Кайан. Второй вдох

Глава 1. Первый вдох

Я умер в тридцать четыре. Не героически, не во сне, как иногда пишут в книгах, — просто шёл, поскользнулся, и мир выключился, как лампочка. Тупой, быстрый, унизительный несчастный случай. Я даже испугаться не успел.

Темнота. Не пустота — густая, как вода в старом аквариуме. Я тонул в ней, и не было ни рук, ни ног, ни голоса. Только мысль, которая билась, как муха в банке: «Ну вот. Даже сдохнуть нормально не смог».

Тридцать четыре года. Безработный. Квартира на деньги отца, пока он не умер. Диван с продавленной ямой точно под мою задницу. Монитор, который светил в лицо до утра. Пицца, недоеденная, на столе — я планировал доесть её утром, но утро не наступило. «Ладно, — подумал я. — Что дальше? Ад? Рай? Реинкарнация? Или просто ничего?»

Ответ пришёл. Меня сжало, вытолкнуло, и свет резанул по глазам — хотя я ещё не знал, что это глаза.

Первый вдох обжёг лёгкие. Я закашлялся, но вышел лишь слабый писк. Меня держали — кто-то большой, тёплый, пахнущий потом и травами. Я слышал голоса, но не понимал слов: мужской — низкий, с хрипотцой, женский — усталый, но мягкий.

— ...мальчик... — сказал мужчина.

Женщина выдохнула. В этом выдохе было столько облегчения, что я почувствовал его даже сквозь пелену.

Меня завернули в ткань — грубую, колючую. Я попытался двинуть рукой, но она не слушалась. Попытался повернуть голову — шея не гнулась. Я был заперт в теле, которое мне не принадлежало, и это тело кричало, требовало, писало под себя. «Отлично, — подумал я. — Вторая жизнь. Начинается с пелёнок и позора».

Первые дни слились в один цикл: голод, крик, молоко, тепло, сон. Потом снова голод. Я не знал, сколько прошло времени — может, неделя, может, месяц. Я лежал в колыбели, смотрел в потолок и считал трещины. Их было семь. Потом я сбился и начал заново. Семь. Опять. Семь.

«В прошлой жизни я тоже ничего не делал, — думал я. — Просто лежал на диване. Так что, можно сказать, я наконец сменил обстановку».

Мужчину звали Роан — я понял это не сразу. Сначала его имя было просто звуком, потом звук привязался к лицу: рыжеватая борода, широкие плечи, громкий смех. Он постоянно брал меня на руки, подбрасывал, говорил что-то бодрое. Я внутри сжимался: «Осторожнее, идиот. Я не игрушка». Но вместо этого издавал булькающий смех. Тело предавало меня.

— Смотри, какой крепкий! — орал Роан кому-то. — Весь в меня!

Лиэна, моя мать, тихо смеялась. Она была другой. Руки мягкие, пахли молоком и сушёными цветами. Она пела мне, когда думала, что я сплю. Я не спал. Я слушал. Песни были дурацкие — про луну, про зайцев, про какого-то короля, который потерял штаны. «Ладно, — думал я. — Могло быть хуже. Могло быть радио с рекламой».

Язык давался странно. Сначала я просто различал интонации, потом начал выхватывать слова: «огонь», «вода», «дом», «спать». Однажды Лиэна сказала Роану:

— Он смотрит так, будто понимает.

Я замер. Прикрыл глаза, сделал вид, что сплю. Роан засмеялся:

— Все младенцы так смотрят. Не выдумывай.

Я не понимал половину слов, но смысл уловил: они говорили обо мне, и я был странным. Это меня напугало. Я не хотел, чтобы меня считали странным. Странных детей боятся. Странных детей бросают.

Первое слово я сказал в год. Не «мама», не «папа» — я попытался сказать «вода», потому что смотрел на кружку Лиэны. Получилось «а-да». Лиэна замерла. Посмотрела на меня. Потом на кружку. Потом снова на меня.

