктивно отскочил в сторону и оказался совсем близко от очерченной рукавом ручья зоны, за которой ему светил проигрыш.

Мне ничего не оставалось, как просто его подтолкнуть.

Зная, что Гриша парень крепкий, на ногах стоит твердо, я постарался сделать это изо всей силы — с выдохом мощно толкнул его раскрытой ладонью в грудь.

Но такого эффекта от своего толчка не ожидал ни я, ни кто другой из собравшихся.

Григорий оторвался от земли, словно его тараном пнули, и пролетев пару метров по воздуху, перемахнул ручей и рухнул на той стороне в кусты багульника.

«Старшой, ты с махоркой кулеш варил?» — вдруг вспомнились слова брата Пашки.

Глава 3

Нихрена ж себе, какой я теперь сильный!

Подбежал к растянувшемуся на земле Григорию. Надеюсь, хоть дух из него не вышиб. Пусть мы друг другу и не нравились, но не могу же я убить другого казака просто так!

Все молчали. Хуже того, с непониманием смотрели на меня. Я поймал эти удивлённые и даже испуганные взгляды, но не знал, как на них реагировать. Вместо этого я склонился над Григорием. К счастью, он был в сознании, просто тоже, как и все, в немалом шоке.

— Живой! — с облегчением крикнул я остальным.

Я нагнулся в сторону, набрал из ручья в ладони воды и выплеснул ему на лицо.

— Совсем сдурел что ли? — недовольно пробурчал он, морщась от холодных брызг.

— Мало ли… Дыхание сбил, спиной ударившись… — неуверенно пробормотал я.

— Не могу понять, в кого ты такой придурочный… — пробормотал Григорий. — Иногда вроде нормальный парень, а порой как накатит…

Что есть, то есть. Притом он не подозревает даже, насколько «странным» стал Дмитрий, в теле которого поселился Павел из двадцать первого века.

Злобы в голосе Гришки больше не слышалось. Что и была — вся вышла при ударе спиной о землю.

Кое-как Гриша поднялся на ноги. Я заметил, что его слегка пошатывает.

— Голова не кружится, не мутит? — поинтересовался осторожно, опасаясь, что Гришка снова взбесится от моего сочувствия.

— Да нет, жить буду, — отмахнулся он беспечно. Хотя, ясное дело, обиду затаил.

— Ну что, расходимся? — миролюбиво предложил я. — Вроде всё решили? К Пашке не задирайся и сестёр моих не тро…

— Ах ты, ублюдок! — внезапно рассвирепел Григорий. И, словно с цепи сорвавшись, снова набросился на меня. Причем уже безо всякого намёка на соблюдение правил боя. Просто схватил за грудки и с размаху ударил лбом, расквасил мне нос. Не ожидая подобного, я потерялся на секунду, а когда пришёл в себя, нас уже растаскивали товарищи.

— Опять за старое! — рычал Григорий. — Я тебя зарежу сейчас!

— Кого ты с одной рукой зарежешь! — попытался урезонить Гришку один из его друзей.

— Зубами ему глотку перегрызу, сукину сыну!

— Успокойся, успокойся! — всё повторяли его друзья.

— Отпустите меня, трусы, он живым не уйдёт! Такое про меня говорить!

Я хотел было что-то ответить, когда нас прервал женский крик.

— Митька! Митька! — донёсся знакомый голос.

Все умолкли, даже Григорий замолчал и перестал вырываться из рук своих товарищей. А через мгновение, к ручью подбежала моя сестра. Она дрожала и была вся бледной. В больших глазах стояли слёзы.

— Митька! — снова закричала она, увидев меня.

— Да чего орёшь-то?

— Митька! Там мама… Пашку зашибла! Хотела ему подзатыльника дать, а он…, а он… к печи отлетел! И не встаёт, Мить!

Вот опять эта странная хрень! Прямо-таки история о зелье Астерикса и Обеликса. Только в моем случае совершенно не смешная.

Теперь я уже не сомневался, что источником необычной силы стал тот самый злосчастный кулеш. Так ведь ничего особенного я не делал, не колдовал над ним черной магией. Я и не умею, ни одного заговора не знаю даже. Только вот видение то странное, старуха-Светка, не давало покоя.

Но стоять столбом, когда такая беда случилась, никак нельзя.

Не произнеся вслух ни слова, я со всех ног бросился бежать.

Стёпа и Федя остались успокаивать мою сестру. Даже Гришка не крикнул вслед ничего обидного.

Спустя уже несколько минут я был дома. Влетел во двор, забежал на крыльцо, распахнул двери…

И сразу же заметил рыдающую в углу мать и успокаивающую её младшую сестру. Пашка, постанывая, лежал на лавке, с подушкой под ногами. Рядом с ним стоял наш фельдшер, Артамонов. Он поглядел на меня и улыбнулся:

— Не переживай. Будет жить, малец, поправится.

— Слава Богу! — я рефлекторно перекрестился. Даже не знаю, чей это сейчас был рефлекс — мой или Димкин.

— Это точно, уберег Господь, — кивнул, соглашаясь, фельдшер.

Был он сам из казаков, окончил военно-фельдшерскую школу пару лет назад. Довольно молодой, тридцати лет еще точно не стукнуло. Артамонов слыл хорошим парнем, пусть и немного занудным.

— Что случилось? — спросил я, подходя к матери.

Но та пока не могла внятно ответить, только всхлипывала. Младшенькая гладила её по голове, целовала в макушку и пыталась, как могла, успокоить. Я осторожно взял мамино лицо в руки. Та посмотрела на меня красными от слёз глазами.

— Простите меня, деточки, — причитала мать. — И ты, Митенька, прости, и Пашка…

Я едва разбирал её слова. Прижал к себе и начал гладить по спине и голове. Мама заревела ещё сильнее, но это было к лучшему. Пусть лучше выплачется и в себя придет.

Я повернулся к Артамонову.

— Сотрясение? — спросил я.

Показалось, что фельдшер меня не очень-то понял. С некоторым опозданием мне дошло, что в девятнадцатом веке сотрясение мозга могло называться иначе.

— Мозги встряхнулись, — пояснил я, с дурацким видом постучав себя по виску пальцем.

— Ну да, можно и так сказать, — усмехнувшись, сказал Артамонов. — Мозговое смятение. А если по-научному, то Commotio cerebri.

Я постарался придать своему лицу максимально тупой вид, чтобы больше не показывать свои неадекватные эпохе медицинские познания. Сработало, так как фельдшер снова принялся меня успокаивать:

— Ты не бойся, в таком возрасте это совсем не страшно. Отлежится — все пройдет. И не вспомнит через пару недель.

— А мать родную, которая едва его не погубила, вспомнит ли? — не переставая всхлипывать, заныла тревожно мать. — Заикаться бы не начал…

Артамонов переключился на женщину, убеждая и её, что волноваться нечего. Тем временем домой вернулась старшая сестра. Она бросилась было к Пашке, но по пути столкнулась с фельдшером. Оба залились краской. Артамонов как-то очень сбивчиво объяснил девушке, что с Пашкой всё будет хорошо. Потом он, продолжая краснеть, неловко раскланялся, и выбежал из хаты.

Я какое-то время смотрел ему вслед. А потом старшая закрыла дверь и тихо подошла к нам.

— Кулеш ещё остался? — спросил я.

— А ты не наелся? — удивилась сестра, нахмурясь.

— Свиньям отдавать не вздумай, — только и ответил я. — И руками не машите почём зря.

— Это всё от кулеша твоего? — догадалась наконец-то мама.

Она вдруг взяла себя в руки, вытерла рукавом слёзы.

Отпираться не было смысла.

— Как будто бы да, от него, — признал я.

— Ты что туда добавил? — спросила мать с ужасом.

— Да ничего… Помолился я, перед тем, как на кулаках с Гришкой выйти.

— Ты ещё и дрался?! — возмутилась мама, уже забыв про свои недавние слёзы.

От этого окрика заворочался Пашка. Все мы сразу же повернулись к нему. Братец осторожно приподнялся с лавки. Взгляд его был вполне осмысленным. Он тихо сказал:

— Старшой, извини… Мутит меня что-то после твоей еды…

Я облегченно рассмеялся.

А мать теперь сама взяла моё лицо в руки и повернула к себе. Наши взгляды встретились и не было в глазах этой женщины и намёка на страх или слабость.

— Ты драться ходил? Совсем себя не бережёшь? Тебе же завтра в путь! А если бы сломал чего?

— Я, кажется, Гришке руку сломал, — слегка сконфузившись, повинился я. — А может еще и спину ушиб.

Мать недовольно помотала головой, но не нашлась, что ответить. В следующую минуту ее внимание переключилось, к счастью, на Пашку. Она встала, подошла к младшему сыну и обняла его. Паша, видимо забывший вовсе про подзатыльник и его эффект, непонимающе уставился на меня. Я лишь улыбнулся ему и пожал плечами.

Пока женская часть нашей семьи суетилась вокруг Пашки, я собрал остатки кулеша и упаковал в берестяной туесок. Плотно закрыв крышкой, на всякий случай отнёс его в подвал. Не стал заходить в ледник, а просто поставил на один из коробов. Не скажу, что у нас был прямо-таки полный подпол припасов, но жили мы не слишком бедно.

Вернувшись в хату, я быстро попрощался с домашними и вышел на улицу. Мелкая пыталась меня остановить, но мне совсем не хотелось сейчас оставаться внутри. Слишком много дел ещё нужно было решить, прежде чем отправляться в путь.

Солнце уже село. Я прошёлся взад-вперёд по двору. Димкина память цеплялась за знакомые ему предметы, а мне от этого хотелось всё потрогать. Коснулся рукой стены сарая. Прошёлся до свинарника. Животные уже спали, но я всё равно почесал самую жирную хрюшку по загривку. Потом всё-таки собрался с силами и вышел со двора.

На улице никого не было. Из изб доносились когда песни, когда причитания, а когда и рыдания. Все собирались в дорогу, прощались с родными.

На дороге показался Федька, идущий мне навстречу. Верный товарищ хотел узнать, как там мой Пашка.

— Что кислый такой? — спросил я с улыбкой.

— С Пашкой всё хорошо?

