Кавказский рубеж 12+1

Глава 1

Голос командующего в трубке затих. На заднем фоне слышались какие-то разговоры, но разобрать, о чём сейчас совещаются в Моздоке, было невозможно. Сам же Бакланов тяжело дышал, как будто только что пробежал стометровку и восстанавливал дыхание.

— Жди, Клюковкин. Я перезвоню, — сказал Никанор Прокофьевич и повесил трубку.

Положил свою трубку и я, медленно отходя от стола руководителя полётами. Мысли в голове смешались окончательно. Объём событий, который уже произошёл этой ночью, был слишком большой.

Но пропажа Ми-8 с группой инженеров на борту совсем из ряда вон выходящее событие.

— Николаич, дай мне связь со стоянкой, — сказал я, и руководитель полётами передал мне трубку от телефонного аппарата ТА-57.

Крутанув рычаг, он вызвал мне старшего инженера, дежурившего сегодня.

— Да, Николаич. Занят немного, — гаркнул в трубку Николай Ефремович.

Его грубый голос я всегда узнаю.

— Чем? — спокойно поинтересовался я.

— Кхм, извини командир. Разбираемся с «изделиями». Короче, там не всё так просто было… — начал объяснять мой заместитель по ИАС, но я его перебил.

— Вертолёты готовы? Нужен один Ми-8, — произнёс я.

— Эм… да и два Ми-28 готовы. Без блоков правда, но пушки заряжены.

— А Ми-24?

— Одна пара с БК стоит. А что случилось?

— Готовь Ми-8 и один Ми-24. Возможно, полечу.

Надо было быстрее подготовить вертолёты к вылету. Пока будут думать в Моздоке что делать, искать уже в районе Урус-Мартана будет некого. В лучшем случае группа где-то укрылась или их взяли в плен боевики из тех районов.

Страшно представить, что с ними будет. Особенно с Верой.

Ефремович промолчал, но трубку не вешал.

— Саныч, куда ты собрался на ночь глядя? Да ещё и в таком усечённом составе, — спросил инженер.

— Готовь, Ефремыч.

— Ладно, — ответил он и повесил трубку.

В это время на экранах выносных индикаторов системы посадки начал вращаться луч развёртки антенны. В зелёном свете руководитель полётами пытался рассмотреть приближающуюся метку вертолёта.

— Таволга, 715-му, доброй ночи, рубеж 20 от вашей точки, 300 метров следую, — прозвучал в динамике голос командира экипажа Ми-8, вылетевшего из Махачкалы.

— 715-му, подход разрешил. Давление 765.0. Ветер у земли штиль.

— Понял. К четвёртому развороту рассчитываю.

В это же время я подошёл к дивану и взял свой жилет со снаряжением. Пока я его медленно одевал Вячеслав Николаевич смотрел на меня и совсем не моргал.

— Командир…

— Вертушка в районе Урус-Мартана пропала. На борту бригада из КБ Яковлева. Уже 20 минут как закончилась «горючка», — сказал я, проверяя, как закреплён пистолет.

Руководитель зоны посадки переглянулся с РП и достал сигарету из пачки. Я застегнул молнию, и в этот момент дверь в зал управления открылась. На пороге появился радостный Кеша с железной тарелкой, полной бутербродов.

— Сан Саныч, могу угости… етиху мать, — сказал Иннокентий и чуть не подавился куском колбасы.

— Приятного аппетита. Николаич, запроси мне Расписку, — показал я на телефон и присел на диван, чтобы затянуть шнурки на ботинках.

Автомат положил рядом с собой и посмотрел на Кешу. Пока руководитель полётами громко кричал в трубку очередной позывной узла связи, мой постоянный штурман поставил тарелку на стол и подсел рядом.

Я ему быстро обрисовал ситуацию, и тут же от Кеши последовала реакция. Он быстро выбежал из зала управления.

— Интересно отреагировал, — прицокнул языком старший лейтенант, который сидел на месте руководителя зоны посадки.

— Он всегда такой. За обмундированием побежал, — ответил я.

— Серьёзно?! Командир, так разве было указание лете… — удивился старший лейтенант, но я бросил на него суровый взгляд.

Паренёк сразу опустил голову и повернулся к индикатору.

— Таволга, 715-й, точку наблюдаю. Заход. Уточните место посадки? — запросил экипаж.

— Пятый квадрат. Повнимательнее, техники много на стоянках, — подсказал руководитель полётами, отщёлкнув «ключ» выхода в эфир на своём столе.

— Вас понял.

В этот момент Николаевич протянул мне трубку, и я встал с дивана, чтобы её взять. РП шепнул, что с Моздока сами на нас выходят.

— Клюковкин, — взял я трубку.

— Так, Сан Саныч, мы недоговорили, — прошипел Бакланов.

— Согласен. Экипаж ПСО к вылету готов. Записываю координаты района поиска…

Но командующий авиацией меня тут же тормознул.

— Так-так, стоять! Никакого вылета. Ты хоть знаешь, где они сейчас? Правильно, а я знаю. В районе Урус-Мартана несколько договорных населённых пунктов. Боевиков там нет. Да и сам Урус-Мартан нейтральный и… короче нельзя туда соваться и атаковать.

— Какая чушь, — сказал я вслух.

— В смысле?! Клюковкин, я тебя уважаю, но следи-ка ты за языком.

— Слежу, товарищ командующий. Но вы лучше меня понимаете, что если там упал вертолёт, никаких договорных сёл там нет. Они «какой-то там» договор уже нарушили. Ещё раз повторяю, пара Ми-24 готова, Ми-8 тоже готов со спасательной группой. Можем пойти двумя вертолётами Ми-24.

В трубке на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь фоновым гулом штаба.

— Отставить, Клюковкин. Я запрещаю вылет. Новых потерь нам не надо. Ночью ты там всё равно никого уже не найдёшь. Только людей погубим и технику, — тяжело, с хрипотцой ответил генерал.

Сейчас он не кричал и не выражался. Голос Бакланова прозвучал глухо и устало.

— Товарищ командующий, там на борту люди и экипаж…

— Там могли быть люди, Саныч! А экипаж военные. Они знали, на что идут, — отрезал Бакланов и взял паузу.

За большими панорамными окнами в этот момент приземлился Ми-8, сверкая огнями БАНО и освещая перед собой путь фарой. Я взглянул на Николаевича, который слегка сощурился, заметив моё напряжение.

Никанор Прокофьевич на другом конце провода молчал, и только он прокашлялся, как через аппарат громкоговорящей связи вышел на руководителя дежурный синоптик.

— Вячеслав Николаевич, выписано штормовое предупреждение на низкую облачность, туман волнами, видимость 200-300 метров, — услышал я доклад Метео.

— Принял. С какого времени выписано? — запросил руководитель полётами, но «метеошник» промолчал.

Что-то мне вся эта ситуация сейчас напоминает очень серьёзный «договорняк».

— У нас полчаса назад. На территории всей Чечни с 1:30 ночи.

Вот же ситуация! Сначала генерал-полковник Бакланов эмоционально рассказывал о потере связи с вертолётом. А теперь говорит, что люди на борту «могли» быть.

Конечно, никто не хочет иметь серьёзный разговор и отвечать за гибель гражданских инженеров, которых отправили на войну. Всем будет проще, если ситуацию, так сказать «заметут под ковёр».

— Так, Клюковкин, погоды сейчас в районе поиска нет. Там уже два с лишним часа как туман. Вот и метео так прогноз и выписывало. Так что сидите в Кизляре до утра. Если нужно, поднимем ваш вертолёт на ПСО, — спокойно произнёс Бакланов.

Я иронично улыбнулся, поймав следом своё отражение в неработающем экране системы посадки на столе РП. С моей стороны это не выглядело улыбкой, а скорее похоже на злобный оскал. Я прям чувствовал, как у меня вздрагивает уголок верхней губы.

Каждое слово командующего, кажется, било наотмашь. То самое чувство, когда ты слышишь ложь, которой пытаются скрыть правду о гибели людей. Экипаж, инженеры и среди них супруга Серёги Родина. Как ему потом в глаза смотреть будут те, кто сейчас отказываются помочь и спасти её?

— С момента потери связи прошло больше двух часов. При таком раскладе… Ну, что я тебе рассказываю, Саш. Ты не первый день на войне. Сам понимаешь, что в такую погоду лететь экипажу было нельзя, а они полетели, — сказал Бакланов таким тоном, будто он про выдачу формы одежды говорит, а не про упавший Ми-8.

— Вы сами-то верите, в этот бред, товарищ генерал-полковник, — сказал я.

— Не понял, подполковник. А ты на что намекаешь? Что это за вопрос такой, верю я или не верю?

— Ну, судя по всему, это был не вопрос, Никанор Прокофьевич. Я ещё раз прошу разрешить вылет на поиск и эвакуацию. Мы теряем время, разговаривая ни о чём.

— Я не положу ещё три борта и десяток парней, пытаясь найти призраков в ночном лесу. Ждём рассвета. И погоды. Это приказ! — крикнул в трубку Бакланов, и я услышал хлёсткий удар на другом конце.

Похоже, что Никанор Прокофьевич только что бросил трубку на стол. Но связь, однако, не прервалась. За спиной вновь открылась дверь в зал управления.

Послышались аккуратные шаги вошедшего к нам человека, а в телефонную трубку яростно дышал Бакланов.

— Слушай… Сан Саныч, — тихо произнёс командующий.

По его голосу было слышно, что он зажал что-то во рту. Возможно, это была сигарета.

Шаги за спиной были всё ближе. Я даже ощутил запах керосина, которым обычно пахнет форма после вылета на вертолёте. Следом я почувствовал, что кто-то положил мне руку на плечо. Первая мысль, что это вернулся Иннокентий уже в снаряжение и с автоматом.

Я повернулся и показал жестом, чтобы он сел на диван, но это был не Кеша.

Передо мной стоял Серёга Родин в лётном обмундировании и жилете НАЗ, сшитом из авиационного брезента. Только сильно продвинутом и без пистолета в специальном отделении. Карманы для гранат и запасных магазинов тоже были пусты. Зато у него была хорошая радиостанция с маркировкой «Моторолла Сабер». Волосы были взмокшие, а сам он устало улыбался мне, поправляя воротник куртки с нашивкой конструкторского бюро МиГ.

Он смотрел на меня, ещё не зная всей ситуации. В это время вновь вернулся к разговору Бакланов.

— Слушай меня, Александр Александрович. И слушай внимательно. В районе Урус-Мартана нет и не было боевиков. Боестолкновений не было тоже. Испортилась погода и связь с вертолётом пропала. Сплошная облачность была. Надеюсь, ты меня понял? — сказал Никанор Прокофьевич, растягивая слова.

Я смотрел в серо-голубые глаза Сергея и понимал, что сейчас он остаётся один со своей бедой. Командование Объединённой группировки просто заметает следы возможной гибели его жены и ещё десятка человек.

— Да. Я вас понял.

— А уж если понял, то до рассвета никаких вылетов в район Урус-Мартана. Всё!

В трубке раздались короткие гудки, и я медленно опустил её на рычаг аппарата. Выдохнув, я повернулся к Серёге. Он сидел, отклонившись назад, и смотрел на меня.

— Чего хмурый такой? — спросил он.

— Серый, короче, вертолёт пропал. Не исключено, что сбили, — начал говорить я.

— Понял. Ты на вылет?

— Эм… не просто вертолёт. Там на борту была группа Веры. И сама Вера.

Тут дверь в зал управления резко распахнулась. К нам буквально влетел Кеша, поправляя на ходу жилет и свой шлем.

— Автомат взял. Я готов. Куда летим? Ай, это я должен вам сказать… — затараторил Кеша, но тут же прервался, заметив напряжённое лицо Родина.

Серёга на секунду завис. Лицо напряглось, а скулы начали вздрагивать при каждом вздохе.

— Покажи, где пропала отметка, — сказал Сергей и достал из кармана небольшую карту.

Я выдохнул и подошёл к Родину.

— Район Урус-Мартана. Здесь не самые спокойные места. Гехи-Чу, Рошни-Чу и ещё пару мест, где могут быть боевики. Западнее Бамут, а там…

— Всё ясно. Дай мне автомат, магазины, и пусти к телефону.

Родин встал с дивана. Его глаза приобрели несколько иной оттенок. Серёга и резко вырвал у стоявшего рядом Кеши автомат.

— Послушай, остановись, — сказал я, но куда там мне тормозить человека в такой ситуации.

Серёга быстро обчистил карманы Кеши и забрал магазины. Петров даже не успел ничего сказать. Он попробовал остановить Сергея, но тот резко отбил его руку и засунул очередной магазин в свободный карман куртки.

Тут же он повернулся ко мне. Выглядел он пугающе. Кровь отхлынула от его лица, скулы окаменели и стали белыми. Но самое главное взгляд. Столь сфокусированного и жёсткого я никогда ещё не видел ни у одного человека.

Смотреть ему в глаза было тяжело. Он ими действительно прожигал меня насквозь.

Родин потянулся к трубке.

— Это бесполезно. Смысла звонить нет. Не будет…

— Будет, — произнёс Сергей и схватил трубку.

— Да не будет! Официально, экипаж попал в плохую погоду. По тому району выписано штормовое предупреждение. Задним числом, так сказать… Ты понимаешь, это?!

Родин схватил телефон и отшвырнул его в сторону. Его губы настолько сильно сомкнулись, что стали почти белыми.

— Нет, не понимаю. Ты когда-нибудь терял любимого человека? На своих руках держал его в последний момент жизни?! Тот самый момент, когда ты ничего сделать уже не можешь?! Было такое?

Да, похоже в жизни Серёги Родина были вещи пострашнее войны и всех его нештатных ситуаций. Такой ни перед чем не остановится, чтобы спасти свою жену и людей.

Руководитель полётами Вячеслав Николаевич смотрел на меня, не решаясь прервать молчание. Сигарета тлела в его пальцах, осыпая пепел на стол.

И в эту секунду прошёл вызов по телефонному аппарату ТА-57. Тот самый, который связывал нас со стоянкой.

— Да. Понял, — ответил по телефону руководитель полётами и положил трубку. — Пара Ми-24 и один Ми-8 готовы.

Я переглянулся с Родиным и взглянул на Кешу. Заставлять остальных лететь без приказа я не имею права.

— Николаич, мы вниз. Пойдём сами.

— Саныч, ты это… не дури. Вы как полетите-то? — осторожно произнёс руководитель полётами.

— Мы пока никуда и не летим. Так, гонку двигателя сделаем. А вы, спать ложитесь и отдыхайте, — произнёс я и повёл за собой Родина и Кешу.

Мы вышли из здания КДП. Ветер усилился, неся с гор сырость. Кое в чём метео не ошиблось — погода портилась.

Мы быстро направились к стоянкам своей группы. Таким составом мы могли полететь только на одном Ми-24. К одному из них мы и шли.

По пути мне встретился Иванчук и командир прилетевшего вертолёта МСБ, который всё ещё был в обмундировании.

— Саныч, мне сказали вертолёты готовят, — произнёс Иванчук, идя со мной рядом.

Он поздоровался с Родиным, но пока смотрел на нас непонимающим взглядом.

— Я на задачу. Вертолёт пропал с группой инженеров КБ Яковлева. А вы остаётесь.

— На задачу? Одним вертолётом? А бортач? — удивился Иванчук.

— Сергей Сергеевич, в чём дело? — спросил у Родина командир Ми-8 «смежников».

Серый аккуратно объяснил всё. Далее он сказал летчику идти к вертолёту и ждать его здесь в Кизляре. Я же продолжил разговор со своим подчинённым.

— Иди отдыхать. Мы летим на эвакуацию. Возьмём один Ми-24. Приказа нам никто не давал. Ну а дальше по стандартной схеме, Иванчук. Вон, отдай автомат с магазинами Петрову…

— Стой! — пытался тормознуть меня капитан Иванчук, но я не останавливался. — Саныч, ты один не полетишь. Ночь!

— Первый раз что ли. Отдай снаряжение и ложись спать. К тебе у меня претензий нет, — пожал я руку Иванчуку и ушёл к вертолёту.

Через пару минут мы с Кешей забрались в Ми-24, а Серёга занял место в грузовой кабине. Надев шлем, я подключил «фишку» радиосвязи и вызвал Иннокентия.

— Маршрут проложил? — спросил я, запуская вспомогательную силовую установку.

— Да. Выйдем южнее, а потом крутанёмся рядом с Урус-Мартаном. Там я помню были точки, откуда стреляли по нашим.

— Хорошо. Серый, ты как? — спросил я.

Родин сидел в грузовой кабине с надетой гарнитурой и мог меня слышать.

— Нормально. У тебя тут и пулемёт есть?

— Да. Вдруг понадобится.

— К сожалению, сомнений в этом… к нам ещё кто-то идёт, — сказал Сергей.

В этот момент в зеркале заднего вида я увидел, как дверь грузовой кабины открылась и внутрь запрыгнул ещё один человек. Только уже в гражданской одежде.

— Это кто? — спросил я.

После небольшой паузы справа от меня прозвучал крик знакомого мне человека, который потянулся ко мне через проход за спиной.

— Как говорил мой дед, своих не бросаем. Привет, Саня, — услышал я Лёху Карелина.

Тот самый корреспондент из Сирии. Не виделись с ним бог знает сколько.

— Здорово. Ты-то откуда здесь?!

— По работе с Серёгой прилетел. А экипаж Ми-8 мне всё сказал. Так, что давай, Сань. Кое-куда мы уже с тобой летали, — крикнул он.

Я кивнул и положил руку на рычаг шаг-газ, готовясь к взлёту. Несущий винт Ми-24 раскрутился. Оба двигателя были запущены, а техники вытащили предохранительные чеки вооружения.

— Взлетаем, — произнёс я и потянул рычаг шаг-газ вверх.

И тут же слева от меня замерцали огни ещё одного вертолёта.

— 301-й, я 317-й, запустился. К взлёту готов.

Следом ещё и справа начали мигать огни вертолёта. Это был Ми-8, на котором прилетел Родин.

— 301-й, 715-й, готовы с вами по заданию.

Невольно, но я улыбнулся от такого отношения моих подчинённых и «смежников» из МСБ.

— Внимание! Паашли!

Глава 2

Ночной вылет на войне — это всегда одно сплошное напряжение. А когда от тебя ещё зависят жизни других людей, на нервы давит ещё сильнее. Только пройдя в стороне от крупного Гудермеса, я поймал себя на мысли, что слишком сильно правой рукой сжимаю ручку управления.

Большим пальцем я привычно нажимал на кнопку триммера, снимая нагрузку с ручки управления. Сам же Ми-24 мелко и зудяще вибрировал. Особенно когда приходилось набирать высоту и проходить выше сопок и возвышенностей.

— Командир, 10 минут до Урус-Мартана, — сказал Кеша по внутренней связи.

— Понял, — ответил я, поправляя «трубу» прицела ночного видения НСП-3 на шее, который нам «подогнали» для работы ребята из подразделения Сопина.

Темнота за бортом была практически непроглядная. Хорошо выручала только луна, которая освещала всё предгорье и вход в Аргунское ущелье.

А ведь командующий авиацией группировки генерал Бакланов говорил, что погода плохая в районе падения вертолёта. Ну он много чего говорил.

Я взял НСП-3 и прислонил к левому глазу. Сразу за остеклением кабины мир стал зелёным и мутным. Поле зрения резко сузилось, словно я смотрел через водопроводную трубу, а не прицел.

— 317-й, не отставай от 715-го. Держи его в центре, — коротко сказал я в эфир Иванчуку.

— Принял. Справа в строю, — отозвался ведомый.

Я взглянул влево, замечая, как мы быстро приближались к одной из возвышенностей. Чуть довернув ручку вправо, я на полградуса поднял рычаг шаг-газа. Ми-24 послушно скользнул в сторону от верхушек деревьев, растущих на склоне.