— Он сказал «вода»? — прошептала она.

— Он сказал «а-да», — отозвался Роан из другой комнаты.

— Он сказал «вода»!

Она схватила меня, прижала к груди, закружила. Я болтался в её руках, как мешок с мукой, и думал: «Ладно. Могло быть хуже. Могло быть "папа"».

Лиэна плакала. От счастья. Я не понимал, почему от одного слова столько эмоций. В прошлой жизни я говорил тысячи слов, и никто не плакал. Может, поэтому.

С этого дня я начал говорить. Медленно, криво, но говорил. «Да». «Нет». «Ро-а». «Ли-на». Каждое слово — маленькая победа. Как в игре, где ты открываешь новые скиллы. Только здесь скиллы были настоящие.

Ползать я научился раньше. Просто переставлять руки и ноги — медленно, неуклюже, как пьяный краб. В прошлой жизни я мог встать с дивана и дойти до кухни за тридцать секунд, теперь на это уходили минуты. И я полз.

— Куда ты? — спрашивала Лиэна, когда я выползал из комнаты.

— Там, — отвечал я, тыкая пальцем в сторону.

— Там — это что?

— Всё.

Она смеялась. Я полз дальше. Изучал дом: каждый угол, каждую щель. Где стоит стол. Где лежат дрова. Где Роан забыл свой меч. Где Лиэна сушит травы.

Ходить я начал в два. Держался за стену, ноги дрожали, колени подгибались. Я делал шаг. Потом ещё. Потом падал.

— Давай, Кайан! — хлопала в ладоши Лиэна.

Я смотрел на неё, на её лицо — столько надежды, столько радости от того, что её сын делает шаг. «Неловко, — думал я. — Но она рада. Пусть».

Я вставал. Держался за стену. Шагал снова. Ещё. Ещё. Через месяц я пошёл — криво, медленно, но пошёл. Сам. Без стены. Без руки. Просто пошёл.

Роан подхватил меня на руки и подбросил в воздух. Я заорал. Он засмеялся:

— Пошёл! Мой сын пошёл!

— Он и раньше ходил, — заметила Лиэна.

— Не сам!

Я болтался в его руках и думал: «Тридцать четыре года. А ходить учусь заново. Смешно. Ладно. Привыкну».

Первые выходы на улицу — это было открытие. Двор, трава, камни — всё новое, всё интересное. Я трогал траву, нюхал, пробовал на вкус. Горькая.

— Не ешь всё подряд, — говорила Лиэна. — Это можно. Это нельзя. А это…

Она срывала какой-то лист, нюхала.

— Это я не помню. Давай проверим на Роане.

Я смеялся. Она подмигивала.

Роан брал меня на плечи. Я смотрел на деревню сверху: дома, люди, собаки, дым из труб. Всё маленькое, но живое.

— Это наш дом, — говорил Роан. — Вон там — кузница. Там — таверна. А там — лес. В лес не ходи. Там волки.

— Волки?

— Большие. С зубами.

— Понял.

Я не боялся волков. В прошлой жизни я видел вещи пострашнее. Но запомнил: в этом мире всё может убить. Даже трава. Даже волки. Даже люди.

Деревенские дети меня не интересовали. Они бегали, орали, дрались из-за палочек. Я смотрел на них издалека и думал: «Я знаю больше. Но пока не могу доказать. Ладно. Подожду».

Однажды один мальчик подбежал ко мне. Лет пять. Рыжий. Конопатый.

— Ты чего сидишь? Пошли играть!

— Не хочу.

— Почему?

— Просто не хочу.

Он посмотрел на меня. Странно. Как на больного.

— Ты странный, — сказал он и убежал.

Я смотрел ему вслед и думал: «Может, не стоит выделяться? Пока не пойму правила. Ладно. Буду осторожнее». Больше он не подходил. Другие тоже. Я сидел один, смотрел на облака, думал о своём. Мне было нормально.