— До свадьбы заживёт. Мозги в голове встряхнулись слегка. Может теперь умнее станет, — отшутился я. — А Степка с женой прощается?

— А вот тут беда, — вздохнул Фёдор. — Не пускают его.

— Как так? Жеребьёвка же была…

— Была да была, — Фёдор в сердцах ударил кулаком по раскрытой ладони. — Но жена молодая ведь. А он единственный сын в своей семье.

Я положил руку на плечо другу, стараясь как-то приободрить.

А потом заметил в ночном сумраке двоих казаков, без дела стоявших у входа во двор нашего атамана. Узнал в них дружков Григория, тех самых, что сегодня приходили на ручей.

— Приезжий офицер у атамана остановился? — спросил я Федора, хотя уже и сам сообразил.

— Угу, — подтвердил товарищ. — Гришка к нему пошёл. За Степана просить.

— За нашего Степана? Я ничего не понимаю, Федь… — честно признался я.

— У Стёпки жена, да серьга в ухе. Он один у семьи, как ни посмотри. Вот Гришка и пошёл себя на него менять. От всей души, сукин сын. От всего его благородного, мать его растак, сердца!

Последние слова Федя произнес так громко, что парочка, ошивавшаяся у атаманова дома, нас заметила. Не успели они нам крикнуть чего-нибудь обидного, как во двор вышел и сам Гришка.

Похоже, новой перепалки, а то и драки, было не избежать. Но что поделать, не убегать же нам. Остались на месте, ожидая, пока троица сама к нам приблизится.

Между тем, Григорий сказал что-то своим дружкам и те принялись его обнимать.

— Да может это и к лучшему… — поразмыслив, попытался я успокоить возмущенного Федора. — И Стёпка с женой останется, и ублюдок этот у нас на глазах всегда будет.

Григорий наконец-то повернулся в нашу сторону. Как я и ожидал, вся троица направились к нам. Федя подобрался, готовый к драке. Мои кулаки тоже непроизвольно сжались.

Григорий остановился в паре метров от нас. Дружки его встали за спиной, насмешливо пялясь, но ничего не говоря вперед «старшого». Несмотря на сегодняшнее поражение, выглядел Гришка не просто уверенным в себе и в своих силах, но по-настоящему радостным.

Сложив руки на груди, он глянул на меня искоса, с хитрецой.

— Ну что, Дмитрий? Всё-таки вместе служить будем! — и неожиданно улыбнулся, причем совершенно беззлобно.

Я крякнул от удивления, слегка растерявшись от неожиданно дружелюбного поведения своего противника.

— Ну, значит на то воля Божья… — пожав плечами, пробормотал в ответ.

— Хорошо ты дрался сегодня, — вдруг похвалил меня Григорий. — Недооценил я тебя. Как там Павел?

— Жить будет, — ответил я. — Спасибо.

— Языком с ним трепите меньше, тогда подружимся, — посоветовал Гришка. И, махнув рукой своим, зашагал прочь. Все трое обошли нас с Федей вежливо, никто даже не подумал задеть плечом, как бывало раньше.

Мы с Федей лишь удивленно переглянулись.

***

На рассвете мы уже седлали коней. Путь предстоял неблизкий. Сперва надо было добраться до Читы. Скорее всего, этот участок пути будет самым безопасным — впрочем, от местных можно было всего ожидать. Казаки не боялись столкновений с коренными народами, но всё же надо было держать ухо востро.

Проводы были короткими. Успели наобниматься и наплакаться за ночь. Только мы с Федей задержались, прижимая к себе Стёпу. Тот чувствовал себя ужасно, явно виня себя в том, что сломался под напором матери и жены. Мы, как смогли, успокоили друга и сказали, что так будет для всех лучше.

Затем казаки пустились в путь. Благодаря мышечной памяти Димы, я удивительно хорошо держался в седле. Пока ехали, размышлял о том, где сейчас его сознание. Парень ведь просто сидел на завалинке, никакой опасности не было, не мог он внезапно умереть. Тем более, что я ведь могу обращаться к его памяти, а значит и она уцелела. Пусть это труднее, чем рыться в своих собственных воспоминаниях, но тем не менее. Главное, что работает. А значит, мое «переселение» не убило Димку, ему просто пришлось потесниться и теперь мы вместе делим это тело. Спрашивается, почему тогда его не слышно? Ну, видимо, мозги человека двадцать первого века, пожилого вдобавок, все-такие помощнее будут — вот меня и выбрали за главного. На том и порешил, утешая себя тем, что Димка не умер и моей вины в случившемся никакой нет.

Наш отряд в почти шестьдесят человек двигался не слишком быстро, но вполне уверенно. Первый день прошёл без происшествий, и рассказывать о нём нечего. Но когда стало смеркаться, и мы остановились на ночлег, начались первые неприятности.

Атаман остался в станице, а нас вёл тот самый офицер, что выступал перед собравшимися. Он так до сих пор никому и не представился, мы не знали даже его имени-отчества. Потому если кто-то хотел обратиться, то мог использовать лишь «ваше благородие» или «господин штабс-капитан». Впрочем, насколько я видел, желания заговорить с чужаком ни у кого и не возникало. Сам он наших тоже не цеплял, ехал молча, нахохлившись и кутаясь в дорожный плащ. В седле, кстати, держался неплохо — не скажешь, что из пехоты.

Местность вокруг была холмистая. Чтобы осмотреться, было решено подняться на видневшуюся впереди голую сопку.

Подъем к ней оказался лёгким, лошадки даже не запыхались. Зато вид сверху открывался отличный, и подобраться незамеченным к нам бы никто не смог.

Затем штабс-капитан на правах старшего начал раздавать указания.

— Жданов! — выкрикнул он мою фамилию.

«Он что, полсотни наших фамилий запомнил? Или это я какой-то особенный? — мысленно удивившись, я выехал вперед.

— Гордеев! — следом за своей услышал я фамилию Гришки.

Битый ещё вчера, сейчас он чувствовал себя прекрасно. Уверенно держался в седле, улыбался. Ушибленная, а может и сломанная, ладонь была туго перевязана, но держать поводья это, как видно, не мешало.

Гришка выехал вперёд и поравнялся со мной. Правда, в мою сторону даже не глядел.

— В разъезд поедете, казаки! — строго приказал офицер. — Места тут вроде спокойные. Десять вёрст на восток сделаете — и возвращайтесь обратно.

Мы отдали офицеру честь и, ничего не говоря друг другу, поехали в заданном направлении.

Напоследок я бросил взгляд из-за плеча на Фёдора. Тот кивнул мне ободряюще, а потом перекрестил. Я тоже перекрестился. Гришка, заметив это, только презрительно хмыкнул. А через минуту, когда мы отъехали достаточно, спросил язвительно:

— Никак боишься, Дмитрий?

— Тебя что ли? — огрызнулся я в ответ.

Григорий заулыбался еще шире, но дальше на конфликт не нарывался.

Конечно, мне было интересно, не сам ли он попросил штабс-капитана отправить нас вдвоём. Впрочем, вряд ли он сдружился с нашим командиром всего за один вечер. А с другой стороны, сумел же наперекор жеребьевке влезть вместо Степана…

Чтобы не молчать всю дорогу, я попытался как-то завести разговор:

— Слушай, Григорий, а какая у нашего командира фамилия?

Гришка глянул на меня в этот раз не насмешливо, а вполне серьёзно.

— Того я не знаю, Дмитрий, и тебе влазить не советую.

— Это еще почему?

— Потому, что даже атаман его ни разу по имени-отчеству не называл, а уж по фамилии и подавно. Притом, что нам наказал офицерика слушаться, как себя самого. Ну не странно ли?

— Ну может он просто гордый такой. Дворянин и все такое… — предположил я, руководствуясь своими былыми познаниями о сословиях. — Не с руки ему с простонародьем расшаркиваться.

— Казак — не мужик подневольный. С ним поздороваться не зазорно даже царю-батюшке! — важно изрек Григорий, подняв вверх указательный палец.

— Так-то оно так… — неопределенно протянул я. — Однако из-за того, что армейский чин решил не представляться по-человечески, на весь наш поход напраслину возводить зачем? Что плохого в том, что мы выдвинулись на дело?

— Слыхал я одним ухом, что никакой он не офицер, — зачем-то приглушив голос, словно рассказывал страшную байку, поведал Григорий. — Ну или может офицер, но здесь он не по армейским вопросам.

— Ты уж определись, офицер или не офицер! — со смехом упрекнул я Григория, намеревавшегося, похоже, надо мной пошутить. — А по каким-таким вопросам он здесь — не нашего с тобой ума дело. В Чите ведь все равно пойдем под руку сотника Травина. Так что командир этот временный. Почти не командир даже, а просто попутчик. Велел атаман его слушаться — будем слушаться. Ему виднее. Верно говорю?

Григорий нахмурился, но ничего не ответил. Просто покачал головой и насупился.

Солнце окончательно село, но мы продолжали путь. Что Димка, что Гришка не раз бывали в Чите и помнили многочисленные ориентиры. К тому же, хорошо понимали своих лошадей. Мне оставалось только положиться на память своего тела. Двадцать вёрст мы должны были преодолеть за пару часов. И если никого и ничего интересного не встретим, спокойно вернуться домой. Доспать можно будет уже завтра в седле.

Через полчаса мы заметили вдалеке огонь.

— Похоже на костёр, — первым нарушив долгое молчание, сообщил очевидное Григорий.

Попридержали лошадей, начали вглядываться, пытаясь что-то разобрать в отблесках далекого пламени. Вокруг костра неспешно суетились неясные силуэты.

Соблюдая осторожность, мы направились в их сторону.

Глава 4

Переглянувшись, мы оба, одновременно, зарядили штуцеры и положили их поперек седел.

Пластунами никто из нас не был. У забайкальских казаков такого рода войск вообще не существовало, сказать по правде. Это специфика черноморских, а потом и кубанских казаков. И всё же, благодаря хитрости и связям атамана, нам повезло иметь хорошие хорошие литтихские штуцеры, доработанные русскими умельцами на Ижевском заводе. Но вот готовы ли мы были открыть пальбу и, возможно, привлечь к себе ещё большее внимание?

