Кавалеры ордена, или 500 лет назад - 3.1

Глава 1

Отряд шел по зимнему лесу двумя неровными колоннами. Николай Федорович держался ближе к концу, со своим четвертым десятком. После рывка от границы примерно на пять километров и короткого привала, только чтобы отдышаться, они прошли еще километра три-четыре по полянам с перелесками до серьезного леса. Видимо, приметы, куда идти, были даны точные, так как после совсем небольшого отдыха на опушке, минут на десять, чуть левее из леса выскочил лыжник и замахал им палками — дорога была найдена. Как оказалось, на эти поляны из ближайшей деревни тоже ездили за сеном, так что, хоть и узкая и петляющая, но дорога по лесу была пробита. Дальше они уже пошли по ней в спокойном темпе. Груз у людей был приличный, первый рывок дался тяжеловато, но сейчас все отдышались и втянулись в ходьбу. Седов хоть и знал по тренировкам, что по своим силам не хуже большинства в отряде, но все же несколько переживал на этот счет, однако практика показала, что опасаться ему нечего. А с учетом того, что термобелье высыхало прямо на нем, позволяя двигаться в сухом, а не в пропотевшем, пожалуй, ему было сейчас комфортнее многих, так что он еще мог на ходу приглядываться к дороге, имея в виду проведение по ней машины. От деревни до речки, а там по льду — вполне можно было проехать, со льда — тоже, но уже нужны были лопаты, в общем, реально, но не сейчас, а если все пойдет нормально...

«Ниссан», сейчас стоящий в сарае под присмотром Федора и так здорово выручивший их при рывке от Рязани до Углича, отлично сработал и на заимке у Сига — именно благодаря ему весь отряд считал перенос старца из будущего доказанным с полной ясностью. На живых картинках старца в будущем сотни таких машин? Картинки — то такое, а вот вам одна, но которую можно потрогать, в которой можно проехать и все ее чудеса увидеть (и тоже пощупать). Ну, а те, кто больше других имел дело с железом и разными телегами, могли оценить и ее... реалистичность, если говорить современным языком. Все эти потертости бамперов, ржавчина и грязь на корпусе, да даже замерзающие стекла, которые надо было отогревать — делали машину хоть и совершенно невероятной для этого времени, но все же обычной повозкой. Поэтому очень большая часть вопросов, которые Седову задавали в отряде при случае обычные бойцы, относилась именно к машине. Так что про оси, подшипники, амортизаторы и сцепления он наговорился от души.

А вот из прочих вопросов чаще всего спрашивали — неужели и дальше, все пять сот лет, Русь будет воевать со всеми соседями, причем со все увеличивающимся числом потерь?... И тут Николаю Федоровичу было гораздо сложнее. У него был большой соблазн просто заявить, что да, все кругом нам смертные враги на всю жизнь, без особых пояснений, и его ответ бы приняли, и даже, пожалуй, это был не худший вариант. Но... ему хотелось большего. И он, при удобных случаях, рассказывал, что те же германские немцы живут на землях западных славян уже веками, и теми же веками ведут свой «дранг нах остен», хотя и не стали менять старые названия рек и даже городов; что турки давно отуречили южных славян и в основном из их детей (а еще — из покупных славянских же рабов) выращивают янычар, самое сильное свое войско; что северные народы, с былинных викингов до шведов в 18 веке, рассматривали Русь, как территорию для грабежей и ловли рабов, и только потом, неоднократно получив по щам, чуток успокоились... Ну и что в дальнейших войнах как минимум два раза на Русь приходила сборная солянка армий даже тех стран, которые и о местонахождении-то России имели очень слабое представление, однако не отказывались ее захватить, ну, или хотя бы пограбить.

А проистекало это все от того, что законы у них были... волчьи, что ли (ну, или шакальи — кому что ближе), а людей (и своих, и — тем более — чужих) они рассматривали лишь как рабов, говорящий скот, и противостоять этому нужно не только военной силой крепкого государства, но и разъяснением, отчего так. Причем, чтобы понимали и наши, и они — что мы все понимаем, и рассчитываться с ними, если что, будем с запасом. Седов старался это объяснить, понимая, что этим пяти десяткам человек он еще может попытаться сейчас дать развернутую картину, а надеяться на «когда-нибудь потом» — времени нет.

Пока, впрочем, время было. При последнем обсуждении маршрута первого этапа, уже здесь, под Гдовом, с картами и пояснениями от местных, Николай Федорович обратил внимание, что и князь, и Петр, и все десятники закладывают на первый день уйти верст на 20-25, причем ни о каких стычках с орденцами на это время и не думают. Карты составляли вместе, так что Седов знал, что на этом отрезке ожидается два-три небольших поселения, но... неужели там не будет никого из войск Ордена? Ему сказали, что в деревнях — нет, но он все равно не верил в это до конца. Может, увидев лениво передвигающийся по берегу Нарвы орденский дозор всего из трех человек, он бы переменил свое мнение — но основная часть отряда сидела тогда далеко от берега. Все представления из 21 века о границах здесь, конечно, не подходили, это он знал, но знать, как все это сейчас устроено — это одно, а вот увидеть своими глазами — совсем другое, кто понимает.

Поэтому отряд, в отличии от Николая Федоровича, шел хоть и молча, но довольно спокойно, по сторонам оглядывалась только молодежь, да и на что там смотреть — лес. Где-то в этом лесу боковым дозором шла пара из десятка Гриди на лыжах, еще пара выдвинулась вперед, поэтому большинство бойцов спокойно шли, экономя силы и таща довольно увесистую поклажу. Метель в лесу совсем не ощущалась, так, сыпало немного сверху, народ впереди время от времени менялся, набивая широкую тропу (две, по числу колонн), но и идущим впереди пока было удобно — и снега было сантиметров 30, и две лыжни ушедших вперед разведчиков помогали. Еще немного прошли они по лесу, и колонна встала. Видно было, что спереди прибежал один из лыжников, однако тревогу поднимать не стал, да и бежал-то только за счет того, что лыжня была уже набита (а лыжи просмолены). Отряд, впрочем, остановили. Несколько человек сразу же ушло вперед, вместе с разведчиком, остальные пошли за ними, но гораздо медленнее. Когда стала просматриваться опушка, всех снова остановили. Минут пять ожидания — и отряд пошел дальше, правда, выйдя из леса, колонны сразу разделились, обходя небольшой, домов на пять, хутор, который стоял на открывшейся им большой поляне, с двух сторон.

Здесь уже пошли помедленнее — и лыжни не было, и насторожились все, хоть команд никаких и не доводили. От заборов отошли с запасом, метров на тридцать. Колонна, в которой был Седов, обошла хутор справа и встретилась там со второй колонной, подошедшей слева. Здесь они снова встали (на открытом месте ветерок со снегом был ощутим), но простояли совсем недолго. Из хуторских построек к ним выдвинулось человек семь, и первыми там шли Гридя с Семеном. Дойдя до тыла отряда, они махнули руками - пошли дальше, мол, и заторопились в голову колонн. Николай Федорович все же тормознул Гридю, когда тот проходил мимо:

-Что там, Григорий?...

-А, старче — остановился тот на секунду — да ничего. Предупредили их, чтоб не шалили — и побежал вперед.

Ну да, князь в итоге принял половинчатое, как показалось Седову, решение: в мелких деревушках на землях Ордена не останавливаться, а в крупных — все же тратить некоторое время на разъяснение, так сказать, новой политики партии и правительства. Теперь Николай Федорович с любопытством ждал, как будет выглядеть первая такая остановка. Уж какая-то из ближайших деревень будет достаточно крупной. Правда, в ближайшей деревне с равной вероятностью может оказаться застава ливонцев, или как тут у них организованы орденские пункты, тогда придется не разговоры разговаривать, а проверять боеготовность отряда...

Но ближайшая деревня, к которой они пришли километра через три, оказалась чуть побольше первой, правда, дорога к ней шла уже не по лесу, а больше по полям (кусты и отдельные рощицы встречались, правда), хотя и южнее, и севернее можно было сквозь редкую пелену снега разглядеть матерый лес, отстоящий недалеко. При этом с юга была одна из тех двух чащоб, о которых им говорил еще Петр. Именно так и планировалось — пройти по достаточно узкой заселенной полосе, где точно должны были быть (и нашлись) хоть какие-то дороги. Дорога сама вывела их ко второй деревне, которую они прошли насквозь, задержавшись на те же пятнадцать-двадцать минут, пока разведчики достали старосту, или кто тут у них был за главного, а десятники предостерегали того от... всяких шалостей. Николаю Федоровичу было бы интересно посмотреть на этот процесс поближе, но... ситуация поменялась, и, хотя ему предложили двигаться впереди, вместе с руководством — он сам отказался, не желая путаться под ногами в этой части операции, где уже начиналась, собственно, война. Сейчас он был обычным копейщиком четвертого десятка. Точно так же вместе со всеми, только в другой колонне, шли сейчас и Ефим с Михайлой, разве что из общего груза у них были в основном лекарства, да копьями их вооружили полегче, метра с два. Здесь же, в хвосте отряда, вели и заводных лошадок.

После второй деревушки менять ничего не стали, разве что один лыжник из десятка Гриди немного поотстал от замыкающих, страхуясь на тот случай, если жители двух пройденных поселений все же не проникнутся серьезностью предупреждений. Отряд в таком же среднем темпе прошел еще примерно с час, поляны чередовались с лесом, серость над головой стала потихоньку темнеть. Да и люди уже устали, Седову это было заметно. Но тут по колонне проскочил еще один разведчик, передав — готовим на всякий случай оружие, впереди большое село, будем ночевать. Все напряглись и подтянулись, невольно прибавив шагу. Задние догнали передних, и несколько растянувшийся ранее отряд пошел плотным строем.

Дорога обогнула очередные кусты, и Николай Федорович увидел село. Было оно не сказать, что сильно больше первых деревень, дворов двадцать, и располагалось с небольшим изгибом... ну точно, на берегу небольшой речушки, сейчас полностью занесенной снегом. Была эта речка явно мелкой, обрыв на одном из берегов хоть и был заметен, но не превышал и метра, как можно было разглядеть сквозь снег. Кое-где над деревней видны были дымки, гавкали собаки (все сильнее по мере приближения отряда), людей же пока видно не было. Когда они подошли к домам поближе, Седов обратил внимание, что здесь на задах участков есть и огороды, или, может, выгоны (под снегом не было видно), огороженные простыми загородками в две горизонтальные жерди. «Технология, пережившая 500 лет» — хмыкнул он про себя.

А на единственной улице, если можно так назвать проход между двумя рядами домов, примерно в центре поселения, к тому моменту, как весь отряд подтянулся, уже стояла небольшая группа людей. Там были пара человек в белых накидках разведчиков, еще кто-то из отряда, и Гридя с Черным, разговаривающие с кем-то из местных. Отряд не стал скучиваться в толпу, было у них, с подачи Николая Федоровича, и несколько занятий по боевым действиям в населенных пунктах. Точнее, он рассказал, как это происходит в 21 веке, а десятники творчески все это наложили на реалии 16 века (луки, копья, холодняк), особенно для штурмовиков. Но и всем остальным несколько тренировок провели, так что четвертый десяток отошел ближе к заборам, в мертвые зоны, и стал контролировать обе стороны улиц. Хотя, конечно, все одним глазом поглядывали на группу в центре.

Кстати, и заборы, и сами дома оказались для Седова как-то низковаты, по сравнению с теми, что он видел раньше. «Снег, что ли, уже таким слоем? - удивился он — да нет вроде, не успело еще столько нападать». Забор ближайшего дома вообще был чуть ниже его роста, и шагах в пяти от него между тонких бревнышек (или толстых жердей) торчала мальчишеская голова с всклокоченными, нестрижеными волосами. Он хотел шугнуть пацана, но тот увлекся происходящим на той стороне улицы и его пока не замечал. А там продолжался разговор со старостой села, и главным действующим лицом в нем был почему-то Гридя, хотя и князь, и Семен, и остальные стояли здесь же. Гридя же шутил, похлопывал старосту по плечу, и вообще, как стало слышно Николаю Федоровичу, вел разговор в стиле «принимай гостей, хозяин, теперь мы хозяевами будем». Сам же староста то кивал, то кланялся, а если ни то, ни другое — то стоял, склонившись перед Гридей, и глядя даже не на сапоги тому, а куда-то в снег перед ними. При этом не сказать, чтобы он молчал, но все... слова и звуки, которые он произносил, были этакими одобрительно-согласительными высказываниями. «Ага», «угу», «а то как же», «конечно», да еще почему-то «панове».

«Поляк, что ли? - удивился Седов — откуда тут? И вообще, чего-то они темнят...». Сценка эта, на его взгляд, выглядела как-то фальшиво, причем с обеих сторон. В это время Гридя в очередной раз хлопнул старосту по плечу и заявил на всю улицу:

-Ну, веди, угощай, что ли! Расходись на постой, бойцы, отдыхаем!

Староста на этих словах ощутимо напрягся, но, увидев, что народ не кинулся с криками по дворам ловить курей или типа того, а по знакам десятников стал разбираться по трое-четверо и спокойно расходиться по деревне, как-то расслабился и стал приглашать все руководство к себе во двор (у которого они и стояли, напротив Седова). Николай Федорович, отметив, что разведчики в своих накидках снова пошли из деревни, потянулся за четвертым десятком.

Зайдя еще с тремя своими во двор, на который им махнул рукой Семен, Николай Федорович приотстал на секунду, осматриваясь. Никакого сравнения с усадьбой Никодима или Сига, или даже с двором Пимена быть, конечно, не могло. Маленький двор, пара сарайчиков из каких-то жердей. Низкий дом (не показалось, гм), топящийся по-черному. Сени — тоже насквозь дырявая загородка из тех же жердей. Пока он все это осматривал, бойцы прошли вперед него. Из дома раздался какой-то шум, тут же прекратившийся, однако. Седов прошел в низкую дверь, пригнувшись (он уже привык наклоняться в дверях со своим ростом), и оценил картину: низко (полностью разогнуться ему так и не удалось), дымно (он наклонился еще ниже, сдержавшись, чтоб не закашляться). Напротив входа печка, точнее, очаг, выведенный на высоту чуть выше пояса. Большая влажность. Тепло. Два оконца с пузырями света уже не дают, возле небольшого стола горит лучина. У самого стола стоит женщина... нет, тут он не взялся оценивать возраст, от 20 до 40 местных, не сильно укутанная в платья, но все какое-то... бесформенное. Из-за ее спины, где угол у очага отгорожен занавеской (из какой-то, блин, дерюги, у него чехол на машину лучше), торчат две, нет, три детские мордочки. По стенам избы стоят лавки, в полутьме не особо видно. На полках какие-то плошки и горшки. Все. Ах, да, пол земляной.

-...Так что, хозяйка, мы переночуем, да и дальше пойдем — заканчивал тем временем речь один из его десятка — а хозяин твой где же?

Женщина не выглядела испуганной, но была какой-то взъерошенной, что ли. На вопрос она явно порывалась ответить что-то резкое, но лишь пожала плечами (мужики все же были с копьями и при ножах) и сказала неразборчиво:

-В ополчение... еще в прошлом годе... да и все.

-С кем же Орден воевал в прошлом году? - счет уместным переспросить Седов.

-Нам не докладывали — с ясно слышимой горечью ответила женщина, теперь уже смотря на этого нового верзилу — сами-то вы... кто будете?...

-Русские — охотно откликнулся Николай Федорович, пристраивая копье к остальным и снимая свой рюкзак - пришли, вот, с Орденом воевать — и подмигнул.

Шуток тут, на самом деле, не было никаких. На последнем этапе подготовки было решено здесь, в Ливонии, и от простых людей не скрывать их цели, наоборот — сразу их обозначать. О том была беседа и со всеми бойцами, и (наверное) так или иначе эту же новость узнают сейчас в остальных избах этой деревни. Другое дело, что кто-то любит поболтать, а кто-то — не очень, но при наличии старца бойцы, естественно, доверили это дело ему. Женщина бросила мешать, что она там мешала, и посмотрела на Седова... пожалуй, что со страхом. Повисла неловкая пауза, но тут один из бойцов, уже сидя на лавке, попытался успокоить женщину:

-Старче верно сказал, но ты не пугайся, хозяйка. Кипятку бы нам, поснедать пора.

-Нечем мне угощать вас — через паузу откликнулась та — у самой, вон — и кивнула на три детские головы, так и торчавшие все это время из-за занавески.

-Так у нас с собой есть — отозвался тот же боец — и вам угоститься хватит, а вот кипяточку бы?... И руки где сполоснуть?

-Воды не жалко — совсем другим тоном сказала хозяйка, бухая на очаг горшок — и там вон, у дверей, в кадушке возьмите...

Прошло еще несколько минут, и дверка из сеней хлопнула, а в хату просунулась голова:

-Старче у вас?... Старче! Пойдем, князь кличет.

Седов, переглянувшись со своими, подхватил копье и рюкзак и вышел вслед за посыльным, а женщина, обернувшись к остальным, почти сразу после его ухода спросила, уже с открытым любопытством:

-А это он что, взаправду говорил? А он кто? А с вами и князь идет?...

-Старче-то? Конечно. А с нами не то что князь, а бери выше - сам пресвитер Иоанн! - отвечал все тот же словоохотливый боец (из любых трех один такой всегда найдется), пока остальные шуршали мешками — сейчас, поснедаем да обскажем...

Тем временем Седов, выйдя во двор, с удовольствием вдохнул холодного, но чистого воздуха после дымной избы (даже голова немного закружилась), и в наступившей темноте прошел за сопровождающим. Тот, подобрав из сугроба воткнутый факел, довел его до дома старосты, после чего убежал куда-то дальше по своим делам, а Николай Федорович прошел через сени (нормальные, и дом побольше) и вошел внутрь. Разница в достатке чувствовалось, но и у старосты печь была без трубы. Хотя и сруб был большой, пятистенок с перегородками, и пол дощаный. Но свет, например, тоже был от лучин, хоть и было их много. В самой же избе, кроме князя и хозяина, обнаружился Петр, Ефим (с картой) и еще пара человек. Кто-то из хозяйских женщин собирал на стол (один из бойцов помогал, доставая припасы отряда). Сам староста сидел тут же, но выглядел совсем другим человеком, не так, как на улице. Он как-то распрямился, скинул верхний кожух и остался в обычных домотканых (грязноватых, чего уж там) штанах с рубахой, и довольно-таки старой и засаленной овчинной безрукавке. Но самое главное — изменилось выражение его лица. Сейчас оно было не угодливым, а каким-то обалдевшим. Он переводил взгляд с одного на другого нежданного гостя, спохватывался, опускал глаза, и снова начинал в кого-то из них всматриваться.

«Сказали, кто мы и зачем — понял Седов — а он еще не верит, видимо». Но дело оказалось не совсем так. Когда он снял рюкзак и кафтан (копье он еще в сенях пристроил), князь кивнул ему на скамью рядом с собой. В доме у старосты тоже было тепло, но сухо, и дым почти не чувствовался. Ноги у Николая Федоровича успели отдохнуть, и сейчас только слегка ныли икры. Князь, когда Седов уселся, негромко сказал ему:

-Подсказал нам вуйко Вацек, что живет здесь неподалеку управитель, поставленный над ними Орденом. Так Гридя пошел его... проведать.

Николай Федорович застыл на секунду, соображая. Мозг включился почти сразу, и он спросил:

-С товарищами пошел-то?... А мы, значит, тут пока... погостим?

-С товарищами, ага — согласился князь — Степана взял и... еще кое-кого. Должен быстро обернуться, Вацек говорит, тут недалеко.

Староста, вслушивающийся в этот разговор, подтвердил:

-Так, панове. И версты не будет, ну, может, верста.

Ефим тем временем закончил рисовать на карте и протянул ее Седову. С его подачи (про карандаши) он набрал себе мелких, но крепких угольков, обточил их на небольшие цилиндрики, и временные заметки делал ими. А сажа что, сажу с пальцев оттереть недолго.

Взяв карту, Николай Федорович нашел Нарову, речку, по которой они сегодня зашли на территорию Ливонии, и отмеченные угольным пунктиром дорогу и деревни, пройденные сегодня. Надо сказать, что на вечерних посиделках с десятниками у Сига карты были на столе практически всегда, и народ потихоньку учился работать с ними. Учился — потому как с реальным масштабом до того дела никто не имел, но к хорошему привыкаешь быстро, да еще атлас под рукой... Так что кто лучше, кто хуже, но запоминать дороги и ориентиры и отражать это все на карте научились все. Но основным картографом остался, конечно, Ефим.

«Километров 20 прошли — прикинул Седов — напрямую от границы, конечно, меньше, но тоже ничего». На карте была уточнена северная граница чащи, находящейся от них с юга, та самая речка, которая от этой деревни впадала потом в Нарову, оба хутора, дорога и... точка на месте усадьбы того самого орденского управителя.

-А что — спросил он, возвращая Ефиму карту — много ли у того... управителя людей?

-Вацек говорит, что немного — снова негромко отозвался князь.

-Так есть, панове — откликнулся тот — сам Ёган, он из наемников орденских, да еще двое таких же в помощниках у него.

-Ёган? - удивился Николай Федорович — а, это, наверное, Иоганн. А ты, Вацек... Вячеслав? Или, как это у вас, Вацлав?

-Вацлав — отвечал тот, с удивлением глядя на Седова, и пытаясь определить, кто такой этот... старче в странной вязаной одежде с... оленями?, с которым так уважительно говорит тот, кого они называют князем. Не священник, волхв, что ли?... Нет, князь-то как раз похож на настоящего, старому Вацеку довелось повидать и князей, даром что приходилось ему жить в деревне, принадлежащей самим Радзивиллам (правда, их дальней и бедной ветви). А этот... даже постарше него, но сильно высок и крепок, одежда странная, да и говорит как-то... непривычно.

-Что же надзиратель этот, один там живет, с помощниками своими? И почему не тут, в деревне? - продолжал спрашивать тем временем этот старец.

-Как же можно, одному? - удивился староста — в дому баба, скотницы, конюх с мальцом... А что не в деревне, так там у них повыше будет, посуше. У нас здесь сыро, да и болота близко, сразу о том господа из Ордена не проведали, а потом уж и не стали менять ничего, как нас поселили.

-И давно вы здесь? - продолжал любопытствовать старче.

-Да уж лет десять. Как пригнали нас из-под Смоленска, было здесь три домишки всего. Ну, а мы уж и застроились, и распахались, и дальше выселки пошли. Да вы их видели, я так понял.

-Видели, да — теперь уже князь ответил на слабую попытку старосты выведать, с какой стороны заявились эти непрошеные гости - давайте за стол, что ли — вместо хозяина пригласил всех он, видя, что совместными усилиями там все накрыто.

Вацек посмотрел на него в очередной раз, но ничего не сказал. Да и что тут скажешь, когда к тебе в деревню на ночь глядя заявляются пять десятков вооруженных до зубов человек?... Живым оставят, и то ладно. Правда, они ему такое сказали, что поверить он до сих пор никак не мог...

-А Смоленск что же, за поляками тогда был? - все продолжал свои расспросы этот старец — вроде, оно потом только будет, при Смуте. Или Литва?

Все стали пересаживаться за стол, а когда пересели, Вацлав ответил:

-Нет, панове, Смоленск тогда был за Москвой. Там я вашу речь и разучил. А родом я, если спрос об этом, с польских земель. Да только пан мой, имея склонность к выпивке и играм, проиграл всю нашу деревню одному из Радзивиллов, я еще мальцом был. Так что жили мы в Литве, оттуда меня в ополчение забрали, в битве с московскими полками разбиты были, а я взят в плен и поселен под Смоленск. Оттуда же после снова взят в ополчение и уже с московской стороны разбили нас орденцы, и снова взят в плен, и пригнан сюда уже.

Поздний ужин начали без здравиц, все прилично проголодались. Перед князем староста не посмел жаловаться на отсутствие еды, и стол был неплох, да и из своих припасов добавили. Когда первый голод был утолен, Седов продолжил расспрашивать хозяина:

-Помотало тебя, я смотрю, Вацлав. А что же, семья была у тебя? Жена, дети?...

-Три. Три раза женат был, первый раз еще батька с мамкой женили. Да только, и не знаю теперь, где те жены, и дети.

Говорил староста об этом совершенно спокойно, как о чем-то, само собой разумеющемся. Князь и остальные тоже не удивлялись, ну, и Седов не стал переспрашивать. Дело обычное, захваченных из благородных родов обычно выкупали, если не было личной вражды или иных причин, с наемниками поступали по разному, а вот такое вот ополчение, попавшее в плен, сажали на землю уже как своих крестьян. А вот другой вопрос князь задал:

-Слышал я, что у Радзивиллов всегда было хорошее войско. С чего ж они крестьян в ополчение ставили?

-То, пан... князь — поправился староста — есть разные Радзивиллы. Хозяин мой, верно, ихнего рода был, но дальней родни, беден, и выставлял за себя всех, кого мог. А москали тогда пошли большой силой.

-А кстати — вспомнил Николай Федорович — а против кого же Орден в прошлом году ополчение собирал, раз с таких деревень даже брать пришлось?

А вот теперь все, включая Вацлава и Петра, посмотрели на него с удивлением. Информация, содержащаяся в паре слов, сказанных оставшейся безымянной хозяйкой избы, еще никому из отряда не стала известна, а староста не мог понять, откуда этот... старец о том знает.

-Говорили, против Литвы — медленно ответил Вацлав, когда взгляды всех переместились на него — да только никто из наших еще не вернулся, чтоб то точно стало известно.

-Разве Литва воюет с Орденом? - а вот этот вопрос, нахмурившись, задал Петр. Они быстро обменялись взглядами с князем и старцем. Если Ордену надо будет оттягивать войска на юг еще и для войны с Литвой, то расклад сил снова меняется, правда, в их пользу.

-Мне доподлинно неизвестно, а только в разговоре господина Ёгана слыхал я о том — разведя руками, ответил староста.

Пока допивали взвар (жидковат оказался), пока убирали со стола, на эту тему больше разговоров не заводили. А вот после Седов быстро уточнил, откуда он узнал об ополчении, а князь посетовал, что Гридя со Степаном не знают, что надо бы... поспрашивать местных орденских прихлебателей и скорее всего попытаются решить проблему сразу и навсегда. Петр его успокоил, сказав, что и дальше будет возможность пообщаться со знающими людьми... более вдумчиво, и они стали дожидаться новостей.

Тем временем в доме (да и во всей деревне) все затихло, лишь ходила пара дозорных, да у старосты не ложащиеся спать Седов, князь и Петр (Ефима все же сморило) все выспрашивали у Вацека об орденцах — какой комтурии принадлежат эти земли, да кто комтур, да что он знает про ближайшие села и замки. Старик знал мало, но кое-что рассказал. Время тянулось медленно, и Николай Федорович, выйдя по нужде во двор, глянул на телефоне, сколько там натикало. Оказалось, еще нет 12 часов. Беседа свернулась, но они так и не спали, лишь погасили пару лучин. Не стал ложиться и староста. Князь довольно заметно, на взгляд Седова, волновался, часто меняя позу. Петр выглядел спокойней, но тоже изредка бросал по сторонам острые взгляды. А сам Николай Федорович сидел и вспоминал: «во сколько мы пришли в деревню? В 7? в 8? Черт, не посмотрел. Темнело уже, но еще не сильно. Потом, если в версте эта... усадьба, и дорога набита, идти... ну, минут 20. Но они же сторожась пошли, да, скорее всего, окружат еще... час? Ну, пусть полтора. Потом... выжидать будут удобного времени? Видимо, так. Ну, само... дело... сколько-то и обратно добежать те же минут 20, тут уже напрямую. Блин, должны уже быть. Хуже всего ждать да догонять, а если ты ждешь, а там люди воюют... Никому бы не пожелал такого».

Седов уже хотел еще раз выйти на улицу (заодно свежим воздухом подышать), но в сенях послышался шум, и в открытую дверь вошел Гридя с такой улыбкой на лице, что все сразу стало ясно (за ним виднелся кто-то из разведчиков, в белой накидке). Князь, увидев его лицо, даже не стал вставать, наоборот, как-то выдохнул и расслабился. Петр и старче сидели спокойно, а Гридя, скинув верхнюю одежду, уцепил на столе кувшин, налил и выпил холодного взвара. Стало видно, что он к ним все же торопился, вспотел.

-Сделали — ответил он на общий молчаливый вопрос — чисто сработали. Окружили, пока пригляделись, где что, и стали собаку дразнить, да не близко, чтоб не порвала, а как будто за забором ходит кто. Они то ли еще не спали, то ли только легли — вылезли на крыльцо почти сразу, да со светом. Двоих сразу из самострелов сняли, да одного сулицей зацепили, в сенях и добили.

-Наши как? - спросил князь.

-Да целы все. Приложили еще одного, в конюшне был, как шум поднялся — кинулся наружу, но того не насмерть, авось отлежится.

-Конюх это, Маркел, из наших — глухо сказал слушающий все это староста.

-Ну да — подтвердил Гридя — мы у второго мальца потом все спросили. Там девки еще, так они все там и сидят. Я своих двоих оставил, да Степан там, вам в ночь туда идти смысла нет, а завтра уж пойдем, заглянем. Мы пробежались по амбарам да погребам — запасы приличные, не на одну седмицу хватит. Перекусили там, а вот выпить бы, да я спать — видно было, что Гридя действительно доволен, что начали хорошо и без неприятностей. Ну, а трое (или даже четверо, с этим неясным Маркелом) мужиков полусотне сделать так и так ничего не могли бы. У князя даже лицо как-то посветлело, Петр тоже улыбался (той самой улыбкой) — с Гридей в основном были его люди, рубакам Степана и делать ничего не пришлось. По такому поводу всем налили по чуть-чуть двойной браги на клюкве, даже Вацеку. Еще успел прийти Семен, сменившийся с ночного дежурства, поздравить друга, да все разошлись спать.

Чем хороша зима? Тем, что ночи длинные, и можно выспаться и отдохнуть. А еще тем, что деревенские все равно вставали рано — скотине-то про зиму не объяснишь, она все равно кушать хочет, так что печи затопили, воду нагрели, ну, и к рассвету отряд уже был готов и собран. Выступили споро, благо, и дорога была набита, и отдохнули хорошо. Да и погода сегодня не мешала — ветер стих, легкий снежок продолжал сыпать с неба. Уже через пять минут после того, как колонна отряда вошла в лес за деревней, начался подъем. Был он пологим и недолгим, однако после его окончания все немного замедлились — вчера-то в основном по ровному шли, а даже небольшой подъем, когда с грузом, выматывает.

Вацек пошел с отрядом, в этот раз Седов шел в передней части колонны вместе с ним и князем. Кажется, только при уходе отряда староста поверил, что их не будут убивать и грабить, но полностью принять сказанные вчера князем слова о свободе и новых порядках, видимо, еще не мог, поэтому пытался с разных сторон зайти к другой теме — как бы деревенским получить часть запасов, собранных для орденцев и хранившихся в усадьбе безвременно покинувшего этот мир Ёгана. Делал он это так прямолинейно, что улыбались все, включая Седова, ссылаясь на неурожай, бескормицу, забранных в ополчение мужиков, плохое лето, не менее плохую осень, и прочее, и прочее.. Но потом Николай Федорович вспомнил вчерашнюю бабу в худой избе и три детские головенки, и улыбка исчезла с его лица (хотя он и до того прятал ее в бороде, конечно).

«Вот тебе реальность, 16 век — думал он — понятно, что мы шли именно с целью на орденских ресурсах, в смысле еды, держаться дальше. Понятно, что нашим нужно нормально питаться, у нас тут сплошные марш-броски, да уже и стычки начались, а дальше только больше и опасней будет, основные битвы впереди, собственно. Понятно, что ресурсы Ордена — это выращенное и собранное вот этими вот крестьянами, отобранное у них, чего уж там... И до того, как у нас что-то получится (если получится), они будут так же голодать и умирать. Но... Хорошо, что решение принимать не мне» — подумал он, украдкой взглянув на князя.

На такие заходы старосты князь молчал, лишь посмеивался, пока они шли по лесу, поднимались на взгорок, выходили на поляну (большую, даже целое поле), на краю которой стояла усадьба орденского управляющего, пока заходили в ворота самой усадьбы... Седов отвлекся от этой болтовни, сначала увидев расходящиеся по полю следы лыж («это вчера ночью наши их окружали» — сообразил он), а потом разглядывая дом. Вот его можно было сравнить, пожалуй, с усадьбой Никодима, хотя отличия все же были — забор, хоть и высокий, был не из таких крупных бревен, дом (большой сруб с несколькими клетями) стоял на каменном фундаменте, да и в нем самом, и в окружающих его сараях и других строениях проглядывало что-то европейское, крыши, что ли, поострее, печные трубы повыше, а может, Николай Федорович просто сам себя убедил в этом. Участок был огорожен большой, во дворе бросался в глаза колодец, рядом с которым были устроены какие-то корыта - видимо, поилки для скота. На крыльце еще виднелись пятна от плохо затертой крови, да и около него кое-где под свежим снежком проглядывало красненькое. А так — видно было, что и двор, и дом, содержались в полном порядке. Как-то приглушенно в углу двора гавкал пес, то ли ему объяснили, что тут теперь новые хозяева, и на них лаять нельзя, то ли просто отходили палкой по хребтине, а скорее всего — все сразу.

Отряду объявили отдых, но небольшой, а князь, десятники и Вацек (ну, и Седов с Ефимом и Михайлой) прошли в дом. Степан и пара человек из десятка Гриди, встретившие их еще у ворот, показали комнаты. На неопределенный вопрос Петра, как тут что, один из ночевавших здесь, бывший его человеком, довольно ухмыльнулся и сказал — пару ухоронок нашли. Ну да, его люди имели специфический опыт, который им тоже был очень нужен, если орденцы не захотят (или не смогут) поделиться с ними неправедно нажитыми богатствами... Дело на войне важное, кто понимает, трофеи. Ефим, исполняющий пока, без Федора, обязанности казначея, сел считать деньги, а второй боец по знаку Степана тем временем привел в первую же большую комнату усадьбы, где все расселись, четверых человек откуда-то с улицы. Были это, как понял Седов, те самые деревенские, взятые в обслугу. И конюх, и его помощник, парень лет 12-14, красовались синяками, причем как свежими, так и уже отдающими желтизной. У конюха кроме того на лбу красовалась здоровая шишка, к которой он то и дело притрагивался. Хотя он и морщился при этом, но лицо его было довольным и даже веселым. Пацан старался держаться за плечом конюха, а девки (Николай Федорович думал, орденцы отберут себе получше, кровь с молоком) были какими-то мелкими, замотанными в грязноватые тряпки. Они стояли еще дальше, сжавшись и не отсвечивая. Князь, поглядев на них с минуту, хмыкнул и сказал, обращаясь к старосте:

-Вацек, нам сейчас некогда разговоры разговаривать, поэтому вот тебе еще раз мое слово: все земли, освобожденные от орденцев, мы берем под себя. Жить у нас будут только свободные люди, держать никого не будем, кто хочет — хоть сейчас может уходить. Кто останется — будут жить вольными хлебопашцами, о подробностях далее договоримся. Пока же вот тебе мой сказ — доведи это все доподлинно до своих, тех хуторов, что мы вчера прошли, и тех, кто, как ты сказывал, на полночь тут живет. Чтобы все мужики об том, что мы сюда навсегда пришли, знали, и как жить будем. Сюда же пересели (князь ненадолго задумался) три-четыре самые худые семьи, что без мужиков остались. Пусть содержат здесь все в чистоте и порядке, как есть. По припасам сейчас посмотрим, но про семена на посадку я тебе могу сказать сразу — дадим, нам самим надо, чтоб земля в деле была. Пусть люди отмоются, отъедятся... - князь еще раз глянул на замурзанных девок — но, если начнете растаскивать по своим домам припасы, рассержусь. Понял ли ты?

-Это... прямо в усадьбу, что ли?...

-Прямо в усадьбу — терпеливо повторил князь — больше не будет никаких... надзирателей тут.

Вацек, торопливо кланяясь и мешая в речь больше польских слов, чем вчера, подтвердил, что все понял и сделает, как надо. Тем временем местный конюх (Маркел, кажется), выйдя на шаг вперед, упал на колени и с еще более веселым, прямо молодецким видом, сказал:

-Княже, дозволь к вашему войску присоединиться! Накопились у меня к орденцам долги, а люди твои обсказали мне, как и что!

-Не обижаешься, значит, на вчерашнее? - хмыкнул князь.

-Да какие обиды! - бодро ответил тот — как оклемался я, так ваши и пояснили мне, что к чему — он обернулся на стоящего сбоку второго бойца, тот тоже ухмылялся. Нашли, видно, за ночь общий язык.

-Сделаем так — князь снова задумался — встань. Тебя мы с собой возьмем, но... позже (конюх поднимался, пригасив улыбку). И тебе оклематься надо, и здесь мужской пригляд пока нужен будет. Ты вот что пока скажи. Кони тут есть? Сколько?

Маркел бодро ответил, что под седло один конь, как раз прежнего управляющего, а еще есть две рабочие лошадки. После краткого обсуждения решено было пока забрать всех, одну из лошадей запрячь в сани, вторую — под вьюки, а коня под седло... князю? Здесь прошла небольшая заминка. Седов, наклонившись над столом, за которым все сидели, негромко сказал, что единственный всадник может стать первой целью для случайной (или нет) стрелы из леса, и, может, пока лучше не надо... Пара понимающих взглядов от Гриди и Петра, кивок от князя, и коня решили брать, прихватив для него всю нужную сбрую, но пока в поводу.

Ну, и все как-то завертелось. Конюх пошел готовить лошадей, народ разбежался по погребам и амбарам, прикидывая, что из продуктов можно взять с собой, в общем, поднялась некоторая суета. Седов прошелся по дому, посмотрел на печки — тут их было две, с трубами, снова из камня. Ни одной кирпичной он еще не видел, хотя давно выяснил, что кирпич, называемый сейчас плинфой, здесь знают. Тем временем все собрались выходить, и староста, помявшись, все же спросил у князя:

-Ясновельможный пан князь, а как же... ну... Ёган и эти, что с ним были?

-А что такое? - удивился князь — вы уж их сами похороните, недосуг нам. Кладбище-то есть у вас?

-Есть, как не быть — вздохнул Вацек — только... они ж от Ордена, ну, по католическим обрядам, значит... да и мы все тоже перекрещены... а у вас же...

-Вот что — князь снова задумался на пару секунд — разговор этот долгий, мы, хоть и христиане, но от греческого православия отошли, а то, что Орден тут под видом законов божьих проводит — вообще их дьявольское извращение... Похороните людей. Остальное потом.

-Ясно — снова кланялся Вацек (хотя вряд ли все понял), и народ стал уже выходить на двор. Там одна лошадка была уже запряжена в сани, и на них сейчас что-то грузили, в том числе перегружали из поклажи, бывшей ранее на заводных конях отряда. Вторая, под вьюками, тоже была почти готова. Взнуздан был и конь, гнедой масти, про которого был отдельный разговор, и Маркел показывал кому-то из бойцов его седло и другую упряжь, укладывая их в сани. Большая часть людей отряда в этом все же не участвовала и начала потихоньку выдвигаться далее. Как еще вчера пояснил староста, от этой усадьбы по такой же цепочке полян на север было ответвление дороги, на котором стояли два небольших, по десятку дворов, поселения, а основная дорога шла на запад, и после пары деревень там был замок Ордена. Ну, это Вацек называл его замком, у Петра было другое мнение, но это вслух пока не обсуждали.

В общем, минут через пятнадцать отряд, опять двумя цепочками, выдвинулся на запад по дороге, присыпанной свежим снежком, но хорошо заметной. Да и разведчики на лыжах давно ушли вперед, так что ориентиры были. Заметно увеличившаяся конная часть отряда снова шла в конце, а перед ними, как и раньше, в составе четвертого десятка шел Седов. Руководство выдвинулось вперед, в общем, порядок был пока снова походный. В воротах усадьбы, совершенно не пострадавшей за время смены власти, стояли, провожая отряд взглядом, Вацек и Маркел. Один снова лыбился, второй чесал затылок.

-Хоть самому сюда перебирайся... - сказал староста — или бросить все, да в лес...

-Так и перебирайся, хозяйство тут богатое, сам же знаешь. А чего в лес? - повернулся к нему конюх.

-Того! Их тут полста, а Орден-то, сам знаешь... Придут потом, спросят... разве что, когда этих обратно погонят, с ними уйти. Да еще куда их погонят... а орденцы придут, поротой спиной не отделаешься...

-Так они тебе не сказали, что ли? - удивился Маркел — у них же посланец божий, из будущего. Ну, который князю явился и все ему обсказал, как будет. Явлено было, что падет Орден, вот они и подсуетились, чтобы, значит, первыми успеть.

-Даааа?!! - нет, этот, который Гридя, вчера еще на улице Вацеку что-то такое говорил. Но он сперва перетрухал, если честно, увидав столько вооруженных людей, причем не орденцев, и как-то эти подробности пропустил. Ну, а потом у них уже были другие разговоры...

-Ну да — продолжал Маркел — я, когда очухался, ночью-то, сперва не понял, что к чему. Так мне сначала Микешка обсказал, что они против Ордена, а потом мужики, что тут остались, пришли проведать, да и разговаривали мы. Там у них чудес, знаешь, сколько?! И повозка самоезжая, и картинки живые... - несмотря на шишку, синяки и общую помятость, конюх был полон оптимизма, хоть слова такого и не знал.

Микешка, маячивший на заднем плане поодаль, подтвердил.

-А где у них... это все? - староста точно видел весь отряд, там не было никаких повозок и картинок.

-Оставили пока на той стороне, за Наровой. Как какой замок отвоюют, так привезут — знали бы Петр с Гридей, как легко выдаются сведения, которые вроде как должны быть засекречены... Но, с другой стороны, знать такие... тайны, и ни с кем не поделиться?! Это выше сил человеческих, кто понимает.

-Э, да они наврали тебе, с три короба! - староста был человеком пожившим, опытным.

-Приврали, не без того — легко согласился конюх — да только, если не так, с чего бы им сюда соваться, сам подумай?... Ну, а старца ты сам видел.

-Так это он... посланец?! - Вацек не успевал за таким количеством новостей.

-Ну да. Видал, какой здоровый? Мужики говорят, у них там все такие, и даже больше.

-Где... там? - тормозил староста. Это он еще не знал, какие прямо сейчас слухи расходятся по его селу, где почти все пять десятков ночевали. С утра ему было не до разговоров.

-В будущем же, ну! Пять сот лет, говорили, прошло, как он к нам попал.

Паузу, установившуюся минут на пять, пока конюх, оставшийся без работы (коней-то забрали) закрывал ворота и прибирал, чего успели уронить на дворе, прервал тот самый Микешка:

-Я это... баню-то затопил... раз князь сказал...

На него оглянулись оба, но если Маркел — весьма одобрительно, то староста еще немного потупил, но потом, видно, приняв какое-то решение, начал распоряжаться:

-И-эх, однова живем! Микешка, оденься, беги к моим, в деревню. Скажи, меня до завтра не будет, пусть Ванька сани запрягает, грузит на них Аксинью со всем хозяйством да семейством, и сюда. Да пусть пошлют кого на кладбище, костер развести да могилы копать. А баню мы с тобой, Маркел, и сами дотопим, да?.. попаримся напоследок по-господски, хе-хе... Девки! - староста увидел скотниц, которые, раздираемые любопытством, тоже маячили все это время на заднем плане, но гораздо, гораздо дальше даже Микешки — сообразите нам, чего перекусить. Раз князь сказал, помыться, и в дом переселяться, кто я такой, чтоб с его ясновельможностью спорить?... Маркел, ты не знаешь, у них брага была?...

-Почему — была? - в голос захохотал Маркел — еще есть! Пойдем, поищем, да я из вещей себе, пожалуй, кое-что подберу...

День в бывшей орденской усадьбе начался неплохо, да и продолжился весело. А в одном из сараев лежали четыре давно уже замерзших тела. Четыре, потому как, когда разведчики ночью сунулись в дом, на них с криком выскочила какая-то фигура в белом. Разгоряченные хоть и короткой, но схваткой, ее встретили сразу двумя сулицами, и только потом разглядели, что то была баба. Кухарка, взятая из деревни вдова, давно нашла путь к сердцу орденского надзирающего Иоганна (известно, чего им, кобелям, надо, пожрать да это самое), да и жила с ним. Не венчанными, конечно, но... Гридя о бабе, попавшейся под руку, и упоминать не стал. Девки-скотницы утром всплакнули (ночью-то сидели и боялись), но то, как все обернулось дальше, довольно быстро заставило их забыть эту ночь.

Глава 2

Следующий переход дался отряду полегче. И люди втянулись, и часть поклажи съели, да и переложили ее поудобнее. Новые лошадки кое-что на себя взяли, опять же. Так что они довольно бодро прошли километров шесть-семь до следующей деревни, и, после короткой остановки (разведчики убежали вперед), снова прошли по ней, задержавшись лишь для беседы со старостой. С ним пришлось разговаривать на немецком языке, точнее, на смеси немецкого и местных диалектов. Деревушка дворов в пятнадцать явно была построена давно, раньше тех, через которые они проходили, это было заметно даже Седову, и, видимо, заселяли ее крепостными, пригнанными из Европы, разбавив их наловленными уже здесь рабами. Так или иначе, с помощью одного из людей Петра, хорошо знающего местный диалект, до местных было доведено все, что нужно, и отряд пошел дальше.

Все это время с юга тянулся густой, матерый лес. С севера же некоторое время шли небольшие перелески (в основном, сосняки), а после деревни местность по правую руку от дороги (которая так и шла примерно по линии восток-запад) стала постепенно понижаться и заболачиваться. Николай Федорович помнил карту и пояснения людей Петра — через чащу с юга больших дорог не было вообще, а на севере был большой кусок озер и болот, поэтому основные пути ливонцев шли западнее. В этих местах просто почти никто не жил. Километров через пять-шесть, когда они почти дошли до очередной деревни, был устроен привал - люди начали уставать, да и в поселение надо было войти отдохнувшими и собравшимися — по рассказам, оно было большим, и там могли быть орденцы. Они устроились в небольшом перелеске, нашлась пара поваленных деревьев, на которых уселся четвертый десяток, смахнув снег. С неба, кстати, сыпать перестало, и ветер стих, видимость постепенно улучшалась.

Когда все отдышались, попили и немного передохнули, один из бойцов обратился к Седову:

-Старче, а вот в снегу, или, скажем, в дождевой воде, есть эти... мелкие вредители, про которых ты рассказывал?

Николай Федорович снова устал, пожалуй, меньше прочих. Еще и его рост играл свою роль — у него банально были длиннее ноги, и ему было легче шагать. Он видел, как на ходу кое-кто прихватывал по пригоршне снега, чтобы обтереть вспотевшее лицо или зажевать, утоляя жажду. Таких он останавливал, когда успевал.

-В свежем снегу или в дождевой воде их нет, она же чистая, выпаренная — ответил он — как оно происходит, если хотите, я при случае расскажу (про круговорот воды в природе в его рассказах речи пока не заходило). Кроме того, вредители эти морозов не переносят, ну, большинство из них. Но сам снег есть не надо, горло застудить или посерьезнее чем заболеть очень легко. А если кипятить дождевую или снеговую воду, так в нее, как закипит, полезно сунуть свежую головню из костра, с углем да золой. Если уж совсем жажда замучила, можно, конечно, и снежку хватануть, но тогда его не надо сразу глотать, а во рту подержать, чтоб растаял. И самое главное — Седов понизил голос и взял паузу, и народ придвинулся ближе, ожидая новых откровений из будущего — желтый снег нельзя есть ни в коем случае! - он кивнул на одного из бойцов, который отходил недалеко по нужде, и сейчас возвращался к десятку, на ходу завязывая пояс штанов (тоже на пятьсот лет сохранилось, мелькнуло в голове у Седова).

На пару секунд повисла тишина, а затем грохнуло. Впрочем, гогот сразу стих до нормального смеха (народ все же помнил, что они в походе), и только подошедший боец недоумевающе смотрел на своих. Ему пояснили, в чем дело, от других десятков (сидели-то рядом) тоже подошли поинтересоваться причиной веселья, и по всему отряду прошла тихая волна смешков и ухмылок. Дошло и до князя, который с Пером и Гридей проводил небольшое совещание. Они хмыкнули, выслушав короткий рассказ от посланного выяснить, чего там ржут, бойца, вспомнив другие шутки и эти... анекдоты от старца. Шутка про «водички попить, а то переночевать негде» уже гуляла по отряду, как и несколько других, теперь, видно, и «желтый снег» поминать будут...

Поулыбавшись, они вернулись к обсуждению важного вопроса — впереди их ждало большое село, дворов на тридцать, и там могло быть всякое. Кроме того, день подходил к полудню, и надо было решать, задерживаться ли в том селе еще и на перекус. Вообще-то и для князя, и для остальных решение таких проблем, связанных с походом (и его обеспечением, кто понимает), не было чем-то новым и непривычным. И на своей земле воевали, и на чужой, гм, приходилось... но сейчас цена ошибки была слишком высокой. Решили не торопиться и дождаться разведчиков. Те должны были скрытно обойти село — очень удачно выпавший снег покажет, кто оттуда недавно уходил или туда приходил, а там видно будет. Так что привал затянулся еще где-то на полчаса, ну, а потом разведчик вернулся (один, остальные остались следить за деревней) и доложил, что свежих следов нет, в деревне все выглядит спокойно. Отряд подняли, построили и повели к деревне, еще раз предупредив, что надо держаться настороже. Ну, и шагу прибавили — вокруг вытянутой в одну линию деревни было приличное открытое пространство (поля или луг, под снегом не поймешь), и их было видно издалека, тем более, и снег почти перестал идти.

Когда отряд вошел в деревню, Седов со своим четвертым десятком сперва снова стояли... ну, не в оцеплении, просто настороже, пока начальство разговаривало со старостой. Разговор в этот раз велся на смеси немецкого языка и местного диалекта. Местный язык Николай Федорович, можно сказать, не понимал совсем, да и с современным немецким (да еще и простонародным, да еще и в исполнении не-немцев) тоже были проблемы, но, примерно зная, о чем должна идти речь, смысл он все-таки улавливал. Гридя (а первый разговор со старостой снова вел он) рассказывал, что власть переменилась, что Орден своими грехами переполнил чашу (видно было, что Ефим приложил руку к основным тезисам), и падет, что всем предлагается выбор — жить свободными пахарями либо уходить, куда пожелают. Понятно, что мгновенной реакции от селян не ожидалось, понятно, что старосты будут кивать и кланяться («улыбаемся и машем» — некстати всплыло в голове у Седова), но эту, так сказать, обязательную программу согласовали все.

А вот произвольная программа могла быть разной. Вот и сегодня, когда Гридя уже закончил свою речь, и сейчас договаривался со старостой, что они перекусят у них в селе и пойдут дальше (громко, чтобы слышали деревенские, чьи головы кое-где торчали из-за заборов, да и за самими заборами явно народ шевелился), с того конца деревни, по которому дорога уходила дальше на запад, показались два разведчика в белых накидках, тащившие под руки какого-то мужика. Тот явно уже получил от них люлей, потому что отбрыкивался, но как-то вяло и молча. Немного расслабившийся народ подобрался и притих, а староста как-то спал с лица и попытался прикинуться ветошью, что было, конечно, совершенно бесполезно посреди улицы.

-Вот, с задов вышел, да по той дороге в лес хотел ускользнуть — доложил один из разведчиков — как наши следы увидел, задергался, да мы уж ждали его.

-Оружие было? - Гридя сбросил маску балагура и перешел в жесткий режим.

-Нож — ответил тот же разведчик и полез было доставать, но Гридя отмахнулся, и повернувшись к старосте, совсем другим тоном сказал:

-Ну, пойдем, потолкуем, вуйко, что у тебя тут за люди, что добрых гостей боятся.

Староста явно подумал про себя, где он видел таких гостей, но деваться ему было некуда, и он пошел во двор, куда за ним потянулось и руководство отряда. Туда же повели и перехваченного беглеца, а разведчики, которым Гридя что-то шепнул, снова пошли на выход из деревни. Остальные остались стоять на улице, но буквально через пару минут выскочивший из двора старосты Семен распорядился всем поделиться на две половины, первым перекусывать и отогреваться в домах, вторым охранять, потом поменяться.

Не сказать, что все прошло четко, но особой суматохи тоже не было. Минут десять, и на улице осталась стоять половина отряда, немного растянувшись, чтобы более-менее контролировать всю улицу. Седов, которому в своей термухе было комфортнее остальных, тоже остался, и сейчас разглядывал ближайшие дома. Как он смог увидеть, деревня как минимум один раз расширялась — дома в центре были, с одной стороны, заметно старее и меньше крайних, с другой стороны, к ним было много свежих пристроев. Правда, и здесь заборы были похлипче, и домики поменьше, да и топились они тоже по-черному, но вот крышу дома старосты все же украшала высокая дымовая труба. «Скорее всего, орденцы расселяли своих холопов волнами, как смогли откуда-то пригнать, захватить или купить — подумал он — так что в людях тут явно каша, да это и по языкам видно...». С этим тоже была сложность. Если людям, для которых современный русский был родным (пусть и с разными диалектами), что-то объяснить было довольно просто, то при общении с теми, у кого родные языки другие, еще и языковой барьер возникал. И так-то смелые (чтоб не сказать дикие) для этого времени идеи (пришли люди с московских княжеств, чтобы освободить холопов Ордена!) надо было разъяснять на чужом языке... Но — они это знали заранее, конечно, и постарались подготовиться. Ну, как смогли.

С полчаса бойцы простояли на улице. Впрочем, сегодня было не холодно, примерно минус пять, и солнце стало проглядывать, так что народ не мерз. Кое-где из дворов высовывались было головы, но, видя редкую цепочку людей с оружием, прятались обратно. Везде было тихо, и на дворе у старосты тоже, лишь гавкали собаки. Правда, из одного двора почти сразу вышел разведчик, ведя к старосте женщину в какой-то накидке, да минут через десять она вернулась обратно уже одна, размазывая слезы по лицу и всхлипывая. Ближайшие к Седову бойцы переглянулись с ним, но он только пожал плечами, а тут уже и народ, пошедший на обед в первой волне, стал возвращаться, меняя напарников.

Зашел и Николай Федорович с соседями в одну из изб. Тут были и хозяин, сидевший сейчас с недовольным видом, но молча, и хозяйка, менявшая миски на столе. Седов пожелал доброго дня по немецки, но внятного ответа не получил, хозяин дома буркнул непонятно что, да жена его посмотрела испуганно. Впрочем, этим дело и ограничилось — поели быстро и молча, горячий взвар был выпит с большим удовольствием, а перед уходом, когда Седов поблагодарил хозяев (снова на немецком), ему ответили уже другим, более спокойным, тоном. «Ну да, сваливают — и слава богу, сейчас любому крестьянину от любых воинов одно разорение, что чужие, что свои» - сообразил Николай Федорович.

Они закончили обедать не первыми из второй половины отряда, но и не последними, и сейчас бойцы уже спокойно собирались возле двора старосты. Там Седова и выцепил Гридя.

-Старче — подойдя от дома старосты, негромко сказал он — ты это, давай-ка дальше возле нас уже иди.

-Что там? - так же негромко поинтересовался Николай Федорович — что за мужик был?

-Орденский. Тут большое село недалеко, верстах в трех, там у них церковь и... ну, как двор Ордена, припасы хранят и сами живут.

-Много? - Седов сразу спросил о главном.

-Да нет, неполный десяток, и священник еще. Но до темна мы туда соваться не будем.

Это было совершенно логично, так действовать они и планировали, поэтому Николай Федорович не стал уточнять, а спросил только:

-А что за бабу тут к вам водили?

-Так это — Гридя хмыкнул — мои-то, когда по следам его прошли, из какого двора он вышел, в тот дом и ломанулись. Там баба, ну, кто, чего — оказалось, замужняя она, мужа, правда, Орден в ополчение взял, а на его место, видишь, нашелся...

-Бывает — Седов тоже хмыкнул, вспоминая, как расстроенная женщина шла обратно — а что же, и отсюда, получается, мужиков в ополчение брали?

-Получается, так.

Эту мысль следовало обдумать и обсудить с остальными — ополчение одно не воюет, значит, и какая-то часть основных войск Ордена пойдет к Литве, но в чем причина? Он совершенно не помнил ни о каких стычках между ливонцами и Литовским княжеством, хотя они могли быть, конечно. Но, чтоб даже ополчение собирали?...

Тем временем отряд собрался, более-менее выстроился и пошел на выход из деревни. Захваченному орденцу связали руки, да пристроили на сани. Седов переместился ближе к голове колонны, которая шла теперь медленно и тихо — всех предупредили, что враг недалеко. Дорога снова шла по лесу, видимости не было никакой, но следы лыж разведчиков говорили, что все в порядке. А где-то через полчаса на следах обнаружился и один из них, дожидающийся отряда.

-Ну, чего там? - спросил его князь, шедший в первых рядах.

Разведчик стал объяснять, рисуя палкой на снегу, что через сотню саженей дрога выходит из леса на большую поляну. На ней стоит село, в две улицы — длинная поперек них и короткая, в которую и входит дорога, по которой они сейчас идут. Село большое, а по правую руку, за его околицей, стоит группа строений, которая орденский двор и есть. Там церковь и большая усадьба с амбарами. Ограда у той усадьбы своя есть, но вроде небольшая, и сейчас остальные разведчики лесом обходят село с двух сторон.