В свете луны можно было заметить, что кое-где лежал снег на склонах. Река внизу извивалась тёмной лентой, вдоль которой тоже надо было лететь осторожнее.

Ведь уже не раз попадались нам провода, протянутые с берега на берег. В НСП-3 такое не видно вообще.

Я бросил короткий взгляд на приборную доску. Скорость двести километров в час, но быстрее лететь было нельзя. Между мной и ведомым продолжал следовать Ми-8 «смежников» из аналога советского КГБ нового ведомства МСБ.

— Подходим, командир. Пока ничего не вижу, — сказал Кеша, и я тоже стал высматривать пропавший Ми-8.

«Восьмёрке» смежников я дал команду отстать от нас и встать в вираж на большой высоте.

Я снова всмотрелся в зелёный тоннель прицела НСП-3. С подобным прибором ночного видения нельзя было просто скосить глаза, как это было возможно в очках ночного видения. Приходилось крутить всей головой, осматривая земную поверхность.

Родин на своей крутой радиостанции выставил аварийную частоту 121.5 и просушивал возможные запросы от лётчиков Ми-8, пропавшего вместе с его Верой. Но Серёга не хуже меня знал, что экипаж вертолёта, если они ещё живы, будет до последнего тянуть с выходом в эфир.

Боевики не дураки и будут стараться их запеленговать. Да и нас тоже.

Я повёл головой вправо, высматривая расщелины. Летать над Урус-Мартаном было нельзя. Если там сейчас концентрация боевиков, то засада нам обеспечена. Как и в районе падения вертолёта.

— Саня, засада может быть в районе падения вертолёта. Если будешь нас там высаживать, могут накрыть с разных сторон, — услышал я голос Родина в наушниках.

Он был в грузовой кабине с подключённой гарнитурой и мог с нами разговаривать. О такой тактике боевиков я знал. Так было и в Афганистане, и в Сирии, и везде. Дожидаются прилёта поисково-спасательной группы и во время захода на посадку расстреливают перекрёстным огнём из крупного калибра.

— Знаю. Я думаю, что экипажа и пассажиров уже нет около вертолёта. Ушли в горы, - ответил я по внутренней связи.

— Вот Лёха Карелин также говорит. Предлагает высадиться на склонах, когда найдём место падения, — предложил Сергей.

— Согласен, — ответил я, отворачивая вертолёт в сторону «треугольника» населённых пунктов в предгорье.

К юго-западу от Урус-Мартана располагались три села — Рошни-Чу, Гехи-Чу и Шалажи.

— Командир, мерзкое место, — произнёс Кеша.

Горы в этом районе ещё не достигают заоблачных высот, но рельеф изрезан глубокими извилистыми балками и заросшими лесом.

— 317-й, продолжаю в вираже стоять? — запросил Иванчук, который был сейчас на 300 метров выше меня.

— Да. Пока ищем, — ответил я, снижаясь к земле.

Я перевёл взгляд на склоны. Где-то можно ещё было высмотреть небольшой прогал в «зелёнке», куда мог бы приземлиться вертолёт. Но там было пусто.

— Командир, справа под тридцать. Вроде на балку хвостовую похоже, — хрипло доложил Кеша из передней кабины.

Я чуть потянул ручку управления на себя, гася скорость и задирая нос «шмеля». Одновременно поднял рычаг шаг-газ вверх, чтобы не просесть. В свете фары были только деревья, каменные валуны и снег.

— Ничего не вижу, командир, - сказал Иннокентий.

— Понял, - ответил я.

— Саныч, давай по ущелью пройдёмся. Километра два-три, — предложил Родин из грузовой кабины.

Я начал всматриваться. В прицеле НСП-3 была только зелёная зернистая картинка. Кажется, что ничего нет.

И тут я заметил неестественный силуэт. Явно не природный ландшафт или рельеф. Слишком правильная прямая для гор, которая к тому же перечёркивала белый заснеженный склон.

— Вижу лопасть, — сказал я в эфир, стараясь не потерять увиденный объект.

Отклонив ручку управления, я развернул вертолёт, и мы облетели это место по кругу. В зарослях стоял и сам Ми-8. Даже в свете фары, какие у вертолёта повреждения рассмотреть было невозможно.

— Высаживай нас на склоне. Дальше пешком, — произнёс Серёга Родин, и я почувствовал твёрдое касание моего плеча.

— Хорошо. Кеша, заходим на посадку.

Я развернулся, включил ненадолго фару и начал заход для высадки.

— 317-й, высаживаю. Повнимательнее, — предупредил я Иванчука.

— Понял. Наблюдаю, — ответил мой ведомый.

Я выровнял вертолёт и стал приближаться к склону, гася скорость. На приборе стрелка уже прошла отметку в 200 км/ч.

— Сто пятьдесят… сто двадцать… сто, — отсчитывал Кеша.

Миллиметровыми движениями я отклонял ручку управления на себя, одновременно опуская рычаг шаг-газ вниз. Ногу держал на педали, чтобы в экстренном случае не дать вертолёту уйти в левое вращение.

— Шасси… выпустил, — произнёс я, выпуская колёса.

Нос «шмеля» задрался. Вертолёт сопротивляясь подобной посадке, задрожал всем корпусом.

— Серёга, готовься. Я только колесом коснусь.

Склон неумолимо приближался. Посадить машину на все три точки невозможно. Зацепим лопастями камни, завалимся набок и съедем вниз.

— Готовы, командир. Пулемёт у тебя возьму, — ответил Родин.

— Пользуйся на здоровье.

— Высота двадцать. Снижаемся, — монотонно начал диктовать Кеша.

В этот момент мощный поток от несущего винта поднял вихрь от заснеженного склона.

— Твою мать! — вырвалось у меня.

Ориентиры для посадки почти исчезли, но коснуться надо. Тяжёлая посадка будет!

— Высота пять… три… метр! — продолжал отсчёт Кеша.

Я продолжал в поте лица парировать отклонения педалями и работать ручкой управления. Ещё секунда и вертолёт практически завис.

Правое основное колесо шасси с глухим стуком ударилось о камень, а сам вертолёт понесло по склону вперёд.

Я тут же задержал ручку управления, не давая переместиться Ми-24, прижимая его к горе, и чуть подтянул рычаг шаг-газ, удерживая левое колесо и носовую стойку в воздухе.

— Пошли! — громко сказал я, но дверь Родин открыл ещё перед самым касанием.

Ледяной ветер со снегом ворвался внутрь, и я ощутил, как задуло в шею. Вертолёт висел над склоном, двигатели гудели на взлётном режиме, поднимая снежную крошку.

Буквально пара секунд и за моей спиной хлопнула дверь грузовой кабины.

— Ушёл, — произнёс я, отходя от склона и убирая шасси.

Я направил вертолёт вниз, набирая поступательную скорость на пикировании.

И в этот момент слева от меня что-то вспыхнуло. В нашу сторону потянулась световая нить, похожая на пунктир.

— Слева сварка! Слева сварка! — чётко услышал я голос Родина в эфире.

Краем глаза я уловил ещё вспышки с того же направления. Как раз со стороны сёл Шалажи.

Сначала одну, потом, чуть ниже по склону вторую. Из непроглядной темноты «зелёнки» в нашу сторону, как в замедленной съёмке, потянулись пунктирные нити трассеров.

Скорость на пикировании росла пугающе быстро. Стрелка указателя перевалила за 200, пошла к 250.

— Вправо пошли, — произнёс я, но фюзеляж задели.

По обшивке как будто сыпанули крупным щебнем. Звук был сухой и трескучий.

Следом и тяжёлый, глухой удар где-то в районе главного редуктора, и Ми-24 содрогнулся. Привычная мелкая вибрация на ручке мгновенно сменилась тряской.

— Командир, теперь справа, — сообщил Иннокентий.

Двигатели буквально взревели, а меня от такого резкого пикирования, как будто оторвало от сиденья. Ещё раз я отвернул от направлявшихся трассеров. Ощущение, что несмотря на ночь, я видел верхушки деревьев под нашим брюхом. Ручку управления отклонил от себя и вправо, а следом и педаль, чтобы выполнить скольжение.

Трассеры, секунду назад летевшие точно в кабину, прошли туда, где мы только что находились. Секунды, и я вывел вертолёт в горизонт над самым руслом реки.

— 317-й, по мне отработали. Видел?

— 301-й, да. Захожу для работы.

— 301-й, 901-му, на связь, — услышал я в эфире.

Причём его так хорошо было слышно, как будто он совсем недалеко от меня. А не где-то на склоне.

— Ответил. По нам работают.

— Понял. Что-то нашли. Идём наверх.

Если Родин нашёл какие-то следы, значит вполне возможно, люди уцелели. Теперь главное — дать ему возможность найти их. Далеко они вряд ли ушли.

— Саныч, говорили же, что сёла договорные, — произнёс по внутренней связи Кеша, когда я вывел вертолёт из боевого разворота.

— Ну всё. Переговоры закончились. Будем только по местам выстрелов атаковать.

Тумблер «Главного» уже включён. Очередь НАРов выставлена.

— 317-й, разворот на боевой, — произнёс Иванчук

Его вертолёт показался в лунном свете. Бортовые огни у него выключены, кроме строевого, чтобы можно было его видеть.

Вертолёт «смежников» продолжал крутить виражи в ожидании команды забирать с земли. Но Родин пока молчал.

— 301-й… на связь, — запросил меня чей-то голос в эфире.

Родина было бы слышно лучше. Так что это кто-то ещё.

И вновь тишина в эфире.

— 301-й! 301-й! — громче повторял в эфир неизвестный.

Снова тишина. Я предложил набрать высоту, чтобы начать заходить на цель. Да и визуально посмотреть, нет ли где пуска сигнальной ракеты.

— 301-й!

— Да отвечаю я! Кто вызывает? — спросил я, набирая высоту 300 метров.

Никаких признаков вокруг. Лунный свет прекрасно освещал степь и предгорья. Хороши были видны дома у подножия гор. А со стороны окраины тянулись пунктиры.

Во тьме я разглядел ещё одну горстку трассеров. Как раз в районе Гехи-Чу, соседнего села Шалажи.

— Вижу вспышки и стрельбу, — сказал я в эфир.

Среди двух сопок в небольшой низине шёл стрелковый бой. Да такой плотный, что нельзя определить кто, в кого и с какого направления стреляет.

Следом пошли вспышки от разрывов, «пунктиры» от пулемётов и трассирующих патронов.

— 317-й, цель вижу.

Нельзя торопиться. Тем более что кто-то прорывался в эфир. Ну не будет такого плотного боя у боевиков между собой!

— Запретил, 317-й. Выход из атаки.

Небольшая пауза, но Иванчук как будто меня не услышал.

— 317-й, на боевом. Приготовиться.

Скорость на приборе подошла к значению 250 км/ч. Достаточно, чтобы сделать «горку» и нормально пустить «люстры».

— Запретил! Запретил! — произнёс я и задрал нос вертолёта.

Разок так уже делал и сейчас постараюсь. Но не выходить же мне перед ведомым, чтобы он не стрельнул и отвернул.

На пульте управления переключился на стрельбу только с левого борта. Остальное уже было выставлено заранее.

— Манёвр! — громко сказал я.

— Саныч, зачем?!

Ручку управления отклонил на себя. Вертолёт резко пошёл в набор. Угол тангажа на приборе 15°. То, что нужно!

Скорость вертолёта начала падать, а к креслу слегка придавило от такого манёвра.

— Пуск! — произнёс я и выпустил вверх несколько реактивных снарядов.

Вот теперь Кеша будет считать.

— Семь! — начал отсчёт до времени свечения Кеша.

Я бросил взгляд на вертолёт ведомого, который сейчас отворачивал с боевого курса. Почему он не слышал моей команды, непонятно. Но зато увидел, как я выпустил осветительные С-8О.

— 12… 13… 14! — продолжил отсчитывать секунды после выпуска ракет Иннокентий.

И тут начались вспышки. Загорелись факелы от осветительных снарядов. Ощущение, что свет в «комнате» кто-то включил.

— Ушёл… вправо! — отвернул вертолёт Иванчук.

— 301-й, куда стрелял?! — начал возмущаться кто-то в эфир.

— Пикирую, — проговорил я по внутренней связи, отклоняя от себя ручку управления.

Вот теперь лучше видно, что три пикапа сейчас стояли на окраине Гехи-чу. А сам бой шёл в стороне. Довернув нос вертолёта, я уже был недалеко от цели.

— Вижу цель! Западная окраина. Три машины, — вышел я на связь.

Стоило ослабить нажим на правую педаль, как вертолёт прекратил стремление «клюнуть носом».

— Очередным. Разворот на боевой, — доложил Иванчук, следовавший вдоль склонов на повторный заход.

Я же вышел на рубеж пуска. Палец уже готов нажать на кнопку РС на ручке управления…

— Пуск! Ухожу влево! — доложил я, выпустив серию НАРов.

Вертолёт вздрогнул. Реактивные снаряды с громким шипением вышли из блоков. Ослепительная оранжевая вспышка двигателей слегка ударила по глазам.

Точки ракет с бешеной скоростью ушли к цели вниз, сходясь в одну линию.

Серия попаданий, и расцветает яркий шар первого разрыва. Следом ещё попадания 80-миллиметровых ракет.

Пока я выходил из атаки, увидел мощный вторичный взрыв и как вверх поднялся огненный столб. В багровом свете во все стороны веером разлетелись обломки.

— 715-й, 301-му, вы на месте? — громко запросил я в эфир командира Ми-8.

Вертолёт для эвакуации продолжал выполнять виражи. Но на запросы не отвечал.

В этот момент я вновь ушёл от очередного пунктира трассеров, а Иванчук дал залп из ГШ-30 по точке, откуда вёлся огонь.

— 715-й, — повторно запросил я.

— Да… нормально… Борт порядок.

Следом ещё одна атака на боевиков. Надо дать Родину как можно больше времени.

— 301-й, Торосу, — услышал я в эфире.

Вот он старый знакомый!

— 301-й, отвечаю Торос.

— Цель — западнее первых разрывов. Скопление боевиков. Направление обозначу сигнальной ракетой.

— Понял. Работаем.

Вновь разворот на боевой курс. Вертолёт проносится рядом со склонами гор, но цель сейчас в низине. Я увидел, как сигнальная ракета, выпущенная Торосом, скачет по равнинной местности прямо в направлении окраины Рошни-Чу.

Цель уже по курсу. Палец лежал на гашетке ручки управления.

— Цель вижу. Атака! — произнёс я и нажал гашетку.

Справа от кабины раздался шум двуствольной 30-мм пушки ГШ-30К. Вновь Ми-24 завибрировал. Да так, что мелко затряслись приборы и загудело остекление. Во тьме вспыхнул сноп ослепительного пламени со стороны правой полусферы.

Снаряды слились в сплошную светящуюся струю, похожую на раскалённый хлыст. Несколько секунд и снаряды долетели до цели.

И тут же произошла детонация. Взрывная волна подняла облако пыли, которое тут же подсветилось изнутри багровым пламенем.

Только я отпустил гашетку, как грохот пушки резко оборвался.

— Выход влево, — произнёс я, отворачивая в сторону.

Я взглянул на часы, а Кеша начал считать топливо. Вывод не самый утешительный.

— Саныч, у нас керосина на 35 минут.

— И что предлагаешь?

— Ничего. Работаем дальше.

И в этот момент я увидел, как Иванчук начал терять высоту. Его развернуло в воздухе, но он удержал вертолёт.

— 301-й, двигатель левый в отказе, — объяснил мой ведомый.

Топлива мало, ведомого надо выводить из боя, а Родин всё ещё молчит.

Глава 3

В наушниках шлема продолжал звучать ровный гул двигателей ТВ3-117В. К нему добавлялись ритмичные звуки вращающегося несущего винта. Вибрация от вращения передавалась на ручку управления, пол кабины и отдавалась в позвоночнике.

— Борт 23475, пожар левого двигателя, — услышал я голос «девушки РИты» в наушниках.

Это был бортовой номер Иванчука. Если несколько секунд назад он доложил просто об отказе двигателя, то теперь «печально известная дама» добавила к этому отказу ещё большую беду.

— 317-й, что у тебя? — запросил я.

Пламени в воздухе не было видно. Но сам Ми-24 моего ведомого тяжело выходил из разворота.

— Нормально, потушил, — тяжело ответил Иванчук.

— Понял. Выходи. Курсом на точку, — сказал я.

— Выполняю.

В это время над местом боя продолжали висеть «люстры». Те самые осветительные ракеты С-8О, которых мы уже выпустили с десяток. Над районом боестолкновения висели четыре ослепительно-жёлтых магниевых шара. Они постепенно опускались, заливая всё вокруг пульсирующим светом.

Из-за них тени от хребтов и деревьев как будто были изломаны, а сам свет создавал иллюзию, что горы слегка шевелятся. Дым от сгоревших осветительных шашек висел в воздухе слоями.

— Командир, если через пять минут не улетим, садиться придётся в поле на обратном пути.

— Мог бы и не говорить, — ответил я.

— Знаю. Продолжаем работать, — согласился Кеша, напоминая мне про ограниченный запас топлива.

Я смотрел вниз через блистер кабины. С высоты в 600 метров внизу не было сплошного стрелкового огня. В ущелье вспыхивали короткие белые вспышки разрывов гранат и выстрелов из РПГ. Похоже на вспышки фотоаппаратов в зрительном зале.

— Торос, 301-му. Выхожу на боевой, — доложил я авианаводчику.

Горизонта совсем не было видно, а тёмное небо сливалось с горами. Всё внимание на показания авиагоризонта. Стрелка радиовысотомера скакала из-за сложного рельефа ущелья.

— Понял. Бей в направлении на север. Курс 350° Сейчас… обозначу, — прорывался в эфир Торос.

Я отвернул вертолёт вправо, чтобы занять указанный курс. В этом направлении ещё мы не работали. Между вспышками разрывов тянулись пунктиры трассеров. Сверху казалось, что они летят неестественно медленно. Но где обозначение цели понять трудно. Все пунктиры перемешались.

— Торос, цель не вижу, — сказал я в эфир.

— По… нял. Се… час, — «продирался» авианаводчик сквозь помехи.

В это время с земли к нам устремились «красивые» зелёные нити. Кажется, что летят медленно, но это всё обманчиво.

— Давай вправо, — произнёс я и отклонил ручку управления в сторону от трассеров.

Тут же эти самые «светлячки» пронеслись мимо, совсем близко от левого блистера.

— Во свистит! — воскликнул Кеша, когда новая очередь из крупнокалиберных пулемётов прошла слева.

— Пикируем, — произнёс я, начиная заходить на предполагаемую цель.

Если выйти из атаки, просто так керосин сожгём. А он у нас в данную минуту был просто бесценным.

— Не вижу, Саныч. Вспышки повсюду.

— Сейчас обозначит.

В прицеле АСП-17 горела оранжевая сетка перекрестия. Слишком близко может быть к своим.

— Торос, дай цели, — запросил я, но в ответ тишина.

Стрелка высотомера начинала отсчитывать сотни метров. Шестьсот, пятьсот… Скорость росла, а место боя всё ближе.

— Командир, не вижу цель, — сказал Кеша.

— Жди, — ответил я, держа палец на кнопке РС.

Ручкой управления я удерживал вертолёт в направлении вспышек в ущелье. Капля пота медленно катилась по виску, а дышать совсем перестал…

И в этот момент появилась красная ракета. Как раз в сторону веера из нитей пулемётных пунктиров. Нити пересекались, уходя в небо и направлении горных склонов.

— Командир, вижу. Вправо 10°, — прозвучал в наушниках голос Кеши.

— Наблюдаю, — коротко бросил я, доворачивая на цель.