Хотелось надеяться, что управимся без боя.

Спешившись и привязав лошадей к дереву, мы осторожно подкрадывались поближе. Приблизившись на достаточное расстояние, привстали из-за кустов, держа головы пониже и оценивая обстановку.

Никакого движения, никаких разговоров. Куда все подевались? Ведь издали мы видели какие-то силуэты. Неужели сумели нас почуять и успели сбежать?

Григорий коснулся моего плеча рукой, я повернулся к нему. Казак шашкой указал на что-то, лежащее по правую руку от костра. То ли спальный мешок, то ли большой баул.

Решив рискнуть, я дал знак Григорию прикрывать меня, а сам вышел на поляну.

Никто не встретил меня выстрелами или хотя бы окриками. Дым от костра уходил в небо, хвойные ветки потрескивали в огне. На первый взгляд, мирная идиллия, если бы не тот факт, что пять минут назад здесь были люди, а сейчас они попрятались.

Дима уже сталкивался с бурятами, и пару раз это приносило ему неприятности. Когда встречались бандиты и отщепенцы, которых отвергли собственные племена или улусы.

Я напряг Димкину память, пытаясь извлечь из неё более подробную информацию. В этих местах, вроде бы, кочевали эхириты. В трудные зимы они почти всегда помогали казакам пищей, торговали с нами.

Выждав пару минут, но не заметив ничего тревожного, Гришка вышел на поляну следом за мной. Вид у него был не слишком уверенный. Судя по всему, происходящее смущало его так же, как и меня.

— Запах какой-то… гадкий, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Я кивнул, соглашаясь. Велев Григорию поглядывать по сторонам, сам направился к странному баулу, накануне привлекшему наше внимание.

Оказалось, что это была оленья туша. Выпотрошенная, но не освежеванная. Вероятно, мы спугнули охотников, не успевших снять шкуру и разделать тушу. Или это местный шаман готовил тут какой-то ритуал? Решительно ничего не понимая, я подошёл ещё ближе. И в следующую секунду пожалел об этом.

— Господи! — выдохнул я, оглядывая тушу.

— Что там такое? — спросил Григорий.

— Внутри туши одежда сложена… — недоуменно произнёс я.

Даже в полумраке было заметно, как побледнел Григорий, а штуцер заплясал в его руках.

— Маринка… — прошептал он. — Маринки Стерховой одежду я тоже в таком олене нашёл.

Не успели мы ничего сообразить, как из леса раздались первые выстрелы. Не сговариваясь, мы бросились в разные стороны, ища укрытия.

Нам повезло: буряты стреляли из ружей не очень хорошо. Во-первых, ружья они покупали старые, чуть ли не прошлого века. В таком нужно было определять меру пороха на глаз, а это долго и уметь надо. Во-вторых, бурят скорее нас обоих мог бы из лука положить. Но хороший лук — работа мастерская, и стоил такой раза в полтора дороже плохого ружья.

— Буудахаяа болигты! — закричал я в лес. Слова родились сами собой, бессознательно. Спасибо «спящему» внутри Димке, что в нужный момент выручает.

Я просил прекратить стрельбу. Надеялся, что бурятская речь успокоит нападающих. Григорий глянул на меня с сомнением. Он всё ещё держал лес на мушке. Но выстрелы, к счастью, прекратились, и я сказал казаку:

— Гриша, штуцер опусти.

— Мамке своей подол опусти! — огрызнулся казак. — Раскомандовался тут, понимаешь…

Раньше его не задевало, когда я просил подстраховать, а сейчас, видишь ли, разволновался парень, поперла прежняя злоба.

Я глянул на него с неодобрением, но вряд ли Гриша заметил мой взгляд в темноте. Однако, сообразив, что раз в нас больше не стреляют, то лучше пока не нарываться, штуцер все-таки опустил. Не забыв при этом грязно выругаться себе под нос.

И как назло, в этот же момент из леса снова раздались выстрелы. Григорий выругался ещё крепче. Он откатился в сторону так, чтобы между ним и стрелками оказался костёр. Я же зигзагами побежал вперёд — направление, откуда стреляли, я уже понял. А пока бурятам требовалось время на перезарядку их допотопных ружей.

Влетев в лесок, я сходу заприметил троих мужичков лет сорока, в куяках. Это такие допотопные доспехи из ткани, кожи и железных пластин сверху. Выглядела эта броня весьма потрепанной. Да и у самих обладателей доспехов вид был не лучше — типичные бродяги-оборванцы. Принадлежащие к племени так убого не выглядят. А значит, передо мной были обычные разбойники, изгнанные своими же соплеменниками.

Я набросился на ближайшего. Шашка рассекла воздух, срезав пару тоненьких ветвей у ближайшей ёлки. И опустилась на голову бурята.

Брызнула кровь, но я не почувствовал никаких эмоций. Может от адреналина, может потому, что люди передо мной были настоящими злодеями. Буряты просто так от своих не отказываются.

Товарищи зарубленного мной разбойника тем временем успели зарядить свои ружья. И явно собирались целиться в меня. Не дав упасть наземь тому, кого я только что зарубил, постарался прикрыться его телом. Если повезет, пуля застрянет в нем, а может и куяк сослужит хорошую службу. Только уже мне, а не прежнему владельцу.

Разом прозвучало два выстрела. Хотя нет — не два, а три.

Третьим был выстрел подоспевшего мне на помощь Григория.

Он вышиб мозги одному из бурятов, и тот мешком рухнул наземь, даже не вскрикнув. Его же собственный выстрел ушел куда-то вверх, сшибив ветку с дерева. А второй бандит действительно попал в труп, который я держал. Я прямо почувствовал, как дернулось тело и чуть его не выронил. Но главное, что мой план сработал — пуля застряла внутри одоспешенного трупа.

Я разжал руки, давая своему импровизированному «укрытию» упасть.

Оценив ситуацию, последний бурят отбросил в сторону свою пукалку и бросился бежать. Я поспешил за ним, но чертов лес словно был на его стороне. Споткнувшись о какую-то корягу, я растянулся на покрытой хвоей земле.

— Аймхай хүн золгүй! — крикнул ему в след, обвиняя в трусости.

Ответа не последовало. Тогда я вернулся на опушку. Меня встретил Гришин штуцер, направленный прямо в грудь.

— Сдурел? Я это.

— Вижу, что ты, — ответил он, опуская ружье. — А по-бурятски чего орешь?

— Извини, что подставил, — только развел руками. — Надеялся, они поговорить захотят.

— Хотели бы поговорить, стрелять бы первыми не начали, — скривился Григорий. — Возвращаться надо.

— А тела?

— Ты могилы копать собрался? Они не христиане, пусть ихние духи их и хоронят.

— Ну хоть молитву прочитать, — сказал я.

— За нехристей? — посмотрел на меня, как на полудурка, Григорий.

Я неопределенно пожал плечами и за ноги вытащил два трупа на поляну к костру. Тихо прошептал себе под нос молитву и перекрестился. Гришка вздохнул и тоже перекрестился.

— Помилуй нас, грешных, — сказал он.

Костер медленно догорал, подгоняемые ветром искры начали лететь в нас. Я пару секунд смотрел в огонь, не думая ни о чём и просто любуясь пламенем.

Григорий медленно пошёл в сторону наших лошадей, я последовал за ним. Делать тут уже было нечего. Вернувшись к лошадям, мы вскочили в седла и продолжили путь.

Отъехав положенные двадцать вёрст и никого больше не встретив, мы повернули назад. Разговаривать не хотелось. Приключения этой ночи закончились, и еще до рассвета мы спокойно вернулись к нашим.

Казаки уже установили вокруг лагеря секреты — сторожевые группки по два-три человека прятались, грамотно используя естественный рельеф. Первый секрет мы даже не заметили, проезжая мимо. Потому немало удивились, когда словно бы из ниоткуда вынырнул Федька.

Только через мгновение я заметил еще двоих казаков, спрятавшихся за парой поваленных деревьев. Скорее всего, их специально стащили так, чтобы они образовывали v-образное укрепление. Федька, увидев меня, осклабился и приветственно помахал рукой. Я кивнул ему в ответ, улыбнулся, и мы с Григорием продолжили путь.

Штабс-капитан уже не спал, ожидая нас. Он сидел у отдельного костра в компании фельдшера Артамонова и того писаря, что выдавал нам жетоны. Мы подошли к офицеру, вытянулись по стойке смирно и отдали честь. Штабс-капитан поднялся на ноги и, пристально нас разглядывая, произнес:

— От вас пахнет кровью, казаки. Не ошибаюсь?

Мне стало не по себе от его проницательности.

— Не ошибаетесь, ваше благородие. Была стычка… — прокашлявшись, я подробно доложил обо всём случившемся. Не только о трёх разбойниках, одному из которых удалось сбежать. Но и об окровавленной одежде, спрятанной в оленьей туше.

Мне показалось, что именно в этом месте доклада офицер насторожился. Глаза его сузились, а губы решительно поджались. Однако он меня не перебивал и слушал внимательно, ловя каждое слово.

— Молодцы, казаки, — похвалил он, когда я закончил он. — Свободны, пока отдыхайте.

Я отдал честь, как вдруг заговорил Гришка:

— Вы ведь что-то знаете, ваше благородие? По глазам вижу.

— Свободны! — не терпящим возражений холодным тоном повторил штабс-капитан.

Гришке ничего не оставалось, как отступить. Я хотел было пойти укладываться, чтобы выкроить хотя бы пару часов сна. Но Григорий остановил меня. Схватив за рукав, потащил в сторону от лагеря. Остановившись под кроной высокой ели, молчал, словно желая что-то сказать, но никак не решаясь. Молчал минуту, две… Наконец, я сам не выдержал:

— Если есть, что сказать, говори!

— А ты мне снова не поверишь… — неуверенно пробормотал Григорий.

Я вздохнул. Не могу узнать Гришку. Что за робость такая непонятная? Пусть он не был приятным человеком, но никогда не боялся драки, обычно держался смело и порой нагло.

— Говори, — снова потребовал я. — И прости, если тогда мы с Пашкой зря тебя обидели.

