Кай из рода красных драконов

Пролог

Камай

Младший сын князя умирал.

Ему было слишком мало зим для этой битвы — всего тринадцать.

Пальцы левой руки сжимали пустые ножны — он потерял в бою магический меч, полученный при посвящении в Белой горе.

Остался только короткий стальной клинок для правой руки. Правда, и он был из родовой драконьей стали. Но княжич так и не научился как следует бить правой рукой.

Он лежал на спине и смотрел в глаза всесильного Неба — Тенгри.

Грудь разрывала боль от глубоких ран, нанесённых когтями дракона.

Пахло гарью — огромная полоса выжженной земли языком тянулась через горную долину Эрлу: каменистую в изгибе реки и бесплодную.

Рядом с княжичем на почерневших камнях умирал искалеченный красный дракон. Он не сумел защитить хозяина или унести его от погони, потому что сам не достиг ещё полной зрелости.

Глаза дракона слабо светились. Казалось, он наблюдает, как на выжженную полосу земли опускается его противник — чёрный дракон. Огромный и страшный, в богатой боевой броне.

Со спины чёрного дракона соскользнул всадник в длинном плаще, подбитом мехом крылатого волка.

Кожаные сапоги подняли в воздух пепел. Запах гари усилился — чёрный всадник заметил умирающего княжича и зашагал к нему.

Юноша сумел приподняться, опираясь на локоть. Боль, слабость, истощение магических сил — арканом затягивались на его шее и тащили в тёмное царство Эрлика. И только душа рвалась вверх, к небу.

Он лежал и слушал, как чуть слышно вздрагивает земля: шаг, ещё один…

И вот уже иссечённое шрамами лицо нависло над княжичем. Колдовской знак на груди врага полыхнул багровым огнём, отозвался болью в израненном теле юноши.

В небе зашелестели крылья, и рядом с первым драконом опустился второй, такой же чёрный, но ещё более могучий и страшный. Над ним реял вымпел наместника императора Вайги — терия Вердена.

Как только дракон сложил крылья, с небес посыпались крылатые волки тёмной императорской масти, несущие на спинах рядовых воинов. Их было много — не меньше четырёх дюжин.

Зрение княжича начало мутиться. Гагары и лебеди — птицы, что провожают мёртвых — закружились над ним, маня в мир, где не будет боли.

Там — высоко — девять небес Тенгри. Там царствуют покой и радость, и каждый из попавших туда — властитель своей судьбы.

Юноша был достоин небес. Род его был не менее древним, чем род императора Вайги. Но земные почести не успели испортить его нрав, ведь наследовать долину Эрлу должен был старший брат, Эрген.

Жив ли он? Уцелел ли в этом страшном бою?

Если не уцелел — умирать нельзя! Отец, правитель Юри, подло убит врагами! Нужно сражаться! Если у этой земли больше не осталось защитников — пути к отступлению нет!

Пальцы левой руки вцепились в камень. Рывок…

Но подняться не удалось. Силы кончились. Мир размылся, мутнея. В ушах зашумело, и смерть обняла, как море, укачивая и умиротворяя.

Глаза княжича были ещё распахнуты, но он засыпал от ран. И не заметил в пляске туманных пятен, как спешился сам терий Верден, седой мужчина в чёрных доспехах.

Мягкие сапоги сделали прыжок неслышным, но земля дрогнула, и юноша моргнул, просыпаясь от предсмертного сна. Кулаки его сжались.

Снова заныл живот, исполосованный драконьими когтями, заболели обожжённые руки. Но княжич не отводил глаз от приближающегося врага.

Это был шанс. Единственный и последний. Он крепко сжал рукоять короткого меча для правой руки.

Следом за терием Верденом шёл всадник, что первым обнаружил княжича. Он успел схватить господина за плечо, не дав ему склониться над юношей.

Наместник отшатнулся и вовремя.

Княжич с рычанием вскинул короткий меч.

— Что это за зверёныш? — спросил терий Верден, хмурясь.

Магический дар не предупредил его об опасности, не вспыхнули амулеты… Словно сама судьба чуть не столкнула в бездну подземного неба.

— Младший сын мятежного князя Юри, мой господин, — почтительно ответил всадник.

Это был военачальник Кориус, глава драконьих дюжин, что обеспечили победу терию Вердену.

— Его имя?

— Камай, мой господин, — улыбнулся Кориус. — Камай из рода… красных драконов.

Он помедлил, разглядывая гигантскую рептилию редкого алого окраса.

Ходили легенды, что красный дракон способен обратить в бегство чёрного одним своим видом. Но вот он, красный: лежит изломанный на камнях. А его собрат струсил и унёс старшего сына правителя, Эргена к огненному перевалу.

Так значит, легенды врали?

— Камай? — удивился терий Верден. — Это не вайгальское имя. Я вижу, люди правителя Юри совсем одичали в этих горах. И что значит имя Камай у местных племён?

— Я не очень силён в наречиях дикарей, мой господин, — склонил голову Кориус. — Кажется, оберег или что-то вроде.

— Оберег? У дикарей тоже есть обереги? — наместник оскалил в усмешке длинные жёлтые зубы. — А сколько ему зим?

— Говорят, что тринадцать, мой господин, как и наследнику императора.

— Всего тринадцать? — терий Верден с сомнением посмотрел на юношу. — Понятно, почему шпионы его даже не упомянули в своих доносах. Но как так вышло, Кориус, что правитель Юри разрешил своему малолетнему сыну участвовать в битве?

— Здесь, в долине Эрлу, люди слишком похожи на зверей, мой господин. Здесь никто не может запретить биться юноше, что сумел подчинить своего волка или дракона. Такие нравы у нелюдей.

— Так это его красный? — удивлённо спросил терий Верден, указывая на изломанную алую тушу, рядом с которой лежал княжич. — Я полагал, что кого-то из военачальников Юри.

Он подошёл к мёртвому дракону.

Тот был недвижим, лишь остекленевшие глаза ещё слабо опалесцировали.

Было видно, что зверь молодой, но здоровый и сильный. И как же с ним справился такой жалкий мальчишка?

Терий Верден не сразу и вспомнил, что у правителя Юри действительно был не только старший, но и младший сын. Он не следил за дворцовыми сплетнями, предпочитая проводить время в сражениях.

Хорошо, что мальчишка попался Кориусу. Пока жива кровь красных драконов, можно ли говорить о полной власти чёрных над долиной Эрлу?

— А где старший сын Юри, бунтовщик Эрген? — скупо поинтересовался терий Верден, возвращаясь к своему военачальнику, что застыл возле умирающего княжича.

«Надо будет расспросить главу колдунов, Шудура, что это за мальчишка, — думал терий Верден. — Вот уж кто охоч до сплетен…»

— Эрген бежал с остатками дружины за Огненный перевал, — мрачно доложил Кориус. — Найяд, командующий крылатыми волками, послал две дюжины волчьих воинов в погоню, но отряд не вернулся.

— Раз голова Эргена не лежит передо мной на земле, Наяд больше не может командовать волками! — возвысил голос терий Верден.

— Голова Наяда будет лежать у входа в твою походную юрту, мой господин! — с готовностью отозвался Кориус.

— Зачем мне его голова? — рассердился наместник. — Пусть ищет путь через перевал, пока не сгорит сам или не принесёт мне голову бунтовщика!

— Мудрое решение, мой господин. — Военачальник низко поклонился, скрывая усмешку. Он не любил Наяда. — А что делать с княжичем? На его руках уже начали проступать воинские знаки, а кровь драконов опасна. И сталь его короткого меча — драконья. Прикажете перерезать горло?

Терий Верден с сомнением посмотрел на юношу.

Какие-то мутные истории рассказывали во дворце о младшем сыне правителя Юри и наследнике императора Нордае.

Кориус был прав — наследнику тоже минуло тринадцать зим. Лица его никто никогда не видел, но меч он тоже не выпускал из рук, словно любимую и единственную игрушку. Говорили, что скоро никто не сможет превзойти его в фехтовании.

Вот и Камай держал меч как опытный воин. Но почему он такой короткий? И что так мучительно отзывается в памяти?

Терий Верден кивнул на меч, и военачальник Кориус вырвал драконий клинок из руки княжича. А потом с поклоном передал наместнику.

Камай рванулся, пытаясь встать и принять смерть как воин.

Терий Верден рассмеялся. Занёс слишком лёгкий для его руки клинок…

— Тенгри, помоги, — прошептал Камай, но глаз не закрыл.

— Хороший удар, — кивнул Кориус. — В самое сердце.

Глава 1. Сила равновесия

Женька

Неверующих на войне не бывает. Только я.

Я никогда не верил ни в чёрта, ни в бога. Вера — вообще не моё. Я — сам по себе и хочу оставаться собой, а она меняет людей.

Стоит разрешить себе верить во что-то неуловимое, и ты уже обмяк, разленился. Тебе кажется, что полагаться надо не на себя, а на неведомого заступника.

Но спорить с верующими не буду. Знаю, что совсем ни во что не верить не многие могут. Особенно, когда смерть стоит рядом.

Друзья мои, попав на войну, стали ходить в полевой храм, а враги делали кукол вуду, одевая их в нашу одежду.

Наверное, и те, и другие — только думали, что верят. Друзей никто не крестил, а врагов не учили магическим практикам. Но всё-таки — магия, это уже какой-то каменный век, верно?

Я же голову иллюзиями не забивал. Верил в друзей да в своего винтокрылого.

Любя называл Драконом. Обидно было, почему такой красавец Ка-52 — и вдруг «Аллигатор»?

— Ты, Женька, в оба смотри сёдня, — сказал мне перед вылетом командир. — Неспокойно мне сёдня — коленка ноет, да и вообще…

Я кивнул. Вот Панкратычу я верил, как богу.

Однако сначала думал, что он ошибся с предчувствиями. Полдня всё шло хорошо. Мы почти отстреляли боекомплект и пошли на базу.

Маршрут был надёжный, многократно проверенный. Тихонечко ползли над землёй, вжимаясь в неровности грунта. И внезапно вылетели на колонну противника.

Не могло её тут быть, но…

Не растерялись, конечно. Отработали НАРами. Враги тоже не растерялись. Мы увидели пуски ракет по нашему борту и начали спешно набирать высоту.

ПТУРщики, однако, попались настырные. Две ракеты прошли мимо, а третья таки зацепила моего винтокрылого.

Горящий Дракон, цепляя деревья, рухнул с тридцатиметровой высоты на землю.

Надо было дёргать за яйца, можно было успеть катапультироваться. Но я жалел Дракона и пытался его посадить.

Катапультироваться — означало погубить машину. Мне казалось, мы вытянем, сядем. Будем отстреливаться. Нормально.

Ну и мы сели, в общем-то. Я вытащил отрубившегося Панкратыча. Всё вокруг горело, и я тоже горел.

С Панкратыча мне удалось сбить огонь. Начал тянуть его подальше от пылающей машины. Он, вроде, ещё дышал.

А потом и на меня навалилось удушье, и я понял, что всё. Не успел.

Так бывает. Кажется, что вот-вот и выберешься, и не хватает секунды. И ты падаешь прямо в огонь.

Я задохнулся, сознание померкло, и пришла непроглядная тьма.

***

Во тьме я увидел странное: огромный зал с тонкими белыми колоннами.

Они уходили вверх и упирались в облака, пронизанные солнечным светом. За колоннами прятались чьи-то тени. Они колыхались, словно от ветра.

Потом тени приблизились, и стало понятно, что это тени людей: лёгкие, полупрозрачные, с неразличимыми лицами. Призраки?

Послышался тонкий пронзительный звон. Тени встали вокруг меня строго и безмолвно, словно собирались судить.

И тут же воздух сгустился, и в центре зала появились весы. Ну, вроде тех, что рисуют на знаке зодиака: коромысло и две чаши из бронзы, каждая — на четырёх цепях. Коромысло где-то в вышине держала чья-то невидимая рука.

Весы были такие большие, что я мог бы сесть на одну из бронзовых чаш, как на качели. Но стоял, не в силах пошевелиться.

— Где я? — спросил, а в голове билось: «Я же умер, сгорел? Неужели бывает посмертие и божий суд? Ну и как они будут судить неверующего? За что меня судить? Убивал? Так я же на войне».

— Не бойся, смертный, — глухо сказал один из людей-призраков и качнулся вперёд.

Только тогда я различил его усталое пожилое лицо и длинные седые волосы, спадающие на плечи.

— Это всего лишь зал равновесия, — голос призрака звучал устало. — Исход твоей битвы был предрешён. Ты выполнил всё, что должен своему миру. Но искра твоей души так сильно горит, что весы продолжают раскачиваться. И пока они не остановятся — умереть ты не сможешь.

— Значит, меня спасут? — спросил я.

— Спасут, — кивнул призрак. — Но ты уже задохнулся, а потому тело твоё впадёт в кому. Оно будет лежать неподвижно, пока сила души не истает, а весы не остановятся. Только тогда ты сможешь обрести забвение.

— А Панкратыч живой? — я сглотнул подступающий к горлу комок.

Значит, тех, кто лежит в реанимации, словно растение, мучают перед смертью галлюцинации? Туннельное зрение? Медленная агония мозга? Вот оно, значит, как…

— Воин, что был вместе с тобой? — уточнил призрак. — Его успеют спасти.

Я выдохнул. Панкратыча спасут. Значит, не зря. Всё нормально. Подумаешь, умер.

Спросил для проформы:

— Но я же как бы живой сейчас. Это душа, да?

— Это душа, — согласился призрак. — Она будет блуждать между колоннами в одиночестве и ждать, пока остановятся весы. Таков закон равновесия. Так бывает, если желание жить длиннее судьбы человека. Но я могу предложить тебе другой путь. Смотри.

Передо мной прямо в воздухе повисло мутное зеркало, и я увидел каменистую равнину, где умирали красный дракон и подросток с мечом и в доспехах из железных пластинок, связанных между собою шнуром.

— Равновесие в этом мире нарушено, — пояснил призрак. — Княжич не должен был умереть, пока не отомстит за смерть отца. Но он слишком юн, и душа его слишком слаба, чтобы тело сумело перенести тяжесть смертельных ран. Воин гибнет, не исполнив своего долга. Весы раскачиваются всё сильнее, и здесь Синклит имеет право вмешаться.

Синклит? Эти тени называют себя Синклитом?

Я обвёл глазами зал с колоннами и призраками. Потом ещё раз посмотрел в зеркало.

Лицо подростка было странным. Слишком высокие скулы, раскосые глаза. Не японец и не китаец, но что-то восточное. Я никогда раньше не видел подобных лиц.

— Кто он?

— Его зовут Камай из рода Красных драконов, — пояснил призрак. — Он младший сын правителя Юри. Враги поторопились напасть на долину реки Эрлу. Юноша встретил бой раньше, чем накопил сил для победы или поражения. Но если положить на эти весы силу твоей души и тяжесть цели Камая — чаши уравновесятся. Ты сможешь очнуться в его теле. Твоей силы хватит, чтобы тело Камая не погибло от ран.

— А парень? — я разглядывал подростка, пытаясь сообразить, сколько ему лет. — Что будет с ним?

— Он тоже получит отсрочку и займёт твоё тело. Если ты отомстишь — княжич сможет очнуться и жить в твоём мире. Таков закон равновесия.

— А просто спасти его вы не можете?

Призрак покачал головой, а тени его приятелей закружились вместе с колоннами, вызвав у меня приступ тошноты.

Ну почему все те, кто так красиво говорит о законах, не могут отступиться от своих дурацких «весов» и просто спасти кому-нибудь жизнь? Без бла-бла и идиотских условий?

Я — ладно, я уже труп! Но ребёнок-то почему должен умереть от ран или валяться за меня в коме?

— Да что это за закон такой?! — нахмурился я. — Пацана-то за что?!

Но мне не ответили.

Тени исчезли, а весы опустились так низко, что я смог бы сделать шаг на одну из чаш.

Если бы захотел.

Колонны тянулись вверх. Сознание мутилось.

Ну и галюны у меня. Наверное, мне всё это приснилось от дыма? И тошнота эта — тоже от дыма. Просто агония угасающего сознания, и скоро всё исчезнет само.

Эх, очнуться бы хоть на миг… Мне бы ещё раз увидеть небо, вот тогда можно и умирать.

Где я сейчас? В операционной?

Или всё ещё там, где земля горит под ногами?

А вдруг весы — это выход из зала? Кошмарный сон, что не даёт мне проснуться?

Я собрал остатки сил и шагнул на чашу весов.

Глава 2. Керо

— Керо? Таки на керо?

В губы ткнулся мокрый край чашки, и я попытался глотнуть.

Вода оказалась тёплая, терпкая, похожая на травяной отвар. Она едва успела смочить губы, как чашку отняли.

— М-м-м, — выдавил я.

Язык царапал горло.

Было темно. Пахло дымом. Я попытался пошевелиться, но грудь и живот скололо от боли.

Где я? Почему так темно?

— Керо та ни? — спросил женский голос, чуть отдаляясь.

Я догадался, что женщина говорит не со мной — в комнате есть кто-то ещё.

— Пить… — простонал я.

Женщина — это значит, что я уже в медицинской палате? У меня повязка на глазах?

Похоже на то, я же горел.

Ну ничего, живой — и ладушки. А девушки будут любить и с обожжённой рожей. Главное, чтобы тентакли остались целы.

И глаза. Глаза, наверно, даже важнее.

— Ками на керо-ти — кама-ти… — зажурчал другой голос. Тоже женский, но сухой, надтреснутый, поучающий.

Старушка, наверное. Медсестры не всегда молодые и красивые. Молодых быстро разбирают. Красивая да молодая сестричка — большой дефицит.

Больно-то как. Ну и гадкий же сон приснился. Зал этот странный с колоннами. Призрак. Какой-то мальчик. Почему мальчик?

Что же мне говорил про него этот призрак? Ничего не помню…

Попытался пошевелиться — не смог. Лежал и слушал.

Старушка говорила много и неразборчиво. И ни одного знакомого слова.

Кто же меня подобрал? И что за язык такой странный? «Керо» — это «пить»?

Похоже, одна женщина спрашивает у другой, можно ли мне дать воды, а вторая что-то ей растолковывает.

У меня рана в живот?

— Керо, — раздалось над головой, и чашку снова прижали к губам.

Я глотнул. Горлу стало больно, но дальше вода проскользнула без явных препятствий.

— Ещё, — прошептал я. — Пить. Пожалуйста.

Боль не ушла, но говорить стало легче. И перед глазами вдруг немного прояснилось. Значит, глаза целы, а темно в них было от слабости.

Опять тебе повезло, Женька! А Панкратыч как? Может, рядом лежит, только не видно?

Я поморгал, зажмурился. Снова открыл глаза и различил смуглую руку, что держала чашку.

Рука была худая, загорелая и… грязная. И рукав был грязный.

Грубая материя со сложной вышивкой… Значит, это не госпиталь? Местные подобрали? Но откуда здесь такой странный говор? Никогда не слышал ничего похожего.

— Так-ти кам? — спросил молодой женский голос.

— Кам-ти, — ответила та, что постарше. — Подумала и поправилась: — Кам-та.

Зрение постепенно восстанавливалось. Я уже различал в темноте смутные силуэты женщин в широкой одежде.

Пошевелился, и на этот раз получилось. Больно, конечно, но если по чуть-чуть — терпеть можно.

Кое-как приподнял голову, чтобы увеличить обзор, и понял: смотрю кино. «Дерсу Узала» или «Земля Санникова» — что-то вроде.

Полутёмная юрта из жердей и коры. Такие, кажется, называют аил. Свет идёт только через дыру, где вверху сходятся жерди — потому и полутемно.

По стенам развешены всякие нужные в хозяйстве вещи — верёвки, горшки, одежда. А ещё — куски белой кожи, украшенные рисунками кошек и значками, похожими на руны.

Надо мной хлопочут две женщины в длинных рубахах-платьях из грубого полотна, перевязанных верёвочками. Поверх платьев надеты жилеты из шкур мехом наружу. Одна женщина средних лет, другая — совсем старуха.

Лица не европейские. В них присутствует что-то монгольское, но как бы и не совсем. Я видел и китайцев, и японцев — у них глаза поуже, а лица пошире.

У той, что помоложе — волосы заплетены в две косы. На шее бусы и висюльки из кости и дерева. Она мечется между моей лежанкой и старухой, возится с глиняными чашками.

Старуха сидит на куске войлока у потухшего очага с железным котлом на треноге.

На старухе поверх жилета — ещё и накидка из шкуры, а низ платья украшен верёвочками. Волосы заплетены в тоненькие косички. В руках — потухшая трубка, но пахнет не табаком, а горелой травой.

Вот она наклоняется, выбивает трубку прямо на земляной пол. Берёт что-то большое и круглое.

В глазах у меня мутится и снова наваливается чернота. Я слышу ритмичный стук и заунывное пение.

Тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук… Как будто конь скачет.

Не знаю, спал я или потерял сознание, но вдруг увидел, что лежу на лугу. Рядом щиплют траву красные олени, а чей-то голос заунывно поёт на чужом языке.

Потом голос смолк, и наваждение схлынуло. Я открыл глаза. Оленей я, кажется, видел с закрытыми.

Вокруг был всё тот же аил, но очертания жердей, коры, женщин — стали рельефней и чётче. Словно зрение как-то приспособилось к недостатку света.

Попытался подняться, и женщина, что помоложе, помогла мне, подтыкая подстилку.

Оказывается, я лежал на нарах, устроенных по углам аила. А круглое рядом с очагом было кожаным бубном, покрытым рисунками этих самых красных оленей.

Так вот что это был за стук! Старуха била в бубен и пела!

А олени? Спрыгнули с бубна? Этак я сам спрыгну. С катушек. Может, это ещё один кошмарный сон?

— … Если не поможет, то и не заговорит…

Вдруг услыхал я сказанное старухой совершенно понятно, по-русски. От удивления слишком резко вскинул голову и застонал сквозь зубы.

Женщина наклонилась ко мне, пощупала лоб. На вид ей было лет тридцать пять или сорок — я не очень разбираюсь в восточных лицах.

— Духи украли не только его речь, но и разум, кама? — спросила она, с тревогой вглядываясь мне в лицо.

Старуха раскуривала трубочку, и потому не спешила с ответом.

— Разум его остался здесь, — сказала она наконец, выпустив дым, пахнущий травой. — Видишь, он не дичится тебя и пьёт воду.

— А почему он всё время говорит с духами, кама? — Женщина осторожно погладила меня по волосам.

— Потому что его двойник сейчас в нижнем мире, — пояснила старуха. — И говорит там с нижними духами. А разум его заблудился, и он думает, что и мы с тобой — духи из нижнего мира.

Женщина в ужасе схватилась обеими руками за щёки.

— А если он так и будет бормотать на языке духов?! — воскликнула она. — Он умрёт? Смотри, он опять глядит, как слепой! Не понимает, где он! Но сегодня он хотя бы открыл глаза, и лоб его не такой горячий. Попроси ещё духов, кама? Я отдам им последнего петуха. Пусть они позовут его обратно ещё раз?

Губы у женщины задрожали, она заплакала, но сдержанно, скупо. И тут же вытерла рукавом слёзы.

— Не реви, — пригрозила старуха. — Не по покойнику плачешь. Очнулся — хорошо. Не говорит — значит, такова воля нижнего бога. Не отпускают его духи. Завтра приду ещё камлать. Неси своего петуха. Не жалко?

— Нет у меня больше детей, кама, — махнула рукой женщина. — И мужа нет. Все остались лежать в долине Эрлу. Даже костей не узнать, так всё горело. А этот — поодаль лежал. Совсем голый. Одежда, видно, на нём дорогая была надета. Воры раздели, думали мёртвый. Я подошла, а он шепчет странно, не по-человечески. И глядит жалобно так. Я его на спину взвалила, домой нести, а кровь из раны как хлынет. Сама не знаю, как сумела остановить. Не дай ему помереть, кама? Он на младшего моего похож. Пусть будет немой, пусть говорит с духами, но пусть живой будет!

— Не говори так! — одёрнула женщину старуха. — Не сумею вывести его душу из нижнего мира, найдёшь шамана сильнее. Если разум не помутился, придёт и душа. Готовь петуха, завтра снова пойду искать его у великого древа! У волосяного моста, где бродят души умерших!

Женщина вскрикнула в ужасе и зажала рот. Старуха усмехнулась, довольная её испугом.

— Оставлю тебе настойку из рябины, — шаманка пошарила в складках платья и нашла кожаный бурдючок, привязанный к одной из свисающих с пояса верёвок. — Вечером дашь с молитвой нижнему богу. А утром, когда заря — с молитвой верхнему дашь. Тенгри.

Женщина закивала и протянула руку за бурдючком.

Я слушал этот бред и понимал, что лежу скорее всего в палате. Слышу голоса медсестёр, а фоном идёт старенькое кино, вроде «Дерсу Узала». Ну и мозг мой придумывает кошмары.

Тут главное — не свихнуться. Поддерживать бред опасно, он и так он слишком детальный. Очнуться бы как-нибудь уже, а?

Попробовал ущипнуть себя, чтобы кошмар прервался, но сил не хватило даже поднять как следует руку.

Шаманка тем временем встала. И тут же хлипкая дверь аила отлетела в сторону и внутрь просунулась бритая наголо мужская башка.

— Эй, Майа-та! Соседи говорят, ты подобрала какого-то чужака! Прячь его! Найманы терия Вердена пришли! Ходят по юртам! Ищут мясо для своих драконов!

Снаружи донеслись крики и звяканье оружия. А бритый вдруг хихикнул и завопил:

— Здесь! Здесь! Сюда!

— Сам упредил, сам же и навёл! — прошипела сквозь зубы шаманка.

Два воина в кожаных доспехах, обшитых костяными и медными пластинами, втиснулись в аил.

— Вот он! — указал на меня бритый. — Бормочет что-то чужое! Верно, чужак! Верно, замышляет убить терия Вердена!

Женщина, которую бритый назвал Майа, раненой птицей бросилась навстречу воинам.

— Это мой сын! Он бредит! Духи зовут его в нижний мир, он говорит с духами! — закричала она, прикрывая меня своим телом.

— Порочь, дикарка! — один из воинов оттолкнул Майю и выдернул из ножен на поясе короткий меч. На удивление, не медный, а из железа. — Твой сын — бунтовщик?

— Да какой же он бунтовщик? — закричала женщина. — Он же совсем ребёнок! У нас и оружия никакого нет!

Бритый доносчик попытался что-то сказать, но шаманка вдруг зыркнула на него, и мужик заткнулся. Сообразил, что чужаки-то уйдут, а ему ещё жить в этой деревне.

Найман с мечом шагнул ко мне и сдёрнул одеяло. Постоял, рассматривая.

— А раны откуда? — спросил он подозрительно. — И почему волосы обгорели?

— Раны его — от когтей барса, — пробурчала шаманка. — Шёл на белку, а встретил тигра, такой из него охотник. А волосы ему подпалила я. Который уж день я камлаю и зову назад его душу.

Воин швырнул моё одеяло на пол и обернулся к шаманке:

— А муж её где? Где все ваши мужики?

— Мужчины в горы ушли, испугались гнева терия Вердена и драконов, — усмехнулась старуха. — В селении бабы, ребятня да больные, сам видишь.

— А этот? — воин ткнул мечом в сторону бритого.

— А этот — дурачок местный. Как упал во младенчестве темечком вниз, так и заговаривается.

Воин хмыкнул, шагнул к выходу, но вдруг обернулся и пристально посмотрел мне в лицо:

— А ну, отвечай, откуда взялись твои раны? А вдруг ты воин из горных дружин? Видал я дикарских щенков с воинскими знаками на руках и помоложе тебя!

— Да не может он говорить! — крикнула Майа. — Он имени своего не помнит!

— Это ничего, — осклабился воин. — Жить захочет — вспомнит. А ну? — Он приставил меч к моему горлу. — Отвечай, кто ты такой?

Глава 3. Кость Барса

Меч у горла показался мне очень даже реальным. Да и вообще происходящее всё меньше напоминало кошмар. Разве может присниться так чётко?

Да и страха я не ощущал. А это был очень тревожный звоночек.

Говорят, что в кошмарных снах пугаются даже люди бесстрашные, потому что механизм воздействия сновидения на мозг — ирреален.

Просыпаются детские страхи, из подсознания лезет всякая муть: кровавые мертвецы, гоблины или Ктулху из розовой невинной юности, осенённой Лавкрафтом и «Варкрафтом».

А я прямо-таки облегчение ощутил, когда меч ткнулся в шею, и кожа натянулась, сопротивляясь холодной железяке.

У меня в бою всегда так. Поначалу вроде мандраж, а потом звяк в башке — и я уже весь как стёклышко.

Мог бы руку поднять — засадил бы сейчас этому «воину» в немытую челюсть!

Но правая рука двигалась еле-еле, а левая — вовсе не поднималась, скованная болью где-то под мышкой. Хотя я могу врезать и с правой, и с левой почти с одинаковой силой.

Мог.

Но сейчас только смотрел в чёрные узковатые глаза воина и думал, как бы промежду прочим: «А интересно, вот убьют меня здесь и что? Я умру и проснусь? Или останусь зрителем, и „Дерсу Узала“ будут показывать уже без моего участия?».

Не дождавшись ответа, воин оскалился, замахнулся.

Я смотрел на него с интересом исследователя. Хотелось понять уже: проснусь сейчас или нет?

Воин подался вперёд. Меч дёрнулся, описывая дугу. И тут же раздался странный глухой стук — с таким нож с размаху втыкается в баранью тушу!

Майа завизжала, а размахнувшийся, чтобы зарубить меня, воин рухнул со всего маху на земляной пол. В спине у него торчала рукоять ножа. Массивная, костяная, обмотанная полосками кожи. А меч отлетел и воткнулся в деревянный настил лежанки в паре сантиметров от моего бока.

Кто-то коротко вскрикнул, и я поднял глаза.

Второй воин корчился на полу, захлёбываясь кровью. А два мужика в лёгких кожаных доспехах помогали ему побыстрее залезть в лодку к Харону. Прямо-таки пихали его туда — один коротким копьём, а второй мечом.

Майа перестала кричать. Она смотрела на пришельцев с такой ясной улыбкой, как будто они сейчас старушку через дорогу переводили. И как только воин на полу перестал дрыгать ногами, кинулась к ним с объятьями:

— Сыночки мои! — Она повисла на шее у того, что был старше и плечистее. — Ойгон! Темир! — Обняла второго, помоложе. — Думала погибли! Сгинули! А где Кай?

— Эрген до последнего защищал долину Эрлу, — пояснил старший, Ойгон. — Кай или погиб, или ушёл вместе с ним за Огненный перевал. Мы тоже следом пойдём. На перевал. Прощаться пришли.

— Живы, жи-вы! — нараспев повторяла Майа, всплёскивая руками.

— А это кто? — спросил Ойгон, кивая на меня. — Кто ты, парень?

Он наклонился к нарам, на которых я лежал, выдернул меч убитого наймана. Попробовал рассмотреть, хорошее ли досталось оружие, но не сумел — в аиле вдруг резко стало темно.

«Так быстро темнеет только в горах! — осенило меня. — Рядом горы!»

— Не спрашивай его, сынок, — грустно сказала Майа. — Он потерял душу. Не говорит по-нашему, только бормочет что-то своё. Шаманка сказала — с нижними духами беседы ведёт.

Майа оглянулась, ища подтверждения у старухи, но той в аиле уже не было.

У меня глаза округлились, как хитро бабка слиняла. Была — и нету, как испарилась. Вот же шустрая!

Ну и бритый предатель тоже удрал под шумок.

— А если он враг нам? — спросил Ойгон, вглядываясь в моё лицо.

— Кама сказала, что на нём нет крови воинов нашего рода, — отозвалась Майа. — Может, он из волков или из воинов горных племён? А может, вообще не из красной кости? Вдруг он оказался в долине случайно? Не смог себя защитить?

— Или слишком мал ещё, чтобы убивать, — подытожил Ойгон и попросил: — Разожги огонь, мама.

Огонь разгорелся быстро, но света добавил немного. Ойгон поднёс к очагу трофейный меч, поцокал языком, оценивая качество стали.

Синеватая, чистая, она казалась здесь странной. Шалаш из дерьма и палок, и вдруг — такое оружие. Совсем режиссёры книжек по истории не читают.

— Смотри-ка, — сказал старший брат младшему, водя пальцем по навершию меча. — Видишь знак змеи? Злой меч, вайгальскими магами закалён. Придётся Эрлику белок послать в дар, чтобы откупить.

Темир оценил его трофей, вздохнул с завистью — меч второго врага оказался похуже.

Закончив рассматривать трофейное оружие, Ойгон кивнул брату на тела найманов, и они за ноги потащили убитых на улицу.

Там их ждали. Послышался тихий разговор: сплошь низкие мужские голоса. Потом я уловил знакомый тенорок бритого — суетливый, испуганный. А после — короткий вскрик, и что-то тяжело ударилось в стенку аила.

Похоже, братья вернулись не одни, а с отрядом. И перерезали всех чужаков-найманов, а заодно и своих предателей.

— Чего натворили-то, гуси безголовые! — раздался в дверях грозный голос шаманки. — Вы-то уйдёте за перевал, а воины терия Вердена снова вернутся в деревню! Вырежут в отместку детей и женщин! Уносите трупы, бросьте в ущелье! Кровь засыпайте песком, чтобы никто не знал, где они сгинули!

Она вошла в аил с кожаным мешком и стала сыпать на пол песок.

Майа захлопотала, собирая детям припасы в дорогу. Под нарами нашлись, завешанные шкурами сундуки. В них — сухая колбаса, мешочки с чем-то сыпучим.