Вот Торос и обозначил себя, а именно направление, куда пускать НАРы. Высота 400 метров. «Главный» включён.

— Пуск! Выход влево, — произнёс я, нажимая кнопку РС.

Вертолёт вздрогнул. Из блоков сорвались реактивные снаряды.

Светящиеся следы двигателей С-8 ушли вниз в темноту ущелья. Кабину мгновенно залило пульсирующим светом. Огонь из сопел ракет осветил переплёты блистеров, заклёпки на панелях и пыль на стекле. Я потянул ручку управления на себя и одновременно поднял рычаг шаг-газ.

Нос Ми-24 тяжело пошёл вверх, отрываясь от цели. Закабинное пространство потонуло в абсолютной черноте.

— Кеша, результат?

— Хорошо попал. Там всё внизу бахает, — ответил Иннокентий.

Проморгавшись и выводя вертолёт из разворота, я бросил взгляд назад и влево. Там, где только что мигал пулемёт, теперь были вспышки разрывов. Это были белёсые сполохи ударов, крошащие камни и стволы деревьев.

Я перевёл взгляд на приборную доску. Положение на авиагоризонте в норме. Скорость была на отметке 250 км/ч, а вариометр показывал, что мы ползём вверх.

Теперь осталось керосина на один заход.

— Торос, 301-му. У меня «лимонада» мало, — произнёс я в эфир, намекая на малый остаток топлива.

— Понял. Спасибо за работу. Дальше сами, — ответил авианаводчик.

Я вывел вертолёт из разворота и заметил, как на склоне зажёгся яркий белый огонь.

— 715-й, 901-му. Обозначили себя. Наблюдаете? — услышал я голос Родина.

— Блин, да как же его классно слышно, — удивлялся Кеша.

Ми-8 начал заходить на склон, чтобы начать забирать пассажиров. Минуты тянулись очень долго. В ущелье уже прекратилась перестрелка. Теперь весь огонь сосредоточили на мне, но расстояние было слишком большим.

Я выполнил уже три виража над склоном гор, но Ми-8 только начал подходить к месту посадки. С трудом, но экипаж завис на одной стойке.

— Забираем, 301-й. Уже садятся. Две минуты, — сказал командир Ми-8.

Ещё один вираж, и в очередной раз мы ушли от светящегося пунктира «сварки». Снаряды прошли совсем рядом.

— 715-й, время, — произнёс я, но вертолёт так и не взлетел ещё.

— Да… почти… ещё двоих забираем, — громко сказал командир экипажа «восьмёрки».

— Слева! Слева! — прокричал в эфир Кеша, но уже видел, что устремилось в сторону Ми-8 из ущелья.

Это была яркая вспышка, от которой к вертолёту стремительно тянулась светящаяся точка.

— Отстрел! — скомандовал я.

Снаружи по бортам нашего Ми-24, раздалась серия сухих хлопков. Пиропатроны выстреливали из кассет тепловые «ловушки». Небо вокруг кабины осветилось белым светом. За вертолётом вырос огненный веер падающих ловушек.

Но ракета шла не к нам… Пуск по Ми-8, который даже не сорвался ещё с места.

— Вниз, 715-й! Вниз! — крикнул я, но «восьмёрка» медленно пыталась оторваться от склона.

Ракета же шла точно на Ми-8. «Восьмёрка» сейчас под нами на высоте 800, а мы на 200 метров выше. Решение надо было принимать быстро.

Ручку управления отклонил от себя и вправо до упора. «Шмель» начал валиться в глубокое пике, сваливаясь прямо на траекторию полёта ракеты. Надо перекрыть ей обзор.

— Уходим! Вниз! — прорывался в наушниках сквозь треск помех крик командира «восьмёрки».

Они тоже сыплют тепловыми ловушками, но ракета всё равно быстро приближалась. Командир Ми-8 буквально бросает машину вниз, по склону, спасаясь от захвата.

Ракета прошла свой пик. До цели ей остаётся меньше километра. Может Ми-24 уже почти поравнялся с Ми-8, но ракета ещё шла к цели.

— Командир, слева! Слева! — кричал Кеша, когда мы пикировали.

Яркая точка уже совсем близко. Вижу, как Ми-8 уже в ста метрах от меня и выводит вертолёт в горизонтальный полёт. А чернота земной поверхности всё ближе.

И в этот момент взрыв!

Тут же произошёл металлический хлопок, перекрывающий рёв двигателей. Вертолёт вздрогнул, и ощущение такое, будто на полном ходу врезались в невидимую стену.

По фюзеляжу будто бы ведра щебня бросили. Ми-24 просел ещё сильнее по высоте, и по фюзеляжу пошла вибрация.

— Выво… выводим, — проговаривал я, вытягивая ручку управления на себя.

Земля всё ближе, нос уже выровнялся по горизонту. В наушниках раздался звук опасной высоты.

— Вывел, — выдохнул я, когда вертолёт начал летать в горизонте.

Ми-8 был справа от меня и чуть выше. С земли ещё тянулись к нам отдельные очереди крупнокалиберных пулемётов, но достать уже не могли. Слишком далеко мы уже ушли из района боестолкновения.

Наш с Кешей вертолёт ещё вздрагивал, но был управляем.

— 715-й, все на борту? — запросил я у командира экипажа Ми-8.

С ответом он не торопился. Такое ощущение, что начинает считать или подбирать слова.

— 715-й, 301-му. На борту все? — повторил я запрос.

— 301-й… — прозвучало в эфире, но дальше фраза не была закончена.

Мы уже прошли траверз Чири-Юрт, только когда командир Ми-8 вышел в эфир.

— 301-й, 715-й на связи, — ответил он.

— На борту все? — запросил я в очередной раз.

— Подтвердил. 5 человек «триста», один тяжёлый, — выдохнул командир экипажа «восьмёрки».

Я замолчал, смахивая со лба пот. Кеша ничего не говорил, а только несколько раз нажимал кнопку СПУ для выхода на внутреннюю связь.

— 715-й, понял.

— 301-й, за прикрытие спасибо. От всех, — поблагодарил командир Ми-8.

— Пожалуйста, — ответил я.

Далее до «мирной» территории радиообмен мы не вели. На часах уже было почти 6:00, и скоро солнце уже должно осветить эти места. А топлива уже было в обрез.

— Саныч, что будем думать? — спросил Кеша.

Я прикинул расстояние и наш курс. На Моздок нам уже не уйти, а до Кизляра не дотянуть от слова совсем. Перспектива сесть в поле тоже не особо прельщает.

Но по пути было одно место, куда можно было сесть с минимальными потерями.

— Таволга, 301-му, — запросил я руководителя полётами.

— Да, слушаю! Отвечает Таволга, — быстро ответил мне Николаевич — бессменный РП на нашей базе в Кизляре.

Я выполнил небольшую «горку», чтобы набрать высоту и быть услышанным на большем расстоянии. Резко маневрировать с малым остатком нельзя, поэтому высоту я набирал плавно.

— Идём по обратному двумя единицами. Прошли Терек. К посадке надо машины и доктора. 5 «триста», один тяжёлый, — произнёс я.

— Понял вас. Подготовим.

Я взглянул на карту и уже определил для себя, где будем садиться.

— 301-й, не довезём «трёхсотого». Надо садиться, — сказал в эфир командир Ми-8.

— Давай на Калину. Дальше всё равно недотянем, — произнёс я и доложил РП, чтобы он разбудил своего коллегу на другом аэродроме.

Аэродром в станице Калиновская был сильно повреждён ещё месяц назад, когда была уничтожена вся авиация Дудаева. Сейчас здесь стояли части одной из мотострелковых бригад, десантники, а сам периметр охранялся серьёзно.

Мы перевалили за Терский хребет, и впереди, за чёрной лентой реки, наконец-то показалась россыпь тусклых огней.

В наушниках женский голос РИ-65 монотонно сообщал мне, что топлива у меня с Кешей мало.

— Борт 16371, резервный остаток топлива, — громко подсказала мне «печально известная дама».

Скорость двести, высота триста, но вертолёт идёт тяжело. Есть ощущение, что нас хорошо зацепили над Гехи-Чу. Возможно, повредили лопасти, но вертолёт всё ещё летит и может хоть немного, но маневрировать над неровностями.

Я уже собрался, вызывать руководителя полётами на Калиновской, но он сам меня опередил.

— 301-й, я Агат. Доброй ночи! — запросил меня РП Калиновской.

— Доброй ночи! Иду по обратному маршруту двумя единицами. У меня остаток резервный. На борту 715-го есть раненные. Один тяжёлый. Сообщите в медсанбат.

Я уже увидел и кодовый светомаяк, мигающий на крыше приводной станции по курсу захода на посадку. Чуть беру ручку управления на себя, гася скорость. Левой рукой плавно, по миллиметру, опускаю рычаг шаг-газа.

— Понял вас. Уже выехали, 301-й.

— Спасибо. Точку наблюдаю, готов к посадке… — начал докладывать я, но руководитель полётами несколько другое мне собрался сказать.

Условия на заходе он мне выдал, дополнив эту информацию кое-чем ещё.

— И… 301-й, по вам пришлось доложить на Расписку. Команда вас доставить с рассветом.

— Вас понял. Благодарю, — ответил я.

Что ж, быстро меня вызвали «на ковёр».

Глава 4

Двигатели ТВ3-117В выключились. Лопасти несущего винта остановились, а горячий металл начал мгновенно остывать на морозе, издавая треск.

Я ещё сидел в кабине, не отрываясь от ручки управления и не убирая ноги с педалей. На несколько секунд я взял паузу, чтобы обдумать все события этой ночи.

Хоть она ещё не закончилась, но главную задачу мы выполнили — людей вытащили.

Я чувствовал, как постепенно вибрация в полу кабины вертолёта затихает. Тело, до этого момента ощущавшее напряжение, подобно амортизатору разжалось. И только шею в этот момент слегка заломило.

— 301-й, 715-му, — услышал я в наушниках запрос от командира экипажа Ми-8.

Его вертолёт стоял справа от меня и ещё не выключился. Сдвижная дверь была открыта, и из грузовой кабины вынесли на брезенте тяжело раненного. В темноте было не разглядеть, кто это. Да сам аэродром Калиновская освещался весьма плохо. На всю стоянку было всего пару работающих мачт.

— Ответил.

— У меня топлива хватает на «Расписку». Можем прямо сейчас туда пойти.

— Меня там ждут утром, — ответил я.

Командир Ми-8 сделал паузу, а потом вновь вышел в эфир.

— Понял вас. Тогда мы выключаемся тоже, — сказал командир «восьмёрки».

В его голосе слышалось, что он улыбался.

Я потянулся к тумблерам АЗС радиостанции и выключил её. Нащупав пальцами застёжку шлема под подбородком и расстегнул его.

Открыв дверь, я впустил в кабину морозный воздух. Правда, в нём кислорода было немного. Всё больше паров керосина и запаха выхлопных газов.

Я взялся за края защитного шлема и потянул вверх. Голова тут же ощутила резкий перепад температуры, а мокрые от пота волосы прилипли ко лбу.

Следом я медленно положил шлем на колени и провёл ладонью по лицу, стирая испарину. В ушах ещё стоял тонкий, назойливый писк от сигнала опасной высоты, а в голове как будто эхом звучали голоса в эфире. И перед глазами как будто мигали пунктиры очередей пулемётов и вспышки от взрывов.

Я вновь посмотрел через остекление кабины на темнеющий силуэт Ми-8. Вокруг него всё ещё суетились фигурки людей и светили своими фарами машины.

И в этом ярком свете я увидел Сергея и Веру. Он в лётном комбинезоне, куртке, снаряжении и с автоматом на плече. Она в технической одежде, порванной демисезонке с меховым воротником и без шапки. Светлые волосы девушки развевались на ветру. И эта пара любящих друг друга людей стояла обнявшись на бетонке разгромленного аэродрома в Калиновской посреди Чечни. Романтика!

Прислонив голову к боковому стеклу, я прикрыл глаза и вспомнил свою Антонину. Представил, как она сейчас спит в тёплой кровати.

А может она и не спит сейчас. Я представил, как она стоит у окна и смотрит на заснеженную улицу в Дежинске. В углу комнаты наряженная ёлка, на которой мерцают огни гирлянды.

Нужно будет позвонить ей сразу же, как только доберусь до коммутатора. Поздравлю её с Новым годом и, что уж там, скажу своей любимой…

— Вошь лобковая! — раздался громкий возмущённый голос со стороны кабины оператора.

При этом дважды прозвучал характерный, ни с чем не сравнимый звук. Громкий такой, сочный треск.

Я открыл глаза и снисходительно выдохнул. Умеет мой друг разом перечеркнуть всю лирику и мысли о доме. Я вылез из кабины и спустился на бетон ночного аэродрома. Обойдя вертолёт, увидел и Кешу.

Поза у него была весьма странная. Он почему-то стоял с широко раздвинутыми ногами и пытался что-то увидеть у себя между ног. При этом ещё и фонариком подсвечивал.

— Друг мой дорогой, а ты что «там» потерял? — сказал я, наблюдая, как Кеша продолжает изображать из себя страуса, но не пряча голову в песок.

— Командир… у меня боевая потеря, — сказал Иннокентий жалобным голосом.

Сначала я вновь устало выдохнул, а затем невольно у меня губы растянулись в улыбке. Но с Кешей по-другому не получается. С ним не соскучишься.

Петров, видимо, так торопился покинуть тесную кабину, что не рассчитал траекторию и амплитуду выноса ноги. От кармана на бедре и почти до самого колена на лётных штанах комбинезона зияла огромная дыра.

А уже через неё в свете фонарика я увидел голубого цвета кальсоны.

В это время к нам подъехал УАЗ «таблетка» со старшим инженером. Он спросил, что нужно для подготовки вертолёта, и я ему всё объяснил. Следом за ним появились и два техника, которые стали осматривать вертолёт.

— Не так уж и много дырок. А мне сказали, что вы с отказом у нас сели, — сказал инженер, когда мы с ним закончили осмотр Ми-24.

— Топливо до Кизляра бы не хватило, вот и сели. Ну и раненный на Ми-8 был тяжёлый. У нас ещё один Ми-24 был…

— Да, знаем. Надо на КДП вам спросить. Краем уха услышал, что сел у вас на базе, — ответил мне инженер.

Он сказал, что на КДП нас встретят и, если потребуется, разместят. Предложили и пойти перекусить, но я пока отказался. Про себя же подумал, хорошо что инженер Кеше этого ещё не предложил.

Тем временем Петров продолжал что-то искать у себя в огромной дырке в штанах.

— Ты как умудрился-то? — усмехнулся я, вновь подойдя к нему.

Кеша пыхтел и продолжал ощупывать «масштаб катастрофы»

— Да бес его знает! Ракетой не достали, так родной вертолёт за жопу укусил. Саныч, ну как я теперь в таком виде перед инженерами появлюсь? Там девушка, между прочим, а у меня вентиляция, блин, повышенная…

Иннокентий недоговорил, поскольку к нам приближались два человека. Чем ближе они были к нам, тем отчетливее становились их очертания. К нашей «восьмёрке» приближались Сергей и Вера.

Увидев их, Кеша задёргался, словно в него прилетело двести вольт.

— Идёт. Саныч, я скроюсь, ладно?

— Да брось! Что она там не видела. Взрослая ведь женщина.

— Всё равно. Ладно… я… сныкаюсь тогда, — произнёс мой лётчик-штурман.

Перспектива продемонстрировать голубые кальсоны, похоже казалась не такой уж и радужной для Кеши.

Иннокентий резко выпрямился и попытался спрятать края разрыва рукой. Однако лоскут плотной ткани предательски топорщился.

— Да что ты там дрыгаешься?! — улыбнулся я.

— Саныч, ну… я пошёл отсюда, — сказал Кеша.

Он не нашёл ничего лучше, как свести колени вместе, выпятить таз и немного присесть. В точности, как студент Шурик из легендарной комедии, когда пытался скрыть последствия собачьего укуса на своих модных брюках. В такой вот скрюченной позе, Кеша начал двигаться бочком к вертолёту в район основных стоек шасси.

В этот момент подошли и Вера с Сергеем. Хоть лицо Родина и было измазано грязью, но на нём сияла совершенно искренняя улыбка.

Не говоря ни слова, он подошёл ко мне и крепко обнял. Я почувствовал, как от него пахло мокрой землёй и порохом.

— Дружище, да будет тебе, — улыбнулся я и похлопал его по спине, но он так и не отпускал меня.

— Спасибо. Слов у меня нет, как бы тебя и всех ребят отблагодарить, — ответил Родин и отпустил меня.

— Ну раз слов нет, давай помолчим, — улыбнулся я, и Серёга слегка посмеялся.

— Спасибо, Саня. Если бы не вы… в общем, спасибо.

Вера стояла рядом, но тоже не удержалась от объятий.

— Мальчики, это было просто чудо. Я уж думала, что всё. Особенно когда за нами шли боевики. Ребята из экипажа отстреливались… как вспомню, жуть просто, — выдохнула она, смахивая слёзы.

В это время за спиной послышалось ёрзанье Кеши. Он всё пытался сохранять свою стойку и невозмутимость.

— Иннокентий, а вы чего там в тени прячетесь? Идите сюда, я и вас обниму! — сказала Вера, но Петров даже не шелохнулся.

Вера растерялась оттого, что Кеша держится в стороне от нас.

— Я… это… Верочка, я на посту. Охраняю вверенную мне технику, — ответил он, переминаясь с ноги на ногу.

— Да у него «броня» пробита, — тихо сказал я.

— В смысле? Ранило? Сильно? Давайте врачей, — занервничала Вера, но я поспешил её успокоить.

— Нет, не переживайте. Он целее всех нас с вами. Просто порвал штанину.

Родин хмыкнул. В отличие от Веры, он понял насчёт штанины сразу, как только подошёл ко мне.

— Оу, вертолёт «кусается»? — улыбнулся Родин.

— Да. Дикий попался Ми-24. Так и норовит откусить от лётчика что-нибудь.

Вера нахмурилась и пошла к Кеше вместе с Серёгой, чтобы поблагодарить. Когда объятия закончились, супруга Сергея полезла к себе в карман.

— Ну, это я вас быстро подлечу, Иннокентий. Давайте я зашью…

Пока Кеша пытался всеми силами показать, что он и сам может зашить одежду, сзади раздался хруст снежной крошки. Ко мне шёл Лёха Карелин, неся в руках пулемёт ПКМ.

Карелин был в области СМИ фигурой весьма значимой. Всё же главный военный обозреватель и спецкор ТАСС. Его статьи со всех «горячих точек» мира читало огромное число граждан страны. А уж какие он делал репортажи для телевидения!

— Возвращаю, Саныч, — улыбнулся Карелин, показывая пулемёт.

Лёха поправил на голове шапку и чуть расстегнул молнию на куртке. На улице был небольшой мороз, а ему как будто жарко.

Мы с ним по-дружески обнялись, и он пошёл к вертолёту, чтобы вернуть на место ПКМ.

— Судя по количеству оставшихся коробов, пулемёт пригодился, да? — спросил я, забирая у Родина автомат Кеши и неиспользованные магазины.

— Да. Успели прямо-таки в последний момент.

— Расскажешь подробнее? — уточнил я.

— Само собой. Вот только Лёха придёт.

Карелин вернулся к нам и достал из куртки… пачку сигарет. Чиркнув бензиновой зажигалкой, он подкурил сигарету, затянулся и выдохнул.

— А ты когда курить начал? — спросил Родин.

— С такой обстановкой и не закуришь. Не рассказывал ему ещё? — кивнул на меня Карелин, и Серёга помотал головой.

— Что-то интересное? — спросил я.

— Что-то очень важное. Как говорил мой дед, писец подкрался незаметно. Пройдёмся, — показал Лёха в сторону кирпичного здания КДП.