Гулять один я начал в три. Недалеко — опушка, ручей. Я знал дорогу, знал, где безопасно, знал, где можно сидеть.

Ручей стал моим местом. Я приходил туда каждый день, садился на камень, смотрел на воду. Она текла. Всегда. Не останавливалась. Даже когда я уходил. Даже когда спал. «Вода двигается, — думал я. — Живёт. Я тоже смогу. Просто пока не научился».

Я не знал, что это было первое чувство магии. Просто смотрел. Просто думал. Вода отвечала — тихо, едва заметно, покалыванием в пальцах. Я не понимал. Но чувствовал.

Меч я взял в пять. Деревянный, лёгкий. Роан дал его мне утром.

— Держи. Пора.

Я взял. Попробовал поднять. Руки дрожали. Меч был не тяжёлый — просто я был слабый.

— С этого и начнём, — сказал Роан.

Мы тренировались каждый день. Утро. До завтрака. Роан бил. Я падал. Вставал. Он бил снова. Я падал. Вставал.

— Ещё раз.

— Ещё.

— Ещё.

Меч вылетал. Я поднимал. Меч улетал в кусты. Я поднимал. Меч исчез в неизвестном направлении — я даже не понял, куда он делся. Роан посмотрел на меня. Потом на небо. Потом снова на меня.

— Ладно, — сказал он. — С этого и начнём. Заново.

Я засмеялся. Впервые за день. Роан тоже. Мы стояли в грязи, ржали как идиоты, и я подумал: «Может, этот мир не так уж плох».

Лиэна учила меня травам. Мы шли через лес. Она говорила без остановки:

— Это тысячелистник. Останавливает кровь. Это белладонна. Убивает за минуту. А это…

Она срывала цветок. Нюхала.

— А это я не помню. Но пахнет вкусно. Хочешь попробовать?

— Он ядовитый?

— Не знаю. Давай проверим на Роане.

Я смеялся. Она подмигивала. И я думал: «Откуда у меня чувство юмора? Гены. Или что тут вместо генов».

Она учила меня не только травам. Читать. Писать. Считать. Я впитывал всё. Быстро. Слишком быстро. Она хмурилась иногда:

— Ты уверен, что раньше не учился?

— Нет.

— Странно.

Я пожимал плечами. Она не спрашивала больше. Просто учила дальше.

В деревне был праздник. Весной. День урожая. Люди собирались на площади, жгли костры, пили, пели, танцевали. Роан ушёл с друзьями. Лиэна осталась со мной. Мы сидели на краю площади. Я ел пирог. Смотрел.

Мужики орали песни. Кто-то уже спал под столом. Бабы танцевали. Дети носились с факелами. Шум. Гам. Хаос. «В прошлой жизни я ненавидел такое, — думал я. — Слишком громко. Слишком много людей. А сейчас… не так плохо. Хотя бы не один».

Лиэна села рядом. Дала мне ещё пирог.

— О чём думаешь?

— Ни о чём.

— Врёшь.

Я посмотрел на неё. Она улыбалась. Тепло.

— Я думаю, — сказал я медленно, — что здесь… неплохо.

— Здесь?

— Везде. В этом мире.

Она не поняла. Но кивнула. Обняла меня.

— Ты странный мальчик, Кайан. Но я рада, что ты у меня есть.

Я прижался к ней. И впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, я не чужой. Может быть, я дома.

Роан иногда напивался. Не в хлам — просто садился на крыльце, смотрел на звёзды, молчал. Лиэна не мешала. Приносила воду. Уходила.

Однажды я подошёл. Сел рядом.

— Не спишь? — спросил он.

— Не спится.

Он хмыкнул. Отхлебнул из кружки.

— Знаешь, что самое страшное, сын?

— Что?

— Стать слабым. Не смерть. Не боль. А когда не можешь защитить тех, кого любишь. Вот это — самое страшное.

Я молчал. Он тоже. Потом он потрепал меня по голове.

— Ладно. Иди спать. Завтра тренировка.