День давно перевалил на вторую половину, но было еще светло. После короткого совещания решили продвинуться по лесу поближе к усадьбе Ордена. Лыжник был отправлен пробивать тропу, и отряд, растянувшись уже в одну колонну, ушел с дороги. Скорость снизилась еще больше, да и идти стали осторожнее. Немного помогло, когда вернулся еще один разведчик — в две пары лыж тропа для отряда получилась получше. Так они прошли с километр и встали уже надолго. Лошадей отвели поглубже в лес, доспехи надели полностью, кто не в полном обвесе шел. Тем временем их по следам догнали и остальные разведчики. Однако ничего нового они не сообщили — да, село большое, дворов сорок, иногда народ виднеется на улицах, но никаких признаков тревоги нет. На подворье Ордена тоже пару раз были замечены люди, но вроде как обычные работники. Оставалось ждать темноты.

Пока было светло, народ по трое-четверо выходил к опушке, приглядывался к усадьбе Ордена. Сходил и Седов. На крепость усадьба никак не тянула, обычный дом, чуть побольше усадьбы Никодима, зато ограда, действительно, поменьше. Церквушка совсем небольшая, при ней пара строений. А вот что отличало эту усадьбу от всего, виденного ранее, так это настоящая каменная башня. Видно было уже плохо, но то, что эта башня примерно в три этажа высотой и метров пять в диаметре у основания, с плоской крышей — разглядеть было можно. Стояла она отдельно от основного здания, причем среди других построек, и откуда там вход, было неясно. Николай Федорович переговорил с десятниками и князем, те сказали, что подземных ходов тут ждать не приходится, так что, скорее всего, там внизу просто есть дверь, укрепленная на тот случай, если в этой башне от кого-то отбиваться или сидеть в осаде. На вопрос о возможном сигнале кому-то костром с верхушки башни ему никто ответить, конечно, не смог, но народ решил подстраховаться, и Черный (чей десяток сегодня и планировался в качестве основной ударной силы) выделил двух людей на башню особо.

Минуты шли за минутами. Народ начал подмерзать, сперва отходили поглубже в лес, греясь разминкой (железо все же позвякивало, и в тишине зимнего вечера эти звуки могли услышать), потом начальство разрешило перекусить и было разлито по паре глотков того самого самогона на ягоде. «Аналог наркомовских» — усмехнулся было про себя Седов, но нет, надо сказать, мандража в отряде не наблюдалось. Все, абсолютно все, были спокойны. Ну, или как он, хорошо скрывали волнение.

Время, хоть и тянулось медленно, все же дошло до того момента, когда на небе остался лишь небольшой просвет в западной части. Отряд разделился — весь четвертый десяток под командованием Семена вернулся по своим следам к дороге, перегруппировался на ней, приготовил факелы и, уже в полной темноте, вышел к деревне. На подходе, как только их почуяли собаки и стали лаять (пока всего парочка, и не сильно), факелы были зажжены (зажигалки пригодились), и десяток скорым шагом, но не бегом (Не бежим! Не бежим, я сказал! - Семен), вошел в деревню и рассредоточился в центре, заняв Т-образный перекресток и чуть разойдясь по улицам. Если на подходе, пока огонь не зажигали, еще достаточно хорошо видно было и дома, и контуры леса, то потом, как это и бывает возле огня, тьма подступила ближе, и можно было разобрать лишь то, на что попадал отсвет от факелов. Седов смог разглядеть, что возле усадьбы Ордена тоже появилось несколько огоньков от факелов, а дальше они нырнули в ограду. Собаки в деревне подняли лай, но даже и в этом лае можно было минут через пять расслышать со стороны усадьбы приглушенный хлопок. «Бомба — узнал Николай Федорович — а чего же выстрелов-то не слышно?». Захват усадьбы должен был проходить по новой тактике, парами бойцов, где впереди шел человек в доспехах и со щитом, а за его спиной — прикрытый полегче, но с дробовиком.

Однако больше никаких громких звуков не было, и долгие, долгие десять минут примерно так все и оставалось. Собачий лай стал понемногу стихать (не, ну а что глотки-то драть), кое-где заскрипели двери, часть хозяев все же выглянули во дворы. На улицу, правда, видя людей с оружием, никто не лез. Весь десяток, плюнув на деревенских, напряженно всматривался в сторону орденской усадьбы, и все практически одновременно увидели, как в районе ворот кто-то вышел с факелом и стал описывать им круги. Сигналы огнем тоже согласовали, пока стояли сегодня в лесу, и все, включая Семена и Седова, выдохнули. Оказалось, что десяток все же стоял в напряжении. Семен тут же, негромко сказав, чтобы все пока оставались на местах, скорым шагом выдвинулся к усадьбе. Николай Федорович хотел было вдогонку сказать ему, чтобы еще кого взял, и был там осторожнее, но вовремя вспомнил, что того учить не надо. Волновался, все-таки.

В ожидании прошло еще с полчаса или немного меньше. Десяток чуть расслабился, бойцы начали даже негромко переговариваться, когда из усадьбы Ордена, на которую все все равно постоянно поглядывали, выдвинулась целая процессия с факелами. Когда она подошла поближе, стало видно, что там человек десять, впереди которых Гридя и Семен, а сразу за ними два бойца тащат какого-то человека. Вели его с вывернутыми руками, периодически награждая затрещинами. Да и лица у Семена с Гридей были какими-то...

-Что?... - не сдержался Седов, выступая вперед.

-Взяли — ответил ему Гридя, приостановившись возле — но... у Черного один насмерть. И двое ранено, но так... — он скривился и махнул рукой.

Все на пару секунд затихли.

-А это кто? - спросил Николай Федорович после паузы.

-Орденский. Надо тут... забрать кое-кого — Гридя криво усмехнулся — давай, показывай!

Тот поднял лицо, на котором наливались свежие ссадины, и забормотал что-то, пытаясь показать вывернутыми руками. Одну руку ему освободили, и он указал на один из домов. Туда сразу же ломанулась половина пришедших с Гридей. Сам он, осмотревшись, сказал:

-И вуйка местного давайте захватим. Надо с ним тоже... побеседовать. Это, что ли, его подворье?...

Захваченный орденец снова что-то забормотал, да и ошибиться было трудно — самый большой в деревне дом, стоящий на небольшой площади возле перекрестка, не мог принадлежать никому другому. Вторая половина воинов, подошедших от усадьбы, свернула во двор к старосте, туда же прошел и Гридя.

Тут уже без шума и криков не обошлось, даже звуки какой-то потасовки донеслись. Да и вообще, снова и собаки залаяли, и двери застучали. Но — стихло все быстро. С одного двора под конвоем вывели еще одного человека, староста вышел с бойцами и Гридей сам. Оба были вполне одеты, видно, вся деревня все же следила за теми непонятными делами, которые тут происходили. На улицу так никто и не высовывался, но головы людские над заборами кое-где торчали. Понимали это и десятники, поэтому по селу прошел человек Петра, на местном наречии и немецком громко объявивший, что утром будет общий сбор на площади у дома старосты, а сейчас всем спать. Семен перераспределил своих людей, назначив два парных дозора, однако расставили их по концам деревни, и даже немного дальше, чтоб собаки лишний раз не беспокоились, и остатки десятка прошли в орденскую усадьбу, куда до того провели старосту и захваченных орденцев.

Николай Федорович осматривался с любопытством, когда они отошли от деревни на сотню метров, поднялись на небольшой пригорок и вошли в ворота усадьбы. Однако ночь и факелы не давали рассмотреть подробностей, можно было пока лишь понять, что первый увиденный им форпост Ордена отличается от всех типов построек, виденных ранее. И основная усадьба была из полутора этажей (высоко поднятый каменный полуподвал и бревенчатый основной этаж), и все хозяйственные постройки оказались сгруппированы за домом отдельно, и церковь, с парой строений возле нее, с другой стороны. И башня, чей силуэт все же можно было разглядеть на ночном небе. И даже небольшой пятачок возле крыльца был замощен камнем (а снег с него убран).

И в самом доме отличия были видны сразу. Сеней после крыльца не было, зато был небольшой... холл, что ли, с лестницей вниз и двумя комнатами по бокам. Основным проходом был центральный, с двустворчатыми дверями, открытыми сейчас настежь, но ни Седов, ни бойцы из его десятка не смотрели туда. Справа, у стены, в ряд было сложено четыре тела. Двое — сильно порубленные, один из остальных — в богатой одежде, и четвертым, чуть отдельно — боец из десятка Черного по прозвищу Седмец с какой-то небольшой раной под правым глазом. Ему и кровь вытерли с лица, и глаза закрыли, и руки аккуратно сложили на груди... все невольно замедлили шаг. Николай Федорович знал его, но не близко, как большинство из отряда, не состоящих в четвертом десятке. Он потянул с головы шапку, народ, оглянувшись, последовал его примеру. Несколько секунд постояли, и откуда-то из глубин дома вышел Семен и стал распоряжаться. Вообще, люди видны были, и в воротах стояли, и в самой усадьбе с обоих этажей слышались голоса.

Семен увел десяток куда-то устраиваться, а Седов задержался в центральном зале, обнаружившимся сбоку за двустворчатыми дверями, где за большим столом сидели князь и Гридя. Тут же была еще пара человек из отряда, в том числе тот, кто знал местное наречие, а перед мрачным князем стоял староста деревни. Николай Федорович отошел к нагретому камину, который был расположен у боковой стенки. Видимо, его топили днем, да и сейчас там догорало несколько полешек, так что тепло шло ощутимое. Седов согрел руки и, сняв рюкзак, стал, поворачиваясь, отогревать бока — все же, за время ожидания настороже в деревне, они все немного подмерзли. Ну и параллельно он прислушивался к беседе (или допросу?), которую вел, точнее, пытался вести князь. Староста, хоть и походил с виду на того же Никодима (был стар, сед, высок, сухощав и сутул), выглядел совершенно заторможено — глаза с пола не поднимал, отвечал односложно и с таким акцентом, которого Седову еще не приходилось слышать. Князь не стал мучить его долгими расспросами, и отправил обратно в деревню (под присмотром бойца, правда). После чего огляделся, и, заметив вопросительный взгляд согревшегося Николая Федоровича, указал ему на место рядом с собой. Здесь же присел за стол и Семен, вернувшийся к тому времени из глубин усадьбы и искавший Седова, но задержавшийся, видя, что князь будет что-то рассказывать.

-Зашли мы во двор хорошо — помолчав, сказал князь — как и хотели. Собак сразу сняли, те толком и лай поднять не успели. В дом зашли, у них даже дверь еще закрыта не была, да и от кого им....

Все покивали. Князь говорил медленнее и тише, чем обычно, впрочем, в усадьбе к тому времени установилась почти полная тишина, так, еле слышно было, что где-то кто-то ходит.

-И дальше хорошо вышло — продолжил князь — они нас все равно услышали, а сами уже повечеряли к тому времени, да, может, и выпили, так что вон туда — он кивнул на холл — вместе с нами и выскочили. Мы в дверь, они — кто откуда...

Он помолчал еще немного.

-Сами-то в одних рубахах уже, а кто и нет, так все одно без доспехов. Ножики, правда, похватали свои — он кивнул на угол, в котором, как оказалось, лежало три коротких... меча не меча, тесака не тесака... «Кошкодер — помогла Седову память — катцбальгер, вроде. В тесноте удобен, накоротке».

-Да, считай, не помогли им ножики. Одному сразу сулицу под ребра сунули, двое рубиться было полезли, и рыцарь их тоже, с мечом... да только наши все в железе. Но был у них один, бывалый, видать. Высунулся, говорят, с самострелом, да и выцепил из второго ряда. Ну, а на семи шагах, бронебойным, да прямо в лицо... - князь расстроенно махнул рукой.

«Без шансов» — согласился с ним Седов. Если для бойцов первой линии, кроме хороших доспехов, были подобраны и железные маски на лицо, которые сейчас называли личинами, то бойцы второго ряда для большей подвижности (и так, считай, дробовики с припасом на них) были экипированы полегче. Но с такого расстояния и маска арбалетный болт не удержала бы.

-Первых-то к тому времени срубили уже, так что и этот недолго прожил — закончил князь - да только... - и он снова махнул рукой. Как оказалось, расстроен князь был все же сильнее, чем показывал.

-Мы слышали, вроде, бомбу рванули? - после паузы спросил Николай Федорович.

-Это, вон, к Гриде — князь слегка оживился.

Гридя ухмыльнулся, жестко, только губы в улыбке растянул. Глаза остались холодными.

-Сидел у них дозорный на башне — пояснил он — но дверь тоже не закрывали. Там у них лестницы приставные, ну, сами глянете завтра... Так он первую успел поднять, пока мои заскочили. Да только они ему сразу дымовушку подкинули. Его и оглушило, и отравило... Пока он там кашлял да в себя приходил, мои один другому на плечи залезли, да скинули и его, и лестницу. Ну, а дальше уж и его, и еще одного, что тут, в усадьбе, выжил, мы с Петром в оборот взяли. Они нам и обсказали, как тут что, и что в селе есть еще один ихний, что семью завел и всем уже верховодит заместо вуйка. Да вы его видели, вместе же тащили. Сейчас Петр с ним на конюшне... разговаривает, а Черный ему помогает.

-Они с бойцом этим — Гридя кивнул на холл — больше десяти лет вместе, а тут вот так...

-Так сколько их было-то... всего? - снова после паузы спросил Седов. Отвечать взялся Гридя:

-Тут пятеро, да на башне один, да в деревне, да мы с собой которого привели... а! Еще священник их! Девять, выходит. У них тут прислуга, конечно, есть, на конюшне там, да тут, в доме, девки... Двое мальчишек еще, при священнике были, но с ними тоже, завтра разберемся — Гридя зевнул.

-А где священник? — насторожился Николай Федорович.

-В сарай снесли — равнодушно отозвался Гридя — под руку попался той паре Черного, что церковь его проверяли. Сейчас и этих - он снова кивнул на холл - перенесем, да спать.

-Вы перекусите — оживился князь — тут, внизу, поварня, и там при ней такая... столовая зала. Там у них припасов много, готовое есть. Мы-то уже. Семен, твои там как?

-Да вот, я и хотел спросить — отозвался тот — где переночевать, нашли, еще горячего похлебать — совсем было бы хорошо. С остальным завтра будем разбираться, так?... Мы же тут пока постоим?...

-Да — отозвался князь — наши тут наскоро пробежались по амбарам... припасов как бы не в пять раз больше, чем в той, первой усадьбе орденской было. Так что пока постоим.

Народ стал расходиться. Закинув свой рюкзак и кафтан в комнату, где им планировалось ночевать, Седов через холл (тела уже убрали) спустился на нижний этаж. Там потолки были пониже, что сразу бросалось в глаза, было теплее (что тоже сразу ощущалось) и вкусно пахло какой-то похлебкой. За небольшим коридором открылась комната, размером, наверное, с верхний зал, может, чуть поменьше. Здесь уже сидела часть четвертого десятка и Ефим с Михайлой. Бойкая бабенка приятных пропорций подвала на стол. Похлебка оказалась щами, на столе были соленья и копченое мясо, окорок (видно, из запасов бывших хозяев). Народ ел молча, однако за перемещениями бабенки (точнее, ее задней части) глазами-то послеживал. «Не особо, значит, устали — подумал Николай Федорович, принимая миску — да и то, считай, десяток Черного воевал, да Гридины ребята по лесу мотались. Остальные больше ждали, хотя, идем который день...». Пока он ел, никак не мог сообразить, что за посторонний запах ему мешает. Суп был вкусным, мясо тоже, и это сбивало. А вот как доел — понял, от сидящего рядом Ефима пахло спиртом и... лекарствами! «Черт, совсем про наших раненых забыл! - огорчился сам на себя Седов — вообще, все как-то враздрай у меня вышло сегодня. Первый блин, что ли?...».

-Как там наши раненые, Ефим? - спросил он, подтягивая к себе чашку со взваром. Несколько таких, уже налитых, стояло в центре стола.

-Ничего страшного — отозвался тот, допивая свой взвар — нога и рука. Рука просто порез, на ноге серьезней, но жилу не задело. Промыли, мазь наложили, перевязали. Сладким взваром напоили.

-Мне надо посмотреть?

-Ну, завтра, на перевязке если? - неуверенно сказал Ефим — да там ничего серьезного, старче! Мы с Михайлой все сделали.

Михайла кивнул, подтверждая, и Седов решил не дергаться. Как-то навалилась усталость, и он, не глядя по сторонам и ни на что не обращая уже внимания, поднялся на верхний этаж, дошел до их комнаты, где прямо на полу была организована постель из всего, что под руку подвернулось, снял свои унты и завалился спать.

Усадьба затихла, хотя спали в ней не все. В одном из помещений конюшни заканчивали... разговаривать (пытать, чего уж там) с выжившими орденцами. Петр, один из его людей, наиболее разбирающийся в этом ремесле, Черный, не специалист, но бывший на подхвате (за своего бойца) — не в первый раз выбивали нужные им сведения. Из выживших особо упорствовать никто не стал, да и смерть им была обещана легкая, так что криков почти и не было. Забежавший к ним на минуту зевающий Гридя уточнил, что все в порядке, и пошел таки спать. Собранные пока, до утра, в одно помещение слуги мужского пола, да два парня — помощника священника, сперва боялись было, не зная, чего ожидать от этих новых... хозяев?, но тоже уснули. Спала и женская прислуга, оставив по распоряжению Семена в том самом холле, куда посадили дневальных, пару блюд с мясом и лепешками, да укутанный, чтоб не сразу остывал, горшок с взваром для сменяющихся дозорных. Сам Семен оставался на дневальстве в первую половину ночи, а во вторую его сменил Степан. В селе и возле усадьбы тоже все было спокойно. Если народ и переговаривался между соседними домами (а, может, и заходил к соседям), то на улицу и за село никто ночью не выходил. Все было тихо.

Если же говорить о других местах, то по отношению к нашим героям почти везде тоже было, так сказать, «тихо». В Рязани и Москве — совсем, во Пскове — почти (Тверд со Жданом потихоньку набирали людей). А вот в Иван-городе, еще, можно сказать, новой московской крепости напротив принадлежащей сейчас Ордену Нарвы, кое-какие движения, связанные с отрядом, происходили. Тот самый десятник третьей сотни второго наревского полка, действительно, был опытным человеком. Вернувшись из дозора, он доложил об отсутствии происшествий. Но так этого дела не оставил.

Надо сказать, что десятником и даже сотником мог сейчас стать почти любой из простых людей, выбравших путь воина. Воеводой или тысячником — нет, там уже только из знатных семей, по анекдоту — «у воеводы свои сыновья есть». Но был еще и такой нюанс, что в постоянно воюющей несколько сотен лет стране (если уж брать все русские княжества) любой хороший воевода или тысячник имел... скажем так, доверенных людей и среди сотников, и среди десятников, а то и среди простых, но опытных воинов, ветеранов. Это позволяло и информацию получать быстрее (и точную, что немаловажно), и — иногда — в обратную сторону ее тоже запускать более оперативно, чем по цепочке приказов. Должности такие люди могли занимать в войске (или его снабжении) самые разные, но прямой доступ к «начальственному телу» имели.

Так вот, десятник сам был не из таких, а из простых, но вот его сотник, с которым десятник был в отличных отношениях — как раз мог накоротке общаться с полковником второго наревского, или нарвского, полка, который и базировался, как сказали бы в 21 веке, в крепости Иван-города. Выбрав время, десятник рассказал своему командиру о случайной встрече. Тот выспросил все в подробностях, и на следующий день уже сам переговорил кое с кем. Ну, а еще через день вечером состоялось небольшое собрание у полковника, на котором, кроме него самого, присутствовали еще четверо близких ему людей и тот самый десятник. Пришлось ему еще раз, в подробностях и дословно, пересказывать встречу и разговор. Его после рассказа отпустили, а сами еще с полчаса обсуждали что-то, после чего разошлись. Запущенная князем наудачу информация начала работать...

Глава 3

На следующее утро Николай Федорович проснулся хоть и выспавшимся, но все же не сам, а от постороннего шума. Позволив себе еще пару минут полежать с закрытыми глазами и прислушиваясь, он уловил, что в большом доме не спят уже многие. Откуда-то слышался приглушенный разговор, кто-то ходил (хоть и стараясь ступать тихо), тянуло теплом и чем-то съестным. Открыв глаза и проморгавшись, Седов увидел, что в их комнате несколько человек еще спят, а небольшое оконце (слюда) уже налилось достаточно светлой серостью, что, по зимнему-то времени, означало, что утро уже не такое раннее. Тихо одевшись, он вышел в коридор и добрался до холла, где уточнил у дневального насчет нужника и умывальни. Первый, как ему сказали, был за усадьбой, в группе хозяйственных строений, а умывальня неожиданно нашлась в одной из двух малых комнаток рядом с этим самым холлом. Выйдя сначала все же на улицу, Николай Федорович увидел, что уже почти совсем светло. Но на детали отвлекаться было некогда, и только на обратном пути он смог разглядеть, что погода сегодня с утра стоит безветренная, но морозная. Небо было почти ясным, вместо сплошной облачности висела легкая дымка. Кивнув стоящему у ворот дозорному, он вернулся в дом, и, скинув кафтан у дневального, с удовольствием умылся. Теплая вода была, полотенца тоже нашлись, так что, когда он, вымывшийся, вытершийся и довольный жизнью, вышел в холл, слова оказавшегося там Семена он встретил довольной улыбкой:

-Проснулся, старче?... Спустись вниз, перекуси, потом с князем парой слов перемолвимся.

-Время есть? - спросил Седов, который совершенно не знал планов князя на сегодняшний день.

Семен скорчил гримасу, которая должна была означать, что время-то есть, нооо..., и Николай Федорович, все поняв, кивнул и спустился вниз. Там, в столовой зале, сидело человек пять из разных десятков, а девка с поварни (не вчерашняя, с... габаритами поменьше) подавала им горячие лепешки. На столе было еще что-то из квашеных овощей, мясо, так что получилось позавтракать довольно сытно. Никто не рассиживался, и Седов тоже. Успев отметить, что взвар тут несколько другого вкуса (вчера не разбирали, а так, видимо, везде набор трав для заварки свой), он бодро поднялся на верхний этаж и пошел искать князя.

Князь и почти все десятники нашлись, где и ожидалось — в главном зале (с камином). Разговор у них шел неспешный, так что, видно, особо срочных планов у князя не оказалось. Хотя, как выяснилось практически сейчас же, это было не совсем так. Князь коротко посвятил Седова — дел оказалось много, но последовательность их была уже распланирована. Была там пара заданий и для самого Николая Федоровича, но первым делом князь все же собирался говорить с деревенскими, как и было им вчера обещано. Минут через пятнадцать, обговорив последние мелочи, все десятники разошлись, и по дому поднялась некоторая суета. Николай Федорович тоже заскочил к себе на минуту — надо было переодеться в куртку из 21 века, и, выйдя затем во двор, Седов обнаружил там собирающуюся уходить к селу группу бойцов. Князь и Ефим с Михайлой тоже были здесь, собиралась идти еще кучка местных, за которой присматривали два бойца, были и бабы из обслуги. «Видимо, князь хочет донести свои слова сразу до максимального количества народу сегодня» — подумал Николай Федорович - «ну да, у него же, считай, первое выступление перед будущими подданными».

Все потянулись со двора, а сам князь немного медлил. Седов пристроился рядом с ним, и они как-то неторопливо зашагали к селу, последними из всей цепочки. Хотя дневальные в усадьбе остались, конечно. Князь периодически бросал по сторонам рассеянные взгляды, видно были, что мысли его где-то далеко. «Да он же волнуется — внезапно понял Николай Федорович — не может сообразить, что говорить?... Нет, это, вроде, решил, я слышал, они с Ефимом обсуждали... А что тогда?... Не знает, как начать?...».

-Ты улыбнись им, княже — тихо сказал Седов. Князь сбился с шага и даже приостановился:

-Что?!

-Улыбнись — старче пояснил свою мысль — тут же все холопы, кто захваченный и пригнанный, кто уже тут родившийся... Орденцы их считают мало что не за скот, да ты и сам знаешь. Ни хорошего отношения, ни доброго слова они никогда не видели. Да и у себя в Рязани, вспомни, часто ли ты своим... просто улыбался?

Князь задумчиво пошел дальше (впрочем, так же неторопливо). Через десяток шагов он поднял глаза на Седова и спросил, тоже негромко:

-Что же ты думаешь... улыбка поможет?

-Хуже точно не будет — убежденно ответил тот — было у нас такое выражение, я дословно не помню, примерно так: улыбайтесь, господа, все глупости на земле делаются с серьезными лицами. У них сейчас (да и у нас, если на то пошло) начнется такая жизнь, какой пока ни у кого не было. Так, может, и начать ее так, как никто не начинал?...

Князь хмыкнул, улыбнувшись в бородку, сам понял, что улыбается, завис на секунду и улыбнулся уже во все лицо. Хлопнул старче по плечу, и ускорился, да они и так уже к деревне подходили. Там, на той самой небольшой площадке в центре перед домом старосты, где сходились две дороги, уже собралась толпа. Ну, как толпа — полсотни местных точно, может, и больше, да отряд почти весь, так что народу набралось. Особого шума и толчеи и так не было, а уж когда подошел князь в своем расшитом кафтане, да Седов в своей невиданной здесь блестящей куртке (и с крестом поверх свитера), да четыре воина из отряда, что на последних метрах дождались князя и пошли охранением, народ и вовсе притих. Для князя приготовили небольшое возвышение — подогнали сани, да внутрь что-то подложили, невысоко, с полметра всего, но ему хватило. Когда он легко туда шагнул, его стало хорошо видно с любой точки площадки. Оцепление делать не стали, да и народ не сгоняли, все сами пришли, так что перед санями остался небольшой пустой пятачок (метра три, не больше) дальше полукругом стояли местные, а за спиной у князя и вдоль заборов — воины отряда. Впрочем, какой-то строй никто не выстраивал, и бойцы кое-где стояли, смешавшись с деревенскими. Десятники, конечно, тоже были возле саней, там же и Ефим с Михайлой виднелись. Седов встал немного сбоку, чтобы видеть и князя, и народ.

Князь подал знак, и возле саней, после небольшой возни, поднялось знамя. В чехле оно совершенно не выделялось, а вот сейчас притихшие люди практически все смотрели на алое полотно, которое (с небольшим наклоном древка, чтоб лучше видно было) держал возле саней Семен. Седов давно привык к основным цветам этого времени — серому, коричневому, бурому да черному. Иногда добавлялась еще синь неба да зелень леса, но не сегодня и не здесь — небо было блеклым, а виднеющийся за селом лес — черным. Эти цвета и сейчас его окружали, разве что добавить еще белый снег, да желто-розовое солнце, решившее сегодня выглянуть через редкую дымку на небе. И ярко-алое знамя на таком фоне просто притягивало к себе взгляд, причем не только у него, а у всех на площади. И только князь, как заметил через какое-то время с некоторым трудом оторвавшийся взглядом от знамени Николай Федорович, пристально глядел на людей.

-Поздравляю вас, люди — громко и каким-то особым тоном сказал князь после паузы — сегодня у вас праздник. С сего дня вы — вольные, свободные, и навсегда освобождаетесь из-под власти ливонцев.

И улыбнулся. Седов, который с момента первой встречи с рязанцами как-то больше не обращал особого внимания на их внешность, внезапно заметил, что князь, как ни странно, очень хорошо подходит на роль... князя. Высок (по местным меркам), силен, красив, молод. Богато одет. Внушителен и харизматичен (это, конечно, врожденное, но уж чему-чему, а правильно разговаривать с людьми дядьки его в детстве выучили, ну, как сами умели, конечно). Сейчас, на контрасте с местными, одетыми бедно и кое-где даже рваненько, да и лица у них были... не очень, все это было особенно заметно. А улыбка сделала его молодое лицо более... живым, что ли, близким?... Все это мгновенно выдал Николаю Федоровичу перешедший в особый режим мозг. А князь тем временем продолжал говорить, громко и размеренно (на русском, а один из людей Петра повторял за ним на местном наречии, в котором, кстати, проскакивали немецкие слова):

-Я — Великий князь рязанский, Иван. Но недавно, объявив войну на смерть Ливонскому ордену, принял я имя и титул пресвитера Иоанна, главы Ордена Красного знамени!

Князь указал на знамя, Семен еще наклонил древко. Освещенная солнцем ткань колыхнулась, снова привлекая к себе взгляды.

-Цвет этот хорошо знаком вам — сказал князь после небольшой паузы — это цвет крови людской, что вот уже три сотни лет льют на этих землях немецкие захватчики, называющие себя братьями Христовыми. Но соблюдают ли они хоть один из заветов Христа?... Возлюби ближнего?... Хоть одну из божьих заповедей?... Не убий, не укради?... Нет! Наоборот! Придя сюда с огнем и мечом, они частью перебили, частью захолопили народы, что тут жили, и стали и дальше совершать набеги, сгоняя под свою руку людей и захватывая земли. Есть ли среди вас те, кто ведет род свой от племен, на этих землях исконно живших? Поднимите руку, если есть!

В толпе, переваривавшей такие ошеломляющие новости, прошло некоторое шевеление, после которого осторожно (и невысоко) поднялись три руки, а за ними — еще одна.

-Десятая часть от жителей не наберется — с горечью в голосе сказал князь — и это на родной земле... Откуда же остальные? Пригнаны как скот, куплены или захвачены на соседских землях, литовских да польских, а то и в немецких, но больше всего — с Руси. И туда пытается вот уж сколько лет пройти Орден со своими порядками, рыцарями да священниками, да не пускают его. И льется кровь из года в год на рубежах, и конца той крови не видно... И по следам этой крови пришли мы сюда! - князь снова возвысил голос — Но не только! Был нам послан высшими силами посланник из будущих времен, на пять сот лет от нынешних отстоящих! Поведал он нам, какие страшные и кровавые события дальше ждут и Русь, и земли эти, и тут уж решили мы, что нет времени ждать! Вот, Николай Федоров сын Седов, человек, перенесенный из будущего!

Князь одним движением поманил Николая Федоровича, и тот, подойдя к саням, вышел на шаг вперед и слегка поклонился толпе. После чего снова отошел в сторону. На этом этапе князь не просил его выступить, может, попозже. Так что пока Седов стоял в стороне и ощущал на себе несколько десятков взглядов. Его, благодаря его росту, тоже могли видеть почти все на площади, как и князя. Николаю Федоровичу приходилось бывать на разных собраниях, и в роли докладчика, и в роли простого слушателя, и в роли оправдывающегося, и, наоборот, в роли грозного начальника — но на таком... сельском сходе ему бывать не доводилось. Он чувствовал направленную на него от людей... опаску, что ли. Ощущения были новые, необычные, мозг все фиксировал, но реагировать пока было не на что. Люди молчали, хотя каким-то образом Седов стал... ну, не то, чтобы понимать их мысли, но чувствовать общий настрой, что ли. А может, он себя в этом просто убедил?... В любом случае, сейчас от людей на площади шло в основном любопытство, разбавленное печалью на словах о пригнанных на чужбину.

-Не буду говорить, что с приходом нашим прекратит та кровь литься - тем временем продолжал князь, понизив голос, но подпустив в него суровости — вчера, здесь уже, погиб один из людей наших. Да только без крови не остановить заразу эту, Ливонским орденом именуемую. Что же до самих орденцев, на земли эти пришедших, так мы им той земли выделим... по сажени на каждого, и рыцарям их, и священникам, слово Христа извратившим, и тем прихвостням, что своих же родичей предавая, служат у них в надзирателях да помощниках! Тем же, кто в обслуге или в иной подневольной работе у них был, вреда не причиним, они, как и вы все, ныне вольны и могут идти, куда пожелают - князь посмотрел на стоящих несколько отдельно от всех работников и девок из усадьбы Ордена.

Народ, снова напрягшийся было, выдохнул. Обслуга усадьбы тоже, похоже, несколько расслабилась.

-Тем же, кто решит остаться здесь, такой у меня будет сказ: земли все и иное имущество, у Ордена отобранное, берем мы себе. Да только по весне с решившими остаться посчитаемся: на каких условиях отдать им в пахоту те земли и иные угодья в пользование. Семенами поможем. Тяглом. А на этот год никаких налогов, податей либо иных сборов ни с кого брать не станем!

Теперь над площадью словно легкий ветерок прошел, практически каждый что-то сказал соседу или просто пошевелился. Однако князь продолжал, и люди снова притихли:

-Что же касается тех припасов, что вашими же непосильными трудами за годы скопил Орден в амбарах своих — теперь князь махнул рукой в сторону орденской усадьбы — так тем из вас, кто в самом бедственном положении, поможем мы. Ну, а кое-что, молоко то же, да яйца - детишкам вашим, будем и дальше раздавать. Живете-то вы тут кто получше, кто похуже, а все равно — ради детей своих... Теперь, надеюсь, всем полегче будет.

А сейчас над площадью прошел, скорее, всхлип, и всхлип это был женским голосом. Николая Федоровича пробрало странной смесью эмоций, как будто вой женский от глухой тоски оборвался рыданием. Но князь продолжал говорить, и народ стал слушать следующие слова:

-Для тех же, кто считает, что мало нас и не сдюжим мы перед Орденом, хочу сказать вот что: да, нас здесь немного, но есть у нас еще люди, против ливонцев пойти готовые. Да и пока что - едва ли полтора десятка их мы перебили — а держали они в страхе четыре, а то и все пять сотен народу, если все села, деревни да хутора посчитать, что в этом краю есть. Понятно, что у них и воины опытные, и оружие — но это все и у нас есть, и самое главное — мы не боимся оружие простым людям дать и с собой их против Ордена поставить. Ну, а кто все же опасается — повторюсь, держать не будем, могут идти на все четыре стороны. Все соседи, кого не возьми, покорных любят...

После этих слов Седов ощутил странную смесь эмоций. Была и... не трусость, нет, покорность судьбе, что ли, был и протест, откуда-то плеснуло яростью.

-Напоследок хочу сказать самое главное — перешел к завершению своей речи князь. Постарайтесь как можно быстрее понять, что с этого дня так, как вы жили раньше, под Орденом, вы больше жить не будете. Вчера переговорил я с вуйком вашим... Нет к нему никаких подозрений, но — он стар. Сейчас, для той жизни, какая у нас всех дальше будет, нужен вам старший деятельный, который не побоится и у нас что-то спросить, и за вас, где надо, встать. Выберите сегодня такого, сами. От нас же пройдутся по дворам люди, кратко, но переговорят с каждым хозяином, кто чем живет. Кому помощь нужна, кто, может, нам сам помочь захочет.

А теперь от людей потянуло легким... недоумением?... любопытством?...

-Нам сейчас дороги надо перекрыть да дальше с ливонцами воевать - пояснил князь - так, может, кто захочет за обиды свои старые поквитаться с ними? Пока зима. Обучим, оружие дадим, подумайте. А вообще, дальше по всем деревням да селам все, мною нынче сказанное, можете смело разносить. Нам с вами говорить не один раз еще, да о многом - о хозяйстве, как новые порядки строить, о вере Христовой, так что заканчиваю на сегодня. Завтра с утра будет молебен в церкви, но сразу говорю — не по католическому и не по православному обряду. Приходите. А на сегодня все — и князь улыбнулся еще раз.

Он легко соскочил с возвышения. Над площадкой сразу поднялся шум, но народ общался только между собой, и за пару минут никто не пошел к князю и десятникам, так и стоящим возле саней. Князь подал знак, знамя свернули, и бойцы стали выдвигаться обратно к усадьбе. Теперь уже руководство ушло вперед, и быстро, Седову, который приостановился посмотреть, что будут делать деревенские, пришлось догонять. А на площади подняли гвалт, который только усиливался по мере того, как уходили последние бойцы отряда. Николай Федорович по дороге до усадьбы обернулся на деревню еще пару раз, но дракой, вроде, не пахло. Исчезло и чувство распознавания эмоций, возникшее у него на площади.

А во дворе усадьбы, до которого Николай Федорович добрался одним из последних, князь заканчивал говорить что-то собранной в одну кучу усадебной обслуге. В куче было человек пять девок, считая вчерашнюю кухарку, да четверо мужиков, точнее, два мужика и два пацана, скорее всего, помощники конюхов. Отдельно стояли два.... подростка или уже парня, у Седова все еще были проблемы с определением возраста местных, они были одеты несколько иначе остальных - получше (а у других старье или даже рванье было, если честно).

-...Так что повторю еще раз — держать мы никого не держим. Кто решит остаться, скажите Гриде или вот Петру, с вами еще раз обговорят, как мы будем жить дальше. Кто решит уйти — тоже предупредите, чтоб они знали — и князь пошел на крыльцо.

Остановившиеся рядом Петр и Гридя внимательно оглядели всю прислугу на дневном свету («ну да, вчера-то все в потемках да при светильниках» - подумал Седов) и тоже пошли в дом. Остальные, бывшие на дворе, тоже туда потянулись. Николай Федорович хотел было пойти со всеми, но решил, пока там толчея, заглянуть в башню. Обойдя усадьбу (сзади оказалась еще одна дверь, с совсем небольшим крылечком), он остановился, чтобы посмотреть на башню вблизи. Стояла она метрах в семи-восьми от второго крыльца, и вблизи все-таки внушала уважение. Невысокая (действительно, три этажа), сложенная как из валунов, так и из тесаного камня, с небольшими (только голову просунуть) оконцами на втором и третьем уровнях, она выглядела так, как и должна была выглядеть крепостная башня из средневековья по представлениям человека из 21 века, только что небольшая.

Пока Седов разглядывал башню, сверху высунулась чья-то голова. Признав старца, один из дневальных, поставленных на дозор, махнул ему рукой и спросил:

-Посмотреть хочешь, старче? Поднимайся, там незаперто.

Николай Федорович прошел к двери. Открывалась она наружу и была глубоко вделана в камни стены, так что выбить ее было бы достаточно трудно. Три железные полосы, которыми она была окована, и доски не меньше пятидесятки — говорили о том, что строили эту башню люди знающие, и не их вина, что потомки проспали штурм. Засов, который был изнутри на двери, представлял из себя толстую железную пластину и двигался в здоровых железных же накладках, в общем, все было сделано солидно. На нижнем этаже башни обнаружился очаг типа небольшого камина, с уходящей вверх через перекрытие трубой, запас дров, деревянная лестница наверх, закрепленная в специальных пазах, а часть комнаты была отгорожена дощатой перегородкой. Люк ничем закрыт не был, а высота этажа была чуть больше двух метров. Седов, прикрыв за собой дверь, поднялся на второй этаж. Там было светло и пусто — оконца, сделанные как бойницы (изнутри шире), давали достаточно света, чтобы все увидеть, но как раз видеть-то было и нечего. Поднявшись еще выше, Седов застал такую же картину, только этот этаж был пониже, а окна — побольше. Ну, а на самой крыше, куда вела практически вертикально поставленная лесенка, обнаружился дозорный, который стоял на площадке, упакованный в тулуп и со свистулькой на веревочке, висевшей на груди. Площадку огораживал невысокий, по пояс примерно, парапет, лаз на крышу закрывался плотной крышкой, тоже сбитой из толстых досок.

-Глянь, старче, как они тут устроились. Место хорошее, и вид какой! - дозорному было скучновато, а до устава караульной службы было еще далеко, поэтому он с удовольствием встретил гостя. Седов стал не спеша осматриваться. Действительно, с башни стало видно, что для ближайших окрестностей — это самый удобный наблюдательный пункт. Чуть поднятая над основным зданием церкви небольшая башенка, с крутой крышей и крестом на ней, были даже ниже площадки башни. Через легкую морозную дымку было видно, что примерно с юга на север проходила полоска дороги, от нее в деревне уходило ответвление, по которому пришел отряд. На востоке, куда оно шло, за небольшим леском виднелись дымки от печей деревни, которую они вчера проходили. На западе и северо-западе местность становилась заметно выше и холмистей, но не сразу, а километров через восемь-десять. Выделялся северо-восток — там довольно близко начиналось обширное пространство, на котором среди кустов и островков травы кое-где до сих пор можно было разглядеть открытые участки с поднимающимися над ними паром. Туда тянулась большая полоса заболоченной местности, на которой иногда встречались открытые болота и озера. В 21 веке эта часть земель была серьезно окультурена, а пока — почти совершенно непроходима, разве что в конце зимы, когда часть болот промерзнет, а часть — засыплет снегом. Может, местные охотники и знали какие тропы, но для крупных отрядов этот путь был непроходим, что было еще одним аргументом, когда решался вопрос захода отряда на территорию ливонцев.

Солнце, хоть и через дымку, просвечивало хорошо, и Николай Федорович с удовольствием осматривался — немного отвык в последнее время от хороших видов.

-А что, других укреплений орденских отсюда точно не видно? - спросил он у дозорного — а то там, внизу, дрова, да и я слышал, что с таких башен огнем знак подать можно.

-Нет, старче — охотно ответил тот — тут нигде следов огня нет, мы смотрели. А дрова там для того очага, что внизу. Там, в загородке, припасы сложены еще, видать, на тот случай, если тут запереться и сидеть от осады. Да только наши раньше успели.

-А как тут было, не знаешь? - поинтересовался Седов, решивший уточнить подробности захвата башни.

-Сказывали, что тут у них тоже дозор стоял, ну, оно и видно — прибрано все, лесенки тоже в порядке все. Так, когда началось, дозорный отсюда самую нижнюю лестницу поднять-то успел, да наши ему дымовушку закинули. Она его и оглушила, ну, и надышался он (весь отряд проходил обкатку дымом, чтобы бойцы точно знали, как воспринимается близкий взрыв бомбы и дым от нее). Так, пока он пытался откашляться да глаза протереть, наши его и выдернули! Ну, и лесенку вернули.

Николай Федорович кивнул, благодаря за рассказ, еще раз глянул на село (народ на центральной площади остался, но совсем немного), постоял еще с пару минут и полез вниз. Действительно, на втором уровне, если принюхаться, еще чувствовался кисловатый запах от пороха, но тяга в башне давно все выветрила. Он сунулся было с заднего крыльца, но дверь оказалась закрыта, и пришлось обходить. А в холле, пока он отряхивал снег с обуви, его перехватил Ефим.

-Сперва бумаги, старче, или церковь глянем?..

Князь просил сегодня Седова с Ефимом посмотреть все записи, что найдутся в усадьбе, а еще — глянуть, что там есть в церкви. Заодно надо было осмотреть, что вообще было в домике священника, и поговорить с теми двумя пареньками, которые были при нем. Николай Федорович прислушался к себе. Снова на мороз (ну ладно, морозец) прямо сейчас ему идти не хотелось, так что...

-Давай сперва бумаги посмотрим, Ефим. Заскочу, куртку только скину.

Минутное дело — и они с Ефимом и Михайлой прошли в комнату, которая была чем-то вроде кабинета для того орденца, который тут был главным. Сама комната была небольшой, но в ней было большое окно, приличная мебель (два шкафа, стол, бюро для письма, что-то типа диванов, точнее, скамьи, у которых и сиденья, и спинка были обшиты тканью), все с красивой отделкой — признаки если и не богатства по нынешним временам, так уж точно хорошего достатка. Сейчас на столе было свалено довольно много бумаг и... пергаментов?... (Седов впервые видел кожаные свитки). Точно, они. Здесь же стояли и несколько подсвечников — один аж на пять свечей, два — на три, и малый светильник с ручкой, видно, переносной. Но пока света зажигать было не нужно — окно, похоже, выходящее на юг, давало его достаточно.

После долгого разбора документов (и вообще бумаг) они поделили все на три части: официальные документы, к которым относился, например, пергамент, назначающий Питера фон Грюнвальда фогтом Везенбергской комтурии Ордена. Сюда же относились отчеты (точнее, их копии), которые фон Грюнвальд слал в неизвестный Седову Везенберг. Особой системы там не было, но по два отчета в год минимум (весной и осенью) отсылались. С трудом, но можно было разобрать угловатый почерк. В осеннем отчете давался перечень собранного урожая, в весеннем — приводились результаты зимовки. Там же иногда указывалась численность крестьян либо что-то из этой области, так, попалось два сообщения о постройке новых хуторов на каких-то ручьях. Написано все было, естественно, на немецком. Вторая часть бумаг составляла переписку с Орденом же, но, скажем так, частную. «Вилли, с обратным обозом пришли нормального пива, а то от местной браги меня уже тошнит! И рыбки к нему соленой» и на обороте «Посылаю пива. Подними там кружечку за нас» - записки примерно такого содержания составляли приличную стопку. Читать их было ничуть не легче официальщины, поскольку тут было много ошибок (да и вообще, и Николай Федорович не знал средневековых немецких правил грамматики, и Ефим ему помочь не мог). Но разобрались. И последняя часть представляла из себя всякие записки рабочего характера, в основном по хозяйству: сколько собрали того-то, направить кузнеца туда-то, не забыть то-то. Эта часть была написана, как правило, на всяких клочках и обрывках, и представляла собой скорее напоминалки, заставив Седова вспомнить стикеры 21 века.

Разложив на всякий случай документы в три кучки в одном из шкафов, они пошли пообедать, поскольку эта муторная работа заняла достаточно много времени. В столовой сидела часть десятка Гриди и он сам. Мужики выглядели сильно уставшими и работали ложками вовсю (на обед была похлебка с чем-то типа клецек).

-Твои где так замотались-то? - негромко спросил Седов.

-Оббегали на лыжах соседние деревни — так же тихо ответил ему Гридя — довели, что власть переменилась, рассказали кое-что.

-Много деревень?

-Кроме той, где мы вчера проходили, еще три. Две на большой дороге, на полдень и на полночь, верстах в пяти обе, а одна прямо на закат, тоже верст четыре-пять.

После небольшой паузы, пока подавальщица приносила Николаю Федоровичу миску с исходящей паром похлебкой, он (еще тише) задал Гриде еще один вопрос:

-А вчера, когда бумаги и документы по усадьбе собирали, из ценностей что-нибудь нашли?

Лицо Гриди, перешедшего к этому времени на взвар с лепешками, несколько прояснилось и даже приняло довольное выражение.

-Нашли, а как же. Они и так особо не прятали, да и мы потом... пока расспрашивали... уточнили, что где. Люди Петра навыки имеют, ты же знаешь... По мелочи, но нашлось. Но самое главное — у рыцаря этого оказался один сундучок — Гридя даже улыбнулся — так в том сундучке, навскидку, как бы не пятая часть того, что у нас на сбор отряда ушло...

-О-о — Седов обрадовался — а вообще, что выяснили? Ну, про Орден?

Совсем развеселившийся Гридя, допивший к тому времени взвар, глянул, что еще не все его люди закончили обед, и откинулся на лавке, прислонившись к обшитой деревом стенке.

-Многое выяснили, старче — так же негромко сказал он — и все больше хорошее... Сегодня к вечеру, как стемнеет, наверное, князь хотел собрать всех, рассказать, что вызнали, да обсудить, что делать будем. Вы-то сейчас чем занимаетесь?

-Документы смотрели, ну, бумаги, которые в усадьбе нашлись. Сейчас то же самое у священника глянем, да что там в церкви, посмотрим. И с парнишками этими, что при нем были, поговорить надо.

-Ага — Гридя кивнул, поднимаясь — церковь у них, конечно... амбар какой-то, я глянул. А остальное давай вечером — и он пошел на выход, подгоняя своих, закончивших к тому времени обед.

Ефим с Михайлой, сидевшие рядом, внимательно слушали этот разговор, но больше работали ложками. Только за взваром, когда в столовой никого, кроме них, уже не осталось, Ефим спросил старца:

-Пора, получается, Федора и остальных сюда... подтягивать? И машину твою?

-Получается, так - подумав, ответил Седов — еще с недельку если так снег посыплет, да даже одна метель сильная, и уже не проехать будет. Мы-то, как шли, хорошую дорогу натоптали. Да и так-то, думаю, лопату взять придется, да и помахать ей... А место, сам видишь, удобное, крепкое. Послушаем князя, что скажет...

Посидев еще пару минут, пока жирок после обеда завяжется да испарина после взвара высохнет, они пошли наверх. Девка с поварни только успела собрать миски с ложками да протереть стол (сидели без скатертей, ясное дело), как сверху навстречу им спустились румяные с морозца и голодные — по глазам видно было — мужики из десятка Степана.

«Кухня, видимо, весь день подряд работать будет, пока мы тут — подумал Николай Федорович, поднимаясь — что, интересно, местная обслуга решит — останется или уйдет?». Пока ему казалось, что условия жизни у взятых в обслугу орденских холопов были не очень. Что в той небольшой усадьбе Ордена, которую они захватили первой, что здесь — народ выглядел зашуганно, кое-кто светил синяками, да и не то что толстых, нормального-то телосложения ни у кого не было, кроме той аппетитной бабенки, что их вчера вечером кормила...

Откинув эти мысли, принявшие какое-то не то направление, Седов накинул куртку и вышел во двор. День перевалил на вторую половину, солнце таки разогнало дымку, и, хотя морозец еще ощущался, температура с утра явно поднялась. Они постояли пару минут на освещенном пятачке, продышались (в усадьбе из-за большого количества народу и постоянно топящихся на кухне печей все же было душновато) и пошли в сторону особняком (хотя и рядом с основным домом) стоящей церкви, небольшого домика возле нее и каких-то сарайчиков при нем. Летом, наверное, все пространство от усадьбы до церкви представляло собой один удлиненный двор, сейчас же была расчищена только неширокая дорожка к основному входу в церковь и ответвление от нее к дому священника. Двойные двери в церковь были закрыты (над ними на фронтоне был приделан небольшой крест), а сам дом вблизи оказался не таким уж маленьким - крепкая изба на низком, но каменном фундаменте, с крыльцом и небольшими сенями. И печка там была сложена с трубой через крышу, то есть и топился он по белому. От расчищенного пятачка возле крыльца тянулась совсем небольшая тропинка к боковой стене церкви, в которой виднелась маленькая дверь второго входа.

Николай Федорович задержался на секунду, оглядывая длинную стену церкви, на которой было три небольших оконца, прикрытых сейчас ставнями, и вошел в избу последним, после Ефима и Михайлы. Там, в просторной комнате, за небольшим столом сидели (точнее, сейчас медленно поднимались) оба паренька. Одному, белобрысому, Седов дал бы лет 15 по меркам 21 века, другой, темноволосый и вихрастый, был на пару лет помладше. На столе стояли две миски, в которых было налито что-то белесое, в отдельной чашке лежали два куска хлеба. В избе было тепло, но запаха еды почему-то не ощущалось. Секунду молчания разбавила звонкая рулада из живота одного из пацанов.

-Вас что, не кормили сегодня? - как-то сразу сообразил Николай Федорович — а чего ж вы не подошли? - и только после этого он подумал, что они его и не понимают, наверное. Однако мелкий живо ответил:

-Да мы это, забоялись. Как патера Бенедикта вчера того... а у нас тут было муки немного...

-О, ты по нашему говоришь — обрадованно сообразил и Ефим.

-Чего это по вашему? — даже с какой-то обидой ответил пацан — у меня мамка псковская... была!

-Умерла? - тоном ниже поинтересовался Ефим.

-Чего это?! - пацан попытался возмутиться - в селе живет! Пригнали их оттуда просто.

-А отец?

-Отца привезли по морю... из Любека. Ну, он так сказывал. От него у меня и германский говор. Меня патер Бенедикт потому к себе и взял, что я могу на двух других языках говорить, вот!

-Как звать-то тебя, полиглот? - спросил Седов, успевший оглядеть избу. Собственно, она вся была на виду, кроме небольшой отгородки возле печки. Широкий топчан, претендующий на право называться кроватью, с небольшим распятием в изголовье, штуки три полки, на которых виднелась посуда и какие-то бумаги, наклонная подставка для письма возле окна, сундук под топчаном да стол с короткими лавками — вот и вся обстановка. «Кровать явно священника, в закутке пацаны ночуют — подумал Николай Федорович — не сказать, чтоб особо богато».

-И ничего я пыль не глотаю — теперь вихрастый набычился - а зовут меня Петькой. Это мои так решили. Чтоб, стало быть, и Петром, и Питером можно называть, одно и то же выходит.

-Полиглот — это, по-гречески, человек, который на нескольких языках говорить может — пояснил Седов, которого эта ситуация несколько забавляла — а товарищ твой что же молчит?... Он русского не понимает?...

Блондин покраснел и негромко выдавил из себя:

-Плохо...

-Как тебя зовут? - Седов перешел на немецкий — чем вы вообще занимались у вашего... патера Бенедикта?

-Отто — Олав! - одновременно сказали оба парня. Мелкий при этом заржал.

-Тихо! - Николаю Федоровичу пришлось повысить голос, и он тихим незлым словом вспомнил время, когда его сын был в подростковом возрасте. Давно это было, и ладно, хоть дочь тогда выносила мозг в основном матери, а парня бывшая на время вообще отправляла к нему, мол, мужское дело, одна не смогу его правильно воспитать. Было нелегко, кто понимает, но Седов тогда справился. И даже обходился без рукоприкладства. А кстати...

-Тебе, Петр, наверное, от патера часто попадало, да?

На этот провокационный вопрос Петька насупился и замолчал. Что, собственно, и требовалось.

-Так Отто или Олав? - переспросил старче, с любопытством глядя на блондина.

-Мать звала Олавом... мне говорили, что я из данов... здесь стали звать Отто. Я был помощником у патера, ну, во время служб. А так мы с Питером по хозяйству больше...

-В церкви прибираться, по дому тоже — пояснил оттаявший Петька, бывший, по ходу, тем еще электровеником — и потом, патер других языков не знал, а у нас тут кто с Руси, кто только на местном...

-А вы и местное наречие знаете? - заинтересовался Ефим — и язык данов? - он посмотрел на Отто-Олава. Тот снова покраснел:

-Нет... Мать, она... в замке... на кухне работала... отца я не знаю... местное знаем оба.

-Конечно — снова встрял Петька — по деревням-то, считай, половина на нем балакает, из старых. А кто новые, так те или с Руси, или литвины, или из купленных немцев.

Тут живот у кого-то из парней снова выдал руладу, и Седов принял решение:

-Михайла, будь добр, сходи с ними на поварню, пусть накормят. Скажите только, у вашего патера бумаги какие были ли, и церковь как открыть?

-Все бумаги на полке, а церковь открыта. Малый вход — теперь первым успел Олав.

-А ларец ваши вчера забрали — снова влез под руку Петька.

-Идите уже — Николай Федорович вздохнул.

Парни, прихватив хлеб, накинули верхнюю одежду (стало видно, что у Петьки она неоднократно была перешита и имела разнообразные заплатки, а у Олава - тоже с чужого плеча, но все-таки получше) и ушли с Михайлой в усадьбу. Ефим с Седовым, аккуратно сняв с полок пергаменты и бумаги, стали разбирать их под окном, на свету. Бумаги покойного патера можно было разделить на две части: касающиеся церковной службы - списки молитв на отдельных листах, и даже что-то вроде тетрадки, листов на двадцать, сшитых вручную, а также парочка описаний порядка богослужений, выходов, рукоположений и тому подобное, и переписка, как понял Седов, с кем-то из церковной ветви Ордена, в которой (сохранились черновики) патер докладывал о количестве вновь крещенных в истинную веру и о численности паствы вообще. Мелких заметок хозяйственного типа, по понятным причинам, не было, как не было и никакой личной переписки. Хотя, надо было поинтересоваться, что за ларец забрали вчера наши...

Отдельно хранилось то, что Николай Федорович, после прочтения нескольких листов, признал прообразом будущих приходских книг. Или, может, они уже были в виде книг в более богатых местах?... Здесь же это был небольшой деревянный ящик, в котором без всякой подшивки хранились отдельные листы (бумага была разного качества, а в начале были даже куски пергамента) с записями о рождениях, крещениях и смертях. Стопка их была совсем небольшой, пара десятков листов от силы, а вот почерк у патера оказался разборчивым. Последний лист содержал записи о смертях и рождениях примерно один к одному, а вот на предыдущем сразу несколько строк подряд были записями о крещениях. «Видимо, пригнали партию православных или каких-нибудь язычников — сообразил Седов — вот их и оформили сразу, оптом».

Разложив бумаги, опять же, на две кучки, Ефим с Седовым пошли в церковь. Маленькая дверь в боковом притворе оказалась незапертой, на ней и засова-то не было, и они легко прошли внутрь. Света от открытой двери и от четырех небольших окошек в башенке было немного, но достаточно для того, чтобы разглядеть ставни — простые деревянные щитки, которые они и пошли снимать, один по одной стене, второй по противоположной. Солнце, хотя и склонялось на запад, светило еще хорошо, так что, когда они сняли засов с основных дверей (как раз на запад и выходивших) и распахнули их, света оказалось более чем достаточно, чтобы разглядеть все внутренности церкви. Правда, разглядывать-то оказалось и нечего — она была... пуста. Ну, почти. Четыре скамьи, стоящие сейчас под стенами, два подпорных столба под возвышением (где была башенка) с местами для икон, видимо, и подставками для свечей (все пустое), простой алтарь, сбитый из досок, с небольшим крестом на передней стенке, и деревянная же конструкция типа ширмы, сейчас сдвинутая к одной стенке. Да, еще большое, больше полуметра в высоту, деревянное же распятие на торцевой восточной стене, над алтарем, но вырезанное грубо, где контуры тела Христа едва угадывались. «А чего я хотел, собственно — подумал Седов — церковь для завоеванных дикарей, в глуши, одна на несколько деревень, ладно, что священник свой. Это не богатый пригород Пскова, к примеру. По сути, убери сейчас распятие, ширму эту и алтарь, и можно здесь устроить... что?...». Тут он задумался, Ефим тем временем ходил и что-то рассматривал в алтарной части, прикидывая что-то свое. Так прошло минут пять, и через открытые главные двери в церковь влетел... конечно, Петька, поевший, и, значит, зарядившейся энергией. За ним более спокойным шагом шли Олав и Михайла.