— Почему не обвинили по закону, а просто в драку полезли?

— Доказательств не было. Мы сомневались.

— И сейчас сомневаешься?

— Ты со мной был в разъезде, сам видел эту тушу. А значит и дочь Стерхова тоже не из-за тебя пропала. Так что успокойся, Гриша. И лучше расскажи, что знаешь.

— Мы с ней часто уходили подальше, — вздохнул Григорий. — Жениться хотели. Она позвала меня тогда. Ну, под луной погулять. Сказала, чтобы я часок обождал. Её отец уже подозревать начал что-то, так что она с сестрой пошла. Ну, знаешь, как будто багульника собрать. Я под кустом багульника оленя и нашёл.

— К нам олени не забредают, Гриш, — тихо напомнил я.

Тогда Григорий снова схватил меня за грудки и встряхнул. Я не стал сопротивляться. Снова вспоминая нехорошее, парень явно был не в себе. Пусть хоть как-то выплеснет эмоции, пока они его самого не выплеснули.

— Я знаю, Дмитрий, — прошипел он. — Кто-то с собой оленя на плечах принёс, понимаешь? А внутри одежда Маринки. Вся в свежей крови. Я в ней и запачкался, когда на вас набрёл. А вы налетели сходу… Теперь вот этот олень, почти такой же…

— Надо бурятов спрашивать, — предложил я. — В это время года стоянка эхиритов неподалеку должна быть. Будем мимо проходить, отпросимся у этого… Штабс-капитана.

Григорий покачал головой.

— Не доверяю я ему. Странный слишком. Заметил, как напрягся, когда ты про оленя рассказывал? Неспроста все это…

— И я ему не доверяю, а что делать? Гриш, нам сейчас только глаза открытыми держать, спать в пол уха, да Богу молиться.

Григорий согласился. Мы пошли укладываться, чтобы поспать хотя бы несколько часов, прежде чем отряд дальше двинется в путь.

Казаки нарубили для всех елового лапника, позаботившись заранее и о тех, кто отправился на разведку. Так что, я спокойно прилёг на настил из связанных между собой густых еловых ветвей. Лежать на них оказалось вполне удобно, колючки никуда не впивались. К тому же, смолистый аромат лапника успокаивал и помогал скорее уснуть.

Казаки в походе не раздеваются, да и оружие далеко не убирают. Мой штуцер и шашка лежали рядом, а хутага и вовсе осталась на поясе.

Но стоило только положить под голову руку и сомкнуть глаза, как что-то внутри меня оборвалось. Сердце замерло, и я догадался, что это остатки сознания Димы почему-то не дают мне покоя. Наконец вспомнил, что настоящий казак, без молитвы ко сну не отойдёт. Поэтому перевернулся на спину и тихо зашептал подсказанные Димой слова:

— Бо­го­ро­ди­це Де­во, ра­дуй­ся, бла­го­дат­ная Ма­рие, Гос­подь с То­бою, Благословенна Ты в же­нах и бла­го­сло­вен Плод чре­ва Тво­его, яко Спа­са родила еси душ на­ших.

Перекрестившись, я снова закрыл глаза. И в ту же секунду, провалился в крепкий сон.

***

Казалось, только сомкнул глаза — а уже побудка. Словно и не спал. Но вскочил быстро, как и положено. Ведь побудка — это тоже часть общей военной дисциплины, чтобы не расслаблялись. Впрочем, это лишь для неспавших ночью дозорных проблема, а прочие казаки привыкли рано вставать. Первым делом проверяли оружие, потом шли умываться. Для этого казаки выстраивались в очередь к нескольким ведрам с водой.

Кашевары, вставшие пораньше, уже приготовили завтрак. Не забыв, какой кулеш получился у меня недавно, я старался пока что обходить полевую кухню стороной. Изучение этих моих необычных способностей требует отдельного времени в более спокойной обстановке. А то, не приведи Господи, снова наварю чего-нибудь «с махоркой», так потом братцы-казаки ненароком поубивают друг друга после такой еды…

Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, когда мы свернули лагерь и двинулись в путь.

Я позволил себе немного поспать в седле. Вдобавок к тому времени, которое успел ухватить перед рассветом, вполне хватило, чтоб чувствовать себя достаточно бодро. Тем более молодой организм не так сильно зависел от регулярного сна. Это было приятно и я каждый час наслаждался ощущениями, ничуть не жалея о потере своего прежнего уже одряхлевшего тела. Новая жизнь, новое крепкое тело, новые приключения — все это с лихвой компенсировало отсутствие уютного быта двадцать первого века. Тем более, что я никогда раньше и не считал себя зависимым от вещей, телефонов, современной техники и прочего глупого барахла.

К концу дня мы рассчитывали добраться до реки Селенги.

— Жданов! — окликнул меня меня штабс-капитан.

Я натянул поводья, приказав своей лошади поравняться с конем командира. Тот сидел в седле уверенно, не хуже любого казака. Оглядев меня с ног до головы холодными цепкими глазами, он сказал:

— Ты ведь неплохо бурятский знаешь.

Он не спрашивал, а констатировал факты. Я кивнул, но уточнил:

— У нас почти всего его знают, хоть чуток. Соседи, как-никак.

— Однако, как мне сообщили, ты бурятский лучше других знаешь.

— Так точно, ваше благородие, — отпираться не было смысла, раз уж ему «сообщили». Только вот я не был до конца уверен, что лингвистические способности Димки в моем исполнении сработают на сто процентов.

— Вот и ладно, — удовлетворенно кивнул штабс-капитан. — Значит, возьмешь с собой еще двоих и отправляйтесь к эхиритам. Ведите себя осторожно, не хочу лишней драки.

— Её и не будет, ваше благородие. С эхиритами мы сколько лет в мире, что проблем быть не должно.

Офицер покачал головой не слишком-то довольно, но смолчал. Я сообразил, что армейскому чину. видать, не нравится, что отдавая приказ, приходится выслушивать ответные реплики.

— Разрешите выполнять, ваше благородие? — вытянулся я по струнке, показывая, что тоже кое-что смыслю в субординации и военной дисциплине.

Штабс-капитан улыбнулся насмешливо, словно видел меня насквозь, и махнул рукой, отпуская.

Первым делом я направился к Григорию. Если уж именно с ним не повезло вляпаться в ночное приключение с бурятскими отщепенцами, то с ним же буду и дальше расхлебывать. Но кого выбрать вторым? Логичнее всего взять Федора, только он после ночного секрета еще сильнее невыспавшийся, чем мы.

В итоге взял ничем не примечательного казака, который абсолютно безразлично относился что ко мне, что к Григорию. Подумал, что «третья сторона» не помешает в любом споре, если таковой между мной и Гришкой вдруг возникнет. Звали его Митрофаном, хотя обычно все называли просто Митей, как и меня.

Пришпорив коней, мы втроем отправились к стоянке эхиритов.

Солнце стояло уже высоко, небо было ясное и безоблачное. Но, несмотря на хорошую погоду, сердце щемило какая-то тихая, неясная тоска. Словно что-то плохое уже случилось, и предотвратить это мы никак не сможем.

На место добрались без приключений. Нас встретил десяток бурятов — настоящих охотников и воинов.

Однако я оказался прав, когда сказал штабс-капитану, что бояться нам нечего. Кабы было желание, эхириты могли бы перестрелять нас из луков еще издали. Но они не хотели войны.

Я подъехал к охранникам стоянки и заговорил на бурятском:

— Амар мэндэ! Мы хотим проехать дальше на восток. Нас почти шестьдесят человек, все конные. Никакого разбоя учинять не станем.

— Я тебе верю, казак, — после небольшой паузы ответил старший из охотников. — Но удаган сказала, что за вами идет беда.

— Кто? — не понял Григорий, знавший бурятский похуже.

— Шаманка, — пояснил я.

— Нехристи… — злобно процедил сквозь зубы Митя, но его, к счастью, никто, кроме меня, не услышал.

Я стрельнул в его сторону недовольным взглядом, но Митя отвернулся, словно бы и не заметив моего предупреждения. Дернул же меня чёрт взять с собой малознакомого человека.

— Мы ночью костёр видели, верстах в тридцати отсюда, — сообщил я бурятам. — Там буруу на нас напали.

Буруу означало «отверженный». Человек, совершивший столь тяжкие преступления, что от него отвернулось племя и род. Охотник, что говорил со мной, мрачно кивнул.

— Хараа в стаю сбились. Жаль, что вы с ними встретились.

Хараа — чёрный. Просто дурной человек или разбойник. Я кивнул с пониманием и сказал:

— Так вы нас не пропустите?

— Удаган сказала, чтобы объезжали.

— Да мы вас тогда порубим просто! — неожиданно взвился так и не пожелавший утихомириться Митя.

Глава 5

— Возвращайся-ка ты к нашим, Митрофан, — положив руку на рукоять шашки, с угрозой в голосе произнес я.

Тот хотел было возразить, но Григорий тоже глянул на него настолько многообещающе, что Митя отступил.

Ничего больше не говоря, он лишь в сердцах плюнул наземь и развернул лошадь.

Мы какое-то время провожали его взглядами.

— Не серчайте на него, — буркнул Григорий бурятам. Без особой охоты (он тоже считал, что не пристало казаку извиняться перед бурятами), но куда с большим пониманием ситуации, чем задиристый Митрофан.

— Всякие люди бывают, — миролюбиво сказал охотник. — Но лучше и вы поезжайте с ним.

— Погодите, — не сдавался я. — Может вы разрешите поговорить мне с вашей удаган?

Не успел бурят ответить, как за нашими спинами раздался пронзительный свист. Наши лошади заржали испуганно. Разворачиваясь на звук, я успел заметить вылетающие из леса стрелы.

Несколько из них воткнулись в Митю, еще больше — в его лошадь. Ни человек, ни животное не пережили этого внезапного залпа. Ноги лошади подогнулись, она тяжело упала, погребя под собой и всадника.

Однако нового залпа вслед за первым не последовало — расстояние от леса до нас было изрядным, и противник решил не тратить стрелы впустую. Но и рассчитывать на то, что все уже закончилось, тоже не приходилось.