Я ушёл. Но эти слова запомнил. Навсегда.

Я не знал, что это за мир. Не знал, что меня ждёт. Но я знал, что не буду ждать «завтра». Начну сейчас. Даже если для этого придётся снова научиться держать ложку. Даже если придётся ползти.

Я не сдамся. Не в этот раз.

Ночью я лежал в кровати и слушал, как дышит Лиэна. Ровно. Тихо. Она не знала, что её сын — не её сын. Не знала, что в этом маленьком теле живёт взрослый мужик, который только что впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на тепло.

Я закрыл глаза и уснул. Спокойно. Впервые за много дней.

Глава 2. Рен

Два месяца, может, три — я сбился. Не то чтобы я считал, просто иногда, лёжа утром в кровати, я думал: «Когда она придёт? Месяц? Два?» — а потом вставал, шёл к ручью и забывал.

Утро начиналось одинаково: темнота, тишина, и я открывал глаза, глядя в потолок, где трещины — семь — я знал наизусть, как карту, как маршрут, как что-то, что должно быть неизменным. Потом вставал — тихо, чтобы не будить Лиэну: она спала чутко, материнский слух или просто привычка, не знаю. Выходил из дома, и холм встречал меня росой, ноги сразу промокали, но я не обращал внимания, спускался к ручью, находил свой камень — тот самый, с трещиной посередине — садился, закрывал глаза и начинал.

Сначала — тело: отжимания, приседания, планка, подтягивания на ветке, из прошлой жизни, насмотрелся видео, тогда казалось — бесполезно, сейчас — нет. Тело слабое, детское, руки тонкие, ноги хилые, после десяти отжиманий — дрожь, после двадцати приседаний — одышка, и я злился на себя — не на тело, оно слабое, оно не виновато — на себя: «Ты лежал на диване тридцать четыре года, теперь расплачиваешься, мог бы начать раньше, мог бы не запускать, мог бы». Потом лежал в траве и смотрел в небо — серое, пустое, как монитор в прошлой жизни, только без пикселей: «В прошлой жизни я не мог и пяти, теперь — десять, прогресс, жалкий, но прогресс». Я не знал, смеяться или плакать, поэтому просто вставал и продолжал.

Магия росла — я чувствовал. Раньше после одного шара падал, теперь — десять, пятнадцать, двадцать, я считал, как в игре: «Сегодня тридцать, завтра сорок». Шар — прозрачный, внутри ветер, крутится, живёт, — я держал его на ладони, смотрел, улыбался, как идиот, и, наверное, со стороны выглядело странно: мальчик сидит у ручья, смотрит на пустую ладонь, улыбается, — но мне было плевать. Я не осторожничал: после обморока прошло два месяца, я помнил, но не боялся, боль — сигнал, но я учился её терпеть, как в играх, гринд, повторение, пока не станет легко, — и становилось, медленно, но становилось. Мана росла — не по цифрам, по телу: раньше после десяти шаров — пустота, теперь — двадцать, тридцать, сорок: «Как в RPG, прокачка, только здесь всё реально». Я не знал, сколько ещё, не знал предела, но чувствовал: он далеко, пока.

Лиэна замечала — молча. Она видела, как я ухожу утром, как возвращаюсь — уставший, но довольный, — и не спрашивала, просто ставила передо мной тарелку, больше, чем обычно: «Ешь, растёшь». Я ел молча, она смотрела, улыбалась — не насмешливо, тепло, — как будто знала что-то, чего не знал я; может, знала, матери всегда знают. Роан тоже замечал, иногда выходил на крыльцо и молча смотрел, либо подходил и давал совет: «Не напрягай плечо, расслабь, сила идёт от земли», — я кивал, пробовал, получалось или нет, но он не давил, просто говорил и уходил. Однажды он подошёл и сказал: «Покажи». Я показал — шар, ветер, — он смотрел долго, потом кивнул: «Неплохо, но руки не те, плечо расслабь, и не держи так долго, тратишь больше, чем нужно», — и ушёл. Я стоял, смотрел вслед, потом попробовал: плечо расслабил, шар стал ярче, держался дольше, я улыбнулся.