-Здорово тут, да?... А у нас еще есть покровы для алтаря, и для перегородки, вышитые, и чаша для святой воды, и распятие, и свечи, и... - Петька был, похоже, намерен выложить все, что знал.

-Петр!... - Николай Федорович все-таки был отцом. А еще он долго был начальником в молодежном коллективе. Не всегда, но в большей части случаев это помогает выработать то, что называется «командным голосом», после включения которого даже до самых отмороженных молодых людей доходит, что дело может кончиться поротой жопой. В обоих случая, причем. Но до такого доводить не пришлось, Петька заткнулся и притих, а Седов сказал уже обычным голосом:

-Давайте закроем тут все и пойдем, покажешь ваши... сокровища.

Вместе они справились быстро, а потом Олав (Петька больше мешался) достал хранившиеся в сундуке вещи. Несколько покрывал, действительно, с цветной вышивкой (кресты, в основном), медная широкая чаша, похожая на маленький тазик, небольшое распятие - меньше десяти сантиметров в длину, из плохого, потемневшего серебра. Фигура Христа на нем тоже была оформлена (отлита, видимо) очень грубо, так что Ефим, хмыкнув, сказал:

-Да уж, старче, с твоим не сравнить.

Тот только кивнул, но проныра Петька успел, пока они все складывали обратно, выспросить, что за такое распятие у них, и Ефим сдал старца с потрохами. Михайла просто ухмылялся, глядя на весь этот цирк. Вообще, похоже было, что Петьку из дома сплавили специально, ибо он в больших дозах утомлял. Но... он все же выпросил, и Седов достал из-под свитера свой крестик и показал ребятам из своих рук. Петька просто раскрыл рот, а Олав, хоть и был сдержаннее, но тоже, по виду, на время выпал из реальности.

-Видал, какое красивое?... А ты говорил, враки, про будущие времена — сдал Олава громким шепотом отмерший через пару минут Петька.

Тот снова начал краснеть. Тем временем все церковные принадлежности были сложены, а хранившееся отдельно церковное облачение патера они и смотреть не стали. У Николая Федоровича появилась пара идей на тему использования здания церкви, но для этого нужно было посоветоваться с князем. Правда, оставалось еще одно дело...

-Вы вот что скажите. Вам, если что, есть куда пойти? Твои родители здесь живут, я так понял, Петь, а у тебя, Олав?

Ребята оба поскучнели. Петька уже без своей кипучей энергии пояснил, что, как отца в ополчение забрали по осени, так вестей от него и не было, а мамка с мелкими тут, конечно, но живет бедно и вообще... Олав снова мялся, но прямо сказал, что патер Бенедикт забрал его сюда уже после смерти матери, а так он такой же холоп Ордена, как все.

-Понятно. Сделаем тогда так: пару дней еще живите тут. И не забывайте за едой ходить! А мы пока решим, куда вас пристроить.

И здесь варианты у Седова были, но снова надо было решать с князем и десятниками. Оставив ребят хозяйничать, они уже собрались было уходить, но Олав, видимо, все же пересилил себя и спросил:

-Можно ли будет нам попрощаться... с патером?

Николай Федорович не знал, куда вообще дели тела, и замешкался, но, оказывается, в курсе был Михайла:

-Завтра похороны, сегодня на погосте могилы копают. Проститесь, будет время.

Олав кивнул, и они распрощались. На улице уже темнело, и на коротком пути к основной усадьбе Седов замедлил шаг, вспомнив, что там опять будет душно.

-Вы, смотрите, Петьке про мой телефон не проговоритесь — с усмешкой сказал он идущим рядом Михайле и Ефиму — он же с меня не слезет, живые картинки!

Все посмеялись, и Ефим продолжил тему:

-Он тебе и машину твою разберет. Не знаю, как они его не прибили, правда. То, что мелкий, может...

-И среди орденцев могут быть разные люди — уже без смешков отозвался Николай Федорович — детей, там, любят, или вот веру свою несут диким племенам, ну, как считают правильным. Но вот все вместе эти орденцы — захватчики и убийцы здесь три сотни лет уже...

Тут уже смешков не было. И историю они знали, и его рассказы, во что это выльется дальше, помнили. Так что до усадьбы дошли в молчании и решили сразу зайти выпить взвару. Им повезло — ужинать еще никто не начал (хотя пахло с поварни вроде как пирогами), а взвар, как оказалось, был. Подала им его та самая фигуристая хозяйка кухни, Магда, как выяснилось, которая сама решила вынести им взвар и какое-то печенье. Похоже, что беспроволочный телеграф уже довел до всей обслуги, кто теперь новые хозяева, или как их считать. Так что она на довольно приличном и понятном немецком сообщила, что взвар они постоянно держат, как велено, чистоту блюдут, сменную посуду кипятком обдают — все, как сказал господин «Симеон», и вообще рады услужить. «Похоже, что обслуга решила остаться, кухня, по крайней мере — подумал Седов — да и то, и место хлебное, и столько мужиков. Было-то тут них не то шестеро, не то семеро, да и среди них — рыцарь и священник Ордена, а у них, вроде, обет безбрачия. Хотя, сейчас на такие вещи смотрят проще» — вспомнил он рассказы, как тут семьи у холопов создаются.

Глава 4

После взвара Николай Федорович пошел искать князя, спросив прежде у дневального - в усадьбе ли он вообще. Оказалось, здесь, в том самом каминном зале. Он сидел с Семеном и Степаном, Семен что-то рассказывал, а Степан довольно улыбался. Седов молча пристроился у стола, мотнув головой на вопросительный взгляд князя, мол, ничего срочного, и стал слушать. Речь шла про деревенских.

-Вуйка-то они выбрали? - спрашивал князь.

-Вроде, да — ответил Семен — то ли кузнец, то ли был кузнецом, я не понял. Ну, я поговорил кое с кем, кто по нашему знает. У них оружие под строгим запретом было, так что — только топоры, да и то, не у всех.

-Луки? Рогатины?...

-Говорят, ничего нет. Если, мол, зверь был, так орденцы сами его брали. У них, оказывается, охота по уставу разрешена.

Услышав про устав, Седов встрепенулся, но был остановлен жестом князя, мол, не сейчас.

-Ну, а сами они как тебе показались?

-Да мнутся пока — подумав, ответил Семен — мы только, считай, пришли... хотя парочка прямо рвалась посчитаться с орденцами, из наших мест не так давно угнанные. А вообще — Семен продолжил после небольшой паузы — я прошелся, спокойно глянул... они тут гораздо хуже живут, чем наши. Последнюю шкуру с них сдирали. И домишки хуже, и вообще... да вы сами видели.

-Значит, оружия у них нет... - теперь после паузы сказал князь — ладно. А что в усадьбе нашли?

-Семь наборов брони — Семен оживился — три кожаных, четыре кольчужных, даже укрепленные есть. Оружие... разное. Копья есть, самострела два, эти их короткие тесаки... Шлемы, щиты... еще небольшой запас наконечников для стрел и копий в оружейке нашелся. Она тут, внизу — он ткнул рукой в пол - в порядке содержали.

«Но это им не помогло» — подумал Седов.

-Надо было нам и с той усадьбы, что первую взяли, забрать, что там было. Тоже ведь две-три кольчужки, да из оружия что, набралось бы — продолжил Семен — но это уж, если Ефим, или кто там, поедет, заберет.

Как раз зашедший Ефим хотел было уточнить, куда и зачем он поедет, но князь остановил его, как Седова, жестом, а Семену покивал, мол, продолжай.

-В конюшнях у них, княже, пять коней верховых. Так что с тем, что мы там забрали, шесть получается. Вон, Степан готов хоть сейчас в седло — Семен кивнул на десятника, тот, и так сидевший с довольной рожей, улыбнулся еще шире и сказал:

-Добрые кони. Порода не пойму какая, видать, что-то от немцев есть, не для долгой гонки, конечно, но под седлом ученые. Нам бы, правда, пересесть?...

-Можно — князь явно имел на этот счет мысли — тогда вам к гридиным разведчикам надо добавляться, в дозоры. Конных рубок у нас пока не предвидится, а вот земли под рукой помаленьку увеличиваются... Давай вечером, что ли, и это обсудим.

Степан с удовольствием согласился, но тут Семен, добавив, что седла и вся сбруя, конечно, есть, вспомнил еще кое-что:

-Да, и отдельно доспех этого... рыцаря. Я глянул, ничего так, средне. Поножи с наручами пойдут Черному, на усиление первой линии. Верх... может, себе посмотришь, княже?

Князь махнул рукой, мол, не стоит.

-И еще меч его — добавил Семен — вот тут я даже не знаю. У нас под меч никого не готовили, а так все со своим уже...

Мозг Николая Федоровича отреагировал мгновенно:

-Семен, а можно посмотреть? И это, я слышал, у них такая форма... ну, специальная одежда, с символами орденскими должна быть?

-Сейчас принесу — Семен поднялся — и накидку эту я видел, белая такая, с красным мечом. Только... тебе-то зачем меч?...

-Идея одна есть — сказал Седов — я сейчас как раз из церкви их, ты принеси, я расскажу.

Пару минут, пока Семен вышел, все смотрели на старца, но он молчал. Тут Семен принес меч в ножнах и накидку. Накидка была явно не новой, но изначально прочное беленое полотно еще держало белый цвет. Николай Федорович ожидал, что это будет простая вещь, типа мешка с дырками для головы и рук, но нет, это оказалось сложное изделие, с обработанными проймами и, видимо, подогнанное по фигуре. С двух сторон на нем красной нитью были вышиты эмблемы Ордена — на груди крест и меч, на спине только меч, крупнее. Сам же меч оказался не очень большим, меньше метра (но тяжелым), с прямым, немного сужающимся к острию лезвием, рукоятью с яблоком противовеса, оплетенной кожаными полосками, и чуть загибающимся от руки перекрестьем. Посредине лезвия, примерно на две трети длины, шел неширокий дол. Меч был заточен и смазан и вообще содержался в порядке. Пока Николай Федорович все это рассматривал, все остальные с интересом смотрели на него. Он закончил, вложил меч обратно в ножны (обычная кожа с медными заклепками) и сказал:

-Давайте мы его... сломаем?...

В последнее время старче не выдавал князю и десятникам ничего такого, чтоб у них отвисали челюсти и захватывало дух. Но, как оказалось, резервы его были в этом неисчерпаемы, и князь раньше других пришел в себя и задал витающий в воздухе общий вопрос:

-Зачем?!...

Седов объяснил. Все замолчали снова, но теперь уже — обдумывая его предложение. Оно было... неожиданным, но как раз в духе того, что старче рассказывал раньше, называя это символами и рекламой. Да и было в этой идее что-то такое, что все присутствующие считали... правильным, что ли. Верным. Старче как-то говорил, что работу с людьми надо строить именно на таких вот основаниях, которые большинство людей примет, не раздумывая, принимая вместе с тем и другие мысли, которые в такие моменты надо постараться людям вложить и разъяснить. Да и, все-таки, первая настоящая победа над Орденом, хоть и не крупная (в других условиях смешно было бы упоминать — десяток врагов), в их ситуации однозначно стоила того, чтобы... как-то выделить это дело, отметить. Так что со старцем все согласились, и стали уже обсуждать, как лучше это... так сказать, оформить. Но и тут Николай Федорович сразу рассказал, как он это видит, и всем понравилось, так что дальше и обсуждать не стали. Меч и накидку забрал Семен, пообещав, что все будет готово сегодня же.

Тут в комнату с небольшой охапкой дров для камина зашел боец из дневального десятка и передал, что на поварне все готово, и они там спрашивают — куда подавать. Десятники собирались ужинать со своими десятками, благо, размер столовой залы позволял, а князь попросил принести сюда на... четверых. Как раз подошел и Михайло, так что Седов и Ефим составили компанию князю. Довольно быстро одна из кухонных девушек (и тот же дневальный) на двух подносах принесли небольшой горшок с похлебкой, миски с нарезанными пирогами и все, что полагается. За едой Николай Федорович осторожно уточнил, как планируются похороны, и своего, и орденцев (на всякий случай, вдруг сейчас за столом такие вещи обсуждать нельзя). Оказалось, можно, и Михайла, которого попросили заняться этим, рассказал, что все готово, тела обмыли, обрядили, как полагается. Для своего бойца сделали домовину, для орденцев сшили саваны. Могилы тоже готовы, кстати, очень помогла лопата из будущего. А вот насчет самой церемонии похорон Михайла затруднился дать ответ, вместе или по отдельности, допускать ли местных, и вообще...

-Да и помянуть бы рабов Божьих не помешало — сказал он, посматривая на князя.

Так-то Михайла неплохо прижился в отряде, отлично поладил с Ефимом, уважал старца, но вот десятников и особенно князя несколько опасался, по старой привычке. Князь собирался что-то сказать, но тут вскочил Ефим:

-Не рабов!... Не рабов, а... детей?...

Он на самом деле вылез из-за стола, отошел к окну и стал шептать что-то себе под нос, невидящим взглядом смотря через мутную слюду в темноту за окном:

-Извратили слово божье, создания его, по его же подобию сотворенные, превратили сначала в паству, имея смыслом обережение народов, потом в овец, которых уже и стричь можно, и на мясо, а потом и в рабов, и на лжи той построили свою религию...

Остальные, поняв, что все в порядке, продолжили ужин, да и Ефим отошел минут через пять. Вернувшись обратно за стол, он сказал, обращаясь ко всем сразу:

-Вот когда говорил старче, что они за сотни лет просто привыкли бога поминать, хоть и давно не верят многие, я ему как-то не особо поверил. Ну, как можно такие вещи, не подумав, говорить, или вообще по привычке?... А тут, простое слово у Михайлы выскочило, сам сколько раз повторял, и как осветило все — говорим, не думая... Оно, значит, и на пять сот лет так сохранится...

Седов подтвердил, напомнив, что потому и просто было в его время вернуться церкви к людям, что слишком глубоко это все сидело, во многих поколениях. Правда, воспользовалась этой памятью церковь его времени в основном для наживы, да для упрочения своего влияния, но тут уж время такое было — если все люди на это нацелены были, так и те, кто в священнослужители пошел, тоже... ну, а потом так и пошло. Развивать тему не стали, о том уж было говорено раньше, только Михайле кое-что пояснили, про занятия церкви в последние годы перед переносом старца, да решили, что после похорон небольшие поминки все же организуют.. Так и закончили ужин. Уже под взвар Седов, заметив, что князь мало говорит и как-то похрипывает, поинтересовался, что случилось. Оказалось, на утреннем выступлении в селе он слегка перестарался и все же простудил горло. Николай Федорович, чтоб не доводить до таблеток, напомнил простой способ — теплый чай (ну, взвар) с молоком, а хорошо бы и с медом. Средство было известное, от бабушек с мамами, народ еще пошутил, что простых вещей уже не помним, и князю по заказу принесли с поварни в отдельном кувшине молочного напитка. Как он сказал, сразу полегчало, так что он потихоньку прихлебывал его, пока со стола была убрана посуда и стали подходить десятники. Отряд устраивался на отдых, до ночи было еще далеко, но сумерки давно превратились в полную темень, и на улице никому, кроме дозорных, делать было нечего. Так что через полчаса после ужина, не позже, возле камина собралось все руководство.

Седов с Ефимом за это время провели перевязку у раненых, пришлось еще поймать того, у кого ранена была рука — он пытался сопротивляться, говоря, что само заживет, чем напомнил Николаю Федоровичу Гридю во время их первой встречи. Средство против таких капризов было известно, Черному (а оба раненых были из его десятка) было объявлено, что у него два вечера будут внеплановые занятия по оказанию первой помощи. Боец перестал трепыхаться и дал промыть и перевязать рану. Рука была левая, разрез — только по мягким тканям, так что опасности на самом деле не было, конечно.

А вот второй раненый пока лежал. Сидел, точнее, полулежа, в небольшой комнатке. Рана у него тоже была не опасной (внутренняя сторона бедра, но не затронула артерии и вены), но в пылу короткой схватки, когда уже сбитый на пол, но не добитый орденец скорее ткнул, чем разрезал, его ногу своим кошкодером, он не заметил кровотечения и потерял приличное количество крови. Сама рана, очищенная и промытая, как полагается, не загноилась, и воспалилась-то слабо, но лежать ему еще с неделю надо было точно — разрез был глубокий. Ему обновили мазь и оставили хрумкать морковкой со свеклой да запивать сладким — слова старца про то, что полезно для восполнения крови, хорошо запомнили все бойцы отряда...

Седов успел еще найти Гридю и спросить у того, что за ларец забрали у священника. Тот притащил небольшую плоскую деревянную шкатулку и повинился, что про бумаги-то и забыл, а серебра там, считай, и не было, одна медь. В шкатулке, рассматривать содержание которой он вернулся в каминный зал (там зажгли свечи в подсвечниках, и удобно было разобрать текст) лежал свернутый пергаментный свиток, в котором некий епископ (подпись была совершенно неразборчива) направлял патера Бенедикта в Везенбергскую комтурию Ордена. Кроме него, там было еще несколько бумаг, оказавшихся письмами патеру с родины, от отца, как понял наскоро просмотревший их Николай Федорович. Он не стал вчитываться, все же чужие письма (хотя какое сейчас-то уже это имело значение), сложил все бумаги обратно и стал слушать, что говорит князь.

В зале собрались все десятники, Петр, Седов и Ефим с Михайлой. Князь, все еще похрипывая, дал слово Петру. Тот, со своей улыбкой, начал:

-Вести у меня разные, начну с хороших. Кто-то из вас уже знает, но я все же повторю: оказывается, Орден воюет с Литвой. Точнее, летом они сцепились на своем рубеже — вроде, крестьян угнал Орден у литовцев. Но это не точно, а точно то, что по осени, как все урожай собрали, со всех орденских земель ушло ополчение, небольшое правда, на южные границы.

-Своих воинов они тоже отправили туда? - спросил Семен.

-Отправили — кивнул Петр - но совсем немного, только ополчение сопроводить, главными, видать, будут те рыцари, что на юге правят. Но тоже хорошо. Дальше!

Петр продолжал улыбаться, так что, видимо, хорошие новости еще не кончились.

-Оказывается, дважды в год Орден проводит собрание своего руководства, капитул. Один раз — летом, когда там им удобно. А один раз зимой... как раз сейчас — сказал он после небольшой паузы и улыбнулся снова.

Первым сообразил Ефим:

-Это что же, все набольшие Ордена сейчас уехали?...

-Ага — безмятежно подтвердил Петр.

Гридя, тоже улыбаясь, добавил:

-За седмицу до того, как мы зашли, проехало тут десятка полтора орденцев. Два комтура, здешний и наревский, ну, и при них там, помощники да слуги.

Пока народ молчал, следующий вопрос задал Седов:

-Здешний — это... Везенберг, да? Мы в бумагах нашли. Он далеко вообще?

-Везенберг — подтвердил Петр — верст сорок-пятьдесят на полночь, по этой дороге. На карте он есть, большой замок, под сотню орденцев.

Достали карту, нашли Везенберг с цифрой «100».

-А он, получается, не на побережье? - уточнил Николай Федорович — а почему?

-Тут такое дело — стал объяснять Петр — на самом берегу городов вообще мало. Крупные только, где бухты удобные и защита хорошая. Тут же с моря постоянно свеи, даны, норги и прочая... погань всякая набегала, людоловы да морские разбойники...Так что на самом берегу рыбаки только селятся. Да и — добавил он — там пески, вдоль берега-то. Неудобья. А вот верст 10-15-20 от берега — уже и земли получше, и опаска не та.

Николай Федорович вспомнил про прибалтийские дюны и кивнул, благодаря, а продолжил расспросы снова Ефим:

-А куда они уехали-то? И когда обратно будут?

-Проходит этот капитул у них аж в Риге. По времени — когда как, но не меньше месяца у нас есть, думаю.

-А то и больше — добавил Семен — ну, если у них там заварушка с Литвой случится все же...

Все согласились, что да, если заварушка, так кого-то отправят по домам, сообщить, а основная масса скорее всего останется на юге, в местах боевых действий.

-А вот, кстати, старче — теперь уже спросил Петр — ты не припомнишь, у вас там про войну меж Литвой и Орденом что-то известно было?

-Нет — ответил Седов — все, что я знал, рассказал. Может, еще что припомню, но... В нашей истории, той, что все учили, подробно упоминалось то, что с нашим отечеством происходило. Потому про Ливонские войны, да про Смуту хоть что-то знают все, а кому интересно — и с подробностями. А что там было за пятьсот лет у соседей — только самое важное. Есть, понятно, ученые, которые старые документы по той же Литве или Ливонии изучают, но их мало. Меня уже тут, вон, бояре просветили, когда мы сюда плыли, что там все постоянно как кошка с собакой, и так по кругу, ищут, у кого бы что откусить...

Пришлось пояснять поговорку (кошки пока были зверями редкими), но все, в общем, поняли, что он хотел сказать.

-Я даже не знаю, кто у них сейчас главный — сказал в конце Седов — и как называется.

-Магистр — вздохнул Петр - Вальтер фон Плетенбург. Давно, больше двух десятков лет он у них главный. Опытный вояка, и наших ненавидит... впрочем, других у них и не бывает.

-Плетенбург — Ефим аж поежился — сразу про плети напоминает...

-С плетьми у них тут все очень просто, да вы уже и сами поняли — подтвердил Петр.

-А мне — высказался Семен — про плетень почему-то подумалось...

Народ хмыкнул и немного расслабился.

-Давайте дальше я расскажу — после некоторой паузы сказал Гридя и, получив от князя кивок, продолжил — дорога эта, что через деревню с полудня на полночь идет, нам со слов Петра раньше была известна. И болота на полночи, и леса на полдне... Так что мы, пока шли, уточняли лишь их границы, да села с деревнями обозначали. Набралось с десяток, ну, вы знаете. Вот тут Ефим набросал покрупнее, чтоб понятней было...

На столе появилась еще одна карта. Такой же лист, примерно А3 по размеру, которыми Ефим закупился специально для карт во Пскове, отражал приблизительно половину Ливонии, северную. Граница с Русью по Нарве, Чудское озеро, балтийский берег, болота на севере и лес на юге были указаны более точно, не примерными округлыми областями, как на основной карте. Здесь уже были отмечены несколько речушек, все деревни по пути отряда, а также перенесены (в нужном масштабе) данные с основной карты, собранные Петром — реки, города и замки, дороги. Седов глянул — были там и те деревни, о которых ему сегодня рассказывал Гридя. Масштабы, конечно, соблюдались очень примерно (никто еще не умел рисовать правильные карты без инструментов), но сама идея карт, где расстояния соответствуют реальным, после показа атласа из будущего прочно прописалась в головах у всего отряда. Так вот, транзитная дорога, проходящая через деревню, на этой карте тоже была указана. Если на север она шла по лесам с небольшим отклонением к западу, а из крупных населенных пунктов на ней был только Везенберг, от которого была обозначена еще одна крупная дорога, идущая примерно вдоль побережья Балтики, то на юг эта дорога шла через тот самый крупный лесной массив (навскидку, километров на 25-30), после которого чуть отворачивала к востоку, к Дерпту, до которого от лесов, судя по карте, было еще километров около 50. У Николая Федоровича появилась мысль, а пока он ее обдумывал, Гридя рассказывал всем, что дорога эта по зимнему времени используется мало, больше для, так сказать, местных перевозок и гонцов, ну, и иных редких путников. И если сейчас устроить на ней две засеки, да подальше, то время, которое никто из орденцев во внешней (по отношению к ним) части Ливонии о них не узнает, сильно увеличится. Крупный отряд не пройдет никак, конные — вообще, ну, а от отдельных лазутчиков можно пустить дозоры. А если за тот месяц, что остается до возвращения начальства Ордена, еще и снежку подсыпет, то есть хорошие шансы аж до самой весны с этой дороги не опасаться Ордена.

Идея была напрашивающаяся и очень здравая, так что все ее тут же и одобрили. А Седов тем временем таки сформулировал свою мысль:

-Гридя, а что же, вот тут вдоль дороги этой других поселений нет?... На север верст 20, а на юг и того больше?...

Тот пояснил, что лес на юге вообще не заселен (ну, со слов местных), а на север деревни должны быть, но 20-25 верст — это как раз нормальный дневной переход. Что сразу же подтвердили и все остальные. Так что Гридя в итоге получил задание с завтрашнего дня организовать две группы, найти топоры («Старче, твой топор я тоже прихвачу, имей в виду» — сказал ему этот маньяк топоров), позвать местных мужиков, кто согласится поработать за припасы, и выдвинуться в оба конца. Хотя тут же и переиграли — к каждой группе придали всего по паре разведчиков, а остальным дали задание разведывать другие дороги и обходить дозором эту деревню. Туда же прикрепили и шестерых из людей Степана, сообщив всем, что у них появилась конница.

До окончания работ по засекам (дня три-четыре, как все решили) остальная часть отряда должна была отдыхать, рассылать дозоры и разобраться с запасами, накопленными в усадьбе.

-И посчитаем, и перепишем — сказал Петр, который должен был остаться — но, может, пора вашего Федора с остальными вызывать?... Это как раз по его части. И повозку старче? Место здесь крепкое...

Все посмотрели на князя и на Седова.

-Мы сегодня говорили об этом — сказал Николай Федорович — если снегопады начнутся, нашу тропу заметет и засыплет. Сейчас, пока немного падало, проехать я смогу. От той деревни, где они остались, по льду, как отряд шел, и дальше тоже по его следам. С колеей не везде совпадать будет, но подкопаем, да и народ будет — вытолкают. Так что лучше сейчас. И потом, если во Псков весть посылать... мне кажется, тоже можно уже...

Теперь уже все смотрели только на князя. Он молчал минуты три, глядя на карту. А когда поднял голову, все увидели, что он... улыбается.

-Как я рад, други, что мы... с вами! Когда только начали мы обмысливать задумку эту, виделось мне все как-то... как в тумане каком. Позже, во Пскове уже, и когда отряд в усадьбе у Сига собрали, стало яснее, и еще раз благодарил я судьбу, что такие собрались... люди, с которыми... и не то сотворить можно! Ну, а сейчас, здесь... вижу я, что то, что на первое время себе мы в задачах ставили, мы сделаем! Так и будет! Вызываем Федора, шлем гонца к Тверду со Жданом!

Напряжение, висевшее в зале, пока князь молчал, сдуло, как ветром. Все заговорили, засмеялись, и стало как-то легко. Но князь, подняв руку, призвал всех к тишине и сказал, обращаясь теперь к Черному:

-Что же до того, что потеряли мы бойца... Знали. Все мы знали, что без потерь не обойдется дело наше. И что потери будут еще — тоже знаем. Но я даю тебе — и всем вам — слово, что без толку мы людей терять не должны и не будем! Ну, а завтра проводим Седмеца в последний путь, да помянем. Увидишь, Черный, все будет... достойно.

Смешки не возобновились, и Черный коротко поклонился князю, принимая его слово. После небольшой паузы разговор перешел на завтрашние похороны, князь сказал, что похоронить решил всех по человечески, да еще у Ефима будет после того особое слово в церкви. Тот посерьезнел и сказал, что для него это тоже будет первой такой речью, но в мыслях своих он уверен, ну, а как уж слова до людей дойдут - будет видно... Седов, прикидывающий детали завтрашнего действия, упустил, кто задал вопрос о дальнейших планах. А вот ответ князя услышали все:

-В наших обсуждениях Семен и... кто еще, не помню... были за то, чтобы дойти до дороги, что ведет от Дерпта к Ревелю, и закрепиться уже на ней. Мы тогда не знали того о делах Ордена, что знаем сейчас, не схватывались еще и с самими орденцами. Пока, за счет того, что действуем мы внезапно, как и хотели, у нас все получалось. Но если пойдем дальше, то надо будет нам захватывать серьезный орденский замок, а не такие усадьбы. И по силам, и по времени — не вижу я тому препятствий, ну, а точнее будем решать, как дороги обезопасим, о чем сегодня речь вели.

Всех устроил такой ответ, который, как на самом деле все понимали, был лишь завуалированной отсрочкой уже фактически принятого решения. Ну, и остаток вечера все просто расслаблено сидели и трепались кто о чем. Попутно выяснилось, что вся обслуга решила остаться (никто и не удивился), а князь хотел с ними еще переговорить о жизни.

-Начни, княже, с поварни, с Магды — самым серьезным тоном посоветовал Гридя, и все грохнули хохотом.

-Ты не поверишь, так и хотел — когда все отсмеялись, не менее серьезно ответил ему князь, и хохот грянул снова.

«Совсем пацаны — думал Седов, улыбаясь тоже — но это даже хорошо. На такое дело старики не пошли бы. Это ладно, но мне скоро собираться в дорогу...». Впрочем, о том, что это будет нужно сделать, он знал заранее. Все же тот вариант, что машина останется в деревне до лета, они изначально рассматривали лишь на самый крайний случай. Так что, пока все еще сидели, он прикинул, что брать с собой. Ну, а кого ему дадут в провожатые, и когда надо будет отправляться — они решат завтра. Тем более, что князь собирался вроде как Ефима посылать к старосте Вацлаву... Планов было еще много.

К ночи, когда все стали расходиться спать, Семен с Гридей пошли проверить дозорных. Так-то Семен давно взял за правило это делать, никто уже не удивлялся, ну, а Гридя вышел с ним проветриться перед сном. Они проверили оба внешних поста и остановились перед крыльцом, где их никто не мог услышать.

-Что — сказал Гридя — опять, скажешь, это старче заслуга, что и ополчение ушло на полдень, и начальство орденское в Риге?...

-Заметь, это ты сам сказал — несколько флегматично отозвался Семен.

-Нет, ну ты же понимаешь, что он не мог того знать никак?

-Понимаю — Семен был спокоен, как удав, хотя они оба про удавов и не слыхали — однако ж вот, и с литовцами стычка, и этот их капитул как раз...

-Зимний поход он предложил, не спорю — Гридя хотел справедливой оценки ситуации — но сроков не знал, а то, что воины их нападения ожидать не будут, ты же сам говорил!

-И сейчас говорю — Семен имел вид человека, которого какими-то пустяками пытаются убедить, например, в неверности таблицы умножения — однако, все могло быть по другому, успей, к примеру, тот орденец из соседней деревни нас увидеть да уйти сюда. Пару конных в оба конца дороги, а там и из этого... Везенберга, и из Юрьева хоть по сотне подтянуть, можно даже не рыцарей, и все.

-Так... мы же сами с тобой решали вкруговую дозор пустить?... - Гридя никак не мог понять общий настрой друга.

-Я и дальше буду все делать, как положено, Гридя — Семен все же решил несколько прояснить свою позицию — но, сдается мне, все уже в основном решено... без нас.

Спорить с этим Гридя не стал, плюнул только, да и что тут скажешь, и друзья вернулись в усадьбу. Там все уже ложились спать, и, по ощущениям, народ был сегодня в хорошем настроении.

Седов просыпался снова под шевеления в усадьбе. Все-таки такое количество народа было для нее избыточным, и, хотя и места всем хватало, и поварня пока справлялась, некий постоянный шум все же был, за исключением трех-четырех часов глубокой ночью, да в тот же нужник постоянно кто-то ходил. Вот и сейчас — девки с поварни поднялись задолго до рассвета, менялся дневальный десяток, а там и ранние пташки из отряда начали просыпаться, в общем, Николай Федорович тоже проснулся. Сегодня он не стал разлеживаться, дел было много, и, совершив утренние процедуры и выпив взвара с лепешками, он... ну, не прямо уж побежал по делам, конечно, но первые пару часов занят был плотно.

Сначала он сходил к церкви, в избу к ребятам. Петька с Олавом еще дрыхли, но он их безжалостно разбудил, кратко рассказав, какие на сегодня планы. Они прониклись и начали суетиться, пытаясь сделать все и сразу, но он погнал их завтракать, а сам пошел открывать церковь. Когда он открыл все ставни и начал прикидывать, как расставить нужное, пацаны вернулись, да не одни, а вместе с Ефимом, который тоже волновался насчет сегодняшнего... действа. Пока Петька прибирался в церкви, они втроем с Олавом прикинули, что из имеющихся церковных вещей им пригодится, и начали обустраивать все окончательно. Ефим волновался, что будет мало света, но оказалось, что были специальные лучины и места для них на стенах, надо было только принести и поставить плошки с водой для угольков. Проверили, вроде видно было все, да и день, хоть и ожидался сегодня облачный, потихоньку наливался светом. Ефим все же сходил в усадьбу и принес пару светильников дополнительно. Седов еле отбился от Петьки, увидевшего зажигалку, пообещав дать ее посмотреть, когда все закончится.

А когда у них было уже все готово, пришел Семен с парой своих людей. Они принесли знамя и все остальное, что обещали сделать вчера с орденскими символами. Некоторое время потратили на расстановку всего этого, еще раз проверили свет — вроде, получилось впечатляюще. Всех все устроило, Семен задумчиво чесал в затылке, его бойцы вообще смотрели с почтением и даже сняли шапки перед готовой композицией. Николай Федорович немного устал от всей этой суеты, хотя физической нагрузки почти никакой и не было, и они сходили с Ефимом выпить взвару по чашечке, оставив церковь на Олава с Петькой. В той части длинного двора, которая к церкви примыкала, Михайла с бойцами тем временем начал устанавливать какие-то подставки для организации прощания с погибшими. Пока они всем этим занимались, пока выносили гроб с телом Седмеца и тела орденцев — и двор от снега утоптали, и начали подходить из деревни люди. Как оказалось, с утра посылали пару дневальных к новому старосте, предупредить. В основном, пришли одни мужики, баб было немного, а детей не было совсем, только жена того орденца, что жил в селе, рыдала у его тела, да при ней держались двое мелких. Тела орденцев и Седмеца были устроены по разные стороны от входных дверей в церковь, возле своего побратима постоянно стояли, сменяясь, по паре бойцов из первого десятка.

Седов отправил пацанов проститься с пастором, сам он глянул мельком, проходя — вряд ли пастору было больше 25 лет, мертвенно-бледное лицо без усов и бороды было совсем молодым. К нему, кстати, подходили прощаться многие деревенские, на бойцов Ордена они глядели лишь вскользь. Разве что сам рыцарь привлекал внимание, но... мертвое тело и есть мертвое тело. Сейчас от остальных оно отличалось лишь отсутствием бороды — погибший рыцарь носил только усы.

Особо никого не ждали, совсем рассвело уже давно, и кто-то еще шел по дороге от деревни к усадьбе, когда на крыльце появились князь и десятники. Негромкие разговоры во дворе затихли, и народ стал плотнее стягиваться к церкви. Вышли и все бойцы отряда, кроме дневальных, прихромал, опираясь на своих, раненый, пришли и кухонные девки, и конюх с помощниками. Какое-то время все выстраивались, оставив пятачок у дверей церкви свободным, а потом возле покойников зажгли свечи и Ефим начал заупокойную службу. Еще утром, когда они все готовили в церкви, он, волнуясь, попросил у Николая Федоровича его крест. Тот без вопросов дал, и сейчас он раскачивался в руке у Ефима, вместо кадила, которое, как помнил Седов (как любой, наверное, человек его возраста, он неоднократно бывал на похоронах, и даже сам принимал участие в их организации), должно было быть у священника, проводящего отпевание.

Голос у Ефима был звонкий, слышно было всем, пока он, обходя гроб Седмеца, читал молитвы. Николай Федорович особо не прислушивался, но знакомые обороты - «согрешения вольные и невольные... тебе славу воссылаем... ныне и присно и во веки веков», конечно, улавливал. Молитвы Ефим читал две, вторая была Седову совсем незнакома, а потом стал отпевать орденцев Олав, по латинскому обряду. Как понял Седов, это был переделанный даже не на немецкий, а на сочетание немецкого и местного языков вариант молитвы, Олав краснел, сбивался (Ефим ему негромко подсказывал), но дочитал. В руках у него при этом было распятие, оставшееся от патера. Он утром пытался было отказаться от этой чести, говоря, что в сан не введен, и вообще ничего не знает и недостоин, но, получив от Ефима ответ, что в сан введенных тут нет вообще никого, и что теперь, без отпевания хоронить?... — все же согласился. Народ на все это реагировал сдержанно, но как-то одобрительно, в нужных местах все крестились, а потом свечи погасили и убрали, и все пошли на погост. И вот тут по толпе прошелся некий шум — гроб с телом Седмеца подняли и понесли сам князь, Семен, Черный и Степан, а то что это, считай, новые набольшие — деревенские помнили еще с речи князя, да и слухи успели разойтись... И до кладбища (мимо церкви и по пологому спуску в небольшую лощинку, метров триста) они дважды менялись, уступая очередь бойцам из десятка Черного. На краю погоста, среди растущих кое-где кустов и небольших деревьев, выделялись на снегу черные холмики возле новых могил. Крестов, на удивление, на кладбище было очень мало, больше стояло простых, слегка отесанных деревянных столбиков. Какое-то время заняла расстановка тел и людей вокруг них, но вообще на кладбище все прошло очень быстро — князь сказал короткую речь, отметив то, что земной путь у всех людей заканчивается одинаково, и судить их ТАМ будут как надо и кому положено, а вот память о себе здесь они оставляют разную. Но даже враги достойны человеческого погребения, ну, а дальше будет, мол, видно — про кого помнят и как. Под рыдания вдовы, уже в голос, могилы стали закапывать, Седов с Ефимом, кинув по горсти земли Седмецу, заторопились в церковь, зажигать свет. Справились, и к тому моменту, когда с погоста потянулась основная часть людей, двери церкви были широко открыты, а сама она — ярко освещена внутри. Деревенские, заходя и проходя ближе к алтарю, впадали в ступор и издавали невнятные звуки, бойцы отряда, кто с утра не участвовал в оформлении, тоже замирали, распахнув глаза.

Все в церкви было, как прежде, разве что ширма в заалтарном пространстве не была расставлена и завешена покровами, как при службах патера. Но вот рядом с алтарем в особой подставке стояло знамя отряда, а перед ним.... Идея была очень простая, и потому вчера Семен все сразу понял из коротких пояснений старца. На невысокой, меньше метра высотой, подставке, с чуть наклоненной поверхностью (чтобы было лучше видно), лежала небрежно наброшенная (на самом деле, специально сложенная) орденская накидка, так, чтоб символы Ордена были видны. А к ней, тремя отдельными кусками, с помощью тонких, почти незаметных скоб был приделан меч, разломанный на три части — отдельно рукоять и два куска лезвия. Седов не знал, как их ломали, но лежали они не как в кино, ровным полотном, а были заметно перекручены, что только подчеркивало, что меч именно сломан. Он еще поблескивал хищной серой сталью боевого оружия, но был уже не опасен. И рядом со знаменем, и рядом с этой подставкой были размещены светильники, так, чтобы все это было видно в деталях. Простая композиция, но деревенские замирали, глядя на нее не то, как на ядовитую змею, не то, как на некое чудо.

Когда все собрались, князь, завершая на сегодня свою роль, вышел перед алтарем и сказал:

-Приняли мы решение, что все мечи Ордена будут сломаны, и останутся так, пока не изгоним мы с земель этих Ливонский орден на веки веков. После же того мы соберем их и перекуем на плуги и иные мирные орудия труда для людей, что земли эти населяют. В том мы на знамени нашем клянемся!

-Клянемся! - не очень стройно отозвались те бойцы отряда, что были в это время в церкви.

Князь, дождавшись, когда затихнут отголоски этого крика, продолжил:

-И еще одно. В память о побратиме нашем решили мы, что имена всех воинов отряда, в походе этом погибших, занесем на особый памятник и будем хранить вечно, покуда наш Орден стоять будет.

Из бокового входа зашли два бойца из десятка Черного и он сам. Бойцы несли нечто, завернутое в холстину. Подойдя к правой стене напротив алтаря, они сняли холстину, под которой оказалась простая доска, метровой примерно длины и шириной сантиметров пятнадцать. Свежеоструганое дерево было светлым, только по краям виднелась угольно-черная кайма, да вырезанные по центру буквы также были зачернены. Буквы эти складывались в три простых слова: «Юрко Седмец из Пескова». На виду у затаивших дыхание селян Черный принял у бойцов доску, показал ее всем, обернувшись к народу, а затем повесил на правую стенку, где сегодня утром под нее приготовили два колышка. Света хватало и там, так что все было отлично видно. Отойдя от доски на шаг, Черный поклонился ей в пояс, задержавшись в поклоне, после чего разогнулся и отошел. За ним подошел князь и поклонился точно так же. После стали подходить и кланяться и остальные бойцы отряда, сразу после того выходя из церкви.

Стало намного просторнее, и по залу прошли шепотки. Однако они сразу прервались, когда к алтарю вышли князь и Ефим.

-Сами мы в основном пришли из псковской земли. Крещены все по православному обряду. Здесь среди нас нет священников — сказал князь — но в Бога мы верим. Наш книжник, Ефимий, скажет о том несколько слов, а потом прошу помянуть ныне упокоенных.

Князь тоже вышел, а Ефим, встав возле подставки, игравшей роль кафедры, начал:

-Не знаю, рассказывал ли вам патер Бенедикт о том, как Христос собирал своих учеников, и о беседах их?...

Легкий ропот, поднявшийся после его слов, содержал в себе совершенно понятный смысл — а как же, конечно, не дикие, чать.

-Кто скажет мне, кто среди них был священником, и по каким обрядам вели они свои службы - по православным, или по католическим?...

А вот тут народ зачесал в затылках. Ефим, будучи самым некрупным из всех этих пришельцев, и так не воспринимался особо серьезно, да он еще сегодня надел свои старые одежды, став похож на дьячка (для того и одевался), в общем, опаски и ступора не вызывал, и поговорить с ним было можно. Но на такой вопрос ответа не было ни у кого.

-Так я вам скажу — не было среди них священников. А обряды, что промеж них были, шли по обычаям иудейским тех времен, поскольку послан он был именно к этом народу, обличать грехи его. И по смерти тело его по их же обрядам хоронили.

В толпе опять прошел шум. Нет, так-то кое-что такое даже вспоминалось, но уж больно мысли эти были... не то ересь, не то что.

-И еще скажу — когда Адам с Евой на земле жили, он пахал, а она пряжу пряла да детей растила, кто у них был священником?...

И снова ропот прошел по залу. Ефим взял образ с одного из рассказов Седова, припомнившего лозунг одного из крестьянских восстаний, придуманный, кстати, священником, и творчески преобразовал его.

-Не буду вас мучить — продолжил Ефим после небольшой паузы — скажу прямо: в той основе всех нынешних церквей, что от Христа шла, не должно было быть и не было особых людей, что между народами и Богом встанут. И позже, когда в Риме первохристиан мучили, пытали и убивали, того не было тоже. С молитвой к Богу обратиться может каждый, нужно только душу очистить, суетные мысли отбросить, да и тело в порядке содержать не помешает. Проповедники - да, разносить слово божье по земле надо. А все эти епископы и аббаты — лишь нахлебники, на труде, а то и крови народов жирующие. Слыхал я, что в Риме, и Кельне, и Париже, и иных городах есть соборы, и другие храмы и базилики, богато украшенные, на постройку и отделку которых такое количество золота ушло, что и представить страшно. Целые города и страны могли бы с тех денег годами кормиться. А для чего?... Неужели хотят они сказать, что из того собора до Бога ближе, чем из этой церкви?... Так что же тогда, таких церквей и строить не надо, раз не докричишься отсюда?...

В церкви зашумели. Кто-то слышал про соборы, кто-то нет, но все прекрасно представляли, какую часть их трудов собирал Орден «на церковь».

-Еще скажу — продолжил Ефим — среди священников есть разные, вы, наверное, знаете. Есть те, кто страдания людские облегчить хочет, есть те, кто лишь для виду молитвы шепчет, а в душе мысли о чреве своем лелеет, или еще похуже...

От людей плеснуло одобрением. Видали разных, да...

-Но даже если попадется, как вот ваш патер Бенедикт был, о котором плохого слова мы не услышали... то все равно, призывать будут к смирению перед высшими, перед тем самым Орденом, который кого из вас похолопил, кого купил, как скотину, а кого и захватил в набеге воровском!

Тут Ефим бил прямо в точку. Крыть было нечем.

-Спрошу еще, напоследок: сколько среди вас тех, кого крестили по православному обычаю, а потом в католичество перекрещивали? Поднимите руку.

Ефим точно знал, что такие есть, он вчера обсуждал эту тему с Седовым, и руки осторожно поднялись.

-А есть те, что до крещения старым богам поклонялись?... Вроде, у местные племен лесные боги были?...

Нашлись и такие.

-Так что, скажите, каково это — с разных сторон к Богу приходить, детство по одним обрядам проводя, а потом поменяв их, да не один раз, небось (Ефим вспомнил старосту Вацека)?... В чем разница между этим (он поднял со своей кафедры распятие патера) и этим (а другой рукой — поднял цепочку старца с крестиком)?...

В этот раз народ шептался глухо, неопределенно.

-Вот, о чем я хотел сказать для первого раза. Подумайте пока о том, будет время — оповестим всех, соберем, еще о чем поведаем. Если кто хочет что спросить, спрашивайте, да пойдем, помянем — Ефим закруглился со своей, в общем-то, короткой речью. Да и то сказать, для первого раза вполне достаточно. Однако же нашелся тот (всегда найдется!), кто захотел кое-что выяснить вот прямо сейчас, и осторожный, хотя ясно слышимый вопрос раздался из толпы:

-Так как же нам... о Боге-то теперь... узнавать? Чтобы верно?...

-Выходи сюда, кто спросил — тут же отозвался Ефим, и начал отвечать — есть только один путь достоверный. Нам святое писание, Библия, как даны были?... Сперва из уст в уста передавали, от учеников его и иных очевидцев, но после было записано грамотными людьми, а далее уже читано и перечитано (в первый ряд пропустили мужика, вполне обычного, средних лет, в умеренно драном кожушке, с бородой), и до людей донесено даже в тех землях, где до того о Спасителе и не слыхал никто. Вот такой путь я верным и считаю — через грамоту и изучение той мудрости и тех истин, что до нас от предков донесены были. Ну, а кому дано, так тот и дальше пойдет, изучив их, и новое что откроет.

Теперь в шепоте явно слышались нотки разочарования. Ефим же обратился к мужику:

-У тебя дети есть? Много?

Тот явно не ожидал такого вопроса, но ответил почти сразу:

-Есть, четверо.

-Так вот. Сами себе хозяевами будете жить — выучишь детей грамоте, а они тебе потом прочтут про божественные дела, а смышленый кто окажется — и растолкуют. Ну, а учить грамоте мы всех будем, это, считайте, дело уже верное.

Разочарованный шепот продолжался.

-Грамота — оно же дело такое, ну... - мужик получил ответ, но это явно было не то, что он ожидал услышать — не для каждого... там соображения надо, а мы...

-А вы как раз из лучших — огорошил его Ефим — у вас в одном селе люди трех народов живут! Петька! Где ты тут?...

Откуда-то из воздуха вывернулся Петька и уставился на Ефима.

-Вот, знаком вам этот постреленок?...

Теперь гул однозначно подтверждал, что да, знаком, и хорошо знаком, и даже слишком хорошо, чтоб его...

-Так он уже сейчас три языка знает! Осталось только буквы выучить, да то недолго! А у вас в селе таких много должно быть!

Вот тут несколько огорошены были все. С одной стороны, это ж Петька, известная егоза, его для того патеру и сплавили, если честно. С другой стороны, ну да, три языка, кто хуже, кто лучше, но все знали, жить-то с соседями надо... Да и сам герой этого примера был ошарашен — как это, он и грамоту знать будет?...

Тут Ефим окончательно закруглился, и люди стали выходить на двор, уже почти вслух обсуждая все произошедшее за сегодняшнее утро. А там, на дворе, возле самого крыльца усадьбы, их ждали выставленные на раскладных козлах столы, на которые вынесли укутанные, чтоб не замерзли, горшки с поминальной кутьей, взваром, стопки простых деревянных тарелок (почти дощечек, если честно) и деревянных же чарок. Каждому, подходившему к столам, накладывали черпак кутьи и давали чашку взвара. При этом на тех, у кого руки и лица были не особо чистыми, девки с поварни и пара дневальных, помогающих им на раздаче (совершенно бескорыстно, да), смотрели неодобрительно. Ложки были с собой почти у всех, а у кого не было — тем давали и ложку, правда, уже с некоторым фырканьем.

Народ особо не задерживался у столов, правда, совсем уж не жуя не глотали, кое-кто и молитву про себя прочел, поминки, все же. Тем временем Седов с Ефимом с помощью Олава и Петьки погасили свет, прибрали светильники, закрыли ставни и унесли все в избу. За знаменем и мечом подошли бойцы, которых для того послал Семен. В темноте опустевшей церкви, куда свет теперь проникал лишь через небольшие окошечки в башенке, на стене осталась белеть доска с именем Седмеца.

Прошли годы. Именная доска через некоторое время была перенесена в замок нового Ордена. К ней добавились другие имена, много... Сначала по окрестным землям (на Русь, в первую очередь), после — по другим славянским, от них — в Европу, а затем и по всем миру разошлась традиция — в особом месте записывать имена погибших воинов и почитать их память. Так и называли эти места — памятник. В Европе — мемориал. В других странах — назвали по своему... Где-то это были мрачные, траурные строения. Где-то наоборот — они были полны светом и золотом. У одних народов они были черными, у других - белыми (цвета смерти везде разные), кто-то отделывал и в кровавых тонах. Иногда это были закрытые помещения, побывать в которых становилось великой честью. Иногда — наоборот, открытые для доступа всех желающих почтить память отважных воинов. Чернью и киноварью, серебром и золотом были написаны их имена. К ним приводили детей и молодых жен, приносили цветы, возле них поднимали свои флаги, к ним бросали чужие... Возле них давали клятвы и плакали, преклоняли колени и просто стояли, стиснув зубы. Кто-то размещал их на вершинах гор, доступные всем ветрам, были и упрятанные в подземельях, как некрополи. Архитектура их тоже была разной, у каждого народа своя. Но все они пошли с маленькой избы, только называемой церковью, затерянной в глуши, между холмами, лесами и болотами Ливонии.

Глава 5

Хоть никто из деревенских и не думал отказываться от бесплатного поминального угощения, но все же надолго задерживаться во дворе бывшей орденской усадьбы они тоже не стали. Непривычно как-то было, раньше их сюда и не пускали особо, разве что в церковь по праздникам, да на какие работы, и то на задний двор. Так что народ довольно быстро потянулся обратно в село. Однако, и из церкви выходили не враз, и к столам подходили с опаской, да и ели все-таки по разному. Так что назад шла не толпа, а тонкий ручеек, группами по несколько человек. И, конечно, все (ну, почти все) в этих группах делились между собой впечатлениями:

-Направо — своего положили, налево — орденцев... ихо дело правое, значит.

-Ну да, своего-то в домовину, а этих в рядно зашили, да и все.

-Я не понял, ты что, орденских жалеешь?! Спина-то зажила ли, когда тебя, с месяц назад - за сено рассыпанное потчевали?

-К нему, ха-ха, тогда сами в гости пришли! Не побрезговали, сам господин Курт, на его дворе свою палку обломать!

-Га-га-га!

-А ныне того Курта вторым справа положили...

Смешки стихли.

-Ну да, как человека положили, и молитву прочитали, и крест поставили! А нас, когда захватили, с-под Смоленска гнали, кто раненый был, если падал, так закалывали и по обочинам оставляли, суки!!

-Тихо, тихо, Митяй, все, успокойся... Пойдешь к ним, что ли?

-И пойду! Поквитаться надо... за моих, что там побили, да что не дошли...

-Ну, дело твое...

Однако, не во всех группах обсуждали так... экспрессивно, были и более спокойные разговоры на бытовые темы:

-О, вон вуйко идет, ну, бывший! Арвид, а как он там? Вы же соседи с ним.

-Ты не поверишь — радуется.

-Чему?!

-Всю жизнь, говорит, холопом жил, а умру свободным. А если, говорит, русский князь не обманет, и хотя бы отсеяться успеть — так больше и не надо ничего.

-Он что же, совсем плох?

-Да нет вроде, и по двору стал чаще ковылять, и сейчас, вон, не догонишь.

-А чего про князя говорил-то?

-Да тот вроде как, когда его к себе вызывал, обещал на село землицы прирезать, из бывших орденских наделов.

-Во как! Так это что же, они и правда... нам отдадут?!!

-Ну, а кому?... Или ты при них видишь переселенцев?... Но решать, говорит, будут к весне. Когда, мол, видно будет, что за земли...

-Надо бы новому вуйку сказать, чтоб того... ну...

-Боишься, Улдис, что тебя обделят? Так не бойся — отданный кусок пойдет на все село разом.

-Это как это?

-Я сам точно не знаю, говорят, русский князь будет говорить об этом, когда приедет его кастелян...

Но, кроме бытовых, обсуждали и другие, так сказать, ракурсы:

-Какой князь все-таки красавчик! И весь прямо такой, аж шибает!

-Кто тебя шибает, дуру, ты к князю-то тому ближе пяти сажен не стояла?

-И вот врешь ты все! Когда перед церковью он проходил речь говорить, вот на столечко была, и даже маленько коснулся!

-Ага, щас, делать ему больше нечего, тебя касаться... так и скажи, что как твоего в ополчение забрали, так и кидаешься на всех, кто в штанах.

-Ой, да ладно тебе, твоего будто не забрали?

-Да мне, не поверишь, соседка, некогда с моими пятерыми...

-Ой, да. А он говорил, помощь нам будет. Когда же, любопытно страсть!

-Когда это он говорил?...

-А когда на площади у старосты, ну, у того, всех собирали. Ты не пошла, что ли?

-Да недосуг мне было, по хозяйству все...

-Обещал, обещал. И как улыбнется, так и солнышко сразу из-за туч вышло, и говорит такой: помогу, говорит, кто совсем плохо живет, а волю — всем!

-И когда ждать ту помощь?...

-Я точно не знаю, но мне Анна кузнецова, ну, вуйка нового, сказала, что будет у них об том разговор важный! Ой, еще посмотреть бы на него!

-Попросись, вон, в обслугу в усадьбу. Они там на них каждый день небось смотрят, с утра до ночи.

-Да ну, к этой змеище, Магде, разве подойдешь! Как посмотрит, да сиськами своими поведет этак, разодрала бы всю рожу! А взяли-то ее откуда-то с побережья, босая да худая за телегой с узелочком пришла, когда патер приехал, а потом разожралась, корова!

-Царствие небесное патеру...

-Ой, и правда! Царствие небесное... А князь все-таки красавчик!

Были и другие темы:

-Нет, я все-таки не пойму! Как заупокойную читать, так этот... Ефим, по православному обычаю все сделал, для своего, а Олав по латинянски — для орденских.

-Ну?

-И на кладбище тож, как положено. А потом, в церкви, я не понял! Какая, говорит, вам разница, с какой руки крест принимать?!

-Ну, а какая разница-то?

-Ну, как же! Святое писание не зря писали, многие тома! Поумнее люди были! А он, значит...

-Ты Лешко старого там видел?

-Ну да, а что?

-Так он крещен был по православному обряду, а потом его три раза наново перекрещивали.

-Это как это?...

-Да место у них больно неудобным оказалось, в аккурат где Литва, Польша и русские княжества сходятся. А тогда что-то замятня чуть не три десятка лет подряд шла, вот его и... со всей деревней.

-Ну?...

-Гну! Вот поди, спроси у него, есть ему разница, на каком языке молитвы править и с чьей руки крест принимать, если у него из родни давно всех раскидало, кто жив остался, и семья не то третья, не то четвертая уже.

-Нет, ну это другое, понимать надо...

-Я так понял: волю дали, земель дадут из своих, да еще детей учить обещают. Да и Олав, видел, при церкви будет? Так мне это по нраву, а дальше — поглядим. А то князь-то с того и начал, что, мол, никого не держит. Ты, может, обратно к орденцам собрался?...

-Нет, ну я-то что, я - как общество...

Вот под такие разговоры уходили селяне с усадьбы, да, естественно, на том разговоры эти не кончились, а, скорее, только начались. После поминок все как-то поверили, что первые слова князя, про волю и все остальное — не показались им во сне, а самая что ни на есть правда. И бабы, хоть и были (как всегда) главными переносчицами новостей, и мужики, которые в этот раз не отставали от них, особенно насчет земли, ходили в этот день по соседям, наверное, раза в три чаще, чем обычно.

Тем временем в избе у ребят, куда они принесли все из церкви, Седов присел отдохнуть, и на него навалилась усталость. Душевная, слишком много эмоций для половины дня, кто понимает. Да и вообще, он не любил похороны и проповеди, а сегодня пришлось участвовать и в том, и в другом. Молчал и Ефим — проповедь, если ее вообще можно так назвать, тоже взяла много сил, как часто бывает, когда приходится общаться с толпой народу. Олав тоже молчал — и похороны патера, к которому он, как видно, успел привязаться, и его неожиданное участие в отпевании сказались и на нем. Только Петька был как всегда активен (хорошо, хоть про зажигалку забыл) и возбужденно пересказывал свое видение сегодняшних событий, заставляя кисло улыбаться всех остальных. Не просидели они так и десяти минут, как в избу зашел один из дневальных, принеся завернутый в тряпку небольшой горшок с кутьей:

-Тут это... наши послали вот, помянуть, значит... а то столы разбираем уж...