Я сглотнул слюну: теперь мне ещё и есть захотелось. Да проснусь я уже или нет!

Зажмурился, потряс головой и… застонал от боли. Я всё время забывал, что лежу раненый и двигаться мне никак.

Выругался сквозь зубы. Шёпотом, чтобы «не привлекать внимания санитаров».

Особенно сильно болела грудь: слева, там, где должно бы быть сердце. Но его чёткий и ровный стук я слышал в ушах, если сильно дёргался. Значит, по рёбрам прошло. Осколок?

А разве был осколок? Ведь не зацепило же, кажется?

Ойгон вернулся в аил. Он отнимал у матери припасы и снова совал в сундук, приговаривая:

— Всё у нас есть, мама. А чего нету — охотой добудем. Сумеем найти путь через Огненный перевал — вернёмся за вами. А вы — уходите-ка в горы, прячьтесь там. Сурлан уводит своих. И Байасар.

— Я останусь в деревне, — сказала Майа. — Ему нужен уход. — Она кивнула на меня.

— Зачем тебе одержимый? — нахмурился Ойгон. — Оставь его со старухами.

— Он не одержимый! — пристыдила брата шаманка. — Говорящие с духами нижнего мира всегда могут вернуться в мир средний.

— Трудно покинуть владения Эрлика, — не согласился Ойгон.

— Не произноси в доме имя нижнего бога, воин, — покачала головой шаманка. — Нижний бог близко. Вайгальцы привели его в долину Эрлу.

— Нечего нам бояться, — пожал плечами Ойгон. — Сыт Эрлик, упился крови.

Он увязал в мешок немногие вещи, что согласился принять у Майи.

Потом обнял её:

— Уходи в горы, мама. Если кто-то из воинов теряет разум — он теряет и жизнь. Найманы вернутся и убьют его. Они даже своих раненых добивают.

— Не убьют. — Шаманка разогнулась, высыпав на земляной пол весь песок. — Крови вы сегодня пролили довольно для большого камлания. Нижний бог сыт, это ты верно сказал. Ночью я сама пойду за его душой в нижний мир. От ран он уже не умрёт, и духи его сегодня меньше мучают. Смотри, как глядит? Будто уже узнаёт нас, людей. Отличает от слуг нижнего бога.

— А что за раны на нём? — спросил младший брат, Темир.

— От меча и когтей, словно дикие барсы терзали тело.

— Барс — не медведь, он не будет рвать человека когтями, — покачал головой Темир. — Надо бы осмотреть его раны.

А Ойгон снял со стены кожу, покрытую рисунками кошек и непонятными значками. Подошёл ко мне.

— Если хочешь уцелеть — смотри сюда, — сказал он, тыча мне в лицо этих кошек. — Вот наша кость* — барс. Мы воины родов красной кости. Три наших рода — барсы, медведи и волки. Для чужих — ты теперь Кай, мой младший брат, что за Огненный перевал ушёл. Кай из рода барса, запомнил?

Я машинально кивнул.

— Видишь? — обрадовалась Майа. — Не такой уж он одержимый! Духи уже отпускают его!

— Ну ещё бы я был здесь сумасшедший! — вырвалось у меня. — Кина бы не было!

Ойгон отшатнулся и выхватил меч.

___________________________

*Кость — здесь обозначает род.

Глава 4. Кто я?

Изумление Ойгона было велико, но всё-таки меньше моего собственного. Ведь я не узнал своего голоса.

Это не я говорил сейчас, а какой-то мальчишка. И даже не я лет в двенадцать или тринадцать, а кто-то совершенно другой. С иным тембром голоса и манерой разговаривать.

«Гоблин, — подумал я. — Переозвучка». И рассмеялся.

Оба брата, шаманка и Майа — уставились на меня, как на заговорившее полено.

Так значит, это не сон был про зал с колоннами? Про то, что я очнусь в теле какого-то княжича? Или я всё ещё сплю?

Но этого же не может быть, чтобы сон во сне? Или может? Что же я Фрейда-то не читал, дубина с глазами?

Откашлялся тихонько, и боль в груди напомнила: проснуться не могу. И вспомнить подробности сна — тоже никак. Сплошная муть в голове.

Что же мне говорил призрак? Мне что-то надо здесь сделать?

— Ты из караванщиков? — спросил вдруг Темир. Он был тут самым младшим и не побоялся показаться глупым. — Кина — это же собака по-вашему? Ты собаку зовёшь, да?

Ойгон отодвинул брата, шагнул ко мне, не выпуская из рук меч.

— Кто ты такой? — спросил он грозно. — Отвечай: ты злой дух, вселившийся в тело человека?

— Почему сразу дух? — удивился я.

— Потому что ты говорил с духами! А теперь говоришь с нами так, будто бессмертный! — Ойгон наставил на меня меч. — Человек бы боялся железа, а ты смеёшься!

— А дух? — спросил я.

Бояться я его точно не собирался. Какой смысл? Я всё равно или мёртв, или сплю.

Ойгон нерешительно оглянулся на шаманку, но та не ответила, уставившись в стену над моей головой. Глаза у неё были дикие.

Майа замахала на сына руками: молчи, мол, уйди!

Тот нерешительно спрятал меч. Смешно это было: угрожать раненому, который почти не может пошевелиться.

— Мы не обижали тебя, злой дух, — испуганно пробормотала Майа, косясь на шаманку. — Я перевязывала твои раны, поила тебя айраном, помнишь?

Я покачал головой.

— Нет, я не злой дух.

— А кто ты тогда? — опасливо удивилась Майа. — Три дня ты говорил с духами на чужом языке, а теперь говоришь по-нашему, но слова твои странные.

Кто я? Да знать бы.

— А зеркало у вас есть? — спросил, надеясь, что это слово Майа поймёт. — Зеркало? Такая штука, ну, чтобы на себя посмотреть?

Женщина задумалась:

— Я видела зеркало, — сказала она. — Как-то караванщик привёз его с другой стороны Огненного перевала. Оно было, как будто блестящее блюдо и ровное, как вода. И в нём можно было увидеть своё лицо.

— Вот и я бы хотел увидеть своё лицо!

— А разве ты его никогда не видел? — удивился Темир.

— А ты — своё? — усмехнулся я.

— Но я же не дух! — парировал брат. — Я не знаю, как там заведено у вас, в нижнем мире!

Шаманка вдруг вскрикнула, словно испугалась чего-то, подхватила бубен, покрутила его над огнём, а потом начала петь и кружиться на одном месте.

Песня казалась мне бессвязной, но отдельные слова я понимал. Шаманка пела про дерево, чьи корни уходят в нижний мир. И про утку, что ныряет к корням. И про злых голодных и страшных духов, что ждут шамана на долгом пути вниз.

И голос, и ритм, и движения шаманки — всё таило в себе угрозу. Мне стало не по себе, хотя обычно меня трудно напугать прыжками и выкриками.

Неужели шаманка и в самом деле видит мою, чужую этому миру, душу? Потому пугается и скачет, как оглашенная?

Неужели все эти люди — настоящие, а я для них — как злой дух?

Братья шарахнулись к стенам. Майа заметалась: пляшущая шаманка отжимала её к моим нарам. Ничего не видя перед собой, она кружилась так, что верёвочки на одежде встали торчком, словно иголки ежихи.

Меня замутило, и голова поплыла. Похоже, шаманка изгоняла меня, как изгоняют злых духов!

— Да не дух я! — выкрикнул, пугаясь собственного голоса.

Если меня сейчас стошнит, то сами будут виноваты.

— А кто ж ты ещё? — буркнул Ойгон из самого дальнего угла аила. — Душа воина не может вернуться назад без шамана, значит, ты — дух! И скоро обратишься в демона!

Братья замерли, прижавшись к хлипкой стене из коры, вытащили мечи, готовые биться, если я сейчас превращусь в демона и наброшусь на них.

Но минуты шли, а в демона я почему-то не превращался.

Накружившись, шаманка плюхнулась у очага, обессиленная, и Майа налила ей питья из бурдюка, что стоял в углу.

— Смотрел на меня? — спросила шаманка, отпив из круглой глиняной чашки. — Видел, как твоя душа плясала вместе со мной? Видел судьбу свою? Что теперь про себя скажешь?

Я мотнул головой: правда тут была не нужна, всё равно не поверят.

— Откуда сюда пришёл? — рассердилась шаманка. — На чьей стороне бился? Говори! А то посажу душу в бубен и унесу к корням дерева, что растёт у порога нижнего мира! Мёртвым — не место среди живых!

Майа вскрикнула и закрыла лицо рукавом.

Похоже, только одна она мне и верила хоть чуть-чуть.

Братья хмурились, переглядывались. Как бы они меня сейчас не прирезали на всякий пожарный.

Нужно было срочно что-то соврать, но что?

— Я не дух! — Это признание далось мне легко. — Я воин… Но…

Вот тут я запнулся. Я и в самом деле был воином, но в иной стране. Как мне всё это объяснить дикарям?

— Мне память отшибло, — нашёлся я. — Совсем ничего не помню. Я очнулся здесь и сначала не понимал вашего языка. А потом почему-то понял.

— Ну и что это значит, кама? — спросил Ойгон, обращаясь к шаманке.

— Может, ты спустился с Закатных гор? — подсказал Темир. — Может, ты враг нашего рода, потому и говорил на чужом языке?

— Откуда мне знать?

Уж лучше было идти в полный отказ, чтобы не поймали потом на слове.

— Злым духом он быть не может, — пояснила шаманка, подумав. — Я ведь вижу, что душа у него имеется. Но она — чужая ему.

— Как это? — встрепенулась Майа.

И заулыбалась, словно услышала добрую весть.

— Был юный воин на поле сражения, — развела руками шаманка. — Он получил тяжёлые раны в смертельной битве, и душа его ушла в нижний мир. Но там она заспорила с духами и спорит теперь. Я слышала, как она плачет и кричит во тьме.

— А это тогда кто? — Ойгон опасливо посмотрел на меня. — Кто он?

Братья слушали шаманку внимательно. Да и я засомневался: шарлатанство ли её пляска? Может, она и в самом деле видела что-нибудь этакое? Ведь, если верить сну, душа княжича и в самом деле была сейчас в другом мире.

— А он… — шаманка вытерла рукавом выступивший от камлания пот. — Другой воин. Из тех, чьи души бродят у самых корней древа, но слишком тяжелы, чтобы пройти в нижний мир по мосту из человечьего волоса. Три дня мы звали душу умирающего назад. Но вернулась не та. Чужая.

— Но он человек? — уточнил Ойгон. — Не дух и не демон? Разве так бывает?

— Бывает, — кивнула шаманка. — Было, давно. — Она пошевелила угли. — Есть песня про Той-Мергена, где очнулся он сразу на четырёх углах света и видел мир наш от корня и до вершины. И видел он души воинов, не окончивших битвы. Стояли они у корней и ждали, чтобы Той-Мерген позвал их вернуться и биться снова. Вот я и позвала душу воина, битва которого ещё не окончена.

— И что теперь делать? — нахмурился старший брат и вбросил меч в ножны.

Он поверил.

— Сильного шамана искать, чтобы поменял души местами, — сказала шаманка. — Я старая, не смогу уже спуститься так глубоко.

Ойгон — он был смелым парнем — всё-таки подошёл ко мне и сдёрнул одеяло, хоть лицо его и кривилось от страха.

Я с удивлением увидел ноги, что совершенно подходили к голосу.

Мальчишке с такими ногами было не больше тринадцати-пятнадцати лет. Этакий подросток, но не заматеревший ещё, а едва начинающий борзеть.

Ойгона, однако, занимали совсем не мои детские ноги. Он взялся разматывать тканевую повязку на груди.

Майа тоже приблизилась. Это она ухаживала за моими ранами и перевязывала их.

— На рёбрах — следы от когтей, — сказал Ойгон, убрав пропитанную маслом ткань. — Но это не барс, а дракон или очень крупный медведь. А рана, что на левой груди — нанесена мечом. И тот, кто нанёс удар — метил в сердце. Лезвие ровно вошло между рёбер. Так почему же ты жив?

Старший брат уставился на меня с подозрением.

Я молчал — мне было плохо видно, что там за раны. Косился, силился разглядеть — но боль и полутьма не давали.

Шаманка тихонечко засмеялась, и Ойгон обернулся.

— Ты что, не видал тех, у кого сердце справа? — спросила она.

Ойгон помотал головой.

— Вот и тот, кто бил мечом — не видал, — сказала шаманка, поднимаясь с земляного пола. — Это был сильный колдун. Он хотел не просто убить, а выгнать душу из тела. Воин остался жив, но потерял себя. Даже чёрный шаман не станет делать такого зла.

— Значит, этот парень точно сражался на нашей стороне! — сделал вывод Ойгон. — Только в войске терия Вердена есть колдуны, способные вырвать душу. Но Тенгри, не дал совершиться несправедливости, и тело приняло душу другого воина. Раны заживут, и он отомстит.

— Месть — дело дурное, — не согласилась Майа. — Мог ли Тенгри?..

— Если колдун сумел вырвать душу, так ли дурна будет месть? — Ойгон повернулся к шаманке.

Та кивнула:

— Если Тенгри даст этому воину сил излечиться от ран — он станет орудием не мести, а неба.

— Тенгри даст ему дорогу неба? — удивился Темир.

Шаманка только усмехнулась молча.

— Но сначала в наш аил придут найманы терия Вердена, — покачал головой Ойгон. — Они увидят на его груди рану от меча. И убьют его!

— Так помоги? — Шаманка сняла с пояса и протянула старшему брату «медвежью лапу».

Кожа с передней лапы медведя была тщательно выделана так, что надевалась на руку, словно перчатка. А вместо когтей торчали пять огромных медвежьих клыков.

Уважаемые читатели! Если вы нашли эту книгу не на «Author.Today», значит, это черновые наброски, украденные пиратами. Пожалуйста, перейдите по ссылке: https://author.today/work/259093 на оригинал произведения. Если у вас действительно нет финансовой возможности оплатить книгу, вы всегда можете написать автору в ЛС и получить промокод. Читая книгу на сторонних ресурсах, вы платите за рекламу на пиратских сайтах. Ту самую навязчивую рекламу...

Глава 5. Хозяин гор

Раны, что нанёс мне Ойгон медвежьей лапой, чтобы замаскировать следы драконьих когтей, окончательно примирили братьев с моим появлением в материнском аиле.

Не закричать от боли стоило мне большого труда. Но Ойгон с Темиром убедились — я воин. По большому счёту — так оно и было.

Майа боялась, что у меня снова начнётся горячка, но рука у Ойгона оказалась лёгкой. Утром мне хуже не стало. А ещё через день — раны схватились и уже не болели так сильно.

Воины терия Вердена появились три дня спустя.

Утром, когда Майа убежала надоить для меня молока, они целой бандой свалились в деревню с неба. Прилетели на крылатых волках. Так мне сказали, я же слышал только шум крыльев.

Дверь в аил была откинута, чтобы внутрь шёл свет. Через дыру я немного видел то, что происходило на улице. Заметил и незваных гостей. Да они и не скрывались.

Те найманы, которых отправили в нижний мир мои названые братья-барсы, были пешими воинами. И ранг у них в оттоне — дюжине дюжин — был самый низкий. И вот теперь злые духи принесли волчьих всадников.

Откуда я знал про оттон? Так Майа вечерами много рассказывала мне и о местной жизни, и о завоевателях.

Сами себя они называли вайгальцами. Теми, кого «как песок, несёт теченье реки».

Терий Верден был у них кем-то вроде наместника. А правил вайгальцами Страшноликий император. Он постоянно носил маску, скрывая эту самую страшноликость. А может — просто маскировался, чтобы вовремя удрать от «любящих» подданных, если они взбунтуются.

Пришли вайгальцы с юга. Постепенно заселили Скалистый край, граничащий с долиной Эрлу.

Долина считалась местом сакральным. Она лежала на пути к Огненному перевалу и загадочной Белой горе. Там юноши всех окрестных племён впадали в магический сон, проходили воинское посвящение и получали своё первое оружие.

Местный князь Юри пропускал караваны к Огненному перевалу и неофитов к Белой горе, с того и кормился.

Его армия охраняла вход в долину и поселение вокруг крепости. А опасную горную тропу к перевалу патрулировали вольные воины из родов барса, медведя и волка.

У Страшноликого императора имелся договор с правителем Юри о проходе к священной Белой горе. Но жадные чужаки решили захватить долину Эрлу и обеспечить себе бесплатный проход к святыням.

Несколько дней назад вайгальцы без объявления войны напали на крепость правителя Юри, разгромили крошечную по моим понятиям армию, сожгли городок из юрт и аилов.

Особенно свирепствовали их колдуны и найманы — воины без роду и племени.

Найманов набирали из порабощённых вайгальцами народов. Колдуны отнимали у них волю и желания. По крайней мере, так говорила Майа.

Судя по её рассказам, у вайгальцев имелись разные рода войск: пехота, летучие отряды на крылатых волках, колдуны-огнеметатели.

Именно колдуны на драконах и нанесли страшный урон армии правителя Юри. Защитники долины Эрлу бились мужественно, но они проиграли.

Подробностей сражения Майа не знала. А больше мне и поговорить было не с кем. Только шаманка заглядывала на пару минут в день. Посмотреть, не помер ли я?

Ойгон и Темир отправились к Огненному перевалу, за который улетели остатки волчьего отряда старшего сына правителя Юри — Эргена. Они хотели догнать своих и объединиться для мести.

Что за штука «Огненный перевал» — я так и не понял. Это была сугубо «мужская» тема, табуированная для женщин.

Старший брат, Ойгон, успел объяснить мне, что первый раз к нам забрели вражеские мародёры. Они торопились обшарить окрестности и отнять всё ценное у местных жителей, не дожидаясь приказов своих командиров. Иначе награбленное пришлось бы сдавать «в общий котёл».

Вряд ли их хватились сразу, ведь мародёрят воины часто. Но три дня было критическим сроком. И сегодня нас посетили уже по приказу терия Вердена или одного из его военачальников. Налетели на крылатых волках, чтобы нагнать жути.

По крикам с улицы я понимал: волчьи воины ищут пропавший отряд.

Сейчас они сгоняли оставшихся жителей — ребятишек и дряхлых старух — на деревенскую площадь. Как бы не перебили?

Ойгон и его боевые товарищи знали, конечно, что убитых будут искать. Но удержаться воины красной кости — так это здесь называлось — не смогли. Что с них взять? Горячие, восточные парни.

По совету шаманки, барсы отволокли трупы мародёров к ущелью, бросили так, словно там и было сражение.

Но с крылатыми всадниками терия Вердена мог прибыть и колдун, а его так просто не проведёшь.

Я лежал и слушал, как воют старухи и кричат дети.

В горы ушли не только мужчины, но и подростки, и женщины, что могли быстро передвигаться и позволить себе ночёвку в горах без огня.

Что они могли? Только переждать, отсидеться, пока воины терия Вердена натешатся.

Человек по своей природе — самая жестокая тварь из земных. Если дать волю инстинктам, мы убиваем и раненых, и беспомощных стариков, и младенцев.

Ну и меня Майа отказалась оставить. Лет ей было уже немало, и она не боялась, что воины позарятся на её прелести. А смерть…

Её тут, как я понял, вообще презирают. Боятся только духов, демонов и богов.

Причём духов почитают вольные племена, а демонам покланяются вайгальцы. И пока непонятно — метафора это или данность.

Майа сказала Ойгону: если духи гор позволят, она выходит меня. Ведь неизвестно, что стало с её младшим сыном, Каем. Может, и он лежит сейчас такой же израненный? И чтобы духи помогли ему выжить, она будет ухаживать за мной.

Братья не нашли, что ей возразить. А меня тащить в горы было пока очень проблематично.

Меч хоть и не задел сердце, дырку во мне оставил порядочную. Шаманка предупредила — если снова откроется кровотечение, дороги мне не вынести.

Какое-то время в деревне было шумно, потом всё стихло.

Я с удивлением отметил, что не слышу рычания и грызни. Воины не спустили на деревенских своих волков. И это показалось мне странным.

Но поразмышлять не дали. В нашем аиле вдруг потемнело – вход загородила здоровенная туша воина.

Доспехи на нём были уже поинтереснее, чем на мародёрах, — с нашитыми на кожу железными бляшками. На груди была закреплена самая крупная бляха, с гравировкой — мордой дракона.

Воин ввалился внутрь. Следом вошли ещё двое в похожих доспехах, а за ними третий — без доспеха, в длинном чёрном плаще из ткани, напоминающей толстый шёлк.

Это был колдун, чего мы и опасались. Он мог не поверить в мою легенду и чего-нибудь там прозреть.

Колдовство имело иную природу, чем камлание, так объяснила мне шаманка. Конечно, здешние духи не станут помогать чужакам по доброй воле, но у колдунов есть свои способы узнать правду. Они могут спросить демонов Эрлика.

— Ты кто такой? — рявкнул воин, заметив меня.

Похоже, он был главным в отряде. По крайней мере, бляшка с драконом украшала только его грудь.

— Это мой сын! — в аил тенью скользнула Майа. — Медведь изодрал его. Он лежит уже много дней!

Я помотал головой: уйди! От всадников просто разило опасностью.

— Медведь? — удивился колдун. — А может, мальчишка воевал против нашего уважаемого правителя терия Вердена?

Лицо Майи перекосилось — для неё терий Верден не был «нашим уважаемым правителем». Он был захватчиком и ублюдком. Демоном в человеческом облике.

— Мой сын давно уже не встаёт с постели! — отрезала она.

Губы Майи дрожали. Ей хотелось сказать, что смог бы я воевать — так и воевал бы. И башку бы отрубил этому «уважаемому правителю». И на могилу пару раз плюнул.

— Что видишь? — Воин обернулся к колдуну.

— Что вся эта деревня — одно змеиное гнездо! — отозвался тот раздражённо. Он был тощий, сутулый, но очень наглый на вид. А в руках вертел что-то округлое, замотанное в кусок кожи. — Я вижу, что все эти бабы лгут. Что все здешние дикари бились против наших воинов, а сейчас лежат в долине костями или бегают от нас по горам. Но обряд против лжи — тяжёлый и сложный. Не стоит оно того, ведь так мы всё равно никого не поймаем. Хочешь, прикажи сжечь для острастки пару старух? Но детей и баб пока пощади — они сгодятся в пищу драконам. Неизвестно ещё, сколько мы тут проторчим, а жрут драконы мно-о-го.

Лицо Майи побелело, а губы сжались. Горячая она была, эмоции так и вспыхивали на лице. Но боялась не за себя. Поняла, что воины терия Вердена преследуют сейчас тех, кто ушёл к перевалу, и её детям снова грозит смертельная опасность.

— А этот? — воин кивнул на меня.

— Если раны и в самом деле оставил медведь, мы это быстро узнаем.

Колдун подошёл ко мне, наклонился, провёл надо мной руками и резко качнулся назад, отстраняясь.

Полыхнуло сияние, на миг осветив аил, и я задохнулся от боли.

Одеяло, рубаха, повязки на мне — всё вспыхнуло сухим магическим пламенем и сгорело дотла. А из дыма соткалась призрачная фигура медведя.

Зверь, словно живой, повёл мордой, принюхиваясь. «Выцелил» колдуна и свирепо уставился на него маленькими красными глазками. Из горла призрака раздался жадный рокочущий рёв.

Колдун отскочил от моей лежанки, словно укушенный за причинное место. Схватился за пояс, нашарил мешочек, сорвал и швырнул прямо в пасть призрачного зверя.

Тот рыкнул и растаял в воздухе.

— Ну и твари тут водятся, — поёжился колдун и кивнул воину. — Посмотри, какие жуткие у мальчишки раны!

В ранах колдун не разбирался — какой из него охотник? Но воин замялся: подходить к месту такого ужасного колдовства ему не хотелось.

— А ты уверен, что медвежий дух не вернётся? — спросил он.

— Да он уже барахтается в озере Эрлика! Я же хоргон на него потратил! — огрызнулся колдун.

Воин набычился, выпрямил спину, шагнул вперёд. Бегло глянул на мою грудь, исполосованную когтями.

На лице его мелькнул интерес, и он наклонился, чтобы разглядеть шрамы получше.

Я напрягся.

Ойгон постарался замаскировать след от удара мечом с помощью медвежьей лапы. Провёл пару раз поверх, царапая кожу.

Вышло не очень хорошо, но мы надеялись на полумрак и общую жуть. Ведь шаманская «лапа» медведя олицетворяла не только предков здешних людей, но и самого хранителя этих мест. Потому он, наверное, и появился.

Шаманы обороняются такими «лапами» от злых духов в подземном мире. Если бы колдун помедлил ещё немного, зверей стало бы пять, один страшнее другого.

«Глупцы потревожат Хозяина гор, и тот придёт за ними, — говорила шаманка, когда Ойгон царапал мою грудь клыками медведей. — Никто не сможет спрятаться от Хозяина».

По мнению камы (шаманки), найманы, что увидят призрак медведя, долго не проживут. Хозяин гор не любил чужаков, а уж таких наглых…

Интересно, знали ли об этом завоеватели?

Вайгальский воин уставился на следы от когтей на моей груди. Почесал скулу.

Наверное, ему уже приходилось видеть воинов, покалеченных медведем. Сумет ли он заметить разницу?

В аиле было темновато. Найман посмотрел потухший очаг, потом на меня.

Если бы не жуткий призрак медведя, он приказал бы сейчас развести огонь и поджечь факел. Но стоил ли таких усилий подыхающий от ран дикарёнок?

— Непонятно, чьи это когти, — поморщился воин, оборачиваясь к колдуну. — Может, вернее будет спалить аил вместе с мальчишкой?

Глава 6. Узор

Колдун бросил взгляд на следы когтей на моей груди, но приближаться больше не рискнул. Призрак медведя здорово ему не понравился.

Он пошептал, загибая пальцы. Неужели догадался, что призрак охраняет меня не один? Интересно, сладит ли он с четырьмя медведями сразу?

— Убил твой сын зверя? — спросил колдун у Майи.

— Убить-то убил, иначе до дому бы не дошёл, — искренне вздохнула она. — Но шкура пропала теперь.

— А чем убил? Мечом?

— Ножом. Рано ему ещё носить меч, — Майа вытерла рукавом набежавшие слёзы. Наверное, она вспоминала сейчас своего настоящего младшего сына.

— Видал, Азрим? — обратился колдун к воину. — Крепкий парень. Если выживет, получит печать и послужит ещё у тебя в отряде. Главное — не упусти. Горы-то близко.

— Да уж не упущу, — оскалился воин. — Мать — старуха совсем. — Он оценивающе посмотрел на Майю, а потом на меня. — Сбежишь — драконам её скормлю, понял, дикарское отродье?

Я молча уставился на него.

Открой я рот, и он бы узнал много незнакомых, но интуитивно понятных слов. Недаром нашему мату влёт учатся и дружеские народы, и вражеские. Ёмкий он и запоминающийся.

К счастью, Азрима моё молчание не задело, и он не стал вызывать меня на дискуссию. Пригрозил Майе, придирчиво оглядел напоследок аил.

Я только сейчас понял, зачем братья, уходя в горы, разобрали лишние спальные места, что были, как и моё, обустроены вдоль стен. Воин мог бы заметить, что в аиле живёт совсем не вдова с последним, ещё не доросшим до своего аила сыном, а большая семья.

Но теперь в аиле ничто не напоминало о сыновьях Майи. И воин отвернулся, кивнув колдуну на выход.

Колдун первым засеменил к двери. Воины рангом пониже затоптались у входа, прикидывая, нельзя ли чего украсть?

Главный вызверился на них:

— А ну, быстрее пошли! В деревне будет ещё работа! Гоните старух, пусть таскают дрова! А то — до ночи не управимся!

Как только главнюк с драконьей бляхой повернулся к нам спиной, Майа тут же стянула одеяло со своей лежанки и накинула на меня.

Я не понял, чего она вдруг? Ведь и перевязывала, и обтирала меня каждый день. И ещё много чего делала, о чём и рассказывать неудобно.

Стеснения в ней не было совершенно, и постепенно я тоже притерпелся к её рукам. Уговорил себя, что я тут — вообще непонятно кто, а Майа со мною, как с сыном.

И вдруг испуг мелькнул на лице женщины. Чёткий такой. И одеяло это. Словно бы она застеснялась моего обнажённого тела.

Азрим протиснулся было в дверь, но вспомнил про Майю, вернулся и выгнал её из аила.

— А ну, пошла тоже дрова таскать! Всех бы вас сжечь, дикарей, да чем драконов потом кормить будем?!

Ну ясно: эти мрази не нашли трупов своих мародёров и решили устроить в деревне показательную казнь.

Сжал кулак почти здоровой правой руки. На левой — даже пальцы шевелились с трудом.

Ну ничего. Заживёт. Не калека — ещё поквитаемся. На каждую хитрую задницу всегда найдётся хрен с винтом, было бы кому закрутить.

Лёжа, я не мог видеть, что творится на улице. И мне очень хотелось подобраться к порогу, посмотреть и запомнить всех, кто там был. Память-то у меня хорошая, тренированная. И зрение отличное.

Я поёрзал на своей подстилке. Обожжённая колдовским огнём грудь горела, но был в этой боли и один практический плюс. Рана от меча, всё ещё мокнувшая, спеклась теперь коркой. И голова от злости стала меньше кружиться.

Шаманка мне вставать запретила, боялась, что рана откроется. Но сейчас можно было рискнуть.

Зашипев от боли, я сел, придерживаясь за стенку, потом потихонечку встал и по этой самой стенке двинулся к светлому прямоугольнику дверного проёма.

Шаг, ещё полшага. Постоять, отдышаться…

Колдун, побрезговавший моих бинтов, сам того не ведая, оказал мне услугу — прижёг рану. Грудь, конечно, болела теперь сильнее, но спёкшаяся кожа держала надёжней льняных полос ткани, пропитанных маслом и травяным отваром.

Ещё шажок…

Меня пошатывало, босые ноги неуверенно ступали по земляному полу. Но я всё же добрался до двери и только там привалился к косяку, не в силах двигаться дальше.

С улицы тянуло горелым мясом, что-то звякало, хлопали огромные волчьи крылья. Но с этого ракурса было видно только полоску неба и стенку соседнего аила.

Цель была совсем рядом, ещё бы пару шагов, и можно будет выглянуть в проём. Сколько там воинов? Снайперку бы…

Грудь горела огнём. Ничего. Нужно сделать эти проклятые два шага.

Я покрепче ухватился за слегу…

И тут Майа, как птица кинулась, в аил из двери. Подхватила меня, едва стоящего на ногах.

— Сынок, ты чего? Тебе нельзя туда!

Я замотал головой. На улице кто-то плакал, и на душе у меня было душно, словно она тоже горела.

— Рожи хочу посмотреть! — выдавил я. — Запомнить!

— Нельзя туда, сынок. Нельзя!

— Почему? Они всё равно меня уже видели! И я на них посмотрю!

— Да ты, что ли, не понял? — Майа взяла меня за левую руку, висящую плетью, и подняла на уровень лица. — Смотри!

Я уставился на едва заметный красноватый орнамент, широким браслетом обвивший запястье.

Ожог такой, что ли? А почему не болит?

Может, это след от часов остался? Прикипел, понимаешь…

Я всмотрелся в рисунок и заморгал. Мне показалось, или он слегка опалесцировал в полутьме?

— Что это? — оторопело спросил я.

— Это — воинский знак, — шёпотом пояснила Майя. — Видно, непростого ты рода, сынок. Вон какой широкий узор!

— А что он обозначает? — спросил я, разглядывая странный, ни на что не похожий рисунок.

— После видно будет, — ответила Майа уклончиво. И пояснила, вспомнив, что я «всё забыл». — Знак только начал проступать у тебя на руке. Вышла нижняя полоса. Вот это переплетение, видишь? Потом будет верхняя. А потом между ними проступит родовой защитник — волк или медведь. Ты же, наверное, юный воин из тех из горных отрядов, что шли на помощь владетелю Юри? Говорят, высоко в горах воинами становятся совсем юные.

— И что теперь делать? — Орнамент вдруг нестерпимо зачесался и начал бледнеть.

— Ждать, — улыбнулась Майа. — Через пару зим знак выступит весь, и мы узнаем, какого ты рода. Но ты из нашей, из красной кости. Видишь, твой знак — красный. Ты из воинов.

— А почему он тускнеет?

— Родовые знаки проступают в моменты боя или опасности. Так душа воина призывает своего покровителя. Но твой знак — ещё слабый совсем. Повезло, что успела его разглядеть.

— А чего ты тогда испугалась? — удивился я.

— Так воины увидели бы и зарубили тебя! — Майа покачала головой: мол, чего же я такой глупый? — Этот узор означает, что ты уже был посвящён в воины. У тебя был меч, и ты сражался в долине. Таких не щадят даже раненых.

— А ты сомневалась, что сражался? — я рассмеялся и с трудом сдержал кашель.

— Ты мог быть при ком-то из старших братьев, — пояснила Майа и потянула меня к лежанке. — Мой сын, Кай, бегал с поручениями Ойгона. Это все знают. А ты — ещё младше него.

Она всё ещё поддерживала мою руку, и я видел, как алый браслет постепенно сливается с кожей.

— Смотри, — сказал я. — Он совсем исчез.

— Это ненадолго, — покачала головой Майа. — Со временем знаки будут проступать чаще. Тебе нужно бежать в горы, сынок. А пока я перевяжу тебе запястья, словно там тоже есть ожоги.

Я вспомнил, что руки братьев Ойгона и Темира были обмотаны от локтей до запястий кожаными полосками, но решил, что это для защиты в бою. А выходит, они тоже прятали руки?

Спросил об этом Майю, но она улыбнулась и покачала головой.