УАЗ «таблетка» отвёз Веру и Кешу на КДП, а мы втроём решили пройтись и поговорить. Как-то уж странно, что этой ночью в Чечне пересеклись мы все. В последний раз такое было… да даже на авиашоу в Дежинске такого не было. А там было важного и знакомого мне народу хоть отбавляй.

— До рассвета ещё несколько часов, так что есть время кое-что тебе, Саныч, рассказать.

Родин улыбнулся и чуть ближе подался ко мне.

— Каков Лёха, — сказал Серёга, намекая на серьёзность Карелина.

— Заметь, рассказать «кое-что». Всю правду говорит только в репортажах. Ну, почти всю, — произнёс я.

— Ха-ха! Давайте к делу.

Карелин затянулся и приготовился рассказывать. В свете одного из фонарей я заметил, что он напряжён больше, чем когда нёс пулемёт и запасные коробы в рюкзаке.

— На сцене опять появились Блэк Рок. Уши торчат по всему Кавказу, — сказал Лёха.

Это и неудивительно. Ещё во время нашей операции по захвату главарей чеченских боевиков стояла задача взять и одного из представителей ЦРУ, который был в тот момент с ними. Но этого явно мало, чтобы всю систему ликвидировать.

— Помню таких. Что теперь они замыслили? — спросил я.

— Кто ж их знает. Я прилетел с Серёгой, чтобы проанализировать работу иностранных журналистов. Кстати, с заводом вертолёта с толкача получилось красиво. Мы всей редакцией ржали как кони, — подмигнул Лёха.

Карелин похлопал меня одобрительно по плечу и продолжил рассказывать. По его словам у Блэк Рок стоит задача не дать конфликту угаснуть как можно дольше.

— Причина? Ведь можно и другими способами нам насолить. В Сербии, Анголе, Афганистане было бы даже резоннее и проще, — спросил Серёга.

— Нет, им явно нужен именно конфликт на территории страны. Даже не на окраинах. Мне кажется, что привлечение бригады твоей жены было неслучайно. Представь себе, какой был бы резонанс, если бы в газетах и на телевидении появились бы кадры с их телами?

— Я им всем «арктического зверька» бы сделал, — ответил Родин.

— Не сомневаюсь, — добавил я.

— И я согласен. А теперь, как говорил мой дед, «следите за руками». Провал смещения Русова, отделение Грузии, война в Чечне… — загибал пальцы Лёха, но пока что я ничего выстроить не смог.

Когда он закончил, мы с Серёгой переглянулись и ждали, что ещё скажет Карелин.

— И? — спросил Серый.

— Все эти события мы знаем, а что дальше.

Карелин поставил руки в боки, выдохнул и посмотрел на нас.

— Не поняли? Какой орган хочет распустить Русов, чтобы оставить себе единоличную власть и переписать конституцию? — намекнул Карелин.

— Верховный Совет, — хором ответили мы с Серёгой.

Вот это точно полный… «арктический зверёк»!

— Да уж, — ответил я.

Выходит, что «93-й год» настаёт. Только не для России, а для всего Советского Союза.

Лезть в большую политику не наш уровень. Для начала нужно разобраться с последствия ночного вылета. Генерал-полковник Бакланов за невыполнение его приказа как минимум заплюёт мой комбез своей слюной. Не сказать что я особо переживаю за нагоняй, но предстать перед всея командующим авиации Объединённой группировки всё равно придётся.

Я бросил взгляд на стоянку, где сейчас готовили наш с Кешей вертолёт. Видно, как в свете фонарей слегка покачивались лопасти, а техники заканчивали заправку Ми-24.

— Давайте-ка сразу полетим. Не будем дожидаться рассвета, — предложил я.

Родин почесал слегка небритый подбородок и согласился.

— Так, ну а куда нам спешить? Может чаю попьём? Нам в Моздоке долго придётся сидеть, — предложил Карелин.

— Да мы и там попьём. Саня, есть там у кого? — спросил Серёга.

— Естественно! Полетели.

— Саня, зачем так спешить? Там тебя сейчас будут долго опрашивать, — сказал Карелин, когда мы с Родиным уже направились к вертолёту.

— Раньше признаешься — меньше дадут. Полетели, говорю, — ответил я.

Глава 5

Кеша остался в Калиновской, чтобы встретить группу, которая перегонит Ми-24 в Кизляр и доставит бригаду инженеров КБ Яковлева, в том числе и Веру Родину, к их месту проживания. Вертолёт Ми-8 за ними уже как раз собирался вылетать на рассвете.

Я же на «восьмёрке» «смежников» из Межреспубликанской Службы Безопасности направился в Моздок. В грузовой кабине, помимо меня, летели Карелин, Серега Родин и экипаж сбитого Ми-8, который перевозил инженеров.

Во время полёта они не стали скрывать, что и как произошло этой ночью. Командир сбитого вертолёта в звании капитана с самого взлёта рассказывал мне подробности, не смотря на шум в грузовой кабине.

— Была сначала задача отвезти бригаду специалистов в район Толстой-Юрт. Со всеми согласовали, пошли на борт и тут вызывают на КП. Меняют точку посадки, — кричал он мне на ухо.

— Прямо перед вылетом? Я же вас видел утром на аэродроме, когда бригада инженеров грузилась, — ответил я ему, расстёгивая свою ДСку.

В грузовой кабине Ми-8 как и всегда при работающем обогревателе КО-50 жарко до невозможности. Хоть закрывай заслонки, хоть не закрывай. Один из ребят устроился рядом со сдвижной дверью, от которой немного тянуло прохладой.

— Да. Сами представители промышленности пошли жаловаться. Вера Вячеславовна там особенно их разносила, — добавил капитан, и я перевёл взгляд на Родина.

Ощущение, что он по губам всё прочитал и сидел с широкой улыбкой.

— Ясно. А дальше что было? — вернулся я к разговору с командиром сбитого вертолёта.

— Задержка вылета пошла. Сначала они кому-то звонили, с кем-то ругались, куда-то ходили, но всё равно мы полетели в новую точку. Предварительно эти «беспилотчики» снова пересчитали что-то и только потом сказали, что можем лететь.

— Правильно. У них ведь есть свои машины управления, которые нужно переставить. А это время, — сказал я.

— Вот-вот! Мы прилетели когда на место, то никого вообще не обнаружили сначала. Потом на связь вышел… этот… Торос!

— Этого парня все знают, — улыбнулся я.

Ещё со времён Афгана помню позывной этого парня. Если он столько лет бегает авиационным наводчиком, то честь ему и хвала.

— Потом подошли ребята спецы и приехали машины с модулями управления. Модные такие, серьёзные, а потом мы с беспилотниками обсудили всю работу. Группа, где авианаводчиком был Торос, обеспечивали координаты для беспилотников.

Теперь понятно, как Торос смог оказаться сначала в окрестностях Грозного, а затем и в районе Гехи-Чу.

— А как сбили то вас?

— Перед вылетом обратный маршрут был обозначен через район так называемых «договорных селений». Сказали лететь только так и не иначе. Мол оттуда стрелять не будут. Вот и полетели. Из пулемётов нас подбили. Правый двигатель повредили. Потом и левый начал просаживаться. Так что пришлось ночью искать площадку. Мы бы уже никуда не дотянули. Думали, сядем сразу. Сёла ж договорные!

В этот момент нагнулся к командиру Ми-8 и Родин. Как он различал о чём мы говорили, мне не понятно.

— Стреляли как? — спросил Серёга.

— Перекрестный огонь. И много было «сварок». Да ждали нас там! Как пить дать, прям на маршруте. Мы ведь летели к месту работы несколько иначе.

— То есть, выучить не могли бы, верно? — вновь задал вопрос Родин и капитан кивнул ему.

В принципе, пазл начал собираться. Как и сказал Карелин, всё это звенья одной цепи. Другой вопрос, были ли инженеры мишенью или просто так совпало?

Приземлившись в Моздоке, я с Родиным и Карелиным разминулся. Им нужно было сделать несколько звонков, поговорить с какими-то людьми… короче у них был план, как всё вывести на чистую воду.

Я же пошёл на доклад к Бакланову, но мне сказали, что он на совещании у начальника штаба всей группировки Клятова. Этого генерал-лейтенанта, который грозился меня отправить домой несколько раз, назначили командующим всей Объединённой группировкой.

Вызова к Бакланову я ожидал на командном пункте, в тёплой комнате с кружкой чая и напротив телевизора.

Здесь мне выделили диван и, даже, тапочки с полотенцем. С удовольствием я воспользовался и местным умывальником, чтобы освежиться после бессонной ночи.

Пока я пил приятный горячий напиток, несколько раз заходили мои коллеги из моздокской авиагруппы, чтобы спросить о событиях этой ночи, в том числе и командир авиагруппы.

— Саныч, здравствуй дорогой! Ты как? — спросил он, увидев меня через открытую дверь.

— Привет, Михалыч! Откисаю перед телевизором. У тебя что?

Командир моздокской авиагруппы выглядел уставшим и совсем не выспавшимся. В руках у него была большая кипа документов и несколько папок.

— Разборки. Как и почему туда полетели, кто давал команду, как готовились к полёту, где прикрытие и так далее. В общем, на пенсию готовлюсь, Саш.

— Да брось ты. Все живы. Задачу выполнили…

Командир местной авиагруппы опустил голову и помотал ею.

— Ты когда к Бакланову зайдёшь, всё тебе сразу станет ясно. Будь здоров, Саныч, — сказал Михайлович, пожал мне руку и начал выходить из комнаты отдыха.

Сделав шаг он остановился и повернулся ко мне.

— Что случилось? — спросил я.

— Да… эм… за пацанов моих, спасибо. Я был в Афганистане, в Сирии, в Анголе и всегда одного боялся. Вдруг придётся матерям, женам и детям своих погибших ребят в глаза смотреть. Слава Богу, не пришлось. Спасибо! — сказал Михалыч и вышел из «чайной» комнаты.

Я остался один перед телевизором, но смотрел вслед уходящему коллеге. С момента потери Ми-8 прошло совсем мало времени, чтобы делать какие-то выводы. Но, видимо, некоторым командирам уже наметили их будущее.

На часах было уже 12 часов дня. Термометр показывал на улице небольшой мороз, а солнце приятно светило через дырку в покрывале, которым было закрыто окно комнаты.

В этот момент по телевизору шёл выпуск новостей. Естественно, одной из основных тем были события на Северном Кавказе. Вот и сейчас корреспондент рассказывал последние новости о боевых действиях.

— Пока точных данных о погибших нет. Как стало известно, вертолёт Ми-8 с семью пассажирами и тремя членами экипажа пропал сегодня ночью. Предположительно экипаж попал в метеорологические условия, к которым не был подготовлен. Также стало известно о повреждении ещё двух вертолётов районе Урус-Мартана. Есть потери…

Ох и не работает пока в режиме реального времени телевидение! Сейчас эту новость однозначно могла услышать Тося и начать переживать. А ей нельзя.

Я вышел в зал управления, чтобы попросить позвонить по коммутатору, но у КПшников были другие на меня планы.

— Сан Саныч, ждут тебя у командующего. Прям срочно сказали. Иди быстрее, — передал мне оперативный дежурный, повесив трубку телефона ЗАС.

— Ладно. Ты в Дежинск можешь дозвониться? Скажи, что жив и здоров. Чтобы моей жене позвонили, — сказал я, надевая демисезонную куртку.

— Конечно, Сан Саныч. Ты только поторопись. Кричит уже, где Клюковкин. Мол на утро ещё вызывали.

— Ну так «его ж величество» были заняты, — развёл я руками, а парни на КП посмеялись от моей интонации голоса.

Войдя в штаб, я вновь попал в какой-то жужжащий улей. Все куда-то бежали, что-то таскали, а перешёптывания и различные объяснения были со всех сторон.

— Списки на награждение, где? Так быстрее давай. Скоро «почтовик» улетает, чтобы передать успели, — громко сказал невысокого роста подполковник, заглянув в один из кабинетов.

Навстречу мне шли двое младших офицеров, передавая друг другу какие-то бумаги.

— Вот это на моздокских, а это на владикавказских. Заявки на других чуть позже, — объяснял один другому.

— А что с теми, кто на границе с Грузией? Оттуда вообще никаких данных.

— Как будут, так и составим на них.

Я подошёл к двери Бакланова и постучал в дверь. Однако, никто мне не ответил. Постучав ещё раз, я решил заглянуть сам.

Сделав шаг внутрь, я увидел генерал-полковника сидящим за столом. Он поднял на меня глаза и скорчил недовольную гримасу.

— Захо… ик… закрой дверь, короче, — буркнул Никанор Прокофьевич.

Закрыв дверь, я вновь повернулся к нему и… «заценил» обстановку.

В кабинете командующего авиацией стояла духота. Пахло застарелым сигаретным дымом, потом и алкоголем.

В углу негромко бормотал пузатый телевизор «Горизонт». По Первой программе всё ещё шел выпуск новостей, где рассказывали об очередном витке напряжения между президентом СССР и Верховным Советом.

— Роспуск и созыв нового Верховного Совета эта лишь очередная попытка установить свой порядок. Нет, подобных вещей в Советском Союзе не будет. Мы уже проходили времена узурпации власти… — выступал перед камерами председатель Верховного Совета СССР по фамилии Дельцов.

Таких в моём прошлом не было, но фамилия весьма говорящая.

Я повернулся к Бакланову и ещё раз взглянул на него. Вид у Никанора Прокофьевича был не самый примерный.

Генерал-полковник сидел и смотрел на меня исподлобья. Тяжело, затравленно и злобно.

Волосы были мокрые и слиплись. На лбу были видны капли пота.

На нем был не привычный мне лётный комбинезон, а повседневная оливковая рубашка. На ней не было погон, зато она потемнела от пота на груди и подмышках.

Галстук был не просто ослаблен, а скомкан и сдвинут набок. Верхние пуговицы расстегнуты, открывая влажную шею.

— Товарищ генерал-полковник, подполковник Клюковкин по вашему приказанию прибыл, — сказал я.

— А я тебя не звал. Тебе… ик… к другому командующему.

— К какому? — спросил я.

Бакланов не ответил и даже не шелохнулся.

Прямо перед ним стояла ополовиненная бутылка армянского коньяка. Рядом — рюмка, на дне которой плескались остатки янтарной жидкости, и белое фарфоровое блюдце. На блюдце лежали дольки лимона, густо посыпанные сахаром, с уже подсохшими, пожелтевшими краями.

Генерал тяжело дышал. Было видно, что он пьет не для удовольствия, а просто «заливается».

— Генерал Клятов тебя вызывал. Мне ты уже не нужен. Да и я тебе, — сказал Бакланов, смотря на меня уставшим взглядом.

— Понятно, — ответил я и повернулся к двери.

— Подожди, — остановил меня Никанор Прокофьевич.

В это время генерал потянулся к бутылке и открыл её. Горлышко звякнуло о край хрустальной рюмки и он налил почти до краев, расплескав немного коньяка на столешницу.

Следом Бакланов одним махом опрокинул рюмку. Поморщился, шумно выдохнул через нос, смахивая капли пота со лба. Схватил кружок лимона и засунул в рот, жуя его вместе с коркой.

С экрана телевизора за спиной генерала диктор как раз вещал о том, что «компетентные органы уже почти взяли ситуацию под контроль на большей части территории Чечни».

— Вы что-то хотели сказать? — спросил я.

— Да. Тебе скажут сейчас писать… ик… рапорт. Как ты летал, как искал и… хе-хе… как ты там всех нашёл, — посмеялся Бакланов и встал со своего места.

В этот момент он задел ногой ещё одну бутылку, которая стояла у него под столом. Она медленно покатилась по полу в мою сторону и я её остановил, подставив ногу.

— Скажут написать, напишу.

Генерал подошёл ко мне и посмотрел в глаза. После такого выпитого объёма, он ещё неплохо держался. Его даже не качало из стороны в сторону.

— Только… ты… это… пиши правду, сынок. Вот как было. Все уже всё знают. Я свой рапорт написал, — ответил Никанор Прокофьевич.

Похоже, что Бакланов взял вину за сбитый вертолёт на себя и не стал на кого-то бросать ответственность. Но не он же один виноват в этом безрассудном решении отправить группу инженеров в более опасный район.

— Разрешите идти? — спросил я и Бакланов молча кивнул.

Я уже был у самой двери, когда он снова меня окликнул.

— Совет хочешь, Саша? — спросил генерал-полковник, наливая себе очередную рюмку.

— Давайте, — ответил я.

— Чтобы не случилось, как бы не было тяжело в дальнейшем, не изменяй себе, — сказал Бакланов, выпил залпом и громко поставил рюмку на стол.

Глава 6

После визита к Бакланову я отправился в кабинет Клятова. Генерал-лейтенант, который только недавно был назначен командующим Объединённой Группировкой, требовал меня к себе.

В приёмной командующего мне сказали, что нужно подождать. Я времени терять не стал и решил сразу написать рапорт по вылету на эвакуацию. Заодно и зарегистрирую его как положено.

Пока я излагал события сегодняшней ночи на бумаге, в приёмной шла своя рутинная работа. Майор, который вечно попадал под раздачу и ронял документы, раскладывал телеграммы. Ещё и делал это так быстро, будто он заправский крупье.

А вот его коллега старательно сшивал и расшивал папки, которых вокруг него было не меньше пары десятков. Весь этот дикий шелест, пыхтение двух офицеров и звук закипающего самовара в углу, перекликался с репортажем на экране «Шилялиса».

— На заключительном в этом году заседании Верховного Совета был заслушан доклад министра финансов. Депутаты запросили у министра разъяснение, готовится ли денежная реформа, о которой шли разговоры последние несколько месяцев… — говорил корреспондент с экрана телевизора.

Как раз показали зал заседаний Верховного Совета СССР и выступающего министра. Конечно, хотелось бы увидеть какие-нибудь более интересные новости, но что есть, то и смотрим.

— «Никакой подготовки к реформе не ведётся. Во-первых, денежная реформа — это только часть комплекса мероприятий, направленных на оздоровление экономической ситуации, и изолированное её проведение без решения других задач ни к чему не приведёт. Во-вторых…», — говорил министр финансов, но я его уже не слушал, продолжив писать рапорт.

Всё это напоминает печально известную финансовую реформу в 1991 году в Советском Союзе. Не хотелось бы подобного в этой истории.

Закончив с рапортом, я передал его майору, чтобы он зарегистрировал его.

— Сразу на имя командующего? — удивился он.

— А что?

— Думал, вы Бакланову сначала отнесёте на подпись. Он ещё командующий авиацией.

— Де-факто уже нет. Можете сходить проверить, — ответил я.

Майор занёс рапорт в книгу и поставил штамп в углу с номером входящего.

— Вы бы знали, что было ночью. Кто тут только не совещался, — сказал адъютант и неосторожно дёрнул ногой под столом.

В этот момент прозвучал характерный звон стекла. Да такой, будто под столом у майора минимум ящик водки.

— Хватило на всех «совещателей»? — кивнул я на стол.

— Угу. Правда как только узнали, что вы взлетели… «совещание» закончилось.

На столе майора зазвонил телефон, и он быстро снял трубку.

— Так точно. Понял, — ответил он и показал мне на дверь кабинета командующего. — Вас ожидают. Ваш рапорт, Сан Саныч.

Я забрал бумагу, встал со своего места и подошёл к двери. Постучавшись, открыл её и спросил разрешение войти.

— Давай-давай, — услышал я из глубины кабинета и переступил порог.

Внутри стоял едва уловимый запах табака. В дальнем углу была открыта форточка, но и свежий воздух с улицы слабо перебивал пары алкоголя. Клятов сидел на своём месте в оливковой рубашке без галстука и с погонами… генерал-полковника. А ещё вчера он носил звание генерал-лейтенанта. Быстро растут люди на войне!