Его поблагодарили, у парней с утра остался взвар, и все съели по нескольку ложек. Кутья больше всего напомнила Николаю Федоровичу обычную рисовую кашу, только сразу из нескольких видов зерна (но без риса), на молоке, и с легким запахом меда. Чуть теплая, она была суховата, так что запивать ее надо было обязательно. Пока ели, все немного отошли, и Седов, поднимаясь, сказал ребятам уже нормальным голосом:

-Ну что ж. Сидите пока здесь, а вечером зайдете на поварню. Как только решим, куда вас дальше пристроить, сообщим. А может, князь сам захочет с вами поговорить, имейте в виду. Подумайте, чего бы вам самим хотелось.

Они вышли с Ефимом наружу, и, не сговариваясь, встали возле крыльца, вдыхая свежий морозный воздух. На дворе никого не было, и только вытоптанный снег напоминал о том, что тут с утра происходило.

-Давай снова зайдем на кладбище? - предложил Ефиму Седов. Ему захотелось пройтись, да и ушли они сегодня, не дожидаясь конца похорон, и толпа народу была... Ефим все так же молча кивнул, и они свернули налево. Тропа таким количеством людей была натоптана широкая, целая дорога, и они неторопливо дошли по ней до свежих могил. Кресты были установлены у всех, самые простые. Как оказалось, Михайла нашел время выяснить имена всех орденцев, и на каждом кресте, хоть и грубо, но было вырезано имя. А вот на старых могилах, как удалось разглядеть Николаю Федоровичу, на столбиках имена были написаны очень редко, чаще всего были просто вырезаны кресты, указывая на то, что здесь похоронен христианин.

-Ефим, а ты не знаешь, почему Седмеца — Юрко написали? - Седова еще вчера интересовал этот вопрос, но было как-то неудобно спрашивать. В отряде его все звали только Седмецом.

-Знаю. Это имя крестильное его, Юрий — ответил Ефим, и Николай Федорович, мысленно чертыхнувшись, подумал, как все оказалось просто. Ему же рассказывали — родительское имя, крестильное, прозвища, которые могли меняться, еще родовое имя — аналог фамилии у знатных родов... Как много имен, а человек лежит под крестом один...

Седов не боялся кладбищ, и даже иногда, приезжая помянуть родных, тратил какое-то время на прогулку. Все-таки у любого кладбища есть особая аура, к которой каждому время от времени не вредно прикоснуться, особенно — человеку в возрасте. Но здесь гулять было негде, вся остальная часть погоста была занесена снегом, ничем в этом смысле не отличаясь от соседней луговины, и они повернули обратно минут через пятнадцать. Ефим за это время все-таки отошел, и сказал старцу, когда они так же неторопливо поднимались обратно к усадьбе:

-Вот все понимаю умом, что обман все это, и писания, если и содержат правдивые сведения, то чуть, а лжи там гораздо больше нагорожено... И твои рассказы... Но вот сегодня, что-то такое ощущал...

-Есть такое — Седов и не собирался спорить — я и не говорю, что мы узнали все о мире. Еще кто-то из древних, кажется, греков, сказал: чем больше я узнаю, тем больше я понимаю, что ничего не знаю. Дойдя до глубин познания в разных областях наук, мы увидели новые тайны. Но вот то, чему учат современные церковники... да всех церквей, пожалуй — это, конечно, истинному положению вещей никак не соответствует... и, главное то, чего они на основании этих учений требуют от людей (и как сами себя ведут)...

-Ну да — Ефим кивнул, соглашаясь — вот это, конечно, все признают, что нам и на руку. А насчет писаний... все же нам аккуратно надо, потихоньку открывать людям это все... а то, пожалуй, и на вилы поднимут.

-Или сеном обложат да подожгут — сказал Николай Федорович.

Они хмыкнули оба, посмотрели друг на друга и заржали самым неприличным образом. Просмеялись, и к усадьбе подходили уже в отличном настроении. А там их сразу в холле встретил Михайла, которого как раз за ними посылал князь. Скинув верхнюю одежду, они прошли в каминный зал, в котором были князь с Петром, Черным и Гридей. Десятники были полностью одеты и стояли, как видно, собираясь уходить.

-Так что раз в день к вам будут Степановские заезжать — давал князь последние инструкции — если что надо будет, или вести какие, через них и передадите.

-Вряд ли — сказал Гридя — весь припас с собой берем, думаю, уложимся в два-три дня.

Черный только кивнул, соглашаясь.

-Ну, езжайте — князь поднялся.

В комнате стало шумно - все стали хлопать друг друга по плечам, прощаясь, Гридя даже обнял Седова, пожелав ему удачи и шепнув «топор я сохраню». Остальные были сдержанней, но пожелания удачно съездить и вернуться звучали от всех.

Проводив десятников, отправившихся делать засеки, все оставшиеся вернулись за стол, и князь, собравшись с мыслями, стал давать задания уже им:

-Раз у нас появилось три-четыре дня, то надо заняться еще одним важным делом. Это будет тебе, Ефим, и Михайле. Как нам когда-то, исключительно из книг (князь слабо улыбнулся) рассказывал старче, нужно сделать... опись людей по деревням и... прочего, что у них есть. Деревень у нас набирается уже десяток, и две... усадьбы Ордена, та, малая, и эта. Скотину и припасы в усадьбах можно пока не считать, до Федора, а вот людей — надо счесть. И еще, тоже важное... То что я тут... речи держал, и то, что ты, Ефим, в церкви рассказывал — это надо и дальше... продвигать, разъяснять, шевелить людей, в общем. Особо в тех местах, через которые мы проходили, не задерживаясь, пока сюда шли. Так что туда поедешь ты, Ефим, да вот старче подкинешь, до Вацека.

-Мой человек еще будет — вмешался Петр — который потом во Псков уйдет.

-Ну, вот — сказал князь — возьмешь с собой... двоих, из четвертого десятка, в сопровождение. Объедете деревни. Составишь эту... опись, поговоришь с людьми. Кто к нам захочет если — на обратном пути заберешь. Конюх тот, Маркел, вроде, и может еще кто... Михайла займется тем же самым по окрестным деревням — князь перевел взгляд на того, тот закивал, мол, ясно — наши, кто дозорами будут ездить, тоже в деревнях молчать не будут. За эти три-четыре дня, пока они там засеки делать будут, управитесь?

Ефим с Михайлой задумались, стал прикидывать и Седов: «там... пять деревень, через три мы шли, и еще две, сказали, на север... здесь... тоже пять, Гридя рассказывал... если две деревни в день, и последнюю — на третий, то, вроде, выходит... по домам пройтись, да, собрав мужиков, речь толкнуть... а я, точнее, мы, тем временем, получается, за Нарву и с Федором и мужиками обратно... вроде, нормально».

Примерно так же, видимо, считали и остальные, так как Ефим сказал:

-Должны справиться, княже.

-Добро. Давайте прикинем, что нам надо будет... описывать вообще. Что скажешь, старче?...

Николай Федорович вопроса такого не ждал, но задумываться не стал, а начал перечислять, соображая в процессе:

-Первое — сколько людей вообще. Второе — сколько из них... работников?

Народ закивал, соглашаясь.

-Дальше — к каким народам принадлежат, а проще — на каких языках говорят. Это надо — пояснил он — чтоб хотя бы знать, кого в случае чего ставить старшим, и вообще...

Его не очень внятное пояснение все же поняли и тоже одобрили.

-Детишек сколько и кто в отряд прийти захочет, наверное, пока выделять не надо... - размышлял вслух Седов дальше — кто к нам захочет, те сами придут, а дети — позже...

-Дальше, что из имущества есть... ну, дома можно посчитать, но это не обязательно, а вот лошадей — считать надо. Курей или там коз, думаю, уж не стоит...

И снова все согласились, но осторожно подал голос Михайла:

-Коров счесть надо особо. Корова для сельчанина — это ж, считай, все...

Теперь уже Седов согласился и продолжил:

-К каждой деревне надо в общем приписать, сколько у них земель под пахоту, и отметить, что вообще сажают. Хорошо бы планчик нарисовать, ну, малую карту, причем, даже не как мы делаем, а попроще, схематичней...

-Как ты говоришь — планчик — это очень хорошо — оживился князь, до того внимательно слушавший — только на таких... планах надо будет добавить землю, что под Орденом была.

Как оказалось, кроме непосредственно крестьянских земель, которые селяне обрабатывали для себя (и платили с того налоги), были еще и земли Ордена, которые те же селяне обрабатывали в рамках барщины, и весь урожай оттуда шел Ордену. Надо ли уточнять, что эти земли были самыми лучшими?... После того, как это выяснили и включили в задание переписчикам, Седов продолжил:

-Ну, и по каждой семье (или каждому хозяйству, что ли) надо записать особенности... - и стал пояснять в ответ на вопросительные взгляды — если есть в семье, кто ремеслом каким владеет, записать. Кто грамоту знает — тоже записать. Ну, и тут же, наверное, отметить, если болеет кто, и тех, кому помощь нужна. Я так понял, они тут если не голодают, так точно особо не жируют, да и семей без мужиков много — и вдовы, и у кого хозяина в ополчение забрали...

Николай Федорович вспомнил ту бабу с детьми, у которой они обедали, и даже не стал пока думать, сколько таких баб в этих... десяти деревнях. Страшно было ему про такое думать, если честно...

И это одобрили, только Петр добавил:

-Княже обещал всем, кто уйти захочет, отпустить их. Так хорошо бы тоже поспрашивать, есть ли такие. Только чтоб не подумали, что удерживать будем, как-то аккуратнее, что ли...

-Ну вот, мне больше ничего в голову не приходит — развел руками Седов.

Все, подумав, решили, что да, на первый раз точно достаточно. Ефим сидел с отсутствующим видом минуты три, а потом сказал:

-Однако, не просто будет это все записать... как бы те малые карты, про которые старче говорил, самое простое из всего этого будет...

-Зачем? - удивился Николай Федорович — составь таблицу! Как мы тогда у Никодимыча писали, помнишь? Тут же совсем мало колонок понадобится.

Ефим чуть не хлопнул себя по лбу, у князя в глазах тоже зажегся огонек понимания, а вот Петр с Михайлой переводили вопросительные взгляды с одного на другого.

-Сейчас — Ефим вскочил и убежал в глубины усадьбы.

-Если вопросы одинаковые — пояснял тем временем Седов — так можно большой лист разлиновать крест-накрест, где одна строка — одно хозяйство будет, а сверху, по столбцам, вопросы эти перечислить. В клетках, что получатся, ответы и вносить, да проще показать...

Ефим прибежал с бумагами, ручкой и линейками, и они в две минуты разлиновали один лист.

-Вот, одна строка - один дом — показывал Николай Федорович уже на примере — на деревню лист, самая большая у нас эта, дворов сорок, в остальных — поменьше, значит, на других листах будет десять, или пятнадцать, или сколько там будет строк...

Пока все было понятно, и народ с интересом следил за показом. Расчерчиванием занимался Ефим, который сразу понял мысль и теперь торопился все записать.

-В первой колонке цифры пусти, по порядку — подсказывал ему Седов — сразу и посчитаешь, сколько домов в каждой деревне. Потом у нас общее число людей и число работников... тут тоже цифры, так что можно не широко... потом - народы, то есть языки, пошире колонку... дальше — лошади и коровы, еще две колонки, и снова под цифры... что там еще? Особенности...

-Я, пожалуй, кто ремесло знает, и кому помощь нужна, в разные колонки разнесу — подумав, сказал Ефим. Никто спорить не стал, и появились еще две колонки. Место сбоку листа еще оставалось, и Николай Федорович предложил:

-А остаток оставь под примечания. Ну, особенности какие, или что для памяти вписать захочешь. Общие данные по селу, насчет земли, тогда снизу на листе, или на оборотной стороне, и еще, мне даже неудобно как-то... как деревни эти называются? А то, сколько прошли, ни в одной я не спросил...

Народ сперва посмеялся, но смех как-то быстро утих, и по переглядкам князя с Петром Седов понял, что и они не знают названий. Однако тут снова с замечанием влез Михайла:

-Тогда в лист этот тоже надо, ну, прозвища, каждой семьи.

«Семен Семеныч! - мысленно хлопнул себя по лбу Николай Федорович — фамилии-то я забыл! Хотя... их же сейчас еще нет?». Оказалось, фамилий ни у кого нет, кроме бояр и подобной знати, а вот уличные прозвища есть. Скорее всего, потом из них фамилии простонародья и родились. Так что последняя широкая колонка была разделена на две части, и опросный лист в целом был готов. Пока все на него любовались, Михайла, помявшись, все же высказал еще одно замечание:

-И лучше бы запись эту не прямо в избе вести, а как-нибудь потом... Пугаться людишки будут, так думаю...

Ефим стал было спорить, чего тут, мол, пугаться, но и Петр, и князь встали на сторону Михайлы. Да и Седов снова подсказал — взять тонкую дощечку, на нее этот лист пристроить и на улице быстро все записать.

-Кстати, я тут, когда записи орденца смотрели, обратил внимание, что там не чернилами, а чем-то другим заметки — сказал он Ефиму — типа наших карандашей, я рассказывал, помнишь? Ты глянь в той комнате, где бумаги, должно найтись, оно удобней будет.

Ефим снова убежал, а князь, пользуясь паузой, спросил:

-А вообще, в бумагах этих, есть что полезное?

-Да, считай, ничего — вздохнул Николай Федорович — думал, опись хоть найду, но по хозяйству у него ни числа людей и количества земель, ни списка по деревням, даже что хранится по амбарам - описи нету. Только списки с тех обозов, что он в замок свой посылал.

-И давно посылал? - заинтересовался Петр — еще должен был?

-Как санный путь установился, примерно за месяц до нас, получается. А насчет следующего никаких записей нет. Я думаю, к нему гонцов присылали, как у них там в замке запасы кончались. А если он не один такой фогт, то может еще как.

-Фогт может быть и один, есть комтурии, у которых просто деревни, крестьяне в подчинении — пояснил Петр — ну, и возле самого Везенберга крестьяне тоже живут, конечно.

-Там он, кстати, просил обратно пива с рыбой прислать — вспомнив, усмехнулся Седов — гляньте там, в погребах, где-нибудь может осталось...

Тут прибежал довольный Ефим и принес целых три... ну, все же ближе всего они были к карандашам. Стерженьки, замотанные специальными тесемками, не очень толстые, миллиметров пять. Концы их были немного заточены, а сами они были тяжеленькие, скорее всего, свинцовые.

-Ну, вот, они и на морозе, и по дереву должны рисовать, себе их и возьмете.

На этом подготовку к первой в Ливонии переписи закончили. Ефим с Михайлой ушли расчерчивать листы на все деревни, а князь сказал Седову:

-Тебе, старче, особых заданий нет. Доберетесь до деревни, заберешь всех наших, и на машине своей — сюда. Должны, говоришь, проехать?...

-По рекам, где лед, точно. Как мы по сенокосной дороге отрядом шли, особенно по лесу — тоже. Другое дело, если перемело где, надо будет подтолкнуть или лопатами подкопать, но это тоже пятерым мужикам по силам.

-Ну, добро. Много людей с тобой посылать смысла нет, вам же обратно ехать. Через границу местные вам от орденцев подскажут и проводят, когда лучше, да ты и сам помнишь — как их дозор уедет, так и переходите. Федору все обскажи, на обратном пути пусть в той орденской усадьбе своим глазом на припасы глянет. Ну, а тут уж мы с ним решим...

-Во Псков с чем посылаете человека? - спросил у них Николай Федорович, глядя в основном на Петра.

-С тем, чтобы слали всех, кто у них на тот момент набран. А после того — уже на постоянной основе направляют людей, по этой же дороге — ответил Петр — я по своим связям весть пошлю в Новгород еще... и дальше. Есть там люди, что нам сгодятся, в которых еще осталось больше человеческого, чем... ну, вы поняли.

-Ну, и отряду тому на пути к нам уже можно будет ту крепостцу орденскую, что на Нарве, сжечь — добавил князь — припас привезти, если Димитрий с Трофимом еще приготовят... и вообще, запустить уже не тайным слухом, что ждут здесь людей русских для свободной жизни. Время идет, хочу, чтоб к весне, как лед сойдет да корабли по рекам пойдут, Псков и Новгород с окрестностями уже знали о том. Пора. Нам же, не дожидаясь второго отряда, надо брать крепость и там садиться прочно уже. Потому как не в каждой деревне, конечно, но на этой дороге, что мы пришли, хоть два малых дозора надо, и дальше еще такие места будут. Нужны люди...

Да, люди были нужны больше всего. Это становилось понятно всем в отряде.

-Кстати, насчет людей, княже — сказал Седов — поговорил я с ребятами, что при патере здешнем состояли.

-Ну?...

-Оба — холопы орденские. Один, Олав, откуда-то с побережья привезенный, второй, Петька — из этого села. И мысли у меня есть, если позволишь...

Конечно, князь позволил, и Николай Федорович кратко рассказал, что Петька — очень, очень шустрый, даже слишком, но в селе свой и хорошо знает все три языка. Сейчас его удобно держать при князе, как толмача и посыльного, а, кстати, насчет посыльных — можно попробовать и других таких же подростков привлечь, за те же продукты. А вообще, он считает, что и с этим Петькой, и с другими пацанами надо поговорить Гриде, а то и Петру — им вскоре, если все пойдет, как надо, нужны будут в других селах и даже городах ливонских разведчики, а пацаны в этом деле — существа способные: незаметные, пронырливые и вообще...

Князь задумался, а Петр сразу сказал, что так они... раньше... и делали, и с этим Петькой он поговорит. Тем более тезка.

Олава же Седов предложил прикрепить к Ефиму с Михайлой, имея в виду, что на будущее в этих же деревнях понадобятся грамотные люди, уважаемые обществом, и в этом плане и Олав, и, к примеру, прошлый староста ближнего села, могут очень прийтись к месту.

-Опять же, и грамоту он знает, и люди его знают, княже. А еще, у патера книга есть, приходская, точнее, заготовка под нее. Так это нам тоже надо будет, рождения-смерти-крещения писать, и те числа, что Ефиму с Михайлой поручено собрать — на постоянной основе отслеживать. Он бы на это тоже сгодился. Ну, а в Орден возвращаться у него желания вроде нету...

Князь обещал переговорить с обоими парнями. Они еще чуток посидели, и к Петру зашел один из разведчиков, Клим, который и должен был сопровождать Седова. Петр с князем еще раз его проинструктировали. Седов высказал опасение, как он пойдет один мимо Гдова и до Пскова, мало ли, какие люди попадутся, да и зима, но, как оказалось, на этот случай разведчику дадут пару человек сопровождения в той деревне, где они стояли перед пересечением границы.

Тут пришел Ефим, показал заготовки листов — все было четко и понятно. Князь вспомнил еще одно дело и попросил их у Вацека проверить, как там устроили по его словам каких-нибудь местных из бедноты, присматривать за усадьбой.

-И вообще, посмотрите там, как и что — добавил князь — нам потом придется много где таких... доверенных людей ставить, так, чувствую, и правда, в основном из местных придется брать. Правда, учет вести — это одно, а вот с людьми управляться... Как бы староста там чудить не начал.

Они обещали посмотреть, хотя, честно говоря, сами не особо представляли, как все это должно быть.

-А ты, княже, как думаешь распределять помощь бедноте? Ну, о чем ты в селе говорил тогда? - спросил Николай Федорович.

-Вуйка их нового думал привлечь, а что?

-Да тут видишь, что мне в голову пришло... деревушки-то, верст на пять друг от друга, а где и больше. У бедноты всяко лошадей нет, чтоб за крынкой молока и десятком яиц в бывшие орденские усадьбы ездить. А пешком их посылать, по зиме, тоже не дело — там, небось, и одежда с обувкой тоже не ахти.

-Ну да — согласился князь.

-Лошади у Ордена есть, ну, теперь у нас, в смысле. Но... будет ли правильно развозить еще и на наших лошадях продукты?...

И Петр, и вернувшийся вместе с Ефимом Михайла сказали, что нет, так нельзя, разбалуешь так...

-Так пусть деревня выделяет хоть раз в неделю лошадь с санями, по морозу-то можно и дольше хранить, и сметану с маслом, и те же яйца. Вот им самое первое дело для своего самоуправления — смогут организовать, или нет. И с дровами у этих вдов с детишками, наверное, тоже не очень...

-Дрова, да... - князь задумался - я примерно так с этим вуйком и хотел разговор поставить, старче. Вам тогда того же Вацека на это дело надо направить, что ли, для первого случая. Ну, а ему скажите, мол, закрепится наш Орден - посмотрим, как потом лучше будет сделать. И про тягло с семенами на весну напомните.

Они с Ефимом обещали, конечно. На этом в целом разговор был окончен, так, еще немного пообсуждали разные мелочи, а там пришел дневальный, звать всех на ужин. На засеки ушло не меньше двух десятков бойцов, так что все решили спуститься в столовую залу и поесть там, а дневальный стал растапливать камин, пока никого нет. К ужину сегодня выдали их ягодную настойку, помянуть Седмеца. Ушедшим десяткам с собой, как уточнили в разговоре, тоже выдали, и даже с запасом — им еще в лесу на работе греться. А так бойцы все еще обсуждали и похороны, и клятву, и памятную доску. Видно было, что эти непривычные... обряды запали людям в души глубоко, особенно опытные воины, ветераны, вспоминали про старые походы и сравнивали отношение к погибшим (понятно, в чью пользу).

А после ужина Семен отобрал двоих из десятка Ефиму в провожатые, да кто-то из разведчиков отдал Седову белую накидку, границу переходить. Они проверили еще раз все снаряжение, которое надо было брать с собой (у Николая Федоровича из такого была только его лопата), а перекус им должны были собрать с утра, и разошлись спать сегодня пораньше — выезжать из усадьбы решили еще по темноте, дорога сперва знакомая, а там и развиднеется. Седов перед сном еще поворочался немного, обдумывая все это, но события дня все же утомили его, и он быстро уснул.

На следующее утро он проснулся рано, когда народ в усадьбе только начал шевелиться. Впрочем, печи были затоплены, и с кухни уже пахло выпечкой, когда он собрал все, что нужно с собой, оделся и вышел в холл. Дневальный сказал, что Ефим только спустился на поварню, Николай Федорович его догнал, и они вместе позавтракали, а затем получили у Магды продуктов в дорогу — Ефиму дали только пирожков на перекус, так как им ехать-то было недалеко, до второй усадьбы Ордена, а Седову к еще горячим пирожкам добавили сала, лучка и небольших толстеньких лепешек. Они напоминали беляши (только без начинки), и, как оказалось, использовались здесь вместо хлеба в дорогу. Тут за ними зашел один из приданных бойцов, сообщив, что все готово, и можно ехать. Проводить их вышел Михайла, который только проснулся и еще отчаянно зевал.

На дворе под начинающим сереть небом стояли двое саней, возле которых их ждали второй боец и Клим. Их невеликий груз (почти пустой рюкзак Седова, сумка Ефима и мешок побольше — Клима, да еще лопата) закинули в сани, и они выехали со двора усадьбы, провожаемые Михайлой да дозорным на воротах. Пока совсем не развиднелось, они особо не торопились, проехали деревню, свернули к лесу, и в нем особо не разгонялись (там было еще темновато). Лошадки шли бодрым шагом, спокойно утаскивая сани с двумя и тремя людьми — они сразу расселись по заданиям, так сказать — Клим с Седовым, Ефим со своими сопровождающими. Для равномерного распределения нагрузки весь груз и копья бойцов сложили тоже на те сани, где было два человека. Как полностью рассвело, скорость немного прибавили, правда, проехав так с километр, лошадкам дали отдых, пустив их шагом. В это время сами они тоже шли возле саней пешком, греясь, так как немного подмерзли на легком морозце (да при езде ветерок задувал все же). В таком порядке и двигались дальше, проехав первую деревню без остановки. Здесь и перепись, и разъяснение людям политики новых властей должен был проводить Михайла, а вот во второй деревне остановились, правда, ненадолго — Ефим предупредил местного старшего, что через пару дней на обратном пути заедет и расскажет об их новой жизни. Так они, особо не торопясь, добрались и до малой усадьбы Ордена.

Седов, если честно, почему-то несколько волновался, когда они выехали на поле, где стояла усадьба. То ли погода с низким серым небом так повлияла, то ли что... Когда они отрядом шли, было совсем по другому. У него вообще в этой поездке (двое саней на глухой дороге в лесу) мозг выдавал странные ассоциации, по антуражу — то ли партизаны в брянских лесах, то ли вообще - покорение Сибири Ермаком, с учетом века. Он даже готов был увидеть на месте усадьбы развалины или вообще пепелище, но нет, с виду все было в порядке — постройки и забор на месте, дымок из трубы идет... Уже вблизи от строений залаяла собака, и, когда сани подъехали к воротам и встали, из-за забора высунулась голова, и тут же ворота начали открываться. Конюх (как его, Маркел) встречал гостей широкой улыбкой и лицом с почти сошедшими синяками и уже без шишки на лбу. Тут же крутился парнишка, его помощник, больше никого на дворе не было видно.

-Ну, как вы тут? - спросил Ефим, разминая ноги.

-Да все слава богу — ответил конюх — а вы к нам, что же?...

-Дела есть. Нужен Вацек, и придется по соседним деревням поездить.

-Это мы сей час. Микешка, беги за вуйком!

-Так зачем бежать — отозвался один из бойцов — бери, вон, любые сани, да поезжай, привезешь его, быстрее будет.

-Да — согласился Ефим — скажи, разговор важный, пусть поспешит. Хотя — он прищурился на небо — сегодня, наверное, не успеем...

Микешка тут же уехал, вторые сани завели во двор, вещи забрали, и народ пошел в дом, оставив Маркела и еще одного бойца распрягать лошадь, убирать сани и что там еще нужно делать. Дом встретил их чистотой и настороженным молчанием, но это продолжалось недолго...

Надо сказать, что тогда, после ухода отряда, Маркел, Вацек и Микешка таки попарились в бане и прилично приняли браги после нее (ну, кроме Микешки, ясное дело, тому плеснули чуток). Девки-скотницы кое-как объяснили привезенной Аксинье (самой бедной бабе в деревне Вацека), что такое было распоряжение нового князя, но зачем и почему — они понять не могли. Она, в свою очередь, рассказала им о том, что говорили бойцы отряда в деревне. Еще частично трезвый Вацек подтвердил, что отряд пришел биться с Орденом, а всех крестьян князь объявил свободными. Бабы все равно ничего толком не поняли, что не мешало им помыться в бане и нормально поесть, используя запасы орденцев — разрешение на это было, все слышали.

Поправившие здоровье на следующее утро Вацек и конюх (перебрали все-таки на радостях) решили, что раз уж такие дела пошли, то и дальше надо продолжать в том же духе. После короткого совещания Маркел пошел в деревню, а оттуда, взяв лошадь, поехал по деревням, по которым отряд проходил от Нарвы. Вацек поехал на север, где еще ничего не знали. К вечеру они оба вернулись в усадьбу, привезя с собой еще по одной семье — старшие тех деревень были рады сбагрить самых бедных баб-одиночек. Маркел совершенно охрип, поскольку вел дискуссии о новой жизни, как привык, горлом, Вацек обошелся без этого, напирая, что «цельный князь», «воля и свобода», «обещали помочь». С другой стороны, в чем-то Маркелу пришлось полегче — в тех деревнях, где он был, и отряд видели, и с его руководством разговаривали, так что им поверить в такие новости было проще. Орденцы в этот день были тихо похоронены на деревенском погосте.

Немного отошедшие от таких резких поворотов в своей судьбе бабы взялись за старосту всерьез, требуя объяснить, с какой-такой целью их, собственно, сюда собрали, подозревая разное. Тот и сам не знал, но, уцепившись за фразу князя, сослался, что усадьбу надо в порядке содержать, за живностью присматривать, опять же, ну, и подкормиться тоже разрешил. Бабы (почти сразу переругавшиеся по приезду, надо сказать, но единым фронтом накинувшиеся на сунувшегося было их разнимать старосту, и на этом фоне очень быстро помирившиеся между собой) приняли такой вариант, тем более, что жизнь у них и вправду была тяжелая (в усадьбе получилось больше десяти детей на троих, в основном, мелкие, а из живности у них — на всех троих раньше было только с десяток кур да старая коза). Впрочем, опаска у них была, и из запасов Ордена они пока брали лишь молоко, которое и так девать было некуда, да немного зерна на кашу себе да детям.

К ночи Вацек, как-то уже позабывший, что такое десяток малых детей (свои были взрослыми) в одной (хотя и большой) усадьбе, свалил к себе в деревню, напоследок еще раз напомнив о поддержании хозяйства «в чистоте и порядке». Маркел с Микешкой тоже свалили, в свою пригородку при конюшне. Она у них, хоть и запах имела соответствующий, была с печкой, а еще там было тихо, что (опять же, при 10 детях) было очень актуально. Впрочем, на следующий день бабы сами навели порядок, определив всю малышню на день в одну комнату (с деревянными игрушками, да, и немного тряпочных). На пятерых баб и двух мужиков дел приходилось мало, правда, за детьми все же надо было постоянно присматривать, да Маркел собирался уйти в войско, как и было ему обещано. Он собрал все оружие и доспехи с усадьбы, вышло немного, но прилично — кольчуга, пара кожаных доспехов, тесаки, щиты, копья, но себе брать из этого ничего не рискнул. Шмотки все же поделили между всеми — и у скотниц, работавших в усадьбе ранее, и у привезенных баб с одеждой тоже было не очень. Как-то определившись с новыми порядками в жизни, они стали ждать новостей, и вот, дождались.

Ефима, Клима и Седова с поклоном встретила одна женщина, и они, раздевшись, закинули ей пирожки — погреть, и спросили теплой воды — вымыть руки. Пока ходили мыться, подошли со двора остальные бойцы, а тем временем на стол в большой комнате начали накрывать уже несколько бабенок. Маркел же развлекал гостей-хозяев разговорами, осторожно пытаясь выяснить, какие у них новости. Известие о захвате большой усадьбы Ордена, почти бескровной, было встречено им с восторгом, да и остальной народ оживился. Рассказ, шедший за поздним обедом (или ранним ужином), прервался приездом Микешки с Вацеком, им повторили вкратце основное. А уже за взваром Ефим перешел к планам:

-Завтра с утра старче уедет... обратно. Надо бы им провожатого, кто сани сюда пригонит потом.

-Да вон, Микешку и отправим — сразу решил Маркел — далеко ехать-то?...

-До Нарвы не доезжая верст... десять? - Ефим посмотрел на остальных.

-Где-то так. Или верст пять от последней вашей деревни, где лес кончается — подтвердил Вацеку Клим — как развиднеется, выехать надо, особо торопиться ни к чему.

«Ну да — понял Седов — если орденский патруль проходит там так же, где-то около полудня, то нам, чтобы с ним точно не пересечься, лучше подойти туда попозже. А через реку да до деревни — там и в сумерках не промахнешься».

Нарисовавшийся тут же Микешка (сидел в соседней комнате) подтвердил, что он - хоть сейчас.

-Пока не забыл — продолжил Ефим — лошади это те, которых здесь забирали. Но оставим мы в усадьбе пока одну, на другой обратно поедем. Сделать же нам нужно будет вот что...

И он кратко рассказал, что им надо уточнить, сколько народу тут вообще по деревням живет, да как. Ну, и про новый Орден он тоже будет рассказывать. Дано ему на это два дня, поскольку потом они пойдут дальше с ливонцами воевать, так что надо бы прикинуть, как ловчее это сделать.

-Сможем ли сегодня в твоей деревне, Вацек, по домам пройтись? Да поговорить потом с мужиками?

За окном начало темнеть небо, но до ночи было еще очень далеко, а деревня была рядом. Все только что поели, так что решили все же поехать. Сразу же было решено, что завтра все выдвинутся вместе на самые дальние (ближние к границе) выселки, а после, отправив старца с Климом за реку, проведут перепись в двух деревушках на той дороге, после чего в последний день опишут две деревни на севере.

-Тогда, может, у меня и заночуете сегодня? - предложил Вацек — зачем завтра туда-сюда мотаться?...

-Ты езжай, Ефим — сказал Николай Федорович — а мы с Климом тут переночуем, а завтра с рассветом к вам и подъедем, чего толкаться лишний раз. Да и тут людям расскажем, как и что...

Так и решили. Маркел готов был разорваться, но, сообразив, что с Ефимом они еще два дня будут ездить, а этот старче завтра уйдет, решил остаться. Четверо уехали в недалекую деревню, а в большой комнате (и рядом) собрались практически все обитатели усадьбы. Седов стал рассказывать их историю, но, адаптируясь к аудитории, сплел что-то в виде сказки. Немудрено, что вскоре после начала повествования в комнату, где при паре небольших светильников вел рассказ старец (при полном молчании остальных), подтянулись и дети, кроме самой мелочи. Его никто не перебивал, и он рассказывал, как закинуло его, поехавшего за грибами, волей высших сил за пятьсот лет; как помог он князю с боярами (неназванного, правда, княжества), увезя их чуть ли не из самой сечи, израненных; как увез их на свей самоезжей повозке (которую они еще увидят) в тайное место, где раскрыл им все, что случится в эти годы, все беды и напасти; как решили они предотвратить большую беду, что должна произойти как раз в Ливонии через полста лет; как долго добирались досюда, реками и дорогами, обрастая в пути попутчиками и помощниками (ни сам путь, ни помощники конкретно тоже не назывались). Как, собрав отряд из вольных бойцов, пришли они тайной тропой в Ливонию, начав войну с этой самой усадьбы. Как пошли дальше, понеся в бою в другой, большой усадьбе, первые потери. Как князь объявил начало новой жизни, как сломали меч и давали клятву... Ну и то, что они пойдут и дальше землю отвоевывать, тоже рассказал.

В общем, получилась такая сказка для взрослых, не то «Маша и медведь», не то «33 богатыря». Слушали его действительно завороженно, еще бы, тот самый старец из будущего, только в глазах у Клима в некоторых местах рассказа мелькала усмешка, но молчал и он. Ну, а потом все же пошли вопросы. Правда, Седов попросил согреть взвару, горло промочить, так бабы засуетились и собрали на стол к нему еще своего печенья, и засели уже все (снова кроме мелких, понятное дело). Больше всего (хоть и осторожно и вежливо) любопытствовал Микешка, интересуясь жизнью в будущем и вещами из него. Пришлось напомнить ему про повозку, на которой старец поедет здесь вскоре обратно, а потом — все же достать телефон, и на час выключить всех из этого мира. Москва 21 века, дома, машины и (особенно!) люди заставили всех поверить в рассказанную только что сказку сразу и навсегда. Ну, а пока народ раз за разом смотрел видео парада (заряд батареи можно было не экономить, завтра, если все нормально, будет машина и зарядка в ней), Маркел все же задал вопрос о планах на эту усадьбу и тех баб, что сюда собрали. После этого телефон сразу был отложен, и разошедшиеся было бабы (ой, все как живое... ой, а вот что это они одеты?!!) притихли.

-Мы хотим прогнать Орден с этих земель совсем и навсегда — сказал Николай Федорович — для людей же, которые сейчас на этих землях живут, и кто потом захочет прийти, хотим установить жизнь вольными поселениями землепашцев и ремесленников, без холопства в любом виде. Веру же Христову и обряды вести по тем правилам, что при жизни Христа были — без священников и всяких аббатов с епископами, без принуждения и иудейских обрядов. Тех, кому то не по нраву, отпускаем без препятствий. На этот год положил князь не брать ни налога, ни иного оброка с тех, кто захочет остаться здесь, потому как истощены люди под рукой ливонцев были, да и неизвестно, сколько сможем мы отвоевать. Может быть и так, что навалится на нас Орден всеми силами, и мы не выстоим — тогда остатки отряда уйдут в иные вольные земли (а такие есть, и путь туда мы знаем), а всех, кто пожелает, возьмем с собой.

-На будущее же — дополнил он, видя, что все притихли после такого заявления — наш новый Орден, Красного знамени, будет военной силой этих земель, а с людьми, что захотят жить по таким правилам, решено заключить договор, ну, ряд, что законы наши они принимают, а мы за это их защищаем.

Пауза висела в комнате.

-Ну, и к себе, конечно, желающих примем, и детей учить возьмемся, и лекарей найдем, и торговать будем. Есть у нас... люди, что помогут нам в этом, но то — после того, как воинские... дела закончены будут. Ну, или как границы крепко сможем установить с орденцами, сила у них пока большая еще. Те же усадьбы и земли, что раньше Ордену принадлежали, пока, на первое время, оставим, как есть. Народ вот набираем, из беднейших, чтобы и им прокормится, и место со скотом под приглядом было — он обвел взглядом притихших женщин — по силам вам содержать усадьбу эту?...

Те, отмерев, чуть не наперебой поблагодарили и сказали, что вполне по силам.

-А к весне поговорим со старшими вашими и насчет тех земель, что Орден под себя обрабатывал — сказал Седов Маркелу — потому как много они себе забрали, да лучших земель, а трудом вашим же на них пользовались. Да еще с вам же поборы собирали. Такого не будет больше.

Маркел попытался было уточнить подробности, но тут уж Николай Федорович пояснил, что и не время еще о том говорить, и с другими людьми надо будет. Тогда бывший конюх спросил про тех, кто захочет вступить в отряд, поквитаться с орденцами. Тут Седов мог ответить, что примут всех желающих, правда, придется подучиться, раз у них тут оружие было под запретом. Заодно и про собранные доспехи с оружием выяснили.

-А вообще, Ефим обратно поедет, так, если захочет кто — с ними и езжайте. Он оружие здешнее пока все с собой заберет, а тем, кто в отряд пойдет, и оружие дадут, и подучат. На первое время, если не обучен даже, нужны будут небольшие ватаги в дозоры ходить в уже взятых под руку землях, но, я думаю, будут и возможность схлестнуться с Орденом — заверил он Маркела.

Попытался было влезть Микешка, что тоже хочет в отряд, но на него шикнули и Маркел, и бабы, а Седов все же дополнил свой рассказ тем, что в каждом поселении потом обязательно организуются отряды самообороны, в которых будут учить кое-каким ухваткам. Ну, и про луки сказал, спросив, неужели у рядом с лесом живущих мужиков нет завалящего лука?... Что же, и за зайцами не охотятся?...

Выяснилось, что Орден, взяв на себя всю охоту, установил и драконовские наказания, если холопы хоть тех же зайцев с утками (в местных лесах, болотах и озерах и тех, и других было вдоволь) будут пытаться брать. Кого если ловили на этом — могли и убить, а уж кнутом или палками такому влетало от души. Хотя Маркел, помявшись, все же сказал, что в силки зайца (и птицу) берут, потому как его тут прорва, но все равно, очень опасаются.

Уточняя разные моменты, они так еще посидели, да уже совсем перед сном Николай Федорович сказал, чтобы в усадьбе одну комнату держали наготове на случай приезда кого из них, а всем остальным пользовались без сомнений. Так вот и прошел вечер, тихо, спокойно, за разговорами.

А вот у Ефима вторая половина дня прошла совсем по другому. Добрались до деревни Вацека они еще засветло, там и ехать-то было, да еще и с горки, и сам вуйко с Ефимом стали обходить избы. Сопровождающие Ефима бойцы, видя, что все в порядке (староста сразу успокаивал людей), даже не стали заходить в дома, оставаясь во дворах. Где-то с третьего хозяйства и сам Ефим приноровился заполнять строки на листе, и Вацек, чтоб не повторять одно и то же, кратко сообщал всем, что после обхода будет сбор на улице перед его домом. Так что Ефим со старостой обходили дворы, остальной народ потихоньку кучковался, опрошенные давали советы еще неопрошенным с видом знатоков, в общем, было весело. Сомнения вызывали хозяйства, где не было коров, а были молочные козы. Подумав, Ефим решил отмечать их отдельно, а все остальное шло без проблем. В деревне нашелся один кожевенник, один столяр, одна бабка немного разбиралась в травах.

Ну, а после обхода, когда уже было совсем темно, они наскоро глотнули горячего, и на улице, где собралось все взрослое население деревни, при свете натыканных по сугробам факелов, Ефим произнес речь. Она, с одной стороны, была более пафосна, чем рассказ Седова, но он также не конкретизировал некоторые скользкие моменты. Религии было посвящено гораздо больше времени, с примерами и цитатами, а насчет передачи земли — подтверждено, но сказано очень кратко. Про помощь Ефим упомянул тоже, сославшись на трех уже вытащенных с края баб с детьми, да на то, что еще приедет человек, в хозяйственных вопросах хорошо разбирающийся. Не забыл он и про Вацека, к которому от имени нового Ордена высказал доверие, и про то, что в будущем будет у них и обучение, и торговля своя, и лечение. Можно сказать, что по содержанию информации речи совпадали, а вот по форме, конечно, совсем нет.

Совсем уже вечером они перекусили у старосты, куда тот пригласил человек пять самых достойных, на его взгляд, хозяев. Дав гостям поесть (и хлопнуть по паре чарок бражки), они стали выяснять всякие менее важные особенности, Ефим стойко держался и честно пытался в меру своего понимания все разъяснить, пока Вацек не разогнал всех, сказав, что пора укладываться, мол, людям еще два дня так деревни объезжать. Вымотавшийся Ефим уснул моментально, а мужики из отряда еще немного посидели с хозяином, пропустив еще по паре чарок да рассказав тому подробности захвата усадьбы Ордена, речь князя в селе, да обряды, проведенные в старой церкви, но не перебрали лишку, а вскоре тоже разошлись.

Глава 6

Наутро Седов, разбуженный Климом, после умывания попал на процесс кормления всей оравы (кроме грудничков). Семеро по лавкам с любопытством смотрели на высокого дедушку с бородой, оторвавшись от каши с молоком. Бабы замерли на секунду (как отреагирует), но старче просто уселся с краю стола и подмигнул ближайшей измазанной в каше мордашке. Дети, слава богу, голодными и замурзанными не выглядели, хотя как знать, какого роста и комплекции они должны быть в своем возрасте при нормальных-то условиях... Его с Климом тут же накормили свежайшими лепешками, с пылу, с жару, да с медком и сметаной, и неловкость ушла из-за стола, хотя мелочь больше таращилась на дядек, чем в тарелки.

Ну, а пока Маркел выводил да запрягал лошадь, а Клим собирал их небольшую поклажу (бабы сунули кое-что с собой), Николай Федорович нашел минуту, чтобы еще раз сказать бабам, чтоб следили за чистотой в усадьбе, да если кто из малых заболеет — держали его в доме отдельно от остальных, а то свалятся все. Особо растолковывать времени не было, но в важности таких мер он постарался их убедить. Микешка, в очередной раз оставленный на хозяйстве, расстраивался, но был успокоен твердым обещанием, что на самоезжей повозке им никак не проехать мимо усадьбы на обратном пути, а править санями взялся сам Маркел. Пока они в рассветных сумерках ехали до деревни Вацека, Седов спросил у конюха, как вышло с мужьями-то этих баб, потому как количество детей (без мужей) вызывало вопросы. И — чуть не пожалел, что спросил. Вдовой оказалась всего одна из них, мужа пришибло в прошлом году деревом на заготовке дров. По остальным была обычная (для орденских деревень) ситуация, когда молодых девок, купленных или захваченных в какой-нибудь деревне при набеге, сперва насилуют захватившие их воины, а потом, при перегоне на свою территорию и расселении по селам и деревням, или куда там орденский управляющий прикажет, это продолжается, пока те же орденцы не найдут девкам мужей. Да и после того, при ежегодном сборе налогов или наезде с проверкой, да просто при удобном случае — никто из баб особо застрахован от такого не был. Нет, в старых деревнях, где на одном месте живут несколько поколений холопов, так старались не баловать (да и то, бывало), а вот в новых, где народ еще не обжился, или при массовом подселении купленных или захваченных рабов... То-то Николай Федорович зацепился глазом, что у детишек даже волосы были разного цвета...

Такой рассказ сильно ухудшил Седову настроение (хотя, что хотел, 16 век снова показал себя во всей красе), но они уже доехали до деревни, и, как оказалось — вовремя. Вторые сани уже стояли у крыльца дома старосты, а народ допивал взвар, так что не позже, чем минут через пятнадцать, они выехали уже все вместе. Сегодня людей было больше, сам Вацек тоже поехал, поэтому лошадки шли даже медленнее, чем вчера, периодически народ слезал с саней и шел пешком для согреву. В ближайшей деревне остановились всего на пару минут, предупредить, а в последних небольших выселках встали уже надолго. Хотя, надолго оставались Ефим с сопровождающими, а с Седовым и Климом все сразу попрощались, желая им удачно добраться. После чего Ефим с Вацеком пошли по домам с переписью, по вчерашней схеме, а Маркел погнал лошадку дальше. Этот кусок дороги прилично занесло (поскольку из деревенских тут никто не ездил, а снежок все же шел), но, как прикидывал Николай Федорович, не до такой степени, чтобы они застряли. Да и снег поверх накатанных и натоптанных отрядом колей лежал пушистый, а не сырой или плотно сбитый метелью. Конюх начал было спрашивать, что же за повозка, и как она сама тут проедет, но они уже выехали из леса на открытое пространство, и ему не стали рассказывать подробности, пообещав то же, что и Микешке — что он увидит все сам.

Было около полудня. Они с Климом накинули белые накидки на опушке, глотнули из фляги еще теплого взвара и пошли, отправив Маркела назад. Здесь дорогу, по которой шел отряд, находить стало труднее — на открытом месте ветерок подувал все же заметно сильнее, и мелкие кусты ему не особо мешали. Хотя ориентиры, как оказалось, и Клим, и Седов примерно помнили, у ближайших ивовых кустов они срезали по десятку веток, которые стали использовать в качестве вешек. Скорость передвижения еще упала, так как они и сами не торопились, и на поворотах натоптанной дороги приходилось отыскивать ее под снегом. Но в планы по времени они укладывались, так что за пару часов добрались до мелкой речки, и Николай Федорович присмотрел место, где пологий спуск на ее лед (скорее всего, с песчаным пляжиком летом) не был сильно заметен снегом. Пройдя по реке до ближайшего затишка (северный ветер даже усилился, хорошо, без метели), они сели передохнуть, съели по лепешке и запили взваром.

-Дальше, старче, так пойдем — сказал Клим, поправляя накидку — я вперед выйду, посматривать буду, а ты уж держись подале. Должен был дозор орденский давно проехать, да мало ли...

Седов и не собирался спорить, так они и пошли, только лопату свою он перехватил не как посох для проверки дороги (как шел до того), а спрятав под накидкой. Она была укорочена под багажник, так что неудобства это не вызвало. Да и путь на речке проверять не надо было. Когда впереди показалась Нарва, Клим остановил старца и ушел вперед минут на двадцать. Вернувшись, сообщил, что никого и ничего не видно, и свежих следов на реке нет, что и требовалось. Они пересекли реку (все же бегом), стараясь идти по участкам чистого льда, с которых снег сдуло ветром, и нырнули на ту речку, что текла уже с русской стороны, мимо деревни, в которой ждал Федор. Николай Федорович особо не напрягался при переходе границы — когда никого не видно, и в любую сторону только снег и лед, трава и кусты, мозг как-то не считает ситуацию опасной. Но все же по реке на своей стороне, если ее можно так назвать, они шли уже немного расслаблено. До того места, где, как они оба припомнили, надо уходить с реки в деревню, они дошли еще засветло, а вот до самой деревни — уже под заметно потемневшим небом. Встретили их первыми собаки, но они не успели дойти до выкупленного отрядом дома, как их перехватила пара деревенских мужиков, впрочем, быстро признавших Клима, так что до нужной избы они дошли уже вчетвером.

Ну, а там была встреча с Федором и бойцами, оставшимися здесь, с криками, объятиями, похлопываниями по спине, встречными вопросами - «ну, как вы там?», «ну, как вы тут?», в общем, первое время все было бестолково и суматошно. Но все довольно быстро успокоились, и, пока накрывали на стол и затапливали баню, подошли двое из старших деревни, и Седов стал рассказывать. У него было время уложить все в голове, и сейчас он кратко перечислял все основные события: границу прошли без проблем, пеший марш отряд выдержал хорошо, дорога в глубины территории Ордена найдена, были две стычки — заняты две орденские усадьбы, одна малая, вторая крупная, с хорошими запасами продовольствия и кое-каким оружием и серебром. Вторая стычка не обошлась без жертв, двое раненых. Была разведана соседняя территория, обнаружено, что можно перекрыть доступ в приличный кусок земель (уже около 10 деревень получается под нашим контролем). Из допросов орденцев также удалось узнать, что сейчас у них какая-то замятня с Литвой, куда еще по осени оттянули часть регулярных войск и деревенского ополчения, а еще — что сейчас в Риге проходит ежегодный зимний капитул, где собрались все комтуры и высшее руководство Ордена, так что в этом им повезло. Сейчас народ начал работать по деревням с крестьянами (Ефим и Михайла проводят перепись, князь ведет беседы со старостами), а отряд делает засеки, перекрывая одну опасную дорогу, и разведывает путь дальше. Вариант выхода на дорогу Дерпт-Ревель с захватом хотя бы одного замка становится очень реалистичным, но в любом случае появилось место, удобное для промежуточной базы отряда, потому Седов и пришел. Ну, а Клим пойдет во Псков, потому как и вторую часть людей пора подтягивать, пока время есть и обстоятельства складываются для них удачно.

Его слушали, почти не перебивая, разве что иногда восторженно орали, а при известии о гибели бойца затихли и спросили - «кто?». Дальше стали требовать подробностей, и они были, но уже за столом (нашлась и медовуха). Клим больше рассказывал про штурм большого поместья, Николай Федорович — о разном, так, именно от него Федор и остальные узнали про обряд в церкви, с памятником и сломанным мечом. Потом им все же дали помыться с дороги, а дальше Клим имел разговор с деревенскими, поскольку на их помощь после прихода второй части отряда Петр рассчитывал. Для того и нес в своем рюкзаке Седов обратно три литра бензина, перелитых в те самые пластиковые полторашки из 21 века. Думали использовать их у ливонцев, но не пригодились, а теперь они пойдут в дело при уничтожении форта на берегу Нарвы. Местные выделили человека, который должен был сопроводить Клима до Пскова, и они собрались отправляться завтра рано утром. А Седов засел с народом до глубокой ночи, вспоминая в деталях то одно, то другое, так как им надо было выдвигаться обратно за реку только после проезда орденского патруля, то есть после полудня.

-Ты не поверишь, старче — говорил расчувствовавшийся Федор — как мы тут истомились вас ждать. Ушли — и как за завесу канули, а еще ж метель тогда была, и я прямо вот вижу, уходят в снег, и все. Первые две ночи почти не спал, поверишь ли!

Николай Федорович верил — Федор, на его взгляд, даже похудел вроде.

-Да и потом — продолжал тот — делать-то тут нам что?... Мы хоть упражняться стали, а то с такой скуки, одни плохие мысли в голову лезли, хоть и знали, что никак пока весточку подать нельзя...

-Ждать да догонять — хуже нету — согласился с ним Седов — как наши брать усадьбы ходили, так же было, сидишь, ждешь-ждешь, то ли получится, то ли нет, то ли придут и скажут, что кого-то убили... это да, Федя...

Как оказалось, поговорку такую Федор не знал, но был очень доволен тем, как все обошлось, и прямо рвался завтра туда, к ливонцам. Пришлось его притормаживать и напоминать, что до обеда высовываться никак нельзя, а вот приготовить все и выдвинуться к реке — можно будет.

-У вас как вообще, все собрано? - поинтересовался Седов.

-Так у нас и собирать нечего, старче — развел руками Федор — что вы не забрали, из лекарств, так в коробе и стоит. Что у тебя в машине — тоже. Вещи, что с нами тут, да что из припасов осталось, и все. Этот... аккумулятор твой, в тепле стоит, как ты и сказал.

На том порешили все же пойти спать, а сборами заниматься завтра с утра, особо не торопясь.

Но поднялись на следующий день все все же рано. Мужикам не терпелось присоединиться к своим, а еще — надо было проводить Клима, который уходил, едва начало светать. Николай Федорович не смог бы назвать, что тот поменял во внешнем виде и вообще в образе, но сейчас они со своим сопровождающим выглядели, как два недотепистых мужика в плохоньких одежках, что подались на подработку в город. За сто метров было видно, что денег у них нет, и опасности они не представляют. Боевые ножи убрали вообще, а вот посохи прихватили. Прощались с ним, конечно, не так эмоционально, как вчера встречали их, но тоже тепло. Ну, а там уж не было смысла ложиться спать снова. Седов попросил одного из старших деревни (который тоже был на проводах) проехаться на санях раза три туда-сюда по их вчерашним следам, до речки, сообщив, что оно будет нужно для его повозки, а то она на глубокий снег не особо рассчитана. А потом они позавтракали и начали уже окончательные сборы. Был поставлен аккумулятор, машина завелась сразу, как всегда собрав всех на звук заработавшего мотора. Пару раз перекладывали багаж (все было хоть и не тяжелое, но объемное). Лопата была пристроена так, чтобы было удобно доставать. Когда все было готово и уложено, перекусили остатками того, что было сготовлено раньше, выгнали машину на улицу и передали дом под присмотр местным. Заодно и белые накидки Седов оставил, так как и дом, и путь на тут сторону, и сами местные должны были пригодиться при проходе второго отряда.

Были на деревенских у Петра с князем и более дальние планы, но там пока определенности не было. Как сказал Николаю Федоровичу один из старших на предложение тоже махнуть на ту сторону, в Ливонию — «Мы пока тут, а вот весной, на половодье, ждите. Чтобы, значит, никто не узнал, куда мы делись». Логика в этом была — Седов не то, чтобы совсем забыл, что здесь любая деревня стоит на чьей-то земле, и у нее есть хозяин, который вправе потребовать с проживающих на ней людей как минимум уплаты налогов, но как-то упустил это из вида. В общем, ближе к полудню, провожаемая практически всей деревней, включая мелких ребятишек, машина выехала по свеженабитому следу к речке. Там, спустившись с небольшого пригорка на лед, они на небольшой скорости, чтобы особо не шуметь, проехали до ожидающего их где-то за полкилометра до Нарвы местного (уже в их накидке). Тот подтвердил, что орденский дозор проехал с час назад. Подождав еще минут двадцать (и дав местному посидеть в машине), они так же на небольшой скорости выдвинулись к самой границе. Там их встретил второй дозорный, подтвердивший, что все чисто. Николай Федорович еще уточнил, нет ли в этом месте промоин или родников, поскольку у них машина - сто пудов, да их пятеро, но его успокоили — русло здесь было прямое, и таких опасных мест не было. Ну, а потом они окончательно распрощались с деревенскими, и рванули на ту сторону, и по речушке уже на ливонской земле. Местные, как и в прошлый раз, прибрали следы от машины, как смогли, а остальное должен был доделать ветерок, так и задувающий по реке с севера, с мелким, но колючим снежком.

По льду речки на ливонской стороне Седов ехал быстро. Мелкие заносы машина пробивала с ходу, а так слой снега был небольшим. Печка давно нагрела салон, Федор посматривал и на магнитолу, но понимал, что пока не время. Николай Федорович чуть не проскочил место, где они с Климом вчера выходили на лед — уж больно разные были скорости, вчера, когда они осторожно шли пешком, и сегодня, когда он ехал примерно на тридцати километрах в час. Но следы ног, оставшиеся под берегом в непродуваемом месте, помогли. Он тормознул, поднялся наверх, огляделся, найдя ближайшую вешку-заметку, и, спустившись вниз, предупредил мужиков:

-Ну, держитесь, сейчас помотает!

Включив все же музыку и воткнув сборник русского рока, он газанул (машина точно шла хуже на суррогатном бензине) и погнал по небольшому подъему. Полный привод, летняя резина, большой газ — машину мотало так, что временами и музыку-то не было слышно, фонтаны снега из-под колес иногда взлетали выше крыши, Федор с восторженным лицом вцепился в ручку двери, сзади тоже временами что-то кричали... «Эй, ямщик, поворачивай к черту» оказалась вполне к месту... Две трети пути до леса Седов все же прошел с первого раза, а потом промахнулся, или канавка нашлась под снегом, и машина соскочила со старой тропы. Однако вернуться на дорогу он смог своим ходом, и почти до леса доехал уже не на такой скорости, а аккуратно. Почти — потому что метров за сто до опушки, на небольшом спуске он снова промахнулся и ушел с дороги, а вот тут уже сам выехать не смог, пришлось мужикам выходить и выталкивать его обратно. Сначала они осторожничали, боясь что-то сломать в чудной повозке, но Николай Федорович показал, куда можно упираться, и дело пошло.