Мы с Гришей спешились, приказали лошадям лечь, а сами укрылись за ними, взяв штуцеры наизготовку. Самый быстрый из охотников-бурятов уже бежал на стоянку, чтобы предупредить своих. Двое других залегли рядом с нами, держа луки наготове. Остальные рассыпались, прячась за корягами и валунами.

— Кто это может быть? — спросил Григорий.

— Тунгусы? — предположил я. — Хотя их тут уже много лет не видели.

— Надо отходить, — пробормотал Гриша. — Верхом, даст бог, сможем ускакать.

— Угу, один ускакал уже… — мрачно пробормотал я.

Гриша не настаивал. Вероятно, он уже пожалел о своем предложении, ведь прозвучало так, будто он трусливее меня. А такого Григорий никогда не признает.

— Насколько их много? Стрелы сможешь сосчитать? — спросил я залегшего неподалеку бурята. Всё-таки на зрение бывалого охотника я надеялся больше, чем на свое собственное. Но Гриша его опередил, оказавшись еще более зорким:

— Тридцать три, — после минутной паузы сообщил он.

— С тридцатью мы справимся! — улыбнулся бурят, удивив меня оптимизмом.

Через пару минут мы заметили множество темных силуэтов, двигавшихся из леса в нашу сторону. Они крались осторожно, перебегая между природными укрытиями, чтобы приблизиться на достаточное расстояние для нового залпа.

— Многовато их, надолго не задержим… — задумчиво произнес Григорий, выцеливая себе жертву.

— Скоро ваша подмога подоспеет-то? — обратился я к буряту.

Охотник обернулся назад, а в следующий миг радостно засмеялся:

— Скоро-скоро, вон уже, гляди, спешат!

Я глянул — со стороны стоянки к нам торопилось с полсотни бурятов, вооруженных луками и ружьями. Но были они еще далеко. Прикинув расстояние и скорость, я понял, что они подоспеют лишь минут через десять-пятнадцать.

Вскоре их заметили и нападавшие. Справедливо решив, что их время ограничено, они собрались напасть немедленно, пока имели численное превосходство. Десятки врагов одновременно вскочили и бегом бросились в нашу сторону, сокращая дистанцию.

— Пли! — скомандовал я вслух, скорее сам себе, чем Григорию или, тем более, бурятам.

Два наших штуцера не подкачали. Пока враги совершали перебежку на новые позиции, их стало на четверых меньше. Один из подстреленных теперь истошно кричал, тем самым явно не добавляя боевого духа товарищам. Остальные трое, похоже, были ликвидированы наглухо.

Я пригляделся, пытаясь понять, кто же наш противник. На врагах были распашные кафтаны из оленьей кожи и нагрудники с острым воротом. На головах они носили плотные кожаные чепцы.

— Мойогиры, — сообщил смешливый охотник, укрывшийся неподалеку.

— Название их племени? — переспросил я. — Никогда не слышал про мойогиров. Не из бурят?

— Ага. Не из наших. Тунгусы.

А потом начался настоящий ад. Стрелы сыпались на нас сверху, а прикрыться было толком нечем. Союзники-буряты стреляли в ответ, тоже попадали, но врагов ведь было втрое больше.

За минут пять земля вокруг нас была уже полностью утыкана торчащими вверх оперением стрелами тунгусов. Но самое плохое — прикрывая собой нас, погибли обе лошадки. Эта тяжелая потеря не остановила меня, не испугала, а наоборот придала сил и ярости. Я продолжал стрелять, не забывая проклинать технологии середины 19-го века и медленную скорость заряжания штуцера. В этом смысле лучники намного превосходили нас. Дай мне сейчас хотя бы «мосинку» — мало бы этим тунгусам не показалось.

Сражение захватило полностью, подскочил адреналин, я даже не сразу заметил стрелу, торчащую из моей собственной ноги. Лишь когда пошевелился, скривившись от острой боли, — понял, что там не простая царапина.

Зацепило и улыбчивого бурята, расположившегося неподалеку. Он еще шевелился и дышал, но сам стрелять уже не мог. Просто лежал, уткнувшись в мох, и стонал.

Тем не менее, мы сумели продержаться столько, сколько нужно. Сдержали вражескую атаку, не позволив мойогирам приблизиться для рукопашной. А когда по тунгусам ударили стрелы и пули подоспевшей к нам подмоги, они бросились наутёк со всех ног, только пятки сверкали.

Некоторое время наши союзники еще преследовали убегавших, но не слишком долго. Бегать мойогиры были великие мастаки — об этом со смехом сообщили мне бурятские охотники.

Опираясь на штуцер, я кое-как поднялся и огляделся вокруг. Насчитал около дюжины убитых с обеих сторон. А вот на Гришке не было и царапины, словно он заговоренный, чертяка.

Несмотря на победу, сегодня буряты будут не праздновать, а скорбеть, провожая в лучший мир тех, кто погиб в бою. Как бы еще и нас не обвинили, что принесли беду… Но среди казаков ведь тоже случилась потеря — первая жертва этого сражения. Митю нельзя просто так бросить, не похоронив. И делать это придется где-то поблизости — с собой его тело не забрать, у нас ведь теперь и коней-то нет.

Нога онемела, но болеть не перестала. Вытянув её, внимательно оглядел рану. Я не был фельдшером и, признаться, совершенно не умел оказывать медицинскую помощь. Вспомнил, что в кино обычно нажимают, чтоб наконечник вышел с другой стороны. А потом обламывают древко и вытягивают две половинки стрелы с обеих сторон. Однако данная процедура меня слишком тревожила. Как бы при таком «лечении» от боли сознание не потерять.

Неуверенно взялся за торчащее из ноги древко. Но Григорий заметил и перехватил мою руку:

— Ты чего удумал?!

— Сам видишь… Надо же стрелу вытащить…

— Замотать её надо, чтобы не дергалась и не тревожила рану! — как ребенку, пояснил Григорий. — А вытаскивать специалист должен, а не такой болван, как ты!

С такими словами, конечно же, я не мог не согласиться.

Григорий подставил плечо, я оперся на товарища и кое-как поковылял вместе с ним в сторону стоянки эхиритов. Вопрос о том, можно ли нам войти, больше не стоял.

Идти с торчащей из ноги стрелой оказалось невероятно трудно. Потому вскоре пришлось остановиться, чтобы передохнуть. Несколько охотников, вместе с которыми мы сдерживали врага, заметили происходящее и подоспели на помощь. Они сцепили руки в замок, я попросту уселся на них сверху и таким образом «доехал» до бурятской стоянки.

Первым, кто привлек там мое внимание, оказалась женщина в традиционной одежде. Вернее, молодая девушка в знакомой мне шапке с нашитыми спереди глазами.

Она держала в руках длинную палку, расщепленную на конце. В расщеп была вставлена дымящаяся деревяшка, с помощью которой девушка окуривала тела погибших и раненных соплеменников, которых доставили в лагерь еще раньше, чем меня.

Эта девушка и оказалась местной удаган. Но что самое странное — бурятская шаманка выглядела в точности так же, как в моем видении. То есть как две капли воды похожая на шебутную повариху Светку из двадцать первого века…

Внезапно поднялся ветер. Дым, которым шаманка окуривала соплеменников, потянулся в нашу сторону.

Я закашлялся от его запаха. Он напомнил мне те отвратительные духи с сандалом, за которые я на работе не раз ругал Светку.

Удаган смотрела прямо на меня, я даже немного смутился. А потом приглашающе помахала рукой.

— Чего встал? — легонько толкнул меня в бок Григорий. — Пойдём, раз зовут.

Хромая и продолжая опираться на плечо товарища, я приблизился к шаманке.

По бурятскому обычаю вытянул перед ней руки ладонями вверх. Это означало, что я признаю старшинство удаган.

Девушка улыбнулась и тоже вытянула руки, потом положила свои ладони на мои. Я чуть поклонился, шаманка сделала то же самое.

Григорий смотрел на нас скорее с интересом, чем с недоумением. А вот окружавшие шаманку воины сразу заулыбались. Девушка убрала руки и перевела взгляд на моего товарища.

— Шамайе зүүдэндээ харааб, энэ сэрэгшэн үгы, — сообщила девушка.

— Что она говорит? — Гриша с сомнением поглядел на меня. Я пожал плечами.

— Что-то про сон. Я не настолько хорошо знаю бурятский.

Тогда удаган обратилась ко мне:

— Я сказала, что не видела во сне этого воина. Там был только ты.

Григорий нахмурился. Через мгновение он не выдержал — и всё-таки перекрестился. Шаманка, увидев это, только шире улыбнулась.

— Нам бы помощь не помешала… — произнес я как можно более вежливым тоном, но при этом демонстративно выставляя вперед раненую ногу.

— Ты нам поможешь, а заодно и себе, — не слишком-то понятно ответила удаган. — Бухлера на всех навари. Барана уже закололи.

Вдруг до меня дошло, что девушка что-то знает о моём даре. Возможно, даже больше, чем я сам о нем знаю. Я осторожно спросил:

— Вы видели это во сне? Что я готовлю для вас?

— Для раненых, — поправила меня шаманка. — И для себя. Чем больше медлишь, тем хуже рана, казак.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Григорий.

Я кивнул. К моему удивлению, казака это вполне удовлетворило:

— Ну раз понимаешь, то пошли готовить.

— Он должен сам, — удаган жестом остановила Гришу. Потом снова махнула своей вонючей палкой. Густого дыма уже не было, но всё равно в ноздри бил характерный запах.

— Обопрись на это! — шаманка протянула мне свою палку. Я успокаивающе кивнул Грише — дескать, не переживай, как-нибудь справлюсь — и опираясь на шаманскую палку, как на трость, поковылял ко входу в юрту.

Путь мне указывали два крепких коренастых охотника.

Мы вошли в большую юрту, где легко могли разместиться человек десять. Стены изнутри были решетчатыми, только снаружи обтянутые войлоком. Ближе к потолку крепились жерди, образуя конусообразную крышу с обязательным дымовым отверстием в центре. Прямо под ним, на полу, стоял очаг.

Дохромав до очага, но не найдя там никаких продуктов, я немало удивился. Повернулся к оставшимся у входа воинам.