Новый командующий Объединённой группировкой смотрел на меня с ехидной улыбкой, промакивая свою блестящую лысину клетчатым платком. Видно, что Клятов доволен положением дел.

Но в кабинете он был не один. За столом для совещаний в лётном комбинезоне расцветки «Бутан» сидел не кто иной, как сам Максим Евгеньевич Римаков. Перед ним лежали несколько бумаг, написанные от руки. Похоже, что это тоже рапорта.

— Вот и он, Максим Евгеньевич. Как вы и хотели. Ну, я слушаю ваш доклад о сегодняшнем ночном вылете, — сказал Клятов и отклонился на спинку стула.

Я рассказал о событиях этой ночи. Сначала об ударах по объектам боевиков в городе, а потом перешёл к докладу о вылете на эвакуацию пассажиров вертолёта.

— Все члены экипажа Ми-8 и группы инженеров КБ Яковлева были доставлены на аэродром Калиновская. Оттуда были отправлены в Кизляр.

Римаков внимательно меня слушал и что-то помечал у себя на отдельном листке.

— Ясно. Ну, то что товарищ Клюковкин имеет свойство самовольничать вы и без меня знаете, Максим Евгеньевич. Предыдущий командующий доверял подполковнику. Да и вы так за него ратуете…

— Я с Александром Александровичем работаю очень давно. Если он берёт на себя ответственность, то только в исключительных случаях, — спокойно перебил Римаков новоявленного командующего.

— Вот! Также и мой предшественник говорил. А я больше склоняюсь к тому, что этот человек преступник. Без приказа, без доклада, без должной подготовки он провёл операцию в «договорных» сёлах…

И тут началось! Припомнил Клятов мне всё. Особенно остановился на случае с зарубежными журналистами.

— Вы ведь знаете, что он заставил сделать представителя Аппарата президента и приглашённых журналистов? — продолжал жаловаться Клятов.

— О, конечно! На совещании у министра обороны этот эпизод обсуждался, — сделал серьёзное лицо Максим Евгеньевич и подмигнул мне.

Клятов достал сигарету и закурил. Он встал со своего места, обошёл стол и направился ко мне.

— Я предлагаю не утруждать себя разбирательствами, Евгенич. Хватит! Давайте ваш рапорт сюда, — протянул мне руку Клятов и я отдал ему бумагу, которую держал всё это время в руке.

Генерал-полковник быстро прочитал и ухмыльнулся.

— Ну вот видите! «Приказ отдал генерал Бакланов» — написал Клюковкин. Вы теперь понимаете, кто такой Никанор Прокофьевич? А я вам об этом докладывал давно.

Похоже, что Клятов уже не раз «стучал» на всех и вся, пока был начальником штаба или занимал другие должности.

Вообще, странно что здесь сейчас именно Римаков выступает «третейским судьёй». Всё же я думал, что его специализация — разведка, а не контрразведка. Или… что-то поменялось в его должности в последнее время?

Римаков взял мой рапорт… и просто убрал в сторону. Похоже, что Максим Евгеньевич просто играет роль и не стремится вникнуть.

— Что ж, я услышал достаточно. Информацию получил. Случай с вертолётом и прорывом боевиков из кольца вокруг Грозного требуют тщательного анализа. Надо разобраться, откуда была утечка информации, — произнёс Римаков, встал со своего места и начал складывать бумаги.

— Разберёмся, Максим Евгеньевич. Мне сказали, что дело на контроле, так? — уточнил Клятов.

— Да, но будем уже разбираться с предыдущим командованием. Мне больше подполковник Клюковкин не нужен, — показал на меня Римаков.

— Мне нужен. Вы же не против? — сказал Клятов, и вновь его губы расплылись в ехидной улыбке.

— Нет. Это ваше право. Я своё слово уже сказал. Всего доброго, — ответил Римаков и направился к выходу.

Смотря себе под ноги, он прошёл мимо меня к двери. Пока что из всего разговора я мало что понял. Но вроде всевозможные санкции обходят меня стороной.

Как только дверь закрылась, Клятов ухмыльнулся и сел на своё место.

— Я тебе говорил, что твоя командировка скоро закончится, Клюковкин? Можешь теперь собирать вещи и валить в академию учиться дальше.

Ну теперь-то разумеется у Клятова полный карт-бланш! Тут даже повода не надо.

— Понял. Прошу официальный приказ по группировке и дать мне время на сдачу дел и должности.

Клятов стукнул кулаком по столу, будто тем самым он сможет надавить или это заставит меня испугаться.

— Умный?!

— Правильный. Прошу официальный приказ об исключении меня из списка личного состава Объединённой группировки. Если это ваше решение.

Клятов недовольно поджал нижнюю губу, снял трубку телефона и что-то пробубнил.

— Будет тебе приказ. Свободен, герой, — надменно произнёс Клятов, повесил трубку и вновь развалился у себя в кресле.

Я выпрямился, развернулся и направился к двери. Но просто ж так без финального слова генерал не мог меня отпустить.

— Если бы не твои дружки и личное вмешательство Римакова, ты у меня бы сегодня же из армии вылетел с позором. А там и под суд за превышение должностных полномочий. Ты меня понял?! — воскликнул командующий.

Я уже взялся за ручку двери, но тоже решил ответить гражданину Клятову на его высказывания. Повернувшись, я увидел, как Клятов наливает себе воды из графина и подносит ко рту.

— Что-то сказать хотел? — спросил Клятов, начиная пить.

— Я свою работу сделал честно. А по поводу суда. Для меня есть только два судьи — Родина и совесть. И ни одного из них я не опозорил. Будьте здоровы!

Только я это сказал, Клятов поперхнулся и начал кашлять. Видимо, «не туда» ему попала водичка.

Выйдя из кабинета, я захлопнул дверь и выдохнул. Небольшое напряжение от беседы с командующим прошло, так что можно было возвращаться в Кизляр. Я пожал руки адъютантам и вышел из приёмной.

— Поговорил? — встретился я в коридоре с Римаковым.

— Да. Что это вообще такое было, Максим Евгеньевич? — спросил я.

Представитель Межреспубликанской службы безопасности пожал плечами и убрал бумаги в свой портфель.

— Надо будет разобраться. Ночью вы сковырнули осиное гнездо боевиков, которые вышли из Грозного несколько дней назад и уходили в горы. Группа Сопина их обнаружила. А тут вы очень удачно…

— Если так, то моих людей надо наградить. Мало того что рисковали на эвакуации, так ещё и большое количество боевиков уничтожили. Так ведь?

Римаков кивнул, но судя по всему, он придерживается пока иного решения.

— Наградят твоих парней. Со временем. Что-то неладное творится, но я не могу понять что. Как-то уж много подстав серьёзным военачальникам. Как будто убирают… ладно, это уже моя работа. А ты поезжай домой. Жена на сносях, — сказал Максим Евгеньевич и пожал мне руку.

— Всё-то вы знаете, — прищурился я и улыбнулся.

— Работа такая.

Прошло несколько дней. Новый 1992 год наступил, а страна по-прежнему называлась СССР. Мой сменщик прибыл к пятому января и несколько дней принимал от меня дела и должность.

Лишь к 10 января мы с Кешей попрощавшись со всеми, сделав пару пересадок на военных бортах, добрались до Куйбышева. А там и до Дежинска доехали.

Улицы военного городка были усыпаны снегом, а дорожки плохо очищены. Детвора вовсю лепила снеговиков, играла в снежки и скатывалась с горок. Кто-то покорял «бескрайние» наледи на санчатах, а две команды ребят гоняли шайбу в хоккейной коробке прямо посреди моего двора.

— Саныч, ну ты куда так… спешишь? — пытался угнаться за мной Иннокентий, который шёл сзади, гремя своим рюкзаком и шелестя газетой, в которую были завёрнуты цветы.

— Домой, вообще-то. Твоя семья тоже у нас, кстати, а ты особо не торопишься, как я посмотрю, — заметил я.

— Знаю. Я тоже семью люблю. Но мне надо настроиться на встречу с ними.

— А в чём проблема? — спросил я.

— Я… короче, подарки я не купил. На кассеты всё потратил.

Я остановился и посмотрел на своего друга. И ведь не врёт же!

— Кеша, ты весь видеопрокат в Моздоке скупил? Ты же потом в Куйбышеве ходил за игрушками? — спросил я.

— Да, детям я купил. Жене не купил. Я ж не похудел, а вину загладить как-то надо. Денег не хватило.

— Ты у меня почему не попросил?

— Хм… А у тебя есть.

Я посмотрел по сторонам, раздумывая как помочь своему другу. Кое-что я вспомнил, а точнее, кое-кого.

— Пойдём, Джонридыч. Встретишься с бывшим однополчанином.

В своё время я, Кеша и Миша Хавкин летали в одном экипаже в Сирии. Надо ли говорить, что Мишаня и так человек со специфическим поведением и коммерческой жилкой. Вот и с Кешей у них были не всегда хорошие отношения.

Мы вошли в подъезд одного из домов, по соседству с моим. Тут как раз и проживал Михаил Хавкин, старший бортовой техник в моём полку, человек и коммерсант.

Я нажал кнопку звонка, и из квартиры послышался топот ног. Дверь открылась. На пороге стоял Миша, на котором был махровый дорогой халат и сеточка на голове, которую он надел для сна.

— Категорически приветствую, командир! И ты пришёл сначала ко мне, а не к своей красавице! — воскликнул Миша, приобняв меня.

— Здорово, Михаил, — поздоровался с ним Кеша.

Хавкин повернулся к Петрову и внимательно посмотрел.

— Джонридыч… Да я сегодня в Спортлото пойду сыграю, чтоб мне там также повезло, раз я тебя встретил, — сказал Миша и крепко обнял Кешу.

Тот немного удивился, но тоже был рад увидеть однополчанина по Сирии.

— Эх, вижу Кешу и вспоминаю рынок в Дамаске. Хорошая там торговля была. Кстати, я тут недавно кое-какие связи с…

— Ладно, Миш. Мы по делу. Джонридыч к тебе за подарком.

Мишаня показал поднятый вверх большой палец и пропустил нас к себе. Хавкин перебрал несколько вариантов подарков, пока не вынес коробку с… нижним бельём.

— Миша, ну как я это подарю? — спросил Кеша, просматривая розовые стринги.

— А что ты хотел даме подарить, мой юный рыжий друг? — поинтересовался Хавкин.

— Ну, просто так что-нибудь.

Миша зацокал и начал рыться в коробке.

— Нет, вы посмотрите на него! Жене и «просто так»? Знаешь, в моём деле «просто так» — это как «немного беременна». Я же вижу, что у тебя глаза горят, как у кота, который видел, куда бабушка прячет колбасу… Саныч, друг! Как он стал многодетным папой, раз он жену не хочет побаловать?

— Ладно, Миша. Стал многодетным, как и все. Работал не покладая… сам знаешь чего. Дай ему что-нибудь особенное.

Миша подмигнул и достал какую-то коробочку с красивым бельём чёрного цвета. Затем ещё одно, только уже красного.

— Вот оно! Хорошее бельё, как глаза первой любви. Как мечта пенсионера. Ну или как совесть у чиновника, вроде в теории существует, но надо время чтобы, проверить. А вот это «вишенка на торте». Трусики, но не простые. Это микро-бразилиана. Если твоя женщина их наденет, ветер поменяет направление.

В общем, Джонридович подарок выбрал. Закончив с Мишей, мы поспешили домой. Буквально вбежав в подъезд, я позвонил в дверь квартиры, но никто не открыл. Попробовал ещё раз, но безрезультатно.

За спиной открылась дверь в квартиру Игнатьева - командира полка, и выглянула его супруга.

— Сашенька, привет! — обрадовалась мне женщина, говоря шёпотом.

— Здравствуйте! Вернулся и хочу увидеть жену, — улыбнулся я.

— И я свою тоже, — поспешил ответить Иннокентий.

Супруга Игнатьева посмотрела на Кешу и подарок у него в руках.

— Понимаю. Давно не видели жён. Ваши дети у меня. Сейчас спят. Ну а вам надо в другое место сейчас.

Мы переглянулись с Кешей и посмотрели на супругу Игнатьева.

— Куда? — хором спросили мы.

— В роддом, — улыбнулась женщина.

Глава 7

Пока я собирался к Антонине, мой друг побыл с детьми у Игнатьевых. Супруга Кеши поехала с Тосей, так что кому-то надо было присмотреть за сорванцами семейства Петровых. А уж жизненной энергии у них было немало.

Переодевшись, я взял ключи от своей праворульной Тойоты и вышел из квартиры.

— Можно? — громко сказал я, когда приоткрыл дверь квартиры командира полка.

В квартире было шумно. Слышно только, как голосом легендарного Папанова громко ругается волк из мультфильма «Ну, погоди!», а супруга полковника Игнатьева что-то рассказывает на кухне.

Оттуда тянуло приятным печёным запахом пирожков и жареных котлет.

— Лепить нужно вот так. Молодец! Мы сейчас пирожков нажарим, как раз к приезду твоей мамы. Пойду посмотрю, кто там… а, Сашенька! Ты может поешь? — спросила у меня супруга Игнатьева.

— Большое спасибо, но нет.

— Ну, только не гони. Снега много на дороге. Лена должна уже скоро вернуться.

— Вперёд! В атаку! — раздался крик из комнаты.

— Эге-гей! — услышал я голос Игнатьева.

Его супруга посмеялась и вытерла руки об фартук. В это время из комнаты вышел Кеша. Красный, вспотевший и совершенно потерянный.

— Я… жена приедет и сразу заберёт…

— Иннокентий, не переживайте. Дядя Петя счастлив как слон. И я тоже. Можете у нас их с ночёвкой оставить. Мы и пельмени тогда налепим, да Алёнка? — повернулась супруга командира полка к одной из дочек Кеши на кухне.

— Да! Давайте лепить, — ответила она.

В это время я услышал громкий детский смех, а потом из комнаты показались редкие кудри и лысая макушка…полковника Игнатьева. Вот только Пётр Алексеевич был сейчас не в роли командира полка, а самой настоящей ездовой лошадью.

— Давай! В атаку! — кричала младшая дочь Кеши, сидя на Игнатьеве.

На голове у неё был старый шлемофон, а в руках линейка НЛ-10, исполнявшая роль сабли.

— Вперёд! Даёшь Киев! — громко кричал Игнатьев, который явно вошёл в кураж в роли коня.

Пётр Алексеевич громко посмеялся и поднял голову. Увидев меня, он переглянулся с женой и прокашлялся.

— Саня, ты… давай к Тоне поезжай. Я ж её на своём УАЗике отправил с подругой. А мы тут пока ещё не всех фашистов разбили, — сказал Игнатьев и «поскакал» с Ниной обратно в комнату.

Мы ещё раз поблагодарили супругу Петра Алексеевича и вышли на улицу.

Через несколько минут праворульный Марк II уверенно месил снежную кашу на трассе. До соседнего городка, где располагался роддом, было около десяти километров, но из-за метели казалось, что мы едем прямиком на Северный полюс.

Кеша держался одной рукой за дверную ручку, а другой судорожно прижимал к груди коробочку с микро-бразилианой от Миши Хавкина.

— Саныч, такая метель, и как наши женщины доехали до Чугуевска?

— Командирский УАЗик ещё и не в такие метели ездил. Помню, в Соколовке я… ну ты знаешь ту историю, — улыбнулся я, вспомнив легендарный эпизод из жизни моего предшественника.

— Ага! Как ты там ещё голову не сломал, — покачал головой Кеша, продолжая крепко сжимать коробку с женским бельём.

— Ты мне лучше скажи, зачем ты эти кружева с собой взял? Оставил бы у меня.

— Нет. Я должен вручить Лене лично в руки. Мы же её сейчас можем по дороге перехватить.

— Наверное, — ответил я и сделал погромче радио, чтобы немного разрядить обстановку.

Сквозь лёгкое шипение эфира пробился строгий голос диктора.

— В Москве завершилось экстренное совещание Кабинета министров СССР. Президент Григорий Русов в очередной раз заявил, что слухи о заморозке вкладов населения и подготовке новой денежной реформы не имеют под собой никаких оснований. Тем временем на фоне сохранения единого экономического пространства, в ряде областей вводятся новые нормы отпуска мясных изделий в одни руки.

Я покачал головой и громко выдохнул. Что-то опять мутят политики с экономикой. Не хотелось бы, чтобы опять обманули народ. Благо, что у меня ещё есть валютный счёт, который я не трогал после командировки в Сербию. А ещё убедил Кешу и ещё некоторых друзей, если у кого-то были валютные счета до лучших времён не трогать.

— К другим новостям. Обстановка на Северном Кавказе остаётся стабильно напряжённой. Командование Объединённой группировки войск сообщает об успешном завершении первого этапа операции в окрестностях Грозного.

Кеша зацокал, продолжая смотреть влево.

— Сань, что с этими вкладами не так у этих начальников в Москве?

— Кто ж его знает. Проведут какую-то реформу и что-нибудь сократят у тебя на книжке.

— Да ну! Разве такое у нас возможно? — улыбнулся Кеша, посмотрев на меня.

— Почему бы и нет. Ты когда-нибудь думал, что мы теперь Грузию будем заграницей считать? А оно так и есть сейчас.

Иннокентий Джонридович задумался и почесал затылок.

— И чё теперь делать? Может тушёнки накупить на чёрный день?

Я улыбнулся, но посоветовал Кеше иную операцию. Купить хотя бы ещё 100 долларов и положить на счёт. Затем билеты в кассах дальнего следования с максимально далёкой датой отправления.

— Ну а уж если ты товар хочешь накупить, то тушёнка не совсем рентабельно. Покупай уж лучше украшения, — предложил я.

— Угу. А ты что будешь делать, Сань?

— А я буду верить в наше светлое будущее. У меня после покупки машины не особо много сбережений рублёвых. Так что невелика потеря.

Вскоре мы въехали в Чугуевск. Сначала кое-что купили в магазине и сразу направились к зданию роддома. Подъехав к нему, мы вышли и внимательно осмотрели его. Здание возвышалось перед нами как неприступная крепость. Это была обычная трёхэтажная коробка из потемневшего силикатного кирпича.

Я поправил воротник куртки, шапку и шагнул к двери с надписью «Приёмное отделение».

— Саныч, а если у нас не примут?

— Отставить панику. Ты мне лучше скажи, может быть мы что-то лишнее принесли? — спросил я, остановившись перед тяжёлой разбухшей дверью и посмотрев в пакет.

— Нашёл у кого спросить, — проворчал Кеша.

— Ну да. Это ж я четверых детей уже родил.

— Саныч, да я… там… особо не участвовал. Приносил, что Ленка просила. Не задумывался. Сало, курицу, булочки, компот, пирожные…

— Понятно. Ты бы ещё кабана на вертеле притащил, — ответил я и открыл дверь.

Мы оказались в тесном предбаннике, где в стене было прорезано небольшое окно, за которым сидела крупного телосложения женщина. Настоящий спецназ Минздрава с высокой причёской, похожей на шлем Дарта Вейдера, и строгими очками на массивной цепочке.

— Так, папаши, не топчемся на коврике! — рявкнула она командирским басом, отложив спицы и какое-то серое вязание.

— Нам бы передачку… — начал Кеша, но его тут же перебили.

— Ясное дело, передачку. Как посмотрю вы военные, прямо со службы?

— Подполковник, если быть точным. И жена моя, Антонина Клюковкина, целый прапорщик медицинской службы, — ответил я.

В этот момент Клавдия Ивановна улыбнулась, сверкнув несколькими железными коронками.

— Красавец! Она про тебя рассказывала. Сказала, что ты на Кавказе сейчас.