— Мужчины не прячут воинских знаков. Они носят наручи, чтобы крепче держать меч. Но тебе так делать тоже пока нельзя. Нельзя показать врагам, что ты — воин. Я позову шаманку. Тебе нужно быстрее встать на ноги, сынок.

Интерлюдия (Найманы)

В горах темнеет быстро, и скоро крылатые волки начали нервничать.

Их дикие собратья — хищники ночные, а вот домашние охотятся только днём. Да и воздушные потоки ночью холодны и плохо держат крупных боевых зверей.

Воинам Азрима пришлось спешиться в крошечном распадке между горами, чтобы устроиться на ночёвку.

Ничего опасного в этом не было: вряд ли горный зверь рискнёт напасть на отряд, в котором полдюжины крылатых волков.

Ну а местные дикари, если и заметили найманов, то бегут сейчас, как олени — догоняй да рви. Это на пеших они смогли бы устроить засаду, но не на волчих всадников. Да ещё и со своим колдуном.

Миссия была поисково-карательная. Азрим и колдун искали следы пропавших воинов терия Вердена, что разбрелись по округе пограбить местные деревушки и не вернулись к сроку.

Сегодня всадники обыскали два горных селения. Но ни одного местного мужика даже не видали — старухи да дети. И никаких следов неудачливых мародёров.

Азрим злился и бродил туда-сюда по каменистому взгорку, разглядывая нависающую над тропой гору, похожую на медведя.

Колдун, тощий и мерзлявый, громко ругался и требовал ставить палатку. Однако ночи поздней весной уже тёплые, и воины отнекивались. У них и так хватало работы — костёр развести да похлёбку сварить из ячменя и добытой в деревне курятины.

Конечно, под утро и они озябнут, ну так там и вставать пора. А прогибаться под колдуна гордые волчьи всадники не нанимались.

Что он им сделает без приказа главного колдуна? Поорёт да угомонится.

Без толку прободавшись с рядовыми воинами, колдун пошёл жаловаться Азриму.

Тот похмыкал, но всё-таки приказал устроить колдуна поудобнее. Куда без него, нахлебника? Горы здесь дикие и страшные. Не чета родным скалам.

Что за земля, где всё поросло лесом, как шерстью? Какие же это горы? Вот дома — острые пики и плодородные долины.

— Знаешь, чего я всё думаю? — сказал подобревший колдун, глядя как воины раскручивают туго стянутое полотнище походного шатра из лёгкой и крепкой драконьей кожи.

— Чего? — лениво откликнулся Азрим.

— Да вот медведь этот. Больно он был велик. Как мог мальчишка с таким справиться? Лет-то ему на вид немного совсем.

— Так, может, ловушка какая была устроена? — хмыкнул Азрим. — Яма или особый лук, что ставят здешние охотники на звериных тропах? Заденет медведь верёвочку на тропе, а стрела в него — вжух!

— А раны тогда откуда? Страшные раны, словно медведь терзал его, рвал когтями.

— Думаешь, мальчишка на охоте был только пособником?

— Думаю, не медведь это был, а дракон! — возвысил голос колдун. — Когти вот так и прорывают броню, когда он налетает грудь в грудь на другого дракона и хватает всадника! Да и волосы у мальчишки сострижены! А не потому ли, что их обожгло молнией колдуна-огнеметателя? И на теле я тоже видел следы огня. Меня сбил собственный огненный след, но мой-то огонь колдовской, лёгкий, он едва опалил кожу. А под ним темнели старые ожоги!

— Ну и что с того? — буркнул Азрим и вытащил из походной сумки полоску сушёного мяса.

Он устал и думать совсем не хотел. Хотел горячей похлёбки и поспать в тёплом сухом шатре. Скоро там уже дежурные сообразят ужин?

— А то, что на драконе бился в небе с нашими всадниками только один мальчишка! — колдун торжествующе осклабился. — Сын мятежника Юри, младший брат наследника этих земель преступника Эргена, юный княжич Камай!

— Терий Верден сам заколол княжича, — отмахнулся Азрим.

— А если мальчишка был под защитой мощного колдовства? Здешние горные духи опасны. Призрачный медведь легко отвёл мне глаза, опустошил разум! Я только сейчас про всё это сообразил! И так же могло быть на поле боя!

Азрим открыл рот, пожевал задумчиво, а потом до него дошло, и он подскочил, заорав воинам:

— Сматывайте шатёр! Летим назад!

— Да куда? Куда? — недовольно забурчали воины, только-только развернувшие этот проклятый шатёр. — По темноте не полетят волки!

— Значит, пойдёте пешими, если головы хотите сберечь! — отрезал Азрим. — Терий Верден не простит нам, если упустим княжича!

Глава 7. Пять медведей

Найманы быстро свернули так и не поставленный шатёр. Навьючили его на одного из волков, что недавно остался без всадника, но не покинул стаю. На второго загрузили припасы.

Голодные, злые они не хотели пешком идти в ночь. Бурчали, что колдуну померещились эти дурацкие ожоги.

Но деваться было некуда: Азрим велел возвращаться, а с дюжинным не поспоришь.

Волчьи воины, ругаясь, побрели назад короткой дорогой. По неразведанной тропе, про которую только слышали, что она, мол, удобная, караванная.

Шли, ориентируясь только на лунный свет да чутьё волков, которых вели в поводу.

Уставшие звери тоже были недовольны. Ворчали, низко опуская морды.

Им не нравилось это ночное путешествие, не нравилось, что не дали мяса. Но сытых — их было бы не поднять с лёжки.

Волчьи всадники непривычны к долгой ходьбе. Сапоги на них мягкие, для полёта, а не для каменистых горных троп.

Полночи, сбивая ноги, шли они по распадку между горами, а он всё тянулся и тянулся, пока не наметился тонкий, как горло убийцы, проход в долину.

Воины воспрянули духом: дальше — они видели это сверху — и дорога была ровнее, и до деревни оставалось не так уж много.

Азрим повеселел и подшучивал над еле бредущим колдуном. Тот вздрагивал от каждого шороха, хотя из крупных хищников здесь водились только медведи да горные барсы, безопасные для такого большого отряда.

Всадники начали болтать, предвкушая резню, что устроят в деревне. Раз не дали ни поесть, ни поспать, то хоть натешиться! Кровь разогнать дурную, чтобы не шла к голове и не вызывала тяжёлых мыслей.

Первым шёл всадник самого старого в отряде волка. Дорога была незнакомой, и Азрим рассчитывал на опыт и чутьё старика с седой, изрезанной шрамами мордой.

Вот этот-то волк и встал, вздыбив загривок и загородив дорогу стае, когда более молодые, почуяв деревню, уже рвались перейти на рысь.

Всадник стал уговаривать зверя — другие-то волки ничего угрожающего не почуяли.

Конец пути уже маячил и перед людьми, манил. Они вплотную подошли к каменистому спуску в долину. Оставалось миновать узкий проход между двух рядом стоящих гор.

Однако старый зверь рычал и пятился, дёргая мордой так, что едва не свалил всадника, державшего его за шлейку на плече. И молодые волки тоже остановились, опасливо принюхиваясь.

Азрим прикрикнул на старика:

— А ну иди, чего встал?!

Колдун протиснулся вперёд, ёжась от предутренней сырости. Осмотрелся. И выкрикнул вдруг:

— К оружию!

А потом вскинул руки, и над спуском в долину вспыхнуло крошечное солнышко, осветив всё вокруг.

Воины выхватили мечи, но нападения неведомого врага не последовало. Только оголившийся бок горы смотрел на них угрюмым куском чёрного сланца, словно затаившийся зверь.

— Что делать будем? — спросил Азрим у помрачневшего колдуна. — Что ты здесь видишь? Что за опасность?

— Поворачиваем! Быстро! — кратко велел колдун.

Азрим, хорошо знавший чуйку своего боевого товарища, тут же приказал воинам:

— Назад!

Но было поздно.

Чёрный камень на склоне горы зашевелился, потёк, оформляясь в гигантскую медвежью морду. Маленькие глазки зверя вспыхнули алым недобрым огнём.

— Стоять! Стоять на месте! — замахал руками колдун.

Его «солнышко» погасло, и он бросил на землю горсть магического порошка, вспыхнувшего, словно костёр.

Порошок светил гораздо слабее, тени сразу сгустились вокруг людей, и колдун стал поспешно накатывать в ладонях новый огненный шар.

Гигантский медведь тем временем отделился от скалы, встряхнулся, расшвыривая камни.

Огромный, больше дракона, он надвинулся на стоящего впереди всадника. Поднялся на задние лапы.

Крылатый волк зарычал и расправил крылья, готовый взметнуться в воздух и наброситься на врага сверху, но когтистая лапа каменного медведя оказалась быстрее. Она смяла волка, ломая ему крылья.

Раздался жуткий хруст и предсмертный визг. И тут же медведь прыгнул вперёд, подминая под себя и всадника!

Сразу три сулицы — метательных копья — звякнули об его каменную шкуру и упали на землю. А огненный шар, брошенный колдуном, лишь осветил жуткую клыкастую морду, не причинив зверю вреда.

— Назад! — заорал Азрим. — Отступаем!

Воины бросились вниз по распадку, но навстречу им от поросшей лесом мохнатой горы отделилась вторая медвежья туша. На её гигантской спине топорщились мелкие сосёнки.

Утробный рёв потряс горы, и два валуна зашевелились, превращаясь в зверей уже совершенно чудовищной величины.

— Что это за твари?! — заорал колдуну Азрим. — Что это за проклятая земля?!

— Мы потревожили местного духа гор! Вот он! — закричал колдун, тыкая пальцем в воздух, и перед отрядом соткался из теней и света луны пятый медведь, призрачный. Тот самый, что являлся колдуну и Азриму над телом раненого мальчишки.

Медведь раскрыл исполинскую пасть и жадно потянулся к людям.

***

Шаманка до ночи колдовала над моими ожогами, заваривая разные травы и разговаривая с ними, словно с людьми. А после долго камлала, прыгая вокруг очага и мешая спать.

От её прыжков и песен кружилась голова. Но когда терпение моё уже грозило лопнуть, она вдруг засмеялась и убрала бубен в мешок.

Я уснул, а утром мне стало легче.

Колдовской ожог за ночь подсох и тянул кожу, но уже не горел огнём. И рана от меча, проткнувшего меня почти насквозь, больше не открывалась.

Майа возилась у очага, разогревая на завтрак вчерашний мясной бульон. А я тихонько привстал, чтобы проверить, могу ли ходить?

Спустил ноги. Посидел немного. Поднялся. Сделал пару шагов, придерживаясь за стену, потом рискнул отпустить руку.

Майа увидела, заругалась на меня и велела не бередить рану, а завтракать.

Подчинился я охотно — голова закружилась. Желудок считал, что это уже только от голода, и я с облегчением опустился на войлочную кошму.

Кроме успехов в самостоятельном передвижении, больше ничего радостного этим утром не случилось.

На улице заунывно пели, воняло гарью.

Майа весь день ничего не варила, но принесла мне и мяса, и тонкую прозрачную лепёшку, и местного «чаю» — травяного отвара с маслом и ячменной мукой.

И я догадался, что сегодня поминки по тем, кого казнили вчера найманы терия Вердена.

Поев, я уснул и проспал до самого вечера.

Проснулся от шёпота:

— …Пастух из соседней деревни весь поседел от страха! Земля и камни залиты кровью! Валяются отгрызенные головы, руки да ноги! И никакого звериного следа, только вороны кружатся стаей!

— Что-то случилось-то? — я открыл глаза, сел с маху и чуть не завыл от боли.

Но это была уже просто боль — без головокружения, тошноты. И я понял, что в самом деле иду на поправку.

Две пожилые женщины шептались в углу с Майей. Одна, крючконосая от старости, уставилась на меня с интересом.

После того, как мои названые братья расправились с бритым деревенским дурачком, Майа перестала меня скрывать. Она уже не боялась, что кто-то из местных расскажет чужакам, что я — не её сын.

Вошла шаманка.

— От кого головы валяются? — переспросил я.

— От незваных вчерашних гостей, — ухмыльнулась шаманка. — Не знаю, что заставило их ночью идти караванной тропой к деревне. Верно, догадались они о тебе, вернуться спешили.

— И что? — мне не терпелось узнать подробности.

— И побеспокоили его снова, — туманно пояснила шаманка.

— Медведя?

— Называй его Хозяин, — нахмурилась шаманка. — Он не всегда помогает людям. Незачем ему это. Но так случилось уже, что тебе помог. Как встанешь на ноги, ступай к его камню, принеси ему жертвы.

— Какие? — сразу насторожился я.

Меня передёргивало от одной мысли, что надо обязательно кого-то убить в благодарность.

— Хозяин араку любит, — пояснила шаманка. — Это такой напиток из перебродившего молока. Я помогу тебе. Покажу, как делать араку, раз всё забыл.

Она кивнула на нелепую конструкцию в углу, чем-то напоминающую самогонный аппарат.

Я кивнул. Ну, если жертва — самогон — это ничего.

Замялся, не зная, как спросить. Это что же, призрачный медведь, обиженный на колдуна, разорвал всех воинов вместе с волками?

Призрачный? На куски?

— Всех? — выдавил я.

Шаманка заулыбалась радостно.

Я понимал её чувства, но кровожадность всё равно была неприятна. Хотя…

— А нельзя этого медведя на армию терия Вердена напустить? — спросил я. — Он же призрачный, значит — неуязвимый?

— Нельзя, — развела руками шаманка. — Хозяин гор помогает тому, кому сам захочет. Может, он и не тебе помогал вовсе, а мстил за обиду. Но ты — поблагодари его как следует. Вдруг ты ему приглянулся? Тогда он ещё придёт, если позовёшь правильно.

— Обязательно поблагодарю, — кивнул я. — А ты научишь, как его нужно правильно звать?

Шаманка посмотрела на меня с сомнением.

— Мал ты ещё для шаманских песен. Может, и научу. После. Если жива буду. Терий Верден не успокоится. Он давно хотел этих земель. Скоро опять пришлёт в горы воинов.

— А зачем ему земли?

— Неужели и это не помнишь?

Я мотнул головой: «Нет».

Хотя Майа мне, конечно, рассказывала, но вдруг ещё что-то узнаю?

— Здесь торговый путь через горы, — пояснила Шаманка. — Великий путь через Огненный перевал. И Белая гора с её тайнами. Священное место для всех людей.

— А скоро наместник хватится своего отряда?

— Летучего-то? — шаманка задумалась. — Не думаю, что сегодня или завтра. А там уже — как повезёт.

— Следов наших людей на тропе нет, — прошептала Майа, молча слушавшая наш разговор.

И две старухи тоже молчали. Прямо-таки затаились.

— Думаешь, потому они нам и мстить не станут? — рассмеялась шаманка.

Майа уставилась на неё с надеждой:

— Есть же у них колдуны? Не станут же воины вымещать зло на старухах да детях?

— Конечно, не станут! — рассмеялась шаманка. — Просто сожгут деревню! Старухи им совсем не нужны. Нужны подростки, чтобы воспитать в своей вере нижнему богу! Нужны молодые бабы и мужики — прислуживать! Детишки нужны — драконов кормить! А старух — тех сразу в костёр!

— Надо уводить стариков и детей! — перебил я, не дослушав её. — В горы!

— Да как же ты их уведёшь? — продолжала веселиться шаманка. — Тебя пока самого водить надо!

— Что-нибудь придумаем! — рассердился я. — Не сидеть же и ждать, пока нас убивать придут!

Шаманка достала трубку и плюхнулась на подстилку у очага, сразу став серьёзной.

— Не дойти старухам, — сказала она, доставая уголёк. — И тебе не дойти. Налетят воины и порубят всех. Ты и меч удержать не сможешь.

— Значит, идти надо в горы, где они крылья свои поганые переломают! — отрезал я. И прикрикнул: — Вставай, чего расселась! Я деревню не подниму, а тебя люди послушают! Не сумеем залезть высоко — найдём непролазную чащу или овраг!

— Так поминки у нас, сынок, — тихо прошептала Майа. — Два дня ещё надо.

Она смотрела на меня округлившимися от удивления глазами.

Мальчишка безо всякого почтения командовал шаманкой, а та только смеялась да трубку раскуривала.

«Как же так?» — было написано на лице у бедной женщины.

Но одёрнуть меня на людях она побоялась.

— Это хорошо, — сказал я. — Что поминки. Наварили каши — берите с собой. Дольше сможем пройти, не разжигая огня.

Майя уставилась на шаманку, а та затянулась и вдруг… кивнула. Она согласилась с моим планом!

Глава 8. Распадок

Не знаю, почему шаманка меня послушала. Но через сутки, что ушли на сборы, ранним утром второго дня старухи и ребятишки детсадовского возраста — больше в деревне никого не осталось — снялись со своего места и побрели к горам.

Более печальной процессии я в жизни не видел — богомолье какое-то. Только креста не хватало, одни жертвенные агнцы.

Стариков после визита воинов терия Вердена не осталось совсем. Тащились, опираясь на посохи, ветхие старухи, орали петухи, блеяли бараны и козы — не бросать же скотину. Пяти-шестилетние ребятишки тащили на спинах или вели за руку малышню.

Я боялся, что не смогу угнаться за жителями деревни. Но, похоже, оказался в этой компании ещё из самых крепких. Даже прибарахлился в дорогу — подобрал хорошую палку, а Майя раздобыла мне кожаные штаны, рубаху и удобные сапоги, подбитые крепкой шероховатой кожей, похожей на наждачку.

Вот только оружия в деревне не нашлось, и я приспособил на пояс кухонный нож из на удивление неплохой стали. По цвету она была похожа на титановую, заточку держала отлично. И в руку нож тоже ложился хорошо.

Откуда здесь железо, а тем более сталь, я выяснить не сумел. Майа сказала, что оружие — дело мужское, а железный котёл она получила в наследство. Духи дали его прабабке в Белой горе.

И добавила, привязывая на козла своё «сокровище», что такие котлы есть не в каждой семье и передаются из поколения в поколение.

Я покивал, хотя ничего не понял. Ведь не медный же был котёл! Значит, где-то выплавляли железо! Но отчего этого железа так мало, если, учитывая качество мечей, производство было уже не самым примитивным?

И что это за странный мир, где первобытнообщинный строй соседствует со сталью, призрачный медведь способен разорвать человека на куски, а воины бьются в воздухе на крылатых волках и драконах?

Может, у меня всё-таки галлюцинации и навязчивый бред?

Но даже в бреду я не мог бросить погибать детей и старушек.

Если мне всё это приснилось, если я лежу в реанимации и смотрю наркотические сны, то посмеюсь потом над собой. А если нет?

Но тогда — где я? В каком-нибудь параллельном мире?

Я вздохнул и оглядел своё старушечье «воинство». В деревне постоянно жили четыре десятка семей, но все, кто мог сражаться — отправились к перевалу, а кто мог ходить — скрылись в горах. Мне на эвакуацию оставили три десятка самых немобильных.

Непонятно было, почему их бросили? Что за мода такая? Ведь здешняя малышня — чьи-то любимые дети, а старухи — матери?

Мать — она же святое понятие у всех древних народов? Или я что-то путаю?

Этот вопрос не давал мне покоя до первого привала. Но Майа ответила коротко: «Так всегда делается». И пришлось спрашивать у шаманки.

Та не удивилась. Она единственная серьёзно относилась к моей «беспамятности». Остальные старухи, наверное, и сами всё забывали. И не считали провалы в памяти проблемой.

— Старые люди и так помрут через одну или две зимы, — равнодушно отозвалась она, выслушав меня. — А детей женщины нарожают новых, если сумеют уцелеть сами. Возьми они с собой эту обузу — куда бы дошли? И детей погубили бы, и сами погибли.

— Ничего так себе — мораль, — поморщился я. — Людоедская.

Шаманка промолчала, не желая тратить время на пустые слова. Улыбнулась отстранённо: мол, мели Емеля…

— И всё-таки ты не стала спорить, когда я сказал, что уходить нужно всем, а не только мне?

Я прищурился, вглядываясь в смуглое малоподвижное лицо пожилой женщины. Пытался понять, о чём она думает?

Видел — шаманка что-то втихаря сочинила себе про меня, и теперь то и дело подсмеивается. Но ведь не перечит уже. А почему?

Я не воин — мальчишка, да ещё и со странностями. Поначалу она меня не очень-то слушала, и вдруг…

Вот и сейчас шаманка вместо ответа поднялась с камня, на котором сидела и скомандовала: «Подъём».

Мы опять потащились в гору.

Кама-шаманка скоро обогнала меня, и шагала теперь во главе нашего небольшого отряда.

Позади мальчишки гнали коз и баранов, навьюченных припасами и деревенскими курами со связанными лапами. А самая старшая девочка шла замыкающей, зорко поглядывая по сторонам.

Собак в аиле не было, наверное, их перебили первые же недобрые гости. Или собаки вообще не водились в этом странном мире?

Всего моего воинства набралось десяток ветхих старух, две женщины с грудными детьми, обе сильно в возрасте. Те роженицы, что помоложе и покрепче, — рискнули уйти ещё несколько дней назад.

За старухами тянулась целая россыпь ребятишек — от двух до пяти-шести лет. Вот такой боевой отряд.

Дети, даже самые мелкие, не ныли. Те, что постарше, присматривали за младшими. При нужде они легко подхватывали их и тащили какое-то время на спине.

Помогали нести малышню и старухи. Только шаманка шла налегке. Словно бы погулять вышла. И то и дело хитро поглядывала на меня.

В горы удобная дорога была одна — по тропе, где призрачный Хозяин разделался недавно с волчьими всадниками. Сворачивать с неё я не собирался, и скоро мы увидели место ночной битвы.

Именно там, распугав пирующих на трупах ворон, я и выбрал себе меч. И ножны к нему.

Один из мечей сразу мне приглянулся. Коснулся стали — и руки словно согрелись, окрепли, перестали дрожать. Похоже, что хозяин моего тела и в самом деле сражался в долине Эрлу, хоть и мальчишка.

Пальцы уверенно сомкнулись на рукояти, и я улыбнулся — а жизнь-то налаживается!

К месту побоища со мной пошла только шаманка, остальные уселись на камнях отдыхать. Но смотрели без страха.

Я тоже не боюсь мёртвых, они уже своё отбегали. А шаманка — так и вообще с интересом разглядывала истерзанные тела.

Найманы были буквально изорваны на куски. Попадалась и жёсткая, наверное, волчья шерсть. А вот оружие призрачный зверь не тронул. Я нашёл ещё два хороших меча, обернул в одежду убитых воинов и спрятал в камнях. Если вернусь — хороший будет запас.

Шаманка покачала головой, остерегая меня от действий с чужим оружием.

— Ты оставишь здесь свою тень для вражьего колдуна! — нахмурилась она. — А если он захватит твой кут? Твою жизненную силу?

— Подавится, — отмахнулся я.

— А если след твой возьмёт?

— Враги всё равно будут нас искать, — усмехнулся я, присматриваясь, что бы ещё стырить. — Пусть хоть за дело ищут! Помоги лучше!

Мне нужно было суметь опоясаться мечом с помощью одной только правой руки.

Шаманка позвала Майю, ей самой помогать мне, верно, Заратрустра не позволял. Приёмная мать справилась и с перевязью, и мешок приметный помогла вытащить из окостеневших рук колдуна.

Мешок был лёгкий, и это меня порадовало, ведь Майа наотрез отказалась его нести. Но я не смог бросить эти хитрые и непонятные штуки — костяные пластинки, струганные палочки, пучки трав, шарики из глины.

С мечом и мешком колдуна я почувствовал себя гораздо увереннее и почти бодро зашагал к своему старушечьему воинству.

Поднял с днёвки, снова погнал в горы.

Старухи уже устали, да и моя бодрость оказалась недолгой. Вскоре мы все уже едва волочили ноги.

Я шёл и бурчал про себя, подбадривая: «Тоже мне придумали — бросать старух и младенцев…» Помогало мало, и тогда я тихонько запел, подбадривая себя: «Шёл солдат, преград не зная…» Недаром кто-то придумал походные военные марши.

До гор было уже рукой подать. Впереди высилось сразу две: одна лесистая, а вторая — с «обнажённым» боком из чёрного камня. Но тут тропа круто пошла вверх, и мы резко сбавили темп.

Старухи тащились по камням как улитки. Малышню приходилось всё чаще брать на руки. Но никто не жаловался и не пытался саботировать, пока девочка, что шла сзади, не закричала, тыча пальцем в небо.

Шаманка остановилась и стала смотреть в сторону солнца. Старухи тут же уселись там, где пытались плестись. Похоже, им было уже всё равно — умрут они от усталости или налетят найманы, и всех перебьют.

Я тоже вгляделся в небо и различил здоровенных птиц.

— Орлы?

— Волчьи всадники! — рассмеялась шаманка. — Верно, уже заметили нас. Да и не спрятаться тут никуда. Долго ждать не придётся теперь. Хорошо!

Она выглядела обрадованной.

— Так ты что, пошла со мной, чтобы побыстрей умереть?! — разозлился я. И повернулся к своему «войску»: — А ну — вставайте! Бегите к обнажению! Вон к той чёрной скале! Там камни! Прячьтесь в камнях!

Старухи послушались. Опираясь на палки, они из последних сил заспешили к горе. Ребятишки погнали туда же скотину. Они-то не понимали, что это почти конец. Лет до семи дети, обычно, бессмертны.

Горы были уже вот они, рядом, мы почти дошли. К вечеру удалось бы отыскать какое-нибудь укрытие. Но сейчас мы были, как на ладони.

Я посмотрел вверх: «птицы» становились всё крупнее, и на их спинах уже можно было различить всадников.

Не факт, что искали они именно нас, но повезло гадам!

Ещё минута, и я смог сосчитать воинов: их оказалось семеро. Они и в самом деле сидели на волках — здоровенных крылатых тварях чепрачного окраса, осёдланных на манер лошадей.

Я положил руку на рукоять меча. Волки казались мне ещё опасней всадников. Здоровенные, как телята, с густой шерстью… Возьмёт ли их сталь?

Первый волк опустился на камни метрах в двадцати от меня. Потом второй, третий. Я опасался, что они тут же и нападут, но волки не обращали на нас никакого внимания: встряхивались, как собаки, зевали. Похоже, им было просто плевать на несчастных путников.

Воины спешились и неразборчиво переговаривались промеж собой. Голоса их звучали угрожающе. Они видели на тропе своих растерзанных товарищей, но пока не понимали, что же случилось. А колдуна у них в отряде не имелось.

Вооружены волчьи всадники оказались кинжалами, топориками-клевцами и короткими луками с круто выгнутыми плечами. За спиной у них были пристроены деревянные колчаны, откуда торчали наконечники стрел. Меч я заметил только у одного, самого главного.

Похоже, это были разведчики. Не боевая группа, а из тех, что посылают посмотреть, что где творится на завоёванных землях.

Увидев внизу поле боя и бредущих куда-то старух, разведчики решили спуститься. И не очень понимали теперь, что с нами делать.

Последним приземлился самый главный воин, с мечом. Сначала он постоял, осматриваясь, и только потом зашагал ко мне с видом хозяина и господина: щёки надуты, башка задрана — едва круглая шапка не падает.

— Кто такие?! — с ходу заорал этот мелкий главнюк.

Я сделал вид, что в упор его не вижу и стал разглядывать волков.

У крылатых зверей была непривычно широкая грудь, мощные крылья, но всё равно непонятно было, как они могут летать? Да ещё и таскать на себе вооружённых людей!

— Кто такой, спрашиваю?! — не оценил моего молчания воин.

— А ты кто такой? — спросил я в ответ.

Не люблю, когда на меня орут.

Рука воина к оружию не дёрнулась — опасного противника он во мне не увидел. Просто размахнулся кулаком и хотел засветить в ухо.

Я чуть отклонился, сделал подсечку и охреначил его по башке здоровой правой рукой. Понятно, что слабовато ударил, но инерцию движения использовал правильно.

Воин упал, а я понял, что поторопился — удар болью отозвался в груди, и рана тут же заныла.

«Нет, драться на кулаках мне пока рановато», — подумал я как-то лениво и промежду прочим. А правая рука сама выхватила меч, и я почти без замаха рубанул поднимающегося главнюка. Легонечко, сверху вниз.

Меч влёт прорубил кожаный доспех. Воин издал сиплое: «Сяп!» и свалился на камни, забрызгав кровью мои новые сапоги.

Шестеро оставшихся всадников просто офигели от такой наглости. Им даже в голову не могло прийти, что мальчишка-недоросток, с грязными бинтами, торчащими из-под мешковатой рубахи, возьмёт да и зарубит их предводителя.

Ведь тот даже не напал на меня. Просто по уху дать хотел. Имел полное право!

А я просто бац — и одним ударом. Лениво так, словно даже и не хотел.

Воины схватились за луки. Я, честно говоря, и сам офигел. Стоял, сжимая здоровой рукой меч, и думая про себя: «Вот всё. Приключение кончилось, так и не начавшись».

Сон. Бредовый кошмарный сон. Полежал раненый, повёл куда-то старух с младенцами. Вопреки, так сказать, местным реалиям. Из российских соображений, что детей и женщин бросать нельзя. Сейчас умру второй раз.

Признаться себе, что я был неправ?

Что не бросил? Не отсиделся в аиле, накрывшись ветошкой, авось не убьют, как ценного кадра, которого можно потом выучить на манкурта?

Да вот хрен вам.

Я поднял меч. Интересно было проверить, можно ли здесь, как в кино, отбить летящую в грудь стрелу?

Глава 9. Медвежья гора

Проверка со стрелами не получилась — выстрелить ни один из воинов не успел. Мы — русские, с нами бог. А если бога нет — с нами, оказывается, ещё и медведь.

Я стоял на камнях, ссыпавшихся с горы, а волчьи воины — на земле.

И вдруг эта земля вздыбилась и поднялась горбом медвежьей спины, погребая под обвалом и крылатых зверей, и их всадников.

Всё произошло в какие-то мгновения. Никто и опомниться не успел.

Призрак исполинского медведя мелькнул и растаял в солнечном свете. Осталась только здоровенная яма — до самого подножия горы. Глубокая — как путь в бездну. Все в ней сгинули — и волки, и найманы.

Шаманка, она одна не побоялась остаться рядом со мной, присела на камень и достала свою трубку. С довольной такой улыбочкой.

Я растерянно посмотрел на неё:

— Что это было-то?

Ноль внимания. Шаманка возилась с кресалом, тоже железным, и трутом, пытаясь разжечь трубку. Разожгла.

Только тогда в ответ на мой ошарашенный взгляд она приподняла подол своей длинной шаманской рубахи с верёвочками и ногой указала на воина. Того, что я рубанул на автомате мечом.

Спихни, мол, и его в яму.

Я наклонился к телу. К счастью, воин был уже мертвее мёртвого. Добивать — это не моё. Всегда тяжело давалось. Я же не бог: раз выжил, живи уже, как сумеешь.

Но как же я так ловко его зарубил? Словно бы руки помимо моей головы знали, помнили, как держать меч.

В такое я готов был поверить: есть же какая-то память тела у этого мальчишки? Мы же с ним только душами поменялись, а тело всё равно помнит что-то своё.

Раз он малолетним уже считался воином, значит, и подготовка у него была соответствующая. Тут их, наверное, почти с рождения сажают на коня. Ну, или на волка. И учат сражаться мечом.

Ну, допустим, так. Но медведь-то откуда?

Схватив мёртвого воина здоровой рукой за загривок, я потянул его к яме и едва не завыл от боли и бессилия. Никак не мог отделаться от ощущения, что всё ещё довольно крепкий мужик. Что могу как раньше. А на поверку…

С утра я вообще много о себе возомнил. Когда рана закрылась, а в голове прояснилось, — вернулась, казалось, и сила. Но мёртвый воин был слишком тяжёл для меня — мальчишки.

Пришлось, по совету шаманки, подпихнуть его немного ногами. Тропинка шла под уклон, и скоро труп сам съехал в яму.

Жалко мне воина не было: у меня дети и бабки, которых надо защищать. Хотя бы и призраками медведей.

А вот волки пострадали невинно. Этакие рабочие крылатые лошадки. Они же даже рычать на нас не пытались. Их-то за что?

Я со вздохом обтёр пучком травы сапоги, очень они мне понравились. Попробуй, найди вот так сразу обувь себе по ноге. Остроносые, с подошвой из нескольких толстых слоёв непривычно шершавой кожи. Под них надевалось что-то вроде портянок. Очень удобно, и не жало нигде.

— Кончай дымить свою траву, — сказал я шаманке. — Сматываться надо отсюда.

— Успеем теперь, — бросила она мне и опять расплылась в улыбке.

— Ну вот чего ты радуешься! — рассердился я.

— Радуюсь, что сразу медведя в тебе углядела, — захихикала шаманка. — Не из наших ты — не из барсов и не из волков. Правильно братья решили — ты из воинов горных отрядов, что шли правителю Юри на подмогу. Это у них родовой зверь — медведь. Не видали мы раньше этих медвежьих воинов. Да больше и не увидим. Так и полегли, говорят, все в битве с чёрными колдунами терия Вердена.

— Ну не все полегли, — вздохнул я. — Раз медведь как-то меня опознал.

— На, — сказала мне шаманка, протягивая небольшой бурдючок. — Иди к чёрному боку горы. Поблагодари Хозяина — побрызгай на его каменный бок аракой. Тогда и дальше пойдём.

— А куда пойдём? — спросил я, повертев бурдючок. Вещь была красивая, прямо музейная, украшенная орнаментом и костяными бусинами.

— На гору его пойдём, — пояснила шаманка. — На Медвежью. Она укроет теперь. Тропа сама приведёт, куда надо.