В тот день я шёл к ручью — утро, солнце, тишина — и услышал крики. Я остановился, прислушался: голоса, детские, злые, и ещё один — тихий, почти беззвучный, как стон. Я пошёл на звук, быстрее, ноги сами несли, и у ручья увидел троих — деревенские мальчишки, лет по десять, может, двенадцать, я знал их: Рыжий, Конопатый, Длинный, — они пинали кого-то, мальчика, худого, грязного, он лежал на земле, не сопротивлялся, только закрывал голову руками. Я знал этого мальчика, видел раньше: сирота, живёт у деда, тихого, усталого, — они его не любили, давно, за то, что сирота, за то, что не дрался в ответ, за то, что просто был. Я не думал, просто поднял руку, создал шар — прозрачный, внутри ветер, крутится, — и поставил его между ними, стену ветра.

Трое остановились, обернулись, увидели меня, увидели шар: «Ты чего?» — спросил Рыжий. Я молчал, шар висел, ветер крутился. Длинный попытался обойти — ветер толкнул, он отшатнулся, пошатнулся, чуть не упал. «Это магия?» — спросил Конопатый, голос дрогнул. Я кивнул. Они переглянулись, Рыжий сплюнул на землю, прямо перед моими ногами, показательно: «Мы ещё вернёмся, ты пожалеешь, маг». Они ушли, оглядываясь, быстро, почти бегом, я смотрел вслед, потом опустил руку, шар растворился, ветер стих.

Мальчик на земле не двигался, смотрел на меня — холодно, оценивающе, как будто решал: враг или нет, стоит ли запоминать лицо, стоит ли запоминать имя. Он встал, медленно, отряхнулся — кровь на губе, синяк под глазом, рваная рубаха, — посмотрел на меня молча и пошёл прочь. Я смотрел вслед. Он не сказал «спасибо». Не сказал «пошёл ты». Ничего. Просто ушёл. Как будто меня не было. Как будто ничего не было. И это задело. Сильнее, чем я ожидал.

Я догнал его, положил руку на плечо. Он дёрнулся — резко, как будто я ударил, — обернулся, глаза злые, готовые: ударить или убежать, или и то, и другое сразу. «Эй, стой». Он смотрел, молчал, ждал. «Я Кайан, — сказал я. — А ты?» Молчание, долгое, он изучал меня, как будто решал: стоит ли вообще открывать рот, стоит ли тратить слова, стоит ли. «Рен», — выдавил он наконец, как будто это стоило ему усилий, как будто каждое слово — кровь, — и замолчал, смотрел, ждал, чего? Не знаю: может, что я уйду, может, что ударю, может, что скажу что-то, что угодно. «Ты кто? — спросил он вдруг. — Почему помог?» Я пожал плечами: «Не знаю. Просто не люблю, когда трое на одного». Он смотрел, не верил — я видел, по глазам, — он не верил никому, давно, может, всегда. «А ты кто? Маг?» Я кивнул. Он не удивился — как будто знал или как будто ему было плевать, я не понял. «Почему ты в этой дыре живёшь?» — «Родился здесь». Он хмыкнул, помолчал, потом посмотрел на мою руку — я всё ещё держал шар? Нет, растворился, — но он смотрел на ладонь, как будто там что-то было или будет. «Хочешь так же?» — спросил я. Он замер, смотрел на меня долго, потом на руку, потом снова на меня, кивнул — молча, едва заметно, но кивнул. Я улыбнулся, не специально, само вышло: «Завтра, утром, здесь». Он кивнул и ушёл, не оглянулся.