— А из чего готовить-то прикажете? — спросил я. — Здесь ничего нет.

— Удаган сказала, ты разберешься и сам скажешь, что тебе надо.

— Барана хоть разделали? Или только закололи?

— Закололи…

— И где он?

— На воздухе, — виновато вздохнул один из воинов.

— Она вас приставила, чтобы вы издевались надо мной?

— Она сказала, что ты разберешься.

— Разберешься, разберешься, — недовольно покачал я головой. — Вот ты. Сможешь тушу разделать? Мне нужны ребра, понял?

К моему удивлению, воин больше не пререкался. Получив четкий приказ, он только кивнул и вышел из юрты.

Тогда я посмотрел на второго охотника и попросил его наносить воды. Бурят тоже не стал спорить и, молча кивнув, немедленно покинул юрту.

Устало опустившись на войлочный пол, я вытянул в сторону раненую ногу и принялся ждать. Через минуту вспомнил, что могу пока заняться очагом — ведь огня в нем тоже не наблюдалось.

Я достал из кармана кресало и огниво. О спичках казаки уже слыхали, да только мало кто их видал. Были они страшным дефицитом даже в центральных губерниях, что уж говорить про наш фронтир. Ведь еще в 1848 году вышел закон, ограничивающий розничную продажу спичек, а производила их лишь одна фабрика на всю империю.

Я высек искры, растопка занялась быстро, а в очаге уже лежал плотно утрамбованный кизяк. Пахло от него совсем не так скверно, как можно было ожидать от навозно-соломенного кирпича.

Бросил зажженную растопку в кизяк — и пламя быстро стало подниматься над очагом. Вверх, к конусообразному отверстию крыши, потянулся дым.

Бурят принес воды, но я не стал заливать её в котёл сразу же. Пока ожидал мясо, дал мнущемуся без дела охотнику новое задание — раздобыть овощи. Впрочем, овощи — это громко сказано. Бухлер был совсем простецким блюдом, с минимумом ингредиентов. Так что бурят был отправлен за простой луковицей.

Охотник, отправленный на «задание» первым, наконец-то принёс лохань с бараньими ребрами. Я слил немного воды, чтобы помыть руки. Потом ещё чуть-чуть залил в лохань. Хорошо промыл рёбра, снял с пояса кривой бурятский нож-хутагу. Резала хутага хорошо, и рёбра легко отделялись одно от другого. Покончив с этим, я сложил их в котёл и залил водой. Достал из поясной сумки маленький кулёк с солью и бросил несколько щепоток. Только после этого, я поставил котел на решетку очага. Прямо в кизяк никто посуду не ставит, его всегда что-то отделяет от котлов и казанов.

Вернулся «добытчик овощей» — принес три луковицы. Одну я почистил, порезал и отправил в котел, а две других отложил для «финального аккорда».

Вскоре вода закипела. Мне подали большую деревянную ложку, которой я снял пену. Потом, следя за тем, чтоб варево не выплескивалось при активном кипении, решил уменьшить пламя. Для этого просто раздвинул кизяки в стороны. Другого способа «убавить огонь» в очаге я не знал. Обычно так и готовил на костре, когда выбирался в походы. Можно было просто раздвинуть поленья или ветки. На моё счастье, сработало и с кизяком.

Нужно было подождать еще часа два. И как в прошлый раз, когда готовил кулеш, на моменте пустого ожидания, меня «накрыло». Я снова увидел танцующую в огне шаманку и словно бы вывалился из реальности куда-то на изнанку этого мира.

А потом резко открыл глаза. И понял, что все это время продолжал кулинарить, пребывая в бессознательном состоянии. Находясь не здесь, словно в шаманском трансе, я расставил кругом двенадцать мисок, приготовил ароматные травы (понятия не имею, откуда их взял), почистил и нарезал кольцами оставшиеся луковицы.

Теперь же, придя в себя, я положил в каждую миску по отлично сваренному бараньему ребрышку, залил каждое бульоном. Сверху набросал свежих луковых колец и мелко порезанной зелени.

Замер на секунду, разглядывая творение рук своих. Возникла тревожная мысль: вдруг снова получилось волшебное варево, как в прошлый раз? Сейчас эти буряты друг друга случайно поубивают, а потом вся вина ляжет на меня.

В этот самый миг в юрту и вошла удаган.

— Я приготовил пищу, как ты и просила, удаган, — обратился я к девушке. — Теперь могу ли рассчитывать на твою помощь?

— Ты лучше меня умеешь помогать, — прозвучал странный ответ.

Ничего не понимая, я недовольно покачал головой и указал ей на ногу, из которой до сих пор торчала стрела.

— Это не главная беда, — улыбнулась шаманка. — Сейчас я достану стрелу, а ты пока тоже поешь бухлера.

Я так и не понял её логики, при чём тут бухлер к моей ноге? Но главное, что наконец-то прозвучали слова «достану стрелу».

Шаманка присела возле меня на корточки, поставила рядом какую-то склянку, начала прокаливать на огне лезвие своего ножа.

— Будешь меня этим ножом ковырять? — с опаской пробурчал я, но девушка в ответ лишь улыбнулась.

Потом она подозвала к себе охотников, стоявших у входа. Велела им отнести миски с бухлером раненым и больным, оставив здесь лишь одну. Для меня, как я понял.

Развязав мне ногу, удаган полила рану какой-то тёмной желтоватой жидкостью из склянки. Я зашипел от боли, а через секунду зашипела и запекшаяся вокруг стрелы кровь.

— Ты как перекись нашла? — удивился я.

— Пере. что? — удаган только качнула головой. — Я не знаю, о чем ты говоришь. А теперь молчи, будет больно. Можешь начинать есть.

Вот ведь привязалась со своей едой! Конечно, я уже догадался, что снова наварил чего-то особенного. Наверняка бухлер получился непростой, только вот у какого нормального человека в такой момент есть аппетит? Едва уцелел в бою, потом со стрелой в ноге, впав в какой-то транс, готовил пищу, теперь мне ножом будут ногу вскрывать. А она говорит: кушай!

— Ты еще и лекарь? — спросил я, просто чтобы себя отвлечь. — Хорошо умеешь врачевать?

— Эмчи-лама? Нет, я просто удаган, — улыбнулась шаманка. — Ты такой смешной, казак.

— Эмчи-лама — это лекарь?

— Настоящий учёный, — кивнула шаманка.

— Из оседлых? Вы так зовете докторов и фельдшеров?

Удаган звонко рассмеялась. Светка смеялась точно так же, маленькая бесячая дурёха.

— Ну какие из оседлых ученые? Эмчи-лама уходит далеко, в дацан. В монастырь, по-вашему. Учится там десять лет — и возвращается назад. Всегда странствует. Нет, казак, я просто шаманка. Не учёная совсем. Просто могу стрелу вынуть. А от мускуса кабарги ещё никому вреда не было

— Так ты меня мускусом облила?

— Молчи, казак, — шаманка перестала улыбаться и полоснула меня ножом по ноге.

Я уже собирался взвыть, но, видимо, мускус и впрямь обладал анестезирующими свойствами. А может быть я просто слишком устал. Больно, конечно, было. Но совсем не так, как представляешь себе вскрытие раны и вынимание из неё стрелы. Только пару раз скрипнул зубами, пошипел — и всё.

Так что удаган довольно быстро справилась со своей работой. Она извлекла стрелу и замотала рану чистой тряпицей.

Потом чуть ли не насильно всучила мне миску с бухлером и ложку.

— Если бы поел сразу, как я сказала, было бы лучше.

— Вроде и так нормально. Спасибо.

— Ешь давай. Смешной…

Ладно уж. Когда наша первобытная хирургическая операция осталась позади, мне полегчало и действительно захотелось перекусить.

Я думал, девушка оставит меня в одиночестве, но нет. Она сидела рядом и с интересом меня разглядывала.

— Ты знаешь, кто я такой? — спросил я.

— Знаю. Казак, который приходил ко мне во сне. У тебя есть дар. И ты этим даром поможешь многим людям.

— Помогу в чём?

— Кого-то убьешь, не скрою. Но это будут нехорошие люди. А хорошим поможешь. Кого-то от бурной реки спасешь, кого-то от лютого холода. Моих братьев и себя сейчас ты спасаешь от ран.

— Вот прямо сейчас? — усмехнулся я, отправляя в рот кусочек баранины. — Бухлером что ли?

— Вот видишь, ты уже и сам понял, — похвалила удаган. — Ешь давай, тогда рана быстро заживет.

— Хорошо, если так… В прошлый раз после моего варева был другой эффект…

Удаган ничего не ответила, а я еще с минуту ел молча. Казалось, что от ароматного наваристого бульона тепло разливается по всему телу, придавая сил и бодрости. А может и не казалось вовсе…

Ребра я держал прямо руками, ничуть этого не стесняясь. Бухлер по-другому и не едят. Покончив с мясом, почувствовал какую-то странную вибрацию в ноге. Рана будто слегка чесалась, как обычно бывает на более поздних стадиях заживления.

Наконец, вспомнив и о других важных делах, я спросил:

— Скажи, удаган, почему твои охотники не хотели нас пропустить? Говорили, что ты велела объезжать стоянку, так как за нами беда идет.

— Так мне сказали духи. И ты сам видел, что беда и вправду за вами шла.

— Тунгусы? Но раз они сбежали, значит, решился вопрос? Пропустите нашу полусотню?

— Из-за вас мы потеряли нескольких хороших охотников. Мужчин, которые были отцами, сыновьями и братьями. Однако прошлое уже не изменить. Потому ты сейчас здесь, в юрте, и мы с тобой разговариваем, как друзья.

— Я рад быть твоим другом, удаган. Только ответь, пожалуйста, на мой вопрос. Ведь это важно не только для меня, но и для многих других казаков, ожидающих нашего возвращения с хорошими новостями.

— Шуленга сейчас разговаривает с твоим другом. Они обсуждают, как ваше войско пройдёт через наши земли. Может быть поторгуем — тогда совсем хорошо будет.

— Спасибо! Это я и хотел услышать.

— Доел? Теперь попробуй встать сам, без палки, — приказала удаган.