Я не очень-то поверил в это «сама». С тревогой посмотрел в небо: не летят ли там ещё какие-нибудь твари?

Но в небе было ни облачка. И тихо так. Даже вороны перестали орать — попрятались. Да и кто смог бы выследить нас так быстро? Ни спутников тут, ни сотовой связи… Колдуны?

Скорее всего, кама права: уйти мы теперь успеем. Хватит ли колдунов у терия Вердена, чтобы держать под невидимым прицелом всю округу?

— Как думаешь: узнают колдуны наместника, что тут было? — спросил я у шаманки на всякий случай.

Обвал скрыл следы обоих сражений — сегодняшнего и вчерашнего. Но тут же ещё и магия...

— Это — как повезёт, — покивала кама. — Не всякий колдун умеет видеть духов здешних долин и гор, пока они сами ему не покажутся. — Может, и не поймут ничего чужаки. Может, обережёт гора, если наши духи сильнее.

Шаманка всё сидела и курила свою трубочку, намекая, что я должен принести жертву призрачному медведю, и я подошёл к обнажению. (Так называется место, где видно, из какого камня состоит поросшая лесом гора).

Мне казалось, что камень тут тоже старый — какие-нибудь сланцы. А в итоге получилось — базальт.

Геологических знаний мне не хватало, конечно. Но одно было ясно точно: выглядел чёрный каменный бок горы инородным. Слишком молодым, что ли?

Побрызгал на него молочной самогонкой, как научила шаманка.

— Спасибо тебе, брат-медведь, — сказал я. И, пользуясь тем, что никто не слышит, добавил: — Передай нашим, российским медведям, привет от Женьки Кесаря. Не похоже, что я тут как есть пропал, но для них-то пропал совсем.

Похлопал тёплый каменный бок, нагревшийся за день на солнце. Гора взирала на меня ласково, и на душе как-то сразу стало спокойно.

В конце концов, призрачный медведь — не чуднее прочего, что уже случилось со мной. Но если я всё-таки жив, дальше-то что теперь делать?

Смутно помнилось, что призрак в зале с колоннами говорил, мол, отца мальчишки, в чьём теле я очнусь, убили.

А вот что будет со мной — я так и не понял. Что я тут позабыл? Из товарищей у меня, похоже, только призрачный медведь.

Если просто убьюсь в процессе — то как бы и ладно. Что я тут позабыл? Из товарищей у меня, похоже, только призрачный медведь.

Я ещё раз окропил молочным самогоном каменный бок. Запах был острый, непривычный. Неужели духу медведя такое нравится?

Прижал горлышко бурдючка к губам и глотнул. Самогон оказался слабеньким, вроде портвейна. Но неожиданно приятным на вкус. И я глотнул ещё раз.

В голове сразу прояснилось, и всплыли подробности посмертного путешествия в зал с весами. Да так чётко, словно я только что это увидел. Меня послали сюда отомстить за отца парнишки, в чьё тело попал!

Вот же я тормоз! Отец «моего» парня — это же правитель здешних земель, князь Юри! О нём говорили в аиле мои названые братья! А парня зовут Камай из рода Красных драконов. И сроду он не медведь.

То есть, это он — не медведь, а я — может, и да.

Посмотрел на запястья, перемотанные полосами льняной ткани: теперь-то чего скрывать? Размотал. Но красный след, если он и появлялся во время боя с найманами, уже сошёл.

Допустим, шаманка права, и рядом с узором скоро появится морда медведя.

Камай был драконом, а я — парень сибирский, мишки да балалайка. Зверь мне поможет, выживу как-нибудь. И если найду убийцу…

В призрачном зале мне пообещали за это смерть, словно смерть — какое-то особое благо… Это что же выходит: я должен жить и мечтать о смерти?

Дебилы призрачные. Мечтать надо о жизни. Сколько успею — моё, а там — ещё поглядим, кто кого.

Идея о мести мне совсем не понравилась. Не моё это — мстить.

Нужно было обдумать всё это. Но сначала — бабулек своих довести до безопасного места.

Я спустился вниз, на тропу. Моё потешное воинство уже подтянулось к огромной яме, где покоились вражеские воины, и лопало ячменные лепёшки с шариками сушёного сыра.

В животе у меня булькнуло, ухнуло, и я тоже накинулся на разложенную на камнях еду. Сыр был кислый, жёсткий, сухой. Но мои новые молодые зубы махом крушили его, а новый молодой желудок только бурчал: мало, мало!

И никого не смущало, что обед мы устроили рядом с братской могилой.

Малышня наелась, напилась и начала играть в волчьих всадников, которых сожрал медведь. Дикие дети — никакого стресса. Вот только воды было маловато, и досталось им совсем понемногу.

Я подождал, пока старушки слегка отдохнут, а потом погнал всех в гору. И скоро мы скрылись в кедровом лесу.

С воздуха нас больше было не разглядеть, и я выдохнул. Хрен теперь так просто застанут врасплох!

Детвора в лесу чувствовала себя как дома — ягоды, цветы вроде медуницы — всё походя собиралось и елось. Скоро старшие мальчишки углядели ручеёк, и я ещё больше приободрился. Осталось последнее — выбрать хорошее место для ночёвки.

Решил сделать привал пораньше. Ещё ведь обустроиться как-то надо, а бабульки мои устали.

Остановились на полянке, и тут же пошли проблемы. У меня. Мне и веток не наломать, одной-то рукой. И топоры у них смешнецкие. Одно название, а не топоры — легче клевать, чем рубить.

Впрочем, беспокоился я зря. Здешние люди много кочевали с места на место, и уж лагерь-то разбивать умели. И занимались этим в деревне как раз бабы да ребятишки.

Распоряжалась шаманка. Она каждому нашла дело: даже самые мелкие ловко таскали траву и ветки.

Сложнее всего оказалось обустроить скотину, чтобы не разбредалась, но привязали кое-как: и баранов, и коз, и даже кур.

Нескольким курам тут же свернули голову, наварили супа с ячменной крупой.

Часовых выставлять не стали. Шаманка сказала, что духи горы сами будут нас охранять.

Я бы поспорил, но рана-то никуда не делась, и вымотала она меня здорово. Хлебнул горячего, да тут же и уснул прямо у костра. Не раздеваясь и не снимая ладони с навершия меча.

Думал, прикрою глаза. На минуточку. И тут же усталостью — как одеялом накрыло.

Проснулся от тёплого дыхания на лице. Какой-то зверь осторожно обнюхивал мою щёку, шею…

Я перестал дышать. Пошевелил пальцами, нащупывая рукоять меча.

Зверь шумно фыркнул, отстранился, и я смог его разглядеть.

Морда оказалась серая с белыми баками, пушистая и самодовольная. А глаза — голубые, чуть светящиеся при луне.

Костёр давно потух. Лес был тёмен, но свет луны лился на нашу полянку серебристым потоком, превращая её в сказочную стоянку гномов.

Старушки и дети спали на лежанках из веток и войлочных одеял. Я не мог видеть их так чётко, но я видел. От страха, наверное.

Видел, шаманку, подле которой лежал её бубен, видел свернувшихся, как котята, малышей, видел приготовленные для утреннего костра ветки, видел самые тоненькие шерстинки на морде зверя.

Огромный барс смотрел на меня сверху вниз. Ласково так, словно не на добычу, а молочка ему тут налили. В мисочку. И в личку написали: иди, мол, давай, пока не прокисло.

Он пришёл, а молочко недовольно. Непорядок.

Барс облизнулся.

Голос подать я боялся. Крикну, а старухи проснутся, и начнётся паника. Надо было как-то потихонечку вытащить меч.

Я сжал пальцы на рукояти. Барс оскалился, показывая мне ровные белые зубы.

Мне бы твоего стоматолога, парень.

— Тш-ш, — прошептал я чуть слышно. И плавно потянул меч из ножен. — Чего пришёл, пушистый? Хочешь, мы с тобой немножечко?..

Барс рыкнул. Догадался, зараза мордастая.

Ну, а чего ты хотел от человека, большой кот? Тут уже: или ты, или я. Извини, братишка. Я тут медведь, так вышло.

Среагировали мы одновременно: я перекатился, вскочил и выхватил меч, а он — вздыбился в прыжке, сбивая меня с ног.

Глава 10. Убежище

Барс навалился на меня всей своей тяжеленой меховой тушей, и меч отлетел, звякая.

Я схватил зверя за шею, пытаясь не придушить, так хотя бы отодвинуть от своего горла зубастую морду. И мы покатились по траве и камням.

Он наседал, пытался подмять меня, я изворачивался и давил ему на горло, увязая пальцами в густой шерсти.

И всё это — в полной тишине, словно барс тоже не хотел разбудить детей и старушек.

Мы перекатились раз, другой. Мне как-то удавалось удерживать оскаленную морду в паре сантиметров от лица, хотя запястья и кисти рук уже слабели от страшного усилия.

В какой-то момент, когда онемевшие пальцы готовы были разжаться, я понял, что вцепился в барса обеими руками — и здоровой, и той, что все эти дни висела плетью.

Да я же эту руку едва мог немного приподнимать! Удар мечом в грудь что-то повредил и в ней, не давал нормально двигаться!

Выходит, что это? Сон? Мой сон?

Мне просто снится, что оскаленная морда уже в паре сантиметров от моего лица?!

Но раз сон — мой, значит, если сейчас сумею хотя бы наполовину проснуться, то смогу всё! Овладеть течением сна! Раздавить эту хитрую кошку! Превратить в беспомощного котёнка!

Я зарычал, сдавливая горло барса с нечеловеческой силой пробуждающегося сознания.

Это мой сон! Я в нём хозяин!

Зверь зашипел, вывернулся, отпрыгнул и уставился на меня круглыми от удивления глазами.

«Ну, иди же ко мне? — подумал я, понимая уже, что всё у меня получилось. Что я проснулся во сне, и барс теперь ничего мне не сделает. — Сейчас я тебе хвост откручу и в пасть затолкаю!»

Я замер в боксёрской стойке, грозно уставившись на зверя.

Он рыкнул, потряс мордой так, словно отплёвывался от противного человечьего запаха, и не спеша затрусил по склону. Туда, где между кедров появилась вдруг тоненькая тропинка.

«Ну и уматывай!» — подумал я.

И барс обернулся на полпути. Он словно бы проверял, смотрю ли я ему вслед?

«Вали-вали, — предупредил я его мысленно. — А то сам поймаю и наваляю по толстой пушистой… шее».

Кот фыркнул, сделал шаг, потом прыгнул… И пропал.

Победа была чистая. Но, к сожалению, как и любая победа во сне, не совсем настоящая.

«Какой хороший сон», — подумал я.

И проснулся.

Над горой нависало серое предутреннее небо. Я лежал у разгорающегося костра, укрытый войлочным одеялом. Рядом хлопотали старушки — разогревали в котле загустевшие остатки вчерашнего супа.

Приподнялся, оглядываясь.

Детишки ещё спали, свернувшись клубками, как и в моём сне про барса. А вот шаманка куда-то слиняла. Интересно куда?

Встал, опираясь на руку и вздрогнул. Это была левая рука! И она болела, конечно, но двигалась!

Вскочил на ноги, распугав старушек. Уставился на проплешину в траве — вот тут мы катались с барсом! А вот тропинка, которой вчера здесь не было! По ней он и ушёл во сне! А куда?

Я помотал головой: может, всё ещё сплю? Тропинки тут точно не было, факт!

Бросился по тропинке и чуть не столкнулся с шаманкой. Проснувшись раньше меня, кама, видимо, решила обследовать новую локацию.

— Хорошо ли тебе, названный Каем? — спросила она.

Я уже привык к этому местному приветствию. Оно было вроде нашего «здравствуй».

Шаманка не спрашивала, насколько мне «хорошо». Как и у нас, здороваясь, не очень-то и желают здоровья. Тем более что отвечать: «Хорошо» — полагалось, даже если тебе плохо.

Но сегодня я проснулся именно «хорошо». Бодрый и почти здоровый. Потому и ответил:

— Просто отлично! Мне барс приснился. Здоровенный такой, мордатый. Он ушёл во сне по тропе. Просыпаюсь — и тут тропа. А тебе как спалось?

— Хорошо! — ответила шаманка и указала на примятую траву.

Я вгляделся. Над влажными от росы травинками, пробивающимися сквозь каменистую почву, чуть-чуть светились лёгкие призрачные следы огромной кошки.

Моргнул — и следы пропали.

Опять всякая хрень мерещится, теперь с барсами!

— Но я же спал!

— Кто знает? — улыбнулась шаманка. — Может быть, дух горы пришёл к тебе во сне в облике барса. А может, его посланником был настоящий зверь. Он коснулся тебя, спящего, и наслал страшный сон. Но зато я знаю, что означают эти следы!

— А что они означают?

— Что гора зовёт нас. И мы пойдём по указанной духом барса тропе.

— А у вас часто такое бывает? Когда… — я замялся: как же спросить? — Когда духи барсов снятся?

Потёр занывшую левую руку. Ничего, главное — она теперь двигается, разработаю постепенно.

— А как без духов? — удивилась шаманка. — У каждой горы и долины, у ручьёв и деревьев — у всего в этом мире есть духи.

— Даже у твоей трубки? — пошутил я.

— А ты не смейся. Вот обидятся на тебя духи вещей, тогда и узнаешь, каково оно — искать по полдня нож или трубку! Неужели воины из рода медведя такие глупые, что не видят духов вещей?

— Да откуда ж мне знать? — удивился я и добавил мрачно: — Не помню я ничего. Совсем не помню.

Хотя на самом деле теперь я вспомнил всё, что случилось со мной после крушения вертолёта: чётко и полностью. И как тащил Панкратыча, и как горел, и странный призрачный зал, и то, что в нём говорилось.

Но мог ли я рассказать такое хотя бы шаманке? Вряд ли.

Вот явись мне в зале с колоннами медведь, я бы, может, и рассказал ей. Ведь это была бы информация по её профилю.

Но откуда шаманке знать, что такое «синклит»?

Слово это из моего мира. Кажется, греческое, да? Какой-то орган управления? Что-то религиозное, вроде?

Я вернулся к костру. С удовольствием поел горячего, ощущая, как силы вливаются в мышцы.

Мы разжигали огонь, не скрываясь. Густой лес прекрасно маскировал небольшецкий дымок. А горячий чай из белых головок пушистой травы пах мёдом и был немножечко сладким. Как от такого откажешься?

Мои старушки взяли из дома всю ценную утварь, вроде котлов, глиняной посуды, зимней одежды, войлочных подстилок и одеял.

Я только сейчас понял, что в этот поход они уходили, как в могилу: вместе со всем нажитым немудрёным добром. И не надеялись вернуться.

Наверное, они полагали, что идут на погибель, но всё равно шли за мной. Вот только как умирать без котла, который несколько поколений передавался по наследству от матери к дочери?

Человек привязывается к вещам. Куда от этого денешься? Но табор-то у нас вышел прямо-таки цыганский. Сейчас это особенно бросалось в глаза.

— Лови его! Эй, лови!

Оглянулся.

Петух был привязан на ночь за ногу к дереву, но как-то выкрутился и пустился бежать, а ребятишки за ним.

Я фыркнул: куры, козы, бараны, горшки, дети… Почему старушки пошли за мной? Поверили? Или умирать от меча не хотелось?

А ведь барс не тронул даже глупого петуха! Наверное, это всё-таки был дух, а не настоящий зверь.

Увязав вещи и уложив мешки и узлы в перекидку на скотину, мы стали карабкаться в гору по еле заметной звериной тропе.

Больная рука радовала — я уже хватался ею за корни.

Никто почему-то не спрашивал, зачем мы куда-то прёмся по бездорожью. Может, шаманка рассказала старушкам про дух барса, пока я спал? Верить в духов для местных — дело обыденное. Будь в моём мире такие реальные духи…

Тропинка то резко шла в гору, то вдруг — под откос.

В какой-то момент она завела нас в чащу, и я решил было, что всё. Дальше пройти не сможем.

Мы стали обустраиваться на днёвку.

— Что делать будем? — спросил я у шаманки, усаживаясь рядом с нею на камень.

Она невозмутимо курила трубку.

— Духи подскажут.

— Ну, эту твою песню я уже слышал. А идти-то куда?

— А ты не торопись. Слушай не меня, а себя. Ведь это тебя ведёт дух барса, а мы — просто тащимся следом.

— А-а… — протянул я, делая вид, что понял. — Так он меня ещё и ведёт. А куда?

— Туда, где ты нужен.

— А если к смерти?

— Думаешь, путь вверх может быть дорогою в нижний мир? — удивилась шаманка.

Я хмыкнул: ну и аргумент. Почесал щёку, укушенную какой-то летающей падлой. Хотя, если честно, падлы этой было удивительно мало. Может, кедрач, которым поросли здешние горы, отпугивает комаров?

— А кто у вас управляет этим нижним миром? — спросил я, подумав. — Бог какой-нибудь?

— Нижним миром управляет нижний бог, — туманно пояснила шаманка.

— А имя у него есть?

— Имя его слабым и раненым называть не положено. Он услышит и заберёт к себе. А тебе — рано ещё. Твоя тропа едва протоптана. Видишь, как идти тяжело?

Я хмыкнул: тут она в точку попала. Тяжело. И дальше, похоже, никак.

— Спуск! Мы нашли спуск! — к нам бежали мальчишки. — Там овраг и старое русло ручья, а по нему — тропа!

— Ну вот, — сказала шаманка, поднимаясь с камня. — Видишь: не прервалась твоя дорога.

Я пожал плечами: значит, сон в руку? Значит, и я здесь немного маг?

— Куруруру! — заорал опять распутавшийся петух, перебив соблазнительные мысли.

Вместе с мальчишками я спустился по руслу ручья. Дальше пошёл один — разведать, что там и как.

Быстро добрался до обрыва, с которого ручей падал когда-то в уютную долину меж гор. Высмотрел внизу отличное место для привала и вернулся к нашим.

Вещи мы не разгружали, а «табор» уже пожевал лепёшек и был готов двигаться в путь.

К тому же небо вдруг потемнело, нахмурилось. Хотя солнце перевалило за полдень, тучи грозили приблизить вечер.

— Спускаться надо немедленно, — предупредил я. — Там круто. Если пойдёт дождь, камни станут скользкими.

— А ну, быстрее! Быстрее! — заторопила шаманка старушек.

Они устали, но безропотно поплелись к оврагу.

— Спустимся, и будем устраиваться на ночлег, — подбадривал я. — Там, внизу — маленькая долина, и эта гора над ней козырьком нависает. Если дождь — какая-никакая крыша!

К счастью, сухое дно оврага было вполне проходимо и для людей, и для нашего маленького стада. Бараны не разбежались в дороге — они уверенно брели за козлом, которого вела в поводу девочка лет пяти.

Я понял, что не вижу Майю, и стал искать её глазами. Нашёл — вздохнул с облегчением. Она шла в середине отряда, несла двоих самых маленьких ребятишек.

В пути моя названая мать словно бы отдалилась от меня. Стала немного чужой. Да и мне было не до неё — я то шёл во главе отряда, то подгонял отставших.

Эта женщина из полудикого племени была мудрее многих из тех, кого я видел в своём родном мире. Она умела быть нужной детям во младенчестве или болезнях. И умела отойти в сторону, когда они подрастали или выздоравливали и снова бросались в бой.

Майа стала мне настоящей матерью. Вынесла на себе с поля боя, выходила едва живого. А теперь давала свободу самому выбирать путь. Оно и верно: куда я теперь денусь из её сердца?

Спускаться всегда труднее, чем подниматься.

Зато внизу нас ждал настоящий оазис — долина, со всех сторон окружённая горами. Имелся и обещанный мной скальный навес, способный укрыть от дождя.

Правда, из-за навеса мы не могли толком рассмотреть место, куда спускались. Кедровник на дрова вроде имелся — тропа на спуске упиралась в заросли. Но есть ли вода? Ручеёк бы, и можно будет обустраиваться надолго.

Старушки и дети уже едва передвигали ноги, но я был доволен.

Осталось продраться через узкую полоску кедров с подлеском, и мы будем в безопасности. Сюда без проводника не добраться, уж больно запутанная тропа. И сверху не разглядеть.

Молодец, барс. Привёл в настоящее убежище. Вот же хитрая морда!

Сейчас разобьём лагерь, нагреем чаю и отдохнём. И пожрём курятины. Этого подлого петуха — сто процентов надо рубить! Ребятишки уже замучались за ним гоняться!

Спуск закончился, когда ноги уже не держали и меня. Но расслабляться было рано.

Тропку между кедрами я разглядел с трудом, и это тоже говорило об укромности места.

— А ну, бодрее шагать! — прикрикнул на своё «воинство». — Почти пришли! Обогнём гору, спрячемся под козырёк. А я пойду в разведку и…

Стрела мелькнула прямо перед моим лицом и с глухим стуком воткнулась в дерево.

— Стоять! — раздался сиплый мужской голос. — А ну — все назад! А то стрелами истыкаю!

Говорили на нашем языке. Только сейчас до меня дошло, что я понимаю и язык захватчиков — немного иной, но похожий, и этот, мелодичный, родной. Язык Камая и Кая.

— Ты кто такой? — я вышел вперёд, делая вид, что мне плевать на стрелы. — Чего как трус забился в кусты? Вылазь, блин!

Кусты зашевелились, и навстречу мне шагнул крепкий парень в кожаной рубахе и куртке, как у названых братьев. В руках он держал изготовленный для стрельбы лук, а лицо покраснело от гнева.

— А ты кто? — спросил он, сердито разглядывая вышивку на моей рубахе. — Где твои амулеты? Какого ты рода?

— Я — Кай из рода барса!

— Кай умер! — отрезал парень. Старше меня он был, может, на год или два, но нос задирал на все двадцать. — Убирайся! Сюда нельзя бабам и духам мёртвых!

Он вдруг согнулся и закашлялся до крови. Раненый, что ли?

— Ща я тебе врежу по шее и лук отберу! — пригрозил я нахально. — Узнаешь, какой я дух! Мы — свои! Я — Кай из рода барса! А это — наши дети и женщины!

Глава 11. Военный лагерь

Глава 11. Военный лагерь

Наверное, со стороны я выглядел смешно: мальчишка — предводитель старух.

В одежде с чужого плеча, перепоясанный вражьим мечом — однолезвийным, чуть изогнутым. Совсем не такие мечи я видел у братьев Ойгона и Темира.

Ну и моё «воинство» добавляло веселья — пенсионерки да малышня. Правда, шаманка тут же подошла и молча встала рядом со мной.

— Это воинский лагерь, кама! — отрезал парень. — Сюда вам пути нет, даже если вы — нашего рода!

Но лук опустил.

Было похоже, что он кого-то узнал. И тут же стало ясно, кого.

— Энгеле, это же ты, сыночек?

Женщина с грудным ребёнком вышла вперёд.

— Мама, — растерялся воин. И закричал, размахивая руками: — Уходи! Это воинский лагерь! Сюда никому нельзя!

— А-а! — обрадовался я. — Матери, значит, тоже нельзя? Значит, не женщина тебя выносила и родила, а собака подзаборная, раз ты мать не пускаешь! Куда она пойдёт, на ночь глядя? Бросили матерей своих и по кустам разбежались? Нашлись, тлять, воины! Лагерь тут у них, тлять! Воин должен защищать свою семью, иначе — не воин он и вообще не мужик!

Парень с луком смотрел на меня оторопело. Он понимал, что должен спорить со мной, даже губами шевелил.

Но красноречия ему боги в детстве в люльку не доложили.

— Ты не Кай! — выдавил он. — Аймар и Геду видели Кая мёртвым!

И тут же зажал себе рот, словно сказал что-то запретное.

Молодой он был совсем, этот лучник. Может, я и ошибся, что он меня на год старше, но не на пять — точно.

Я не очень пока разобрался, как тут по лицам определять возраст. Другие типажи были, непривычные. Различал я их хорошо и запоминал — тоже вроде неплохо. Но возраст всё ещё оставался загадкой.

Выглядели местные не совсем как монголы, но и не как европейцы. Не понять, в общем. Однако если судить по телосложению — передо мной точно парень стоял, не мужик.

— Это Кай, — сказала Майа, вырастая вдруг между мой и дозорным. Она сжала губы, услышав о смерти сына, но не заплакала, а повторила ещё громче: — Это — мой сын Кай! Духи вернули его, так говорит кама!

Шаманка, вообще-то говорила совсем другое, но я промолчал. Майа спасла меня. Пусть верит, что сын вернулся к ней в чужом теле. Что во мне поселилась его душа. Жалко мне, что ли?

Парень замялся. Пробормотал:

— Ну, тогда пусть он войдёт в лагерь, если духи сказали, что это Кай. Но только он один.

Я уставился на него, как на дебила:

— Эти женщины — мой род, моя семья. Почему я должен войти один?

— Таков обычай! — выкрикнул парень с отчаяньем в голосе.

Он уже понял, что стрелять по женщинам и детям не сможет, а количеством мы его сомнём.

— Устаревшие обычаи нужно менять, — отрезал я. — Что будет, если они, — я кивнул на свой табор. — Войдут? Небо рухнет на землю? Тенгри свалится с облаков?

Видя, что дозорный совсем растерялся, я скомандовал:

— Вперёд! Нам нужны убежище и отдых. Дождь скоро пойдёт. Пересидим — а там уже станет ясно, куда отправимся дальше!

Юный воин застыл столбом, глядя, как мимо него идут старушки с детьми.

Мать подошла, взяла его за руку, стала что-то жарко шептать.

Я не стал вслушиваться. Потому что за кустами было именно то, на что мы надеялись, и даже больше. Небольшой распадок — долинка между горами — защищённый с одного бока скальным козырьком. И плюсом — уже разбитый чуть поодаль небольшой лагерь.

Это было, наверное, какое-то тайное убежище воинов рода барса.

В центре — большая утоптанная площадка. Вокруг неё — больше десятка аилов из коры и жердей. Всё чисто прибрано, кострище замаскировано свежими кедровыми лапами. И пусто. Только два парня, не старше дозорного, спали возле одного из аилов на одеялах из войлока.

Услышав шум, они подскочили: заспанные, ошарашенные. Малышня сразу облепила одного из них.

Я фыркнул — похоже, мы тут вполне себе переночуем. Хоть тут и табу на гражданских.

Призрачный барс показал мне путь в лагерь, где воины занимаются чисто мужскими делами. И тут у них, разумеется, безопасно. Правда, добираться уж больно трудно. Хотя…

Я вспомнил про крылатых волков. Были они и у воинов из рода барса. Наверное, так здесь и попадают в это укромное место.

Вот только где сейчас всё это крылатое воинство? К перевалу улетели? А этих троих почему бросили? Один — раненый, а двое чего?

— Где мои братья? — спросил я у одного из заспанных парней, что казался постарше.

— Не знаю, — буркнул он, озираясь: накрапывал дождик, и мои старушки радостно занимали пустые аилы. — А кто ты?

— Я — Кай.

Он отшатнулся, закрыл руками лицо и зашептал что-то про злых духов.

— А почему ты тогда не похож на Кая? — спросил второй из разбуженных, круглолицый и добродушный на вид. — Нехорошо!

— Так духи решили, — туманно пояснила шаманка, хвостом таскавшаяся за мной. — Во сне ему явился барс и привёл сюда. Значит, место его теперь среди воинов, верно?

Она посмотрела на меня хитро, и я понял, что историю про медведя предлагается держать в тайне.

Знание — сила. А в местах, где нет интернета — особенно.

Я кивнул: верно.

— Хорошо! — улыбнулся мне в ответ круглолицый парень.

— Он — злой дух! — выкрикнул второй и попятился.

— Раз покровитель твоего рода признал его, ты что, будешь спорить? — рассердилась шаманка. — Кая привёл в лагерь дух барса! Дух знает, где место каждого из его рода!

Надо сказать, что, апеллируя к духу барса, лапши она навешала воинам гораздо успешнее, чем я.

Раз меня и моё «воинство» привёл дух барса, значит, это он отвечает за нарушение правил? — стояло у них в глазах. Значит — можно?

В конце концов парни, посовещавшись немного, решили, что провести ночь в лагере они нам позволят. А дальше — уж как решат все.

Выяснилось, что большая часть воинов рода барса действительно отправилась к Огненному перевалу, а в лагере остались самые юные и те, кто потерял своих крылатых волков в бою. Половина из них сейчас на охоте.

— За Огненный перевал ушли остатки разгромленной армии правителя Юри, возглавляемые его сыном, Эргеном, — сказал тот парень, что не пропускал нас в лагерь. Он был оставлен за старшего. — Воины из родов волка и барса будут пытаться пробиться к Эргену. Объединиться с его отрядом. Нас осталось в горах слишком мало, чтобы самим оказать сопротивление драконам терия Вердена. Но сдаваться барсы не будут!

Последнюю фразу он выкрикнул. Видно, были среди «барсов» и те, кто настаивал, что лучше бы сдаться.

— А воины рода волка? — спросил я. — Они тоже готовы биться до конца?

Парень нахмурился, помотал головой:

— Не знаю я про волков! Это — воинский лагерь барсов! Мы останемся здесь. Мы будем резать найманов на караванной тропе!

По горячности юного воина было понятно, что не всё в горах радужно в плане сопротивления захватчикам.

— Почему у вас мало оружия? — поинтересовался я. — Мечи ваши где?

Меч был только у одного из троих «барсов», у остальных — короткие копья, клевцы, луки и стрелы.

— Раньше волки и барсы не сражались с найманами, — выдавил растерявшийся от моей наглости парень. Он не очень-то хотел мне всё объяснять. — Нашим ремеслом была охрана караванов, идущих через горы. Есть участок тропы, который охраняют волки, есть наш. Мечи – не оружие, против диких драконов.

— Понятно, — кивнул я.

Два разных рода. Два разных отряда, промышлявших одним и тем же. Конкуренты, а иногда и враги. И вдруг появился общий и сильный враг, а они не готовы.

— В лагере вас сколько осталось? — спросил я.

— Ещё четверо ушли поохотиться, — уклончиво ответил парень, показав мне почему-то растопыренную пятерню.

— Восемь, что ли? — уточнил я.

Он мотнул головой.

— Значит, семеро? — я нахмурился, не понимая, чего он крутит.

Не доверяешь — так и скажи? Чего в загадки играть?

Парень вздохнул. То ли отвечать на такие вопросы было табу, то ли он считать не умел толком.

— А звать тебя как?

Парень помотал головой.

— Это воинский лагерь, — повторил он. — Здесь у воинов нет имён, которыми их называют в деревне. А воинское имя чужакам говорить нельзя.

Я пожал плечами и побрёл к аилу. Ладно, как-нибудь утрясётся. Главное — мы добрались до своих.

Сутки мой табор отсыпался и отъедался.

К вечеру следующего дня, как только на наше убежище резко и стремительно упала тьма, вернулись охотники с добычей.

К этому времени военный лагерь напоминал деревню. Орали петухи, козы и овцы объедали кустарник в овраге, убегающем в чащу, дети бегали и играли, женщины чистили и сушили одежду, варили сыр и жидкую ячменную кашу с вяленым мясом из запасов здешних барсов.

Я ошибся — долинка была зажата горами не намертво. Большой язык кедровника разрезал две соседних горы, и там явно имелись удобные тропы. Но призрачный барс повёл нас почему-то по едреням.

Охотники как раз и появились со стороны кедровника и оврага. Их было четверо — один совершенно зелёный, трое постарше. И они прямо-таки офонарели от изумления, увидев нас. Даже уронили жердину с тушкой горного козла.

Самый старший начал что-то шептать и приплясывать на месте. Кажется, молился.

Пока мы не разбудили прикорнувшую в аиле шаманку, он не успокоился. Да и потом смотрел на нас зверем и всё бормотал под нос обережные слова.

В общем, ни его, ни самых молодых парней я в расчёт не брал — не договоришься с такими. Но двое из пришельцев оказались матёрыми барсами. И мы с шаманкой полночи доказывали им, что именно дух рода велел нам сюда прийти.

Потом шаманка рассердилась, распаковала бубен, нагрела его на костре и начала кружиться и стучать по нему колотушкой, вгоняя нас, и без того одуревших от усталости, в какое-то оцепенение, вроде сна наяву.

Я, кажется, задремал. Все эти её верёвочки по подолу просто кружились перед глазами.

Потом шаманка спросила:

— Видели барса?

Мужики закивали. Вот только я на этот раз ничего не увидел.

Дело шло к рассвету, и мы кое-как договорились, что раз виноват барс — он не накажет за нарушение табу. И утром воины отведут детей и женщин в другой тайный лагерь, где прятались те, кто раньше нас ушёл из деревни.

Насчёт меня они решили ничего пока не предпринимать, а подождать главу военного отряда, Ичина. Пусть он определяет мою судьбу.

И только если Ичин не вернётся к исходу лета, а останется за Огненным перевалом, вот тогда воины соберутся на совет ещё раз и подумают, барс я теперь или не барс.

Завершив совет, воины разбрелись, чтобы ухватить хотя бы немного сна. А я чуть не рухнул прямо у костра, так устал от этой болтовни. Но меня вдруг окликнула Майа.

Она тоже не спала. Хотела попрощаться со мной.

Майа что-то пошептала, потом надела мне на шею оберег на кожаном ремешке — костяное изображение барса.

Я изо всех сил крепился, чтобы не зевать. Не мог обидеть её.

Для меня самым большим чудом были не призрачные медведи и барсы, не крылатые волки, а женщина, которая спасла и выходила меня раненого.

Утром те воины, что постарше, увели старушек и малышню в горы. Майи среди них уже не было, она ещё ночью отправилась в путь, канула, растворилась во тьме.

Ушла и шаманка, и я на несколько дней остался в компании молодых «безлошадных» барсов.