— Вот приехал.

— А этот, адъютант что ли твой? — кивнула санитарка на Кешу.

— Майор Петров, — гордо выпрямился Кеша.

— М-да, никогда бы не подумала. Клюковкину ж недавно только привезли, а подруга её уже полчаса, как уехала.

— Скажите, я могу её увидеть?

Женщина тяжело вздохнула.

— Нельзя. Карантин у нас. Грип ходит. Ох, горе вы луковое… Значит так, папаша, бегом на улицу. Второй этаж, последнее окно слева от козырька. Стоять там тихо, не орать, снежками в стекло не кидать. Я ей сейчас передачку отнесу и предупрежу, чтоб к окну подошла.

— Спасибо вам, Клавдия Ивановна!

Мы с Кешей пулей выскочили на мороз. По пути мой товарищ неаккуратно, но весьма хлёстко споткнулся и сломал порожек на выходе. Ну не мог Иннокентий не оставить свой след в роддоме Чугуевска.

Метель немного улеглась, но ветер всё равно пробирал до костей. Под окнами роддома, несмотря на темень и холод, кипела жизнь. Это был настоящий мужской клуб по интересам.

Под соседним окном прыгал мужичок в расстёгнутом полушубке и истошно орал вверх, задрав голову.

— Маша! Ну скажи, на кого похож?! На меня или на тёщу?! Маш, если на тёщу, я завтра пить брошу с горя!

Чуть поодаль, прячась за заснеженным кустом от ветра, сосредоточилась группа товарищей. Один из них, в рабочей куртке и с красным от мороза носом, ловко пустил по кругу плоскую фляжку. Увидев нас с Кешей, он сочувственно хмыкнул.

— Новенькие? — сиплым басом спросил он, протягивая фляжку трясущемуся в своей куртке-аляске Джонирдовичу.

— Не-а, у меня уже четыре.

— Матёрый, — хором ответили мужики.

— Держи, рыжий. Хлебни, а то у тебя зуб на зуб не попадает. А у тебя первенец? — спросил у меня один из мужиков.

— Да. Вот свою жену увидеть хочу.

— Я вот тоже. Ну… тоже свою жену увидеть. На меня обиделась, что заранее начал отмечать. Так я вот и жду, когда сына покажет, — ответил он и выпил из фляжки.

Я начал вглядываться в крайнее левое окно на втором этаже. Вот-вот должна показаться и моя Тося.

— Саныч, а если она спит? — сказал Кеша, пряча нос под ладонью.

— Время 19:30. Кто ж в это время спит? — проговорил я.

— Не знаю. Но я бы поспал. Ленка говорила, что перед родами лучше выспаться, чтоб сил набраться. Поэтому я спал, правда это в первый раз только получилось. Потом дети не давали.

В этот момент мужик в полушубке снова завопил.

— Маш! Да покажи ты его нормально. Кулёк какой-то!

И тут в том самом последнем окне второго этажа, загорелся тусклый жёлтый свет. Сквозь морозные узоры на стекле мелькнула знакомая фигурка в больничном халате, машущая рукой.

— Это Тося, — улыбнулся я и подошёл ближе к окну.

Свет в окне второго этажа стал ярче. Антонина прижалась лбом к стеклу, протирая ладонью пятачок от изморози. Увидев меня, она заулыбалась. Я махал ей, показывая, что живой и приехал.

— Саныч, она тебя так не сильно разглядит. Далеко, — подошёл со спины Кеша, который уже что-то жевал.

— Далеко, говоришь?

Я окинул взглядом стену. Прямо под её окном располагался широкий бетонный козырек подъезда, к которому вела водосточная труба.

— Джонридыч, а ну, подсади меня. Давай руки «в замок», — скомандовал я, скидывая куртку прямо на снег.

— Саныч, ты с ума сошёл?! Ты ж не… этот… — зашипел Кеша, но послушно подставил сцепленные ладони.

— Человек-паук? — спросил я.

— Эм…, а что есть такой?

— У нас нет. В Америке есть. Подсаживай давай.

Я поставил ногу на Кешины руки. Мой друг тихо крякнул от напряжения, но подбросил на совесть. Ухватившись за ледяную трубу, я подтянулся, уперся ногой в кирпичную кладку и рывком забрался на заснеженный козырёк. Мужики внизу уважительно присвистнули.

— Братан, за такое надо выпить! — крикнул мужик с фляжкой.

Я осторожно подлез к окну Тоси. Моя жена одной рукой придерживала большой живот, а второй махала мне.

— Я уже думал, ты родила, — громко прокричал я, чтобы жена услышала.

— Не факт что сегодня. Ты даже не представляешь как я рада, что ты вернулся. Не переживай, как рожу, тебе позвонят домой. Слезай уже, разобьёшься, — услышал я за окном приглушённый её голос.

— Не-а. Поцелуй, — приложил я одну руку к окну, удерживаясь другой за уступ.

Тоня, плача и смеясь одновременно, приложила свою ладошку с обратной стороны.

— Я люблю тебя.

Антонина кивнула и припала к стеклу губами. Я подтянулся и тоже поцеловал её через стекло. Пожалуй, такого оригинального поцелуя в нашей с ней жизни ещё не было.

Приземление вышло мягким, но я ушёл почти по пояс в сугроб.

— Посадка в штатном режиме, — сказал я, отряхивая снег и улыбаясь.

— А теперь поехали домой? — спросил Иннокентий.

— Само собой, — ответил я, надевая куртку.

Мы сели в машину, и я сразу же включил печку. Мороз на улице был сильный, но тот факт, что я увидел жену, грел лучше любого обогревателя.

— Едем? — спросил я, когда Кеша пристегнулся.

— Саныч, а если я тебя как друга попрошу кое-что сделать.

— Попросить можешь, но не факт что сделаю.

— Блин, — расстроено сказал Джонридович, опустив голову.

— Да ладно. Я ж пошутил. Что надо, дружище?

— В магазин заедем. Я кушать хочу.

Я покачал головой, включил первую передачу и начал выезжать со двора роддома.

— Мы же были в магазине. Чего сразу то не отоварился? До дома не потерпишь?

— Думаю, что нет, — ответил Кеша.

Магазин Иннокентий выбрал на выезде из города. Это был небольшой ларёк с решётками на окнах и столпившимися рядом с ним парнями. На самом ларьке яркими буквами было написано «Мороженое», но в окнах можно было увидеть различные вкусняшки и напитки. А ещё небольшой прайс на выпечку.

— А что ты тут купить хочешь? — спросил я, остановившись напротив ларька.

— Так… тут же вроде мороженое продают. А я нервничаю перед встречей с женой. Я ж так и не перехватил её здесь.

— Ты мороженое хочешь? В минус 20°?! — удивился я.

Кеша кивнул, открыл дверь и вышел. Ему, видите ли, приспичило купить пломбир, чтобы успокоить нервы!

Я только головой покачал, но припарковал Марк II у обочины, не глуша мотор. Кеша в своей шуршащей аляске потопал к окошку, а я следил за ним в зеркало заднего вида.

В какой-то момент я повернул на себя салонное зеркало и посмотрелся в него.

— Без пяти минут отец, — улыбнулся я.

Действительно, ни в этой, ни в прошлой жизни я себя папой не представлял. А теперь мне скоро предстоит забрать своего ребёнка из роддома.

И ему или ей нужен будет настоящий папа, а не просто фотография на шкафу. Как же хочется, чтобы больше не было никаких войн, командировок и тяжёлых потрясений…

— Эй, уважаемый! — услышал я на улице.

В зеркале заднего вида увидел, как от тёмного торца ларька отделились двое в кожаных куртках и широких спортивных штанах. Один что-то рявкнул Кеше, второй грубо толкнул моего товарища в плечо. Кеша неуклюже взмахнул руками и немного отступил назад.

Я выскочил из машины быстрее, чем успел подумать.

— Слышь, рыжий, ты берега попутал? — наезжал тот, что покрупнее, надвигаясь на Кешу.

— Эй, бойцы, какие проблемы? — спросил я, быстро подойдя к двум парням, и встал между ними и Петровым.

— Ты откуда нарисовался?

— Оттуда. У вас какие претензии к моему товарищу?

— Закурить хотели спросить, — ответил один из беспредельщиков.

Я осмотрел парней. Им обоим не больше 22-23 лет, а уже лезут в криминал. Явно же видно, что хотели Кешу обобрать.

— Спросили? Он не курит, и я тоже. Вопросы?

Ничего нам не ответили, так что я решил, что надо уходить.

— Пошли, Джонридыч.

Но уйти нам не дали. Тот что покрупнее, шагнул наперерез, преграждая путь к машине. Его напарник с интересом уставился на мою Тойоту и сплюнул в сторону.

— Опа, японка! Слышь, батя, по чём продашь машину. Мы не обидим, — улыбнулся здоровяк.

— Не продаётся. Дай пройти, — сказал я, но путь нам так и не освободили.

— Э нет, мужик. Грубо разговариваешь. За такое по понятиям отвечать надо.

— Дорогу дай. Тебе ещё лет нет столько, чтобы по понятиям жить, — спокойно, но жёстко сказал я, глядя в пустые, отмороженные глаза.

— А чё ты дерзкий такой? Машина по чём твоя, фуфел?

Он сунул руку в карман куртки и вынул кастет, который показательно натянул на пальцы. Я понял, что слова здесь больше не работают.

Крупный парень стоял передо мной, а его напарник так и остался позади меня. Через секунду он свистнул и махнул куда-то в темноту.

К ларьку медленно подкатил Джип Чероки, из которого вылезли ещё трое парней, одетых по той же моде.

Все одинаково широкоплечие. Один из них неторопливо щёлкнул бензиновой зажигалкой, прикурил сигарету, скользнул взглядом по моей машине и перевёл холодный взгляд прямо на меня.

— Нормальный аппарат? — спросил у него молодой парень, стоящий за спиной.

— Неплохой. Продаёт? — кивнул мужик с зажигалкой на меня.

— Не-а, — ответил ему здоровяк.

— А придётся.

И это как будто стало сигналом. В этот момент тот, что покрупнее, сделал резкий выпад. В тусклом свете ларька блеснул металл кастета на правой руке амбала. Он целил точно в висок.

Я увернулся, пропустив кулак мимо себя. Ощущение, будто кастет воздух рассёк со свистом в миллиметре от уха.

Тут же левой рукой я полностью вложился в удар, пробив ему в грудь. Сзади Кеша не отставал от меня и сцепился сразу с двумя.

Второй гопник не стал ждать и прыгнул на меня сбоку. Удар прилетел мне по рёбрам, но был не такой уж сильный. Почувствовал, как его руки начали смыкаться на моей шее, пытаясь повалить в сугроб.

Я резко крутанулся, перехватив его за отворот куртки. Что было сил, припечатал его спиной и затылком в рифлёную сетку ларька. Глухой звон металла перекрыл крик Кеши, который размахивал кулаками наотмашь, отбиваясь от одного из бандитов.

На меня попёр третий, но я не стал ждать первого удара.

Бью под опорную ногу и сразу короткий удар в челюсть. Зубы мужика клацнули, и он осел на снег, тяжело хрипя и держась за лицо.

Я тяжело выдохнул, стряхивая снег с рукавов, и повернулся к Кеше, который стоял весь взъерошенный, держа кулаки наготове. И у его ног в отключке лежали двое с разбитыми носами.

— Вроде отбились… — сказал Кеша, но тут же прервался, сощурившись от света фар.

Рядом с Джипом Чероки припарковался милицейский УАЗик.

— Стоять! Руки показали! — выскочили из машины двое милиционеров.

Следом с надрывным воем подъехал ещё один УАЗик и оттуда выбежали ещё два представителя закона.

Я поднял руки, понимая, что бежать уже некуда. Ко мне подбежал один из милиционеров и достал наручники.

— Сходили за мороженым, — проговорил я.

Глава 8

Лежать на деревянной лавке в камере предварительного заключения было совсем неудобно. Я прикрыл глаза, чтобы немного отвлечься от плохих мыслей, но ничего не вышло.

Перед глазами были только трещины на потолке, похожие на границы каких-то государств. А ещё запахи пота, перегара и мочи будто въелись в эти стены.

— Жена в роддоме, я на нарах.

— Кеша, твоя жена дома, — поправил я друга, который сидел на другой лавке и смотрел на тюремную решётку перед собой.

Джонридович поправил спадающие штаны и тоскливо посмотрел сквозь прутья решётки.

— Я просто смотрю на тебя и ставлю себя на твоё место, — ответил Иннокентий, посмотрев на свои побитые кулаки.

В паре метров от нас была вторая камера, в которой содержались побитые нами гопники. Они сейчас поглядывали в нашу сторону.

У одного из ноздрей торчали две окровавленные ватки, а ещё двое сидели с разбитыми губами. Сильнее всех досталось тому, кто пытался меня кастетом ударить и сильнее всех хотел отобрать машину. Он сидел с рассечённой бровью и держался за рёбра.

Здоровяк, который закурил при выходе из машины, задумчиво ощупывал распухшую челюсть. Как по мне, так этот мужик больше всех смахивал на классического сурового бандита. К тому же, как мне показалось, был старшим в этой группе.

Кеша, когда встречался с ним взглядом, периодически нервно икал и поправлял штаны.

— Слышь, крутой, ты где так махаться научился? — услышал я сиплый голос здоровяка.

— Рокки со Слаем пересмотрел, — ответил я.

— Добротный фильм. А ты, псих рыжий? — спросил он уже у Кеши.

— А я больше мультики люблю. Так что я так, самоучка.

В соседней камере рассмеялись, а сам Кеша с непониманием посмотрел в сторону бандитов.

В этот момент тяжёлая железная дверь в коридор лязгнула, и к нашим клеткам подошёл уставший сержант со связкой ключей.

— Клюковкин, на выход к… — сказал он и посмотрел на меня, вставляя ключи в замочную скважину.

Но договорить он не успел. Появился другой милиционер в звании старшего лейтенанта. Он кивнул сержанту на соседнюю камеру, где сидела наша «боевая оппозиция».

— Эту парочку придержи. А ту группу выпускай. Ошибка вышла, — сказал старлей и подошёл к камере с бандитами.

Ну и ничего в этом нет удивительного. Время такое в стране, что проще отпустить, чем разбираться.

Сержант лишь равнодушно пожал плечами и подошёл к соседней камере. Он вставил ключ в замок решётки и провернул его. Дверь со скрипом распахнулась, и бандиты вывалились в коридор, разминая затёкшие плечи и поправляя кожаные куртки.

— Долго шли. Затекло уже всё, — возмущался самый разговорчивый из них.

Это был тот самый молодой парень, которому понравилась моя машина. Последним вышел главный бандит, и ему что-то шепнул на ухо старший лейтенант.

— Я понял, — ответил здоровяк и пошёл дальше.

Кеша в нашей клетке закашлял и схватился за прутья.

— Это какая такая «ошибка вышла»?! Они же…

— Спокойно, дружище, — похлопал я по плечу Иннокентия и усадил его на скамью.

— Саныч, что…

— Никому ты ничего не докажешь.

Самый молодой и борзый из гопников остановился прямо напротив нашей камеры и взглянул на меня. Он поправил воротник и нагло усмехнулся.

— Ну чё, батя, недолго фраер танцевал. Ты тут посиди, подумай о жизни. А мы пошли. Но ты не расслабляйся. Ещё свидимся. Аппарат свой пока побереги для меня.

Я смотрел в его наглые глаза абсолютно спокойно. Через секунду его ухмылка слегка дрогнула.

— Обязательно свидимся. Только в следующий раз я тебе рёбра доломаю.

Молодой гопник болезненно скривился, но дёрнулся вперёд к нашей клетке.

— Ша, малой. Нас ждут уже, — рявкнул главный бандит и подтолкнул молодого в спину.

Когда бандиты удалились, за ними ушёл и старший лейтенант. Сержант покачал головой и вновь подошёл к нашей клетки.

— Попали вы, ребята. Я на вашем месте ходил бы и оглядывался, — сказал парень, открыл дверь камеры и показал мне выйти.

Я встал со своего места, держа руки за спиной.

— Шея заболит, если постоянно оглядываться, — ответил я, подходя вплотную к стене, пока сержант закрывал дверь.

— Как знаешь. Без резких движений. Иди направо по коридору. Дознаватель ждёт.

Я подмигнул Кеше, который выглядел несколько потерянным за решёткой. Меня же повели по тускло освещённому коридору, стены которого были выкрашены наполовину в ядовито-зелёный цвет. Пройдя несколько метров, сержант толкнул обшарпанную дверь с табличкой и заглянул внутрь.

— Заводи, — услышал я голос хозяина кабинета.

Я вошёл и сразу же остановился на входе.

Кабинет дознавателя представлял собой средних размеров комнату. За столом, заваленным пухлыми папками с тесёмками, сидел капитан милиции. Вид у него был весьма болезненный, а на лице просматривалась лёгкая щетина. На стене криво висел портрет президента Русова, а рядом — календарь на новый 1992 год с эмблемой Lada Export. В углу надрывно гудел холодильник. Рядом стоял сейф.

Капитан читал документы и пускал кольца дыма в потолок.

— Присаживайтесь, гражданин Клюковкин, — показал капитан на стул перед собой и затушил окурок в переполненную пепельницу.

Я сел напротив него и только сейчас заметил у дознавателя золотую цепочку и перстень на правой руке. Сержант пошёл на выход из кабинета, а капитан прихлебнул чай из кружки, устало поднял на меня глаза и улыбнулся.

Я никак на это не отреагировал, так что дознаватель продолжил сверлить меня взглядом. Капитан несколько секунд смотрел мне в глаза, а потом взял протокол.

— Не хотите говорить, тогда я зачитаю. Значит, Клюковкин Александр Александрович. Документов при себе нет. 1958 года рождения, проживаете в Дежинске. Всё верно? — спросил капитан.

— Ну, вы же читаете, — ответил я.

— И то верно. Как оказались в нашем городе?

— Приехал к жене в роддом повидаться.

— И решили с другом, так сказать, отметить предстоящее рождение ребёнка.

Я вспомнил, что Кеша у роддома немного выпил. Но это не влияло на его состояние. Тем не менее, при освидетельствовании Петрову могут приписать, что был в состоянии алкогольного опьянения.

— Нет. У роддома товарищ немного выпил для аппетита, и мы уехали.

— Немного, говорите? Напали на не в чём неповинных людей. Избили их. Нанесли увечья и пытались скрыться. Хорошо вы съездили в роддом, Александр Александрович! — ухмыльнулся капитан, открыл ящик в столе и достал оттуда пачку Мальборо.

Недешёвые сигареты в нынешних условиях жизни. Я не у всех генералов-то видел такие. Капитан начал рассказывать обстоятельства нашего задержания.

Его рассказ больше походил на сценарий фильма про бандитов, где в главной роли я и Кеша. Дознавателю оставалось ещё нам какую-нибудь бригаду приписать до полной картины, а мне погоняло Белый.

— И вот ещё. На месте происшествия найден кастет, который принадлежит вашему подельнику, — сказал капитан и положил на стол пакет с тем самым холодным оружием, которое чуть было не использовали против меня.

— Да?! — картинно удивился я.

Ох и быстро же разобрался во всём деле товарищ капитан! Врёт и даже не краснеет.

— Вы всё правильно понимаете, Клюковкин. Вам и вашему подельнику грозит статья 206 УК РСФСР, а именно часть третья. Это от трёх до семи лет колонии. Вот вам все карты, так что выбор за вами.

— Не вижу никаких альтернатив, — ответил я.

Капитан хлопнул в ладоши и несколько раз потёр ими друг об друга, держа в зубах тлеющую сигарету.

— Ну и прекрасно! Будем чистосердечное писать или ещё поупираетесь?