Ну, а в лесу стало получше — просто узость дороги в сочетании с тем, что отряд шел двумя колоннами (хоть и нестройными) привели к тому, что под колесами у него были две натоптанные тропы, хоть и присыпанные свежим снежком. Так что до ближней деревни они доехали с ветерком и под музыку. А там, когда под лай собак из домов начал высовываться народ, пришлось останавливаться минут на десять — хотели только спросить, как вчера все прошло, а пришлось пояснять, что да, тот самый старец из будущего, на той самой повозке... Митинга, впрочем, не вышло, но пока бойцы и Федор разминали ноги — машину рассмотрели и задали стандартные вопросы, получив стандартные же ответы. А Ефим с сопровождающими, как им сказали, вчера пробыл часа два, все рассказал, про всех выспросил, да и уехал. Ну, и они поехали дальше, подтвердив, что да, все это самая что ни на есть правда.

Примерно так поездка продолжилась и до следующей деревни, вот только уже на поле, на котором она сама стояла, Седов опять потерял одну колею, и его снова выталкивали, но уже легко, весело и с матерками. В самой деревне все прошло так же — собаки, осторожно выглядывающий народ, расспросы, побывавшие вчера Ефим с Вацеком... И снова поляны и дорога по лесу, музыка и привычное чувство за рулем машины... Ехал Николай Федорович с наслаждением, как тогда, под Псковом, снова отвык после большого перерыва - и сейчас с удовольствием вспоминал. В деревне Вацека, где Седов тормознул у двора старосты (хотел тому показать машину), выяснилось, что тот все еще мотается с Ефимом по деревням — как уехали вчера вечером в усадьбу, так пока и не появлялись. Пришлось и здесь сколько-то времени потратить на показ машины и пояснения. Начало уже смеркаться, когда они выехали из деревни, и Николай Федорович, можно сказать, сглазил, сказав, что до усадьбы всего верста. Тот самый подъемчик, не тяжелый для людей и лошадей, для машины на летней резине стал серьезным препятствием. С дороги, правда, «Ниссан», слава богу, не снесло, но ни с разгона, ни внатяг взять подъем не удалось. Пришлось в итоге двоим мужикам идти сзади машины, удерживая ее от скатывания, а Седову держать минимальную скорость, чтобы и в снег не засесть, и хоть немного подниматься. Потратили с полчаса, но все же выехали (уже в сумерках) на то поле, где стояла усадьба. И ревущий движок, и включенные фары сперва довели до истерики ту самую собаку, которая и так пострадала при захвате усадьбы, а уже на ее суматошный лай из избы выскочил и народ. Впрочем, Ефим с бойцами сразу узнали машину старче, и встречали приехавших уже за спешно открытыми воротами.

Получилась вторая серия вчерашней встречи с Федором — Ефим полез обниматься, бойцы тоже были рады встретить своих, в общем, когда стали загонять машину и потащили всех в дом, возле ворот и на крыльце уже стояли практически все взрослые обитатели усадьбы (а Микешка все-таки вылез к самой машине). Но, поскольку совсем стемнело, Седов своей волей все показы перенес на завтра. Маркел предложил было баню — но приехавшие отказались, сославшись на то, что только вчера мылись. Так что, пока бабы собирали на стол, народ потихоньку знакомился, кто не был знаком. Да и за столом серьезных разговоров не вели, Маркел было заинтересовался, когда же они выехали, и сколько верст в день на такой повозке проехать можно, и был изрядно огорошен, что и 70 в час проехать можно, сами ехали, но только по хорошей дороге, а 50 - вообще легко, даже не по очень хорошей. И выехали они сегодня после полудня, а пробег получился верст 40, не меньше, да и раньше бы приехали, да вот взгорок задержал...

Вацек сперва сидел молча и переваривал новости. Ведь, действительно, пообещал этот старец самоезжую повозку — и вот она, да не повозка даже, и не карета (про которые староста, при всем своем опыте, только слышал), а... действительно волшебная вещь из будущего. Картинки-то, то такое, а вот пощупать... а завтра, говорит, и поехать можно будет... Но после того, как выяснилось, что все основные новости старче Федору и бойцам уже при встрече рассказал, а Ефим подтвердил, что они успели за два дня провести перепись в пяти деревнях, и завтра на обратном пути осталась еще одна, разговор перешел на экономику. Ну, если конкретней, на местное хозяйство, о котором Ефим, получивший представление и по собранным данным, и в живую, только качал головой. Стосковавшийся по делу Федор, естественно, заинтересовался, и после ужина, когда со стола было убрано, они засели за листы и схемы, составленные Ефимом. Конечно, тут же подтянули и Вацека, как главного специалиста по особенностям орденских деревень, здесь же держался и Маркел, готовый подсказать что-то в силу своего разумения. Бойцы отряда, собравшиеся вместе, сидели за бражкой, издалека за разговором следил Микешка, в пределах видимости (и уж слышимости точно) крутились бабы...

Николай Федорович практически не участвовал в дальнейшем разговоре. Федор, очень быстро понявший, по каким принципам составлялись переписные листы, увидел наброски деревенских полей и стал задавать дополнительные вопросы. В итоге у них с Ефимом, с одной стороны, и старостой с Маркелом - с другой, пошел разговор в таких терминах, что Седов догадывался о смысле только по контексту или с некоторым запозданием, пока мозг вспоминал все эти средневековые сельскохозяйственные термины (которые, как оказалось, в памяти все же в основном были). Выяснилось, что местные основной проблемой считают заболоченность земель (и вообще, их повышенную влажность), а держать в этих краях большое стадо, что могло бы быть выгодно при таком количестве травы, по какой-то причине орденцы не дают. Не давали, точнее. С другой стороны, особо нет ни кос, ни пил для расчистки леса, вот и теснятся люди меж лесами и болотами, пытаясь вырастить овес и просо, немного ржи и, конечно, овощи. Вот по овощам, и особенно по капусте, вопросов нет, растут хорошо, а из зерна почти все орденцы и забирают. Забирали — как снова поправились рассказчики.

Федор морщился на такую «нерадивость», но молочных рек с кисельными берегами не обещал, а лишь довольно осторожно говорил, что «надо будет посмотреть». Однако то ли именно такой его тон, то ли сами вопросы, которые он задавал, вызвали у местных уважение, видное Седову невооруженным глазом. «Похоже, Федя-то очки набирает — думал он – да и я, если честно, за этим местами помню в дальнейшем славу не то чтобы житницы, но крепкого сельскохозяйственного региона. Хотя, конечно, еще сорта и породы имеют значение...». Особенно старался Вацек, почти сразу ставший называть Федю «ПанФедор» - именно так, в одно слово. Похоже, он первым понял, что при дарованной князем воле и при грамотном хозяйственнике в руководстве нового Ордена, на которого ПанФедор был ну очень похож, жизнь у местных крестьян действительно может стать гораздо лучше.

Но все это были дела будущего, а пока Федор знал, что князем уже обещан свободный от налогов год и передача части орденских земель в обработку крестьянам, как они раньше и планировали. И про помощь в виде раздачи излишков молока и яиц, которые пока не могли быть никуда пристроены, Николай Федорович ему тоже рассказал. Разумеется, Федор не стал это никак комментировать (тем более, оспаривать). Зато он нашел время переговорить с уже отошедшими от такого наплыва гостей бабенками, и вроде как даже успел их к себе расположить, судя по слабым улыбкам и тому, что они ему что-то рассказывали, уже совершенно не боясь. Все же долго засиживаться и особо лезть в глубины возможных нововведений они этим вечером не стали, уточнили лишь, что завтра потратят некоторое время на проверку содержимого амбаров, да и разошлись спать. Места, хоть и впритык, хватило всем, но это было всего на одну ночь, так что никто, разумеется, не жаловался.

Наутро, за завтраком, когда народ впервые увидел уложенных вчера спать детей, посыпались шутки типа «наши-то тут, мол, неплохо обжились, за неделю уже вон сколько потомства настругали». Но это были не злые шутки, и бабы, накрывая на стол, даже пытались отшучиваться, начали оживать, вроде как. Как совсем рассвело, Федор, взяв с собой Ефима для записей, пошел с конюхом, который показывал, что где, и с Вацеком, который примерно мог сказать, где что было выращено, собрано, и так далее, по амбарам усадьбы. Седов с бойцами тем временем снесли и уложили в сани и машину собранные Маркелом броню и оружие. Ну, а потом Николай Федорович завел машину... Микешка, который и так старался держаться на виду, на звук мотора прибежал, как призовой жеребец. Но... так и стоял недалеко и под руку не лез. Воспитание, что у конюха, что у орденцев (да и у остальных мужиков, наверное), было тут пока еще простым, подзатыльник — основной инструмент.

Седов сходил, посмотрел, как там наши. Они, уже перемазанные в чем-то, все еще лазили по сараям, активно переругиваясь между собой. Тогда он вернулся к воротам и сказал:

-Ну что, мужики, время есть, давайте прокатимся до леса аккуратно, дорожку утопчем себе, чтоб потом не застревать.

Мужики одобрили, конечно, а вместо Федора на почетное переднее место посадили-таки Микешку и поехали к дальнему лесу, куда им надо будет сегодня уезжать. У пацана был шок, он крутил головой на 360 градусов, и все-таки начал спрашивать обо всем, видя, что к нему нормально относятся. Бойцы на заднем сиденье посмеивались, вспоминая свои первые поездки, и комментировали все с видом бывалых. А на обратном пути, проверив, что дорога хорошо накатана, Седов притопил до полтинника, подняв за машиной снежную взвесь, и подъехал к воротам усадьбы с небольшим заносом. Микешка был в восторге. Они еще немного подождали, и народ все-таки вылез из амбаров. Пока отряхивались, и Ефим приводил в порядок свои спешные записи по запасам, Николай Федорович прокатил по этому же маршруту Вацека с конюхом (ну, и Микешку по второму кругу, чего уж там). Маркел выражал свои эмоции в основном нецензурно (особенно на обратном пути, когда снова притопили), Вацек был сдержанней, но тоже высказался в смысле «спаси и сохрани, матка боска». Тут уж конюх поверил и про 50 верст в час, а, увидев на спидометре цифры 100 и 200 (с пояснением от Седова, конечно), выдал такую тираду, которой позавидовал бы и Данила на своей лодье. Николай Федорович позвал было прокатиться и баб, но они машину-то посмотрели, а ехать забоялись.

Пока они катались, все приготовились к отъезду. Оставался Маркел, который должен был дождаться мужиков, собирающихся вступить в отряд (по словам Ефима, в обойденных деревнях присоединиться к ним хотели то ли двое, то ли трое), и привести их в большую усадьбу Ордена. Оставался Микешка, который после ухода конюха так и останется единственным мужиком (с ноготок — некстати всплыло в памяти у Седова) на всю усадьбу. Оставались бабы с детьми, которые вроде как поверили, что их жизнь круто переменилась к лучшему. Они немного изменили рассадку — в машину сели Ефим и Вацек, чтобы быстрее доехать до последней не охваченной переписью деревни и начать, а пара бойцов перебралась на сани, поскольку сейчас в таком сопровождении нужды уже не было, и поехали. Лошадку пришлось придержать, чтобы она не пугалась машины, а потом Маркел со вздохом закрыл за уехавшими гостями ворота, и на подворье усадьбы снова стало тихо. Ушли в дом с крыльца провожавшие бабы, стоял столбом погруженный в мечты о машине Микешка, и конюх, проходя, дал ему подзатыльник (так, для порядка, чтобы ворон не ловил) и тоже забрал его в дом.

Дорога по полю была ими уже накатана, та часть дороги, что по лесу, тоже обошлась без сюрпризов, и до следующей деревни они доехали быстро, уже привычно переполошив собак. Затем Ефим и Вацек, зайдя к предупрежденному по дороге сюда старшему деревни, пошли вместе с ним по домам, Федор присоединился к ним, а Николай Федорович и один боец остались возле машины. Сегодня был легкий морозец, солнце проглядывало сквозь редкую облачность, и вот так стоять и вдыхать морозный воздух с ароматами дымка от топящихся печей было очень приятно. Однако народ довольно быстро прочухал, что опасности нет, а на улице стоит что-то непонятное, и помаленьку начал выходить. Тут и первые переписанные тоже вышли, обсудить с соседями важные новости, в общем, уже через полчаса у машины было что-то типа современного салона Ле Бурже, совмещенного с митингом. Или даже выставка космической техники, если прикинуть, чем был «Ниссан» для 16 века. Седову пришлось вспомнить немецкий, так как оказалось, что здесь большая часть — переселенцы из тех краев. Впрочем, он сделал хитрый ход, перехватив местного старосту, который как раз переходил из одного дома в другой с переписчиками, предложением прокатиться. Нашлась еще пара мужиков, рискнувших проехаться в чудо-повозке, и они на малой скорости проехали до леса и обратно. А дальше уже пришлось пояснять одному только старосте, а окружающие машину мужики перестали орать каждый свое, и молча вслушивались в эти пояснения, что и требовалось, в общем-то.

После того, как переписчики закончили, их всеми силами стали уговаривать остаться перекусить, но вторая группа на санях давно подъехала, и задерживаться они не стали, тем более, усадьба-то была уже почти рядом. Седов, помня свою вчерашнюю оговорку, сегодня каркать не стал, да и горок по дороге больше не было, и день был в самом разгаре, с отличной видимостью, в общем, они все же уехали, распрощавшись с Вацеком. Правда, староста этой деревни, которому явно не хватило информации, повез его обратно (уже на своих санях), по видимому, собираясь добрать такие важные сведения в личной беседе. А машина, ускорившись на последнем перегоне (Николай Федорович вроде приспособился к езде по снежной дороге), довольно шустро проскочила последнюю перед усадьбой деревушку, где проводить перепись должен был Михайла, и выехала к селу рядом с усадьбой Ордена. Тут уже Седов ехал помедленнее, чтобы все успели его разглядеть (и все собаки облаять, да).

Кроме сельчан и собак, машину разглядели и в усадьбе, и к моменту, когда он заезжал в основные ворота, на крыльце уже стояли улыбающиеся князь с Семеном и Петром. Подошли и другие бойцы, но, судя по их числу, лесорубы с засек еще не вернулись. Повторилась сцена встречи с Федором, только теперь все хлопали по плечам и обнимали его, а не Седова. Николай Федорович наблюдал это немного со стороны вместе с Ефимом, и именно к ним подошел Михайла. Как выяснилось, тот успел все сделать тоже сегодня, но немного раньше (у него и концы были меньше, а сани с сопровождением ему тоже выдали), и они решили с Ефимом сверить данные. Седов, уточнив, что в их отсутствие все было в порядке, и дождавшись, когда из машины заберут сложенные там вещи, предупредил дневальных, что отъедет ненадолго в село, и, прихватив нарисовавшегося возле машины Петьку и стоящего здесь же, но чуть поодаль Олава, развернулся и уехал. Выехав на площадку перед домом бывшего старосты, он разок бибикнул и встал. Они вылезли из машины, и, пока собирался народ, Петька ожидаемо строчил вопросами со скоростью пулемета. Едва успевая отвечать на один из трех, Николай Федорович дождался, пока на площадь выберутся старый староста (одним из первых) и новый, которого ему показал тот же Петька, и прочел краткую лекцию, что вот, мол, та самоезжая повозка, на которой его и закинуло за пятьсот лет. Описал, как она ездит и что в ней есть, упомянул про скорость и пригласил старост проехаться на пробу. Отказываться не стали оба, и он прокатил их вдоль деревни, а потом, выехав на боковую дорогу, на небольшом отрезке снова прилично разогнался.

Вернувшись на площадь, он ответил на вопросы собравшихся людей, но особо с этим не затягивал, потратив минут 15-20. После чего, шепнув старостам, что есть еще одно дело, и надо бы зайти в хату, по громкому приглашению бывшего старосты, вроде как перекусить, зашел к нему в дом. Петька и Олав прошли с ним без вопросов. А там Седов достал свой свежезаряженный телефон и, предупредив, что в толпе просто никто на таком маленьком экране ничего бы не увидел, показал им (выборочно, конечно) фото и видео 21 века. Они оказали на деревенских уже привычное Николаю Федоровичу воздействие, в варианте «шок». Даже Петька молчал, когда Седов кратко пояснял, что именно изображено на фотографиях. Закончив и эту лекцию, он предупредил сельчан, что все это обсуждать, конечно, можно, и пока его... приборы работают — и машина будет ездить, и картинки можно смотреть, но... желательно, все же, ограничивать и то, и другое. Понятие «временной ресурс» местным было незнакомо, но сам принцип того, что все изнашивается, они знали, конечно, так что тут вопросов не возникло. Ну, а потом Седов уехал, увозя парней обратно в усадьбу.

Там он озадачил дневальных поиском места для машины в каком-нибудь подходящем сарае, а сам пошел к князю. Народ уже наговорился, обменялся еще раз новостями, и князь как раз рассказывал, что, судя по донесениям всадников Степана, тоже окончательно пересевших на лошадей, лесорубы закончили засеки и должны сегодня вернуться в усадьбу. Завтрашний день определен для всего отряда днем отдыха, а еще через день они выдвинутся на запад. И дорога разведана, и у местных выяснено, что их там ждет...

-Ну, а тебе, Федор — сказал князь в конце рассказа — надо будет тут пока обживаться. Запасы тут большие, прикинешь, оставим тебе пяток народу, да раненый еще...

Сидевший здесь же Михайла подтвердил, что один, с рукой, уже полностью готов в бой, а тому, что с ногой, хорошо бы еще пару недель полечиться, и в это время ногу лучше не нагружать, конечно.

-Ну, вот — продолжил князь — если, как вы говорите, с деревень еще мужики подойдут, так тут пока сделаем для них какую-никакую учебу, ну, а там уж, как успеют... Время есть, но затягивать нам тоже нет смысла.

Ну да — сколько бы не продлился в Риге тот капитул, потом комтуры все равно поедут домой, да и любой путник, связанный с Орденом (а в здешних местах это, считай, почти все), может поднять шум, уперевшись в перекрытую дорогу, и тогда их теперешнее положение невидимок резко поменяется. Это понимали все. Понимал и Федор, что до того, как они основательно укрепятся в каком-то подходящем для постоянной базы отряда месте, ему придется снова быть в отрыве от друзей и всего отряда. Но усадьба ему, как он сказал, понравилась, а ожидаемый объем работ даже радовал, так что на том и порешили. Поскольку сегодня ожидался приход большого количества народа, немного отдохнувший за эти дни персонал поварни прислал сказать, что уже можно подходить ужинать, и Седов, со всеми этими поездками как-то пропустивший обед, поспешил загнать машину в показанный ему сарай, разобрать то, что осталось в багажнике, умыться и пойти есть. Аккумулятор он сегодня решил не снимать, а уточнить сперва планы князя на машину.

За ужином все были сегодня оживлены больше обычного, а с учетом того, что в амбарах нашлось-таки пиво, и всем наливали примерно по литру на человека, получился маленький праздник. Нашлась и вяленая рыба с Балтики, неизвестного Николаю Федоровичу вида, но еще относительно недавно засушенная и не успевшая дойти до каменной твердости. Не успели они доесть, как от дневальных прибежал боец с сообщением, что с юга подходит группа Гриди, и процедура встречи Федора повторилась в сокращенном варианте. А вскоре, уже в сумерках, подошел и Черный с севера, и все еще раз повторилось, правда, уже поспокойней. Местная мыльня, как оказалось, топилась еще с обеда, так что мужиков, от которых здорово попахивало, сразу направили туда, а Гридя с Черным сперва отчитались князю и десятникам, что все хорошо, нашли удобные места и сделали по две засеки, местные мужики помогли. Седов представлял себе засеки в виде этаких поперечных баррикад, перегораживающих дорогу, но, как уточнил ему Гридя, это было не совсем так. Сейчас в таких узких местах, как дорога в матером лесу, засека представляла собой метров двадцать, а то и все пятьдесят, на протяжении которых эта самая дорога была завалена срубленными деревьями с обеих сторон, причем верхушками крест-накрест, да еще и направленными в сторону опасности, без обрубания ветвей. Получалось совершенно непроходимое препятствие до двух саженей высоты. Со слов Гриди, они сделали два примерно десятисаженных завала (топор очень помог, кстати), о примерно такой же преграде отчитался и Черный. Местные клялись, что через южный лес обходной дороги точно нет, на севере была несколько иная ситуация — дорога шла через заросшие лесом холмы. Теоретически, или по проходам в холмах, или по краю болот, которые были восточнее дороги, не особо далеко, пройти было можно, но не конному отряду. Так что для будущего патрулирования северное направление посчитали более опасным (тем более, именно на севере был замок, к которому относились эти земли).

Ну, а остаток вечера прошел в разговорах ни о чем, все просто рады были снова увидеть знакомые лица друзей и товарищей. Федор, которому хотелось пообщаться со всеми, в который раз выслушивал пересказ одних и тех же событий, лесорубы отдыхали от действительно тяжелой работы, да и руководство отряда тоже решило сегодня немного расслабиться, ведь все вернулись живыми и здоровыми, старче привез Федора, в общем, все было хорошо. Вообще, сегодняшний вечер напомнил Седову редкие собрания старых друзей у себя, в 21 веке, когда все уже хорошо так примут на грудь и разойдутся по кучкам, толкуя в каждой о чем-то своем.

А уже перед сном Николай Федорович задумался о другом: «Так и не привыкну к этому времени и его... реалиям. Полдня всего на машине ехали, да и то, сколько ждали, сколько стояли, в деревнях еще... а как в другой мир попали, за многие тысячи километров. А где-то, может, всего километрах в пятидесяти стоят войска Ордена, серьезные, и рыцари, и пехота, которым нас раздавить — раз плюнуть. Но... информации у них пока нет, дорог — теперь нет, а если и есть, 50 километров — минимум два дня марша для большого отряда. И скорости, и расстояния, и военные силы — все сейчас надо оценивать по другому». Но он постарался выкинуть из головы эти тревожные мысли. Раз тут сейчас так... живут и воюют, значит, они пока в безопасности. С этой мыслью он и заснул.

Глава 7

Считается, что пословица «не имей сто рублей, а имей сто друзей» появилась в России не то в 18, не то в 19 веке, вместе с кредитными билетами сторублевого номинала. Так это или нет — сейчас как узнаешь?... Но вот смысл этой пословицы был понятен на Руси гораздо раньше. К числу людей, у которых есть много (и очень нужных!) друзей, относился и господин сотник внутренней стражи Пскова. И на прежнем месте, в Москве, у него были полезные друзья (что и позволило ему стать господином сотником), и здесь, в городе, его дружбы искали многие (да и ему кое для кого нужно было постараться стать полезным). В общем, сто не сто, но друзья у него были, много. И вот, где-то в конце месяца студня (или в середине нашего января, для удобства) один из этих друзей подал ему весточку, что с ним хочет переговорить человек из Иван-города, близкий к полковнику второго полка, стоящего там, по какому-то делу. Кое-какие знакомые были у сотника и в Иван-городе, но не по линии войск, скажем так. Во встрече он, конечно, не отказал (рекомендации друзей, это дело такое, кто понимает), и они с этим военным хорошо посидели, выпили и закусили.

А само дело оказалось... странным. Интересовался помощник командира полка, не знает ли что господин сотник про полусотню воинов, вроде как из Пскова по северной дороге не так давно ушедшую, что то за люди и куда они собирались. Сотник скрывать не стал, что известно ему про этот отряд, сообщил он, и что набирал их купец немецкий, из германцев, фон Сидов, Клаус, вроде бы, и что бойцы там крепкие (ну, для наемников), но пешие, с обычным вооружением. Вполне логичным со стороны сотника (и даже необходимым, по должности) было поинтересоваться — что, собственно, случилось, и поскольку свел их друг, то сотнику военный гость рассказал о встрече на дороге и странном разговоре с полковым дозором. После чего полковник и дал задание проверить путь этого отряда и по возможности выяснить, кто они и откуда. Пройдя с аккуратными расспросами по дороге, люди полковника смогли отследить путь странного отряда до Пскова, и вот, собственно, он тут... Сотник, подумав, все же рассказал то ли разведчику, то ли гонцу, что заключен был нанимателем этого отряда особый ряд-договор, в котором подразумевалось, что бойцы те с русскими-православными воевать не будут (все равно бы тот узнал, в городе это было известно уже всем сплетникам).

Два неглупых человека, получив новую информацию, теперь призадумались уже оба... Господин сотник осторожно поинтересовался, не пробовал ли господин полковник проследить за этими людьми... далее? На что получил ответ, что сейчас это было бы по ряду причин неудобно — с ливонцами войны нет и вообще в последнее время довольно мирно, но, если что... В общем, новые знакомые расстались, договорившись посылать друг другу вести, если вдруг что выяснится по этому делу. Военный уехал. А господин сотник не один и не два вечера перед сном так и сяк прикидывал, куда и зачем они могли уйти, чуть не дойдя до Иван-города... И если насчет «куда» сомнений не было, то вот «зачем», где они сейчас и что делают — вариантов было много...

Надо сказать, что в эти дни во Пскове состоялась не только встреча новых, видимо, теперь уже тоже друзей, но и встреча старых подруг. Хотя травницу Милану и бабку Марью, которую звали «ведьмой» и «бабкой Марой» (за глаза, конечно), подругами назвать было нельзя, но и сотник с помощником полковника были те еще «друзья»... В общем, как-то к вечеру Милана потихоньку ушла чуть ли не через весь город, в другой посад, где на задах одной усадьбы стоял домик не домик, банька не банька, а так, жилище. В избушке этой были все признаки проживания колдуньи: огромная печь, связки трав и каких-то непонятных то ли корней, то ли лап под потолком, здоровый лесной кот (с полпуда точно), вальяжно лежащий на лавке, да и сама бабка Марья была классической бабой-Ягой: низенькая, сгорбленная, с седыми лохмами, крючковатым носом и (по причине почтенного возраста) почти без зубов. Но... в общем, у врачевания тех времен была и темная сторона, и именно на ней бабка Марья специализировалась. Тайно отравить плод, привороты-отвороты, да и яды — услуги такие, много кому (в том числе и важным людям) нужные. Да и женские болезни всякие... Церковь (по этим же причинам) бабку тоже пока не трогала, так что, как и все специалисты в городе - травницы давно знали друг друга и при случае, как сказали бы в 21 веке, консультировались по вопросам бизнеса. Ну, а то, что бабка занималась еще гаданиями и кое-чем не особо одобряемым, догадывались, может, многие, но имели достаточно ума помалкивать.

Вот и сейчас, поздоровавшись с гостьей, бабка поинтересовалась, какая нужда ее привела к ночи. Милана, хоть и немного смущенно, но все же твердо и без умолчаний, попросила бабку погадать ей.

-Говорили мне люди — Марья даже слегка удивилась — да не поверила было я... Немец?...

Милана, немного покраснев, все же твердо ответила:

-Не немец он, но то — тайна, да не моя. Так погадаешь?...

-Ты же знаешь, деточка (бабка позволяла себе так называть травницу), что для того нужно. Все ли у тебя есть? - и Марья чуть ли не подмигнула Милане.

-Все — так же твердо (и так же слегка краснея) отвечала та, доставая небольшой узелок — вот.

-Так, значит, вы уже... - бабка не стала развивать тему, лишь развязала узелок, чуть ли не засунув туда нос (освещение в избушке было обычное, лучинное). Милана промолчала. Мужикам лучше не знать, что было в том узелке, а женщины и так в курсе. В курсе были и Марья, споро приготовив несколько горшочков, блюдец и прочего нужного инвентаря. Милана тихо сидела в углу, пока все ингредиенты готовились и происходил сам процесс гадания (что-то толклось, что-то замешивалось, что-то даже сжигалось), а вот кот так же тихо свалил - подальше от запахов, некоторые из которых были довольно неаппетитными.

В процессе гадания бабка стала, как сказали бы в 21 веке, тормозить и подвисать, что, впрочем, Милану не удивило — похоже, для настоящего гадания так и надо было, и ей это было известно. А вот удивленный и вымотанный вид Марьи по окончании процесса стал для нее сюрпризом — она все же напряглась и подалась к той:

-Ну, что?... Как?...

-Ох, деточка — с трудом проговорила, видимо, действительно умотавшаяся бабка — не ожидала я, что так все... нет, не ожидала — и она заговорила специальным голосом ворожеи:

-Жизнь не отнимет, жизни не даст, старые боги о нем и не знают, от нового — только знак на нем... смерть его придет в срок, да только срок этот перенесен, как и он сам, и далек еще...

-А мы?! А... я? - не выдержала паузы, установившейся после этих слов Марьи, Милана.

-Иди к нему. Даст он тебе цветок — почему-то усмехнувшись, сказала бабка — коли возьмешь, разойдется он по всему миру. Да только просить тебе того нельзя, сам должен дать.

-Еще я у мужиков цветы не просила — уже немного придя в себя, обычным тоном сказала Милана — так, ты говоришь, сможем мы?...

-А вы... будет и вам сколько-то... счастья — совсем тихо, и другим, глухим голосом, сказала гадалка, и лютая тоска на миг отразилась на лице ее, впрочем, даже Милана этого в полумраке избушки не увидела, а больше там и не было никого. Не считать же кота, вернувшегося на лавку и сейчас посверкивающего недовольно своими желтыми глазами.

-Ты иди, деточка — уже нормально (хотя и устало) сказала бабка чуть погодя — что-то глубоко меня нынче затянуло... или далеко, не разобрать даже...

Милана ушла, поблагодарив Марью. И со следующего же дня развила активность: за закрытыми дверями переговорила с Ульяной, затем они ходили к отцу Матвею, потом — говорила с остальными своими девочками... Женщина, если что решила, то может многое сделать, и быстро. Ну, а уж о чем после этого думала вечерами перед сном она, мы и гадать не возьмемся — это же не господин сотник...

Ничего этого не знающий Седов на следующий день после своего приезда в усадьбу поспал немного подольше. Да и не он один — с утра по усадьбе бродил зевающий народ, из некоторых комнат доносилось похрапывание разной интенсивности... Отряд отдыхал. За завтраком Николай Федорович удостоился «гутен тааааг» и ослепительной улыбки от Магды, при этом она была в каком-то новом (по крайней мере, белом) переднике, а подавали на стол и убирались другие девки. Седову рассказали, что князь имел-таки беседу с Магдой, но не в том смысле, а добавил в усадьбу людей, приняв две самых бедных семьи из села. Они помогут девкам со скотиной и на поварне, а еще — один из конюхов собирается пойти с отрядом, и ему тоже нужна замена. Еще его просветили, что на сегодня договорились с деревенскими бабами о стирке для отряда, и после завтрака Николай Федорович оттащил свое бельишко в местную мыльню. До этого он туда не заглядывал, оказалось, что тут уже сказались отличия в национальности заказчиков: парилки не было, вместо нее было две большие комнаты, одна — с очагом, почти со всех сторон обставленным корчагами для нагрева воды, и вторая — с двумя здоровыми, но низкими лоханями, использующимися тут вместо ванн. Седов даже обрадовался, увидев, что хоть что-то из фильмов и книг про средневековье соответствует действительности. А еще там было жарко, влажно, и в корытах полоскали белье три полураздетые бабенки. Николай Федорович сдал свое и пошел обратно в усадьбу искать князя.

Князь, как никуда не уезжавший и поэтому не уставший и не замотанный, поднялся сегодня рано, и сейчас принимал доклад от Ефима и Михайлы в каминном зале. Тут же сидели Петр и еще сонный Федор, прихлебывающий взвар из большой чашки. Седов молча присел за стол и мельком проглядел переписные листы, слушая, о чем докладывает Ефим. Тот особо не детализировал, а просто перечислял, что домов во всех проверенных поселениях оказалось чуть меньше двух сотен, людей — около десяти сотен, лошади есть примерно в половине хозяйств, коровы — примерно в трех четвертях. Там, где нет коров, есть козы, а вообще, такие бедные хозяйства в основном находятся в мелких хуторах, и живут в них недавно выделенные молодые семьи, которые пока берут молоко от родителей. Есть и самые бедняки, в основном — вдовы, но почти всех из них уже пристроили по усадьбам. Не совсем ясен статус хозяйств, в которых мужей забрали по осени в орденское ополчение, их пока писали с учетом мужа, ставя особую пометку. Таких набралось около трех десятков. Больных особо нет (пара старых бабок), из мастеровых — кожевенник, кузнец (даже без железной наковальни), плотник да травница. Тут Михайла перебил, что в проверенных им деревнях есть еще один кожевенник, да у нового вуйка ближнего села кузница все-таки есть, хоть и плохонькая, так что кузнеца тоже два.

«Ну да, самые нужные на селе профессии» — подумал Николай Федорович. Ефим тем временем продолжал, что грамоту знают десятка два на все деревни, две трети из них — немецкую, поскольку сами из германских земель, треть — нашу, поскольку захвачены и пригнаны в разное время от нас. На вопрос князя об особенностях он ответил, что живут сильно похуже, чем у них, но это все и сами видели, а, еще подумав, добавил, что стариков и детей у них меньше, как ему показалось. Тут уже Петр пояснил, что при таком способе набора жителей (покупка да захваты с перегонами) и старики, и дети просто не выживают, а, поскольку деревни все же не старые еще, и своих стариков особо не успело завестись. Ну, и периодически собираемое ополчение (выставляемое на самые опасные места заслоном, естественно) тоже не способствует ни повышению рождаемости, ни увеличению продолжительности жизни, если говорить словами 21 века.

Князь спросил Михайлу, какие он заметил особенности, но тот лишь подтвердил все ранее сказанное, добавив, что в окрестностях Пскова крестьяне тоже живут получше. Ну, с той стороны, которая не страдает от набегов, точно. Тем временем Федор допил взвар, и князь спросил уже его о том, что он смог увидеть. Тот кратко рассказал о перекосе в хозяйстве Ордена - насчет сырых земель, богатых на травы, и отсутствия крупного стада, сказал также, что увиденные им орденские инструменты среднего качества и ниже (добавив, что у крестьян, хоть он и не видел, явно будут еще хуже), и что это положение точно надо менять. По припасам он обещал более точно сказать сегодня вечером, когда пройдется по здешним амбарам (вчера он только по верхам глянул), но заявил, что даже на этой усадьбе, действительно, на отряд будет достаточно, если дальше у них что-то пойдет не так, тьфу-тьфу. Петр, которого снова привлекли как эксперта, подтвердил, что на юге гораздо больше хороших земель (а здесь в основном песчаные), и там даже пашут больше на быках. Вот там есть крупные орденские (а чаще — епископские) хозяйства, причем давние, в которых и деревни старые, и земли в порядке содержат, но и войск там побольше, и основные крепости тоже там, в общем, все, как они раньше и обговаривали...

На том совещание и закончилось, а планы на завтра князь решил озвучить попозже, после обеда. Седов поинтересовался у князя, нужна ли машина, а то он снова собирается снять аккумулятор. Машина князю была не нужна, как Николай Федорович и думал, но... вмешался Федор и попросил, если возможно, послушать песни. Да и остальные при этих словах оживились, видно, самим просить о том было неловко, и все надеялись на Федю, зная, как тот любит музыку из будущего. Проблем с этим не было, и улыбающийся в бороду Седов сказал, что скоро запустит, после чего народ разошелся. По всей усадьбе проснувшиеся и позавтракавшие бойцы в основном занимались броней и оружием, готовясь к завтрашнему выступлению, и Седов тоже сходил, забрал в оружейке свою кольчугу, проверил копье и глянул на нож. Все было в полном порядке (ну да, ни разу не использованное-то), и он пошел к сараям, где завел машину, вывел ее перед амбарами (чтоб внутри не дымить) и включил проигрыватель, так настроив громкость, чтобы на всем хозяйственном дворе (а был он у орденцев приличным) было слышно. Погода способствовала — небольшой морозец, градусов пять, легкая дымка, почти полное безветрие. Музыку было слышно хорошо.

Надо сказать, что бойцам отряда больше полюбились казачьи песни (Розенбаум, старые застольные). А вот «Черный ворон», хоть и был выучен сразу и влет, но напевали его редко. Пока редко... Из остального, что Седов ставил, любили Высоцкого (там, где слова были понятны) и некоторые песни из русского рока, как правило, более мелодичные (самые роковые все же были слишком непривычны для людей 16 века). Как ни странно, зашел Цой, и у старца почти сразу спросили, что такое «группа крови» - какие-то особые бойцы, что ли?... Слово «группа» бойцы с его подачи уже знали. Но там тоже зависело от текста, смотря сколько было понятных слов. А безусловным хитом, если можно так сказать, стала... «Ольга» Сукачева, хотя остальные песни Гарика не зашли, разве что «Напои меня водой». Седов слышал «Ольгу» в разных вариантах, даже с оркестром, но у него на флешке оказалась акустическая запись, на которой никто не мешал скрипке и флейте (или свирели?) раскрашивать мелодию гитары. Вот и сейчас он начал с нее.

Вышел из амбара при первых звуках Федор, потом высунулись бабы из открытой для проветривания двери мыльни, кое-где показались головы мужиков, повернулся в их сторону дневальный на башне. Стали подтягиваться и свободные бойцы, а чуть погодя — и десятники. Кто-то из них погрозил кулаком дозорному на башне, тот сделал вид, что отвернулся. Принесли каких-то досок и скамеек и устроили... посиделки, что ли. Седов заглушил движок, поставил казацкие песни и тоже присел на освещенной солнцем стороне двора. От песен и качественного звука он отвык и сам. Народ подходил и отходил, князь с Семеном тоже пришли послушать, но встали подальше, негромко переговариваясь о чем-то. Нарисовался и Петька, а через некоторое время он притащил и Олава. Слух по усадьбе разошелся, и пришли девки с поварни, первое время озираясь и ища взглядом, где же те люди, что так красиво играют и поют... Удивлялись и местные мужики, помогавшие рубить засеки. Они (человек семь-восемь) пришли сегодня за расчетом, по договоренности, почти все брали зерном. Ну, а бойцы в ответ на удивленные лица — что ж это такое?... - с чувством превосходства им поясняли, что у старца в его повозке всяких чудес много — и фонари, что на две сотни шагов светят, и печка, что сразу греть да теплом дуть начинает, и еще много всяких диковин. Подтверждение этих слов стояло посреди хозяйственного двора и наигрывало песни.

Федор давно ушел в амбары, вытерев бороду, но явно был где-то в пределах слышимости и периодически высовывался. Николай Федорович пару раз заводил машину, разок сходил в усадьбу, выпил чашку горячего взвара, а вообще, концерт продолжался часа два с лишним. Седов оставил бы и дальше — бензина было потрачено совсем чуть, подзаряжать аккумулятор можно было бы и еще, но пришел дневальный и передал, что князь собирает десятников и зовет его. Пришлось загонять машину обратно в сарай, снимать аккумулятор и идти в усадьбу.

Оказалось, это еще не совещание по планам, да и десятников не всех собрали, а Петр хотел рассказать всем накопленную информацию о Ливонском ордене. Он, пока народ был в разъездах, беседовал с деревенскими и обобщил с их рассказами то, что было добыто ранее от пленных орденцев. В этот раз речь зашла не о разделении территории Ордена на епископства и комтурии, а о порядках внутри самого Ордена. Петр рассказал, что иерархия у орденцев трехступенчатая: главными, или полными братьями братства Христа (официальное название ливонцев), могли быть и священники (имеющие разный сан, согласно иерархии католической церкви), и рыцари. При этом священники все же считались несколько главнее, особенно в землях ордена, отнесенных к епископствам. Среди рыцарей, которые были между собой вроде как равны, выбирались комтуры, но эта должность шла только в привязке к конкретной местности, то есть комтур у соседей (или у епископа) никаких особых прав уже не имел. Более низкой категорией военной части Ордена были «полубратья», или недорыцари, кандидаты в полные братья. Что характерно, хотя с Тевтонским орденом, бывшим, по сути, для Ливонского основателем, они давно разошлись и стали полностью независимы, в рыцари все равно брали только дворян из германских земель (или из германских же дворянских фамилий, живущих на землях Ливонии), с редчайшими исключениями. Народ вспомнил рассказы старца про дальнейшие... отношения Руси с германской нацией и не удивился.

Седов не удержался и спросил, а нету ли в Ордене, кроме «полубратьев», еще и «небратьев»?... Оказалось, нет, да и шутку никто не понял, а третьим, нижним уровнем, шли простые воины Ордена. Вот их могли набирать уже из любого народа, отдавая предпочтение лишь по уровню боевой подготовки, вероисповеданию (католическому, конечно же), и желанию следовать требованиям орденского устава. На слове «устав» оживились Ефим и Николай Федорович, но князь, которому Петр все это уже рассказал, разочаровал их буквально несколькими словами — сам устав был написан в нескольких экземплярах, не более пяти, а то и меньше, и хранился в основных крепостях Ордена. Некоторые его положения орденцы должны были заучивать наизусть, но... это касалось братьев и кандидатов, то есть полубратьев. Для воинов, от которых, собственно, основной массив данных и был получен (на допросах), при оформлении все было упрощено донельзя — христианство католического толка и клятва, вот и все, что требовалось. Другое дело, что принимали далеко не всех, а вот потом требовали уже соблюдения орденских правил и обычаев с каждого. Ну, требовали тоже... не особо, со скидкой, так сказать.

По правилам у Петра данных было мало, а вот, если судить по обычаям, то орденцы были нормальным таким (для настоящего времени, понятное дело) воинствующим орденом: разного рода развлечения и благородные искусства, обязательные для дворян, были запрещены, за исключением охоты (этим, кстати, и объяснялся жесточайший запрет на любой вид охоты своим крестьянам). Никаких азартных игр, музыки, женщин, что, на взгляд Седова, было одной из причин вошедшего в историю жестокого обращения ливонцев со своими же холопами. Зато, поскольку орден был воинствующим, в воинских упражнениях и еде каких-то чрезмерных ограничений не было — хотя три дня на неделе воины должны были поститься, по словам местных, в таких усадьбах Ордена, как у них, это особо не соблюдалось, да и в замках, по слухам, ливонцы тоже особо не изнуряли себя голодом. Правда, были среди комтуров и рыцарей отдельные фанатики, у которых все было согласно букве устава, но те, кто захочет любое написанное правило довести до абсурда, есть везде, и в любом веке.

Примерно так же было и с женщинами — орденцы обязаны были соблюдать целибат, и они не женились. Но, опять же по слухам, по бабенкам бегали и рыцари, и даже многие священники, а уж как с этим делом было у простых воинов (к которым, кстати, требований и ограничений было гораздо меньше) — Седов уже знал из рассказов того же Вацека... Ну, и в конце своего короткого рассказа Петр сказал несколько слов о наемниках Ордена и ополчении. Наемные отряды орденцы, по тем же слухам, обычно нанимали из дешевых, так как все они (особенно священническая часть) были на расходы скуповаты, лишь бы у конкретного наемничьего отряда не было разногласий с церковью (а такое бывало частенько — монастыри — богатая добыча, кто понимает). И делалось это, как правило, в ожидании войны или каких-то крупных разбирательств между частями, входящими в Ливонскую конфедерацию (и такое бывало, оказывается). А ополчение любили собирать по зиме, чтобы мужики не расслаблялись после сезона полевых работ. Ну, а о том, что именно ополчением Орден всегда затыкал самые опасные места, либо прикрывал свое отступление, из присутствующих знали уже все.

Петр не особо долго рассказывал, да и вопросов ему почти не задавали. Понятно, что для более подробного рассказа о том, что у ливонцев, скажем так, не всем доступно, нужны были рыцари Ордена или даже кто-то из комтуров. Но насчет того, как бы с этими важными людьми поговорить... поближе, и чтоб они обязательно ответили, разговор должен был состояться уже после обеда, или ужина, так как сегодня все было как-то не по графику. То, что в усадьбе собрался весь отряд, заставило поварню кормить всех, считай, в три смены. Вот и сейчас решили дать поесть тем, кто еще не обедал со своими десятками, и примерно через час собраться для обсуждения планов.

Седов сходил проветриться (большое количество народа привело к тому, что поварня топила печи весь день, и в усадьбе снова было душновато), еще раз проверил вещи на завтра, перекинулся парой слов со своим четвертым десятком и ушел в столовую залу. Магда сегодня расстаралась похлебкой, больше всего напоминавшей щи (потому что с капустой), и пирогами с большим количеством разной начинки. «Надо поинтересоваться потом у князя, о чем у них разговор-то был — подумал Николай Федорович — вон, как порхает баба. Или до нее дошло, что они больше не холопы?... Так вроде, она и до этого тут не бедствовала. Или, с учетом того, что Петр рассказывал, у нее тут была... «веселая» жизнь?». Так или иначе, кормили нынче много и вкусно, и Седов, как и большинство бойцов, от души поблагодарил девок, выползая из-за стола. Ну, а через минут двадцать, отдышавшись, он снова пошел в каминный зал. Народ только начал собираться, Федор с Михайлой принесли какие-то списки и еще сейчас что-то в них правили, Гридя с Черным, чьи десятки сегодня кормили первыми (надо было подкормить мужиков после рубки леса), негромко обсуждали между собой особенности засечных дел, князь снова шептался с Петром... Но вот все собрались, и Петр по знаку князя снова достал карту севера Ливонии. Сейчас на ней с прошлого раза кое-что добавилось.

Петр, кратко упомянув, что со слов местных были собраны сведения о ближайших деревнях по всем дорогам (соответствующие точки появились на карте), сразу перешел к главному - был разведан путь на запад. От крайней западной деревни, относящейся к этой усадьбе Ордена (до нее было около шести верст), примерным пунктиром он тянулся по границе холмов, начинавшихся недалеко от них на севере и западе, и южной чащи леса. Там, по словам бывавших в той стороне деревенских, были кое-где расчищены (а где-то были и изначально) поляны, на которых теперь были пашни и покосы. Эту дорогу пересекало несколько мелких ручьев, стекающих с холмов, а на самой большой поляне стояла еще одна усадьба Ордена, контролируя соседние деревни. И была та усадьба, со слов очевидцев, совсем малой — меньше даже, чем та, которую они захватили первой. За ней были отмечены еще две деревеньки, а потом, возле слияния трех речек, удостоенных отображения на карте, был отмечен он. Замок. Замок Вейсенштайн.

На этих словах все десятники, и до того внимательно слушавшие Петра, как-то подобрались. Да и остальные — Ефим с Михайлой, Федор, сам Седов — поняли, что они переходят к самому главному.

-Я вот тут набросал — Петр выложил еще листок бумаги — как вы говорите, планчик...

Все склонились над столом. На листке была схематично (очень, почти по-детски), но понятно обозначена прилегающая к замку местность. Сам замок имел вид прямоугольника, со слов Петра, пятьдесят на двадцать саженей примерно. Находился он на пригорке в два раза большей площади (ну, так было нарисовано), который с востока и севера был защищен болотистым озером приличного размера. Вдоль этого пригорка из озера тек ручей, а еще — вокруг него был выкопан ров, так что водная защита была у замка со всех сторон. Ручей, убегая на юг, почти сразу впадал в крупную реку Пярну, которая, начинаясь на тех же соседних с ними холмах, далее текла на юго-запад, впадая в Рижский залив. Там, в ее устье, стоял тот самый Пернов-Пярну, город того же имени. Так вот, река Пярну была второй линией защиты для замка, с юга. Местность в окрестностях замка была в основном заболоченной, и только на западе и юго-западе, как опять же рассказал Петр, было посуше. Именно там находилось поселение при замке, именно там и проходила дорога из Дерпта-Юрьева на Ревель. Здесь же, по словам Петра, был и мост через реку, на котором стоял пост стражи, и из замка же на эту дорогу рассылался дозор.

-Сам я там не был — рассказывал Петр — а вот люди мои на той дороге были. Хоть дозоры тут внутри Ливонии, и слабые, по двое-трое, наверное, и больше смотрят, чего бы с проезжающих стрясти, но они есть, и ездят именно от этого замка.

Ну да, если посмотреть на большую карту, которую они чертили еще во Пскове, то так и выходило — замок стоял примерно в середине пути между Ревелем и Юрьевым. Там рядом с ним стояла отметка числа воинов Ордена - «50», которую Петр снова подтвердил, добавив, что здесь, скорее всего, будет больше конных, раз они в дозоры ездят. Народ задумался, впервые им придется столкнуться с равным противником, чья подготовка, как минимум, не хуже. Но это было еще не все, и Петр продолжил:

-Дальше дело такое... В самом замке довелось из местных всего одному человеку побывать, и вот что он рассказывает: ездили они отвозить припасы к ополчению туда. Так заезд в замок, мостик через этот ров, и ворота - только один, с заката, сами стены толщиной не менее сажени, а высотой — где две, а где и больше, внутри двора места мало - по двум стенам вроде как жилье, в два поверха, по двум — амбары и склады всякие, пониже. Все из камня. Ну, и сама главная башня, сажен двадцать, а те две — меньше, сажени три-четыре, как здесь стоит (на плане мелкими кружочками было обозначено три башни, одна — внутри замковых стен, две — снаружи, но на этом же острове.).

Пока Седов соображал, что двадцать сажен — это, на минуточку, примерно сорок метров, и оно что-то многовато, народ прикинул это гораздо раньше, и над столом прошел легкий недоверчивый шепоток. Петр, как выяснилось, такое предвидел:

-Если брать по другим замкам, что мне видеть довелось, оно похоже выходит. В больших крепостях так оно еще и толще стены бывают, вы сами знаете, тот же Псков взять... А насчет башни, дело такое: он ее, конечно, не мерил, но если и приврал, то не намного. Башню ту с дороги далеко видать, мои видели. А дорога от замка, она вот где, получается...

Он показал на своем листке со схемой, получалось прилично. Ну, пусть не сорок, пусть тридцать метров — все равно торчать будет, как... Седов не додумал мысль, потому как ему пришла в голову другая:

-Петр, а зачем им при такой башне те две, мелкие, да еще и за стеной?...

У Петра ответа не было, остальной народ тоже не мог ничего сказать. А тем временем следующий вопрос возник у Степана:

-Если там так... тесновато, где же они коней своих держат, и скот, и корма для них?...

С этим оказалось проще. В селе, расположенном рядом с замком, вблизи мостика на остров стоял... говоря словами 21 века, комплекс обслуживающих помещений для гарнизона. Скотный двор и большие конюшни были именно там, а также запасы сена и иных кормов для животных. А основные запасы продуктов, оружие, броня и все прочее снаряжение хранились все же в самом замке.

-При дворе этом, наверное, тоже стража какая-то есть — предположил Степан.

Все с ним согласились, хотя Гридя сказал, что вряд ли больше пары человек будет. Скорее, конюхи да скотники там же живут, да присматривают. Народ снова примолк, а Николай Федорович заметил, что о чем-то хочет спросить Федор. «Сейчас снова что-нибудь выдаст» - подумал он и угадал.

-А зачем им такая здоровая башня?... - и пояснил под смешки — место ж, вы сами говорите, спокойное, от любого рубежа далекое...

Здесь Петр точного ответа не знал, но предположил с большой уверенностью (поскольку башня была старая), что это — последствия тех времен, когда Орден только завоевывал эти земли. Местные племена, сейчас частью уничтоженные, частью похолопленные, а последними остатками - влачащие жалкое существование в чащах и болотах, были когда-то довольно многочисленны, хоть и не сильны в военном деле. Так что, продвигаясь с запада и с побережья Балтики, крепости и замки Орден строил, как положено. Ну, а то, что потом часть из них оказались в мирных местах, что ж... Говорят, раньше на этой башне и арматы (пушки) стояли...

-А сейчас что же? - оживился Черный, да и остальные тоже зашевелились. Пушки! Это же дело такое, кто понимает!

Тут Петр мог только развести руками. С одной стороны, держать сейчас пушки на башне не было никакой необходимости, это не пограничная крепость. С другой, если у комтура этой комтурии были пушки, уж не важно, сколько и какого качества, то вряд ли он стал бы их кому-то отдавать. А точно об этом они могли узнать только у кого-то из гарнизона замка... Так что надо было учитывать еще и вероятность попадания под обстрел. Мозг Седова, в какой-то момент этого совещания включившийся на полную мощность, стал выдавать результаты.

«Так вот о чем они шептались все время с князем — понял он — пока мы в разъездах были, они тут, как все это выяснилось, сразу и стали прикидывать, что делать... А какие варианты? Озеро с болотом, это ладно, зима... Пускают ли с этой стороны дозоры, кстати... Посты на дороге и возле скотного двора надо брать тихо, в первую очередь... Потом — блокировать деревню от замка, как мы и тут делали... а сам замок... мда...». Паузу, повисшую в комнате, прервал князь:

-Так вот, други, было у нас время... обмыслимть по первости сведения эти. Одно могу сказать — так, как до этих мест мы дошли, больше не будет. Что бы не вышло у нас с этим... замком, в любом случае Орден про нас узнает. Так что надо нам постараться и быстро все это провернуть, и... людей не положить. Ждать же второго отряда мы не можем — они, если и подойдут, то лишь тогда, когда капитул этот Орденский закончится уже, и разъедутся комтуры по местам своим.

Это было абсолютно логично, все молчали, и князь продолжил:

-Ну, а с этим замком... был у нас один разговор со старцем, давно, под Рязанью еще... Как сейчас помню, он нам тогда попенял, вы, дескать, мне еще расскажите, что у вас зимой и ночью не воюют... (народ оживился) Так вот, судили мы и рядили, и выходит, что как раз зимой и ночью замок этот брать только и надо...

Все, конечно, посмотрели на Николая Федоровича, тот, конечно, слегка поклонился, мол, как-то так тогда вышло, хмыкнув про себя, что разговор был несколько другим, ну да ладно...

А дальше пошла конкретика: князь скупыми фразами стал описывать порядок действий отряда и ставить задачи десятникам. Выход запланировали завтра еще затемно, так как до замка было примерно сорок верст, и при любом раскладе за день отряд не дойдет, а еще нужно было время на разведку. Следующее: Гриде и Степану надо было отобрать по три человека, которые на лошадях, но не особо торопясь, поедут вперед отряда по этой же дороге. Они ее пробьют, первое, второе — им надо будет с лету захватить ту мелкую орденскую усадьбу, где вряд ли больше трех человек живет постоянно, и при этом постараться хоть кого-то из орденцев взять живым. Для того им отдадут все три имеющихся в отряде больших самострела, да что там у разведчиков своего есть, чтоб подранить, а не насмерть валить. Ну, а третьим делом им надо будет, если с первыми двумя все сладится, выдвинуться дальше к замку, но не близко, чтобы исключить всякие случайности, да расспросить народ в той деревне, что на дороге к замку крайней стоит. Гридя со Степаном приняли задачу, но князь уточнил: по одному человеку из их десятков и пару лошадок (похуже) надо оставить здесь, так как, хоть раз в два-три дня, но дозором к засекам ездить надо будет, да и при Федоре люди нужны. И посыльного послать к отряду, если что случится, будет из кого.

К этой паре князь оставлял двоих из четвертого десятка, что принял уже Семен. Те же бойцы, что сидели с Федором в деревушке подо Гдовом, сейчас рвались в бой, никак не желая оставаться. Пятым оставался раненый (с перевязками ему помогут, а мазь он давно уже сам научился обновлять).

Вместо остающихся (ну как вместо - замена была явно неравнозначной) идут четверо мужиков из ближайших деревень, решивших все-таки поквитаться с Орденом. Они пока могут войти только в четвертый десяток, на копья, вооружение и обмундирование их — тоже на Семене. Тех же мужиков, что подойдут позже с дальних деревень, Федор должен был оставить при себе, до известий от отряда. Бойцы покажут им упражнения, чтобы время зря не терять, и тоже копья, без вариантов...

-Тебе, Федя — князь, как видно, повторял, о чем они говорили ранее — пока же надо разобраться, что тут у них есть сейчас, чего они обычно за год собирали, и что лучше поменять. Записи все, и что Ефим с Михайлой сделали, и свои, тебе в помощь, ну, ты и сам знаешь... Еще подмогу тебе дадут оба вуйка из этого села, правда, старый хотел отойти от дел, но, как речь зашла про помощь беднякам — вроде, не отказался, а его тут вся округа знает... Там же, где мы проходили, останется за старшего тот Вацек, потянет, как я с ваших слов понял.

-И еще одно — видя, что Федор кивнул, подтверждая принятие задач — сговорился я со старостами, что трое-четверо мальцов тебе в помощь будут. На посылках, вести куда разослать, прикинешь сам, подкормишь их тоже. А Петьку этого вашего — князь нашел глазами Седова — забираю с собой, толмачом. Для прочего он мал еще, не соображает пока, может, научится. Кстати, Федор! Олав здешний тоже остается, посмотри с ним, как нужные нам записи вести. Имеем в мыслях, что все же... захватим мы замок, так людей надо будет оставлять на местах здешних надежных, понимающих.

-Ну, а кого не упомянул — князь оглядел всех сидящих за столом — и сами знаете, что нам делать... Остальное же решим, когда разведаем замок этот, пока, думаю, будет это, как в той деревне, что последней на дороге стоит, соберемся.

Народ слегка зашумел, подтверждая, что все ясно. Сразу почти у всех нашлись дела, особенно у десятников.

В комнате остались князь, Петр, да Федор с Седовым. Давно стемнело, и князь, кликнув дневального, распорядился принести им взвара с закусками, видать, у самого в горле пересохло. А Николай Федорович, посчитав случай удобным, поинтересовался, как и о чем говорил князь с местными — со старостами теми же, да с обслугой усадебной. Заинтересовался и Федор, которому, собственно, с этими же людьми в этой же усадьбе и надо было оставаться на хозяйстве. Князь дождался взвара (принесли сразу же, запомнили правило, что горячий взвар в любое время должен на поварне быть) и, попивая напиток, приятно пахнущий медом, рассказал, что дело было, в общем, простое и недолгое. На следующий день после того, как старче уехал за Федором, в обед, когда дела по хозяйству в основном были сделаны, князь собрал всю обслугу в столовой зале. Пришли по его слову и оба старосты из села, и Олав с Петькой. А там он еще раз подтвердил настороженному народу, что все они ныне свободны, и в новом Ордене, их Ордене Красного знамени, холопов не будет, а будут только вольные наемные работники за оплату. Правда, он сразу оговорился, что условия и окончательный размер этой оплаты они смогут определить только после того, как установят постоянные границы своих земель, и если кто был взят сюда насильно и сейчас хочет уйти — он никого не держит.