Думал, парни будут сторониться меня, но вышло наоборот. Я был чужаком, но условно «своим», проверенным чужаком. А проверенный чужак — это не враг, а скорее, диковинка, чудо.

Приняли меня доброжелательно. Я охотился вместе с барсами, учился стрелять из лука, даже на деревянных мечах дрался. Парни-то молодые, и подраться (пусть и в тренировочном плане) им было самое то, чтобы сойтись поближе.

Мечом я, даже больной, владел лучше, чем все они, вместе взятые. Но раскидывать барсов, как котят, мне мешала пока слабость да собственное сознание, которое не годилось уже для пустых тренировочных побед.

Будь я помоложе, может, и навалял бы неумехам. И загордился бы. И испортил отношения с парнями — они-то были как раз в самом задиристом возрасте и не знали, что придёт день, когда тебе будет плевать, кто тут царь горы.

Но я где-то и уступал, особенно, когда деревенела больная рука, а они радовались, считали победы, как я считал дни, делая зарубки на деревяшке.

Здесь, в горах, ко мне постепенно приходило понимание: важно только одно — я жив. Можно засыпать у костра на кедровых ветках, радоваться солнечному дню и дню хмурому. Ведь главное, что я вижу это солнце и это небо. И это я, ругаясь, вылавливаю из котла с мясом сосновые иголки, а не сосны врастают в меня корнями.

Руки мои постепенно вспоминали разные хитрости и приёмы боя. Главное было — не мешать им сражаться.

Стоило мне включить разум — и я сразу впадал в ступор. Новообретённые соратники полагали, что это у меня от потери памяти.

Впрочем, я быстро сообразил, как выключать мозг и фехтовать «на рефлексах», постепенно обучаясь «у самого себя». Меч я держал в правой, в левую вместо кинжала, которых тут похоже не знали, брал нож.

Моя левая рука действовала всё лучше и лучше, пока я с удивлением не осознал, что перехватываю ею меч. Камай, зараза такая, оказался не просто крутым фехтовальщиком, а ещё и амбидекстром.

Старые привычки доставали, конечно. По утрам я то разглядывал запястье левой руки в поисках часов, то пытался засунуть руки в карманы. А услыхав в первый раз треск коростеля — залёг, решив, что воет сирена.

Юные барсы смеялись надо мной без злобы. Да я и сам над собою смеялся.

Через неделю я уже почти позабыл про боль от раны и неплохо освоился в лагере. Вот только с именами вышла проблема.

Воины носили особые, воинские имена. И слышать их непосвящённому во все дела чужаку было нельзя. Мало того, обычные, домашние имена, мужчинам в военном лагере произносить тоже было не положено.

Я не мог называть барсов по именам, а они не могли называть меня Каем иначе, как в третьем лице. Просто засада какая-то!

Общались мы междометиями и местоимениями, вроде: «Эй, ты, иди сюда!» Но общались много.

С одним из молодых воинов я даже сдружился.

Экспериментально было установлено, что охотник я никакой, а он — примерно такой же мечник. Новый приятель рассказывал мне про повадки зверей, а я давал ему уроки фехтования.

В день, когда от Огненного перевала вернулся отряд Ичина, мы стояли в карауле именно с этим моим безымянным приятелем — одного меня не ставили. И вдруг в воздухе послышался шум крыльев.

Я вскинул голову — никого. Приятель рассмеялся. Пояснил, что барсы летят сейчас мимо ущелья, и оно издалека доносит до нас шум.

Небо вскоре и вправду потемнело от огромных крыльев. И крылатые волки стали снижаться один за другим, неся на себе всадников. Их оказалось немного, я насчитал всего две дюжины.

Приятель уже успел рассказать мне, что большая часть отряда погибла в сражении с воинами терия Вердена, у которого были и волчьи, и драконьи всадники.

Колдуны кидали в наших огромные молнии, просто сжигая их на лету. Но я всё равно не ожидал, что барсов осталось так мало.

Их командир, Ичин, выделялся, пожалуй, только обилием оберегов на груди и двумя мечами: один висел на бедре, второй, длинный, за спиной. Но по манере держаться я сразу понял, что вожак этих воинов — он.

Ичин тоже углядел меня, даже раньше моих названых братьев — Ойгона и Темира. И никто не смел перебить его, пока он меня расспрашивал.

Я коротко пояснил про бой и спасение, про потерю памяти и про дух барса, что привёл меня в военный лагерь.

Он молча выслушал. Потом так же скупо расспросил братьев.

— Я услышал, — сказал он, когда Ойгон и Темир поведали ему свою часть истории. — Если духи приняли тебя, Кай — кто я, чтобы противиться их воле? Завтра умрёшь.

Глава 12. Обряд

Не скажу, чтобы я испугался, но скребануло слегка. Мой безымянный приятель-барс не стерпел — выложил, что меня здесь ожидает.

Вроде бы процедура была обкатанная, однако, и грабли на этом пути просматривались. И, как минимум, навесные, для трактора.

Волчьи всадники из рода барса должны были разыграть мою смерть: «похоронить» малолетку Кая, а потом объявить его заново народившимся воином.

Так было положено. Кай формально ещё не прошёл обряд посвящения в воины. Его надо было или гнать из военного лагеря в шею, или делать воином по установленному образцу.

Ичин учёл мнение духа-покровителя. Всё было правильно, но…

Со мной-то что будет? Кто воскреснет, если меня пусть даже ритуально убьют? Камай? Кай? Тут же всё время творится какая-то… «магия»…

Приятель-барс тоже переживал за меня, беспокоился, а не опасны ли «похороны» для беспамятного? Вдруг я после них и вовсе ума лишусь?

В последние дни этот забавный парень приклеился ко мне как банный лист. Мой условно «более младший» возраст его не смущал. Он правильно оценил жизненный опыт и умение владеть мечом.

Приятель с удовольствием рассказывал мне всё, что знал о жизни в военном лагере. Но «ритуальные похороны» и путешествия души — здесь её называли «двойник» — были вопросами не его ранга.

— А что, бывало уже такое, чтобы воин погиб, но душа его вдруг вселилась в кого-то другого? — спросил я его вчера.

Приятель не ответил: замотал головой и вообще здорово струсил. Это было «плохой вещью» — так он называл всё, о чём не хотел говорить.

Юный барс, как и другие здешние парни, был до смешного суеверен и опасался, что разболтается на запретные темы и призовёт этим злых духов. А у меня, по его мнению, и так всё было очень непросто с духами.

Конечно, я слил ему только версию камы, шаманки. Мы с ней договорились, что про медведя пока молчок. А отвечать мне о своей жизни надо примерно так.

Мол, подобрали на поле боя израненного полумёртвого воина, душу которого вынули колдуны терия Вердена. Шаманка попыталась его спасти, спускалась за его душой в нижний мир, искала, но дело это трудное, и она случайно привела другую душу. И в ней опознали душу Кая из рода барса.

Шаманка сказала: «Пусть род медведя и дух медведя будут твоим тайным оружием. А Майа, чтобы не помешалась от горя, пусть считает тебя своим сыном. И всем будет хорошо».

Она думала, что я — медвежий воин с дальних гор, что пришли на помощь правителю Юри и погибли, сражаясь с драконьими всадниками. Медведь сильнее барса — и призрачный барс подчинился Хозяину гор, принимая заботу обо мне.

Но на деле — горы мои были гораздо дальше, чем кама могла бы себе представить. И чтобы вернуться домой хотя бы мёртвым, мне нужно было сначала отомстить за смерть правителя Юри.

Правда, умирать мне хотелось всё меньше, а мстить не хотелось вообще. Чужой мир оказался странным, но симпатичным. Хотелось успеть полетать на волках. И драконов я ещё пока даже не видел, а было бы круто на них посмотреть.

Оправившись от ран, я ощутил вкус к этой новой жизни, кое-чем даже напоминающей старую.

В воинском лагере царил привычный мне распорядок, а юные барсы были похожи на тех, с кем я воевал плечо к плечу в другом мире.

Вот только что будет, если обряд «смерти» смешает карты теней из Синклита? Вдруг душа Камая вернётся сюда вопреки их планам? Вдруг после обряда очнусь не я, а он?

И что тогда станет со мной?

Вот из-за этих мыслей у меня и скребло на душе.

Противно было даже думать о том, насколько не хочется умирать. Что я не видел в той смерти?

Стоп. Но ведь Камай-то — не новичок! Он уже был посвящён в воины!

Рванул рукав — но знаки на запястье побледнели и просто так показываться не собирались. Как же их вызвать?

А если попросить барсов подождать до первого боя? Наврать им что-нибудь про мою неготовность к обряду, пока не срублю своего первого врага? Будет кровь — и загорится узор. А он — прямое свидетельство того, что я уже проходил воинский ритуал.

Однако пока я раздумывал и подбирал слова, Ичин кивнул тем, кто прилетел вместе с ним, и указал на меня.

Двое незнакомых воинов взяли меня за руки и повели в отдельно стоящий аил.

Не стали они меня слушать. Даже с назваными братьями поговорить не дали, хоть я и просил. Ещё немного — и силой бы потащили, а росту и весу во мне теперь чуть.

По озабоченным лицам барсов я видел, что после слов Ичина — меня как бы не стало. Воинам надо было подготовиться к сложному обряду, а они тут вообще-то не каждый день сослуживцев хоронят.

Вот же засада.

Меня не заперли. Я же был свой, и сам должен был понимать, что выходить из аила, куда отвели — табу. Посадили тебя — и сиди, пока не разрешат выйти. А убежишь — сам виноват, не возьмут тебя в воины.

Я приоткрыл «дверь» из коры так, чтобы получилась щёлочка, лёг на землю и стал наблюдать за лагерем.

Видел, куда увели крылатых волков — по той же тропе мы с безымянным приятелем пару раз уходили охотиться. Наверное, волков просто отпустили «пастись», чтобы они сами добывали себе еду.

Потом воины начали таскать дрова и ветки можжевельника. Они даже не отдохнули с дороги и не поели ничего. Злятся, поди на меня…

Ичин ушёл в самый большой аил и затихарился там.

Барсы в его руководстве не нуждались. Они собрали целую кучу сухостоя: молодых сосёнок и кедров. Ловко наломали их на дрова. Сложили здоровенное кострище. На нём и вправду можно было бы сжечь мёртвого человека.

Потом Ичин вышел из аила, и я его еле узнал. Он снял свои кожаные доспехи, расшитые железными бляшками. Надел длинную рубаху с верёвочками на поясе и по низу, вроде той, что носила шаманка.

И тут меня осенило — Ичин был не только воином, но и чем-то вроде жреца в военном лагере!

Может, и не профессиональным шаманом, но нужные обряды умел проводить. Иначе барсам пришлось бы таскать с собою балласт — человека, умеющего камлать, но не умеющего сражаться.

Без шамана они не могли. Неверующих и у нас на фронте было немного, а тут — то ли ещё родовой строй не закончился, то ли уже начался феодальный, но без богов — никуда.

Ичин первым делом зажёг можжевеловый веник и стал ходить кругами и махать им — окуривать лагерь. Приятель-барс рассказывал мне, что так положено делать, чтобы очистить территорию после нарушения табу.

Я засмеялся, вспомнив своё пенсионерское воинство. Бедные барсы! Мои старушки осквернили им тут всю малину!

Ну, извините, братья — это я только начал подрывную деятельность. Не по нутру мне, когда мужики в лесу прячутся, оставляя врагам детишек и матерей.

Если в вашем мире так принято, то в моём — всё иначе. Ничего личного, так уж меня воспитали.

Ичин несколько раз обошёл вокруг лагеря, окуривая его можжевельником. Принёс из аила бубен. Здоровенный, гораздо больше того, что был у шаманки. Прогрел над костром.

Кама делала так же, наверное, в этом был какой-нибудь музыкальный смысл.

Однако прыгать вокруг огня Ичин не стал. Сел и начал тихонько постукивать в бубен колотушкой, заунывно напевая что-то малоразборчивое.

Часть воинов ушла по охотничьей тропе в кедровник, часть занялась непонятными приготовлениями, а остальные уселись возле шамана, слушая его песню.

У меня слушать не выходило — слишком тихо Ичин бурчал себе под нос.

Я от скуки достал палочку с зарубками, отметил очередной день, которые провёл в этом мире.

Потом сообразил, что всё моё «старое» имущество могут сжечь вовремя обряда — и одежду, и вещи. Одежду-то жалеть было незачем, разве что сапоги. А вот вещи…

Подумав немного, я закопал у входа в аил нож, мешок колдуна, что подобрал на поле боя и носил на поясе, амулет, подаренный Майей — костяную фигурку барса. Ну и этот самый «календарь».

А после и сапоги закопал — жалко такие в расход пускать.

Пока возился — стемнело.

Воины не стали готовить еду, не пошли спать. Они так и сидели у костра, слушая шамана, пока я не задремал.

Проснулся ещё до восхода солнца — от шума, возни и хлопанья крыльев.

Жизнь в лагере кипела! Охотники вернулись на крылатых волках и притащили с собой их дикого собрата. Живьём!

Волк был некрупный — вполовину меньше прирученных. Тощий, совсем другого окраса. Не пепельный, а коричнево-бурый с чёрным ремнём по спине.

Пасть ему связали, крылья, похоже, и вовсе помяли — так жутко они были вывернуты и стянуты верёвками. Но сдаваться зверь не собирался.

Он прижимал уши, глухо рычал, пытался броситься на врагов. Вот только аркан на горле сразу затягивался, и волк валился на землю полузадушенный.

Прирученные волки не принимали дикаря за товарища — шарахались от него и испуганно поджимали хвосты.

Ичин, дождавшись, пока зверь окончательно вымотается, крикнул, чтобы поспешили за мной.

Четверо воинов молча связали мне руки и ноги, вынесли из аила на руках. Наверное, так здесь и хоронили. Неужели случалось, что убегали от них покойнички?

Меня уложили на кучу дров. Рядом пристроили меч, который я забрал у воина терия Вердена.

Прежде, чем положить меч в костёр, его «убили» — варварски сломали, воткнув в бревно. Ну, это ладно, этого меча мне было не жалко.

А вот волка я очень жалел. Боялся, что несчастного зверя должны принести в жертву. И когда кровь брызнула на меня сверху, решил, что это его. Обзора-то у меня не было никакого.

Но потом полузадушенного волка выволокли и уложили перед кострищем. И разрезали верёвки, стягивающие пасть и крылья.

Зверь был измучен и тяжело дышал, не в силах даже скулить.

Ичин подпалил дрова, на которых я лежал, начал кружиться вокруг меня и волка, постукивая в свой бубен и заунывно напевая.

Воины столпились вокруг «погребального» костра, нисколько не опасаясь, что волк оклемается и кинется на них.

И тут же выяснилось, чьей кровью меня полили.

Оказывается, над моей головой перерезали горло ягнёнку. Теперь его положили у моих ног, рядом с волком.

Кровью воняло сильно, даже я чуял. Но бедняга-волк даже не смотрел в сторону ягнёнка, так сильно ему досталось.

Дрова постепенно разгорались, и я забеспокоился. Чего ждут барсы? Чтобы я подкоптился слегка?

Но действий ждали не от меня.

Ичин кивнул одному из воинов, тот подошёл к волку и начал говорить с ним:

— Смотри, брат! В наш отряд пришёл новый воин из рода барса. Он должен взять себе крылатого волка. Лети же, бура! Пусть на тебе летают духи так, как воин будет летать на своём волке!

Волк глухо зарычал и попытался встать, но не сумел.

— Лети! — повторил воин. — Возьми наш дар! Пускай духи на тебе будут ездить добрые! Пусть добро охраняет нового барса!

Я понял, что убивать волка не собираются, наоборот, ягнёнок предназначался ему.

Крылатый волк был гипотетическим «конём» для духов. Платой за то, что, став барсом, я возьму себе ездовое животное.

Но что, если волк просто не сможет взлететь? Вытащат меня тогда из этого костра или нет? Или — типа не получилось?

Я поёрзал, примериваясь, чтобы половчее скатиться с кострища.

Ичин поджёг дрова с самого краю, но они были сухие, смолистые. Я уже ощущал, как в щёку дышит жаром, да и снизу пошло тепло.

Это что, я тут, изжариться должен?

Огонь разгорался всё сильнее, когда волк наконец поднялся, шатаясь.

— Он не взлетит! — выкрикнул тут же один из воинов.

— Смотри, кровь!

— Кровь! Кровь! — закричали уже многие голоса.

Я подался вперёд и сел, чтобы видеть, что происходит.

Мы встретились с волком глазами. Он смотрел затравленно и мутно. А на земле под ним растекалась лужа крови!

Его ударили исподтишка мечом или ножом! Кто-то из воинов рода барса очень не хотел, чтобы в их отряд влился какой-то странный тип с непонятно чьею душой!

Глава 13. Бура

Нарушение обряда задело за живое не только меня. Один из воинов, обернувшись к другому, вдруг резко толкнул его в грудь. Двое молодых и «безлошадных» — в ответ — выхватили мечи.

Мне непонятно было, чего там заискрило у барсов, но назревала драка.

Только Ичин продолжал кружиться вокруг кострища, словно потерял разум в своей шаманской пляске. Похоже, вождю и дела не было до этого бардака!

Я сгруппировался, оттолкнулся спиной — мешали связанные руки и ноги — и вскочил, наплевав на дикарский обряд. В «горелки» я бы ещё мог поиграть немного, костёр пока не разошёлся как следует. Но если эти дебилы сейчас подерутся, они просто затопчут ни в чём не повинного волка!

Не успел я подумать, как буду развязываться — один из воинов, побагровев лицом и шеей до самых ключиц, с рёвом кинулся на меня, выставив вперёд свой короткий меч. Он держал его так, будто хотел не рубануть меня им, а ткнуть.

Я уклонился, дёргая руками и пытаясь сбросить верёвки. Потом уклонился ещё раз, но не удержал равновесие — упал. Ноги-то тоже были связаны.

Безымянный «приятель» — юный барс, с которым мы вместе охотились и ходили в караул — подскочил, полоснул по стягивающим меня верёвкам ножом, сунул мне в руки короткий меч.

Он прожил со мной в лагере больше недели и знал, что я очень приличный по здешним меркам фехтовальщик.

Промахнувшийся воин — не знал. Пока он видел только то, что я его ниже и легче, но зато гораздо шустрее. Гоняясь за мной, он едва не влетел в костёр, и это разозлило его ещё больше.

Воин развернулся, нашаривая меня глазами, размахнулся и побежал на меня с каким-то утробным рёвом.

Ну что ж, драться так драться.

Я с разворота скрестил с ним меч, дав ему навалиться на меня как следует. Потом резко подался назад и… рубанул бы его, когда он провалился мимо меня, подставляясь по полной, но… Удержал руку.

Барсы и так оценили удар. Перекрывая камлание Ичина, мой приятель выкликнул что-то, вроде: «Аар»! И несколько мечей сверкнули в воздухе.

Бросив взгляд за спину, я понял, что на моей стороне уже пятеро, и все из самых молодых.

Ещё шесть или семь барсов тоже ощетинились мечами и готовы были поддержать зачинщика. Остальные колебались.

Колебался и я. Делать трупы проще всего. Лучше бы сначала сориентироваться, что будет, если я убью этого дурака?

Воин, кажется, что-то про меня понял. Он хоть и продолжал грозно реветь и вращать бешеными глазами, надвигался теперь медленно. Почуял, собака, угрозу в моей расслабленной позе?

Я ждал. Ждали и остальные. Решили, что поединок — лучше большой драки?

Воин мой, правда, потерял не только инициативу, но и разум: решил меня разыграть.

Ещё раз рыкнул, прямо-таки по-звериному, и уставился мне за спину выпученными глазами.

Ну, не на того напал. Оборачиваться на: «Ой, что у тебя сзади» — слишком древний развод.

Однако воин был не одинок в своём удивлении. Остальные тоже заинтересовались, «что у меня за спиной», стали перешёптываться. Потом расступились, а Ичин прекратил своё шаманское нахаживание вокруг костра, и его бубен смолк.

Меня схватили за плечи сразу несколько «дружеских» рук и потащили от костра. А тот, что напал — попятился сам.

И только тогда я всё-таки оглянулся.

По лагерю, со стороны кедровника, куда уходила охотничья тропа, шёл здоровенный матёрый барс.

Его серебристо-серая шуба искрилась и то ли бликовала, то ли слегка просвечивала в лучах восходящего солнца.

— Красавчик! — вырвалось у меня.

Барс остановился. Посмотрел с ленивым кошачьим интересом на меня, потом на волка, мешком лежащего возле костра.

Я тоже покосился на раненого зверя, безвольно ткнувшегося мордой в траву. Похоже, что всё, конец. Бедный волчара.

Прости, брат, кажется, я не успел. Ну, хоть кота пощупаю за фаберже: настоящий он или вроде голограммы?

Ходит тут, понимаешь. Может, это порода такая, светящаяся? Или всё-таки призрак, и его вызвал Ичин своим бубном?

Я читал, что камлание шамана может погрузить в транс и его самого, и тех, кто с ним рядом.

В советские времена в одном из алтайских сёл попытались как-то пригласить шамана выступить в клубе. Он приехал. Попрыгал, постучал в бубен и уехал. А все зрители впали в транс. Так и сидели в клубе целые сутки. И пришлось звать шамана в ещё раз, чтобы привести их в чувство.

Так, может, и Ичин нас сейчас заморочил? А сон в лесу, где мне привиделся барс — так это, наверное, кама навела на меня морок! И нет никаких «духов», одни шаманские штуки!

И всё-таки оставался ещё медведь. Обвал, допустим, был совпадением. Но были и совсем не призрачные трупы найманов терия Вердена, изорванные на куски каким-то чудовищным зверем.

Я медленно положил на траву меч, шагнул к барсу.

Большой кот ждал. Я потихонечку приближался, стараясь не делать резких движений.

Воины, что были рядом, кажется, перестали даже дышать. Стало так тихо, что я услышал за спиной треск разгорающегося костра.

Запястья невыносимо зачесались, и я осторожно потёр их, не отрывая взгляда от морды зверя. Говорят, что нельзя пристально смотреть в глаза хищнику. Вот только я видел — это и держит его сейчас, крепче аркана.

Я «поймал» барса глазами. И боялся упустить.

Ещё три шага. Ещё два. Шаг! Ещё чуть-чуть — я смогу коснуться пушистой морды!

Огромный кот насторожился. Уставился на меня, словно бы усмехаясь в усы.

Я не удержался — протянул руку, в попытке коснуться пушистой шерсти…

Зря.

Барс осел на задние лапы. Перепрыгнул сразу и через меня, и через костёр. Метров на десять, наверное, улетел. И исчез.

Всё-таки призрак? Или это какая-то шаманская магия? Глаза мне отвели, что ли?

Зверь был совершенно как настоящий! Я же подошёл к нему почти вплотную, каждую шерстинку видел!

— Барс! — восхищённо выдохнул кто-то из молодых воинов.

И зашелестело тихое:

— Ирбис, ты видел, да?

— Барс!

— Он не прошёл обряд! — возразил возмущённый, но одинокий голос.

Я обернулся. Протестовал не тот воин, что напал на меня с мечом. Интересно, что же тут всё-таки происходит, вместо положенного обряда?

Злость… не моя, а молодая и здоровая, как в юности, адреналином плеснула в мозг.

Меч, что дал мне приятель, лежал на траве. Два прыжка — и он опять будет у меня в руках. И если кому-то хочется узнать, какого цвета у него кровь, так это я легко!

— Посмотрите на его запястья, — негромко, но веско сказал Ичин. — Он уже воин! И дух барса пришёл сюда, чтобы подтвердить это. Кто ты такой, Ыйген, чтобы решать тут за всех?

Воин, что орал про обряд, насупился. А вот тот, что дрался со мной на мечах, возмущённо засопел, потянул свой клинок из ножен, а шея его опять налилась кровью.

— Успокойся, а то тебя удар хватит! — огрызнулся я и поскрёб ногтями чешущееся запястье.

Рубашка на мне была старенькая, длинная, но с обрезанными по локоть рукавами — внизу они быстро изнашиваются. И кольцевой узор на руках видели все. Он стал ярче и даже немного светился.

Интересно, если появился дух барса, значит, скоро у меня на руке выступит и его морда? Или барс — это хитрые шаманские игры, а моя «метка» будет с мордой медведя?

Не, ну я и чумной: нашёл, о чём думать. Разве призрачный медведь реальнее призрака барса?

Воин, что дрался со мной, посопел ещё немного, посмотрел на молодёжь — она явно была на моей стороне — и со стуком вбросил меч в деревянные ножны.

А я подошёл к волку, безвольно лежащему на траве.

Какая подлая тварь ударила зверя мечом? Тот воин, что бросился на меня? Но лезвие его меча было чистым. Значит, в ход пошёл нож?

Зверь был крупнее волков моего родного мира, но гораздо меньше тех, на которых летали здешние воины. И окрас у него был немного плебейский, собачий какой-то. Подросток, что ли?

Я начал переворачивать тушку волка, чтобы глянуть, что там за рана у него — от меча или от ножа?

Тушка оказалась тяжёлая. Я поднатужился, толкнул посильнее, и зверь сдавленно застонал.

Живой! Ах ты ж, мать твою!

— Помогите! — я обернулся к воинам. — Рану надо зашить и перевязать!

— Обряд незакончен, — строго сказал Ичин. — Знаки показывают нам, что ты — воин. Но наш огонь не принял тебя. Нужен обряд очищения. И твоё воинское имя тоже должно быть очищено. Ты помнишь своё имя, воин?

Я обвёл глазами барсов. На этот раз возражений не возникло ни у кого. Видимо, события начали приобретать предсказуемый оборот. Но имя-то я где им возьму?

Вот я попал. У Камая воинское имя имелось точно, но я-то его не знал.

Ну что ж, обойдусь своим. Позывной подойдёт, наверное. А врать лишнего, да забыть потом, что наврал…

— Кесарь, — сказал я. — Моё воинское имя — Кесарь.

Привычные звуки прозвучали странно. Губам Камая слово «кесарь» показалось сложным, и я не смог выговорить, как надо. Вышло глухо и неразборчиво, что-то вроде «гэсар».

— Хорошо, — кивнул шаман. — Гэсар с этого дня будет нашим братом-барсом. Три дня ему нельзя есть мяса. Потом он пройдёт обряд очищения и будет жить вместе с молодыми воинами.

Я услышал шёпот и смех среди парней — им понравился вердикт шамана и предводителя. Остальные равнодушно молчали. Только двое воинов остались недовольны — Ыйген и тот, с которым я дрался.

Ну, с этими я потом разберусь. На сердитых воду возят. Если тут ещё об этом не знают — то за мною не заржавеет объяснить.

Помахал рукой приятелю-барсу и показал на волка. Мне нужны были тряпки, чистая вода, иголка с ниткой.

Блин, а есть ли у них вообще иголки?

Я сел на траву возле раненого зверя. Стал ощупывать помятые крылья, лапы — но больше повреждений не нашёл.

Испуганный моим панибратством волк плотно прижал крылья к спине — словно горб вырос. А вот кусаться даже не пытался, словно понимал: вреда я ему не причиню.

Старшие воины тем временем потащили тушку жертвенного ягнёнка по охотничьей тропе.

— Зачем? — спросил я одного из молодых, что остались рядом, поджидая моего безымянного приятеля.

Тот обещал принести что-нибудь для перевязки.

— Они повесят тушу над пропастью. Это — пища для духов, — удивлённо ответил парень.

— Гэсар, смотри! — приятель-барс был уже тут как тут. Он принёс старую, но чистую рубаху из грубой ткани, и указывал на коршунов над тропой. — Духи слетелись уже. Они приняли ягнёнка. Хорошо!

Приятель стал помогать мне переворачивать волка, не переставая трещать.

— Духи съедят барана, растащат косточки. Может, и бура тогда выживет. Или умрёт. Зашить нечем!

— Почему? У вас что, иголок нет?

— Раны зашивать умеет только Ичин.

— Так попроси у него!

— Шаман не будет зашивать дикого зверя! Это плохо!

— Всё у тебя — то хорошо, то плохо, — пробурчал я и крикнул, разглядев рану: — Ичин! Дай иголку? Пожалуйста! Жалко тебе, что ли?

Рана оказалась колотая, но небольшая. Похоже, я был прав — ударили между рёбер ножом, целясь в сердце. Но зверь крупный, может, и не достали до мотора?

Шаман подошёл и мрачно уставился на меня. Он был занят, когда я его позвал. Втолковывал воинам, как поправить испорченный обряд.

Увидев рану, Ичин сел рядом со мной на корточки.

— Уйди, — оттолкнул он меня плечом.

Внимательно осмотрев волка, шаман покачал головой:

— Не выживет дикий.

— Выживет. Я ухаживать буду. Дай иглу, если есть, а? Сам зашью.

— Тебе нельзя, — отмахнулся Ичин. — Ты грязный сейчас, рана от твоих рук воспалится.

— Ну, так сам шей, б!..

Я выругался, и Ичин посмотрел на меня с интересом, словно я озвучил какое-то незнакомое ему заклинание.

Потом он снял с пояса кожаный мешочек, вынул оттуда костяные иголки и что-то, похожее на жилы или тонко нарезанные и скрученные кишки животных. Короткие такие «ниточки».

Позвал:

— Истэчи!

Никто не откликнулся, и Ичин сказал, хмурясь:

— Война идёт. Нечего так упираться! Не накажут тебя духи за имя.

Мой приятель покраснел и тут же всунулся между нами. Умело прижал пальцами рану на боку волка. Тот всхлипнул совсем как человек.

Я сел рядом, положил морду зверя себе на колени и стал гладить, уговаривая:

— Ничего. Потерпи, братишка. Всё заживёт, ага? Раз сразу не помер, надо выкарабкиваться. Подумаешь — бок подрезали…

Шаман принялся зашивать рану изогнутой иглой, ругая меня:

— Какой тебе брат — волк, назначенный духам? Это дикий волк, бура — на нём духи должны ездить. Дикий — редко в руки даётся. Раху, дух волка, послал его к нам, а мы — обидели. Придётся большое очищение делать, жертвы приносить…

— Ты шей, давай! — огрызнулся я.

Истэчи, приятель мой, посмотрел на меня снизу вверх, сделав большие глаза. Мол, ну ты и дерзкий. Разве можно так на шамана кричать?

— Я бы не закричал — он бы не подошёл. А братишка бы помер.

— Значит, духи так захотели! — возразил Истэчи.

— Духи его, что ли, ножом ткнули? — Я погладил волка между ушами. — Вот найду этого духа — оленьи рога ему обломаю!

— Если бы духи нашего рода захотели взять бура — нож не повредил бы ему! — не согласился Истэчи. — Человек не сможет взять то, что хотели взять духи. Значит — не понравился им твой волк. Волк в этих горах не хозяин!

— Не взяли — мой будет! — рассердился я. — Бурка он или не Бурка — это потом разберёмся.

— Бура! — поправил Истэчи.

— Это он был бы бура, а теперь будет Сивка-бурка, — отшутился я. — Пусть оклемается сначала. Тогда и решим.

— Опасно давать ему жить, — включился в наш спор шаман. И пояснил, возясь с нитками. — Дух волка послал к нам дикого бура, а дух барса не принял. Теперь он не даст тебе крылатого волка.

— Да меня и этот устраивает. — Я почесал Бурку за ухом. — Только он маленький ещё. Или другой породы?

Истэчи засмеялся.

— Волк молодой, — пояснил шаман, мрачно косясь на меня: шучу или правда растерял всю память? — Но не волчонок уже. А дикого волка, чтобы он вырос и смог носить на себе воина, нужно поить молоком Белой горы. Ты забыл?

— Забыл, — повинился я. — Очень много забыл. Руки что-то иногда помнят. Как меч держать, куда бить. А про волков — всё забыл. Как лечить-то его теперь? И где брать это горное молоко?

Глава 14. Мерген

Ичин не ответил мне, только плечами пожал. Я продолжал смотреть на него в упор.

— Придёт время, — буркнул шаман и нахмурился. — Тогда и вспомнишь больше, чем хочешь. Про Белую гору. Про страшные сны, что даёт она воинам. Про горное молоко для волков. Вот только назад забыть не сумеешь. Иди! Бери своего волка! Если через три дня духи его не заберут — тогда и поговорим!

Я вздохнул. Дикость и мракобесие, что тут ещё скажешь?

На три дня мне выделили тот же аил, где я ждал обряда. Запретили выходить к общему костру, запретили есть что-то кроме кое-как смолотого ячменя и сушёных лесных ягод. И то, и другое мне выдали в небольших мешочках из грубых волокон местного растения, которое приятель мой Истэчи называл кендырь.

К ручью — он бежал в овраге, недалеко от охотничьей тропы — ходить было можно. На охоту — нет. Да я и не умел.

Если бы меня забросило в лес, а не на поле боя, давно бы уже умер от голода. Ну, грибы, конечно, собирать могу, но съедобные ли они в этом мире?

Я видел, как ребятишки собирали грибы, когда мы шли в военный лагерь, но не помню, чтобы мы их потом ели. Может, просто игрались?

Приятель-Истэчи и молодые барсы помогли мне перевалить заштопанного Бурку на шкуру марала и дотащить до аила. Зверь тяжело дышал, но умирать, вроде, не собирался.

Потом парни убежали жрать мясо. Обряд должен был закончиться праздничным обедом, и, несмотря на неудачу, обед решили не отменять. Духи же тоже настроились покушать, а их обижать нельзя.

Мяса мне хотелось просто неимоверно, аж в глазах мутилось. Что за идиотские обычаи — морить неофитов голодом!

К тому же от костра доносились настолько вкусные запахи, что я чисто механически захлёбывался слюной. Никогда не думал, что она может брызгаться во рту. Видно, в подростковом возрасте надо мной так не издевались.