Я подчинился, хотя вес сосредоточил поначалу только на здоровой ноге. Ступил раненой ногой вначале осторожно, но вскоре понял, что боли нет совсем, ни капельки. Сделал несколько шагов — даже не хромаю! Вот так да, настоящие чудеса!

— Сработало!

— Сегодня и завтра приготовленная тобой пища будет обычной, но потом снова начнёт набирать волшебную силу, — пояснила шаманка. — Чем реже будешь готовить, тем сильнее получится зелье.

— Понял, — я улыбнулся. Настроение после таких новостей поднялось до небывалых высот. Но шаманка почему-то не разделила мою радость и выглядела хмурой.

— Я видела во сне одну женщину... — сообщила она печально. — Я знаю, что она мертва. И она ждет тебя на Амуре. Там, где зима может принести всем вам смерть.

Глава 6

Несмотря на то, что я стал попаданцем и варил волшебные похлебки, оставался-то я мужиком советской закалки. Материалистом. И любые предсказания, вызывали у меня усмешку.

— Что, прям все умрём? — попытался отшутиться я.

— Я говорю лишь то, что во снах мне нашептывают духи, — развела руками девушка. — Иногда они могут обманывать, но нередко предупреждают и помогают. Так что сам думай. А я сказала.

Удаган была вежливой, спорить или ссориться с ней совсем не хотелось.

— Спасибо тебе, — я поклонился. Несмотря на страшные предсказания, я действительно был благодарен ей.

Буряты не часто раздавали друг другу поклоны. Это не являлось частью традиции. Но мне почему-то показалось уместным. Девушка в ответ улыбнулась и дотронулась до моего плеча.

— А тебе спасибо за то, что приготовил бухлер и помог раненым.

Она повела меня к выходу из юрты. У самого порога мы остановились. Удаган сказала:

— Ты хочешь ещё о чём-то спросить?

— Вообще-то да. Эти блюда… Можно ли заранее угадать, как они подействуют? Влияют только компоненты или что-то еще?

— Не знаю наверняка. Но есть такие слова… хм… как перевести на ваш… — шаманка постучала пальцем по подбородку. — Ухаан бусаха. Когда чувство само возникает.

— Предчувствие, — кивнул я. — Чуйка.

Последнее слово позабавило удаган и она прыснула со смеху, прямо как маленькая девочка.

— Смешно звучит. Чуйка. Вот я думаю, эта чуйка у тебя очень хорошая. Как у шамана. Поэтому, когда понадобится, ты готовить будешь именно то, что нужно. А потом и сам научишься разбираться.

— Мы с тобой ещё увидимся, удаган?

Девушка улыбнулась и пожала плечами.

— Духи мне не сказали. Но я назову тебе свое имя. Меня зовут Гэрэл. По-вашему, «свет».

— Свет? И почему я не удивлён? — рассмеялся я, вежливо пропуская удаган вперед, к выходу.

Мы вышли из юрты навстречу яркому дневному свету.

Григорий уже ждал меня, скрестив руки на груди. Заметив, что мы выходим, он упёр руки в бока и подошёл ближе. Оглядев меня и остановив взгляд на ноге, спросил:

— Уже зажило? Так ты теперь тоже колдун?

— Твой друг не колдовал, — зная, как христиане относятся к колдовству, Гэрэл вступилась за меня. — И я над ним не ворожила. Это олений жир и бобровая струя чудеса творят.

Что тут добавить? Я промолчал, лишь улыбнулся и кивнул. А Григорий, судя по всему, не понял, что шаманка шутит. Покачал головой, задумался.

Вскоре мы попрощались с бурятами и отправились обратно к своим.

Конечно же, новых лошадок нам было взять негде. Эхириты были людьми порядочными и честными, но раздавать своих животных они бы просто так не стали. Платить нам было нечем, обменивать дорогие и редкие штуцеры мы с Григорием не стали.

Казак без коня, что сирота. Это я, попаданец, не сразу сообразил насколько тяжела утрата. А вот Григорий к своей лошадке был привязан сильно. Когда туши наших несчастных животных волокли мимо, он крепко сжал кулаки и отвернулся.

— Вот же нехристи ненасытные… — пробормотал он недовольно. — Небось, жрать потащили?

Я пожал плечами. Сам я, в своей прошлой жизни, конину и ел, и готовил. Но как такие вещи объяснить казаку, для которого конь был верным другом и боевым товарищем?

— Они ж пешком сражаются, поля не возделывают, — сказал я. — Вот и нет у них уважения к лошади.

— Сами словно звери дикие… — осуждающе покачал головой Григорий.

— Мы с ними сколько лет дружим. Побольше уважения, не абреки какие.

— Не дружили бы мы с ними, и не было бы их вокруг так много, думаешь позволил бы я им своего коня слопать?

— Не горячись. Они нам помогли, и отряд пропустить обещали.

— Нехристи, всё равно. Хорошо хоть, что их старший обещал мне Митькино тело поберечь, пока мы обратно не проедем. А там уже и похороним сами, как положено.

Я кивнул и даже похлопал Григория по плечу.

Мы поплелись дальше, надеясь на то, что тунгусы уже ушли и не сторожат нас по кустам. Несмотря на потери, оставалось их еще много, более двух десятков. Вдвоём против такой оравы у нас не было никаких шансов.

В дороге мы почти не разговаривали. Каждый думал о своем. Вокруг слышалось пение птиц, писки каких-то мелких грызунов. Листва весело шуршала от тёплого вечернего ветра.

В конце концов, мы увидели скачущих к нам семерых всадников. По всему было видно, что это наши, казаки. Мы ускорили шаг, устремившись навстречу.

Григорий вздохнул тяжко и посмотрел на меня.

— Позор, конечно, что мы коней потеряли.

Я понимал его страдания. И то, что казаки вели за собой большой завод, мало что меняло. Заводом мы называли табун запасных лошадей. Каждый сдавал туда своих лошадок. Вот только моя семья могла позволить себе пока лишь одного скакуна, да и того уже не стало.

— Кони не напрасно погибли, они нас спасли, — постарался я хоть как-то поддержать Гришу.

Вскоре всадники поравнялись с нами. Я не без радости узнал среди них моего друга Фёдора и нашего фельдшера Артамонова.

— Не много ль чести для нас, на выручку семерых направлять да еще и с доктором? — грустно усмехнулся Григорий.

Фёдор пожал плечами. Ответил за всех фельдшер Артамонов:

— Я сам настоял, что поеду, вдруг раненый имеется. И вас ведь и вправду было трое. Где Митрофан?

— Там же, где и лошади, — сказал я. — Погибли они.

— Буряты напали?! — Федор нахмурился и положил руку на рукоять шашки. Я отрицательно качнул головой:

— Тунгусы. С бурятами мы договорились.

— В лагере расскажете, — сказал Артамонов. — Слава Богу, что сами живые. Ну, пойдёмте.

Отряд развернул лошадей, направляясь обратно в сторону казацкого лагеря. Они сбавили темп, а мы пешком пошли рядом с ними. Казаки — не тамплиеры, вдвоём на одной лошади им бы и в голову не пришло сидеть. Такая мысль только на секундочку посетила меня, как человека XXI века. Но если бы я предложил такой вариант, в лучшем случае был бы осмеян.

По пути мы пересказали Артамонову и казакам все наши приключения. Начиная со смерти Митьки, и заканчивая тем, как удаган на два часа забрала меня в свою юрту. Тут уж все, кроме меня, начали посмеиваться, строя разные теории на сей счёт.

Время в дороге шло быстро. Огни лагерных костров ещё не показались, а солнышко уже понемногу опускалось к горизонту.

И вдруг я понял, что лес замолчал. Ветер, конечно, гулял по-прежнему, но шуршащая и пищащая живность словно бы вымерла.

Заметил недоброе не я один. Остальные казаки тоже насторожились. Григорий скинул с плеча штуцер, готовясь встретить опасность. Потом дошло и до Артамонова. Он остановил Гришку, решительно приказав:

— Нет! Бой не принимать! За стремена хватайтесь!

Григорий послушно забросил штуцер за спину, бегом бросился к лошади фельдшера и натурально ухватился руками за стремена. Ноги его при этом земли вовсе не касались.

Секунду я тупил, соображая, но потом последовал его примеру, бросившись к ожидающему меня Федьке. Как только я повис на стремени, мой товарищ послал лошадь вперёд.

Наш отряд галопом рванул вперед. Бой решили не принимать, так как позиция была совсем невыгодная да и врагов слишком много.

Передо мной с какой-то невероятной скоростью замелькал калейдоскоп из земли, холмов, Федькиного сапога и снова земли.

Где-то позади свистели стрелы, разочарованно орали тунгусы. Смертоносный дождь обрушился туда, где мы были всего несколько секунд назад. Хоть и в самый последний момент, но мы все-таки успели избежать расставленной ловушки. И теперь, когда лошади несли нас вперед во весь опор, у пеших врагов уже не было никаких шансов нас настигнуть.

Понимая, что рискую соскользнуть в любой момент, я вцепился в стремя мертвой хваткой. Думал о том, что и Феде сейчас приходится ой-как непросто. Ведь на боку его лошади, полностью нарушая баланс, висело лишних килограмм восемьдесят. Если бы я начал суетиться и дёргаться, конь бы точно завалился, придавив меня насмерть. И скорее всего, покалечив Федю. Руки онемели, кисти свело. Но я крепко сжал зубы, замер и держался изо всех сил.

Прошло минут пять, которые мне показались целой вечностью, прежде чем всадники замедлили ход. Мы с Гришкой почти одновременно отцепились, едва удержавшись на ногах. Я посмотрел на дрожащие руки, а потом на Федьку.

— Спасибо, Федь. И вам, — я кивнул фельдшеру. — Жизнь спасли.

Артамонов только махнул рукой. Он снял фуражку, вытащил из кармана платок и вытер мокрый лоб. Потом тихо сказал:

— Идти можете? Надо в лагерь поскорее.

Мы с Григорием кивнули. Опасность миновала, и мы продолжили путь.

Менее чем через час отряд, наконец-то, добрался на место.

В лагере нас ждали и даже не думали отправляться дальше в поход, не получив известий. Оно и понятно — если бы буряты оказались настроены враждебно, пришлось бы готовиться к бою. Нас встретили тепло и сразу же отвели к штабс-капитану.