Дознаватель вновь сел на своё место и достал листок с ручкой. Однако, я даже не пошевелился. Сидел ровно, расслабленно, глядя прямо в его покрасневшие от недосыпа глаза.

— Вопрос у меня к вам. На основании чего был весь этот ваш рассказ о преступниках Клюковкине и Петрове? — спокойно и без эмоций поинтересовался я.

Капитан выдохнул и застучал пальцами по столу.

— Есть рапорт наряда милиции, прибывшего на место преступления. Вы устроили массовую драку, избили граждан…

Но я не дал ему договорить.

— Каких граждан? Тех, которых вы только что выпустили из соседней камеры? — вежливо перебил я.

Капитан слегка дёрнул щекой, но попытался сохранить лицо.

— Да и у нас к ним претензий нет.

Я кивнул и придвинулся ближе к дознавателю.

— Отлично. Раз к ним претензий нет, значит, они не задержанные. А раз они не задержанные, то они потерпевшие. Заявления от потерпевших есть?

Дознаватель замялся, стряхивая пепел мимо пепельницы.

— Написали…

— Не написали, и вы это прекрасно знаете. Дальше, где справки из травмпункта о снятии побоев? Без них дело о драке — пустой звук. Выходит, заявлений нет, медицинских освидетельствований нет, да и самих так называемых потерпевших в отделе уже нет. Вопрос: кого мы избили? Правильно, никого. Да и драки там никакой не было.

Капитан прищурился, попытавшись взять меня на понт.

— Ты мне тут адвоката не включай. Отправлю-ка я тебя в КПЗ на трое суток до выяснения личности. Там и посидишь, подумаешь.

— У вас нет ни одного законного основания удерживать нас здесь. Ни заявлений, ни реальных улик, ни состава преступления. У вас вообще ничего нет, капитан. Вы пытаетесь оформить пустышку. А когда выяснится, кто мы с Петровым, вы и вовсе сядете в лужу.

Капитан вдруг подался вперёд. Его показная наглость слетела, а голос упал до хриплого шёпота.

— Слушай сюда, умник. Выйдете за дверь — вам конец. Вы там не просто шпану раскидали. Вас через сто метров от нашего отдела положат. А среди них был племянник весьма… серьёзного человека. Теперь врубаешься, о чём я тебе говорю?! Пиши чистосердечное и пойдёшь по 206, но уже по первой части, а там только штраф.

Я даже не моргнул на такие угрозы. Когда выяснится, что мы с Кешей военнослужащие, в дело вмешается военная прокуратура. Конечно, может нам что-то и припишут, но вариантов доказать свою самооборону будет больше.

Сзади щёлкнул замок на двери. Я не шелохнулся и не обернулся, но капитан несколько поплыл. За спиной раздались шаги явно не одного человека. А самое интересное — пахнуло дорогой мужской туалетной водой.

— Товарищ подполковник… — подскочил со своего места дознаватель.

— Погуляй, капитан, — бросил кто-то низким и сиплым голосом.

Дознаватель пулей вылетел в коридор, захлопнув за собой дверь. К столу подошёл человек в кашемировом пальто, из-под которого виднелся безупречный серый костюм и шёлковый галстук. На руке были массивные золотые часы.

Стоило взглянуть на лицо этого лысого человека с тяжёлым и оценивающим взглядом, как с трудом мне удалось сдержать наплыв переполняющих эмоций. На шее у него, уходя под воротник белоснежной рубашки, багровели жуткие, бугристые шрамы от старых ожогов. Он снял кожаные перчатки и положил на стол. На его руках ожогов было не меньше.

С этим человеком меня многое, что связывало. Как минимум то, что мы с ним служили и в Соколовке, а потом ещё и в Афганистане.

— Давно не виделись, Лёня, — расплылся я в улыбке.

— Саня! — крикнул сидящий напротив меня Чкалов и бросился ко мне обниматься.

По пути Лёня чуть было не снёс лампу и папки на столе капитана. Мы сцепились в крепком объятии, с треском хлопая друг друга по спинам.

— Саня, сколько лет прошло? Почти 8? — спросил Чкалов, продолжая прижимать к себе.

— Около того. В Шахджое последний раз виделись.

— Эх, Саня, Саня! — пробормотал Чкалов.

В этот момент в кабинет забежал капитан.

— Так, мои архаровцы претензий не имеют…

— Твои?! — удивился я.

Хотя, судя по внешнему виду Чкалова, он явно не в армии служит в данный момент.

— Саня, долгая история. Сейчас за столом всё и обговорим. Андрей Михалыч, знакомься. Александр Клюковкин, подполковник, орденоносец, ветеран Афганистана, Сирии… или ещё где-то был? — посмотрел на меня Леонид.

— Я скромный. Всех карт не раскрываю, — улыбнулся я и пожал руку подполковнику.

Капитан выглядел ошарашенным и не знал, что ему делать. Его начальник ему что-то шепнул, и дознаватель прошёл за свой стол.

— Так, прошу в мой кабинет. Там попросторнее будет, — сказал Михалыч и мы вышли от дознавателя.

Я сразу сказал, что надо бы и Кешу освободить, на что Чкалова вновь разорвало от радости. Ведь с Кешей они в Кандагаре служили продолжительное время.

— Саня, всё будет сейчас. Пока не посидим за встречу, никуда не отпущу. Всё! Считай, на трое суток тебя «приняли».

— Погоди, а где я ещё два дня буду? — улыбнулся я.

— Баня, рыбалка и…

— Так, давай сначала до завтра доживём.

Мы подошли к кабинету подполковника.

— Проходим, товарищи шурави. У меня тут есть кое-что, — пригласил нас к себе в кабинет Андрей Михайлович и дал указание выпустить Иннокентия.

Я слышал и чуть-чуть помнил 90-е годы, но в данном случае сюрреализм происходящего зашкаливал. В кабинете заместителя начальника ОВД, прямо на столе для совещаний начинала материализоваться «поляна».

Подполковник милиции выставил на стол из сейфа две бутылки «Столичной», а из холодильника уже нарезанную сырокопчёную колбасу и банку шпрот.

— Блин, Михалыч, ну ты как не свой! Это ж Саня Клюковкин! Ты со своим отрядом помнишь перевал Харбакай? Вот кто вас вытаскивал.

Я тогда был заместителем командира эскадрильи в Шахджое, но по факту выполнял обязанности комэска. Бои в районе перевала Харбакай помню очень хорошо.

— Помню! Да узнал я Сан Саныча! Он же там всю эскадрилью шахджойскую перестроил. Ты чего не сказал, что военный и из наших, афганцев? — спросил у меня Андрей Михайлович, доставая пузатую бутылку армянского коньяка из личного сейфа.

— Никто не спрашивал. Знал бы, что у меня такой блат, сразу бы сказал, — улыбнулся я.

Подполковник оказался бывшим командиром взвода из 681-го отряда специального назначения, который базировался в гарнизоне Шахджоя. Командиром у них был майор Липкин.

— Я после Афгана с начальством не ужился. Жена ушла, детей забрала. А потом и из армии попёрли. Хорошо, что остались ещё друзья. Вот меня в милицию и пристроили.

— Ну и неплохо пристроили, Михалыч! — громко посмеялся Лёня, сбрасывая с себя пальто.

В этот момент в дверь кто-то робко постучал.

— Да! — сказал Андрей Михайлович, снимая китель, а за ним и галстук.

В кабинет заглянул тот самый сержант, который меня провожал в кабинет дознавателя.

— Товарищ подполковник, тут незадача вышла. Мы не можем гражданина Петрова выпустить.

В этот момент начальник отдела сурово посмотрел на сержанта и поставил руки в боки.

— Это ещё почему? Сбежал? Как тот эстонский гимнаст, который через форточку в камере просочился? — повысил голос подполковник.

Не представляю, как такой крупный парень, как Кеша, может повторить подобный трюк.

— А такое вообще возможно, чтобы сбежал эстонец? Они такие скоростные? — улыбнулся Лёня.

— Вот и я тоже сначала не поверил. Пролезть то он пролез, но бежал медленно. Поймали сразу. Так где Петров?! — возмутился Андрей Михайлович.

— Он в камере. Видите ли…

Тут я не выдержал и заржал во весь голос. Поскольку это так было похоже на Кешу и его магию всё ломать, что никакого удивления не испытал. Оказалось, что когда открывали камеру предварительного заключения, сломали ключ, и он остался в замке.

И теперь никто не знает, что делать.

— Похоже, что придётся через форточку его доставать, — шепнул мне Чкалов.

Спустя полчаса Иннокентий всё же появился в кабинете и сел к нам за стол. К этому времени к нашей поляне добавились и припасы, привезённые людьми Чкалова.

Теперь уже колбаса смотрелась не так шикарно, как остальные продукты. На столе появилась икра и совсем не «заморская». К ней добавились фрукты, целые подносы раков и горячего шашлыка.

Сам же Чкалов ходил и показывал своим подчинённым, что и куда поставить.

— Так, соусы, хачапури. А ещё и зелень-мелень… — сказал Лёня и неожиданно осёкся.

— Ты чего? — спросил я, поправляя тарелку с нарезанными овощами.

— Да Багу и Магу вспомнил. Они так обычно говорили. Эх! — расстроено опустил голову Чкалов.

Я тоже вспомнил этих двух наших однополчан, которые погибли в Афганистане. К сожалению, не единственные были наши потери.

Лёня опустился на стул и открыл бутылку водки.

— Ну, давайте. За столом одни «афганцы», так что я впервые за долгое время среди своих, — улыбнулся Чкалов и приобнял меня.

Он разлил по рюмкам, а у меня на душе было как-то не по себе. Как-то внутри всё сжалось. Будто тянешь рычаг шаг-газ, а вертолёт взлететь не может.

Раз ситуация располагает, надо сделать звонок в роддом.

— Лёня, тормози, — перебил я Чкалова, потянувшегося к рюмке.

— Ты чего, Саныч? — удивился Кеша.

— Позвонить мне надо. В роддом.

— Едрить мою кочерыжку! — воскликнул Чкалов.

Я быстро рассказал о том, что Тося сейчас в положении и уже лежит в местном роддоме. Естественно, что Леонид, который знал Антонину, обрадовался и… всё равно выпил вместе с остальными, пока я звонил в приёмное Чугуевского роддома.

Гудки мне казались бесконечными. Мужики пропустили уже и по второй рюмке, но на другом конце провода ответа не было. Становилось совсем не по себе.

— Что такое, Саныч? — спросил у меня Михалыч.

— Не берут трубку.

— Ща решим, — махнул рукой подполковник и потянулся к телефону.

Пока Андрей Михайлович куда-то звонил и на кого-то ругался, Лёня достал виски и поставил перед собой гранёный стакан.

— Так едрит-мадрид! Чего сидим, Саня?! Кеша, плесни будущему отцу штрафную для храбрости, — протянул Чкалов бутылку Петрову, и тот быстро налил мне.

В это время, Андрей Михайлович дозвонился куда надо и передал трубку Лёне.

— Алё! Главврач где, девочка? Да я так и понял, что ты не его жена. Дай ему трубку. Ну и что, что он в душе. О…Николай Петрович? Это Лёня Чкалов. Не спишь? Слушай внимательно. У тебя сейчас в роддоме Чугуевска Антонина Клюковкина лежит. Это жена моего боевого брата. Она в Афгане и Сирии с того света пацанов вытаскивала. Как что?! Чтобы вокруг неё сейчас скакали твои лучшие врачи. Всё, а я как всегда на день медицинского работника в какую-нибудь больничку аппараты куплю. И молодых медсестёр посмотрю. Всё, давай.

Лёня с силой повесил трубку и повернулся ко мне.

— Сань, всё решили. Давай выпьем.

— Погоди, а ты кому сейчас звонил? — спросил я.

— Всё нормально. Это всего лишь заведующий областным отделом здравоохранения. Типо областной главврач. Всё сейчас узнает и перезвонит.

Через несколько минут нам в отдел перезвонили и сказали, что Тося в родильном зале.

В медицине я разбирался на уровне оказания первой помощи при ранениях. Я понимал, что первые роды — процесс долгий, схватки могут длиться и десять, и пятнадцать часов. Однако, если женщину уже перевели из предродовой палаты в сам родзал, это значит, что начался финальный этап потуги. В зависимости от особенностей организма, ребёнок может появиться на свет как через два-три часа, так и стремительно, минут через тридцать-сорок.

— Саня, ты чего переживаешь? Там всё хорошо будет. Все женщины рожают. Не она первая, не она последняя, — успокаивал меня Кеша.

— Ага. Вон, сколько раз твоя рожала, Иннокентий? — спросил Лёня у Петрова.

— Ну как бы три, но детей четыре.

Я-то лучше всех понимал, что у Тоси были ранения, плюс ей не 18 лет и она постоянно на переживаниях. Может по-разному отразиться на организме.

Все замолчали, и только было слышно, как сопит Чкалов.

— Значит так, брат. Давай мы сейчас в роддом поедем. Там будем ждать. Вот я ж помню, как ты меня с Батыровым вытащил. Вернулся за мной. Так что я тебя в таком состоянии не брошу…

За свою жизнь я привык контролировать всё. Но здесь я был абсолютно бессилен. Оставалось только ждать.

В этот момент вновь зазвонил телефонный аппарат на столе у Андрея Михайловича.

— Слушаю. Да, здесь, — тихо сказал подполковник и протянул мне трубку.

Как-то уж не совсем уверенно выглядит Михалыч. Я взял телефонную трубку и прислонил к уху.

— Здравствуйте! Слушаю, Клюковкин, — ответил я.

В трубке кто-то томно дышал, а потом резко опомнился.

— Доброй ночи. Заведующий Чугуевским роддомом вас беспокоит. Так, Сан Саныч, ну вы и баламут! Что ж так переживаете за жену и ребёнка?

— У меня кроме них, никого нет. Вот и переживаю.

— Ну ясно. Тогда, поздравляю, папаша! Дочка у тебя. Три двести, пятьдесят один сантиметр!

Глава 9

Прошло уже несколько часов с момента, когда мне сообщили о рождении ребёнка. На душе давно не было так хорошо, как в эти часы.

Столько приятных событий за один день сложно себе представить. Рождение ребёнка, встреча с боевым товарищем, возвращение с боевой командировки… даже подраться успели и в «обезьяннике» посидеть. А уж окончание дня за праздничным столом в кабинете подполковника милиции — самое необычное окончание этого долгого дня. Лучше и не придумаешь! Хоть книгу пиши.

На часах было уже 4 часа утра. За окном кабинета подполковника Андрея Михайловича завывала январская метель, буквально швыряя снег в зарешеченные стёкла. В самом кабинете висел сизый дым от сигарет. Верхний свет мы давно погасили, так что нашу «поляну» на столе освещала настольная лампа.

Нарезка дефицитной сырокопчёной колбасы оставалась почти нетронутой, хлеб слегка подсох, шашлык остыл.

В центре возвышалась наполовину пустая бутылка армянского коньяка и ещё не откупоренный «пузырь» шотландского виски. Водка уже закончилась, как и силы у двух наших товарищей.

На большом диване спал Михалыч, укрывшийся курткой Иннокентия. А вот Кеша, который храпел на небольшой раскладушке, выбрал в качестве «одеяла» китель подполковника милиции. Раскладушку ему принесли из другого кабинета, чтобы комфортнее спалось.

В это время Кеша издавал свой знаменитый «звериный храп».

— Урчит, как котёнок, — усмехнулся Лёня и продолжил разливать по рюмкам коньяк.

— Круче! Настоящий тигр, — улыбнулся я и толкнул раскладушку Иннокентия.

Тот всхрапнул и перевернулся на другой бок.

— Обычно такого «волшебного пенделя» хватает минут на 40.

— Как раз можно уснуть. Я помню по Шахджою, как Кеша храпел. Ещё обижался, что утром просыпается, а вокруг него чужие полотенца, тапочки и всё остальное. По-другому его храп не заткнёшь, — посмеялся Чкалов.

Лёня уже давно скинул свой пиджак, а галстук покачивался на спинке стула. Он сидел в белоснежной рубашке, расстёгнутой почти до пупка. Нетрудно было разглядеть его шрамы от ожогов, которые у него остались после жёсткой посадки в районе Чарикарской зелёнки.

— Давай, за встречу ещё раз, — поднял я рюмку, и мы с Лёней выпили.

Немного закусив, Чкалов достал сигарету из пачки, щёлкнул бензиновой зажигалкой и закурил.

— А помнишь, Саня, восемьдесят четвёртый год в Шахджое. Полетели мы на Калат. Что-то там отвезти и привезти. Обратно пустые летим, — сказал Лёня и криво усмехнулся, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу.

Я тихо хмыкнул, вспоминая, что это был за эпизод.

— Это про «четвёртого» члена экипажа? — улыбнулся я

— Ага! Нам же тогда по бартеру у местных удалось живого горного барана выменять для шашлыка. Здоровенный такой, рога как у чёрта!

Я не выдержал и заулыбался, вспоминая тот момент.

— Как не помнить. Вышел со штаба, потянулся, погода хорошая, а тут твоя «восьмёрка» летит, как тот бык поссал против ветра.

Лёня хлопнул ладонью по колену, не сдерживая смех.

— Во-во! Мы ж этого барана в грузовой кабине пришвартовали. А он, скотина, шерстяную верёвку то ли перетёр, то ли бортач Витька плохо привязал. Короче, борттехник выходит в салон, а этот рогатый террорист на него в атаку пошёл.

Лёня налил нам ещё коньяка и продолжил, активно жестикулируя.

— Витька от него по всей кабине бегает, баран за ним. Я ручку управления ловлю, понять ничего не могу. А Витёк в кабину сунулся и на кормовой пулемёт прыгнул. И благим матом кричит: «Командир, нас захватили!».

Я тихо рассмеялся. Наши спящие товарищи даже не шелохнулись.

— Баран просовывает свою рогатую морду прямо между мной и праваком, смотрит на приборную доску и начинает так протяжно: «Бе-е-е!». А тут РП по радиосвязи вклинивается: «Контроль направления!». А я в ответ, мол четвёртый член экипажа хочет стать командиром вертолёта.

— Вы когда сели, из кабины вывалились взмокшие, будто под ДШК и ПЗРК попали. А баран этот сам потом спустился, когда створки грузовой кабины открыли. Ещё и гордый такой!

Мы зашлись в тихом, но искреннем смехе. Лёня затянулся и выпустил дым в потолок.

Я продолжил улыбаться и встретился взглядом с Чкаловым. У Лёни сначала губы расплылись в улыбке, а потом он резко стал серьёзным.

— Хорошие были времена, Саня. Лучшие годы в нашей жизни. Не чокаясь, — сказал Чкалов и залпом выпил стопку.

Я поддержал товарища и тоже выпил, закусывая бутербродом с икрой. Лёня затушил сигарету и остановил свой взгляд на мне. Как и я на нём. За весь вечер я много о чём хотел его спросить. В том числе как он пришёл к тому, кем сейчас является. Но надо ли это?

— Ладно, Саш. За дочь и за жену мы с тобой выпили. Много чего вспомнили.

— Много и многих, — ответил я.

— Да. Ну, про тебя я всё теперь знаю, — улыбнулся Чкалов, вращая зажигалку.

Я развёл руками. Мне скрывать было нечего, а вот Лёня не торопился рассказать о том, что с ним происходило все 8 лет, что мы не виделись.

— И что, ничего не хочешь спросить обо мне? — задал Чкалов мне вопрос.

— Лёнь, я не слепой и умею складывать и «два плюс два», и даже более серьёзные математические действия могу провести. Всё и так понял.

Лёня усмехнулся, но выглядел спокойным. Он отложил зажигалку, достал новую сигарету и неторопливо прикурил. Сизый дым медленно поплыл к настольной лампе.

— Два плюс два, говоришь… И что в ответе получилось? Цеховик? Бандит? Убийца?