Чтобы отвлечься, занялся обустройством Бурки. Натаскал для него кедровых веток, сделал подстилку потолще, сверху накрыл шкурой.

Подстилку положил возле аила — не в дом же дикого зверя тащить? Дотянул его кое-как до места волоком. Принёс полный котёл воды. Попробовал напоить с рук.

Шутил: «Не горное молоко, конечно…»

Волк на моё самоуправство рычал и воротил морду.

Нос у него был горячий, глаза нехорошие… Я решил, что пить он у меня всё равно будет, гад лохматый. Не мокрую тряпку же ему на нос пристраивать?

Налил воды в бурдючок для слабенькой местной самогонки, что оставила мне шаманка. Там ещё плескалось чуть-чуть, на дне, и я решил, что спиртное пойдёт вместо обезболивающего.

Потом взял Бурку за морду, разжал зубы. И, не обращая внимания на слабый протест, стал потихоньку лить ему в пасть хмельную воду из бурдючка.

Волк глотал — куда ему было деваться. Люди — они, зараза, хитрые.

После такой водички, Бурочку развезло, и он начал клевать носом. Зато перестал огрызаться на мои неумелые манипуляции с подстилкой и повязкой, задышал ровнее.

Я сварил жидкую кашу из ячменя. На воде — вся молочная скотина, к сожалению, ушла вместе с моими старушками. Надо было сообразить и оставить в лагере парочку дойных коз, еды бы им тут хватило.

С кашей пришлось повозиться — она сгущалась, как манка, и я её разбавлял водой. И соли не нашлось. Но волку, наверное, так даже лучше.

Остудил кашу до температуры парного молока и стал по чуть-чуть закладывать Бурке в пасть.

Каша была невкусная, ложка, которая нашлась в аиле — неудобная, деревянная и слишком глубокая. Для Бурки нужно было вырезать мельче. Чем я и занялся, слегка утолив голод и заставив зверя проглотить немного каши.

Волка не стошнило, и я удовлетворился этим скромным результатом.

Измученный моей заботой Бурка задремал, уронив голову на лапы. Я сел рядом и занялся вырезанием ложки. Подходящие берёзовые ветки у меня имелись. В дровах.

«Трое суток, — размышлял я, принюхиваясь к запахам, доносящимся из центральной части лагеря: воины жрали баранину. — Садисты!»

Обстругивая толстую ветку ножом, я размышлял, почему же меня так странно принял этот мир? И кто такой вообще этот Камай?

Если его отец был правителем здешних земель, значит парень — навроде князя? Княжич? Наследник правителя?

А почему тогда никто не знает его в лицо? Ведь должен был уже хоть кто-то меня опознать?

Я поскрёб ногтём непривычно гладкий подбородок. Как всё-таки смешно, что больше не надо бриться. И что желудок не болит от голода, и голова не болит вообще. Сплю на земле, камень под голову — и не болит.

И мыться словно бы тоже не надо. Красота!

Физиономию свою я не видел, не было тут подходящей реки. Обгоревшие волосы Майа мне тоже обстригла коротко, невозможно было оценить, насколько они сейчас сальные. Но кожа на руках и ногах выглядела вполне здоровой и чистой. А я за всё это время ни разу толком не умывался.

Вон повозился с дровами, отряхнул руки — и норм, можно кашу есть. В детстве, наверное, было так же, да я забыл.

А вот с лицом вышла непонятка. Барсы сражались на стороне правителя Юри, и моё сходство с княжичем Камаем хоть кто-то из них мог бы уже заметить? А почему тогда не заметил?

Не прятали же этого пацана от людей? Сидел, наверное, на парадных мероприятиях рядом с отцом и братом.

Конечно, далеко, наверно, сидел. Ни телеящика, ни интернета здесь нет. Парня могли видеть близко слуги, охрана. Ну, может быть, ещё воины отца.

Однако барсы — не воины. Это — наёмный отряд для охраны проходящих через горы караванов. Этакая местная «крыша» или частное охранное предприятие — тут надо ещё разобраться, как именно они промышляют.

Может, они и не видели младшего княжича? Кто бы их подпустил к наследнику, чтобы как следует его разглядеть? Да и зачем?

Хорошо, если барсы знают в лицо самого правителя Юри. Что тоже не факт.

Если на троне сидит причёсанный и разодетый мужик — то раздень его, обстриги криво… Узнали бы?

Майа нашла меня голым. Она искала на поле боя младшего сына. Перевернула подходящее по возрасту тело, чтобы рассмотреть получше лицо. А тут из раны на груди полилась кровь.

Майа — она не то, что наши, цивилизованные тётки. Вид крови сказал ей одно — раненый ещё жив, из трупа-то кровь не течёт. Она заткнула рану тряпкой, взвалила меня на спину и потащила домой.

Понятно, почему Камай оказался голым — был слишком хорошо одет и приглянулся мародёрам, обшаривающим убитых.

А кровь почему не потекла, пока его раздевали?

Да потому что парень был мёртв! И только когда я шагнул на весы — душа вернулась в его тело. Только уже моя.

Ну, допустим.

Конечно, будь на мне дорогая одежда, оружие, отделанное золотом или серебром, Майа сразу заподозрила бы что я — княжич. Но одежды и оружия при мне не было.

К тому же Майю смутила незнакомая речь. А княжич заговорил бы на понятном ей языке.

Ну, допустим, всё так и было. Допустим, именно в тот момент, когда Майа перевернула тело Камая, моя душа вошла в него. Но я всё ещё оставался собой — не понимал происходящего, не знал местный язык.

А потом шаманка стала камлать, и что-то изменилось во мне. Но что? Возникла связь с душой сына Майи, Кая? Или моя душа как-то подстроилась под здешний мир, приняла его язык?

Могла ли шаманка и в самом деле отыскать душу погибшего Кая и подселить ко мне? Может, потому мне и является барс?

Ведь барс-то лишний! Мои звери — медведь и дракон. Камай был из рода дракона, а медведь — он родной, сибирский. Медведи — они тоже своих не бросают.

Значит, что я имею на данный момент?

У меня есть тело княжича Камая, младшего сына убитого хрен знает кем правителя Юри. Есть навыки фехтования Камая, его ловкость, его воинские знаки на руках. Однако дракон ко мне не является, значит, княжич я нездешний или неполноценный.

А ещё у меня есть легенда прикрытия на тему Кая из рода барса. Есть намёки, что его душа тоже где-то при мне. Есть братья и мать. И дух барса вокруг меня прямо-таки кругами бродит, кошачья морда.

Объективно говоря, легенда хорошая. И пока на моих запястьях не выступит морда медведя или дракона — разоблачение мне не грозит.

За это время нужно бы как-то выяснить, что случилось с правителем Юри. Погиб ли он там же, где и Камай, или его убили исподтишка? Отравили? Ударили кинжалом?

Понятно, что у терия Вердена рыльце в пушку при любом раскладе.

Может, моя задача в том, чтобы подобраться к нему поближе, грохнуть, да и дело с концом?

Примет ли такое Синклит, как исполненную месть? Если не стану особенно разбираться, а просто убью вражеского правителя?

Осмотрюсь здесь немного, пойду на разведку. Погляжу на этого «терия Вердена»…

Я размечтался: строгал себе деревяшку и по сторонам не глядел. И тут волк вскинул морду, насторожил уши. Больной-то больной, но слух и нюх не растерял.

Только подкрался ко мне не враг, а неугомонный Истэчи.

Приятель дико любил болтать. Я для него был просто спасением — слушал всё, что он нёс. Мне же и вправду всё было интересно.

Я понятия не имел, как устроен этот странный мир. А главное — для чего в нём вся эта магия? Ели она часть эволюции, то какой в ней смысл?

Истэчи мне уже столько всего рассказал про устройство лагеря, повадки животных. Трещал не умолкая. А вот серьёзных тем избегал.

Я-то думал, что он боится своих «злых духов». Но теперь понял, что всё-таки был для него частично «чужим», не доказавшим, что нужного рода и крови. И вот — свершилось.

Воины ещё ели. Потом они собирались петь и плясать под противные местные инструменты из одной струны.

Но Истэчи, утолив голод, сразу же вспомнил про нераспрошенного меня. И тихонько слинял.

Я потянулся, погладил оскалившегося Бурку между ушей.

— Спи давай, больной. Это свои. Приятель мой. Вот оклемаешься — тогда и будешь меня охранять. А пока — я тебя охраняю.

Истэчи закивал и плюхнулся рядом. И опасливо потрепал недовольного Бурку по лобастой голове.

— Переросток, — вынес вердикт приятель. — Поздно под седло обучать. Злой сильно.

— Их щенками приучать начинают? — скупо поинтересовался я.

Всё равно если Истэчи разболтается — не заткнёшь.

Он был шебутной, легкомысленный. Но очень ловкий и ухватистый. В руках у него всё просто горело.

Увидев, как я режу ложку, Истэчи подобрал обломок ветки и стал мне показывать: вот тут — камбий надо срезать, вот тут — поперёк волокна.

Я кивал. Может, и это мне здесь пригодится.

А приятель трещал себе:

— …Двухмесячными берут. А хорошо, если раньше ещё. Но мать сильно гнездо охраняет, когда волчата маленькие. А как летать на охоту начнёт, так мы и лезем на скалы. Ух, они не даются, если лишнего подросли!

— А что за горное молоко?

— Без него зверя до конца не приручишь. Будет вот такой вот дикарь, — Истэчи кивнул на Бурку.

— А где берут молоко?

— В Белой горе. Сам увидишь. Потом, когда, ну… — приятель замялся.

— Опять «не хорошо» спрашиваю? — рассмеялся я. — А Истэчи — это что означает?

— Значит, что я зверей умею искать. Хорошо. Следы распутывать, — пояснил он. — Это все знают. А вот твоего имени я раньше не слышал.

— Кесарь? — я задумался. — Ну, это правитель такой был. Древний.

— Ты из рода правителей? Гэсеров?

Я понял, что едва не проговорился.

— Сказал же — древний. Они очень давно жили, такие правители. Теперь их уже нет.

— А где они?

— Наверное, на небе, — отшутился я.

— О-о… — протянул Истэчи. — Небесные правители? Очень хорошо!

— Да ну тебя! Это как сказка уже, понимаешь?

— Как сказание про древних героев?

— Ну да.

Истэчи посмотрел на меня уважительно. И явно что-то себе придумал.

— А это духи научили тебя на мечах драться? — выпалил он внезапно.

Я понял, что этот вопрос и мучил парня все дни нашего знакомства. Но, видно, говорить с «чужим» на эту тему было «нехорошо».

Ну вот что сейчас ему врать? Кай явно не мог так драться. Истэчи был и сам вроде Кая — такой же «школы». Кто бы его научил?

Вон как сегодня пёр на меня с мечом этот красномордый воин-барс. Прямо забодать пытался. А ведь он — не новичок.

— Почему у вас бардак такой среди воинов? — спросил я, сползая с темы. — Отчего воины духов не уважают? Драться на меня поперёк обряда полезли?

— Это Мерген подучил, — выпалил Истэчи, насторожённо оглядываясь, как бы кто не услышал. — Мерген думает, что его духи — сильнее духов Ичина. Ичин — хороший воин, а шаман — плохой. Мерген думает — он должен быть главным. Это он ударил ножом твоего волка.

— Мерген? — во мне зашевелилось что-то нехорошее. — Это который? А ну, покажи мне его?

Глава 15. Простое решение

Мергену на вид было немного за сорок. Крепкий, высокомерный. И жар он явно привык загребать чужими руками — я не помнил, чтобы он сам лез сегодня в драку.

Сильный ли он противник? Скорее да, чем нет. В условиях родовой общины в вожаки не выдвинешься одним надуванием щёк.

Роста он был среднего. Меч носил такой же короткий, как и прочие барсы. И доспехи у него были простецкие, кожаные.

Меня удивило сначала, что доспехи у воинов-барсов были сплошь ламелярные, но не из стальных пластин, а из грубой кожи. Потом догадался — это чтобы не утяжелять всадника и не стеснять его движений.

Кажется, такие доспехи историки и называют неприличным словом хуяг, но тут я не спец. Хотя понятно, что доспехи… фиговые. Может, в бою воины всё-таки надевают сверху что-то ещё? Хотя бы отдельные железные пластины на грудь?

Сейчас Мерген, как и я, был в кожаных штанах и рубахе из грубой ткани. Но с мечом на поясе — с оружием барсы не расставались даже вовремя поедания баранины и заунывного пения.

Однако будь он даже в доспехах — кожаная сбруя не сулила мне особых проблем. Вот сила и вес её обладателя — это да. И на честное фехтование мне с ним было идти пока рановато.

Но ведь я и не обязан биться с ним честно. Волка-то Мерген втихаря пытался зарезать, по подлому. Значит, заслужил и к себе такое же отношение.

А потом пусть просит пощады. И я ещё подумаю, пощадить или нет.

В своём мире — не пощадил бы. Если бы не вышло отдать под суд, то репутацию бы испортил на всю оставшуюся жизнь.

Но здесь пока непонятно, что у местных с моралью. Неужели удары исподтишка считаются делом обычным? Или: кто сильней — тот и прав?

Мерген был, конечно, сильнее, но медленнее меня. И в сорок лет суставы уже негибкие. Хотя…

Насчёт возраста Мергена, я, присмотревшись к его движениям, засомневался: а не приписал ли мужику годков?

Жизнь в горах тяжёлая. Вот Истэчи на вид было лет семнадцать или восемнадцать. Но попадаю ли я в его настоящий возраст?

— Слушай, — перебил я приятеля, который продолжал мне что-то бурно рассказывать про шамана и духов. — А тебе сколько лет?

— Зим? — переспросил он.

— Ну, зим. Разница-то какая?

— Летом — хорошо, — пояснил Истэчи, мечтательно улыбаясь. — Летом даже старики не умирают от голода и болезней. А зиму пережил человек — большой праздник!

— Ну, так зим тебе сколько?

Истэчи нащупал на груди деревянный амулет, висящий среди десятка других, снял и показал мне.

Это была овальная плашка с зарубками.

— Видишь? — Он стал пересчитывать зарубки на амулете, загибая пальцы. — Четыре и четыре — два…

— Дай я?

Камай явно умел считать, а уж я — тем более.

Зарубок оказалось четырнадцать. И на амулете оставалось не так уж много свободного места. Лет на десять, не больше. Какой-то средний срок жизни?

— А родился ты когда? — спросил я задумчиво.

— Весной! — обрадовал меня Истэчи. — В тот раз весна была ранняя. Рано лебеди прилетели. Охотиться на них нельзя, плохо. Но отец боялся, что роды будут мёртвые, голодно же. И первого по весне убил лебедя. Шаман сказал — плохо, духи рассердятся. Не воин — охотник родится. Так и вышло.

Истэчи принялся рассказывать, как он уже на третью свою зиму пошёл ставить с отцом петли на зайцев. Я кивал в ответ.

Всё-таки Истэчи был отменным собеседником. Ему можно было задавать самые идиотские вопросы, главное — сидеть потом и слушать.

Выходило, что лет ему, как ни крути, не больше пятнадцати. Но выглядел парень постарше. Наверное, суровая жизнь заставляла людей рано взрослеть, быстро старила.

Значит, и Мерген мог оказаться моложе тех сорока, на которые выглядел? Но ведь и суставы быстрее изнашиваются, раз здесь раньше стареют? Значит, гибкость — мне тоже в плюс.

Интересно, а Ичину сколько натикало? У него в волосах я видел седые пряди.

Вот ему, наверное, за сорок. Седина — это же биология? Или от стрессов — можно поседеть раньше, чем в сорок?

— …У шамана — свои духи-хранители, а у охотника — свои. Лебедь — не охотничья добыча. Лучше его вообще не брать. Но по ранней весне с охотой очень плохо бывает. А волков мы в зиму иногда отпускаем кормиться до поздней весны, иначе погубим зверей…

— А почему нельзя было лебедя убивать? — спросил я, чтобы сбить Истэчи с любимой темы охоты.

— Первой добычей нельзя. Плохо. Лебедь прилетает весной из нижнего мира. Он ещё не готов стать мясом. Перья первых лебедей шаманы привязывают к спине, чтобы спускаться в нижний мир.

— Да ну тебя! — изумился я.

Бурка заскулил во сне, задвигал лапами. Что-то ему снилось, бедняге. Может, у него температура?

Вот падла, этот Мерген. Это ж надо — исподтишка! Сука трусливая. Ну, ничего, найду я к нему подход.

Вот только не хотелось бы в один день нарушать все местные обряды и правила. Придётся думать, как подловить гада. А хорошо бы просто встать и врезать по балде!..

— А волков у вас — чем лечат? — спросил я Истэчи.

— Это шамана надо спросить, — развёл приятель руками. — Или каму, шаманку, что с тобой приходила.

— А где она сейчас?

— Так на горе! В другом лагере, куда можно всем заходить, не одним только воинам. Там уже вся деревня теперь живёт. Хорошо! Туда Ичин и братьев твоих послал.

— А зачем?

До меня только сейчас дошло, что ни Ойгона, ни Темира я сегодня не видел. И даже, в общем-то, не задумался, где их носит.

Братьями они были мне пока чисто номинально. Ойгон решил, что мы братья. Темир — младший — кивнул, ладно, мол.

Но это хорошо, что сегодня они в драку не влезли. С Темира бы сталось. Он сначала за меч хватался, потом думал. Я помнил, как братья зарубили воинов терия Вердена, а потом головы ломали, куда деть трупы.

— Обряд же был, — пояснил Истэчи туманно. — Думали — хорошо пойдёт!

— Ну, обряд, и? Братьям — нельзя было на это смотреть, что ли? Нехорошо?

— Хорошо, — удивился Истэчи. — Но ты был бы сейчас мёртвый. А утром бы снова родился. А одежда тебе новая? А оружие? Ночью они придут или утром. Принесут, что положено.

Я покивал — понял, мол.

Братья, значит, полагали, что обряд пройдёт, как надо. И отправились за одеждой и снаряжением для неофита.

Почему они? Так пир же намечался. Остальные бы заартачились, наверное. Не много порядка в отряде барсов, раз тут можно всадить нож в обрядовое животное.

Мерген же, получается, лишил духов заслуженного «коня». Не побоялся бросить вызов шаману и предводителю. Не мне, я тут пока — с боку припёку.

Но Ичин промолчал. Сделал вид, что не заметил подставу.

А почему? Синдром Акелы — старый стал, зубы сточились? Или у них законы какие-то есть, что нельзя воинам взять и подраться?

— Слушай, Истэчи, — спросил я, задумчиво созерцая, как Мерген что-то высокомерно цедит сквозь зубы, а его пособник, Ыйген, слушает, хмуря густые брови. — Вот мясо мне жрать нельзя, охотиться нельзя. А драться на мечах можно? Поединок, там, например? Если полезет кто за звездюлями?

Приятель так вскинул брови, так округлил глаза, что я мысленно выругался. Опять спросил что-то не то!

— Кто может запретить воину сражаться в поединке? — удивился Истэчи, разглядывая меня как диковинку.

Мол, ладно — провалы в памяти. Но такое забыть?!

— Ну, всё я забыл! Совсем — понимаешь? К ёкарной матери!

Истэчи почесал затылок:

— Не понимаю.

— Ну так расскажи, что особенного в поединке? Почему мне всё нельзя, а подраться — можно?

— Поединок идёт под небом, — пояснил приятель, для верности задрав голову вверх. — Тенгри всегда смотрит, как сражаются воины. Как можно запретить то, что угодно небу? Вот слушай: встретили мы как-то в горах волчью дюжину горных…

— Отлично! — перебил я его.

И ощутил, что на душе сразу стало легко и радостно.

Замечательное всё-таки место, воинский лагерь барсов! Всегда мечтал, чтобы не мучиться, как разрешить проблему, а просто взять и по башке настучать.

Я же голодный и злой сейчас как собака. А Мерген мяса нажрался от пуза. Вон как тяжело дышит.

Меч у меня неважнецкий, конечно: тяжеловатый, не очень хорошо сбалансированный. Истэчи явно хранил это оружие про запас, на самый крайняк. Ну так и у Мергена — не сильно лучше.

Наблюдая за тем, как двигается Мерген — неуклюже поворачиваясь всем корпусом — я понимал, что боец он медленный, но мощный. И ведь главное — не ждёт он сейчас от меня никакой подставы.

На диверсию с Буркой должен был ответить Ичин, а шаман смолчал. Значит, всё шито-крыто. Вон как спокойно стоит этот Мерген. Как плюёт через губы слова.

Меня он за противника не считает. Я для него — мелочь пузатая, за которую вступился дух барса и не дал пришибить. Мальчишка безродный.

Мерген не видел, как я тут с молодыми и «безлошадными» барсами на мечах балуюсь. И все эти молодые — теперь за меня. Для них драка — самое главное в жизни, по ней и судят.

— А что нужно сделать, чтобы начать поединок? — перебил я Истэчи, вдохновенно вещающего о зарубе с соседями.

— Да ничего! — обрадовался он. — Подойди да пихни обидчика в грудь!

Я встал.

— Стой! — воскликнул Истэчи, только сейчас догадавшись о моих намерениях. — Ты не можешь сражаться с Мергеном! У него — сильные духи!

— У меня — тоже сильные, — усмехнулся я. — Вот придёт барс и откусит ему башку! С хрустом!

— О-о! — только и нашёлся сказать Истэчи.

А я зашагал к костру.

Теперь было можно. Не жрать же туда иду, а подраться. Значит — всё пучком.

Возле жертвенного костра, совершенно уже прогоревшего, стояло два огромных котла с бараниной. И мяса там было ещё достаточно рыл на десять.

Видно, трапезу по привычке рассчитали совсем на другое число бойцов. А осталось их — вместе с молодыми и «безлошадными» — всего три десятка.

С полдюжины воинов Ичин разослал по каким-то делам. Кто-то ушёл спать. Двое чинили одежду. Местный «музыкант» настраивал бандуру с одной струной. (Как её вообще можно настроить?)

Из самых старших у костра, считай, никого уже и не было, одна ненасытная молодёжь. Только Мерген просвещал Ыйгена. (Как бы не помешал мне этот «правдолюб»…)

Группа молодых барсов — половину из них я уже знал по крепости запястья — явно чего-то ждала. Они сидели возле котлов и переговаривались, обеспокоенно поглядывая на небо.

— А что, араку не везут ещё? — спросил один из них у Истэчи, и я чуть не рассмеялся.

Испортил я им сегодня всю церемонию!

Меня ведь сначала должны были условно «сжечь», потом торжественно похоронить с речами. Потом бы как раз спиртное подвезли. И пошли бы отличные поминки на моей свежей «могиле».

Но всё смешалось в доме Облонских, и обряд получился через пень-колоду.

Жаль, что так вышло. Пьяный Мерген мне бы сгодился сейчас лучше, чем трезвый.

Однако ждать, пока привезут араку, я был не намерен. Злой я. И голодный. А это может потом пройти. Я же ещё и отходчивый.

И потому сейчас самое время Мергену как следует навалять. Раз Ичин боится этого недошамана, должен же кто-то ему вразумление сделать в филейную часть?

Все простенькие местные техники фехтования молодёжь мне уже показала, и я не сомневался, что справлюсь. Убивать я этого идиота, конечно, не собирался, но кровь пустить было бы справедливо.

Я подошёл к Мергену и уставился на него снизу вверх.

Блин! Он меня на полголовы выше. Такого плечом не толкнёшь. Словами придётся оскорблять.

— Эй ты, хрен с горы, — сказал я, вполне доброжелательно улыбаясь. Как только пришло решение устроить воспитательную акцию, лишний адреналин ушёл. — Тебе как — тоже подмышку ножиком ткнуть? Или как воины будем драться?

Глава 16. Поединок

В первую секунду Мерген смотрел на меня непонимающе: что за тля устроила наезд на её величество божью коровку?! Да он этих тлей сжирает по пятьдесят штук в день! И даже без масла!

Но потом до воина дошла суть оскорблений, и кровь его рысью понеслась в мозг: глаза выпучились, морда побагровела.

Какой горячий восточный парень! А я и не знал, что местного авторитета можно выбить из равновесия тремя фразами. Дикари-с. И как бы они жили во времена дипфейков и повального хейта в соцсетях?

Я-то думал, мы ещё обменяемся парой реплик, заготовил кое-что интересное. А Мерген уже созрел.

Хотя свою роль сыграло и то, что Истэчи в это время завладел вниманием местной молодёжи, радостно втирая ей байки, и барсы начали посмеиваться, косясь на Мергена.

Конечно, недошаман даже не подумал про меч. Какой поединок с мальчишкой?

Он размахнулся от всей своей широкой души, собираясь врезать мелкому паразиту кулаком в нос.

Эх, «ра-а-ззудись плечо, размахнись рука!..»* И…. полетел мордой прямо туда, где ещё недавно горел костёр. В самую мешанину углей и пепла!

Барсы зафыркали, давясь смехом. Я тоже заулыбался — прикольно вышло.

Ну, не виноват я, что бабушка, заметив, как внук проявляет в песочнице несвойственный возрасту пацифизм, повела меня в секцию айкидо. А шуточные поединки с Истэчи и его приятелями немного уравновесили обе части меня — жёсткую хватку Камая и мою собственную сноровку.

Я сам не понял, как увёл летящий в ухо кулак в слабую зону и послал его обладателя «головой к земле», как и положено было в стихотворении поэта Кольцова.

А что? Хорошее стихотворение. Бабушка меня разным стихам научила: и про скифов, и про то, как кобылу овсом из цилиндра кормить. Школьные я позабыл, а бабушкины — помню.

Мерген стихов Кольцова не оценил. Он поднялся, отряхивая руки, и стал озираться, бурча нехорошие слова про чью-то мать, родившую байстрюка от медведя**. Судя по выражению испачканного золой лица, он не верил, что это я его повалил.

Ну, я же — мелочь совсем. Недоросток. Веса бы не хватило.

Он шарил вокруг глазами, подозревая, что кто-то из барсов вмешался и толкнул его в спину. Но молодые воины чинно сидели на земле у котла с бараниной и ехидно ему улыбались.

Мерген засопел, опустил взгляд на меня. Ощерился, чуя подставу.

Попадись он мне в моём мире — сразу бы понял, что пора валить с этой милой полянки. Росту-то в нём на европейский манер было — хрен да маленько. Сантиметров сто шестьдесят или сто шестьдесят пять. Этакая вошь в чепчике.

Я засмеялся. Ой, нехорошо это было — подростку ржать над таким вумным дядей. Но кто бы смог удержаться? Столько высокомерия было в красной роже Мергена, украшенной грязными разводами — прямо местечковый Рэмбо.

Засмеялись и молодые барсы: негромко, но очень обидно. Мергену нужно было или суметь отступить, или…

Он не сумел. Взревел, схватился за ножны и… я скользнул под руку с мечом, которым меня намеревались с размаху разрубить пополам.

Удар был такой же прямолинейный, как и всё, что я тут уже видел: безо всяких финтов и обманок. Словно я не мог ни уклониться, ни отпрыгнуть в сторону. Странно.

Мерген, конечно, не удержал равновесия: пролетел мимо меня и чуть не грохнулся в костёр во второй раз.

Барсы захохотали уже во всю мощь молодых глоток, а из крайнего аила вышел Ичин и стал с интересом наблюдать за нашим поединком.

Зрелище вышло знатное. Камай был достаточно хорошим фехтовальщиком для воспитательного мероприятия, а я знал много приёмов айкидо, где вес и сила противника — ему же в минус.

В сумме это делало из поединка цирковой номер. И спасало Мергена лишь то, что я ещё не очень освоился с телесной памятью Камая. Иначе устроил бы ему форменное избиение.

Мерген бросался на меня, как бык на красную тряпку. Камай проводил приём, а я делал обманное движение, сбивал с ног.

Злости во мне накопилось достаточно, чтобы понимать: да, я издеваюсь над товарищем по отряду. Старшим товарищем. И мне с ним ещё как-то служить потом вместе.

Но ведь не я же ударил ножом его волка? И если Мерген реально мудрее меня и старше — пусть сумеет выйти с честью из этого поединка. А не сумеет — загоняю до полусмерти.

Пусть потом жалуется Ичину. Вот барсы-то посмеются!

Когда я в очередной раз пропустил Мергена мимо себя, а потом врезал ему мечом плашмя так, что в спине у недошамана сочно хрустнуло, он наконец всё понял.

Мой внешний вид был подставой, обманкой. И не ему было со мной драться.

Мерген остановился, с трудом переводя дыхание. Пелена упала с его глаз, и в них закрутились какие-то мысли.

Кажется, он сообразил, что я не тот, за кого себя выдаю. Но не отступил, а повёл себя странно.

Распрямился, выкрикнул что-то в небо. Потом сомкнул обе ладони на рукояти меча и с криком воткнул его в землю, рухнув рядом с ним на колени.

Его словно бы притянуло к земле, окутало дымкой.

И тут же за спиной у Мергена вырос чёрный вихрь с огненными глазами.

«Вот же ёпрст… — подумал я. — Это уже не призрак, это, наверное, что-то демоническое».

От твари шёл страшный холод, несмотря на её огненные глаза. Она засасывала в себя, омертвляла.

Истэчи, метнувшийся было на выручку, закричал и осел в траву. Да и я едва не выронил меч — так сковало холодом руки.

— Зажигайте большой огонь! — крикнул Ичин. — Всё в костёр! Быстрее!

Я не видел — послушались ли его барсы. Тварь наползала на меня, как облако, грозя опутать и заморозить.

Пот тёк в глаза — так палило солнце. И вместе с этим я замерзал изнутри!

Но так не бывает! Это же он морочит меня! Внушает мне, что я замерзаю!

Я зарычал, сбрасывая морок. Я — сам огонь! Хрен ты заморозишь сибиряка! Я сто раз в проруби купался. Меня только в жар бросает от холода, понял, тварь?!

Может, это было самовнушение — но стало теплее.

Вихрь словно бы догадался, что его обман не прошёл — закрутился сильнее. Удар сердца — и он превратился в воина в чёрной кольчуге от шеи до самых кончиков пальцев и в шлеме, скрывающем лицо.

Только холод от него никуда не делся. Но он меня уже не пугал, а потому и не особенно действовал.

— Это демон из нижнего мира! — заорали за спиной барсы. — Эрлик послал его!

Чёрный воин сделал текучее движение и оказался от меня на расстоянии удара мечом.

Я, вернее, рефлексы Камая, едва успели парировать удар.

Запястье прошило болью. Я покачнулся, но сделал ответный выпад. И наши мечи скрестились с противным скрежетом.

Его меч был длиннее и тоньше. Только потому мой выдержал и не сломался.

Я отскочил, а в чёрного воина полетели горящие головни. Засвистели стрелы — это отдыхавшие в аилах воины выбежали к кострищу.

Но чёрный демон не обращал внимания ни на огонь, ни на стрелы. Тех, кто пытался ударить его мечом, он отшвыривал, не удостаивая даже взглядом. И упавший — оставался лежать.

У меня ныло запястье и руку ломило уже до плеча.

Подшаг, разворот… Лучше всего пока выходило уклоняться и отступать.

Я старался не скрещивать с демоном оружие — его удары болью отдавались во всём теле.

Атаковать я тоже не пытался. Экономил силы, пытаясь сообразить, где у демона уязвимое место? И тварь меня постепенно выматывала.

Ещё шаг назад… Я оступился и упал на колено.

И тут же передо мной вырос Ичин с двумя мечами — коротким и длинным. Коротким он отразил удар твари, а длинный успел сунуть мне.

Я схватил его левой, ощутил неожиданно-привычную тяжесть, но поменял мечи, перекинув подарок Истэчи в левую, а правой схватив длинный клинок шамана.

На это ушли секунды, но тварь успела отбить выпад Ичина и отшвырнуть его с дороги.

Шаман рухнул на землю. Он успел надеть свой хуяг из кожи, и я понадеялся, что фейковая кольчуга хотя бы смягчила удар. Или эта тварь не убивает, а замораживает противников?

Разбираясь с Ичином, чёрный воин раскрылся на миг, и я неспортивно врезал ему коротким мечом по запястью кольчужной перчатки.

Не знаю, была ли там рука, но тварь дёрнулась. Я принял на левый меч её ответный удар и рубанул правым.

Прямо по шее. Туда, где шлем соединялся с доспехом.

Вспыхнули искры, и леденящий душу вой показал, что я наконец-то куда-то попал!

Меч Ичина и в правую лёг как влитой. И теперь я прилично доставал чёрного воина, раз за разом вскрывая его защиту.

Мы схватились как две адские твари. Камая учили работать с двумя мечами. Он бился в полную силу, используя короткий «подарок», как дагу и щит. А более длинным мечом Ичина успевал доставать визжащую тварь.

Я не видел уже ни лесистого склона горы, ни каменного козырька над охотничьей тропой. Всё слилось в единое движение: бой с чёрным воином, не уступавшим мне ни в скорости, ни во внезапно проснувшейся во мне силе.

Мы разнились только в искусстве владения оружием, но демон был мёртв и неутомим, а мои силы были конечны.

Барсы что-то кричали, в демона летели камни, горящие стрелы. Друзья пытались отвлечь внимание чёрного и дать мне шанс. Тщетно.

Он теснил меня к горному склону. Туда, где над нашей долинкой нависал каменный козырёк. В ловушку хотел загнать, падла.

Я начал уставать, и стал не так чётко отражать его удары. Понял это, когда плечо обожгло холодом, и правая рука начала неметь.

— Убейте Мергена! — закричал шаман.

Оказывается, породивший демона воин был ещё жив! Так вот кого надо срочно мочить!