-Таких не нашлось отчего-то — усмехнулся князь в перерывах между глотками — а вот, как они будут жить дальше, спросили все же.

-И что ты им сказал? - полюбопытствовал Федор.

-Да так и сказал, что так, как ливонцы к холопам относились — у нас к собакам не относятся, и в бывших усадьбах мы соберем людей, который будут бывшее орденское же хозяйство вести, а пока — подкормим тех, у кого совсем плохо с домами да запасами... Тут они оживились, старосты пару семей сосватали, да один с усадебных к нам в отряд попросился... Ну, как-то так, в общем.

-А Магда что же? - все же рискнул спросить Седов, пользуясь хорошим настроением князя.

-А что Магда?.. Спросила после, к каким кушаньям наши больше привыкли, да чего бы мне лично (князь чуть выделил голосом) хотелось... бойкая бабенка, что говорить... я бы такой свое хозяйство доверил... в руки — и он подмигнул.

Пара секунд переглядок — и они заржали. Смеялся Петр, смеялся Федор, тоже уже успевший познакомиться с хозяйкой поварни, смеялся старче с князем... Смеялись, как будто не надо было завтра затемно вставать и идти на бой. И народ в соседних комнатах усадьбы, в основном занимающийся подготовкой к завтрашнему походу, слыша этот смех, улыбался тоже. Смеется князь, смеется старче - значит, все будет хорошо.

Остаток вечера прошел в подготовке к завтрашнему выходу. Большинство бойцов были уже готовы и просто отдыхали, но хватало и тех, кто что-то не успел, и они все же создавали некую суматошность. Николаю Федоровичу принесли чистое белье с мыльни, а он про него и забыл. Похоже, что бабенки, кроме стирки, там еще что-то делали, уж больно у бойца, что ему сверток с бельем принес, морда была довольная. Ну, тоже надо, дело такое... А еще часть народа разбиралась с лошадьми и санями, часть — подбирала припасы, которые брали с собой, так что в усадьбе и вокруг нее движухи хватало. Седов оставил Федору все собранные ими документы на всякий случай, Ефим перерисовал для него же карту (упрощенную, но со всеми окрестными деревнями), а там уж и спать пора было идти, раз завтра ранний выход.

Да и на следующее утро шевеление в усадьбе началось рано. Почти по Ленину — дневальные разбудили поварню, поварня развернула приготовление завтрака... Седов, спавший чутко, проснулся одним из первых, и успел перекусить до того, как в столовой зале возникла толчея. Но продолжалась она недолго — все пять десятков человек были накормлены, лошади оседланы, сани тоже собраны, и отряд без всяких официальных прощаний стал выдвигаться из усадьбы. Хотя, конечно, и Федор с бойцами их проводили, и кое-кто из обслуги вышел, и в селе народ, разбуженный лаем собак, тоже высовывался вслед уходящей колонне...

Редкие факелы освещали только малое пространство рядом с бойцами, но в свете нужды особой не было — дорога была накатана, шли на юг неспешным шагом, экономя силы. Всадники пока держались в голове колонны, дожидаясь рассвета — им в темноте скакать по лесу было опасно. Сани, которых в этот раз собрали четыре, держались позади. Так отряд прошел с километр на юг, затем свернул направо на хорошо заметной развилке. Почти сразу начался лес, и снега стало чуть поменьше, а видимость - похуже. Впрочем, дорога была натоптана и здесь, так что скорость отряда, который уже привычно выстроился в две колонны, не замедлилась. Да и светать начало, и к первой деревне, еще относящейся к этой усадьбе Ордена, они подходили с рассветом.

Сделали короткий привал, минут на двадцать, и уже по полному свету пошли дальше, отправив конников вперед. Броня и почти все оружие пока ехали на санях, так что народ прибавил шагу. Дорога шла в основном по лесу с небольшими полянками (явно сенокосными, для посадок слишком мелкими). На редких более-менее открытых участках было видно, что по правой стороне у них тянутся холмы, небольшие, но сплошь заросшие и с довольно изрезанным рельефом. Слева же, и чуть ниже дороги по уровню, виднелся сплошной лес, который даже с этого небольшого перепада высот можно было разглядеть на достаточно большое расстояние. Пасмурная погода и редкий падающий снежок не могли помешать разглядеть это море, с отдельными вкраплениями зеленого, но без единой струйки дыма. Впрочем, места с хорошей видимостью были редкими, и отряд в основном шел среди деревьев. Километров семь-восемь по прикидкам Седова тянулся этот отрезок, а потом сперва полянки пошли побольше, а там и дорога вывела их к небольшой, дворов на десять, деревушке. Снова сделали привал, пока руководство беседовало со старшими хутора, прошло, пожалуй, с полчаса. Крестьяне уже ожидали чего-то эдакого после того, как мимо хутора проскакало несколько всадников, переполошив собак, но целого отряда воинов с утра пораньше... - такого, конечно, нет. Им наскоро объяснили, что власть не то, чтобы переменилась, но делает это вот прямо сейчас, и пошли дальше. На расспросы особо время не тратили, передовой дозор из всадников позволял пока на этот счет не беспокоиться.

Следующая часть пути практически повторяла предыдущую — справа холмы, слева чаща, изредка небольшие поляны, а так лес, лес, лес... правда, дорога вроде как стала пошире, видимо, все же какое-никакое сообщение между деревнями здесь было. Народ уже начал потихоньку уставать (Николай Федорович пока держался), когда за очередным поворотом им открылась приличная поляна, тянущаяся с небольшим наклоном с севера на юг вдоль ручья. Они по дороге уже прошли пару ручейков, но те были мелкими, замерзшими, лишь в одном месте виднелась свежая наледь. Этот же ручей был пошире, с заметным руслом, правда, сейчас тоже занесенным снегом. Но самое главное — именно на этой поляне, у ручья, стояла следующая усадьба Ордена. Еще издалека было видно, что она, действительно, меньше, а пара лошадей у ворот говорили о том, что разведчики уже решили проблему с орденцами. Так и вышло — двое разведчиков, оставшихся здесь, рассказали, что удалась простая хитрость — подъехать, пряча самострелы под одеждой, да заорать, мол, открывайте по срочному делу (на немецком, конечно). Местные хозяева и повыскаивали, ну, а дальше одному болт в ногу, по второму, к сожалению, промахнулись, то есть наоборот — вышло наповал... Здесь отряд задержался тоже примерно на полчаса — Гридя и Петр в сарае допрашивали выжившего, пара местных девок срочно кипятила на всех взвар, парнишку, что был тут за конюха, послали в деревню, что стояла в стороне от дороги, за местным старостой.

Седов не стал соваться к допрашивающим, а прошел в избу вместе с князем и остальными десятниками. Усадьба, хоть и была поменьше, но делалась явно по одному стандарту — хорошая печка с трубой, просторные комнаты... Они успели перекусить своими запасами, под горячий взвар, когда вернулись Гридя с Петром, но рассказывать пока ничего не стали, сказав лишь, что плохих новостей нет. Отряд выдвинулся дальше, а в усадьбе остались Гридя с еще одним разведчиком — надо было дождаться местного старосту и переговорить с ним, после чего они собирались догнать отряд на конях. Николай Федорович не утерпел и выдвинулся от своего четвертого десятка вперед, к руководству. Там Петр на ходу негромко рассказывал, что все верно, эта усадьба относится именно к замку. Удалось узнать еще, что бойцов в том около пяти десятков, дозоры на главную дорогу они высылают по две тройки, и пушки на башне есть. Других подробностей боец просто не знал, да и не стали бы орденцы посылать сведущего человека на такую мелкую усадьбу. Так что его... расспросы... затягивать не стали, дав легкую смерть.

Седов вернулся к своим и подтвердил, что пока все так, как они и думали. Часа через полтора, когда отряд успел пройти еще километров пять-шесть, Гридя с оставшимся разведчиком их догнал. Его пропустили в голову отряда, но дальше никто из них не поехал, и где-то впереди оставалась только четверка конных. Впрочем, у них теперь задачей была только разведка по дороге, так что неприятностей ждать не стоило. А вскоре они дошли до очередной деревни, дворов на двадцать. Там снова задержались на полчаса, дав отдохнуть людям и переговорив с местными. Сведения, которые собирали у людей в усадьбе Ордена, оказались верными — впереди по дороге верст через пять их ждала еще одна деревня, а за ней, еще верстах в трех-четырех, уже и замок. Людей предупредили, что на сегодня последний переход, и усталый отряд вышел дальше. Николай Федорович пока держался, но скорость у всех замедлилась, да и на окрестности обращать внимания уже не хотелось. Хотя еще пару ручьев по дороге и то, что холмы на севере отодвинулись подальше, он все же заметил.

Глава 8

К последней деревне отряд подходил уже в сгущающихся сумерках. Когда вышли на очередное расчищенное поле, дома виднелись общей буро-коричневой массой, и лишь подойдя поближе, можно было увидеть крупный ручей, на одном из берегов которого было домов двадцать-двадцать пять. Еще на выходе из леса их встретил один из разведчиков, остальные ждали их уже в деревне. Как оказалось, они уже провели разговор со старостой, и выставлять оцепление, пока того убедят не рыпаться (и покажут деревенским свои силы), нужды не было. Конечно, и собаки гавкали, и народ высовывался из-за заборов по всей деревне, но вид отряда из пяти десятков, с конницей и обозами, не вызывал у крестьян желания соваться с расспросами. Впрочем, их любопытство вскоре должно было быть удовлетворено — буквально минут через десять вдоль колонны прошли десятники с наказом вставать на постой по домам, есть и спать, потому как разбудят всех ночью. Народ стал расходиться по избам, по двое-трое, а Седов, немного отдохнув на улице, решил все же дойти до дома старосты. Возле него как раз Гридя отправлял вторую смену разведчиков к замку. Вторую, потому как та группа, что сегодня была у них передовым дозором, явно нуждалась в отдыхе — почти весь день скакать, да еще хоть и короткая, но схватка в усадьбе... Николай Федорович теперь уже хорошо представлял, какие сейчас нагрузки у людей, и понимал, что к чему. Да и второй группе явно не придется спать этой ночью, судя по тому, что они почти добрались до цели.

-Близко не суйтесь — напутствовал уже одетых в накидки (сюда-то шли в обычной одежде) разведчиков Гридя — нам сейчас никак нельзя спугнуть их. Как у них там что — мы сейчас людей расспросим, тут должны знать. Вам — присмотреть место, где отряду незамеченными перед рывком собраться можно, ну и... вообще, что там. Как оглядитесь, одного пошлете к нам.

Четыре белые фигуры с лыжами вышли со двора. Гридя, обнаружив Седова за спиной, даже обрадовался:

-О, старче! А мы за тобой посылать собирались. Пойдем.

Они прошли в избу, Николай Федорович задумался было, для чего он мог понадобиться, но тут же отвлекся на любопытное зрелище: два Петра допрашивали, видимо, местного старосту. Выглядело это так: Петр задавал вопрос на немецком, староста - пожилой мужик, почти совсем лысый, в хорошей одежде (да и дом, как мельком глянул Седов, был неплох), морщил лоб, соображая, что спросили и как отвечать, Петька начинал трещать на местном наречии с экспрессией какого-нибудь итальянца, староста понимающе кивал и неторопливо ронял несколько слов, Петька переводил их на русский (гораздо многословней, конечно). Это было... забавно, и Николай Федорович улыбнулся в бороду. Впрочем, продолжалось это недолго. Сидевший здесь же князь шепнул что-то Петру, и тот достал карту, точнее, свою схему замка и окрестностей, и стал одним из найденных у орденцев «карандашей» наносить на нее что-то, видимо, как раз выясненное у автора. И староста, и Петька молча (!) следили за его руками так, как будто он творил какую-то волшбу, хотя на листке всего лишь появилось несколько новых линий, кружочков и квадратиков.

Тут как раз в избу зашли десятники, видимо, занимавшиеся размещением бойцов и лошадей. Пять минут ушло на отряхивание да рассаживание, и Петр, выдвинув свой листок подальше, чтобы всем было видно, начал:

-К ранее известному нам дополняю: дорога от этой деревни к замку выходит из леса и сперва пересекает речку. Летом там брод — пояснил он — сейчас, понятное дело... - и сразу продолжил под общие кивки — дальше дорога проходит вдоль берега озера, но чуть поодаль, берега топкие — он бросил взгляд на старосту — ну, сейчас оно тоже... Напротив замка, где тот ручей стекает, что из озера сливом течет и ров замковый наполняет, стоит уже мостик. Сам ручей невелик, сажени две, мостик — саженей пять, груженые сани или тяжелую телегу держит, говорят.

На схеме замка, что они рисовали раньше, прерывистая линия дороги выходила из условного леса в правом нижнем углу листка и по прямой пересекала сначала ленту реки, затем шла мимо заштрихованного озера, и снова пересекала, уже ручей, после чего поворачивала вверх, к замку, обходя тот с юга и добираясь к единственным (западным) воротам. Возле этих ворот появилось несколько кривоватых квадратиков.

-По этой дороге — продолжил Петр — недалеко от ворот замка стоит церковь (на одном из квадратиков появился крестик), а примерно напротив нее — тот скотный двор, о котором говорили. И при нем есть малая изба для войска, в которой стоит тот десяток, что в дозоры по дороге ходит, и конюшня иха рядом (два квадратика были обведены в кружок). Есть ли при них постоянный дозор — неизвестно — Петр обвел десятников взглядом, Гридя понимающе кивнул, выясним, мол.

-Еще одна воинская изба, новая, каменная, стоит уже на замковом острове, но не внутри стен — там действительно места не особо много, а снаружи, вот тут — Петр ткнул в квадратик, появившийся на схеме чуть ниже прямоугольника замка — про дозор там тоже ничего не известно. Но! Вроде как и днем, и ночью, обязательно стоит дозор возле ворот замковых. На ночь их точно закрывают, калитка в них есть. Дозор стоит внутри, конечно, а слева от ворот, если заходить, еще одно место для воинов, как там старче говорил, казарма - и Петр указал на крестик, поставленный на одной из замковых стен.

-Ну, и пушки там точно есть, сколько и какие — они не знают, но стрельбу, бывает, слышно — Петр снова взглянул на старосту, тот закивал, видно, все же понимая смысл русской речи в целом.

-И вот еще что — Петр вернулся пальцем к броду через реку возле леса — эта река течет примерно на полдень, но вскоре сворачивает на закат — он провел по линии внизу листа — тут в нее этот ручей, что с замка, впадает, но это не важно... вот! - палец уткнулся в поперечную палочку на линии реки — тут у них мост, а это — та самая дорога на Ревель — от поперечной палочки моста с небольшим наклоном тянулась прерывистая линия дороги, примерно в направлении с юго-юго-востока на северо-северо-запад.

-И возле того моста на дороге стоит дозорная изба — продолжил Петр — и в ней три человека постоянно сидят караулом. Это точно. Их ежедень меняют.

Десятники переглянулись. Отряд надо было разделять, это стало ясно всем, но как? Однако Петр еще не закончил:

-От избы той с дороги ведет отводка в деревню, и выходит как раз к проходу на замковый остров, к воротам — деревня была обозначена и раньше, но без конкретики, а теперь через нее протянулась прерывистая линия к квадратикам церкви и скотного двора и прямоугольнику самого замка.

Петр отодвинул листок на центр стола, показывая, что закончил. Остальные, наоборот, склонились над ним ниже.

-Сколько от леса до поворота на замок? Прямая ли дорога? - первым задал вопрос Семен.

Быстрый перевод, и короткий ответ, сопровождавшийся двумя жестами старосты — извилистое движение ладонью, а затем — прямой взмах, не требовал перевода. Летом — чуть петляет, зимой-прямо. Староста дополнил ответ еще одной короткой фразой, тоже сразу понятной — три сотни саженей примерно.

Следующим смог сформулировать свой вопрос Степан — ездят ли по этой речке на лошадях и каково ее русло и лед на ней? Тут тоже ответ был понятен — ездят без опаски, кому с этой дороги в деревню надо, так чтоб лишний раз мимо замка не проезжать. Промоин сейчас нет, лед крепкий. К весне, понятное дело, посматривать надо. Больше вопросов как-то не возникло, а судя по переглядкам князя с Гридей и Семеном — наметки плана уже были. Вот только Седов не ожидал, что князь попросит его:

-Старче, ты нам ранее рассказывал про крепости нынешние, что с ними дальше будет, и как оно вообще. Можешь еще раз основное из того рассказа повторить, особенно, как брали у вас те крепости?...

«Так вот что они хотели — сообразил Николай Федорович — да, я им рассказывал, и не один раз... однако это было, так сказать, в общем русле развития военной науки, а сейчас надо в прикладном смысле. Даже в очень прикладном...».

-Крепости, большие, в том виде, как сейчас, будут в силе еще сотни три лет — начал Седов — а потом тоже будут, но после серьезной переделки только. Отдельные же замки, особенно небольшого размера, как этот, уже очень скоро перестанут быть хорошей защитой. В случае больших войн брать их будут тремя способами: тяжелые пушки подтаскивать и разбивать - сперва стены, а потом и внутренние укрепления, ставить войско вокруг в осаду и держать ее хоть год, а то и больше, пока припасы не кончатся, ну, и выставлять такие условия осажденным, запугивая или подкупая, чтоб они сами сдавались. Вроде, еще Александру Македонскому приписывают высказывание, что нет такой крепости, которую не смог бы взять маленький ослик, груженый золотом — не смог он удержаться от исторического анекдота. Будут, конечно, и исключения: если замок стоит в горах, например, да в таком месте, что не подберешься...

-Все эти три способа будут и в Ливонии - продолжил он - пушек у московских князей много, они все лучше и лучше, так что... осады тоже, в ту же Ливонскую войну, большие будут. Верно и обратное — про Смоленск, помню, что тот долго держал несколько раз осаду, уже в наших руках будучи... Да и в крепостях гарнизоны будут потом набирать и из наемников, и из кого угодно, так что и такие сдачи несколько раз были, ну, то есть будут. Но... сами понимаете, все это не для нас сейчас. Так что я о другом скажу, о чем тоже и разговор был, и упражнялись мы. Это самое время для гранат, для бомб, то есть. Внутрь только бы попасть, а там — хоть в каждую дверь по бомбе, новых наделаем, людей лишь бы сохранить. Да и, самое главное, к такому пока никто не готов, понимаете?

Десятники, несколько опечаленные первой частью речи старца, оживились. Минут пятнадцать заняло обсуждение, было решено, действительно, всех заготовленных бомб не жалеть, но... это было даже не полдела.

-Гридя, ты со своими, понятно, первым идешь. Где на стену влезть, не над жильем, а над амбарами, смотрите. И... эту... казарму, что за стеной — надо... кончать, и тихо — князь начал давать указания — в обход по реке на конях пойдет Степан, конечно, вот только... давай пополам? Тебе копейщиков со старцем вон, да Ефима с Михайлой, а нам пяток тех твоих, кто в тесноте половчее?

Степан, уже почти официально ставший главой конницы отряда, буркнул, что у него все ловкие, но согласился отдать часть своих для штурма. Согласился и с тем, что сам поведет сводный десяток по реке — никого другого из десятников туда послать было нельзя.

-Но смотри, начинать не ранее, чем у нас там все начнется — напутствовал его князь — избу эту разве что, что у моста... почистите да займите.

Так и вышло, что отряд делился на три части: первыми прямо к замку должны были выдвигаться разведчики, почти сразу за ними — основная часть отряда, дождавшись, когда дозорные будут убраны и какой-то путь открыт, а чуть раньше конно-пешая группа выдвинется по реке (конец получался раза в два длиннее, чем основному отряду), захватит пост возле моста, а, увидев (или услышав), что штурм начался — через деревню (где осадит орденских помощников, если такие найдутся) выдвинется к скотному двору, там блокирует или уничтожит, как повезет, десяток при конюшне, а потом организует пересечку беглецов (конники) и помощь основной группе штурмующих (пешие).

С самим замком и башней оставалась неясность — сколько там, внутри, входов в жилые помещения, куда они ведут, где и какие лестницы, галереи, но выяснить это можно было теперь уже только с боем, так и решили плясать от штурмовых пар Черного, которых было семь, поделив их на группы уже в замке и придавая каждой по два-три человека из остальных десятков. Седов напомнил еще про повязки и несколько неожиданно для себя самого попросился у князя сказать пару слов отряду уже перед выходом, когда все соберутся в одном месте. Князь, конечно, согласился, но глянул с любопытством, да и десятники тоже. На том и порешили, назначив дневальным разнести по десяткам настойку, по полчарки на бойца, с наказом поесть, выпить и ложиться спать — поднимут всех ночью. Николай Федорович хотел было воспользоваться будильником на телефоне, да потом разбудить, кого надо, но Гридя отсоветовал — все равно дозор у деревни всю ночь будет стоять, да он сам пока дождется посыльного от разведки, а потом немного кемарнет, так что...

Народ очень быстро поел, выпив винную порцию, как лекарство. Налили и старосте, выставившему на стол кое-что из своих запасов. Вообще, местный вуйко, хоть дураком не был и спорить с начальством полусотни вооруженных до зубов бойцов в любом случае не собирался, сперва не совсем поверил в те разговоры, что они вели при нем. Но, сначала отвечая на их вопросы, а дальше — став невольным участником обсуждения десятников, он начал покрываться холодным потом, поняв, что они настроены серьезно и... у них может получиться! Так что еще одним человеком, которому спать в эту ночь явно не придется, был староста. Да и бойцы в деревне, успевшие кое-что рассказать местным в процессе ужина (тем более, что об этом еще раз было напомнено перед выходом), дали пищу для пересудов...

А Седов после совещания ушел спать в быстро подтопленную по случаю большого количества внезапных постояльцев хозяйскую баню, куда кроме него пошли Ефим с Михайлой и Петька (идите туда — сказал князь — хоть поспите, мы тут все равно еще сидеть будем...), да и заснул в приятных банных запахах почти сразу, скинув валенки и верхний кафтан и завернувшись в хозяйские же овчины. Остальные вроде тоже быстро уснули — немало отмахали за день-то, даже мелкий утомился. Они не слышали, как пришел от замка разведчик, как через полчаса, рассказав все Гриде и князю да отогревшись, ушел обратно с термосом старца, ну, а после все же затихли и остальные.

Разбудили их, как выяснилось, далеко не первыми. Когда Седов, ополоснувшись теплой водой (нагрелась в корчагах-то, пока баню вчера топили, да сильно остыть не успела) и одевшись, вышел во двор, там уже шла негромкая суета. Сновал народ, горели два факела, на улице стояли их сани (лошадей, правда, пока не было). В доме нашлись уже полностью одетые князь, часть десятников и хозяин, а по запаху свежей выпечки стало ясно, что кого-то из местных разбудили сегодня гораздо раньше. Не задавая лишних вопросов, Николай Федорович позавтракал (взвар, лепешки, сметана), освободил место за столом для следующих, да пошел разыскивать Семена и свой десяток. К этому времени уже и коней стали выводить, и в сани лошадки оказались запряжены. Окончание сборов длилось минут пятнадцать, добавили факелов, народ разобрался, и отряд пошел из деревни.

Пару верст можно было идти спокойно, как успел сказать Седову Гридя, так что он пока не особо напрягался, хотя нервишки-то потряхивало... А, может, все же морозец пробирал, да и бойцы, видно, что-то подобное ощущая, прибавили шагу. Минут за пятнадцать все хорошо разогрелись, а вскоре их встретил один из разведчиков. Погасив почти все факелы, кроме двух, в начале и конце колонны, отряд прошел еще немного и остановился перед небольшим ельником, росшим справа от дороги. Его глухая стена скрывала небольшой, почти не дающий света и дыма костерок, возле которого грелись еще два бойца в белых накидках. Николай Федорович не выдержал и пошел вперед. Его, конечно, никто не останавливал, и он успел подойти к разведчикам почти сразу после того, как один из них начал рассказывать:

-Есть, княже, место удобное и далее, где у них брод через реку. Там берега, хоть и невысокие, а все одно закрывает. Мы там и сидели сперва. Башню-то даже оттуда было видно, там, видать, во дворе света много было, на нее и падало тоже. Здоровая, конечно... Мы было дальше сунулись — им-то нас никак не увидеть было, да засомневались...

-Что? - вскинулся князь.

-Поле, и на озере снег, сколько видно, копытами истоптаны, да свежие следы-то те. Что за скачки, мы понять не могли, и решили близко не лезть. И еще, Серенька наш... Он помоложе, слух-то у него еще чуткий... Говорит, шумели там.

-Шумели?...

-То ли кричали, то ли песни пели, вроде как гулянка какая...

Десятники переглянулись. Просто так скакать по полям и замерзшим озерам никто бы не стал. Дорога, если иметь в виду конные дозоры, совсем с другой стороны от замка. Что за гулянка могла быть, да со скачками?... Разведчик продолжил:

-А потом, с час, два, может, прошло, огни-то погасили они. Редко когда отблеск мелькнет. И затихло вроде, хотя мы-то и так не слышали... А тут, совсем к ночи, заподувать стало, на открытом-то. Так у нас один там остался, а мы вот тут место присмотрели, да к вам гонца отправили. Так и сидим, все тут, а там меняемся. С той поры в замке тихо.

-Далеко ли до опушки? - спросил Семен.

-Да не более ста саженей. А речка почти рядом с лесом, ну, еще полста.

Тут же было решено полностью облачаться прямо здесь, и тут же оставить сани. Сторожить их оставлены были Петька и назначенный Семеном боец. Малой попытался было пискнуть что-то, но его быстро заткнули.

-Как светать начнет, не раньше, выводите сани, и потихоньку езжайте к замку — напутствовал десятник остающегося бойца, пока народ разбирал остатки брони и оружие — да посматривайте там, мало ли, как оно обернется, да оружие наготове держи, вдруг проскочит кто...

Боец хмуро кивал.

-А мне, а мне оружие?! - Петька сдержаться все же не мог.

Семен хмуро смерил его взглядом и сказал:

-Дайте ему сулицу... две... Но смотри у меня, вперед не лезть!

Обрадованный Петька схватил выданные ему дротики и убежал куда-то, пока не отняли. Переодетый и вновь построенный на дороге отряд выглядел совсем по другому. И люди вроде те же, а вид... и выражения лиц как-то поменялись. Князь, оглядев всех, хотел было командовать выступление, но вспомнил про просьбу старца.

-Старче! Ты сказать что-то хотел? Давай, все собрались.

Седов, заметно волнуясь, вышел перед неровным строем. Не любил он речей и выступлений, не любил, и старался в основном подбадривать бойцов шутками, да пока совершенно неизвестными здесь анекдотами, но почему-то чувствовал, что сегодня надо. Выдохнув, он собрался и начал:

-Бойцы! Сегодня настал тот час, к которому мы долго готовились. Если пока шли мы тишком, и заставали орденцев в малом числе, да со спущенными штанами (в строю хмыкнули), то сегодня у нас битва с опасным врагом, в таком же числе. И что я вам к этому делу хочу сказать: бейте их бомбами! Не жалейте! Мы их еще изготовим, не жалко, а, главное, к такому бою ни орденцы, ни кто другой в целом свете еще не готов! Учились вы тому как раз, что сегодня вспомнить и применить нужно будет, так не теряйтесь! И вот еще что хочу сказать — он слегка перевел дух (под одобрительное, но негромкое ворчание строя) — в комнатах и переходах от бомб тех уши заложит, и, может, слух пропадет, временно. Того бояться не надо, пройдет, а пока руками друг другу показывать надо будет, куда чего, это вы тоже учили. Помните, что орденцы-то от того оглохнут и ослепнут гораздо сильнее, тут их и надо бить! Ну, и... берегите себя, братцы — он как-то сбавил тон, и сказал почти обычным голосом — наше дело правое. Орден будет разбит. Победа будет за нами! - и рубанул рукой наискось перед собой.

Нет, никто не кричал «ура». Вообще никто не кричал. Кто-то глухо бухнул себе в грудь, кто-то так же, как старче, дал мах рукой, кто-то просто склонил голову. Но отряд его услышал, Седов это почувствовал. Поняли это и десятники, и пауза в несколько секунд была тому подтверждением.

-Выдвигаемся — все же дал команду князь — до реки, там сбор — и отряд, оставив факелы у костерка, пошел за разведчиками по дороге. Теперь уже все шли совсем молча, сторожко, хотя, конечно, кое-что и поскрипывало, и позвякивало... Идти действительно оказалось недалеко, а, когда вышли на открытое место — стало еще и чуть посветлее. И почти сразу отряд спустился в неглубокую промоину, которая и оказалась руслом речки. Перепад берегов, очень пологих здесь, не превышал двух метров, и можно было разглядеть, что и налево, по реке, есть следы саней и копыт. Зажегся неяркий огонек впереди, и Николай Федорович узнал свой фонарик, переданный в пользование разведчикам. Сейчас его держал Гридя, негромким голосом давая команды, кому куда расходиться. Седов отошел влево, к виднеющимся лошадям, и угадал — там Степан собирал своих. Их, с Ефимом и Михайлой, тоже подошедшими, набралось с десяток. Возле Гриди держалось четыре человека, полностью закутанных в белое. Остальные разобрались по десяткам, группа Черного, самая тяжело обмундированная, даже при таком свете выделялась на общем фоне. Степан (и Николай Федорович за ним) вышли к фонарику Гриди, туда же вышел и князь.

-Ну, ступайте — сказал он. Они быстро, но крепко обнялись на прощанье и разошлись. Буквально через пятьдесят метров, обернувшись, Седов уже не смог никого разглядеть сзади.

Они шли скорым шагом, коней вели в поводу, а после того, как река сделала плавный поворот — вообще разделились, и группа с лошадьми еще приотстала. Зато пара человек, накинув взятые у разведчиков накидки, наоборот — выдвинулась вперед. Так они прошли несколько сотен метров. Вроде бы по левому берегу была промоина от ручья, текущего от замка, но Николай Федорович не был уверен, а проверять, конечно, не пошел. Вообще, речка была тут не более 20 метров в самом широком месте, а берега ее, поросшие кустами, то сходили на нет, а то были с невысокими, не больше двух метров, обрывами. Они шли дальше, ничего не было слышно и видно, но вот фигура в белом вышла на них из темноты впереди. «Стоим тут, подошли к мосту» — передали шепотом, когда все собрались в одном месте. Боец в накидке снова ушел вперед, а с ним, чуть поодаль, вышли еще двое.

Долгих, долгих пятнадцать минут ничего не происходило, а потом к ним прибежал боец, и сразу стало понятно, что все удалось, просто по тому, как он бежал, и, не скрываясь, замахал руками. Кричать, правда, не стал, но все и так было ясно. Пройдя буквально метров тридцать, Седов увидел впереди, на пределе видимости, темную полосу моста через реку. Но им надо было выходить на правый берег, не доходя до моста, и такой пологий выезд, тоже с накатанными следами, тут как раз и был. Ну, а поднявшись на берег, все увидели и избушку, стоящую почти рядом, и отсвет небольшого костерка возле нее. Там, возле костра и избушки, их и встретили двое в накидках.

-Как?... - вопрос задали сразу несколько человек.

-Тихо вышло — ответил один из тех двоих — один тут, у костерка грелся, даже по сторонам не смотрел. Двое в хате спали. Мы тихо все и сделали...

Николай Федорович пошел было глянуть, но с другой стороны избы, куда свет от костерка не попадал, на контрасте было темно, и он смог разглядеть только три тела, лежащих у стены, впрочем, он и не хотел видеть их... в подробностях. Тем временем все собрались у костерка, со стороны, противоположной деревне, которую, правда, видно не было (а вот отводную дорогу к ней было видно хорошо), и Степан стал раздавать последние указания. Народ поделил и приготовил факелы, в том числе найденные в домике у незадачливых сторожей, ныне покойных, проверили зажигалки (у всех десятников теперь были свои, да еще у Седова), оружие, разобрались на две группы — пешую и конную. В седла, правда, пока не садились. Все приготовились, и по знаку Степана один из тех, в накидке, осторожно ушел по дороге. Но вернулся минут через десять.

-Деревню видно почти сразу — негромко рассказал он всем, снова сгрудившимся за домиком — я прошел ближе, но поодаль, чтоб собаки не почуяли. Ветер оттуда, так что можно и всем... пока все тихо там, я постоял, послушал.

Так и решили сделать, и весь народ выдвинулся ближе к деревне, так, что ее избы стали виднеться на пределе видимости одной темной массой. Седов посмотрел было на небо, но нет, светать еще не начало. Правда, после того, как они отошли от костерка, зрение немного приспособилось, и видно все стало чуть-чуть получше. Они устроились, кому как удобнее, прямо на дороге, и стали ждать, пристально вглядываясь вдоль нее, переходящей в деревенскую улицу, и вслушиваясь в тишину...

В другой же части отряда сразу после разделения пятерка Гриди убежала вперед. Ну, не «убежала», конечно, но с учетом того, что остальные (и особенно хорошо упакованные в железо бойцы Черного) шли очень аккуратно и медленно, чтоб не греметь, разведчики сразу оторвались и канули в темноту зимней ночи. Один из них дождался отряда возле упомянутого мостика через ручей, на лед которого все и спустились, чтобы не маячить и укрыться от тянущего с замерзшего озера ветерка. Разведчик, оставив их здесь, ушел к своим.

Пятерка, собравшись вместе, аккуратно перебралась через ров на замковый остров, и замерла, поднявшись по невысокому, но крутому обрыву почти до самого края. Стояла тишина, лишь при резком порыве ветерка где-то посвистывало. Больших снегопадов давно не было, и сверху (а кое-где и на склоне, и по льду рва) можно было разглядеть множество следов. Впереди перед ними стояла каменная вытянутая изба, за которой виднелась уже стена замка, а рядом был заготовлен фундамент для второй такой же (и даже начата кладка, но приостановлена на уровне полусажени от земли). Тут же виднелось несколько куч строительного камня, сейчас частично прикрытых снегом. Ни звуков, ни движения не было, в воздухе не чувствовалось запаха печного дыма (за ночь давно все прогорело и выветрилось). Отсюда, с края замкового острова, уже любой мог разглядеть на высоченной башне внутри замковых стен слабые отсветы пламени. Видимо, горел костер или факел у дозорного, как и говорили.

Пять минут слушания тишины, несколько жестов (разведчики и до старца использовали кое-что из таких сигналов, особенно те, кто пришел с Петром, а с его подачи добавили еще и заучили) — и двое ползком выбираются изо рва и обходят избу с двух сторон, медленно, изредка прислушиваясь и приглядываясь. За ними так же осторожно выбираются остальные трое. В итоге вся пятерка оказывается с другого торца этого дома, где пристроены небольшие сени и низенькое крыльцо — двое чуть по сторонам от крыльца, трое подальше. Здесь и по запаху, и по виду вблизи можно было определить, что воины Ордена (большая часть) не утруждали себя, и не отходили по нужде далеко от крыльца. «Швайны» - почему-то по немецки подумал Гридя, отдавая еще одну команду жестом. Народ затих. Не менее четверти часа они так пролежали, и Гридя собирался уже давать другую команду, как изнутри послышался какой-то шум, и на крыльцо вышел человек в накинутой верхней одежде, зевающий во весь рот и весьма эмоционально, хотя и тихо, поминающий какое-то «проклятое пойло» на немецком. Он, запинаясь, спустился с крыльца, и даже сделал пару шагов к углу дома, прежде чем разобрался с завязкой штанов. Зажурчало. А когда журчать перестало (у Гриди в десятке все же были не звери) — за спиной у орденца уже стояла белая фигура. Зажать рот, тычок, короткий всхлип — и на зассаный снег опустилось мертвое тело...

Теперь надо было все делать быстро. Гридя и еще один боец молча содрали с себя и с шапок белые накидки, проверили ножи, Гридя чиркнул зажигалкой (всего с третьего раза зажглась), запаливая двум бойцам висящие у пояса фитили, они тем временем приготовили по одной бомбе. Пятый снял со спины и изготовил самострел, отвернувшись, чтобы случайным лязгом никого не разбудить. Гридя, поднимаясь на крыльцо, добрым словом вспомнил старче с его валенками (шагов было совсем не слышно). На секунду задержавшись перед дверью и прикрыв глаза, он ужом скользнул внутрь, и сразу за ним — второй боец. Оставшаяся тройка превратилась в слух на долгие две сотни ударов сердца...

Нельзя сказать, что все прошло совсем беззвучно. Бойцам, оставшимся снаружи, было слышно и шарканье, и какие-то хрипы, и даже звуки пары глухих ударов чем-то тяжелым... Но, если эти звуки и могли услышать трое, стоящие у крыльца, то больше никто в замке их услышать, конечно, не мог, и появившихся на крыльце двоих встретили тихим вздохом облегчения. Спустившись, оба вытерли ножи и руки, выбрав куски снега почище. Настала пора следующего этапа. Ближе к ним находился левый угол стены замка, куда вела утоптанная тропинка. По ней до угла ушел один из пятерки. Остальные четверо отошли, наоборот, к правому от них углу. Именно там, к стене, выходящей на озеро, были в основном пристроены амбары и другие нежилые помещения. Из невеликих мешков разведчиков была извлечена веревка с небольшой железной кошкой, крючья которой были полностью замотаны тряпками. Разведчики, которые были еще в накидках, тем временем быстро их сдирали — дальше белое могло их только выдать.

С третьего или четвертого раза удалось закинуть кошку на довольно низкую тут (не более двух саженей) стену так, что она вроде бы хорошо держалась. Первым полез самый мелкий, а веревку ему, чтоб не соскользнула, внатяг держали еще двое. На стене он пролежал с минуту без движения, затем чуть перецепил кошку и подал знак, что можно подниматься. Когда двое бойцов поднялись на стену (а один остался внизу) и тоже залегли, перед ними открылся двор замка, достаточно хорошо видимый после темноты даже при слабом свете факела, горящего возле ворот. Там же стояла фигура, завернутая в тулуп, изредка проходящая несколько шагов туда-сюда, видимо, чтобы согреться и не уснуть. Разведчики наблюдали за всем этим минут пять, после чего Гридя свесился к последнему оставшемуся снаружи и что-то ему просигналил руками. Тот, стараясь не шуметь, убежал к основному отряду, а разведчики стали осторожно пробираться по стене, где была достаточно широкая, двоим разойтись, дорожка, даже почищенная от снега, в сторону ворот. Они были в темном, и на фоне темной же стены их не должны были заметить, но все равно, двигались они очень аккуратно. Двое, подобравшись поближе, приготовили свои самострелы, а Гридя сунулся было совсем близко, но вынужден был остановиться — судя по запаху, впереди была конюшня, и животные могли забеспокоиться. Рядом с конюшней, через ее крышу, была устроена трехпролетная лесенка со стены вниз, и он затаился за сажень до нее, готовясь соскочить, если что-то пойдет не так.

Дозорный орденец все так же стоял у ворот, периодически делая мимо них по несколько шагов. На стены (и вообще по сторонам) он не смотрел, да и что он там мог увидеть, в запертом-то замке?... Копье его стояло у стенки рядом с небольшой дверью, ведущей в помещения справа от ворот. Скорее всего, именно она и была одним из основных входов в жилые помещения, поскольку была большой, двустворчатой и на вид прочной. Со стены было видно еще несколько дверей, но они больше походили на кладовые. На двор выходили и окна помещений второго поверха, небольшого размера, но такие, через которые человек вполне мог бы пролезть. Ясно было, что жилой именно второй поверх — в стенах первого окошки если и были, то очень маленькие, скорее, отдушины. Дозорный тем временем снова прошел пять шагов туда-сюда, и, вернувшись к факелу, вытащил руки из рукавов и стал греть их у огня...

...Фридрих, которого все в отряде звали Фрицци, был пятым сыном торговца рыбой из Риги. На Балтике в каждом городе много торговцев рыбой, но старому Фрицу повезло — удалось придумать пару хороших рецептов для соления, которые принесли ему известность и деньги. Так что его большая семья (пять сыновей и две дочки) не голодала. Но и не шиковала — рыбой, как мы уже сказали, занималось очень много народу... Двоих старших он готовил себе в преемники (дело понемногу развивалось, была поставлена еще пара коптилен), третьего, скрепя сердце, отдал к рыбакам, войдя в долю в баркасе (само море Фриц не любил и побаивался). Четвертого удалось, уже за деньги, пристроить в магистрат, на должность «сбегай-подай-принеси». Впрочем, дети были шустрые, может, пробьется... Пятого, названного в честь отца, по достижении 16 лет уже совсем было пристроили в городскую стражу (отсутствие голода сказалось, и паренек был хоть и не высок, но крепок), но тут был объявлен очередной набор в Орден. Посоветовавшись со знающими людьми, отец с кем-то договорился, и пристроил сына в Вейсенштайнскую комтурию.

И вот уже больше года Фрицци служил здесь, среди лесов и болот. К новому пополнению, составленному в основном из таких, как он, в комтурии отнеслись, как положено, то есть начали гонять. Но Фриц выдержал, и через полгода уже стал прилично владеть копьем и коротким тесаком, да и в отряде прижился. Правда, настоящего боевого опыта у него не было, в основном, они ездили по деревням, собирая положенное, да иногда ловили беглых крестьян или сопровождали кого-то из рыцарей в Ревель. Но он не жалел — отец успел правильно воспитать сына, и в кровавые драки тот не рвался, а старички из отряда рассказывали про настоящие войны такое, что и желания повоевать не возникало — кровь, грязь, болезни, плохая еда, слишком много смертей... Немного бесило то, что он все еще оставался на правах младшего, точнее, почти совсем без прав, вот и сегодня — старички неплохо выпили, да и то сказать, после отъезда комтура Конрада на капитул, рыцари позволили себе немного расслабиться, а тут еще и гости приехали... Отряд неплохо отдохнул, но в меру, конечно, и ему налили, но стоять у ворот ночью снова выпало молодым. Хорошо хоть одежды для дозорных не жалели, этот, как его, «тулуп», тяжелый, но греет исправно, сейчас еще руки согреть, и стоять дальше, а скоро рассвет...

И это была последняя мысль молодого Фрица. Сразу два болта из самострелов разведчиков впились в его так неудачно подставленную спину, пробив и теплый тулуп, и кожаную броню под ним. Его бросило на стену, чуть не спалив волосы на том самом факеле (впрочем, сейчас это было уже без разницы). По лесенке со стены быстро, но тихо скатились две темные фигуры, одна сразу нырнула в черноту воротного проема, вторая затащила туда тело... пара минут, и возле ворот все так же стоял часовой в тулупе. Кровь натечь не успела, а дырки в спине никто и не разглядит, да и кому тут разглядывать? Все спят, предутреннее время, самый сон...

Люди у Петра были хоть и со специфическим, но очень богатым жизненным опытом. Поэтому и засов, и петли калитки на воротах были обильно политы маслом из как раз на такой случай припасенной маленькой баклажки, и открыты почти без шума, может, разок скрипнуло. Разведчик выскользнул за ворота, фигура в белом быстро подскочила к нему от угла замковой стены, несколько слов шепотом — и они разбежались обратно. Пять минут молчаливого ожидания, и по тропинке от рва, стараясь не шуметь, стал подходить основной отряд. Сперва народ копился в воротном проеме (а был он глубиной сажени в полторы), потом, когда он все-таки заполнился — стали растекаться по двору замка, под стенами, сразу разделяясь на группы. Когда все проскочили внутрь, калитку снова прикрыли, а фигура в белом, с минуту помахав факелом, воткнула его в ближайший сугроб, а сама слилась с тенями чуть в стороне, развернувшись к еле видимой от замка деревне. Внутри стен напряжение нарастало, то там скрипнет, то тут стукнет, да и кони в конюшне все же начали беспокоиться, но тут от того самого факела запалили почти десяток новых, и по двору раскатилась трель свистка. Не успела она затихнуть, как грохнули сразу три двери (именно столько штурмовых групп получилось), с секундной задержкой раздались три взрыва, и начался, собственно, захват замка.

Сторонний наблюдатель из 21 века, да хоть тот же Седов, появившись в это время в замковом дворе, не обнаружил бы ни малейшего сходства с тем, как подавали вот такие захваты в его время в фильмах и книгах. Яростные схватки, звон клинков, суматошный бег — ничего это не было. Во дворе осталось с пяток человек, двое с луками, трое с самострелами, держащих на прицеле двери и окна. В самих жилых помещениях замка, правда, ситуация была другая — вот там и шум, и крики, и взрывы (слышимые здесь, во дворе, не очень громко — каменные стены, все-таки) присутствовали... Впрочем, не все так спокойно было и во дворе — вот с треском вылетели ставни на одном из окон второго этажа, и оттуда чуть не по пояс высунулась полуодетая человеческая фигура... и обвисла, получив стрелу из самострела. Вот ее рывком втащили обратно, и из окна осторожно выглянул человек — не помогло, лучники отработали сразу вдвоем, пока самострел перезаряжали, и больше в это окно никто не совался, а потом за ним знакомо грохнуло, и пошел дым... Вот за спиной одного из бойцов из конюшни, на которую сейчас никто не смотрит, скользящими шагами совершенно неслышно выскакивает тень то ли с длинным ножом, то ли с кинжалом, и пробивает ему в спину — но разведчик на стене, не успев предупредить товарища, успевает за него рассчитаться, всадив стрелу в спину уже напавшему, и тот оседает рядом с убитым им. Эти два лежащих тела становятся единственным признаком, что тут вообще-то происходит сражение, но еще минут десять — и появляются и другие признаки — дым, где-то на втором этаже начинает мелькать огонь, явно что-то подпалили, или бомбой, или факелом, да и крики становятся как-то яростней и осмысленней, что ли, видимо, все орденцы уже поняли, что на них напали. Кто остался жив к этому времени, конечно.

За местных бойцов работало знание всех помещений замка и неплохой опыт старой части отряда. У пришлых с опытом тоже все было хорошо, особенно у штурмовиков, идущих первыми в парах, куда князь и Черный поставили самых опытных и сильных бойцов, а знание замка, если ты просыпаешься от взрыва в своей комнате (пусть и не очень сильного, уже даже на небольшом расстоянии сравнимого с взрывпакетом 21 века) — ничем помочь уже не может... Да и с планировкой помещений вышло как-то неоднозначно — жилой второй этаж всех помещений, пристроенных к замковой стене, в плане представлял из себя галерею с окнами во внутренний двор и комнаты с отдушинами и дверями на эту самую галерею, без окон, примыкавшие к самой стене. С учетом того, что коридор был узким, а комнаты небольшими (да и вообще в замке было тесновато, явно строился он очень давно и в расчете на меньшее количество народу), тактика штурма оказалась сперва очень простой — первый штурмовик несся по этой галерее, прикрываясь щитом, и кидал в каждую дверь по бомбе, получая их от идущего вторым бойца, который, кстати, нес факел, освещающий коридор и очень удобный для поджигания запалов бомб (так вышло гораздо удобней, чем фитиль на поясе, который надо было еще раздувать). Идущие следом бойцы добивали в комнатах все, что еще шевелилось, и шли дальше.

Это сработало на первых двух комнатах, уменьшив число защитников замка сразу на десяток, а потом ситуация изменилась — проснувшиеся с первым шумом местные дураками не были, и стали выскакивать из комнат кто в чем, но уже с оружием. Кто-то попытался выскочить во двор через окно (с известным нам результатом), но продвижение этой штурмовой группы все равно замедлилось — теперь перовому приходилось кидать бомбы и вперед по коридору, прикрываясь в это время щитом от осколков. Вступили в дело и дробовики — вдоль галереи оказалось очень удобно выпалить, пучок картечин почти не разлетался, раня орденцев, которые, конечно, не успели надеть никаких доспехов. Но в целом зачистка замедлилась, так как все недобитки начали активно сопротивляться.

У второй группы, которая заходила со стороны замка, примыкающей к озеру, сперва все пошло проще. Если возле ворот были комнаты бойцов, то с этого края жили слуги, что было сразу видно даже при неровном свете факелов. Разбуженные взрывами бомб, они вели себя по-разному, нашлись и такие, которые полезли было в коридор (увы, бойцам некогда было разбираться, с оружием они или без, и пара человек погибла, попавшись под горячую руку. А визг, который подняли, видимо, служанки, когда к ним сунулись два бойца с факелом, на короткое время даже прочистил уши воинов этой группы, слегка оглохшие от взрывов (как и предупреждал старче). Дверь к девкам заблокировали и пошли дальше, а вот тут вышло нехорошо. Из комнаты, дверь которой рванули следующей, из темноты прилетел арбалетный болт, и, скользнув по наручу первого бойца, нашел себе цель во втором ряду, и сразу насмерть — слишком близким было расстояние... Дверь захлопнули, факел и подготовленную бомбу подняли, тело побратима отодвинули в сторону, и в комнату влетело сразу три бомбы... Выживших там не осталось, но контроль все равно провели, отметив, что и комната, и одежда у них тут побогаче... была.

А еще дальше коридор перекрывала дверь, сунувшись за которую, группа увидела впереди факелы товарищей, заходивших по галерее от ворот. Замок, все же, был небольшим, и обе группы уже видели друг друга, определив своих по белым повязкам, да и лица под факелами знакомые мелькнули. Но это была секундная остановка, проверка комнаты, ближайшей к двери, отделяющей часть для слуг, показала, что сейчас она пустует, но в ней кто-то ночевал. Единственным местом, куда эти люди могли деться, была совсем узкая галерея, ведущая с внешних строений замка к той самой высокой центральной башне. По ней и пошла вторая группа, цепочкой по одному, пока первая дочищала галерею.

Глава 9

У третьей группы была самая важная и самая опасная цель — центральная башня, в которой, скорее всего, жило руководство местных орденцев, и на которой стояли пушки. Именно поэтому туда отправили сразу три пары штурмовиков. Если усилением первой группы был Гридя, второй — князь, то в третью пошли сразу Семен и Петр. Вообще, башня действительно оказалась очень большой и какой-то даже... излишней для такого замка. Высоту ее сейчас, в темноте, оценить было трудно, но, похоже, не врали насчет 20 саженей, да и ширина ее была не менее четырех, даже с учетом того, что была она восьмиугольной. Первые окна в ней начинались примерно на высоте третьего поверха, а сколько их было всего, этих уровней, сказать было пока нельзя, и, ворвавшись внутрь, штурмовики ожидаемо вынуждены были проверять всю эту немаленькую площадь — сюрпризы здесь могли таиться любые. Впрочем, на первом ничего не было — кроме лестниц вверх и вниз, площадь была разгорожена на несколько каморок явно кладового назначения, как определили бойцы, сунувшись в пару из них. Подвал наскоро проверили тоже, не обнаружив там никакой опасности, и пошли вверх по лестнице, широкой, позволявшей идти рядом сразу троим.

Второй уровень тоже был, скорее всего, складским, как снова определили, сунувшись в пару комнат. Здесь оказалась местная оружейка, арсенал, в общем, хранилось оружие и какое-то обмундирование. Группа снова построилась в штурмовой порядок и стала подниматься на следующий уровень, откуда уже доносились злые голоса. Неизвестно, почему они не закинули вперед себя парочку бомб, как это делали остальные группы, может, сказалось то, что руководство этой комтурии Ордена все же хотелось захватить и вдумчиво поспрашивать, может, опаска перед пушками (значит, и порох где-то в этой башне?), может, просто не сообразили... В общем, выскочив на этот поверх, бойцы увидели здоровое помещение, потолок которого был гораздо выше, чем у нижних уровней, представляющее из себя один большой зал. Тут был и большой камин, и столы, на которых просматривались остатки вчерашнего пиршества, и куча каких-то лежанок, типа диванов, и люди, успевшие зажечь пару светильников и пытающиеся прийти в себя и разобраться, что тут происходит. Из окон, которые на этом поверхе были уже вполне широкими, слышались хлопки взрывов и крики — другие группы продвигались по плану.

В любом случае, бойцы быстро (гораздо быстрее, чем пишутся эти строки) растянулись в подобие линии по штурмовым парам и двинулись к орденцам, все же сообразившим, что их, похоже, сейчас будут убивать, и начавшим хвататься за бывшее при них оружие. Ситуация была как раз для применения дробовиков, вторые номера потянули их из-за спин и стали возиться с фитилями. На левый край пошел Петр, Семен двинулся на правый, орденцы судорожно пытались выстроиться в какой-нибудь защитный порядок.

Но тут, уже за спинами изготовившихся к атаке бойцов, распахнулась небольшая дверь справа, которую группа и не заметила, обратив все внимание на орденцев, и оттуда выскочили три человека. Первый из них, здоровяк, размахивал моргенштерном, от удара которого с проломленной головой сразу улетел один из бойцов заднего ряда. Остальные двое, с так любимыми орденцами короткими тесаками, тоже ринулись в бой. Ситуация поменялась, и секундное замешательство бойцов могло многим стоить жизни, но тут в дело вступил Семен. Теперь уже он оказался у этих заскочивших орденцев почти за спиной (света было все-таки мало, и они не разглядели его у стены), и он первым же ударом рубанул ближайшего из них по шее и рванулся к здоровяку. Тот к тому времени успел оглушить еще одного бойца во второй линии, посадив того на задницу, но тут они схлестнулись с Семеном, да и остальные успели обернуться к новой угрозе, держа на виду и первую группу орденцев.

Повисла пауза. Три-четыре такие короткие и такие долгие секунды Семен с трудом отбивался сразу от двоих, сидящий на полу боец замедленными движениями, явно будучи оглушенным, запаливал порох на полке своего дробовика, а все остальные следили за схваткой. Один удар, другой... Семену за счет быстрых перемещений удалось подловить того противника, что был с тесаком, и всадить саблю ему в бок, но именно в этот момент ему прилетело по шлему моргенштерном от здоровяка, правда, по касательной, зато добавив еще и по плечу. Он рухнул на пол, так и не успев вытащить саблю из тела орденца, но как раз в это время пшикнул порох на полке у бойца, и тот, хоть и не очень твердо держа оружие, направил ствол на здорового орденца. Бухнул выстрел, заряд из картечи на расстоянии чуть больше сажени поставил точку в этой короткой схватке, превратив воина с моргенштерном в окровавленное и сто процентов неживое тело, с остальных спал ступор, и навстречу рванувшим было на прорыв орденцам ударило еще два выстрела из дробовиков, кого-то свалив сразу, а остальных ранив. Доспехи никто из них надеть не успел... Петр орал «живьем брать!», орденцев месили от всей души, а сидящий на полу боец, положив (уронив, практически) свой дробовик и все такими же замедленными движениями достав нож, на карачках пополз к образовавшейся куче тел. Всадив по разу нож в каждого орденца, он перевернул Семена и попытался стащить с того шлем. Шлем поддался легко, открыв залитую кровью половину головы и бледное лицо с огромными синяками под глазами. Кровь натекла и через кольчугу на плече, испачкав руку ворочавшего тело Семена бойца. Тот, разглядев все это, достал откуда-то из за пазухи пакет с бинтом, размотал его, и стал стирать одним концом кровь с головы Семена, действуя все так же заторможено и совершенно не отвлекаясь на звуки боя за спиной.

Тут из той же небольшой дверки выскочили еще несколько человек, и боец потянулся было к ножу, но, узнав своих и увидев белые повязки, стал что-то им говорить, но его и язык плохо слушался, да и шум за спиной еще мешал... Однако, там почти сразу все закончили, и народ, узнавший Семена и столпившийся вокруг с факелами, смог расслышать негромкие слова все так и сидящего на полу Иванушки (того самого, у которого бабка была травницей): «Семена ранило, надо Ефима или старца». Подскочивший сзади Петр сообразил быстро, и один из бойцов был бегом отправлен наружу их искать, крича по дороге «Ефим! Михайла! Старче!». Часть воинов Черного рванула на верхние уровни башни, оставшиеся достали свои пакеты с бинтами и совместными усилиями повернули Семена на бок (его стошнило), стянули кольчугу и промыли раны из чьей-то фляжки, пока прижав их тампонами из бинтов. Тут и первая группа, закончив зачистку галереи, подошла на крики, и сверху народ спустился, сказав, что людей там нет, а пушки, да, стоят на крыше.

Сперва князь, а потом и Гридя, зашедшие в башню со своими группами по боковой галерее, кидались к бессознательному Семену, но, узнав, что он только ранен, брали себя в руки. По факту, замок оказался уже взят, но ранение Семена несколько тормознуло руководство, хотя продлилось это недолго. Князь, узнав, что за лекарями послали, отправил вдогонку свою группу — где там Степан и как у него дела, было совершенно непонятно. Петр с бойцами поволок захваченных живыми орденцев вниз (вот подвал и пригодился). Гридя организовал перенос Семена на одну из лежанок под окно, и его аккуратно перенесли и пристроили боком, как сказал все еще вялый Иванушка — вдруг еще тошнить будет. С него самого тоже стащили шлем и налили воды на голову, но крови не было, его просто капитально оглушило, и сейчас он потихоньку приходил в себя. Все говорили громко, а кое-кто так и вообще орал, все-таки и насчет оглушения от звука бомб в зданиях прав был старче... А тут как раз и сам Седов с Ефимом выскочили на поверх, вроде целые, но запыхавшиеся.