— В ответе получился человек, который почему-то больше не носит погоны. Хотя должен был уже минимум подполковником стать. Даже с учётом того, что в Кандагаре у тебя были проблемы с командованием.

В Шахджое у нас была практически «штрафная» эскадрилья. Все те, кто не нравились начальству или косячили, отправлялись к нам. Условия в шахджойском гарнизоне были совсем не лёгкие.

Лёня прокашлялся и затянулся. Он посмотрел на меня, и в полутьме блеснули его холодные глаза. Я его помнил ещё совсем добрым парнем, несколько неуклюжим и сильно желающим понравиться девушкам в медсанбате.

Теперь передо мной совсем другой человек.

— Помнишь, тебя заменил комэска в Шахджое? Весёлый такой. Думал, что херня это всё в нашем гарнизоне?

— Помню. Фамилию только забыл.

— Сычев. Мы с ним с Кандагара полетели. Я справа, а он — командиром. Калат пролетели и слышим, что в эфире помощи просят с земли. Вижу, где бой идёт. А он нет. Мол, не наша забота.

Лёня машинально потёр бугристые шрамы на шее и сильно затянулся.

— Короче, вмазал я ему. Прям в вертолёте и управление забрал. Группу забрали. Все живы, а потом я узнал, что Сычев на меня рапорт написал и быстро в госпиталь свалил. Сам себе орден выбил потом, а мне и бортачу — разборки со следователем. Бортача не тронули, а меня, как уже не раз накосячившего, просто тихо вышвырнули из армии. Мол говорят, и здоровье у тебя уже не то.

Он выпил коньяк залпом и тяжело посмотрел на меня.

— Я вернулся в Тольятти. Жены и детей не было. Устроился на автомобильный завод работать. Тут и «перестройка» началась. Всякая уголовная шушера и умные деятели начали делить «АвтоВАЗ». Ты не хуже меня знаешь, что там творилось.

Город Тольятти всегда привлекал к себе криминальные структуры. Лёня подался вперёд, опершись на стол, и вновь затянулся.

— Потом знакомые к «движению» приобщили. С цеховиками начали… работать. К нам люди потянулись. Ну а потом свой фонд организовали — общество ветеранов локальных войн.

Он замолчал, глядя на тлеющий огонёк сигареты.

— Всего лишь фонд, да? — уточнил я.

— Да, Саша. Всего лишь фонд для помощи людям. Я не бандит, Саня. Я серьёзный человек. У меня вдовы погибших пацанов каждый месяц получают деньги из фонда. Кто безработный, мы помогаем его трудоустроить. Мои люди вставляют инвалидам зубы и покупают коляски. А если какая-то гнида попытается обидеть ветерана — она потом очень долго извиняется.

— То есть, те парни, которые сегодня пытались отжать у меня машину, должны передо мной извиниться. Я правильно понимаю?

Лёня на секунду замер с недонесённой до губ сигаретой. Он понял, что красивая история о фонде совсем не стыкуется с суровой реальностью.

Чкалов медленно опустил руку, затушил сигарету и посмотрел мне прямо в глаза.

— Извинятся, Саня. И ущерб возместят. Завтра же. Мои люди берега попутали, — жёстко сказал он.

Я покачал головой и придвинул к себе рюмку коньяка.

— Не надо извинений, Лёнь. И ущерба мне никакого возмещать не надо. Моя психика не пострадала. А физический ущерб… ну, тут скорее твоим парням на зелёнку скинуться придётся.

Чкалов криво усмехнулся, но взгляд его оставался напряжённым.

— Осуждаешь меня небось?

— Я не Бог и не судья. У каждого свой путь. Я же просто выпиваю с боевым товарищем.

Он чуть прищурился, ожидая продолжения, но больше я ему ничего не сказал.

Лёня долго смотрел на меня. Он молча поднял свою рюмку, чокнулся со мной и выпил до дна.

— Ах! Хороший коньяк! — взбодрился Чкалов и встал из-за стола.

Лёня немного пошатнулся и стал рыскать глазами.

— Ты чего? — спросил я.

— Щас, Санёк. Она где-то… опа-на! Вот она, чертовка семиструнная, — вскрикнул Лёня и пошёл куда-то к сейфу.

Чкалова слегка занесло, но он выдержал заданный курс и подошёл к сейфу. Между ним и холодильником стояла гитара, которую я даже не заметил, когда вошёл в кабинет.

— Михалыч! Михалыч! Уру-ру! — громко позвал Лёня хозяина кабинета, когда взял в руки гитару.

Подполковник милиции всхрапнул и проснулся.

— А?! Чего случилось? — спросил Михайлович.

— Надо спеть, Михалыч. Нашу. Жизненную, — подошёл к нему Чкалов и протянул гитару.

Подполковник с трудом продрал глаза и попытался сфокусироваться на Лёне.

— Да, нет. Ты ж знаешь, что она нам противопоказана. Только по самому большому-пребольшому случаю пою эту песню…

Лёня замотал головой, выровнялся и нащупал рукой свой стул. Приземлившись, Чкалов поднял глаза на подполковника и шмыгнул носом.

— Михалыч, это тот самый случай. Душа не на месте. Уважь меня и Саню. Спой, дружище, — тихо сказал Лёня.

— Если прям так всё плохо, то давай. Эх, судьбинушка, — сказал Андрей Михайлович.

Он тяжело вздохнул, поудобнее перехватил гитару и пробежался пальцами по струнам.

Михалыч на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону, а потом перевёл взгляд на Лёню, на меня, и тихо тронул струны. Полился медленный, щемящий душу перебор.

Кеша на раскладушке, услышав первые аккорды, перестал изображать трактор. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на милиционера с гитарой и как-то сразу притих.

— Он пришёл совсем салагой из учебки в Фергане, и сумел себя поставить как-то сразу… — запел Михалыч.

Да, в моём будущем эту песню написал Сергей Трофимов. Удивительно, что в этой новой реальности она уже появилась. И она как никакая другая сейчас подходит под наше состояние.

— Всё сложилось, я смирился, только видно часть меня, до сих пор не возвратилась из Афгана… — продолжал играть подполковник.

Песня из уст Михалыча звучала как будто его личная исповедь. Его пальцы мягко перебирали струны, и каждое слово ложилось прямо в душу.

— Вон как нас разметало. Я в ментах, а ты в братве. Как же вышло так, скажи ты мне, Серёга?!

Лёня в это время замер с подкуренной сигаретой в руке и тихо шевелил губами. В какой-то момент он встал и подошёл к окну. Чкалов стоял и смотрел на тёмную улицу.

Михалыч взял ещё один аккорд и сбавил темп и перешёл практически на шёпот, тихо допевая последние строчки.

— И казалось, будто снова мы с задания идём. Где-то очень далеко под Кандагаром.

Песня закончилась, а в кабинете повисла тишина. Её нарушал только вой метели за окном да Джонридович.

Кеша, который за время песни пересел на диван, шмыгнул несколько раз носом, а потом вдруг закрыл лицо руками.

Никто не сказал ни слова. Лёня молча подошёл к столу, взял бутылку коньяка и плеснул каждому в рюмку.

— Любимая песня была моего товарища, капитана милиции. Год назад его застрелили вместе с его однополчанином, который был в братве, — сказал Михалыч и взял стопку со стола.

Все выпили не чокаясь и даже не поморщившись.

Утро следующего дня началось для меня под стенами Чугуевского роддома. Метель, бушевавшая всю ночь, к утру стихла. На улице минус тридцать, свежо.

После бессонной ночи в милицейском кабинете, коньяка и тяжёлых разговоров с Лёней, мороз казался спасением. Я буквально прочистил мысли, будучи в ожидании момента впервые увидеть дочь.

Реальность была такова: на третьем этаже этого серого кирпичного здания лежали моя жена и моя новорождённая дочь. Роддом был закрытой крепостью со строжайшим санитарным режимом. Мне оставалось только нести вахту под окнами.

— Саныч, может воспользуемся услугами Лёни? Он же предложил пройти внутрь. Так будет теплее, — сказал Кеша, который стоял рядом и кутался в свою куртку.

— Куда нам в роддом? От нас несёт как от ликёро-водочного. Да и вдруг заразу какую занесём.

— Саныч, ну мы же проспиртовались этой ночью. Ни одна хворь не возьмёт, — продолжал Иннокентий.

— Иди в машину. Там грейся.

— Блин, а в какую? Тут такой выбор.

Я повернулся, чтобы помочь Кеше выбрать место, куда бы он мог примостырить свой крупный зад. За нашими спинами был настоящий автосалон. Помимо моей Тойоты, в которую Лёня нам посадил своего водителя, вдоль дороги стояли два Джипа, два Мерседеса и Линкольн.

— Хочешь в мою машину, хочешь к Лёне…

— Я вон в ту беленькую пойду, — указал Кеша на Линкольн.

Тяжело ступая по ещё не укатанному снегу, Иннокентий направился в сторону белой машины. Стоящий рядом с ней здоровяк открыл Кеше заднюю дверь и тот буквально плюхнулся на заднее сиденье.

Я сверил часы, чтобы понять, сколько ещё ждать до возможного показа мне ребёнка. Недалеко от нас двое электриков обсуждали, как им поставить свой ГАЗ-53 с автовышкой, чтобы отремонтировать упавшие провода линии электропередач.

Мороз щипал за нос, пар изо рта вырывался густыми облаками, а вокруг меня уже начинали топтаться такие же новоиспечённые папаши. Кто-то приплясывал от холода, кто-то дышал на замёрзшие пальцы, но никто не уходил. Все гипнотизировали одинаковые, замёрзшие квадраты окон третьего этажа.

— Так, Сань, может давай как я предложил поступим. Нас проводят, на руках хоть подержишь ребёнка…

— Лёня, это всё конечно здорово, что ты предлагаешь. Но всё же карантин сейчас. Давай не будем рисковать, — улыбнулся я.

Я мерил шагами скрипучий снег, не сводя глаз с нужного окна, а Леонид старался стоять неподвижно. Ещё он выкуривал одну за одной сигарету и успевал давать какие-то указания своим людям, которые то и дело подходили к нему, словно к настоящему командиру.

Вдруг в окне третьего этажа, прямо надо мной, мелькнул больничный халат. Я замер, вглядываясь в стекло, расписанное морозными узорами.

За толстым, не слишком чистым стеклом появилась моя Тося. Издалека было не так уж и легко разглядеть её. Зато было видно, что теперь она не одна. В её руках был маленький свёрток. Наша дочка!

— Стоишь твёрдо на ногах, папаша? — спросил у меня Лёня, подойдя сбоку и обняв меня.

— Болтает, но держусь. Я вчера залезал на второй этаж к окнам, а сегодня на третий уже не полезу. Хотя… — почесал я подбородок и повернул голову в сторону электриков.

Лёня увидел, куда я смотрел, и загадочно улыбнулся.

— Ща решим, Саня, — сказал Чкалов и махнул кому-то из своих подчинённых.

План созрел у нас за долю секунды. Когда я подошёл к электрикам, они уже были обработаны человеком Леонида. Хорошо хоть он ещё им ствол к виску не приложил, а то у мужиков взгляды были несколько затравленные.

— Мужики, дело государственной важности. У меня там жена и новорождённая дочь. Поднимите меня к окну. На пару минут.

Я вытащил несколько купюр и протянул их мужикам. Те, в свою очередь, с опаской посмотрели на меня, а потом на Чкалова и его амбала.

— Да берите. Пользуйтесь. Мы не против. Всё за счёт государства, — ответил один из мужиков.

У него был красный от мороза нос, а глаза так и бегали из стороны в сторону, не зная, куда смотреть. Мужик посмотрел на деньги, потом на меня, потом на окна роддома.

— Деньги возьми, — настоял я, и один из мужиков медленно взял у меня смятые купюры.

— Иваныч, давай стрелу расчехляй! — произнёс второй мужик и полез за рычаги управления.

Я запрыгнул в промёрзшую железную люльку. Она была крошечной, пол скользкий от намёрзшего льда, а бортики доставали мне едва до пояса.

— Вира! — скомандовал старший.

Механизм автовышки натужно завыл. Гидравлика скрипнула и люлька дёрнулась. Я вцепился в ледяные перила, чтобы не упасть. Меня медленно и неумолимо потащило вверх.

Двигатель грузовика ревел, стрела автовышки слегка раскачивалась на ветру. Я медленно проехал первый этаж, где в окнах маячили какие-то медсёстры. Следом второй этаж, на который я смог залезть вчера. И вот, наконец, третий.

Люлька со скрежетом остановилась прямо напротив третьего окна слева. До стекла было меньше полуметра.

Я смотрел на Тосю, а она била себя в лоб свободной рукой и едва шевелила губами. Разобрал я только слова «сумасшедший» и «папаша года».

Она выглядела измученной, бледной, а больничный халат висел на ней мешком. Но её глаза сияли так ярко, что на душе стало тепло.

Она улыбнулась, прижав свободную руку к стеклу, а другой рукой осторожно, словно величайшую драгоценность, приподняла нашу дочь.

Тося чуть повернула её, чтобы свет падал на крошечное личико.

Я видел смешно нахмуренные светлые бровки и плотно сжатые губки. Наша малышка тихо спала, поёживаясь в одеяле.

— Красавица! Вся в маму! В тебя пошла!

Жена кивнула, счастливо рассмеялась, и я увидел, как по её щеке скатилась слеза. Она прикоснулась к крошечному лобику и показала мне пять пальцев.

— Пять дней. Через пять дней выписка, — услышал я Тосю.

— Понял. Позвонят пускай, хорошо? — показал я импровизированную телефонную трубку своими пальцами и приложил к уху.

Тося кивнула и послала мне воздушный поцелуй.

— Имя? Как назовём? — громко сказал я.

Антонина не с первого раза, но услышала. Она пожала плечами, а потом что-то сказала. По губам было сложно разобрать, но мне тоже в голову пришло это имя.

— Лера? Валерия? — переспросил я, и Антонина быстро закивала головой.

И в этот момент я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

— Я вас люблю. Скоро увидимся, — помахал я Тосе, поскольку из соседнего окна мне уже несколько минут врач показывал кулак.

Когда люлька начала опускаться мне казалось, что какая-то невиданная сила ещё удерживает меня над землёй. Буквально та самая воздушная подушка, на которой может балансировать вертолёт в зоне влияния земли на висении. Чувство лёгкости, чувство невесомости…

И это чувство нельзя передать словами.

С момента рождения Леры прошло уже три недели.

С Лёней мы попрощались на нормальной дружеской ноте. Конечно, он предлагал пойти работать к нему, но это было для меня немыслимым решением. У него свой мир, а у меня свой. На том мы и попрощались. Однако, номер его телефона я сохранил. По-разному может сложиться жизнь, но надеюсь, что воспользуюсь звонком Чкалову только для того, чтобы позвать его на какой-нибудь праздник в качестве гостя.

Петровы вернулись к себе в Торск, а я продолжил службу в Дежинске, ожидая очередной поездки в академию на сборы и сессию.

На календаре был уже конец января 1992 года. Финансовая реформа всё же была проведена, и огромное число людей потеряло большие деньги. Жить с каждой неделей становилось тяжелее, но у нас всегда дома было что поесть. Да и пока что хватало нам тех средств, которые у нас были.

В один из вечеров я уложил спать Лерочку, и сам присел рядом с её кроваткой. За окном тихо падал снег, укрывая наш суетливый мир белым снежным покрывалом. В нашей квартире теперь всегда пахло молоком, выглаженными пелёнками и детским кремом.

Верхний свет в комнате не горел, и только в углу на письменном столе стоял включённым небольшой светильник, отбрасывая тени на стену.

Внутри кроватки, укрытая уютным байковым одеялом с утятами, спала Лера. Антонина каждый раз её пеленала, объясняя это тем, что так дочка не будет себя будить, а в будущем будет спокойнее, хотя мне это не очень-то и нравилось. Как выяснилось, я оказался более современным папой с менее строгими повадками… На свободе оставалась только крошечная голова в тонком фланелевом чепчике да крохотный кулачок, который дочка каким-то немыслимым образом умудрилась высвободить.

Она дышала тихо, почти беззвучно. Маленький носик-пуговка чуть посапывал, а губки едва шевелились и иногда расплывались в улыбке.

Я смотрел на неё и чувствовал себя абсолютно обезоруженным. Сидя на краешке стула, я боялся даже громко выдохнуть, чтобы не нарушить её покой.

Я осторожно, затаив дыхание, поднёс свой палец к её ручке. И вдруг Лерочка во сне разжала свои крохотные пальчики и ухватилась за меня.

В горле моментально встал жёсткий ком. Я прикрыл глаза, чувствуя, как в душе стало ещё теплее от такого прикосновения.

Тихий скрип половицы за спиной вывел меня из задумчивости.

— Ты здесь? — услышал я шёпот Тоси, которая тихонько вошла в комнату.

— Да.

Тоня, кутаясь в халат, неслышно подошла сзади и обняла меня за плечи, прижавшись щекой к макушке.

— Не можешь наглядеться? — шепнула она.

— Не могу. Иди ложись, Тось. Тебе отдыхать надо. Ты бледная совсем.

Она тяжело вздохнула и чуть сильнее сжала руки на моих плечах.

— Не могу уснуть, Саш. Пошла на кухню воды попить, включила телевизор… и прям плохо стало.

Я аккуратно высвободил свою руку, поправил на Лере одеяло и медленно повернулся к жене.

— Что там опять? — тихо спросил я.

— Да, кошмар там, Саш. Самый настоящий кошмар. Страна будто на куски разваливается. В Москве митинги какие-то, мордобой, президент с Верховным Советом глотки друг другу грызут. Бандиты стреляют средь бела дня. В новостях каждый день то сумасшедшая инфляция, то убийства, то в Чечне опять заполыхало.

Я погладил её по растрёпанным волосам и прижал к себе.

— Тебе на учёбу когда ехать? — спросила жена.

— Через неделю.

Тося поцеловала меня в макушку, немного отстранилась и посмотрела в глаза.

Она взяла меня за руки, и я почувствовал, какие у неё ледяные пальцы.

— Дорогая, ты чего?

— Я… я давно хотела поговорить. Саша, я никогда тебя ни о чём не просила. Ты всегда делал то, что должен был. И я была рядом.

— Ты о чём сейчас? — спросил я.

— Саш, послушай. Я чувствую, что сейчас самое страшное время в нашей жизни наступает. У нас дочь, и нам нужно дать ей нормальное будущее. Вдвоём.

— Разумеется так и будет! — улыбнулся я и поцеловал Тосю, но она явно ещё хотела что-то сказать.

Самого важного она ещё не говорила.

— Пообещай мне одну вещь.

— Всё что угодно, родная.

Тося сглотнула, собираясь с мыслями.

— Саша, прошу тебя, когда закончишь академию, пообещай мне, что ты сделаешь всё, чтобы больше не попасть на войну. Никаких больше горячих точек и геройства. Соглашайся на штабную должность. В управлении, в министерстве, в любом тихом кабинете, где перекладывают бумажки.

Я замер.

— Тося… — начал было я, но она приложила пальцы к моим губам.

— Пожалуйста, Саша! С меня хватит. Хватит крови, цинковых гробов и грязи. Хватит того, что я каждую секунду жду, что мне скажут, что твой борт сбили. Хватит с меня дёргаться от каждого телефонного звонка, когда тебя нет. Хватит…

Она посмотрела на кроватку, где тихо посапывала наша маленькая Лера.

— Посмотри на дочь. Ей нужен отец. Мы… мы больше никому и ничего не должны.

Тося шумно выдохнула, словно сбросила с плеч огромный камень. Она уткнулась мне в плечо и тихо заплакала.

Как бы мне хотелось ей пообещать, что больше не будет никаких войн…