Это была единственная умная мысль за последние минуты боя. Я перекатился, сбивая демона с толку, и бегом бросился туда, где стоял на коленях Мерген, держась за свой меч.

Барсы пытались его достать, но туманное облако охраняло Мергена от стрел и не давало приблизиться мечникам.

Но только не мне!

Меч Ичина разрубил призрачную преграду. И следующим ударом я… Отлетел к костру, отброшенный чёрным воином.

Правая рука онемела совершенно. Я бросил короткий меч и переложил длинный в левую. И опять пришло ощущение, что меч — мой. И что я всегда держал его в левой!

— А ну, иди сюда, тварь! — прохрипел я. — Чем бы ты ни был — смерть есть у всего! И сегодня ты сдохнешь здесь окончательно!

Чёрный воин не ответил — он просто двинулся на меня.

________________

*Строчка из стихотворения Алексея Кольцова (1809-42, русский поэт-деревенщик) «Косарь»: https://klassika.ru/stihi/kolcov/ya-kuplyu-sebe.html

Женька намекает на финал:

Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!

(…)

Поклонись, цветы,

Головой земле!..

** Медведь – животное, созданное нижним, тёмным богом – Эрликом.

Глава 17. Глаз колдуна

Демон это был или нет — интеллект оказался не самой сильной его стороной. Решил, что я буду сражаться, раз нагнал столько пафоса? Как бы не так!

Мой меч копьём полетел в Мергена, а я — кубарем покатился демону под ноги.

Рассчитывал, что он отпрыгнет и попытается достать меня мечом. А я увернусь и попытаюсь добежать до трупа недошамана, чтобы подхватить там своё оружие. Я был уверен, что по Мергену не промахнусь — он стоял, как приклеенный.

Однако тупой демон застыл на месте, и я врезался в него как в сугроб, взорвавшийся вдруг алыми, но очень холодными искрами!

Барсы восторженно заорали. Я вскочил на ноги и понял: демон рассеивается!

Его чёрное тело исходило искрами, как бенгальский огонь, пока не осыпалось кучкой серого пепла. А потом и она растаяла, не оставив на траве даже следа.

Я поискал глазами Мергена. Недошаман лежал скрючившись, а мой меч торчал у него из груди.

Отличный бросок, Женька! Зачёт! Знай наших!

Вот только меч, на который опирался Мерген, куда-то исчез. А куда? Ведь никто просто не успел бы его забрать. Может, и он растаял, как демон?

Тело моё запоздало скололо болью — столкновение с умирающим демоном не прошло для него даром.

Морщась, я обвёл глазами поле боя. К счастью, и Истэчи, и другие барсы, что пытались прийти мне на помощь, остались целы. Хотя многие были оглушены и двигались с заметным трудом.

Ыйген держался за окровавленную голову. Мой приятель, Истэчи, растирал, висящую плетью руку. Но пальцы шевелились — значит, не совсем паралич.

А вот шаман Ичин выглядел скверно: он весь как-то сгорбился, под глазами залегли синие тени. Ну, хотя бы живой — и то хлебушек.

Если бы не меч, что он сунул мне в руки…

Ичин где-то раздобыл меч Камая — я был уже в этом совершенно уверен. И догадался, что я сумею им драться.

Но почему — я? Ведь он мог бы попытаться сам вступить в бой с демоном?

Подняв меч, подаренный Истэчи, я сунул его в ножны. А вот меч Камая ещё надо было вытащить из Мергена.

Я огляделся. Не факт, что демон издох — он мог отвести мне глаза и удрать. Да и меч Мергена исчез не просто так. А вдруг среди барсов есть его подельник? Такая же замаскированная мразь?

Подумать над конспирологией ситуации мне не дали — окликнули:

— Гэсар!

Это был, разумеется, Истэчи. Остальные барсы — кто робел, кто не знал, как ко мне обратиться после всего, что случилось.

Я разом отдалился и от молодых, среди которых мне уже определили было положенное «безлошадному» барсу место, и от опытных воинов — ведь никто из них не смог бы убить демона.

Барсы — здесь были все, кто остался в лагере — столпились вокруг лежащего на земле тела Мергена и с тревогой поглядывали на меня. Многие держались за обереги — фигурки на верёвочках.

«Что же я сам такое? — думали, наверно, они. — Как себя поведу? А вдруг я — тоже какая-нибудь нечисть? Или посланник Тенгри, светлого неба? Как определить это наверняка?»

Я подошёл к Мергену, и передо мной расступились.

Недошаман лежал на боку, подогнув колени и, словно бы, обнимая мой меч.

Наклонившись, я взялся за рукоять и согнул ноги, чтобы выдернуть оружие. К моему удивлению, тело воина поддалось, как картонное. Оно оказалось сухим и лёгким!

Я дёрнул сильнее, и Мерген треснул, а потом развалился пополам!

— Ичин! — заорал я оглядываясь. Но воины столпились вокруг так плотно, дубины длинные, что я со своим мальчишеским ростом не мог нашарить глазами шамана.

— Ичин! Где ты? Сюда!

Иссохшее в пару минут тело Мергена было, пожалуй, самым страшным из того, что я сегодня увидел.

Призраки, демоны… В самой глубине души я всё ещё до сих пор не верил в их реальность.

Но Мерген только что был человеком из мяса и костей. Я буквально десять минут назад отменно врезал ему плашмя по хребтине.

И вдруг он превратился в мумию или подделку из папье-маше!

Барсы стали перешёптываться, не осмеливаясь даже говорить при мне в полный голос. Но я видел: они тоже боялись того, что случилось с телом их бывшего товарища.

Наконец Ичин протиснулся сквозь толпу и встал рядом со мной. Не наклоняясь к телу, он поддел сапогом сухой человеческий остов в одежде Мергена.

Голова, полностью иссохшая, с пустыми глазницами и торчащими вперёд зубами легко отломилась от шеи. Рассыпался и ворот рубахи, словно тело пролежало вот так лет сто.

— Что это с ним? — спросил я.

Ичин пошевелил носком сапога грудную клетку Мергена и указал пальцем:

— Смотри!

Остатки одежды осыпались с костей, и я увидел на иссохшей грудине чёрный камень на кожаном шнурке.

Камень был матовый, жирный, округлой формы, с дыркой как у «куриного бога». Вроде бы ерунда, но под ложечкой ёкнуло — тело Камая знало, что это за камень.

Антрацитовый, масляно блестевший — он был как новенький, в отличие от тела и одежды Мергена.

Камень притягивал взгляд, манил, звал: «Возьми меня в руки, воин! Владей мной!»

В ушах у меня зазвенело, и сквозь шум послышался далёкий-далёкий голос: «Ты победил! Владей мной, и я дам тебе власть над миром!»

Если слышатся такие явные голоса — это уже шизофрения!

Я заморгал, тряхнул головой, пытаясь избавиться от морока. Но голос не ушёл, а даже усилился: «Не хочешь власти? Возьми сто прекрасных женщин! Лучшее оружие!.. Воинскую славу!..»

И тут над ухом у меня кто-то горячо задышал, разрушив иллюзию.

Обернувшись, я чуть не уткнулся лицом в плечо Истэчи.

— Это опасный, злой камень! — зашептал он мне на ухо. — Мерген сделал плохое! Он где-то нашёл его!

— Да ну? — не поверил я. — Такие булыжники на лесной тропе не валяются. Где это он его нашёл? Может, кто-то ему помог, а?

— Говорят, это камень чёрных колдунов терия Вердена, — подал голос один из старших барсов. — Их привозят вайгальские торговцы колдовскими эликсирами и дурманящими травами. Говорят, что чёрные камни исполняют желания, но отнимают разум.

— Разум отнимают? — переспросил я. — Всего лишь? Да тут, похоже, всё тело отняли!

Я нехорошо выругался сквозь сжатые зубы. Ну что за херня? Неужели Мерген не понимал, что с ним будет? Не идиот же он, верить в иллюзии?

И тело его — какое-то искусственное, а не просто сухое! Что сделал с ним этот камень?

Я наклонился и стал разглядывать: мумия из Мергена вышла или что-то похуже?

Ичин молча стоял рядом, и я поднял на него глаза:

— Кто-нибудь знает точно, что это за камень? Откуда он?

— Никто, — покачал головой шаман. — Это чужое колдовство. Не из нашей земли. Есть только легенды о том, что эти камни даруют власть над людьми.

— А ещё чёрные камни называют «глазами колдунов»! — выпалил Истэчи. — В деревне Кара Беле один парень нашёл такой камень на мёртвом охотнике! А потом он ночью убил жену и детей. И всё кричал, что он должен ехать к правителю Юри и стать главным над его воинами!

— Это было не в Беле, а в Архыте, — подтвердил Ыйген. — Я там слышал!

Он шагнул к телу Мергена, нагнулся и протянул руку к камню, но Ичин пнул труп, и кости рассыпались, погребая под собой амулет.

— Сожгите кости! — велел он.

— А камень? — жадно спросил Ыйген, облизывая губы.

— И камень! Не сгорит — так сбросьте его в пропасть вместе с углями и пеплом! Это чёрный камень колдунов терия Вердена убил Мергена!

Я посмотрел вверх, в безоблачное синее небо и обернулся к приятелю:

— Истэчи, как ты сказал: «Глаза колдунов»?

Горы вокруг были практически непроходимы для тех, кто не знал тайных троп. Разглядеть, где мы прячемся, враг мог только с дрона. Или… через такой вот камень.

А что если амулеты специально подбрасывали охотникам именно с этой целью? Чтобы следить потом за глупым врагом?

Ведь есть же у терия Вердена и шпионы, и группа влияния в здешних землях. Не дуром же он попёр на местного правителя?

Готовился, наверное, гад, ни один год. Стратегию пилил.

— Сколько отсюда лёту до ставки терия Вердена? — быстро спросил я Ичина. — Где сейчас его воины? В крепости правителя Юри? Это далеко?

— Два дня, неменьше, — задумчиво отозвался шаман. — Волки не смогут лететь по прямой, им придётся обогнуть вершину Теке.

— А драконы?

Ичин нахмурился и тоже посмотрел в небо. Горы здесь были старые, почти сплошь поросшие кедрами. Только далёкая вершина горы Теке выделялась скалистой лысой макушкой.

Для вертолёта, думаю, крюк был бы небольшой. Ичину виднее в плане волчьих всадников, однако Истэчи говорил мне, что драконы летают гораздо выше.

Вот и шаман, судя по напряжённому лицу, сильно сомневался, что вершина Теке станет помехой драконам.

— Уходим! — решил я и обвёл глазами озадаченные физиономии барсов. — Берите оружие и припасы! Быстрее. То, что нельзя унести с собой — нужно спрятать в лесу!

Молодёжь послушалась меня, побежала к аилам. Те, что постарше, замялись, поглядывая на Ичина.

Я выругался про себя. Понял, что нарушил субординацию, и надо как-то выкручиваться. А я даже не знал ещё, как тут положено обращаться к командиру отряда.

Ичин, однако, кивнул в ответ на мой растерянный взгляд и скомандовал:

— Быстрый сбор. Уходим на волчью тропу. Лишние припасы — снести в овраг!

И старшие тоже бросились собирать вещи и оружие.

Когда все разбежались, Ичин посмотрел на меня с прищуром:

— Кто ты, воин? — спросил он. — Духи гор явились мне этой ночью и велели отдать тебе меч. Почему они просили меня об этом?

Я пожал плечами: ну что я ему скажу? Доказать свою принадлежность к роду правителей я не смог бы ничем. Разве что меч княжича пришёлся мне по руке.

Казалось, я помнил пальцами всё — где гладкая синеватая сталь, где вытравлена почти незаметная надпись на незнакомом языке. А уж навершие с головой дракона ложилось в ладонь так, словно я лет десять не расставался с этим мечом.

Нужно ещё узнать, откуда он у Ичина? Вот прямо-таки духи ночью принесли и велели отдать? А какие духи? Родовые? Барс приходил?

Лицо Ичина оставалось непроницаемым, и я понял: ничего он мне не расскажет. Не потому, что не доверяет, а словно ему уже всё равно, что случится дальше.

Вот напоить бы его и расспросить как следует, что тут вообще происходит? Камень этот странный, его собственная апатия. Может, его тоже заколдовали?

Ну что за мир? Натуральная шизофрения!

Происходящее никак не укладывалось в моей голове. Как-то мультяшно всё это выглядело. Если бы не раны, не боль и кровь, не «бумажный» Мерген, не чудовищная сила демона…

— Лучше бы нам изобразить всё так, словно воины остались здесь, в лагере. Отдыхают, — сказал я вместо того, чтобы озвучивать сомнения. Не время сейчас было для этого. — Надо разжечь костёр, чтобы он теплился потихоньку. Можно сделать пару чучел из одежды и палок, чтобы вроде как воины сидят у костра.

Ичин кивнул.

— Делай, Гэсар, — сказал он каким-то усталым и надорванным голосом. — Делай, как учат тебя твои духи. Я не знаю, кто ты, но ты не Кай. Но и не враг нам. Может, Тенгри послал тебя нам на помощь, а может, сам Эрлик? Говорят, что когда-то повелитель нижнего мира был дружен с Тенгри и помогал ему делать первых людей. Веди нас своей дорогой, Гэсар. Без тебя демон, выращенный Мергеном, убил бы всех.

— А почему ты не остановил его? — спросил я, стараясь не форсировать интонаций, чтобы не звучало как обвинение. — Ты же шаман? Ведь было видно, что Мерген задумал какую-то смуту? И меч у тебя имелся очень даже подходящий. Зачем было отдавать его мне?

«Духи велели отдать тебе меч» — не было для меня аргументом. Жадность, желание сидеть «на вершине горы» — слишком часто бывают сильнее и веры, и совести. А тут всё-таки — родовой строй. Дикие, почти первобытные нравы.

Мерген — зрелый и опытный воин — кидался на меня словно животное. Чем лучше него местный шаман? Где его жадность и самонадеянность?

Убей он демона сам — его авторитет сразу бы вырос. И прекратился бы разброд в военном лагере барсов. А то молодые не знают уже, кого слушать.

Ичин, выслушав меня, невесело усмехнулся и вместо ответа развязал кожаный наруч на левом запястье, уронив его к своим ногам.

Я увидел, что рука его перемотана заскорузлой от крови тряпкой.

Шаман стал разматывать её, кривя губы от боли, пока не показалась рассечённая кожа запястья.

Рана была небольшая, вроде пореза. Но она почернела, и чернота расползалась от неё вверх почти до самого локтя.

Глава 18. Видит только Тенгри

Ичин быстро прикрыл рану тряпкой, чтобы не заметили глазастые молодые барсы.

— Стрела была отравлена магией, — сказал он негромко. — Рана разрастается. Ползёт, как найманы терия Вердена по долине Эрлу. Руки мои слабеют — я уже едва могу держать меч.

— Вот же бля… во какое, — выругался я на автомате.

Ичин посмотрел с недоумением. Похоже, матерные слова я произносил не на местном языке. А на каком? На родном, что ли?

Вот и Истэчи — так же удивлённо смотрел на меня, когда случайно вырывалось не самое приличное слово. И даже бормотал себе под нос — учил наизусть?

Шаман поднял с травы кожаный наруч. Надел. Спрятал рану. Уставился на меня, как Ленин на буржуазию.

Похоже, он ожидал совсем не сочувствия. А чего? Что я сейчас начну радостно прыгать и орать: «Акела промахнулся? Освободилось место вождя! Ура, я вождь!»

Так я не дикарь. Мне не нужно место военного вождя (или как это у них называется)? Демонов порубить — пожалуйста, а командует Ичин пускай сам. Ибо сломать систему нетрудно. Но что я в ней понимаю, чтобы переналадить?

Мне надо притереться, понять, разведать, что тут и как, вот тогда уже можно и на руководящие должности выбираться.

Сейчас «банда» барсов под мои задачи совсем не годилась. Терий Верден явно не идиот, чтобы его можно было захватить с отрядом дикарей.

— Это пройдёт, — сказал я. — Мы придумаем, как лечить. Раз есть такой яд, то должно найтись и противоядие. Идём, Ичин, я помогу тебе собрать вещи и оружие.

Шаман поднял брови. Он не скрывал удивления.

Ведь он же признался, что вождём быть больше не может. Чего мне стоило воткнуть ему в пузо клинок и объявить его людям: «Власть поменялась! Демона убил я. Я теперь главный!»

Неужели он был готов даже на это?

Пришёл воин, к которому благоволят духи, и он готов погибнуть, чтобы род жил дальше?

Пришлось поторопить:

— Идём-идём. Мне-то собираться не нужно. Всё моё — с собой.

Я взвесил в руке меч княжича, и губы сами раздвинулись в улыбке. Покосился на Ичина — вдруг потребует оружие назад?

Тяжесть меча была так приятна для кисти, а синеватая матовость стали — для глаз, что у меня сбилось дыхание и застучало в груди сердце.

Ласково пробежавшись глазами по клинку, я полюбовался золотой отделкой навершия, изображавшей голову дракона, филигранным литьём гарды — там драконы дрались со змеями. Откуда здесь такое оружие?

Тело моё помнило, что Камай носил два меча: для правой и для левой руки. Этот больше подходил для левой, раненой.

Означало ли это, что княжич потерял меч ещё в середине сражения, и его нашли на поле боя далеко от тела, а потому неизвестный вор не успел поживиться богатой добычей?

— Ножны бы? — спросил я с затаённым сожалением.

Ножны для такого меча должны быть настоящим произведением искусства. Где мне такие взять? Испортить это чудо деревянными ножнами? Так и тех не сумею сделать.

— Оберни пока меч полосой кожи и повесь за спину, — посоветовал Ичин, направляясь к своему аилу.

Меч он назад не потребовал, но сомнение так и не покинуло его лица.

Неужели я где-то по-крупному прокололся? А вдруг человек моего времени недостаточно кровожаден, чтобы считаться здесь уважаемым воином? Вон как эти «барсы» на пустом месте хватаются за мечи.

«Ну, раз хана репутации, надо хотя бы расспросить шамана», – подумал я и поспешил за Ичином.

В аиле он жил один. Самое то для приватного разговора. Ичин принимал участие в сражении с воинами терия Вердена. Может, он знает, кто убил правителя Юри?

Хотя откуда бы? Сражение в эти времена — обычная свалка. Как разберёшь, кто там кого замочил в толпе?

Да и что подумает обо мне шаман, если я в лоб спрошу его про смерть правителя Юри? Зачем это «простому воину»?

Ичина я нагнал перед самым аилом и выпалил первое, что пришло в голову:

— Где ты взял этот меч?

Шаман вздрогнул и остановился. Ответил, не оборачиваясь:

— Клинок был найден в устье реки Кадын, где мы собирали раненых. Над Кадын бились волки и барсы с найманами терия Вердена. Но среди наших там не было высокородных. И на земле не нашлось потом никого в дорогой одежде.

Он обернулся, пристально посмотрел мне в глаза, ожидая ответа.

Я улыбнулся, изо всех сил демонстрируя миролюбие:

— А что означает голова дракона на навершии меча?

— То, что его хозяин принадлежал к роду дракона и был одним из свиты терия Вердена или правителя Юри, — ответил Ичин, не отводя от меня пытливого взгляда.

— А что, они оба — из рода дракона? — я не смог сдержать удивления. — Оба правителя?

Моё искреннее недоумение немного умерило напряжение шамана.

— Кто бы ты ни был — ты и впрямь ничего не помнишь, — сказал он с облегчением в голосе. И пояснил: — Правитель наших земель принадлежал к древнему роду красных драконов, повелевающих пламенем. А терий Верден — к роду чёрных драконов, повелевающих…

Ичин замолчал, и я закончил:

— Повелевающих льдом?

— Да, — подтвердил шаман хрипло. — И спросил в лоб: — Тебе знаком этот меч?

— Знаком, — честно ответил я. — Словно бы руки знают его. Но я совсем ничего не помню.

— И знаков не можешь прочесть?

Я замотал головой, и этим уже совершенно успокоил шамана.

Ичин выдохнул сквозь сжатые зубы и немного расслабился.

— Никто из моих людей не умеет отличать чёрный драконий меч от красного, — пояснил он свои сомнения. — Но я смотрю на тебя и думаю, что это меч нашего, красного рода. У меня нет сомнений что ты — красной кости.

— А кто его нашёл?

— Мерген.

— Мерген?

— Да. По закону оружие, добытое в бою, принадлежит всем барсам. И я забрал меч до дележа добычи в общий аил. И вот тогда Мергена словно бы подменили. Я думал, что жадность мучает его. Это очень дорогой меч. На рукояти есть особые знаки, оберегающие оружие и его хозяина. Прочесть их я не могу, но уже видел однажды похожие. Надеюсь, что это обереги от духов Тёмного.

— А что за Тёмный?

— Так называют бога нижнего мира, Эрлика, когда не хотят накликать его. Это — ты тоже не помнишь?

Я мотнул головой. Ичин вздохнул и вошёл в аил. Я шагнул за ним следом.

Это был самый просторный воинский «дом» из тех, что мне пока довелось здесь видеть.

Возле входа лежали мешки из шкур, забрякавшие оружием, когда я начал тянуть их в дверь. Видимо, это и была военная добыча барсов.

Имелись в аиле и запасы вяленого мяса, и крупитчатой ячменной муки. А ещё — запасная одежда, потёртый шаманский бубен, разрисованный человеческими и звериными фигурками.

Напряжение вдруг отпустило меня, и дико захотелось жрать. Но… воин я или не воин, в конце концов? Терпеть — первая воинская добродетель.

Я помог Ичину упаковать и вынести наружу мясо, развешенное на длинной палке над очагом. И даже не взглянул потом в сторону кострища, где так и остались стоять котлы с бараниной.

Обрядовая пища — она для духов. Её мы брать с собой не стали.

Ещё в аиле имелся здоровенный котёл с деревянной крышкой. И приспособы к нему, смутно напомнившие мне примитивный самогонный аппарат.

Но котёл был слишком тяжёл, и мы не стали его вытаскивать. Пропадай самогоноварение!

Когда я вытащил все мешки, к нам подскочили Истэчи и парень постарше. Помогли распределить ношу между молодыми барсами.

— Уходим! — крикнул шаман Ичин.

Воины, нагруженные нехитрым скарбом, уже потянулись к охотничьей тропе.

Нам надо было дойти до волчьего лога и там покликать зверей, улетевших отъедаться. А не найдём сразу — так оставить в логу дозорных. И тогда уже можно будет искать временное укрытие.

Ичин и совсем седой воин, Сурлан, заспорили, кого оставить наблюдать за покинутым лагерем.

Мы должны были убедиться, что наши опасения не напрасны.

Если на лагерь никто не нападёт — то для меня и Ичина это будут серьёзные репутационные риски. А шаман ранен и вряд ли сможет в бою отстоять своё право руководить барсами.

Я не очень верил, что дойдёт до вооружённого противостояния. Мерген мёртв, земля ему стекловатой, а других недовольных я пока не заметил. Если, конечно, не произойдёт какой-нибудь форс-минор.

Сурлан всё махал руками, что-то доказывая Ичину. Старый барс, как я понял, возглавлял одну из дюжин бойцов. Ещё двое таких же «старших сержантов» — погибли в сражении. Здесь начальникам положено было биться в первых рядах, как комиссарам.

Я покосился на Ичина, но тот держался молодцом, не показывал слабости. Он слушал седого без нерва, спокойно настаивал на своём. И воин смирился в конце концов.

Седой Сурлан считал, что караулить должны всадники на волках, чтобы побыстрее донести потом вести до основного отряда. Но волков у нас и без того осталось немного. А вырастить зверя под седока — дело долгое.

И потому Ичин оставил наблюдать двоих пеших, что потеряли своих волков.

Часть оружия мы спрятали в овраге, а потому шагали по тропе быстро. И спохватился я, когда отошли уже километров на пять.

Выбрались на опушку, глянул на солнце и вспомнил, что надо бы покормить Бурку. И выругался от всей широты русской души.

— Ну… твою мать!

Ичин, мы с ним шли замыкающими, остановился в недоумении.

— Бурка же! — пояснил я. — Там же Бурка остался!

Последние события напрочь выбили меня из памяти.

Зная, что в аиле, где ночевал, ничего моего нету (и нож, амулет и мешок колдуна я откопал и забрал сразу, как вернулся в своё временное убежище) — даже не подошёл к негостеприимному жилищу. Забыл про раненого волка. Бросил бедного зверя.

Проклятый демон выбил у меня из головы последнюю память.

— Мне придётся вернуться! — объявил я шаману.

— Я с тобой, — оживился Истэчи, возникая рядом, как суслик из норы. Этот шустрый бегал туда-сюда — то в голову колонны, то в хвост. — Ты один не найдёшь потом волчьего лога! Заблудишься!

Истэчи был прав: я не знал тайных местечек барсов. Пришлось соглашаться на болтливого спутника.

Объявил шаману, что обернусь быстро. Пусть ждут в логу, там всё равно придётся устроить привал.

А мы с Истэчи оттащим Бурку с территории лагеря и спрячем в овраге. И бегом обратно. Прямо мухой: одна нога здесь — другая там.

Шаман не возражал. Военной дисциплины, как её понимали в моём мире, в отряде не было. Не пришло ещё её время.

Воины, подчиняясь Ичину, руководствовались обычаями рода и личным уважением. А в этом плане я ничего и не нарушал.

Мы ломанулись назад по тропе, как два лося.

Истэчи, как только барсы скрылись из глаз, сунул мне на бегу полосу вяленого мяса.

— Нельзя же! — возмутился я.

Мне и так постоянно приходилось нарушать местные порядки. Нужно было хотя бы формально придерживаться обрядов. А то накопится отторжение в коллективе — никакие победы над демонами не спасут.

В жизни же как: пусть ты совсем иной веры — не так уж и страшно, главное, чтобы стрелял в нужную сторону. А вот если отказался выпить с парнями…

— Так ведь не видит никто — рассмеялся приятель. — Значит — хорошо! Только Тенгри свидетель. — Он кивнул на небо. — А Тенгри — хороший бог, он простит. Это же он захотел, чтобы я прихватил с собой такой хороший длинный кусок!

Дальше я упираться не стал. Раз виноват Тенгри, то где мне, безбожнику, спорить с богами?

Давясь смехом, я впился зубами в мясо и побежал по тропинке, на ходу перемалывая зубами жёсткие сухие волокна.

Как вкусно! Господи, это же вонючая дрянная баранина! Дома бы — ни за что жрать не стал! Какой аромат! М-ммм…

Мяса Истэчи прихватил много, и дорога обратно показалась мне в два раза короче.

Уже был виден знакомый овраг, когда приятель вдруг рванул меня за плечо, увлекая вниз.

И тут же я услышал шум крыльев.

Интерлюдия

Утром терий Верден, наместник императора Адджера Страшноликого, проснулся с тяжёлой головой и горечью под языком. Ему снилась пылающая дорога за Огненным перевалом.

Да, он победил. Армия правителя Юри разгромлена, сам он издох, его старший сын, Эрген, бежал, а младшего, Камая, терий Верден заколол лично, его же мечом.

Но… было ли это настоящей победой?

Ведь Огненный перевал пропустил убегающего Эргена и сомкнулся перед воинами терия Вердена.

Перевал не признал победителя. Скрылся за снежными и огненными метелями.

Завоевателям достались каменистые долины да лесистые горы. Сладка ли такая победа?

Головная боль не ушла и мучала наместника до полудня.

Размявшись с мечом и посмотрев, как обустроили драконов, он уединился в своей юрте и велел позвать Шудура. В конце концов, кто должен решать проблему Огненного перевала, если не главный колдун?

Пора бы ему отчитаться, сколько демонов создано для укрощения огня? Какие заклятья составлены?

Ждать колдуна пришлось долго, и наместник уже велел было привести пару дикарских девиц посмазливее, когда полог открылся и в юрту шагнул высокий старик с чёрными как смоль волосами.

Сапоги его запылились, волосы растрепались, словно он только что прилетел на драконе. Неужели не бездельничал?

— Ну и что там, на Огненном перевале? — сердито спросил терий Верден.

— Холодный огонь бушует там вместе с пламенем, господин, — склонил голову старик.

В его позе сквозило тщательно скрываемое высокомерие, а здоровенный чёрный камень прямо-таки оттягивал шею.

Это и был Шудур, главный военный колдун. Сам император поручил ему отправиться с армией завоевателей.

Могучий Шудур — называли его в столице Вайги. Великий Шудур. А отрядили быть колдуном при наместнике, вот старика и корёжило.

— Неужели и ты не сумел найти путь через перевал? — ехидно прищурился наместник.

— Пока за перевал нет хода никому, господин. Эрген оказался достойным сыном правителя Юри. Он сумел закрыть за собой путь.

— Я предупреждал императора, что правитель Юри учит сына недозволенному! — нахмурился терий Верден.

— Только Эрлик знает, как ты прозорлив, господин, — поддакнул колдун.

— А есть ли среди дикарей наши шпионы?

— Только спящие, господин.

— Но твои колдуны хотя бы работают с их душами, чтобы они открылись для нас?

Колдун осклабился.

— Всё идёт по плану, господин. Мы уже начали искать тех носителей камней, кто уцелел в битве. Годы и годы назад глупцы купили или приняли в дар чёрное око, в тайне мечтая о власти. Теперь оно постепенно пожирает их разум.

— Покажи мне их!

— Я могу показать только одного, господин. Того, что уже не спит. Мой человек наблюдает за ним.

— Ты о колдуне, что дарил обещанные камни дикарям, охраняющим путь через горы?

— Отряды дикарей разбиты, господин. Воинов из рода волков осталось не больше дюжины.

— А из рода барсов?

— Они падут. Их шаман ранен обращённой стрелой. Скоро он превратится в демона, а разбуженный займёт его место. Идём со мной, господин: колдун откроет зеркало душ, и ты сможешь видеть его глазами.

Терий Верден поморщился недовольно: зачем куда-то идти, если можно повелеть привести колдуна в свой шатёр? Но всё-таки согласился. Решил, что полезно будет взглянуть на подчинённых Шудура за работой.

В центре саха, магического лагеря завоевателей, успели выложить малый лабиринт из двенадцати камней. Вокруг поставили лёгкие шатры. Там и сидели колдуны, одурманенные своими напитками.

Шудур едва растолкал одного из них, что спал с отрытыми глазами, погрузившись в магические видения.

Колдун очнулся, подскочил и склонился перед наместником терием Верденом до самой земли. А после — достал из складок шёлковых одежд чёрный и жирный обещанный камень на кожаном шнурке и приложил ко лбу.

И тут же бледное облако повисло перед терием Верденом. Он увидел в нём крошечную долину между лесистых гор. И воинов-барсов, безуспешно пытающихся биться с чёрной низовой тенью.

Наместник улыбнулся, увидев, как летят в теневика горящие стрелы, неспособные причинить ему никакого вреда. Ах, как близка была к барсам холодная смерть!

И вдруг в облаке мелькнула мальчишеская фигура с драконьим мечом в левой руке. А потом и лицо — с сурово, по-взрослому, сжатыми губами.

Блеснула сталь — и облако погасло. А колдун-контактёр с воем покатился по земле.

— Что это?! — гневно воскликнул терий Верден, отшатнувшись.

— Они разоблачили нашего шпиона, господин, — испуганно ответил главный колдун. — Разрушили его оболочку, и тень вернулась в нижний предел Эрлика.

— Ах ты, безрогий неумелый козёл! — зарычал наместник. — Теперь барсы будут настороже! Да, их немного, но все дороги в горах они знают, как пальцы на левой руке! Даже пройдя через Огненный перевал, мы не сможем пустить караваны с товарами, пока по горам скачут эти бандиты!

— Они не проживут долго, господин, — возразил Шудур, подавая знаки, чтобы воющего колдуна убрали с глаз. — Мы знаем теперь, где прячется основной отряд барсов. Я сейчас же вышлю всадников на драконах и колдуна, что поразит их молниями.

— А не дорого это — гонять драконьих всадников для трёх десятков дикарей? — рявкнул терий Верден. — Не дешевле послать волчьих найманов, чтобы переловили барсов и повесили их вдоль караванной тропы на радость воронам?

— Вы прозрели все пути в мудрости своей, — склонился перед наместником колдун. — Но барсы продолжают охранять границы. Торговые пути оборудованы ловушками, схронами с оружием. Лучше раздавить глупцов прямо сейчас, всех разом, пока они думают, что скрылись от нас в убежище в сердце гор.

— Хорошо! — выдохнул терий Верден, и сам мечтающий побыстрее увидеть трупы не покорившихся воинов. — Пусть умрут быстро и благодарят за милость! А когда я увижу голову последнего воина рода волка?

— Но вы уже видели голову, господин… — замялся колдун.

— Я спросил про последнего! — оскалился терий Верден. — Ведь вожак горных волков всё ещё жив?

— Он скоро получит подарок, господин, — колдун низко склонился, пряча глаза. Они пылали слишком жаркой любовью к наместнику.

— А если твой план снова провалится? — тяжёлый взор терия Вердена сверлил затылок колдуна, и старик сгибался всё ниже.

— Есть ещё один глаз колдуна, — прохрипел он. — Глаз спит, но скоро проснётся. Мы избавимся от волков, когда демон пожрёт душу владельца глаза.

— У меня нет времени ждать! — рассердился терий Верден. — Сожгите деревни мятежников по эту сторону перевала! Но так сожгите, чтобы поссорить волков и барсов! Пусть одетые волками убивают тех, кто из рода барса, а иные — наоборот! Но сначала — всех подходящих мальчишек пусть заберёт Найяд, командующий крылатыми волками. И воспитает из них тех, кто будет верить: люди Эргена — враги и преступники. Пусть дети отомстят отцам и братьям, сбежавшим за Огненный перевал!