Он пришёл утром, раньше меня. Сидел на камне, ждал. Я не сказал ничего — просто сел рядом и начал: «Закрой глаза, представь ветер, как он крутится, как движется, потом открой, попробуй». Он закрыл, сосредоточился, открыл — ничего, пустая ладонь. Он не расстроился, не удивился, просто попробовал снова, ещё, ещё. Я смотрел молча, не жалел, не хвалил, просто смотрел. Он пробовал час, два — ничего, но не уходил. На следующий день пришёл снова, пробовал, ничего. Через неделю — получилось: маленький вихрь, слабый, едва заметный, но настоящий. Он смотрел на свою ладонь, потом на меня, в глазах — что-то, не благодарность, не удивление, что-то глубже, как будто он впервые что-то почувствовал, что-то, чего не чувствовал никогда. Я кивнул: «Неплохо. Дальше». Он кивнул и продолжил.

Мы тренировались каждый день — утро, ручей, — он приходил раньше, ждал, я приходил, мы начинали, молча, иногда я говорил, показывал, он смотрел, повторял. Он схватывал быстро, слишком быстро, как я, как будто уже умел, просто забыл. Я не спрашивал — откуда, почему, — он не рассказывал, просто учился, просто рос. Иногда я ловил себя на мысли: «Он талантливее меня, быстрее, лучше», — ревность, укол, где-то под рёбрами, — но я давил, не показывал, улыбался, хвалил, внутри — грыз себя, но это моя проблема, не его. Он хотел больше — не как я, не из любопытства, из голода, из отчаяния, из чего-то, чего у меня не было, — я видел это в его глазах, каждое утро, каждый вечер: он хотел выжить, стать сильным, не для кого-то, для себя, чтобы больше никогда, никогда не лежать на земле, никогда не закрывать голову руками, никогда. Я не завидовал этому, я уважал, молча, просто учил дальше.

Я узнал о нём больше — не от него, от других. Рен, сирота, родители умерли, давно, не помнит, живёт у деда, старого, усталого, — дед кормит, но не занимается, не разговаривает, просто сосуществуют, как соседи, как чужие, как все. Рен сам себя растит: сам одевается, сам ест, сам выживает, никто не помогает, никто не жалеет, он привык. Я не жалел — знал: не надо, — он не тот, кого надо жалеть, он тот, кто выживет, сам, всегда. Но иногда я приносил еду: Лиэна давала, не спрашивала, просто давала, — Рен брал молча, ел, не благодарил, но и не отказывался. Однажды Лиэна спросила: «Кому это?» — «Другу», — сказал я. Она посмотрела на меня долго, потом кивнула и дала больше в следующий раз: «Хороший мальчик, тихий, голодный». Я кивнул: «Он учится». — «У тебя?» — «У меня». Она улыбнулась: «Ты странный, Кайан, но добрый». Я не знал, что сказать, просто пожал плечами — «добрый», ха, в прошлой жизни я был куском дерьма, лежал на диване, смотрел в монитор, никому не помогал, даже отцу, даже себе, — а теперь «добрый», смешно, немного.

Месяц, может, два — мы тренировались, Рен рос, быстро, слишком быстро, я гордился и завидовал одновременно, странное чувство, но я не показывал, никому. Однажды вечером мы сидели у ручья, молчали, смотрели на закат, вода шумела, тихо, спокойно.

— Илирия, — сказал я. — Учительница. Она должна прийти. Скоро.

Рен посмотрел на меня. Ждал. Не спрашивал. Просто смотрел.

— Она научит меня большему, — сказал я. — А я научу тебя. Потом. Когда вернусь.

Он кивнул молча, но в глазах — понимание: он не один, у него есть я, у меня есть он. Я не знал, что будет дальше, не знал, когда придёт Илирия, не знал, что случится, но я знал: я не один, у меня есть друг, первый, настоящий. Мы сидели, смотрели на воду, ждали — не Илирию, просто ждали, вместе. Я не знал, когда она придёт, но чувствовал: скоро, что-то должно было измениться, что-то, чего я не мог предвидеть, но ждал, как ждал всегда, с того самого дня, когда открыл глаза в этом мире, с того самого дня, когда понял: второй шанс, не просирать.