...Сколько длилось ожидание на дороге, Николай Федорович сказать не смог бы, время в таких случаях тянется совершенно по особому, кто понимает, но минут двадцать точно. Сперва все напряженно вглядывались и вслушивались, но долго так люди не могут, и минут через десять бойцы несколько расслабились, хотя смотреть не перестали, конечно. Еще минут через пять кто-то сказал — да чего же, мол, так тихо?... На что ему со знанием дела ответили, что так и должно быть, и это даже хорошо. Ну, а еще минут через 10-15 сперва мелькнул огонек (народ снова насторожился), потом он стал мотаться из стороны в сторону (все повскакивали), и почти сразу раздались приглушенные расстоянием хлопки, которые все уверенно определили, как взрывы их бомб.

-Погнали! - Степан вскочил в седло, еле дождавшись, когда народ запалит факелы, и не успели они еще разгореться — конная группа рванула по дороге. Пешие воины все же дождались нормального огня, и скорым шагом пошли к деревне. Дойдя до первых заборов, они сперва немного сбавили шаг, но, услыхав, что взрывы продолжаются (да и слышно стало лучше), а на противоположном конце села, где мелькал свет факелов их конницы, тоже начали раздаваться крики, а потом хлопнул и взрыв бомбы, перешли на бег. Благо, было недалеко, а местный народ из домов вылезать не спешил... Подбежав поближе и остановившись на секунду перевести дух, они увидели, что возле невысокого забора один из бойцов держит коней, а внутри, рядом с длинной избой (видимо, как раз той казармой) Степан еще с двумя бойцами добивает пару орденцев.

-Дым! Давай с дымом! - заорал он, обернувшись к ним, и тот боец, что держал лошадей, сунул поводья кому-то из подбежавших, и рванул за забор, доставая из подсумка дымовуху. Кони беспокоились, и их отвели назад, а Седов, просочившись за всеми на двор, как раз смог увидеть, что в открытые двери небольших сеней этого дома летят сразу две бомбы, и присел, открыв рот. Взрыв, правда, получился не сдвоенным, а с минимальным разрывом по времени (да и дымовухи взрывались гораздо тише), зато сдавленный крик, причем сразу на несколько голосов, подсказал, что в избе у дверей собрались люди, хотевшие выскочить. Дальше несколько секунд ничего не происходило, народ успел занять подобие строя, дугой загибающегося вокруг крыльца избы, а потом... орденцы начали выскакивать, вываливаться и выползать, кашляя, хрипя и пытаясь протереть ничего не видящие глаза.

Наверное, это можно было назвать избиением, или даже бойней. Хотя у некоторых ливонцев было оружие, но они, конечно, не могли им сейчас воспользоваться. Степан, мгновенно оценив обстановку, крикнул «Бей!» и сделал шаг вперед, ближе к крыльцу, за ним шагнули бойцы его десятка. А дальше было то, что Седов когда-то видел в исполнении Гриди — несколько смертоносных движений саблей, буквально одно-два — труп — следующий. Шесть или семь человек были отправлены четырьмя воинами Степана на тот свет за полминуты. Бойцы четвертого десятка, приданные Степану, тоже не лезли в это дело (как и Николай Федорович), но лишними не были — один остался с лошадьми, трое держали факелы, стоя чуть подальше, освещая поле битвы, еще один держал на прицеле своей сулицы двери избы. Да и сам Седов, хоть и стоял на месте, копье держал крепко и целил его, куда надо. Пахло кровью, кислым - от пороха, и еще немного дымом — похоже, в казарме что-то загорелось. Это было кроваво, это было справедливо, но... было ли это правильно? Пока Николай Федорович решал сам для себя этот вопрос, Степан перевел дух и сказал:

-Давайте еще одну туда закинем, надо... дочистить.

Народ полез в подсумки, но тут через лай деревенских собак и прочие звуки от замка пробился крик:

-Ефим!... Старче!...

«Видимо, что-то случилось» - моментально сообразил Седов и переглянулся с Ефимом, державшим факел.

-Бегите, мы тут уж сами — сказал Степан, подпаливая фитиль.

-Михайла! - крикнул Ефим — пригляди, если что.

Тот кивнул, и похлопал себя по боку, где висела небольшая сумка с набором лекарств. Михайла, подсмотрев такую у Ефима, тоже собрал небольшой набор первой помощи, куда входили бинты, спирт, пара мазей, что было не лишним.

«Идиоты — думал Николай Федорович, пока они бежали на крик и свет факела, пляшущий возле ставших видимыми ворот замка — все три лекаря... ну, недолекаря, хрен с ним, в одной группе, причем не в штурмовой! Носилки и короб с лекарствами вообще в обозе... А там, может, кто сейчас кровью истекает...».

-Семена ранило — первым делом сказал им встреченный перед воротами боец, разглядевший их на подходе (Ефим тоже был с факелом) — голову ему разбили, в башне, пойдемте быстрее.

Они рванули было в ворота, но Седова тормознул (и напугал, чего уж там) вышедший из тени у ворот разведчик в накидке:

-Старче, как там у Степана?

-Порядок, добивают — ответил тот, и они проскочили в ворота.

Тот же вопрос им задали уже у башни, группа, посланная на подмогу, и снова он ответил одним словом — добивают — после чего часть бойцов все же направилась за ворота. А они со своим провожатым поднялись на третий поверх, как им успели сказать. Там у бесчувственного тела Семена так и сидел Иванушка, тут же стояли встревоженные князь с Гридей, и еще пара бойцов прибирали убитых. Ефим стал распаковывать свою сумку, а Седов — расспрашивать Иванушку. Тот, все еще тормозя, все же рассказал, как все было. Осмотр, проведенный тут же, показал, что пациент скорее жив, без сознания, дышит слабо, пульс редкий, судя по ране, рвоте и отеку — явное сотрясение средней тяжести (ну, хотелось надеяться, что средней). Еще обнаружили сломанную левую ключицу, пару порезов и огромный синяк на правом бедре. Заодно, выяснив обстоятельства схватки, признали, что слабый сотряс, похоже, поймал и Иванушка. Но он все больше приходил в себя, а вот Семен...

Впрочем, сильно переживать пока причин не было. Ему еще раз промыли и обеззаразили раны, наложили мазь, перебинтовали, подвязали левую руку, устроили поудобнее и укрыли. После чего Ефим занялся Иванушкой, а Николай Федорович, как мог, попытался успокоить Гридю с князем — череп, вроде, был целый, и надо жать, пока Семен очнется. Может, и обойдется, только поболит голова какое-то время... Ну, а со сломанной ключицей, тут уж ничего не поделаешь — походит с рукой на перевязи. Седов, конечно, ничего не мог сейчас гарантировать (да и врачи 21 века вряд ли смогли бы сразу что-то конкретное сказать по такой травме), сотряс был налицо, но людей надо было отвлечь, занять чем-то другим, и он перевел разговор на то, что хорошо бы по горячим следам оказать помощь другим раненым. Например, тот же Гридя выглядел вообще ужасно, весь залитый кровью.

Осклабившийся Гридя с довольным видом сообщил, что это — не его кровь, и пока Седов с Ефимом организовывали из марли и спирта влажные салфетки и протирали его, князя и Иванушку (ран у тех и правда не было, но царапин и ссадин все же хватало), им (надо сказать, довольно коротко, без ожидаемого Седовым некоторого хвастовства) рассказали о том, как, собственно, происходил захват замка. В ответ они (тоже в нескольких словах) поведали, как все прошло у группы Степана. А дальше мозг у полностью пришедшего после всех этих стрессов в свое нормальное состояние Николая Федоровича сопоставил некоторые моменты из рассказа Гриди с уже засохшей кровью на нем же.

-Надо срочно там прибирать все — сказал он обеспокоенно — сейчас как протечет да засохнет, мы замучаемся все это отчищать, а нам, считай, уже сегодня на ночь своих где-то размещать надо...

Судя по тому, с каким видом переглянулись князь и Гридя, их мозги тоже начали переключаться с режима боя в режим управления без малого пятью десятками людей (а еще местные), да и старче их несколько успокоил насчет Семена, и они собрались было на выход из башни, организовывать все эти работы.

-Надо бы еще и найти здешних... истопников, или кто у них тут занимался — добавил Ефим — а то тут уже выстужено все, да и пожрать бы не мешало, или хоть попить чего горячего... Семена-то мы накрыли...

Ставни с окон в зале снимали для проветривания после выстрелов, факелы давно погасли и были выброшены в пустой камин, а освещение сейчас оставалось только за счет двух орденских восковых светильников. Так что на этом уровне (да и во всей башне, видимо) сейчас было темновато, холодно и неуютно.

Гридя с князем переглянулись еще раз, и пошли вниз уже... более целеустремленно. Бойцы в основном кучковались на дворе, правда, часть из их, не дожидаясь особых указаний, уже начала вытаскивать тела орденцев, а еще часть (разведчики, в основном) помогала Петру, который развернул на первом этаже башни процедуру первичного допроса пленных. Десяток Черного в полном составе сидел у ворот и в небольшой караулке, которая нашлась возле конюшни, и отдыхал, громко переговариваясь — они, как идущие впереди при штурме и принявшие на свои уши основной звуковой удар от бомб (и на лица — большую часть щепок), еще не отошли от боя.

Князь прихватил одного бойца и пошел в то крыло, где размещались слуги. Гридя задержался на дворе у самой большой группы, с минуту им что-то говорил, а потом пошел с двумя своими за ворота. Группа Черного загомонила, поднялась и двинулась к башне. Они поднялись в зал, прихватив по дороге дров, и за ближайшие полчаса Седову... отбили всю спину. Почти каждый хотел лично рассказать старцу, как все прошло, и поблагодарить его за такие придумки. Ну, как считал нужным. Так что, пока закрывали окна найденными рамами со слюдой (они, как оказалось, рядом с окнами и стояли), затапливали камин, а Николай Федорович с Ефимом и подошедшим Михайлой все же промывали бойцам царапины и ссадины и смазывали их мазью (двоих даже пришлось бинтовать, хоть они и отнекивались), в зале стоял веселый гомон и шум. А после, когда штурмовики уже разошлись, прихватив еще бледного, но вроде как оклемавшегося Иванушку, и потихоньку стали подходить бойцы других десятков (похоже, десятники решили отправить на санобработку всех), через боковую галерею в сопровождении одного из разведчиков пришла до сих пор напуганная девка с местной поварни, принесла кувшин со взваром и стопку свежих лепешек. К лепешкам ничего не было, ладно, хоть чашки догадалась прихватить... Впрочем, они не жаловались. Как оказалось, князь отправил всех местных готовить еду и на работы по уборке, а сам тоже выносил тела, разбирался с захваченным оружием и припасами. Этим же занимались Гридя (в каменной избе) и Степан (возле скотного двора). Пришедший боец, который про все это и рассказал, говорил о князе с искренним уважением, а Седов вдруг вспомнил про свой ему совет, насчет субботника. А пока они допивали взвар, за мутными окнами все-таки начало сереть это так долго не наступавшее зимнее утро...

После завтрака к ним подошло еще человек пять, и народ кончился. Седов решил спуститься вниз, осмотреться, Михайла составил ему компанию, а Ефим остался пока сиделкой при Семене. На первом этаже башни тем временем уже развернул свою допросную Петр. Ему помогали два его человека, имеющие обычный для этого времени опыт. Допросная еще не превратилась в пыточную, но это был только вопрос времени... Сами захваченные орденцы содержались в подвале, было их общим счетом чуть меньше десятка, но большинство — раненые, причем некоторые — тяжело, и явно скоро покинут этот мир. Об этом рассказал Михайла, которого для оказания пленным какой-никакой первой помощи перехватил Петр, еще когда тот шел в башню после того, как десяток Степана... закончил дело в казарме возле скотного двора.

Николай Федорович спокойно воспринял эту информацию, еще раз напомнив себе про реалии 16 века, хотя, конечно, в груди неприятно заныло... Но тут они вышли на двор замка, и это все ушло на второй план, так как на дворе были... тела. Много. Бойцы за это время вынесли всех убитых орденцев из помещений ближе к воротам, и аккуратно сложили их в два ряда под стенкой, попутно освободив от оружия и верхней одежды. Крови здесь, надо сказать, было уже немного — она вытекла или свернулась раньше, но общее впечатление было, конечно, все равно гнетущее... А вот Михайла бросил на трупы довольно равнодушный взгляд, начав, видимо, их считать (заметно шевеля губами при этом). В стороне отдельно лежали три бойца отряда, и Седов, посетовав про себя, что в запарке даже не спросил о наших потерях, подошел посмотреть. «Один, с разбитой головой, это, видимо, как раз на третьем этаже. У второго рана в груди, похоже, снова арбалетом кто-то из орденцев успел воспользоваться. А третий с виду цел...» - думал Николай Федорович. Третьим был как раз тот, которого зарезали в спину возле ворот.

Отряд потерял при захвате замка всего троих, была надежда, что лежащий без сознания Семен оклемается, а раны остальных (хоть некоторые из них и требовали перевязок) были совершенно несерьезными и по масштабу сделанного, и вообще по меркам этого времени. Об этом и сказал старцу подошедший из-за ворот с десятниками князь, еще раз с чувством пожав тому руку. Оказалось, они ходили смотреть места других схваток, и тоже посчитали убитых врагов. Это выяснилось, когда подошел закончивший подсчет Михайла:

-Тут два десятка и один — негромко сказал он, но его услышали все.

-Дюжина у нас была, в каменной избе — добавил Гридя.

-Десяток у нас — сказал Степан, и, внезапно что-то вспомнив, хлопнул себя по лбу — еще трое у моста! Забыли!

И он отошел, как видно, собираясь отправить кого-то за телами и оружием к дозорной избушке.

-У меня сидят одиннадцать — сказал неслышно подошедший от башни Петр — шестеро рыцарей, четверо бойцов и священник здешний. Правда, все бойцы совсем плохи, после бомб, и пара рыцарей... Хорошо наши их помяли.

-Это да, прошлись, как... как... - Черный замялся, не сумев подобрать сравнение, и тоже с силой сжал руку Седова.

-Ну, вы тут и накрошили! - раздался восторженный возглас от ворот, и все обернулись туда.

Сводчатый воротный проем, как сейчас разглядел Николай Федорович, был высотой около двух с половиной метров, так что конным приходилось спешиваться, чтобы попасть в замок. А вот с телегой (или с санями, как сейчас) проблем не было, и четверо саней, соединенных попарно, спокойно заехали на замковый двор. Оставленный при санях в лесу боец с восхищением осматривал все вокруг, и первым делом заметил тела орденцев. Петька, ведущий вторую пару саней, заметно побледнел, увидев их, но сдержался, хотя и молчал, что было для него совершенно не свойственно.

-Разворачивайся — начал командовать им Гридя — доехали спокойно? Ну, добро. Идите, вон, перекусите да обогрейтесь, а на санях мы их как раз вывезем... да хоть к церкви ихней, чтоб тут не лежали.

Гридя быстро припахал свободных бойцов, и трое пустых саней стали разворачивать, а четвертые, с припасами отряда, повели куда-то к дальним амбарам на разгрузку.

-Это еще не все — сказал Петр негромко — из прислуги двое погибло, и баба одна...

-На нас выскочили — повернулся к нему князь — в крыле для слуг. Ребята Черного сквозь них прошли, не заметили даже. А я потом смотрю, вроде, не бойцы... А баба что же? Под бомбу попала?..

-Нет, придушили ее — так же тихо продолжил Петр — из своих кто-то. Она тут у девок за старшую была, на поварне, и вообще... Ну, и постель кому-то из орденцев грела, не без этого, вот с ней и посчитались... Я дознаюсь, кто, потом решим, как там быть. Оно нам, вроде, и ни к чему, но...

Тут из дверей четвертого или пятого нежилого помещения, считая от ворот, выскочил один из людей Петра. Был он как-то встревожен, и, увидев их почти рядом, замахал руками, но молча, а сам стал открывать двустворчатые двери полностью. Заинтересованные десятники потянулись туда, пошли и Седов с Михайлой. Здесь оказалась не то малая кузница, не то мастерская, по крайней мере, верстак у одной стены стоял, инструменты какие-то над ним виднелись, и вроде даже наковаленка была, но все смотрели на каменный пол. Там что-то лежало, и Николай Федорович, только подойдя ближе, смог через головы и спины остальных разглядеть, что это. А когда разглядел, неверяще сделал еще пару шагов вперед, но ошибки не было — на полу лежали... дети. Пять мертвых застывших тел, мелких, лет, наверное, семи-восьми на вид (лет десять — отстраненно всплыла в мозгу Седова мысль — здесь все меньше), босые, в драных рубашках и штанах. На телах трех виднелись следы крови, четвертый... такое впечатление, что его долго били дубинками — руки и ноги явно были сломаны, и синяки... Но страшнее всего выглядел пятый — он был... загрызен. На его тельце виднелись явно узнаваемые следы укусов, а кое-где даже были вырваны куски мяса.

-Это что же... это кто же — задушенным от ярости голосом сказал князь.

Николая Федоровича замутило, снова заныло в груди, и он, развернувшись, отшагнул обратно на двор, на воздух, краем глаза заметив, как бешено скалит зубы сощурившийся Гридя, да и остальные десятники явно еле сдерживают эмоции. Слова Петра слышались как через вату.

-Как сказали вчера разведчики — так же негромко стал он пояснять всем — что поле-то все копытами истоптано, мы еще не поняли, с чего оно так, помните? Я, у орденцев, спросил про то, что за отряд тут скакал, и куда делся. Вышло вот что: как уехал их комтур на капитул, приехали к ним гости, два рыцаря с других комтурий, старых знакомцев одного из здешних. За три дня до нас то было. Ну, они без старшего начальства тут гуляли, веселились, а потом решили себя охотой потешить, благо, оно им разрешено. То ли пили много, то ли что, но не добыли никого, и как раз в день перед нами решили взять из холопов своих этих парнишек, да как дичь и погонять. Вот там, на озере, и было... это все. Ну, а я, как узнал, послал своих найти, куда они... детишек-то дели. Троих на копья взяли, охотнички, одного конем стоптали, а на этого вот... собак своих натравили...

-Королевская охота — выдавил из себя немного отдышавшийся Седов и сказал повернувшимся к нему десятникам — записано у нас, что любили дворяне... благородные господа охотиться на людей. Кто на пленников, кто на рабов, а кто — и на простых прохожих в своих землях. Ловили, выпускали в какой лес, да устраивали охоту, по правилам, с ловчими да загонными... Королевской такая охота считалась, редкой... В наше время писали в книгах, что хоть и правда это, да дела совсем старых времен, а вот поди ж ты, довелось увидеть... - и он негромко выматерился, сказав, где и как он этих охотников хотел бы видеть.

-Не все старче нас удивлять — с плохо скрытым в голосе бешенством сказал Гридя — нашлось и нам, чем ему ответить...

-Погоди, так это те, что у тебя там сидят?! - сообразил князь, и уже хотел рвануться в башню, но был остановлен голосом Петра:

-Княже! Не горячись, дай мне день. Мы их и так в живых оставлять не собирались, но теперь я... даже и не знаю, как они умрут.

Петр повысил голос самую малость, но слышалось в нем что-то такое, что уже начавший движение князь остановился и через некоторое время кивнул, закусив губу. Все молчали, говорить ничего не хотелось... Спустя минуту из ворот выглянул боец, которого поставили дозорным (он стоял снаружи, внутри-то ему следить было не за чем), увидел их, и, подойдя ближе, сказал:

-Княже, там какая-то баба пришла. Про детей каких-то говорит, отдать просит... Я не совсем понял, у них тут говор такой...

-Давай ее сюда — первым сообразил Петр.

Боец метнулся к воротам, и сразу же через них вошла женщина. Седов, повернувшийся в сторону ворот, как и все, увидел сперва только силуэт под сводом, темный на свету. А когда она вышла, его за десять метров окатило ледяным холодом и каким-то... нечеловеческим презрением, которое ощутимо исходило от этой невысокой худой женщины в белых и серых одеждах с неброской вышивкой. На плечах у нее была небольшая накидка, типа пледа, больше всего напоминавшая просто кусок материи, ну, или небольшое одеяло. Была она явно не молода, но морщины не бросались в глаза на ее жестком лице, а выделялись там льдисто-серые глаза. Когда женщина подошла ближе, стало видно, что смотрит она как бы сквозь всех людей, попадающихся ей на пути, и идет ровно, как будто плывя над землей. «Не то Снежная королева, не то сама Морана-смерть» - подумал Николай Федорович, но тут что-то дрогнуло в тех глазах, и выражение их поменялось на... удивление. Ну да, на дворе бойцы грузили на трое саней тела орденцев, кое-где виднелась кровь, еще попахивало пороховой гарью... Но женщина, признав в стоящей группе людей начальство, все же подошла к ним еще ближе, поклонилась на малую величину и сказала на плохом немецком:

-Прошу отдать детей наших... Похоронить... - и снова обозначила поклон.

Тут она увидела тела детей, так и лежащие в сарае, и глаза ее снова заледенели.

-Мы — сказал после паузы князь, тоже на немецком — захватили замок и убили орденцев. Мы не успели, до их охоты... Прости.

Какое-то время понадобилось ей, чтобы осознать то, что ей сказали. Минута, может, две?... Десятникам, похоже, так хотелось отвлечься от вида мертвых детей, что появлению женщины все оказались только рады. На нее все смотрели, смотрел и Седов, и наряд ее показался ему каким-то... нерусским. Ну, все же человек 21 века, хоть и имеет весьма слабое представление о древнерусском женском костюме, и в качестве основных элементов скорее всего назовет сарафан и кокошник, но опознать сможет. Здесь было что-то другое, даже платок был повязан неизвестным Николаю Федоровичу способом. Все смотрели, а она внезапно как-то сдулась, став даже как-то ниже, и по лицу ее потекли слезы.

-Кто вы? - спросила она, впрочем, обычным голосом.

-Пришли с Руси. Хотим уничтожить Орден — сказал князь — я — князь этих людей, Иван (а вот имя на немецкий лад не перевел — подумал Седов). А ты, я вижу, из народа, что живет тут издревле?

«Значит, не показалось» - сообразил Седов.

-Я — старшая над... остатками народа — сделав над собой видимое усилие и вытерев слезы, ответила женщина — меня зовут Эле. Ливонцы сперва нас победили, путем меча и предательства, а потом... использовали как рабов, никогда не считая, сколько нас умирает. Всегда брали наших женщин, когда хотели. Но в последнее время начали просто продавать всех молодых мужчин. А тут вот... добрались и до детей...

-Где вы живете? - спросил князь.

Нынче он соображал быстрее остальных, так как только после его вопроса Николай Федорович понял, что жили эти люди, какого бы племени они не были, явно не в деревне.

-Здесь рядом, на озере — ответила Эле — там плохое место, сырое, но так решили в Ордене...

И вот тут князь смог удивить, пожалуй, всех. Он как-то быстро обернулся, подхватив на руки одно из тел мальчишек, и сказал этой Эле:

-Показывай дорогу.

После секундной переглядки между десятниками следующим примеру князя последовал Степан (ближе всех стоял к сараю), а за ним — Гридя с Черным. Николай Федорович глянул на Петра, но тот махнул головой на башню, показывая, что останется тут. Тогда Седов, напрягшись, подхватил последнее тело. Оно оказалось совсем легким, как игрушечным, на самом деле... У старца потекли слезы, и он сморгнул несколько раз, руки-то заняты...

Бойцы, увидев такое дело, побросали работу и смотрели на них во все глаза. До того детей-то не было в сарае видно никому, кроме того человека Петра, который их и обнаружил. А сейчас, в установившемся молчании, все увидели, как вышедшая из ступора Эле поклонилась князю (в этот раз глубоко), и, повернувшись, пошла в ворота. За ней цепочкой пошли князь с десятниками. Замыкал группу Николай Федорович. Человек пять бойцов пошли за ними, но — чуть поодаль, из остальных много кто полез на стены, да и те, кто до того был в помещениях замка, стали выходить.

Когда все вышли за ворота, Седов почувствовал, что от сдерживаемых рыданий у него сейчас перехватит горло, и задышал носом, стараясь отвлечься на что угодно, только бы не ощущать на руках этот груз. Он стал смотреть по сторонам расфокусированным взглядом, делая на ощупь короткие шаги, чтобы не упасть. Впрочем, Эле шла тоже очень неторопливо, постоянно оглядываясь. Сейчас, при свете дня, стало хорошо видно, что от деревни до замка — совсем небольшое расстояние, а изба орденцев рядом с большой кучей сараев и амбаров, где они ночью воевали, вообще совсем близко. Сама деревня просматривалась целиком, десятка четыре дворов вдоль единственной улицы, и вроде бы даже далеко за ней виднелся домик на дороге, где вчера стоял орденский дозор. Но тут они, перейдя через ров по насыпи, повернули направо, идя по тропе, ведущей прямо по берегу озера. Она была натоптана хорошо, и Николай Федорович приноровился к мелким шагам, так что он еще успел разглядеть церковь, тоже стоящую рядом с центральной дорогой, только с другой стороны от нее. Была она несколько больше той, что осталась в предыдущей усадьбе Ордена, и полностью каменной. Боковым зрением Седов еще разглядел, что на стену замка вылезло много народа, да и сзади слышался скрип снега под чьими-то ногами, но оборачиваться он уже не стал.

Пройдя мимо церкви, они чуть спустились ближе к берегу открывшегося справа озера. Впереди показались несколько... строений, и Николай Федорович, который рад был отвлечься хоть на что, стал разглядывать теперь их. Больше всего они напомнили ему овощехранилища, которые он успел повидать в юности — вытянутые метров на 10 заглубленные одной стороной в грунт землянки с полукруглыми крышами. Берег здесь имел небольшой перепад высоты, и все они, стоящие выходами к озеру, как раз к озеру были высотой, пожалуй, побольше двух метров. Было их четыре, но, если у двух ближайших с противоположного от входа конца кровли шел дым, то две дальних землянки, похоже, были пустыми. Хотя снег ближе к ним был достаточно сильно утоптан, и на самом озере возле берега виднелась полынья, к которой тоже вела тропинка, людей возле землянок видно сперва не было. Но, когда они подошли ближе (а шли все так же медленно), видимо, их заметили, и из первых двух землянок стали выходить люди. Выходить — и молча вставать у входов, образовав приличную толпу, человек 40-50.

Седов смог к этому моменту справиться со своими чувствами, и совершенно не удивился тому, что практически все вышедшие их встречать — женщины. Впрочем, среди детей, которые тоже вышли, мальчишки, вроде, были... Они подошли совсем близко, и Николай Федорович успел заметить, что женщины в основном светловолосые, худые, и среди них много беременных (это бросалось в глаза), но тут Эле остановилась. Остановилась — и громко произнесла две короткие фразы на своем языке, впрочем, слово «орден» Седов понял. А потом она добавила еще одну фразу, уже потише, и пара женщин, метнувшись в ближайшую землянку, быстро вынесли и по знаку той же Эле расстелили прямо на снегу пару небольших кусков ткани. Князь, сообразив, аккуратно положил тельце на эту ткань с краю, а за ним и все остальные стали укладывать свою нетяжелую ношу... Последним положил мальчишку и Седов. Сейчас, когда пацаны снова лежали рядом, занимая совсем крошечную площадь, у него снова перехватило горло, и он отошел за спины десятников, так и стоявших возле покрывала, мучительно сдерживая рыдания. Десятники держались, хотя по их напряженным лицам и по перекатывающимся на скулах желвакам видно было, что им тоже тяжело.

Эле, сказав своим еще что-то короткое, глубоко поклонилась князю и десятникам. Практически сразу же ее поклон повторило все... племя. Князь и десятники поклонились в ответ. Пару секунд прошло в молчании, а потом где-то среди женщин начал зарождаться плач, переходящий в какое-то подвывание, монотонное, без рыданий, но так выворачивающее душу, что Седов снова схватился за горло, и стал отворачиваться, чтобы бежать, бежать от этого воя... Впрочем, князь, сказав Эле пару слов, дал отмашку, и они действительно развернулись и ушли с берега. Николая Федоровича по дороге кто-то придерживал за локоть, а как вышли к церкви — он уже и проморгался, и отдышался, и мог идти сам. Как оказалось, не все бойцы бросили свои дела и следили за ними, трое саней сделали первый рейс по вывозу своего печального груза с замкового двора, и сейчас несколько человек возле церкви на какие-то рогожи выкладывали тела орденцев. Князь с десятниками свернули туда, а Седов, тормознув на секунду, побрел к воротам замка. В душе у него была пустота, и сил совершенно не было... Его никто не останавливал и ни о чем не спрашивал, хотя бойцы навстречу попадались, видимо, на лице у него было все написано. Он дошел до башни и медленно поднялся на третий этаж. Ефим и Михайла сперва хотели у него что-то спросить, но, похоже, тоже все по его виду поняли. Михайла лишь помог ему снять кафтан, да налил взвара из кувшина, а Ефим все же сказал, пока старче пил мелкими глотками:

-Семен шевелился.

-В себя не приходил? - спросил Седов, оторвавшись от чашки.

-Нет, и не стонал... так и лежит, в испарине...

Проверили Семена. Жара у него не было, наоборот, лоб действительно покрывала холодная испарина. Вытерев ее (у Ефима был под это дело приготовлен кусок полотна), Николай Федорович сказал:

-Ему бы хоть губы смачивать, а то пересохнет рот...

Попробовали аккуратно, теплым взваром — вроде, получилось, и даже глотнул немного, похоже, что действительно приходит в себя.

-Ефим, там церковь открыли — сказал как-то успокоившийся Седов — вы бы с Михайлой сходили, глянули, как там что, да приготовить надо все для обряда, как мы в той усадьбе делали, а я пока с Семеном посижу. Устал что-то, заодно отдохну...

Ефим предложил было оставить кого-нибудь при нем, но сошлись на том, что народ в башне есть (на первом этаже Петр продолжал допрашивать орденцев, а еще кто-то из его людей ходил выше), так что кликнуть кого, если что, будет недолго. Они оделись и ушли, а Седов остался сидеть в тепле (камин горел давно) и тишине. «Непривычен оказался я к 16 веку все же — думал он — слабоват. У нас такое разве что те, кто повоевать успел, видели, Чечня да Сирия, да и то далеко не все, да еще, может, из спасателей кто. Ну и врачи, но там по другому... А ведь раньше, когда прежних мертвых орденцев видел, ничего такого не было, а тут, считай, сначала крови сколько, потом дети...». Николай Федорович просидел так где-то с полчаса, постепенно приходя в себя. Было время осмотреть зал.

Как оказалось, с учетом двойной высоты потолков, это было явно самое большое помещение в башне (да и во всем замке, скорее всего). Стены здесь, в отличие от первых этажей и лестниц, были обшиты деревом, кроме того, на них висело два небольших гобелена и, похоже, штандарт Ордена — небольшое знамя, старое на вид и давно утратившее белый цвет полотна, став светло-серым, с вышитыми красными крестом и мечом, а еще латинскими буквами. Восьмиугольная форма зала, две лестницы (вверх и вниз), дверка на галерею — все это не давало орденцам заставить зал мебелью в каком-то строгом порядке, и планировка получилась неожиданно близкой к 21 веку, когда в одном объеме размещают сразу несколько зон с разным функционалом. Так, у лестниц и выхода на галерею была явно прихожая зона, напротив, у камина — явно парадная, и стол тут был богатый, и скамьи — широкие и крытые тканью. Еще было два уголка под окнами с лавками попроще. Кое-где в простенках стояли шкафчики, видимо, с посудой. После того, как тела прибрали, а кровь затерли, тут стало даже довольно уютно. Легко было представить, как вечерами, при свете факелов (держатели для них остались на стенах, хотя сейчас явно использовались восковые светильники), за столом у камина собираются настоящие средневековые рыцари, и хвастаются победами на турнирах и добытыми на охоте... детьми... сссука, Седова снова переклинило до зубовного скрежета, но в этот раз он быстро взял себя в руки, и через пару минут был в порядке. «Привыкаю — с усмешкой подумал он — приживаюсь».

Глава 10

Хоть в зал никто и не заходил, но народ, действительно, было слышно — и внизу, и со двора доносились голоса, кто-то с кем-то перекликался, что-то делал... А вскоре пришли и князь с десятниками, румяные с морозца. Они с некоторой тревогой смотрели на старца, но убедившись, что с ним вроде все в порядке, и с Семеном тоже, сразу успокоились. Как оказалось, всех погибших уже отвезли к церкви, и сейчас князь собирался в село, говорить с местными. Были посланы несколько человек, собирать всех деревенских, а еще с поварни уточнили, что обед почти готов, и скоро могут начать кормить бойцов. На коротком совете было решено, что с князем пойдут десятка два, а остальные потихоньку начнут обедать, так как столовая комната при поварне была рассчитана человек на 20-25 за раз. Степан отправил две пары верховых в дозор на дорогу, да и коней седлать — нужно время, так что решили, что в село пойдут пешими. Князь пригласил Седова с собой, уточнив, как он себя чувствует, и получив в ответ заверение, что уже хорошо. Ефим с Михайлой были еще в церкви, и сидеть возле Семена позвали Иванушку, который сам тоже все еще был бледноват, оделись, да пошли, не торопясь. Петр пошел с ними, а еще Ефим тоже выскочил к ним из церкви, и к толпе народа, собранной примерно в центре деревни, они подходили чуть ли не строем.

Народ стоял, переговариваясь негромко, и глядел на подходящих воинов с некоторой опаской, но и с любопытством. На подходе Николай Федорович разглядел Эле с тремя-четырьмя женщинами ее племени, стоящих отдельно. Бойцы прошли вперед, встав в неровную линию вдоль одного из заборов, а в центр этой линии вышли князь с десятниками. Саней в этот раз с собой не брали, но для князя нашли какую-то подставку, и он, дождавшись тишины, начал свою речь. В этот раз без улыбки, и не со свободы. Нет, сегодня князь прошелся по Ордену. Напомнив чисто захватническое начало его деятельности в Ливонии, князь обвинил орденцев в нарушении всех заповедей господних (с примерами), и объявил, что настолько переполнили их грехи пределы, высшими силами установленные, что послан был из будущего человек со сведениями о падении Ордена. Был кратко представлен Седов, а далее сказано, что для того, чтобы залечить эту рану, нанесенную Орденом всему Миру, они и были посланы сюда со своим отрядом. Было развернуто знамя и кратко обозначено их отношение к религии, без попов и обрядов чуждых.

Ну, а после уже князь озвучил и новые порядки: общая свобода, запрет любого рабства, справедливые законы и частичный передел владений Ордена в пользу тех, кого он триста лет угнетал. Народ, который слушал немецкий перевод претензий к Ордену затаив дыхание (князь говорил на русском), после этой части оживился, особенно, когда речь зашла про раздачу земель. Но князь напомнил им и об ответственности каждого из них:

-Село ваше, при замке орденском устроено будучи, получше иных других живет, но все равно в холопах вы все пребываете, как и предки ваши, из разных мест сюда согнанные! А того хуже, что рядом с вами все эти годы остаток племени, населявшего эту землю издревле, обретался, и до того Орденом доведен, чего даже дикие племена, не говоря про истинных христиан, с врагами не делают!

У Николая Федоровича сегодня не было контакта с чувствами собравшегося народа. Не тот настрой, кто понимает... Но уж то, что на этих словах многие потупились и засопели, было видно и так. А князь продолжал:

-Больше того, нашлись среди вас и те, кто наушничал Ордену о своих же соседях, донося о словах их, и под наказания через то их подставляя! Сидит у нас в башне Ян, корчмарь ваш, и соловьем заливается, рассказывая, как он вас же и сдавал ливонцам!

В толпе охнули, услышав перевод, а Седов понял, что Петр уже передал князю результаты первых допросов, и кого-то взяли по горячим следам, пока они возились с ранеными. Князь же, еще раз вернувшись к тому, что нынче начинается жизнь новая, и призвав всех крепко подумать о том, довел до селян, что на этот год налогов с них не будет никаких, и повторно упомянул о перераспределении земель, но то, мол, к весне ближе. Ну, а в конце сообщил, что похороны погибших и суд над орденцами будет завтра (народ снова охнул), а сегодня нужны помощники — приготовить погибших к погребению, да могилы выкопать. Обещал заплатить зерном, и народ зашевелился, видать, не все в этом старом селе были все же богатыми-то...

Оставив Гридю с парой человек договариваться с сельчанами, князь с воинами вернулись обратно, по пути зайдя на скотный двор. Как выяснилось, орденские холопы, ходившие за их скотом, при нем же и жили, так что князь потратил десять минут и на то, чтобы уж совсем коротко все рассказать и им. Ну, а потом они вернулись в замок и пошли обедать, столовая как раз освободилась. Сама система замка, в котором все помещения, кроме центральной башни, были пристроены изнутри к стенам (и имели по этой причине весьма скромную ширину), не давала возможности строителям выделить под что-то действительно большую площадь. Так вышло и с поварней — с одной стороны к ней примыкала узкая, но вытянутая столовая, с другой, как рассказали за обедом Седову, была мыльня, устроенная по ливонскому образцу, то есть без парилки. Здесь же, в непосредственной близости от кухни с баней, на дворе был и колодец, тоже забранный в камень, так как эти две службы и потребляли основное количество воды.

Зашел, хоть и не к столу, разговор о том, чего у них так загажен двор (когда тела убрали и в помещениях прибрались немного, это стало чувствоваться). Оказалось, нужник был устроен только на первом этаже башни, и то для рыцарей, а всем остальным предлагались для этих целей окрестности... Народ весьма подивился этому, а князь сказал, что в ближайшее же время соберут хоть какой шалаш для того за стенами, ну, а потом надо будет договариваться с деревенскими о серьезном строении, и о бане, где-нибудь поближе к берегу озера... Петр, сидевший здесь же, сказал, что есть в деревне плотники. И кузнец, и колесник, и кожевенник — все же и возраст села, и замок, и наличие рядом одной из основных внутриливонских дорог способствовало... Ну, а на негромкий вопрос Седова, как вышло дело с корчмарем, Петр так же негромко рассказал, что он, конечно, первым делом выпытал у выживших орденцев, кто у них в селе есть из доверенных людей. Ну, а дальше пошли, да забрали красавца, вместе со старостой. Их и пытать не пришлось — увидев, что творится в замке, корчмарь сразу начал каяться, мол, заставили его, и все такое, а староста оказался вроде как не замазан, но тоже, пусть до завтра посидит, есть одна задумка...

А после обеда князь попросил Седова разобраться с орденскими документами, найденными в башне. Как оказалось, ее четвертый этаж (над тем самым залом) был жилым, и там были комнаты комтура и его рыцарей. Все уже вскрыли, казну и иные ценности собрали (вышло очень прилично, сказал князь), и хорошо бы определить, есть ли что нужное в документах. Ефим и Михайла не появлялись, видимо, были еще заняты в церкви, и Николай Федорович пошел один. Правда, перед тем, как разбираться с бумагами и пергаментами, поднялся до самого верха. Четвертый этаж был высотой метра в два с половиной, таким же был и пятый, а вот шестой - гораздо ниже, всего около двух, и был он... оружейно-складским, пожалуй. Седов не сразу разобрался, что здесь хранились заряды к пушкам, немного пороха, боеприпасы, а также десяток пищалей (тоже со всем прилагающимся оборудованием), и целая куча каких-то ремней и веревок, похоже, предназначенных для увязки всего этого при перевозке. На саму крышу вела деревянная лестница, а лаз был прикрыт плотной крышкой. С усилием открыв ее, Николай Федорович выбрался на самый верх башни.

Вид был потрясающим! Сперва Седов залип минут на пять, любуясь окрестностями. И озеро лежало, как на ладони, и лента реки была хорошо видна, правда, прикрытая кустами, и мост, и дорога от него на некотором протяжении... Разумеется, и ближайшие окрестности замка с деревней, и люди внизу - тоже были видны отлично. А вот холмы и дальний лес были все же на слишком большом расстоянии, да и снежок сыпал, так что они виднелись только как большие массивы. Правда, зимний безжизненный пейзаж и морозец не дали любоваться этой картиной долго. Он еще разглядел, что на крыше, действительно, стоят пушки (плотно накрытые просмоленной тканью и увязанные по низу), двух размеров, одни — какие-то мелкие, другие побольше, метра полтора в длину, примерно как те, что стандартно можно было увидеть в фильмах про это время. Еще на крыше стояла тренога из тонких древесных стволов, с чем-то типа блока и веревками, явно предназначенная для спуска и подъема этих самых пушек. А сама башня оказалась высотой все же не 40 метров, а около 30, сравнимо с девятиэтажкой, как Николай Федорович определил, осторожно выглянув в проем между зубцами (у площадки башни были и защитные зубцы). Бросив последний взгляд на окрестности, он все же полез вниз.

После светлого простора наверху - на лестнице было совсем темно, и ему пришлось минуту постоять, пока глаза привыкли к сумраку. Но все же через малые окошки сколько-то света попадало, а когда он спустился на четвертый этаж башни, стало и вовсе светло — двери всех комнат были открыты, а в комнатах были окна, закрытые рамами со слюдой, так что света хватало. Все документы, как сказал князь, были собраны в покоях комтура. Это, конечно, оказалось самое большое помещение, занимавшее чуть не половину этажа. Тут был зал со столом и даже стульями, и еще пара совсем небольших комнат — спальня с приличной кроватью, и, видимо, что-то типа кабинета, со шкафами и конторкой для письма. Все стены тоже были отделаны деревом, а в спальне был даже небольшой коврик. Следы обыска, выражающиеся в легком беспорядке, были везде, но все документы лежали довольно большой грудой на столе в зале. Небольшой камин, находящийся в этой же комнате, тоже был протоплен, так что Седов снял и поддевку и принялся разбирать бумаги.

После примерно двух часов работы у него получилось хоть и не полностью разобраться, но более-менее упорядочить документы. Отдельно были отложены орденские пергаменты о назначении рыцарей на должности или направлении в определенную комтурию, отдельно — вся их личная переписка. И если первые были совсем не нужны, то письма все же следовало потом прочитать. Большой массив отчетов от фогтов и управляющих усадьбами, относящимися к этой комтурии Ордена, тоже был сложен особо, там имело смысл позже покопаться Федору. Сюда же ушли записи об общих запасах в замке, которые делал неизвестный Седову рыцарь, выполняющий функции эконома или кастеляна. А самыми интересными (и полезными для них) оказались хоть и примитивные, но карты этой комтурии с указаниями рек, дорог и деревень, а также найденная карта всей Ливонии, с указанием территорий отдельных комтурий и епископств - хоть и старая она была на вид, и расстояния явно были не те, но сравнить ее с составленной ими картой было бы очень полезно.

Люди Петра, проводившие обыск, дело свое знали. Документы почти не были смешаны между собой. Отдельной стопкой лежало что-то типа ведомостей о выплате годового вознаграждения бойцам орденского отряда, стоявшего в замке, с их списком. Это тоже была полезная информация, и список, как и карты, Седов прихватил с собой. Набралась целая охапка разных коротких записок и заметок. Но самой важной ему показалась небольшая пачка... сперва он подумал, что тоже писем, и хотел их отложить, но что-то его смутило, и он вернулся к этим бумагам и внимательно перечитал парочку верхних, а потом проглядел и все остальные. Это оказались аналоги векселей или заемных писем — в них приводились обязательства неких купцов, в основном, из Риги и Ревеля, по выплате денег (чаще всего фигурировали талеры, причем с указанием города, один раз — вес серебра). Вот с ними надо было разбираться, причем вдумчиво, и нужен был кто-то из богатых купцов, так как даже Петр вряд ли знал тонкости обращения таких документов. Николай Федорович пока сложил их в одну из пустых шкатулок, несколько которых (видимо, после того, как все ценное содержимое их них забрали) стояли тут же, и пошел вниз. Он хотел еще разложить остальные документы по шкафам, но посмотрел, что уже темнеет, а письма все же желательно было прочитать — и оставил все остальное на столе.

Снизу давно был слышен негромкий говор, и, спустившись, Седов застал там князя с десятниками, а также Ефима, сидящего возле Семена. К нему он и подошел в первую очередь.

-Двигался, но в себя не приходил — ответил Ефим на незаданный вопрос - и испарина вроде перестала...

Молча кивнув, Николай Федорович отошел к центральному столу. Там Гридя рассказывал князю:

-Они после чистки той избы, куда Степан со своими заселился, к нам пришли. Ну, сюда, на остров. И шли-то с опаской, я уж спросил — деревенских и не пускали особо к замку-то, если только по надобности какой, а тут такие дела... Но, в общем, как заглянули они в ту каменную избу, так чуть и обратно не побежали. Потом — ничего, отошли, отчистили, что смогли. Часть, правда, придется все же выкинуть, мне одна там втолковывала, с сожалением так, мол, кровь никак не отчистить, хозяйственная, видать.

-Ну, и пусть его — отмахнулся князь — народ успел кладовые в замке проверить, по шкурам, мехам да полотну запас есть, заменим. Значит, и у тебя, и у Степана избы готовы, жить можно?... Поправить там ничего не надо?...

-Ну да — ответил Гридя — тряпки поменяем, остальное помыли.

-У нас в той избе дверь снесло бомбой, так мы ее поправили уже — отозвался и Степан — а так, тоже порядок. Дров полно. Там в стирку отдали бабам, что надо, грязновато у них тут было.

-Да, мы уж заметили — согласился князь — ну, и по самому замку так же — прошлись, помыли да почистили, правда, тоже бомбами кое-где двери, ставни да лавки побило, но поправим, не за день, так за два. Нужник завтра ставить начнем, баня... ну, это позже. Завтра мыльню пока затопим здешнюю, но... это на вторую половину дня, в первой у нас... дела будут.

Народ подобрался было, но тут с лестницы зашел Михайла, и все отвлеклись на него. Был он раскрасневшимся с морозца, а еще, похоже, принял внутрь, так как запашок пошел по комнате, легкий, но ощутимый.

-Докапывают — сказал он всем — я уж не стал дожидаться, да и морозно, холодает к ночи...

Он, скинув верхнюю одежду, прошел к камину, греться, а все обернулись к нему, ожидая рассказа. Хоть и робел все еще Михайла при отрядном начальстве, но, похоже, порция наливки на клюкве немного развязала ему язык.

-Сперва для наших выкопали. И доски на гроба нашлись, и кресты сделают... Имена я уж потом вырежу... Погост у них там — он махнул рукой куда-то на север — ближе к холмам, но вроде как мимо этих, озерных... Тут такое дело, княже — переключился он на другую тему — они, пока орденцев-то мертвых обиходили... посмотрел я... неладно с ними...

-Что такое? - встревожился князь.

-Тощие все да бледные, аж с синевой, чуть насквозь не просвечивают. Их же десятка два пришло, как мы сказали, что еды-то дадим, так они, похоже, голодают там серьезно... я уж таких повидал... а еще брюхатых много, и тоже пошли. Похоже, у них там есть нечего.

-Разберемся — сказал князь — я собирался с этой их Эле серьезный разговор вести, как им дальше жить. Они же, считай, не как обычные орденские холопы были тут, а... даже не знаю... Разберемся, завтра же. Так ты говоришь, все готово?

-Могилы и гробы для наших готовы. Орденцы тоже обмыты да зашиты. Лежат все пока в их церкви. Кресты для наших будут. Могилу для орденцев сейчас докапывают — кратко отчитался Михайла и добавил - у них там погост на песке, так только снег сгрести, да верх чуток погреть, а дальше легко. Лопата у старче не чета нашим... - он кивнул Седову и добавил — а под орденцев нашлась там такая... ямка. Так мужики ее чуток углубили, да по краям прошлись, оно и сгодится...

-Братская могила — негромко сказал Николай Федорович, но был услышан, и пояснил — у нас так стали называть общие захоронения, когда после больших битв, или еще по какой причине, не было возможности каждого павшего воина отдельно похоронить.

-А я думаю — с каких пор орденцы старцу братьями стали — хмыкнул Гридя, но как-то невесело.

-Для обряда тоже все готово — сказал, в свою очередь, Ефим — церковь у них тут побогаче, да вы сами видели, так что все эти занавеси да покрывала с чашами тут есть. Мечи поломали, накидки принесли — он бросил взгляд на старца — доска здоровая получилась...

-Доску с именами наших погибших я сегодня доделаю — откликнулся Михайла.

-Я тут нашел список отряда орденского — вступил в разговор Николай Федорович — так, может, потом к их кресту тоже какую доску приделать... Но первым делом на список тот надо Петру глянуть, я считаю.

-Гляну — отозвался Петр, только что зашедший в зал — а что за список?

Все сидели лицом к камину, возле которого грелся Михайла, так что его появление пропустили. Да и обувь, опять же, бесшумная...

-Список орденцев. Часть из них, я так понял, с комтуром уехала?

-Да — отозвался Петр, беря список и всматриваясь в буквы — темно уже, пора свет зажигать... Поехало с комтуром пятеро бойцов, помощник его, тоже из рыцарей, да двое слуг при них... Проверю, ага, поименно уточню, это дело... Больше ты мне там ничего не нашел, старче?

-Нашел — согласился Седов — и тебе, и всем остальным. Вот, глядите — и он выложил на стол карту комтурии.

Потратив некоторое время, чтобы сориентировать ее по сторонам света, он пояснил:

-Схема кривая, конечно, это не наши карты, но вот замок с озером, где мы сейчас, вот дорога, по которой сюда пришли... а вот, если я правильно разобрал, еще три орденские усадьбы, которые на землях этой комтурии находятся.

Народ оживился, и были тут же найдены и зажжены три светильника (за окнами темнело на глазах). Все стали всматриваться в линии и значки на карте-схеме, не такие, как у них, но вполне понятные. Все три остальные усадьбы и с десяток деревень находились и на юге, и на севере, но западнее замка — восточнее леса и холмы, видимо, не оставляли мест, пригодных для поселений, кроме той дороги, по которой отряд и пришел сюда.

-Размеры этих усадеб тут не обозначены, и сколько там воинов — тоже, но, я думаю — такие же, не будут же они для крестьян хоромы строить — сказал Николай Федорович.

-Уточним — сказал Петр — я, собственно, уже начал то выяснять, пока мы там их спрашиваем, о всяком-разном... но тут уж точно вызнаем.

-Там еще кое-что нашлось — сказал Седов — и важное, но для того нам хотя бы Федор нужен, а лучше бы кто-то из купцов — и он пояснил в нескольких словах, что нашлись некие денежные письма.

Петр, попросив одно, долго читал, шевеля губами, пока разбирал немецкий текст, другое посмотрел сам князь, но оба ничего не сказали, своим молчанием признав, что, действительно - тут нужен специалист. Письма эти убрали обратно в шкатулку, и все как-то, даже не сговариваясь, стали посматривать на князя.

-Ну, так что — сказал тот, правильно поняв эти взгляды — завтра, как рассветет, хороним наших и орденцев. После суд... - тут он слегка замешкался — о том я еще со старцем переговорить хотел. Сейчас повечеряем, да помянем наших, павших здесь... Ну, а вообще, все, замок наш, и жить мы далее будем тут. Так что... обживаемся здесь, други, надолго и по серьезному.

Все заговорили, примерно чего-то такого от князя и ожидая, кто-то снова убежал по делам, а Седов посмотрел было на князя, но тот знаком показал — мол, позже, после ужина. Так что Николай Федорович некоторое время просто сидел недалеко от камина, глядя то на огонь в нем, то на последние исчезающие пятна света в окнах. А там пришли с поварни и сказали, что можно идти. Ефима снова сменил Иванушка, которому пока спиртное было противопоказано, и все, кто еще оставался в зале, пошли вниз.

В столовой, хоть и впритык, поместились все — все-таки из дневального десятка сейчас не один человек стоял в дозоре, как у орденцев, а несколько — две казармы, церковь, сам замок... Так что поместились все. Не садились, пока вдоль столов раздали чарки с разлитой настойкой (а закуска на столе стояла — был нарезан сыр, хлеб, мясо, была и рыба). Князь, тоже стоявший, дождавшись, пока всем раздадут чарки, кратко сказал, что замок в самом сердце ливонских земель они захватили, и дальше будут обживаться здесь, как оно и было задумано, но своими жизнями за это заплатили трое бойцов, так давайте, мол, их помянем. Все помянули, и сели закусывать и есть (девки стали разносить горячее). Седов немного помедлил с закуской, и, уже сидя, почувствовал, как его мягко накрывает. Чарки были небольшими, грамм на сто, но, видимо, сказалась и накопившаяся усталость — их долгий переход, потом почти бессонная ночь, схватка, в которой он все-таки участие принимал, и последующие события, заставившие его понервничать — Семен, дети... Так что минут двадцать, пока он закусывал и хлебал горячую похлебку, его немного вело. Но потом отпустило, уйдя в ноги, на которые все же выдалась за это время основная нагрузка.

А бойцы сидели за столом... спокойно. Нет, особой печали не было, большинству из них приходилось бывать в стычках, а то и больших битвах, даже и похлеще сегодняшней, терять в них друзей, но давно прошла и та горячность, что была утром, после взрывов бомб и коротких, но все равно кровавых схваток в помещениях замка. Люди просто ели, негромко разговаривая между собой, без обычных шуточек, которые обычно звучали во время таких совместных трапез. Да и не одного старца накрыло отходняком — заметно было по лицам, что то один, то другой боец замирает на время, снова погружаясь в какие-то моменты сегодняшнего дня... Они поели и стали расходиться, уже без всяких речей. Кто-то понес еду для дневальных, большинство пошли устраиваться на ночлег, первый из многих, предстоящих им теперь уже в собственном замке, а Седов, с некоторым трудом выбравшись из-за стола, постоял, проветриваясь (в столовой зале было душно — и от поварни шел жар, и народу все же было полно), во дворе, возле колодца. Несколько факелов, горевших в разных углах двора, хоть и освещали все пространство, но лишь для того, чтобы никто не смог укрыться в тенях, а так света давали мало. Николай Федорович поднял голову, вдыхая ставший морозным воздух, и увидел, что в ночном небе начинают просвечивать сквозь тонкую дымку звезды. Погода поворачивала на мороз.

Десяти минут ему хватило, чтобы прийти в себя, и он пошел в башню. Там на первом этаже все еще продолжалась возня с пленными орденцами («и тут еще люди оставались — машинально отметил Николай Федорович — вот места в столовой и хватило»), а на третьем, в зале, начали собираться десятники. Иванушку отправили ужинать и спать, договорившись, что сегодня ночью возле Семена будут по очереди сидеть Михайла, Ефим и старче. Михайла, немного добавивший настойки за ужином, со всеми, пошел спать первым, как выяснилось, для них отвели жилые комнаты на пятом этаже башни. А тут и князь вернулся, видимо, какие-то наставления на предстоящую ночь раздавал, и Петр за ним поднялся снизу, и они снова уселись за большим столом возле камина.

Князь, помолчав, оглядел всех и начал:

-О том, чтоб судить ливонцев за дела их, давно я думал. И до народа довести надо, что все поступки их — не просто... набеги да захваты, как между знатными принято, и даже не показное объясачивание племен диких, которое и у нас проходит, бывает, что по первости и с кровью, а... - он покрутил рукой — такие деяния, которые против всех законов, божеских — он бросил быстрый взгляд на Седова — и человеческих.

Князь говорил спокойно, голос не повышал, но видно было, что все эти вещи его на самом деле сильно волнуют.

-Вот только, если там, у себя я судил бы их княжеским судом, то здесь, пока земли эти орденскими считаются, иное нужно... Судить, как пресвитеру Иоанну, церковным судом?... Можно, но тут на первое место будут ставить, что за пресвитер, и на то внимание основное будут обращать, а не на орденцев... И тут я вспомнил, что старче рассказывал нам еще у Никодима, как был у них после второй большой войны устроен особый суд над германцами... в городе немецком, название такое, язык сломаешь...

-Нюрнбергский трибунал — отозвался Седов, вспоминая, что, действительно, рассказывал он им тогда, и потом, у Сига - тоже упоминал.

-Вот, он. Было там, как я помню, что представители от всех народов и... государств, что с теми германцами бились, в суд тот вошли? И судили их за нарушения... особых законов?

Николай Федорович пару секунд помолчал, собираясь с мыслями и решая, как бы объяснить попроще...

-Были во всем мире к тому времени — начал он — писаные и неписаные законы войны. Писаные, это когда правители нескольких государств прямо договорились между собой, как с пленными обращаться, например. Документ составили да подписали. Неписаные... там сложнее, но просто так, скажем, города никто до того не жег, если там крепости какой не было, или войска не стояли...

-А тут что же — жгли? - удивился слушавший до того вместе со всеми молча Степан.

-Жгли — кивнул Седов — да не один...

-И большие города? - не стерпел Степан, понимая, что отвлекает.

-Самых крупных случаев было, пожалуй, три — припомнил Николай Федорович — тридцать, семьдесят и за сотню тысяч человек населением.

-Сколько?! - спросило сразу несколько голосов

-Да вот, столько. Но! Это, уже в конце войны, как раз в отместку германцам и... в острастку японцам было сделано. Те до того больше малые города да деревни сжигали десятками и сотнями, точное число я и не назову.

Народ покрутил головами, переваривая такие новости.

А Седов, поняв, что отвлекся, продолжил:

-Так вот, насчет суда... трибунал этот собрал подтвержденные записи, фотографии и видео (как у меня на телефоне) о всех этих, как их назвали, военных преступлениях. От каждой страны был обвинитель, который все это рассказывал и показывал. Там народ в обморок падал, по первости, с тех доказательств... Сожженные города и деревни, это одно, а пытки, расстрелы, концлагеря...