Тот сидел у большого костра, на поваленном бревне. Надев тонкие очки, читал журнал. Я разглядел название — «Библиотека для чтения, журнал словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод». Ишь какой у нас начальник продвинутый! — я хмыкнул про себя с иронией, но вслух ничего, разумеется, не сказал.

Штабс-капитан внимательно выслушал всё, что мы с Григорием рассказали. Когда речь зашла о том, как мойогиры напали на нас на обратном пути, он скривился.

— Ещё чего не хватало. Скажи, казак, могут эти тунгусы снова нам засаду устроить?

Он обращался ко мне уже как к специалисту по бурятам. Только вот с тунгусами я до сих пор не встречался.

— С одной стороны их не очень много. Менее трех десятков, — с сомнением в голосе сообщил я. — Нападать на вдвое больший отряд казаков — это не просто глупость, а самоубийство…

— А с другой?

— С другой, они ребята лихие. И самое главное — зачастую принимают решения, руководствуясь не здравым смыслом, а тем, что им духи нашептали.

Я думал, штабс-капитан сейчас презрительно фыркнет или засмеётся, но нет — он оставался серьезным и продолжал хмуриться.

— Сладить с такой кучкой дикарей мы, конечно же, сумеем, — сказал он задумчиво. — Но даже, если разменяемся один к десяти, мне такой расклад все равно не нравится. Даже одного-единственного казака не хотелось бы потерять в глупой стычке. Что уж говорить о лошадях, их куда больше поляжет.

— Ну на лошадях-то мы с тунгусами особо и не повоюем, — покачал я головой. — Они понимают, что в чистом поле совсем не имеют шансов, потому если и нападут, то в узком месте. Где побольше бурелома, непролазных зарослей, холмов и оврагов. Там, где мы не сможем воспользоваться преимуществами конницы.

— Молодец, Жданов! Правильно мыслишь, — похвалил меня офицер. — Много таких мест по пути встречали?

— Не сказать, что много, но бывало…

— Ясно. Я подумаю чуть, потом сообщу, что решил. Можешь пока идти отдыхать. Хотя стой. Погоди-ка… — он поднялся на ноги и направился в свою палатку.

Мы с Гришкой переглянулись и остались стоять, ожидая офицера. Прошло несколько минут, прежде чем он вернулся к нам, держа две рюмки в одной руке и бутылку водки в другой.

— Помяните сперва друга вашего, — сказал он, протягивая нам рюмки.

Потом разлил водку по рюмкам и кивнул нам. Мы выпили не чокаясь. Водка была с кислинкой, совершенно непривычной для меня. Через мгновение я почувствовал и легкий лимонный аромат.

— Цитриновка, — со знанием дела крякнул Григорий.

— Она самая, казаки. А теперь свободны.

Мы вернули рюмки и пошли укладываться. Гришка пошёл к своему станичному приятелю, а я к Федьке. Тот меня уже ждал на еловом настиле. Присев рядом, я спросил:

— Как настрой?

— У нас первый погибший, а мы его даже не похоронили.

— Похороним еще. Буряты обещали отдать тело, когда мимо поедем.

— Ну хоть так…

Мы посидели молча несколько минут. Понимая, что мне давно пора отдохнуть, Федька поднялся на ноги и отправился куда-то по своим делам. Я же, помолившись, практически сразу уснул.

Проснулся уже на рассвете.

Штабс-капитан собрал нас всех, кроме дозорных. Мы выстроились в три шеренги, встали по стойке смирно. Офицер прошелся перед строем, заложив руки за спину, потом негромко, но уверенно, сказал:

— Казаки! В этих лесах бродит банда тунгусов. Возможно, они готовят нам засаду дальше на пути. Мне нужны добровольцы. Человек двадцать, готовых обойти ту засаду и ударить откуда враг не ожидает. Кто из вас смельчак?

— Я! — хором откликнулись все казаки разом.

Штабс-капитан довольно рассмеялся.

— Славно! Эй, урядник! Отбери двадцать человек со штуцерами. У кого ружья гладкоствольные и старые, пусть останутся в лагере. Жданов и Гордеев, отдохнули?

— Так точно, ваше благородие! — отозвались хором мы с Гришкой.

— Хорошо. Поведете отряд к тем узким участкам, о которых рассказывали. Засада, если будет, то где-то там.

Он махнул рукой, обращаясь ко всему строю:

— Свободны, казаки. Разойтись. Поешьте и потом те, кого отберет урядник, можете выступать.

Я последовал совету старшего по званию и первым делом решил подкрепился. Каша, которую на завтрак приготовил наш кашевар, оказалась не слишком питательной. Это была обычная ячка, причём переваренная. В миске попалась пара кусочков вареной морковки, да почти растекшееся колечко лука. Будь я на месте кашевара, хоть бы сала добавил. А лучше всего, мясного бульона.

Не в силах мириться с этим кулинарным кошмаром, я подошёл к нашему кашевару. Тот хмуро на меня поглядел и сказал:

— Мяса не положу, пятый уже ко мне подходит.

Мне пришлось обратиться к памяти настоящего Дмитрия Жданова, чтобы вспомнить имя кашевара. Это было похоже на попытку разбудить пьяного. Я словно почувствовал, как в моем черепе сонно шевелится кто-то и нехотя отвечает.

— Павел Ильич, а давайте я вас с завтрашнего дня подменю? Ну, коль живым вернусь с вылазки.

— Воровать что ли собрался? — еще сильнее нахмурился кашевар.

— Да чего сразу воровать-то! Просто помочь… Неужто отдохнуть не хотите?

Кашевар был немолод, лет под сорок уже.

Он прищурился с подозрением, словно стараясь разглядеть меня получше:

— Задумал место моё занять? Думаешь лучше сумеешь?

— Место ваше мне ни к чему. Но имею пару идей — хочу парней новой стряпней побаловать, когда вернемся.

— Побаловать… А то, что у нас припасы все посчитаны и на каждый день расписаны, тебе невдомёк?

Я вздохнул тяжко, состроив сочувственную рожу:

— Ну, дело хозяйское. Я помочь хотел.

Делая кашевару это предложение, я думал не только о том, насколько его каша невкусная. Дело было ещё и в том, что теперь я точно знал рецепт целебного бухлера. Если кого из наших вдруг ранят, знание это точно пригодится. Жаль только, что прямо сейчас ничего «волшебного» с собой в дорогу приготовить не сумею. Раз ещё не прошли полные сутки, то способность моя не «перезарядилась».

Я уже отошел на изрядное расстояние, как кашевар вдруг передумал.

— Эй, Дмитрий! — окликнул меня. — Ладно уж, Бог с тобой. Воротишься завтра — можешь сам приготовить.

— Спасибо, Павел Ильич, — улыбнулся я.

— Припасы потом покажу. Но мясо не трожь, приказ от старшего. Бережем его, если холода раньше времени придут. Понял меня?

Вот это уже был удар ниже пояса.

— Да в Чите же успеем закупиться! — попытался возразить я.

— Ты приказы штабс-капитана обсуждать будешь?

Я вздохнул печально, но согласился. В конце концов, придумаю что-нибудь. Попрощавшись с кашеваром, вернулся к себе.

В моем вещевом мешке нашлись сухари и сюзьма. Последнее было очень похоже на творог по консистенции. Только готовилась она не из молока, а из айрана. Получившаяся сюзьма солоноватая, с кислинкой, но и сливочным послевкусием.

Вдобавок Фёдор отрезал мне ломоть сала из своих запасов. Я замешал сюзьму с сухарями; порубил сала и отправил смесь в миску с ячкой. Жить стало значительно веселее.

Предложил и Федору присоединиться, но он уже был сыт и больше не хотел.

С удовольствием поев, я проверил всё своё оружие и обмундирование. Потом вместе с Федором нашёл Григория, и мы вместе отправились к остальным.

Подошли чуть ли не последними, все уже были в сборе. Теперь не штабс-капитан, а урядник Гаврила Семеныч, назначенный старшим для этой вылазки, прохаживался вдоль строя, придирчиво осматривая снаряжение казаков. Урядник был здоровенным, слегка тучным казаком, с пышными усищами, зычным голосом и красной рожей, побитой оспинами. Надо сказать, среди станичников он пользовался немалым уважением, не хуже какого офицера.

Минут пять он еще бухтел недовольно, рассказывая, какие мы все тупые, зеленые, необстрелянные недоумки. Но, как я уже понял, такая манера — обязательный атрибут любого урядника. Наконец, Гаврила Семеныч с презрением сплюнул наземь, растер сапогом и, беззлобно выругавшись, велел выступать.

Поначалу мы шли уже знакомым путём. Позже свернули с тропы и пошли параллельно прежнему маршруту, пробираясь через заросли. Перехитрить мойогиров в лесу, на их же территории — дело непростое. Но мы старались.

Поднимаясь на верхушки холмов, иногда останавливались. Пока все отдыхали, кто-нибудь из казаков забирался на дерево и озирал оттуда окрестности. Особое внимание я уделял остановкам поблизости от тех мест, в которых, на мой взгляд, нас могла поджидать засада. В первом таком месте мы никого не встретили, а вот в полукилометре от следующего…

На дерево в этот раз вскарабкался Гришка. А он у нас, как я уже знал, был одним из самых глазастых. Он подал сигнал без слов, только жестом, а потом начал быстро спускаться.

Я поднял руку, предостерегая наших от любого неосторожного шума. По приказу урядника, казаки взяли наизготовку штуцеры.

— Тунгусы, — шепотом сообщил Гриша, спустившись к нам. — Разглядел с десяток, но, ясное дело, их там больше. Нападения с холма явно не ожидают, все в сторону главной тропы пялятся. Так что можно ударить внезапно.

— С Богом! — Гаврила Семеныч перекрестился сам, перекрестил всех нас и, жестом приказав следовать за собой, первым двинулся вперед.

Полупригнувшись и ступая максимально осторожно, мы последовали за урядником. Краем глаза я заметил хищную гримасу на лице Григория — ему не терпелось побыстрее поквитаться за погибшего Митьку.