— А женщины, господин? — оскалился довольный Шудур. — Что делать с ними?

— Тьфу на тебя, бабский угодник! Да хоть сожри!

Терий Верден уже шагнул к выходу из юрты и вдруг повернулся к колдуну:

— А мальчишка? Ты видел мальчишку?

Шудур заморгал и быстро отвёл глаза. Конечно, он видел. Но надеялся, что наместник не успел различить лица.

— Он похож на!.. — прошипел терий Верден.

— Княжич мёртв, господин! — воскликнул колдун. — В этом нет никаких сомнений! Даже небо не смогло бы оживить мальчишку!

— А меч, что сумел поразить демона? — наместник мрачно уставился на колдуна. — Ты видел драконий меч, Шудур? Где оружие княжича Камая?

Терий Верден оттолкнул колдуна и, не дожидаясь ответа, сам поспешил в юрту, где были собраны самые дорогие трофеи.

Воины, охранявшие её, ощетинились мечами в приветственном салюте, чуя злость своего господина.

Колдун бегом побежал вперёд, не жалея старых костей. Он первым открыл нужный сундук.

— Всё здесь, господин! Вот… — Он стал доставать из сундука оружие и снаряжение Камая. — Вот его кольчуга. И вся дюжина амулетов, а среди них — амулет рода дракона. А вот его меч!

Терий Верден мрачно смотрел на короткий меч из синеватой драконьей стали, и глаза его затягивала дымка воспоминаний.

Это было так давно, что, казалось, совсем стёрлось из памяти. А ведь девять или десять зим назад император и правитель Юри ещё встречались у Белой горы.

Вот они спорят о чём-то. Вот Эрген велит разбить походную юрту, чтобы Страшноликий император Вайги и князь Юри могли обсудить свои важные и достойные дела.

Вот какой-то мелкий мальчишка семенит за правителем Юри, несговорчивым старым козлом, не пожелавшим уступить караванную тропу и Белую гору за золото и привилегии.

Вот мальчишка спорит с наставником, пытающимся увести его с военного совета, и хватается правой рукой за навершие коротенького учебного меча с головой дракона.

А под левой рукой у него!..

— Княжич Камай с раннего детства носил два меча! — осенило терия Вердена. — Где второй меч?

Глава 19. Удар молнии

Горы вокруг укромной долинки, где спрятали свой военный лагерь барсы, располагались так хитро, что сначала было слышно шум крыльев, а уже потом появлялись незваные гости.

Полезный такой акустический феномен, вроде трубы из нависающих скал.

Пока шумело, мы как раз успели добежать до укрытия.

— Это драконы? — спросил я Истэчи, когда мы оба скатились в овраг и затаились там среди здоровенных камней.

Он захихикал в кулак, совсем как мальчишка.

— Великий победитель демонов не может отличить драконьи крылья от волчьих?

— Не могу, — честно признался я. — Ты же не отличишь кассетный боеприпас от… — я осёкся.

К счастью, приятель прислушивался к шуму и не обратил внимания на последнюю фразу.

— Двое летят, — вдруг сказал он. — Наши!

— С чего ты взял? — удивился я.

— Найманы терия Вердена не летают здесь на волках по двое. Волки — не драконы. И в этих горах им за каждым камнем вырыта хорошенькая могилка. И она же — на каждом кедре висит.

— Висит? — переспросил я хмурясь.

Истэчи фыркнул, давясь от смеха. Я не понимал, отчего он смеётся. Ну как можно устроить могилу на дереве?

— Да очень просто, — охотно пояснил приятель. — Засунуть человека в мешок из шкуры, целиком снятой с оленя. И завязать покрепче. А потом перекинуть верёвку через толстую ветку да тянуть, пока мешок не повиснет так, чтобы волк не достал!

— А медведь?

Истэчи поморщился:

— Не хорошо говоришь. Хозяин его называй. Он-то — всегда достанет. Особенно если в мешке кто-то громко орёт. Хозяин — ловкий зверь, не смотри, что с виду он неуклюжий. Залезет по ветке и спустится по верёвке.

Я покачал головой: ну и обычаи. Даже врагу такой смерти не пожелаешь.

И тут в небе показались два волчьих всадника. Эх, надо было мне хотя бы примерно посчитать, сколько времени проходит от шума крыльев до появления крылатых волков.

— Точно наши, — сказал мой глазастый приятель. — Онэгэн и Кичи прилетели! Братья твои! Хорошо! Радуйся, Гэсар! Подарки тебе привезли! Бурку помогут тащить!

Я непонимающе помотал головой: откуда у меня братья с такими странными именами?

Но уже разглядел: Онэгэн и Кичи — это же Ойгон с Темиром!

У братьев, как и у всех здесь, были не только обычные, но и тайные, воинские имена.

А у Ойгона — ещё и имя-перевёртыш. Ойгон означало — посвящённый духам, а Онэгэн — дух, которому приносится жертва. Интересно, почему его так назвали?

Повеселевший Истэчи бодро полез из оврага. Руками замахал, привлекая волков — их зрение было острей, чем у всадников.

Я стал карабкаться за ним, придерживая меч, колотивший меня по спине. Нужно было срочно искать ему ножны, а то я убьюсь об него таким манером!

Братья спешились раньше, чем мы до них добежали. И с изумлением оглядывали лагерь: у погасшего костра стояли два казана с жертвенной бараниной, рядом сидели чучела из травы и палок, одетые в походную одежду воинов.

Заметив пугало в доспехах и шлеме, очень ловко прислонённое к стене аила, Ойгон схватился за меч. Ему показалось, что там стоит кто-то живой!

— Эй! Эй! — закричал Истэчи, подбегая. — Хорошо вам!

Пока я подбирал слова, чтобы объяснить Ойгону с Темиром, что тут случилось, Истэчи болтал, как из пулемёта. Наконец-то у него и без меня нашлись очень внимательные слушатели.

Я подумал-подумал и решил, что так даже лучше. Если промолчу — будет меньше вранья.

Ну, не верил я, что Мерген напал на меня только потому, что его свёл с ума чёрный камень. Однако рассказывать о своих подозрениях не торопился. Нужно было присмотреться к группировкам в отряде барсов: кто чего хочет, чем дышит? И уже тогда перетаскивать братьев на нужную сторону.

Ойгон и Темир выслушали красочные объяснения Истэчи про неудачный обряд и нападение демона, досуха выпившего Мергена. А потом и про чёрный камень, про воинские знаки на моих руках и «новое» имя Гэсар. Покивали сдержанно.

Не знаю — поверили они или нет, что камни — глаза колдуна и сулят опасность, но с приказом Ичина двигаться к волчьему логу — спорить не стали.

Вручили мне перекидной мешок с одеждой и оружием. Стали осматривать лагерь, проверяя, не забыли ли барсы в спешке чего-то важного?

Я спросил у Ойгона, можно ли взять для Бурки жертвенного мяса?

Он кивнул. Бурка ведь был зверем для духов, а значит — это и для него оставили пищу.

— Хорошо, что ты лечишь дикого волка, — похвалил брат. — Не к добру его гибель. Духи гор могли обидеться на весь наш род.

Я удивился, что шаман Ичин придерживался по поводу Бурки другого мнения, но промолчал. Религиозные вопросы — всегда очень сложные. Жалко, что Ойгона не было в лагере, он бы встал на мою сторону.

— Мерген просто спятил, — поддакнул Темир.

«Или так хотел стать вождём и шаманом, что поставил на кон благополучие рода, — подумал я. — Видно очень ему чесалось. Если бы вот такие „вожди“, затевая всякую дрянь, думали головой, а не яйцами, войн в мире стало бы меньше, особенно подлых».

Вытащив из котла хороший кусок баранины, я побежал к самому дальнему аилу, где оставил раненого зверя.

Братья не спеша шли за мной, заглядывая по дороге во все аилы. За ними, облизываясь, тянулись ездовые волки. Кормить их перед полётом никто не собирался.

Бурка не спал. Подстилка, что я сделал ему за аилом, пустовала, но далеко отползти раненый зверь не сумел. Наверное, шум сражения испугал волка, и он хотел спрятаться.

Увидев незнакомых людей и крылатых собратьев, Бурка подобрался, прижал уши и зарычал. Домашние волки шарахнулись, братьям пришлось их ловить.

— Какой ты у меня злобный! — Мне пришлось успокаивать волка, гладить, совать в пасть мясо.

Есть он не хотел, и нос у него был горячий, но я настойчиво разбирал баранину на волокна, запихивал подальше в зубастую пасть. Старался попасть на корень языка, заставлял глотать.

Ойгон поглядел-поглядел на мои старания, потом присел рядом с Буркой на корточки, начал ощупывать рану.

Волк отнёсся к этой болезненной процедуре на удивление терпеливо. Только задышал тяжело.

— Ну, чего там? — спросил я обеспокоенно.

— Рано пока судить, — буркнул Ойгон.

И уже по его сдержанности я понял, что дело плохо. Может, лучше и мне остаться с Буркой в овраге?

Я спросил брата, но тот покачал головой:

— Не дури, Гэсар. Без еды зверь за пару дней не умрёт, а вода в овраге имеется — по весне он становится бурной рекой, да и сейчас есть место, где пробивается родничок. Я не верю, что терий Верден пошлёт в горы всадников на драконах. Но за два дня долетят до нас и волчьи найманы. И тогда станет ясно, ошиблись вы с подозрениями или нет. Где Ичин велел выставить наблюдателей?

— На склоне Теке, — подсказал Истэчи.

— Хорошее место для дозора. А вот тут мы торчим зря. Мы — как на ладони у Тенгри!

Брат с тревогой посмотрел в небо.

Его ездовая волчица заскулила, привлекая внимание хозяина, и Ойгон потрепал её по загривку.

— Луна что-то чует, — сказал он обеспокоенно. — Вот и я — чую. Грузите волка на шкуру. Отнесём в овраг, к ручейку, и уходить будем. Пешими, по тропе. Так будет вернее.

Братья засуетились, собирая немногие вещи, что хотели забрать с собой. Я сунул свой мешок Истэчи и побежал за аил, где устроил лежанку для Бурки. Мне нужна была маралья шкура, чтобы нести раненого зверя.

Ездовой волк Темира сунулся было обнюхать моего волка, но тот ощетинился и рыкнул на него совсем не так, как рычал на людей.

Зверь Темира испуганно отскочил, хотя вдвое превосходил своего дикого собрата в размере и размахе крыльев. Он даже припал на передние лапы и «заулыбался» в подобострастном оскале, всем своим видом показывая, что готов признать превосходство мелкого, но свирепого Бурки.

— Отчего так? — спросил я у Ойгона, вытряхивая шкуру.

— Домашние волки слабее диких, — скупо пояснил брат.

Ездовые волки и в самом деле выглядели рядом с Буркой как-то пришибленно. А ещё их шерсть была гораздо светлее. Словно они поседели до времени.

А вот Бурочка у меня — настоящий красавец-волк. Хоть и молодой совсем, но умный и гордый.

Увидев знакомую шкуру, он кое-как приподнялся на лапах и опять зарычал, а оба волка попятились. Мол, прости, брат — не мы поймали тебя.

Я расстелил шкуру у лап Бурки.

— Ну-ка, перебирайся на неё, раз стоишь! Потащим тебя в овраг.

Волк осторожно заковылял, волоча левую лапу, плюхнулся на шкуру и посмотрел на меня так удивлённо, словно спросил: «А в овраг-то зачем?»

— Есть у меня опасение, что сюда летят воины терия Вердена. Может на волках, а может…

И тут мы услышали резкий противный свист!

— Это драконы! — крикнул Истэчи. — Скорее в овраг! Бежим!

Темир свистнул своего волка и прыжками понёсся к оврагу.

Я ухватил шкуру с одной стороны, Истэчи, навешав себе на шею мешок, — с другой.

— Да брось ты его! — крикнул Темир, оборачиваясь. — Не добежим! Не успеем!

— Не могу, — отрезал я. — Это мой волк! Я его спас!

Старший брат не сказал ничего, но и не побежал, а вцепился в шкуру с Буркой, помогая тащить. И Темир, ругаясь, вернулся. Тоже впрягся в тяжёлую ношу.

Вчетвером мы быстро добрались до оврага.

Спуск был каменистым, крутым.

Но успели. Съехали вниз, задыхаясь от бега, и волка как-то сумели не вывалить.

Овраг был усеян огромными валунами, и за одним из них мы с Истэчи упали на землю, прячась в его тени.

Однако Ойгон с Темиром не залегли, а стали копать землю между камнями. Истэчи спохватился, кинулся помогать, и через минуту перед нами был укреплённый камнями и сосновыми ветками лаз.

Ойгон первый исчез в нём. Выбрался. Вцепился в шкуру. И мы затащили Бурку в тесную пещеру. Потом туда же загнали волков.

Укрытие было щелью между двумя камнями, расширенной методом подкопа и укреплённой ветками и стволиками сосны. Этакая полуземлянка под каменной крышей.

Кроме входа здесь имелся ещё и выход — узкий извилистый лаз между камней. Видно, барсы всерьёз опасались нападения и устроили убежище, в котором можно было и отсидеться, и удрать при необходимости другим путём.

Ойгон велел нам сидеть тихо, а сам пополз на разведку.

Лаз был узковат для крепкого широкоплечего воина, зато я, сняв со спины меч и вручив офигевшему от такого доверия Истэчи, легко протиснулся следом за братом. Мне очень чесалось глянуть, что тут за драконы?

Мы поползли по прорытому под камнями туннелю и выбрались из-под земли с другой стороны лагеря.

Угодили прямо в заросли маральника. Зато теперь, скрытые густым кустарником, могли лежать и наблюдать за тем, что происходит в лагере.

Отдышались. Было так тихо, что я засомневался — а не померещился ли нам шум драконьих крыльев?

Ойгон приподнялся и выглянул сквозь ветки. Потом осторожно отвёл в сторону ветку побольше, чтобы посмотреть вверх. Да так и замер: над воинским лагерем барсов бесшумно парили два огромных чёрных дракона.

Зрелище было величественное и тревожное. Размером звери были как вертолёты — такие же мощные и обтекаемые.

А вот маневренность у них оказалась гораздо выше — драконы, как птицы, закладывали виражи, рулили хвостами, то чуть снижаясь, то снова взмывая вверх.

На одном из драконов сидело несколько всадников в развевающихся одеждах. Наверное, это были плащи — на высоте холодно. На другом драконе, помельче, всадник был только один. И одет он был во всё чёрное.

— Это колдун, — тихо сказал мне Ойгон.

Я молчал, заворожённый невиданной картиной. Одно дело слышать, что есть в этом мире всадники на драконах, и совсем другое — наблюдать в небе этих прекрасных мощных зверей.

И гадать при этом — как же они летают, такие здоровенные? Есть в этом хоть какая-то физика или только магия?

Минуты текли. Драконы не спеша нарезали круги, а их всадники наблюдали за лагерем, вглядываясь в фигурки воинов, словно бы задремавших у костра.

Колдуны терия Вердена не знали, что шум крыльев издалека слышен в лагере барсов, а потому не торопились ни спускаться, ни улетать.

Я похвалил себя за предусмотрительность. Лагерь не выглядел покинутым. Скорее — сонным, где сейчас отдыхали после обильной еды уставшие и раненые.

Ойгон ещё и костёр пошевелил. И лёгкий дымок показывал врагам, что в лагере всё спокойно. Заходите, мол, гости дорогие. Порубим так, что мяса потом хватит на всех.

Драконы всё кружили и кружили. Нам уже казалось, что их послали с разведкой, и они сейчас улетят.

И вдруг один из драконов, тот, где одиноко сидел колдун, острокрылым стрижом ринулся вниз. Мы с Ойгоном не успели даже зажмуриться, как из рук колдуна вылетела здоровенная молния и взорвалась прямо над нашими головами.

Я почти ослеп от жуткой вспышки. Из глаз полились слёзы.

А потом шарахнуло ещё раз, и я, действуя уже на голых инстинктах, схватил завалившегося в кусты Ойгона и потащил назад, по узкому туннелю под землёй, под защиту огромных камней.

Не знаю, откуда у меня силы взялись — Ойгон был тяжеленный, а случившееся оглушило его и дезориентировало.

Брат пытался отбиваться, я тащил, обливаясь слезами и слыша над головой приглушённые раскаты грома: молнии продолжали бить в лагерь!

Истэчи не ошибся, назвав чёрный камень — «глазом колдуна». Мерген выдал нашу стоянку!

Спасла нас только любовь моего приятеля Истэчи к байкам и сплетням, да моя привычка опасаться слежки беспилотников.

Я полз. Земля дрожала, песок сыпался за шиворот.

Такой короткий на пути сюда туннель стал вдруг длинным. А что, если нас сейчас сравняет с землёй?

Я подналёг, изо всех сил протискиваясь вперёд и таща за собой брата. Нащупал камни. Потом различил свет. Не ослеп, как же хорошо!

Ещё рывок — и я втянул Ойгона в убежище между камней, а туннель обвалился, засыпав его ноги.

Но голова и плечи названого брата были уже в убежище. И горячий мокрый язык Бурки приветствовал меня, слизывая солёные слёзы.

Глава 20. Лазутчик

Пока я гладил взволнованно поскуливающего Бурку и хватал губами воздух, Темир с Истэчи в четыре руки откопали Ойгона и втащили его в убежище.

Брат уже немного пришёл в себя. Он бешено вращал глазами, ругаясь на чём свет стоит.

Вернее, это он думал, что ругается. Для меня его проклятья больше походили на жалобы.

— Как же так?! — возмущался Ойгон. — Да как такое могло случиться, чтобы брату пришлось тащить на себе воина, как маленького ребёнка?! Небо сейчас заплачет от стыда, а земля затрясётся! Но что это было со мной? Почему память пуста, как бурдюк пьяницы? Это всё Эрлик со своими кознями!..

Слова про небо и Эрлика звучали особенно беспомощно. Ну, кто ж так ругается? Научить его, что ли?

— Колдун врезал по лагерю здоровенной молнией, — сказал я Ойгону успокаивающе. — А у тебя от удара наступило что-то вроде контузии. Знаешь, как это бывает?

Ойгон только замычал в ответ на незнакомое слово. Хотел головой мотнуть — и подавил крик боли.

А ведь он дрался уже с колдунами. Означает ли это, что в воздухе магические молнии ведут себя иначе? Или нам попался какой-то особенно мощный колдун?

Или всё ещё хуже, и барсы вообще не имеют опыта сражений с колдунами терия Вердена? Что если над долиной Эрлу они впервые попали под огненный град? Ойгон выжил, но это маловато для новой битвы.

— Ничего, — подбодрил я его. — Раз ты отделался провалами в памяти и даже не тошнит — значит, совсем ерунда.

Брат непонимающе уставился на меня.

— Но как ты меня тащил, Ка-кха-кха?.. — спросил он. — Я же воин. Я сражался с драконами, но такой жути не видел! Какой сильный колдун! А ты же ещё… Ты же ещё совсем не…

Он прокашлялся. Видимо, память ему отбило не капитально.

Назвать меня Каем в воинском лагере Ойгону Заратустра не позволял. И теперь он лихорадочно соображал: если я — Кай, то воином быть никак не могу. А если не Кай — то кто?

— Гэсар… — выдавил он наконец.

— Точно, — кивнул я. — Твой брат вырос, Онэгэн. Я — такой же воин, как ты, и могу показать тебе знаки на руках. Просто я лежал в кустах чуть дальше от колдовского удара. Мне повезло. Вот я и вынес тебя из-под огня. Разве не так надо?

Ойгон замолчал и задумался. Он был умнее Темира. Тот слопал рассказ Истэчи про то, что я теперь воин, и даже не почесался.

А вот старший брат поверил не до конца и решил расспросить позже. Но тут уже оставалось только принять как данность.

Истэчи, прислушавшись к звукам снаружи, заявил безапелляционно:

— Тихо совсем. Улетел ваш колдун.

— Не улетит он так просто, — вырвалось у меня. — Драконов над лагерем два. Они минут десять круги нарезали, словно искали тут что-то.

— Не нашли? — спросил Темир.

— Да если б знать!

Я задумался.

А и в самом деле — что же произошло? Чего они не садились, если кого-то или что-то искали? Поверили, что в лагере барсы, и решили зажарить свидетелей?

Значит, искали не человека. Но тогда — что?

И почему улетели, а не посадили своих драконов на пепелище и не роются в нём?

Я озвучил свои мысли, и барсы задумались. Ответ неожиданно нашёл самый младший.

— Воины терия Вердена не рискнут посадить драконов в лагере, — уверенно сказал Истэчи. — Плохо будет. Драконы — слишком большие и неуклюжие звери, а горы на спуске — острые и опасные. И козырёк закрывает обзор. Колдун ни разу здесь не летал. Он не понимает, как не переломать дракону крылья.

— То есть, вайгальцы сожгли лагерь и полетели искать место, где можно без риска посадить своих зверей? — осенило меня. — И вернутся пешими, чтобы обыскать здесь всё?

Ойгон потёр болящую голову и ничего не сказал. Но Истэчи и Темир согласно переглянулись и закивали.

— А что они могут искать в нашем лагере? — спросил я.

— То, что не горит, — предположил Темир. — Оружие или амулеты.

— А может, они ищут тот чёрный камень, что был на шее у Мергена? — осенило Истэчи. — Он не сгорел в костре, и колдун всё ещё видит своим чёрным глазом! Он злится на нас за огонь у себя в глазу — потому и хотел убить всех барсов!

— А куда делся колдуний «глаз»? — За камнем я не следил, не до того было.

— Ичин велел сгрести его вместе с золой и швырнуть со скалы в пропасть! — обрадовал меня Истэчи. — Это недалеко, если идти по охотничьей тропе на восход солнца. Помнишь, мы видели там архара?

— Помню, — кивнул я. — Значит, камень вайгальцы не найдут.

— Найдут! — не согласился Истэчи. — Колдун видит, где лежит его «глаз»! Он полезет за ним и в пропасть! Это, наверное, о-очень дорогой амулет! Надо было размолоть его в муку и по ветру рассеять! Вот как было бы хорошо!

— Ну и где ж ты раньше был, такой умный? — вздохнул я. — А летать колдуны умеют? Сумеет он спуститься за камнем?

— Кто ж его знает, — пожал плечами Темир. — Но по верёвке и я спущусь.

— Надо уходить! — выдохнул Ойгон, болезненно морщась. Взгляд его, однако, стал уже более осмысленным, видно брата отпустило немного. — Колдун будет бродить вокруг лагеря, искать здесь свой чёрный глаз. И нас почует. Идём в волчий лог!

— Подожди, — не согласился я. — Сначала надо послать кого-то в разведку. Вдруг драконы всё ещё в небе?

— Я пойду! — вскинулся Темир.

Но Истэчи вдруг заспорил с ним, косясь на меня:

— Нет, я пойду! Мне идти хорошо! Лучше!

— Да с чего бы вдруг! — рассердился Темир. — Какой ты воин? Название одно!

— Воин я плохой, — легко согласился мой приятель. — А вот охотник — хороший. Там ведь убивать никого не надо. Надо, чтобы и ветер тебя не почуял, и небо моргнуло. Кто из вас так сумеет?

— Пусть идёт Истэчи, — решил я, вызвав удивлённый взгляд Темира.

Решать должен был Ойгон, но он смолчал, растирая виски. И Истэчи, пользуясь моментом, щучкой выскользнул наружу через дыру, которая вела в овраг.

А потом стало темно — это он заложил вход в наше убежище камнем и присыпал землёй.

Сидеть в темноте и ждать, поймают Истэчи или нет, оказалось страшнее, чем смотреть на колдуна с молниями.

Я молча ругал себя: ведь Истэчи и в самом деле не воин. В лагерь барсов его взяли совсем недавно, а уж как он на мечах дрался — лучше и не рассказывать, чтобы не позорить.

Наверное, поэтому парнишка и прибился ко мне — к новичку неопределённого ранга, да ещё и с провалами в памяти.

А потом я вдруг оказался воином, способным навалять демону, и приятеля стало заносить на поворотах.

Выпросился в разведку… А что, если сгинет?

— Может, я тоже пойду. Гляну — как там чего? — высказал мои опасения Темир.

— Подождём, — отозвался Ойгон. — Мало ещё прошло.

Я посмотрел на запястье левой руки, где обычно носил часы. Мало — это сколько? Как они вообще определяют здесь время?

Стал мысленно считать секунды. Нудно — но хотя бы понятно.

Чтобы выбраться из оврага и посмотреть, что происходит в лагере, мне бы хватило минут пятнадцать. Вот их я и собирался отмерить.

Я успел отсчитать двенадцать минут, когда Темир сердито спросил:

— Да там надо-то вылезти из оврага и оглядеться! Куда он запропастился?

— Значит, увидел что-то важное, — пояснил я. — Может быть, колдун уже в лагере. И нужно понять, пойдёт ли он по охотничьей тропе к скалам или начнёт бродить вокруг.

— А если Истэчи не вернётся? — спросил Темир, протискиваясь мимо меня к выходу. — А если его убил колдун и идёт сюда?

— А ну, сядь на место! — прошипел Ойгон и сморщился от боли.

— Волки спокойны, — пояснил я, жалея, что не могу сейчас просто выписать брату успокаивающий подзатыльник. Очень хорошо помогает в таких ситуациях, да уж больно я маловат. — Они первые услышат чужаков. И почуют.

— А если… — заспорил Темир.

— А если бы Истэчи увидел что-то опасное — вернулся бы сразу!

— Да откуда ты знаешь?

— Духи сказали, — буркнул я.

Ну не объяснять же ему про военный опыт в другой жизни? Раз Истэчи решил разведать, что там и как, значит, в небе драконов нет.

Мне было страшно, конечно, за Истэчи, рядом со мной поверившего в свою неуязвимость. Но не дурак же он, чтобы на рожон лезть? И в плане разведки охотнику доверять можно.

А вот что делать, когда он вернётся?

Допустим, приятель прав, и драконьи всадники спускаются сейчас в наш лагерь пешими.

Выпускать их отсюда нельзя. Такой сильный колдун должен побыстрее обрадовать своим визитом подземного бога Эрлика.

Вот только скалистый обрыв, который барсы называют «пропастью» — место открытое, и драться там не с руки. Надо бы в лесу.

Меч Камая при мне. Раз он сумел меня защитить от демона, не поздоровится и колдуну. Тем более что драконов-то рядом не будет.

Я ведь не разобрался ещё, как валить эту махину. А колдун — человек. И это означает, что мощность и скорострельность у него ограничена запасом простых человеческих сил.

Вон сколько молний он уже раскидал. Вряд ли сил у него хватит теперь на нашу компанию. И всё-таки…

Нет. Биться глаза в глаза — это на крайний случай. Гораздо эффективнее подловить колдуна в лесу, напасть со спины и связать. И допросить.

Интересно, сколько воинов с ним прилетело? Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить количество всадников, сидевших на втором драконе: трое, четверо, пятеро?

Как ни крути — не так уж и много. И если колдун опасен своими потусторонними штучками, то воины — они и в Африке воины.

— Ты помнишь, сколько воинов летело на втором драконе? — спросил я Ойгона.

— До пяти воинов может нести чёрный дракон, — подумав, сказал брат. — Но я не помню, скольких видел. В памяти — темно совсем.

— Значит, будем считать, что пять, — подытожил я. — Плюс колдун. — И начал раскладывать: — Колдуна я беру на себя. Убил демона, справлюсь и с человеческим выродком. А вот с пятерыми сразу мы в открытой схватке не встанем. Мы нападём на них на охотничьей тропе. Когда за камнем пойдут. Как думаете — луки у них есть?

— Есть, конечно! — горячо воскликнул Темир.

— Подожди, — перебил его брат. — В оттоне, конечно, лучники есть. Но зачем их брать в горы? Драконы унесут от любого врага. Колдуну нужны те, кто обережёт его на земле и поможет в поисках. Значит, с ним мечники и копейщики. Четверо. И погонщик дракона. Он не будет сражаться.

— А что за погонщик дракона?

— Так называют всадника, что ведёт дракона на битву с крылатыми волками и другими драконами. Если погонщик погибнет — дракон не станет драться. Эти звери ленивы и боятся волков.

— А «погонщик» сражаться мечом не умеет, что ли?

— Управлять драконом непросто. Некогда ему там мечом махать. Потому позади него и сидят воины с луками, копьями и мечами.

— Значит, одного-двух лучников они могли с собой взять?

— Выходит, могли, — нехотя согласился Ойгон.

Я кивнул сам себе. У Темира тоже есть лук, но готов ли он стрелять из засады? Сражаться без лишнего рыцарства? Есть ли оно у барсов?

И как спросить — непонятно.

— Когда Истэчи вернётся… — начал я, тщательно подбирая слова.

— Не вернётся, наверно, уже! — прошептал Темир.

И тут Бурка — сидели мы в убежище довольно тесно — ткнулся мне сухим носом в ладонь.

— Вернулся, — сказал я.

Снаружи зашуршало, и два других волка тоже заволновались.

Темир вытащил меч, но я-то знал, что это Истэчи. Бурка меня просто предупредил, а не зарычал, как на чужака.

Вместе со светом к нам и в самом деле ввалился мой приятель: лицо его блестело от пота, и дышал он как марафонщик.

— Как там? — быстро спросил Темир.

— Хорошо! — расцвёл Истэчи. — Они посадили драконов на плато Кур-Теке и спускаются в лагерь пешком!

— Откуда ты знаешь? — поразился Ойгон.

— А я выглянул — нет драконов, — рассмеялся Истэчи. — Ну и я бегом к первому сигнальному месту. Наши дозорные сидят на вершине Теке, им-то всё видно. Я сигнал подал — и они мне ответили. А потом я бегом назад.

— Вот олень! — поразился Темир. — Это же у ручья!

— Да я так набоялся в темноте с вами сидеть, что быстро-быстро бежал! — подколол его Истэчи.

— Харэ болтать! — я отодвинул приятеля и выбрался из укрытия. — Покажи-ка, по какой тропе они к нам идут?

Я полез из оврага, чтобы оглядеться как следует.

Кусты вокруг лагеря барсов выгорели вместе с аилами, и обзор был отличный. Хоть и невесело было смотреть на то, что стало с нашей маленькой уютной базой между скалами.

Зато крылатые твари покинули небо, и можно было не бояться, что драконы свалятся на нас сверху. От плато Кур-Теке — ходу часа два, да и то, если знаешь тропу. А враги будут идти медленно, опасаясь засады.

— Сверху колдун мог увидеть только звериные тропы, ведущие к ущелью. — Истэчи вылез следом за мной из оврага и начал рисовать мне схему палочкой на земле. — А от ущелья они будут подниматься вот здесь, мимо курумника. Там иначе и не пройдёшь. И выйдут на охотничью тропу.

— Тропа безопасна? — спросил я, вспоминая свой путь к лагерю.

— Куда там! — развеселился Истэчи. — Это тебя духи провели через горы. А на тропе — зверовые ямы, петли да самострелы! Чуть ступи не так, как я тебя научил, сразу получишь стрелу в пузо!

— Но с ними колдун! — воскликнул Темир.

Он тоже выбрался наверх и косился в сторону пепелища. И даже глазами моргал, вроде бы как от дыма. Тут был его дом, пусть и временный.

— Так и мы сложа руки сидеть не будем!

Я кивнул.

— Сколько воинов прилетело? — спросил я у Истэчи.

— Один остался на Кур-Теке, охранять зверей. Четверо идут сюда. И колдун с ними. — Истэчи показал мне четыре пальца на одной руке и один на второй.

Надо бы научить его считать все пальцы подряд.

— Луки у них есть?

Приятель развёл руками — этого он не спросил у дозорных.

— Ладно. Будем играть с тем, что имеем, — кивнул я. — Насколько опасен колдун? Как с ним справиться?

Барсы переглянулись.

— Надо башку отрубить, — просто ответил Истэчи.

— Вы что задумали? — Из оврага кое-как вылез Ойгон.

Далось ему это непросто — он тяжело дышал и покачивался.

— Убить колдуна! — пояснил я и пристально посмотрел на старшего брата — как он относится к тому, что я тут командую?

Ойгон хотел, чтобы мы ушли в волчий лог. И если бы не контузия, брат, может, и возразил бы чего. Но тут вздохнул, покачал головой и молча полез назад в овраг.

Я понимал: Ойгону больно было признать, что командовать нами ему сейчас не по силам. Потому он просто ушёл в убежище, показывая, что останется здесь и будет ждать исхода боя.

И это покажет, кто прав.

Да, мы могли бы бежать к своим. Оставили бы Бурку в овраге и дотащили как-нибудь контуженного Ойгона.

Но тогда колдун найдёт свой «глаз», и в этом мире появится ещё одно чудовище. Да и отступать при таком количестве козырей — не мой метод.

Мы знали местность. У меня был меч, способный убивать всякую нечисть, если колдун напустит её на нас. И даже пара крылатых волков имелась.

На тропе есть места, где сосны почти не растут, и можно напасть сверху. Тут главное, продумать всё как следует. Потому что воинов у колдуна четверо, а у меня — Темир да Истэчи.

— Задача такая! — сказал я. — Нельзя дать колдуну найти камень и улететь. Забрав камень, он опять сделает из человека демона. Мы не позволим ему впустить в мир новое зло!

— Мы найдём камень раньше колдуна? — спросил Темир.

— Нет, — сказал я уверенно. — Камень искать будем потом. Сначала убьём его хозяина.

И вдруг, словно споря со мной, над нами пронёсся ледяной вихрь. Он взметнул пепел от сожжённых аилов и высоко в небе раздался злобный сердитый крик.

— Демон, — прошептал Истэчи. — Он уже вылез из камня и сейчас нападёт на нас!