-А это что? - спросил Черный.

-Соберут, скажем, пленных. В чистом поле столбы поставят, огородят, чтоб не сбежали. По углам вышки, на них охрана с... со скорострельными пищалями. Кругом охранники ходят. И заставляют тех пленных камень долбить, или еще что делать, а кормить — помои дают, а жить — в лучшем случае в холодных бараках. А кто не может работать — тех добивают. Там много чего было — прервался он — оно не к ночи будь помянуто, правда, так что давайте я про суд все же...

Никто не спорил, и он вернулся к основной теме:

-Было тогда (и позже, уже особо) признано было, что есть такие преступления, которые надо считать преступлениями против человечества, всего мира! Или, если отдельные народы брать, геноцидом.

-Гено цид... - произнес князь вопросительно.

-Прямое убийство людей одного народа. Мужчин, детей, женщин, стариков — всех. Захват их земель и жилищ, а их самих — угон в пустыни, на скалы или в болота, где жить нельзя. Каторжные... невыносимо тяжелые условия работы и жизни для них — грязь, мороз, сырость. Продажа в иные земли. Запрет на своем языке говорить, крещение насильное... Голодом морить или... собаками травить — пояснил Николай Федорович и замолчал, вспоминая сегодняшнее.

Все тоже молчали, только Черный после паузы сказал:

-Заглянул я сегодня, в землянки эти их, у озера... там и сейчас сыро, а уж, когда снег растает...

-Значит, геноцид — теперь утвердительно сказал после еще одной паузы князь — прошу тебя, старче, войти в... трибунал этот. Скажи завтра, вот это все...

-Хорошо — Седов думал недолго, невесомая и одновременно свинцовая тяжесть тела мальчишки на руках снова вспомнилась ему — Но... кто же еще будет в трибунале?

-Эле — ответил князь — как старшая над... остатками племени, как вышло у них. И Якоб. Это староста местный — пояснил князь и перевел взгляд на Петра.

-Поговорили мы с ним — сказал тот всем — нет, просто поговорили — добавил Петр, видя усмешки на лицах — и у орденцев... выспросили, кто тут у них свой был, и потом, с самим, тоже... вот корчмаря да, надо отсюда убирать, не будет ему в селе жизни. А Якоб пускай остается. У него тут знакомств по Ливонии много, в основном, в деревнях ближайших комтурий, конечно, но и то. А тут еще по карте, что нашли, прикинем, нам оно очень пригодится...

«Кровью повяжут — сразу сообразил Николай Федорович — староста после этого, считай, наш. Да и деревня вся, тоже, видели и не помешали... Эле отомстит за своих, хоть сколько-то, а я... ну, не зря же я им все это время рассказывал, что на Западе мы живых врагов оставлять не должны. Ну что, человек 21 века, справишься? - спросил он сам себя и сам же себе ответил — справлюсь. Надо справиться».

-А вины орденские запишет Ефим — сказал князь — хоть и не будет у нас свидетельств, с... фото и видео, да и без того найдется, что упомянуть.

Ефим только кивнул, видимо, с ним об этом разговор уже был. Народ как-то отмяк, и разговор свернул на всякие другие темы — что нашли по сараям да амбарам, да как оно тут у них в замке все устроено. Дождавшись небольшой паузы, Седов сказал:

-Еще об одном хочу сказать, княже — и продолжил под любопытствующее молчание остальных — надо бы нам... обозначить себя, для местных. Оно ведь как сейчас - продолжил он, видя всеобщий интерес — крестьянин, любой, и своих-то воинов, своего княжества или там города, опасается, а чужих и вовсе боится. Потому как и убьют походя легко, а уж забрать что, или девок там повалять... А, считай, того же зерна забрали, через деревню проходя — и все, голод, да и смерть.

-Ну, не прям уж так - засомневался Черный — где власти в руках все крепко держат, там не то...

-А много нынче мест-то таких? - возразил ему Степан — нет, под Новгородом, да и возле Пскова, наверное, получше. А в глуши, или, наоборот, на полдне, меж поляков, литвы и наших, там еще и не то увидеть можно...

-Так а здесь — продолжил Николай Федорович — изначально, считай, местных почти нет, все или пригнанные, или тут похолопленные. Орден их запугивал... поколениями, а теперь мы пришли. Я предлагаю — выделить наших сразу, сперва хоть с виду. Ну, а по делам нашим, да как дело по весне до земли дойдет, они и сами, глядишь, кое-что сообразят.

-Как же ты предлагаешь это сделать? - князь явно заинтересовался — помню я рассказы твои, были у ваших воинов знаки, на плечах, на рукавах да на груди, да одежда одинаковая, какой ни у кого другого нет...

-Вроде того — кивнул Седов — но, как у нас было, оно нам и не по силам сейчас будет, да и не нужно. А вот, вязали вчера повязки на рукава... - он достал из кармана свою, повязка была из некрашеного полотна, светлая, но скорее желтовато-серая — так если на нее, из того же материала, что знамя наше пошито, приделать знак, да чтоб все наши носили ее, когда в дозорах или по делу меж деревнями пойдут куда...

-Каким же знаком, старче, ты предлагаешь отмечать повязки? - заинтересовался молчащий до того Гридя.

-У твоих — как-то невесело усмехнулся Седов — да у десятка Черного, вон, сегодня с утра, когда мы... царапины ваши с Ефимом замазывали, можно было и не нашивать ничего, все в кровище были — и продолжил под недоуменное молчание — чувствую я, что кровь сегодняшнюю нам еще долго припоминать будут... А знаки, если проще, так наше знамя, только малый прямоугольник красный, с треть ладони, к примеру. А можно и звезду — он кивнул на их знамя, которое в чехле стояло в этом же зале — пятиконечную звезду красную же, и крест внутри. Можно и разделить — для обычных воинов малое знамя, а для десятников и выше, к примеру, звезда. И еще! У нас принято было, чтоб над зданиями администрации, ну, руководства, знамена того государства висели. Так можно было бы и здесь, над воротами вон, и в той, старой усадьбе такие знамена повесить. Это все, конечно, только символы, то бишь знаки. Они за нас не воюют, денег не приносят и в жизни вроде как никакой помощи не дают — добавил он после паузы — но вы уж мне поверьте, с ними будет легче... новое наше, что затеваем, проводить.

Теперь уже думать стал князь, а десятники стали негромко обсуждать предложения старца. Вроде как им понравилось это дело, но были и сомнения:

-Повязку-то такую, старче, и надеть, и скинуть недолго — первым высказался Степан - не получится ли, ну...

-Запросто — согласился тот — но... Петр, тебе же тут раньше бывать приходилось?... Доводилось ли слышать, чтобы кто накидки орденские, рыцарей или этих, полубратьев их, надевал, для какой хитрости или каверзы?

-Да ты что, старче — отозвался тот — я и не скажу, какую казнь бы за такое орденцы придумали! И в рассказах такого не было!

-Вы, надеюсь, не все те накидки на выкид пустили? - прищурился на него Николай Федорович.

Глаза Петра несколько расширились. Кто-то за столом, тоже догадавшийся, к чему это, аж поперхнулся. Некоторое время длилось молчаливое переглядывание, а потом старче ответил Степану:

-Дело даже не в знаках ведь, а в том, кто как себя поставит. Видишь, хоть орденскую накидку надеть недолго, да что-то не было желающих... Вот к тому же и с нашими повязками можно будет стремиться.

Теперь уже ушел взглядом в себя Петр, прикидывая, как можно было бы... провернуть что с накидками этими, а князь сказал:

-Еще не знаю, с каким знаком, старче, но сделаем мы те повязки. Правда, вроде бы полотно то у Федора осталось. Но все равно, и самого Федора, и остатки наших припасов, что мы с собой не взяли в этот раз, привезти сюда надо будет. А там и решим, каким знаком отмечать будем...

Народ оживился, но теперь уже обсуждали, когда забирать Федора. Решили, что сразу и надо забирать, чего теперь. Под дружный смех князю посоветовали в первую очередь забрать Магду, а Федора оставить, ибо она — лучше. Седов подтвердил, что пока дорогу не занесло, он сможет проехать на машине по тому пути, где они шли, но ему надо будет два-три человека в помощь (ручьи его смущают немного). Десятники, каждый из которых на машине уже прилично накатался, вспомнили эти места, согласившись, что да — может, придется и подтолкнуть. Вовремя вспомнили, что после ухода отряда из старой усадьбы Ордена туда должны были подойти не то трое, не то четверо человек из деревень, захотевших вступить в отряд, и их как раз можно прихватить. В общем, нормально, расслабленно сидели. Кто-то дошел до поварни, и им принесли пару кувшинов взвара с какими-то сладкими лепешками, так они, за разговорами, и выпили по чашке. Дело было уже к ночи, и пора бы было идти спать, но Николай Федорович не хотел уходить, не обсудив еще одну тему. Здесь он уже просто вклинился в разговор, благо, тот превратился в обычные для них вечерние посиделки:

-Прошу еще минуту внимания — сказал он достаточно громко, чтобы все отвлеклись, и продолжил — с утра еще мучает меня мысль... в общем, предлагаю сейчас сказать о том, какие... ошибки мы сегодня при захвате совершили. С себя и начну: мы, перед разделением на отряды сегодня, не подумали, что целительская помощь может оказаться нужна всем, все к Степану ушли. А носилки и большой короб с лекарствами вообще оставили на санях, в лесу. А надо было в каждую группу по человеку с нашими... лекарскими наборами дать, да носилки и лекарства с собой прихватить. Может, в сам замок не лезть с ними сразу, но держать поблизости. Вышло, как вышло — продолжил он среди всеобщего молчания — и с Семеном мы бы сразу помочь не смогли, по его ране, да там, к счастью, Иванушка оказался... Вот такое дело.

Все молчали, но внезапно со своего места поднялся князь:

-Старче! Родом своим и честью клянусь, что то, что мы сегодня совершили, доселе никому не удавалось, с такими силами да потерями малыми! В другом месте, в другое время про то сложили бы былины, да по всем дорогам их рассказывали!

-Может, еще и сложат — негромко, но вполне уверенно в своих словах сказал Петр — помочь можно даже будет, тем сказителям...

Князь же, сбавив громкость, но все еще стоя, сказал:

-Тебе, старче, из знаний твоих... книжных, как ты говорил, может, про много таких случаев известно. Но у нас доселе не слыхать было о подобном, по крайней мере бывалые воины, что меня... нас — поправился он - с друзьями учили, не рассказывали такого. А то, что мы о том не говорим сегодня, так... я сам до конца не верю, если честно, да и дел много всяких сразу накопилось...

Князь сел, но тему продолжил Гридя:

-Были ошибки, как без них. Мы сегодня сперва в той казарме, что из камня, всех вырезали, а только потом человека на стену подняли, поглядеть, как там что. А мог у них дозорный, к примеру, на стене и стоять, и нас там увидевши, тревогу поднять, тогда все иначе вышло бы... Наш-то дозорный на стене стоять будет — закончил он.

-Мы тоже, конечно, поторопились — сказал после Гриди Степан — потому как сидели там, за селом, ждали, да ты сам, старче, вспомни... А как вы знак подали, огонек-то мелькнул, значит, мы — на коней и быстрей... Сейчас думаю, да бог с ним, что собаки бы гавкали. На улицу все равно бы никто не сунулся, а подойди мы сразу всем десятком, да с бомбами, оно бы вернее было. А так разделились, и могли нарваться. Хотя, вышло в конце все же неплохо, когда орденцы и успели повскакивать, и оружие похватали, а против бомб как ошалелые были! - оптимистично закончил он.

-Я не скажу насчет ошибок — сказал Черный, на которого все перевели взгляды, глядя в стол — тут подумать надо... Одно ясно: привычка нужна. Мы-то, хоть и пробовали бомбы, и старче обсказал лишний раз, что как оглушит слегка, но все равно... привычки еще не было. Но шли прикрываясь, как учились, и вроде хорошо все сделали. Дробовики хорошо себя показали, но тут, мыслю, с ошалелыми орденцами и без них могли бы справиться — он поднял взгляд от стола на всех.

-Самострелы эти... — сказал князь — если уж говорить, то против них у нас пока ничего не выходит. Самые опытные воины из ливонцев не то, что под рукой, а недалеко от себя их держат, а вблизи один выстрел — один труп, хоть во что одевайся... Ну, а у Семена тут — он перевел взгляд на злополучную дверку, ведущую на галерею — в полутьме, да не зная, откуда чего ждать, на его месте любой бы пропустил...

-Это да — согласились десятники, а Петр добавил:

-Она у них с засовом хорошим, с этой стороны, так я ее и прикрыл потом, от греха. Кому надо, пусть пока через низ ходит, там постоянно наши люди...

-Так что, старче — сказал князь — насчет того, чтобы подумать, как оно нам лучше и сподручнее дальше надо будет воевать, это ты прав, конечно. Но оно и так — вышло, как я и не мечтал даже. Думал, захватить-то захватим, да будем потом тут сидеть, раны залечивая... - гораздо тише добавил он.

«И убитых будет гораздо больше» — додумал за него Седов и высказался в том смысле, что им, конечно, виднее, но он, не зная, как у них принято, все же посчитал нужным напомнить о необходимости разбора действий после каждой крупной... стычки, что ли. Его все еще раз поблагодарили, совершенно искренне, да и стали расходиться спать. Правда, Гридя со Степаном пошли проверять дозорных, а Петр — снова спустился к пленным, вниз. Ефим остался сидеть возле Семена, а Николай Федорович, взяв один из светильников, поднялся на пятый этаж. Там от лестницы отходил крошечный центральный коридор, в который выходило пять дверей, из-за одной доносился довольно раскатистый храп Михайлы. Седов выбрал комнату напротив, и не стал разглядывать остальные. Как он подозревал, тут, при их малых размерах, просто не могло быть существенных отличий в обстановке. Слабое, но достаточное для того, чтобы не расшибить лоб, пламя светильника осветило небольшую комнату, в которой все же нашлось место для полноценной кровати, открытого шкафа с полками в одной половине и какой-то одеждой на колышках во второй, пары табуретов, небольшого столика и даже маленькой, с пюпитр размером, подставки для чтения у окошка. На досках кровати вместо матраса лежала полоса довольно толстого войлока, а на одном из табуретов был большой сверток, оказавшийся после разворачивания двумя одеялами из овчины, похоже, кто-то сегодня днем все же сменил постели во всей башне. Он не стал рассматривать все в подробностях, а раскатал одно одеяло, разделся до термухи, лег, накрылся вторым и уснул практически сразу. Все же день сегодня получился очень насыщенным.

Глава 11

Когда его часа через четыре пришел будить зевающий Ефим, Седов пришел в себя быстро, хотя и не сказать, что успел выспаться. Он подумал было найти, где умыться, но мысль о холодной воде заставила его лишь передернуться. Наоборот, спустившись на третий этаж, он подкинул несколько полешек на угли в камин, хотя в комнате было еще не холодно. Поставив свой светильник на столе так, чтобы свет не падал на лицо Семену, Николай Федорович устроился на скамье, и стал размышлять о предстоящем сегодня суде, чтобы не уснуть. Судьба орденцев была решена заранее, в этом все руководство отряда проявило единодушие, и какую роль здесь сыграли рассказы Седова о будущем — сказать было трудно. Среди всех десятников, и псковских, и рязанских, и так как-то не нашлось страдающих излишним гуманизмом или желанием попробовать получить выкуп за рыцарей — и князь с рязанцами, и псковичи смотрели на вещи трезво и понимали, что даже один оставшийся в живых рыцарь Ливонского ордена способен доставить им множество неприятностей, а уж если он будет из знатного немецкого рода, или с большими связями...

Так что в результате суда сомнений не было, а вот свое выступление на нем ему следовало обдумать. Седов снова прошелся по имеющимся у него фактам (ну, или по тому, что в 20 и 21 веке считалось историческими фактами о Ливонском ордене), и решил, что проще и вернее всего будет всю эту подборку и выдать, кратко, разумеется. А вот на чем сделать упор и как, если понадобится, повести дискуссию?... Он все еще слишком мало был в этом времени, да и с настоящими немецкими рыцарями общаться до сих пор не довелось, так что этот момент он решил пустить на самотек, как ситуация повернется. Ну, и мистики, пожалуй, побольше, для нынешнего времени — это самое то.

Приняв такое решение, Николай Федорович мужественно стал бороться со сном. Он и разминку делал, и дров еще раз подкинул, и пытался как-то усесться, чтоб не засыпать, но сон все же побеждал. Тепло, отсутствие шума (разве что Семен сопел тихонько в своем сне), да и выспаться он все же не успел... Но через какое-то время он догадался достать телефон и посмотреть время. Шел восьмой час утра, и Седов плюнул на все и пошел будить Михайлу. Определившись на пятом этаже по храпу (правда, теперь совсем тихому), где тот спит, он безжалостно растолкал его, дождавшись, когда Михайла совсем проснется и лицо его примет осмысленное выражение, сдал пост и завалился к себе, засыпая еще в процессе раздевания...

Когда Ефим снова пришел его будить, Седов на какую-то секунду подумал, что это ему снится. Но почти тут же все понял и вернулся в реальность — в башне слышались голоса, по лестнице кто-то ходил, в общем, день начался, несмотря на то, что за окном было еще совсем темно. Небольшую зарядку он сделал прямо в комнате, а умывался на первом этаже башни, где рядом с маленьким туалетом нашелся умывальник, а кто-то из дневальных даже принес туда теплой воды. После зарядки, туалета и умывания Николай Федорович вернулся на третий этаж, спросить, как там Семен. Михайла, выглядящий вполне бодро, порадовал его тем, что Семен открывал глаза, и вроде даже пытался что-то сказать, но снова вырубился.

-Голову не пытался он поднять? - спросил Седов — ему пока ни в коем случае голову не поднимать, потихонечку надо...

-Может, и пытался — Михайла пожал плечами — тут разве разглядишь.

Ну да, при одной коптилке, да еще стоящей так, чтоб в лицо раненому не светить... Оказалось, что князь и остальные уже в курсе, что Семен приходил в себя. Это выяснилось в столовой, куда Николай Федорович и отправился, узнав от Михайлы, что все только-только пошли туда же. Под овсяную кашу (жидковатую, но горячую, с маслом и какими-то ягодами) и взвар Седову не менее трех раз пришлось повторять, что, скорее всего, у Семена все хорошо, раз он очнулся, и если ему в следующий раз успеть сказать, чтоб он не делал резких движений головой — то он останется в сознании. Такое мнение было авторитетно подтверждено теми из бойцов, кому прилетало по голове (или кто был свидетелем получения таких ран, или кому рассказывали достойные доверия люди, и так далее), и разговор за завтраком крутился вокруг этой темы. А вот после него десятники с бойцами снова разошлись по замку, а князь, вернувшись в башню, попросил старца переодеться в одежду из 21 века. Для сегодняшних мероприятий ему нужен был человек из будущего во всей красе. Седов поднялся на пятый этаж и сменил валенки на кроссовки, а кафтан — на родную куртку. Хоть и подморозило еще с вечера (по ощущениям, было градусов 15, а искать термометр ему было лень), но замерзнуть он был не должен (куртка так вообще, с учетом того, что ветер не пропускала, была как бы не теплее кафтана).

Ну, а пока он переодевался, все уже собрались, и они с князем, как оказалось, спустились вниз последними (только Михайла так и остался с Семеном). Во дворе замка, под наконец-то начавшим сереть небом, возле ворот был выстроен весь отряд. Народу было неожиданно много, похоже, собрали всех, кроме дневальных на постах. При слабом свете факелов детали были плохо различимы, народ стоял без оружия, и все это напомнило Седову сцену из недорогого исторического фильма — сумерки, постройки из крупных каменных блоков, факелы, неровный строй людей в исторической, но бюджетной одежде... Но — это была не массовка в соответствующих декорациях, а вполне себе реальность.

-Бойцы! - не особо и громко сказал князь, сделав шаг перед строем — Нами захвачен первый орденский замок. Я, как обещал, напоминаю, что ряд наш, что заключен был во Пскове, для сокрытия намерений наших... не вполне верно отражал то, что задумали мы на самом деле. О том у нас был разговор на выселках у Сига. Теперь же пришло время, и я говорю прямо: с сего дня, кто хочет, может и дальше остаться здесь, с нами, войти в Орден Красного знамени и воевать с ливонцами. Кто же хочет вернуться домой — с теми мы произведем полный расчет по нашему ряду, хоть срок ему и не вышел.

Князь сделал небольшую паузу.

-Те, кто останутся, будут, как вы понимаете, уже не наемными бойцами, спрос с которых — лишь по их договору с нанимателем, а воинами Ордена, которые разделят его судьбу до конца, какой бы она не была. Не хочу упрекнуть кого-то из вас в трусости, мы вместе бились и кровь проливали — князь вскинул руку, прерывая начавшийся было ропот — да только у многих из вас семьи, жены, дети, и решения такие принимать надо, подумав и о них. Потому — до сегодняшнего вечера решите промеж себя, захочет ли кто вернуться. Ну, а кто останется, те получат знак нашего Ордена, а в ближайшее время составим и подпишем и новый ряд, о службе в нем. Сейчас же ждет нас прощание с нашими павшими побратимами.

Князь подал знак, и десятники повели народ в ворота замка. Люди шли группками, переговариваясь между собой. Кому-то, впрочем, нашлись дела в замке, а часть бойцов сразу свернула к строениям скотного двора. Основной же массе идти было тоже недалеко — к церкви, возле которой горел факел, и были видны фигуры пары человек, видимо, из деревенских. Бойцы начали выносить тела орденцев и аккуратно укладывать их на утоптанной площадке возле главного входа. Отдельно поставили три гроба с телами своих, убитых при захвате замка. Люди работали молча, лишь изредка перебрасываясь парой слов, чтобы не столкнуться в дверях церкви. Седов не стал мешаться в этой печальной процедуре, остановился чуть подальше, как и князь с Петром, впрочем. Хоть он и видел уже эти тела, да еще и сразу после битвы, в крови (а сейчас они были все же обмыты и зашиты в саваны), картина была тяжелая, давящяя. Немного смягчал ее рассвет и быстро светлеющее ясное небо, которое, правда, обещало морозец, но зато и солнечный день.

Пока они стояли, к князю подошел один из бойцов и доложился, что деревенским сообщено. И в самом деле, практически сразу небольшими группками стали подходить сельчане, вставая тоже подальше, только с другой стороны от руководства отряда. Печальная работа была закончена, и последним из церкви вышел Ефим. Он снова оделся на манер дьячка и, видимо, готовился служить заупокойную службу. Увидев князя, Ефим сделал знак рукой, мол, готов, и князь дал один длинный сигнальный свисток. Местные удивились, а предупрежденные бойцы и обслуга замка потянулись к церкви. Пока остатки народа подтягивались, Седов увидел Петьку и по ассоциации вспомнил про Олава.

-Княже, а что, у здешнего патера не было помощников? - тихо спросил он.

-Был один, но попался нашим под руку в замке — так же негромко ответил ему князь — когда прислуга выскочила там... Так что надо будет что-то решать.

-А они, патер с помощником, получается, тоже в замке жили?

-Ну да — теперь ответил Петр — патер рядом с комтуром, на четвертом поверхе, а этот помощник его — там, где слуги.

Тем временем от замка подошли все, и князь повел их ближе к церкви. Отряд не стал выстраиваться, но по десяткам примерно разобрались. Деревенские, которых набралось много, тоже несколько десятков, стояли отдельной большой группой. Особыми островками выделялась Эле со своими и замковая прислуга, тоже стоявшая отдельно. Вообще, весь пятачок возле церкви оказался окружен народом. Ефим снова одолжил у Николая Федоровича крестик, вызвав этим оживление у деревенских, и начал службу. Две молитвы он прочел, обходя вокруг своих, а потом пошел обходом вокруг орденцев. Народ стоял тихо и крестился в нужных местах — то ли русскую речь тут все же знали, то ли по смыслу понимали, когда надо. Орденцев пришлось обходить долго, почти пять десятков человек все же... А потом Ефим еще отдельно читал молитвы над кем-то, и Седов разглядел, что там, чуть особо, лежит женщина и еще кто-то. «Наверное, как раз те, из замка» — сообразил он, поскольку рядом с тем местом как раз стояли девки с поварни и пара мужиков, тоже из замковой прислуги.

Ефим закончил, вернул Николаю Федоровичу крестик, и в центральный проход вышел князь. Он огляделся, и, увидав кого-то из своих в окружающей толпе, сказал:

-Приняли мы за обычай — имена погибших воинов наших писать на особых памятных досках, и доски те хранить в памятных же местах.

Два бойца вынесли прикрытую рогожей доску и, развернув ее к основной массе, сняли ткань. Доска была точно такой же, как прошлый раз - длиной с метр, свежеоструганная, с черной каймой, только пошире — место нужно было для трех имен... Среди деревенских пошел шепоток, прекратившийся, когда князь продолжил:

-И еще, поклялись мы, что битву с Ливонским орденом продолжим, пока не изгоним их с этой земли, а до того все мечи их будут сломаны.

Теперь уже не шепот, а довольно громкий шум поднялся, когда еще два бойца вынесли в центр другую доску (тоже прикрытую тканью), а третий ловко расправил конструкцию из небольших кольев, что-то типа треноги, на которую эту доску и поставили. Ткань сняли сразу — и на наклонной доске все смогли увидеть на подложке из орденских накидок с черными и красными крестами и мечами несколько капитально переломанных мечей. Как и в прошлый раз, каждый ломали минимум на три части, при этом оставляя обломки в погнутом и закрученном виде. Вроде, и должны были уже начать понимать новые правила местные, после захвата замка и рядом с мертвыми телами воинов Ордена, но вид композиции с мечами и накидками застал их врасплох. Какое-то колдовство?... Но вот же, только что заупокойную отслужили, и крестились со всеми, разве что - по православному обычаю...

Князь тем временем не стал дожидаться, пока эти разговоры стихнут. Очередной знак, и вперед снова вышел Ефим, только теперь он нес знамя отряда. За ним и пошел князь, прихватив Седова и Петра, а уже за ними, подхватив гробы своих, пошли бойцы отряда. Местные на какое-то время резко повысили громкость обсуждения, но уже подъезжали от орденского скотного двора трое саней, на которые бойцы стали аккуратно укладывать тела орденцев. После небольшой заминки кто-то из местных принялся им помогать. Тела укладывали не навалом, так что вошло немного, и сани потянулись за ушедшей вперед похоронной процессией (та шла медленно).

Местный погост был недалеко от церкви - на север, но не к озеру, а немного в другую сторону. Располагался он в сосняке, что сперва удивило Седова, но почти сразу он разглядел, что почва тут — почти один песок, и копать, видимо, легко, а больше это место ни подо что не приспособишь. Это стало ясно, когда он увидел несколько приличных куч этого самого песка, накиданных по краям довольно большой ямы, будущей братской могилы. А три аккуратные (и маленькие по сравнению с ней, хотя так-то — обычного размера) могилы он заметил позже, когда они подошли ближе и Ефим остановился. Встали и бойцы, поставив возле могил гробы, подошли и тоже остановились отставшие. Стали подтягиваться и деревенские. Места не было совсем, и князь, встав возле знамени и повысив голос, чтобы все слышали, произнес совсем короткую речь, в духе «отомстим, будем помнить, гибель ваша была не напрасной». Николай Федорович, кинув горсть песка на одну из могил, снова отошел в сторону. Закопали все быстро, Седов обратил внимание, что этим песком штык его лопаты начистился до блеска, невольно привлекая внимание окружающих (сельчан особенно).

Сани с телами орденцев тем временем отвезли свой печальный груз и уехали на второй круг. Кресты с именами бойцов были установлены, холмики (на первое время) приведены в порядок, и руководство отряда, а за ним и остальные, потянулись к будущей братской могиле. Если основное деревенское кладбище раскинулось среди сосен, то она была на более открытом месте, где, видимо, сельчане брали песок для своих нужд. Здесь места встать вокруг хватило всем. Пока бойцы возили тела орденцев (вышло три или четыре ходки, Седов не обратил внимания), солнце успело подняться повыше, и стоять было уже не холодно. Местные снова начали негромко переговариваться, впрочем, кое-кто помогал бойцам снимать и складывать тела. Когда привезли всех, князь снова сказал короткую речь. В ней основным посылом было «все там будем, и судить будут по делам нашим, ну, а мы отдаем последний долг живых мертвым — похороны».

Когда могилу стали закапывать, среди деревенских баб кто-то начал подвывать, но Николай Федорович затруднился бы сказать — от души это было, или просто так положено. Он обратил внимание на Эле — она с несколькими своими пришла и сюда, и стояли они особняком, так что видно было хорошо. Ничего ее лицо не выражало, ни злости, ни радости, и в могилу к орденцам никто из них плевать тоже не стал, но... такая от них шла... аура, что даже бойцы отряда, не говоря уже про сельчан, обходили их стороной. Народ потянулся обратно. Седов, показав жестами бойцу с его лопатой, что, мол, «потом не забудь», дошел до князя, и они не торопясь пошли обратно по уже хорошо натоптанной таким количеством народа дороге.

-Сейчас помянем — сказал ему князь — горячего попьем, да и начнем, пожалуй.

-Ефим не будет... проповедь говорить? - спросил Николай Федорович, вспомнив, как все проходило в той, первой усадьбе Ордена.

-Не сегодня — князь слегка поморщился — и похороны, и... все остальное. Попозже решили. Много будет, для одного раза.

-Ну, и правильно — сказал Седов — если у нас здесь база будет, ну, основное место, то ему тут часто придется с местными общаться, будет время. А вот с другими деревнями надо будет что-то решать, в каждое село не наездишься...

-Решим — отложил князь эту проблему — Михайла сможет, потом этот Олав, да еще, может, кого найдем...

Тут они дошли до церкви, и Николай Федорович увидел, что на той же площадке возле нее сейчас расставлены на козлах столы, и девки с замковой поварни раздают всем подходящим поминальную кутью и разливают взвар. Горшки были укутаны во что-то тряпочное, и над столами стоял парок и витали приятные запахи. Под ярким солнцем картина получилась совсем праздничной, но... На поминки из деревни подтянулись бабы и дети, и возле столов образовалась некоторая толчея. Но драк или там ругани не было, все понимали причину этого сборища, и в основном молчали, хотя и было тесновато. Возле одного из крайних столов обнаружились десятники и Михайла, и князь с Седовым пошли туда. Взяв по тарелке с черпаком кутьи и по чарке с взваром, они встали у стола на уступленные им места.

-Посуду кипятком обдавали, все как положено — негромко отчитался князю Гридя, на которого, видимо, подготовка поминок и была возложена («то-то его не было видно во время похорон» - подумал Николай Федорович). Повариха, стоящая за «их» столом, глядела с некоторой опаской, но князь не стал никому ничего говорить, а лишь кивнув в ответ, погрузился в свои мысли. Молчали и остальные, отдавая дань памяти погибших воинов.

-Семен что? - негромко спросил Седов у Михайлы между глотками еще вполне горячего взвара.

-Спит. Иванушка пришел, меня подменил, так я сюда — ответил тот.

Князь, допив взвар, пошептался с Гридей, тот подтянул ближайшую пару своих бойцов, сказал им несколько слов, и они прошли вглубь толпы.

-Тихо! Тихо! - раздались возгласы на русском и немецком — Князь говорить будет!

Столы стояли хоть и кривоватой, но линией, и князь вставший с торца крайнего, оказался виден многим.

-Сегодня — повысив голос, начал говорить он — состоится суд над главными Ливонского ордена! Пройдет он тут же, возле церкви — князь махнул рукой себе за спину — и начнется в полдень! Приходите, кому есть какие обиды орденцам предъявить!

На другом конце линии столов его слова на немецком выкрикивал кто-то из бойцов. После этой короткой речи народ зашумел и забурлил, среди местных образовалось какое-то хаотическое движение, но... между собой. Даже те из сельчан, кто помогал бойцам на кладбище, пока опасались задавать какие-то вопросы воинам этого... нового Ордена.

Князь, сделав свое заявление, ушел в замок с десятниками, а Седов решил пойти посмотреть местную церковь, в которую он еще не заходил. Там обнаружился Ефим, который гасил последние светильники, как видно, тоже собираясь уходить. Сама церковь была чуть больше той деревянной, что стояла в первой усадьбе, но — полностью каменной. А так — очень похожа, вытянутое с запада на восток помещение, сейчас пустое, небольшая башенка со световыми окнами, вот только за алтарем, как оказалось, имелась небольшая комната, в которой и хранилась вся нужная для обрядов утварь. Об этом рассказал Ефим, когда они закрыли основные двери церкви изнутри на засов и стали выходить, как раз через ту самую отдельную комнату, где и был второй выход. Он даже закрывался на замок, и Николай Федорович с интересом рассмотрел это высокотехнологичное по нынешним временам изделие. С кулак размером, он состоял из двух склепанных пластин и дужки, и напомнил Седову замок, висевший у него в коттедже на бане. «Как-то сейчас там все?...» - мимолетом мелькнула у него мысль и пропала, не вызвав в душе никакого отклика. Ключ к этому замку был очень простым, с одним-единственным шпеньком, так что, скорее всего, замок можно было открыть любым гвоздем. Правда, сейчас и гвозди были большой ценностью... От церкви они шли с Ефимом молча. Столы, собранные для поминок, уже разбирали и утаскивали в замок бойцы дневального десятка, поварихи тащили собранную посуду и горшки. Деревенские тоже расходились, правда, в отличие от деловитых бойцов, очень медленно, переговариваясь о чем-то, видимо, обсуждали очередные сногсшибательные новости. В замке с виду никакой суматохи не было, и Николай Федорович решил спросить у князя, как вообще тот планирует проводить суд. Спросив у дневального, где князь, они поднялись на третий этаж башни. Князь и все десятники были тут - стояли возле устроенного для Семена из скамей ложа, на котором он и лежал, с открытыми глазами.

...Сколько раз Семен осознавал себя, выплывая из забытья и снова уходя в него, он потом так и не смог вспомнить. Темнота и головокружение, жажда и боль, боль, боль — вот и все, что он успевал ощутить, проваливаясь обратно. На какой-то раз он понял, что его, видимо, поят, так как сухость во рту исчезла. Потом — хватило сил открыть глаза. Правда, почти ничего не было видно, какой-то слабый свет и чья-то фигура рядом... А вот в следующий раз, когда удалось разлепить веки, было светло, и человека, сидящего рядом, он узнал — это оказался Иванушка, который шел с ними во второй линии тогда, когда они брали замок... Тут на Семена, как вода через прорвавшуюся запруду, нахлынула целая куча воспоминаний, скрытых до того где-то в глубинах памяти... Их бросок в башню, кучка орденцев, кое-как пытающихся собраться, и рык ворвавшихся сзади... точно! Он свалил одного сразу, а потом была бешеная рубка, и он смог достать второго... а вот третий, самый здоровый, достал его. Иванушка вроде куда-то отходил, что-то говорил, а он вспоминал, сквозь пелену и муть от головной боли... А когда он снова смог сосредоточиться на том, что вокруг, то увидел князя и десятников. Они стояли рядом (где это он, кстати?) и с тревогой смотрели на него. «Живы» - кое-как сообразил Семен. «Значит... удалось».

-Семен — сказал князь — постарайся не двигать головой, а то снова уйдешь в беспамятство! Замок мы захватили, трое погибших — уже спокойнее продолжал он — орденцев почти пять десятков побили, раненых, считай, и нет, кроме тебя... - князь смешался и замолчал, но тут откуда-то сзади подошел старче.

Он присел возле изголовья скамьи и стал говорить, не очень громко, но четко и внятно:

-Семен, у тебя сотрясение мозга и перелом левой руки. Постарайся не шевелить ими. Ты пришел в себя, это очень хорошо. Сейчас тебе надо просто отлежаться. Моргни, если понял.

Семен смежил веки.

-Тебе пока лучше не говорить. Давай, один раз моргнешь — будет «да», два раза – «нет». Голова болит?

Семен моргнул.

-Пить хочешь?

Семен моргнул снова.

-Тебе холодно?

Теперь моргания было два. Народ, стоявший до этого напряженно, как-то расслабился, на лицах появились улыбки.

-Сейчас я дам тебе таблетку, от боли, которые князю тогда давали, помнишь? А потом тебе лучше всего поспать, это тебе самое полезное сейчас — сказал старче и куда-то убежал.

Семен так и лежал, пытаясь переводить взгляд с одного на другое улыбающееся лицо стоявших возле него, но даже это действие вызывало боль. Тут в поле зрения снова появился старче, чем-то щелкнул и зашуршал, послышались еще какие-то непонятные звуки. А потом ему ко рту поднесли чашку, и он стал пить, мелкими глоточками. Вкус у взвара был сладко-горький, но пить хотелось очень сильно, и он пил, пил... А потом случайно дернул головой, пытаясь ее приподнять, и — снова ушел в беспамятство.

-Так, наверное, даже лучше будет — задумчиво сказал Седов, поднимаясь — его сейчас хорошо бы обтереть, а то, вон, глаза еле открываются, и пусть спит. Позовите из девок кого, что ли, с теплой водой... Взвар, если проснется, из этой чашки допить надо ему будет, тут таблетка растворена, ну, обезболивающее еще осталось — Николай Федорович вгляделся в лицо стоящего тут же Иванушки — ты сам-то как?... Голова?...

Тот помялся, считай, перед всем руководством стоит, но, помня уроки бабки, не стал скрывать, что голова еще побаливает, вот, на лестнице башни, к примеру...

-Тоже сотряс, легкий — констатировал Седов — ну, тебе проще. Посидеть, резких движений не делать...

Раз уж выдался такой удобный момент, Семену устроили перевязку. Рана на ключице была воспалена, но без нагноения. На голове и воспаления особого не было.

-А вот, старче — не стал лезть под руку Гридя, и задал вопрос, когда Семена уже закончили перебинтовывать — ты говорил, если кто много крови потеряет, вино полезно...

-Так — кивнул тот — только, при травмах головы, все спиртное, ну, хмельное, в десять раз сильней действовать будет. С малой чарки потом придется как тяжелым похмельем маяться, а у него и так голова... Так что и вино ему можно будет, но только... открытое подержать, чтобы выдохлось, да и то, дня через три.

Как всегда, когда старче волновался или объяснял что-то сложное, не все его слова были понятны без дополнительных пояснений, но основное было ясно. Тут пришедший боец доложил князю, что все готово, и, оставив Иванушку на дежурстве, все пошли вниз. В этот раз не устраивали торжественных выходов и процессий, а просто дошли до церкви. Полуденное солнце хорошо пригрело, никакой дымки в небе сегодня не было, а только ясная синева. Но явно не погода выгнала на улицу, пожалуй, почти всех жителей села — по сравнению с поминками народу было раза в два больше. Седов даже не сразу заметил возле боковой стены церкви, выходящей на центральную дорогу, не занятый пока пятачок. Там, на застеленном тканью снегу, стояло небольшое, но солидное кресло (деревянное, с невысокой резной спинкой и подлокотниками), стол, покрытый цветной скатертью, лавка при нем, и еще отдельный столик, за который сразу сел Ефим, доставая из своей сумки писчие принадлежности.

Народ, почти затихший при их приближении (а до того шум от разговоров стоял, как на базаре), легко раздвинулся, освобождая пространство еще метров на пять от церкви.

-Где Якоб? - спросил князь у Петра — ага, вон он, вижу. И этих... ведите.

Из толпы в сопровождении одного бойца выбирался староста села (действительно в сопровождении, а не под конвоем — отметил себе Седов). Петр, подав знак кому-то из своих (тот убежал обратно в замок), встал рядом с князем. Здесь же стоял пока и Николай Федорович, не зная, куда ему податься, и другие десятники.

-А вон Эле идет, со своими — сказал Черный, и все повернулись налево, к озеру. Оттуда, от своих землянок, шло десятка три баб и девок во главе с Эле. Они встали немного не доходя до церкви, со стороны берега, где еще оставалось свободное место, замкнув таким образом полукруг. Теперь со всех сторон, куда ни посмотри, вокруг них были люди, и только сзади - стена церкви. Впрочем, от замка, как они прошли, еще оставался небольшой проход, который стал шире, когда буквально через пару минут из ворот замка вывели нескольких человек. Вот их уже вели со связанными руками, как заметил Седов. Их подводили к толпе, и деревенские замолкали и все дальше и дальше расступались, пропуская этих пятерых, идущих под конвоем такого же количества бойцов отряда. Все они были в верхней одежде, но без шапок. Николаю Федоровичу доводилось видеть сильно избитых людей, но вот полное «мясо» он видел только по телевизору, в кино, и поэтому он всматривался в подходящих орденцев с некоторой опаской. Но нет — мало того, что они шли сами, на своих ногах (один, вроде, прихрамывал), так и на их лицах синяки виднелись лишь кое-где, а в основном в глаза бросались, скорее, царапины. Правда, у одного была перевязана голова (отрядным бинтом, между прочим), а другой явно берег руку, то ли сломанную, то ли раненую. Какую-то работу подручные Петра с ними явно провели, так как все они шли спокойно, не пытаясь дергаться. Седов поймал себя на мысли, что чем-то орденцы отличаются от остальных, и тут же сообразил — прическами, или, скорее, стрижками бород. То ли мода у ливонцев была такая, то ли требования устава Ордена, но и стриглись, и бороды брили они довольно коротко, особо выделяясь на фоне бойцов их отряда. Отдельно отличался от общего вида этих суровых и довольно мощных мужиков только священник — и одеждой (что-то типа двойной рясы, нижняя длиннее, верхняя теплая), и фигурой — он был полноват, и самое главное — лицом. У него было лицо весельчака, балагура, любителя хорошо поесть (что подтверждалось и пузцом) и хорошо выпить, с полными губами и крупным носом. У Седова была пара-тройка таких знакомых, не более чем хороших приятелей, конечно, но — отличных собутыльников. Так вот, сейчас это лицо было искажено сменяющими друг друга эмоциями - страх, презрение, ненависть, попытка изобразить гнев, снова страх... Иногда он пытался остановиться и начать что-то говорить, но получал тычок в спину от своего конвоира и шел дальше, вместе с остальными. «Интересно, где остальные — подумал Николай Федорович — вроде Петр говорил, что их у него там больше сидит?»

Когда орденцев подвели к церкви, народ несколько перестроился, и после секундной толчеи определилась окончательная расстановка всех участвующих в суде лиц: по центру, возле кресла, стоял князь, справа и впереди от кресла, возле стола — Седов, Эле и Якоб, справа и чуть сзади от кресла, почти вплотную к стене - Ефим за маленьким столиком, слева от кресла держали знамя отряда, а ливонцев поставили на колени тоже слева, но чуть поодаль, в пределах застеленного куска снега. Таким образом, орденцы и их будущие судьи оказались метрах в пяти друг напротив друга.

Князь поднял руку, и, дождавшись полной тишины, сказал:

-Сегодня мы будем судить людей, называющих себя рыцарями и священниками братства Христа, известного так же, как Ливонский орден! Но судить мы их будем не по тому, как они себя называют, и не по тем законам, что они сами для себя прописали, а как заповедовано Господом — по делам их! И первой слово будет дадено Эле, от народа чудинов или же эстов.

Князь сел в кресло, кто стоял рядом - немного раздались назад и в стороны, а Эле, наоборот, вышла на центральный пятачок. Седов и Якоб, которым никто не подсказывал, как и что делать, сперва тормознули (примерно с одинаковыми выражениями на лицах) на какое-то время, но Николай Федорович довольно быстро сообразил, для чего им поставили стол с лавкой, и уселся за него, успев мотнуть головой старосте. Тот сел тоже, и под стихающие в толпе шепотки Эле начала свою речь. Говорила она на немецком, абсолютно сухим и холодным голосом, а боец отряда, хорошо знавший языки, выкрикивал для всех собравшихся ее слова на русском (как до того переводил слова князя на немецкий).

-Народ наш, по нашим преданиям, живет на этих землях с сотворения мира. Ведем мы и счет годам, и по ним на пять сотен лет (Седов вздрогнул) известно нам прошлое наше подробно. Были у нас для того знаки, чтобы записывать. Почитали мы духов предков, и лесов, и вод, и были у нас свои жрецы (она сказала другое слово). Жили семьи наши во всем этом крае, и в лесах, и у моря, и на озерах. Были у нас свои главные, которых вы называете князьями, случались и споры между ними, доходило и до битв. Дома и поселения наши порядок держали на старших женщинах, как у нас издавна было заведено. Знали мы и своих соседей, бывало разное, с кем торговали, с кем воевали.

-Но стали к нам приходить иные воины, одетые в железо и с неизвестным нам оружием — Эле прибавила громкости голосу — сперва было их немного, но шли они и с моря, и по рекам, становилось их все больше. Язык их нам был поначалу незнаком, но после узнали мы, что они - германского племени, и идут на наши земли по слову своего бога. Что за дело тому богу до земель и людей наших, не смогли сказать нам жрецы, лишь беды и горе предсказывали. Так и вышло — оружие пришлых и... выучка их воинов (Эле первый раз несколько замешкалась, не найдя сразу нужного слова) были сильнее наших. Кровавыми были первые битвы, и, хоть и удавалось пришлым занять часть наших земель, особенно с моря, откуда плыли они на своих лодках большим числом, но в глубине земель наших чаще побеждали их мы. Для того объединились почти все наши князья, да и оружие чужаков, что захвачено было, себе взяли.

-И стали тогда те пришлые — Эле сделала короткую паузу, перевести дух, и продолжила — вести разговоры с вождями нашими (переговоры — догадался Седов). Тогда и узнали мы, что хотят они под руку своего бога привести земли наши и людей, а сами — править этими землями. Не могли на то князья наши согласиться, и война продолжалась. Все больше из чужих земель приходило воинов этого Ордена, стали они ставить замки свои. Для того разорили поселения наши, где смогли, и камни домов наших взяли себе, а захваченных мужчин, кого не убивали сразу, заставляли еще ломать камень на те замки. Нашими же руками был выстроен и этот замок — Эле в первый раз за свой рассказ подняла руку и показала на замок, благо, он как раз почти перед ней и был — и в него же были приглашены как-то на новый разговор старшими Ордена князья наши, числом четыре. И предательски здесь убиты, в этом проклятом Пайде!...

Вот теперь с нее слетела вся, как оказалось, показная невозмутимость и холодное спокойствие. Вся ненависть, копившаяся женщиной много лет, выплеснулась одной короткой фразой на стоящих перед ней на коленях орденцев. Проняло всех, и пока Эле переводила дыхание — все молчали. Николай Федорович такому рассказу не удивился (история достаточно типичная на многие тысячи лет и для всей планеты, чего уж там), но этой подробности про захват немцами Прибалтики не знал. Не знали и деревенские (среди них поднялся легкий шум), а вот ливонцы — знали, и зыркали сейчас на Эле исподлобья с вполне читаемыми эмоциями.

-Надо было сжечь ведьму — не сдержался священник, но замолчал, получив тычок от своего конвоира.

-После предательства наши воины были разбиты без князей — продолжила тем временем Эле, успокоившись и не отреагировав на реплику священника — и с того случая уже только отступали в леса и отбивались. А после той битвы из оставшихся в живых - кого расселили по новым деревням, кого продали, а кто умер в их каменоломнях и на других тяжких работах. Сейчас остатки моего народа, которые еще не истреблены, живут на наших родовых землях хуже всех, их кровь давно перемешана и разбавлена с кровью других невольников, многие старые знания потеряны. В последние времена, уже на моей памяти, если и оставались свободные поселения моего народа, то лишь в глубине лесов, где они прячутся, как дикие звери. А на берегах нашего моря, на месте наших старых поселений, на полях наших — чужие люди, чужая речь...

-Если говорить о том, чему сама я за свою жизнь очевидцем была — Эле снова повысила голос, слегка севший к концу прошлой фразы — то скажу, что Орден делал все, чтобы извести мужчин нашего племени, ставших у них рабами. Их посылали на самые тяжелые работы, жестоко били и убивали за самую малую непокорность, ставили на всех свои войнах в самые опасные места, тех, кто пытался бежать — ловили и казнили страшными казнями, после долгих пыток на виду у всех. А в последнее время стали продавать на рабских торгах в иные края еще молодыми, не желая и на развод оставлять народ наш. Оттого не знают нынче наши жены, кто отцы детей их, ибо брали их в любое время воины Ордена, как хотели. Оттого и говорю нынче от всех я, хоть и не по обычаю мне то, да нет мужа достойного, кому тут надо бы слово держать. А изведя мужчин, стал Орден изводить и женщин с детьми. Самые тяжелые полевые работы — для нас, а на еду нам дают лишь (Седов не знал это слово), да и то, мелкую и гнилую... Оттого болезни и смерти — нынче обычное дело в домах наших. Ну, а последнюю охоту на детей наших, с собаками, как на зверей, вы все видели... - тут голос Эле все же прервался, и она отошла назад к столу, показав, что все сказала.

-Есть ли что на это сказать тем, кто называет себя рыцарями Ордена? - спросил князь на немецком, не вставая со своего кресла.

Орденцы переглянулись, и один из них попытался заговорить. По знаку князя его подняли на ноги, и он, утвердившись на ногах и приняв довольно-таки гордую позу, сказал:

-Земли эти были взяты нами на меч и на копье по праву сильного, и племена, на них обитавшие, признали нашу силу и покорились. Над покоренными же - наша власть делать, что захотим, и мы вправе их учить и наказывать, как посчитаем нужным.

Над площадкой повисла пауза. Прервал ее князь, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла и сказав:

-Гут. Значит, рыцари Ливонского ордена признают захват этих земель на меч и покорение местных племен. Поскольку нынче взяли мы их замок на меч же, верно будет и им покориться теперь нам и признать нашу власть над ними. Запиши, Ефим — добавил он, обернувшись к столику Ефима.

Тот зачиркал своим карандашом (спертым у тех же орденцев). Среди деревенских, после перевода слов князя, поднялся ропот (негромкий, впрочем), и народ стал вертеть головами, пытаясь разглядеть, кто и что там пишет, а орденцы снова начали переглядываться, поняв, что их слова обернулись против них же. А раз это все записывается, то для чего? Или для кого?... Скорее всего, рыцари и не надеялись выжить, но такая непривычная обстановка их явно насторожила, по крайней мере, Седову стало видно, что демонстрирующие до того свою невозмутимость ливонцы теперь стали чаще кидать встревоженные взгляды по сторонам.

Князь подал знак, и рыцаря аккуратно (ну, почти) вернули к остальным. Сам же он встал с кресла, сделал несколько шагов вперед и начал говорить:

-От древних греков с латинянами известно нам слово «гено цид». Означает оно полное уничтожение и истребление целого народа, всеми путями — в битвах или казнями, пытками бесчеловечными, принуждением к труду гибельному, выселением в дикие места, голодом и холодом, в общем, если целое племя истребляется — это он самый и есть, гено цид. Многим из вас примеры того известны — в Священном Писании упоминаются народы, которые были полностью истреблены — хетты, амореи, иевусеи и иные... И пути для того те же, что и в Писании упомянуты — мужей истребить или продать, дев взять в жены, имущество и земли прибрать себе. Ну, а о стариках да детях и слов нет. Так что считаю доказанным, что Орден Ливонский ливам да эстам и прочим народам, на землях здешних проживающим, этот самый гено цид и устраивал!

Князь вернулся в кресло, а по толпе (после перевода) снова прошел шепоток. Разумеется, орденцы никогда не скрывали от своих же крестьян методы убеждения и наказания непокорных, наоборот, наказывали провинившихся максимально наглядно (и жестко), и все, про что рассказывала Эле, тоже видели и знали все (ну, разве что кроме преданий о начале противостояния Ордена с местными племенами). Но сопоставить это с примерами из Библии вряд ли кто догадывался, а то, что орденские священники в проповедях эти примеры упоминали, как раз и было ясно по поднявшемуся шуму.

Дав народу с минуту на осознание этих фактов, князь продолжил:

-Услышали мы обиды прежних хозяев земель этих. Теперь же прошу выйти сюда уважаемого Якоба, старосту этого села.

Якоб, услышав это, стал вылезать из-за стола, но делал это очень медленно. Седову не было видно его лица, но он моментально вспомнил бессмертное «белые придут — грабют, красные придут — грабют, куды крестьянину податься...». Рядом - побежденные старые хозяева, тут же воины этого нового Ордена, этот странный суд, и ему на нем надо что-то говорить — Якоб тащился, как на эшафот, но все же сделал эти три шага на центр свободной площадки.

-Скажи, Якоб — спросил его князь — давно ли ты здесь живешь, и давно ли ты в этом селе старостой?

Якоб, немного помявшись, все же ответил (да и вопросы-то такие, что отчего бы и не ответить):

-Пятый десяток, ваша милость, живу. А старостой... тому уж лет двадцать, как назначил меня прежний кастелян замка, господин Манфред, упокой, Господи, его душу.

-А родители твои из этих мест были? - задал князь следующий вопрос.

-Точно так, ваша милость, тут и жили — сейчас Якоб ответил уже сразу.

-Скажи, Якоб, всех ли жителей вашего села ты знаешь? А из тех домов, что на озере, где Эле со своими соплеменниками живет?

-Как же, ваша милость, конечно, всех знаю. Ну, детишек, кто мелкий еще, разве разберешь, а из эстов, что у озера живут, тех, кто постарше только. Так-то они похожи там все, белые, да и одни девки почти...

В толпе раздались смешки, но на весельчаков тут же шикнул кто-то из своих — князь продолжал свои вопросы:

-А скажи, Якоб, когда ты молодой был, что же, столько же народу было у эстов? Там, я видел, четыре дома стоят, а занято нынче только два.

Разговорившийся Якоб внезапно вспомнил, и что у них тут вообще-то суд, и те дела, что они до того обсуждали, и поскучнел, но все же ответил:

-Нет, ваша милость, как я стал старостой, все четыре дома были эстов, и еще на выселках...

Может, он и успел проклясть свой язык, но князь сразу спросил его (все так же спокойным тоном, и даже с приязнью):

-На каких выселках? Что, здесь еще эсты жили? И где они нынче?

-Были, ваша милость, в лесу и по опушке там — староста махнул рукой в сторону леса на юго-востоке — малые поселения эстов... ну, им там привычней, да и со старых времен, опять же...

-И куда они делись? - поторопил его князь.

-Так, кто куда — совсем печально ответил Якоб, и добавил, спохватившись — ваша милость! Кто, значит, умер, кого на каменоломни, кто бежать пытался...

-Беглецов, я так понимаю, эти рыцари ловили и наказывали? - князь бросил взгляд на орденцев и тут же добавил, не дожидаясь ответа:

-Ты вот что скажи, Якоб. За эти же два десятка лет, что ты в старостах, народу в селе вашем прибавилось или убавилось, как у эстов?

-Прибавилось, ваша милость! - Якоб, похоже, был рад, что тема сменилась, и снова ответил сразу — на том конце, что к дороге, почитай, четыре новых дома добавилось, корчму отстроили, да детишки, опять же...

-А ты, Эле, что скажешь? Вели вы счет людям вашим? - обратился князь к Эле, все это время тихо сидевшей с краешка скамьи за судейским (или они свидетели — Седов пока не совсем понял) столом. Та встала и ответила с места:

-Счет не вели, но я еще помню, как было наших в три раза больше. И выселки были, и все четыре дома полных...

Князь сделал Эле знак рукой, мол, спасибо, и она снова села, а сам продолжил спрашивать у Якоба:

-Упомянул ты каменоломни. А далеко ли они, кто там нынче работает?

-Верст двадцать, ваша милость, там — махнул в этот раз староста на северо-восток, к далеким холмам — работают, а как же! Вон, и по началу зимы, как подмерзло, еще камень возили, что набит был — он показал в этот раз в сторону замка (Седов вспомнил виденный там возле недостроенного каменного дома штабель) — вторую воинскую избу начали ставить, и берега у канавы обделывать, напротив замка — Якоб посмотрел на орденцев. В его взгляде явно читалось, что начать-то начали, а заканчивать-то эти работы вряд ли придется...

-И кто у вас камень ломает и возит? - переспросил князь.

-Возят-то все, ваша милость, кому накажут, значит, в очередь работ орденских, а работать... сейчас-то там нет никого, зима, а так, как ихние мужики... кончились, так провинившихся в чем теперь туда отправлять стали... - слабо мотнув рукой в сторону Эле, совсем тихо сказал староста.

-И сколько дней в седмицу у вас работа на Орден? - уже с иным любопытством спросил князь, не удержался, видно захотел сравнить со своим (ныне потерянным) княжеством.

-Так известно сколько... ваша милость — тут Якоб не смог сдержать в голосе некоторой обиды — пять дней летом, и три дня зимой.

А вот тут уже не сдержались воины отряда, кто-то даже присвистнул. У Седова вылетело из головы, сколько было в Рязани у крестьян такой отработки, будущей барщины (а ему рассказывали), но он помнил, что там два или три дня, да в каких-то особых случаях больше, вроде, после набегов, а вообще, об этом особо договаривались при найме, это было одним из основных условий. Сколько во Пскове, он не знал, но, судя по реакции бойцов — тоже гораздо меньше.

Князь покачал головой, но комментировать не стал и встал со своего кресла:

-Благодарю тебя, Якоб. Выяснили мы, что за два десятка лет, если прочих людей у Ордена прирастало, то из народа эстов осталась лишь треть, часть их селений совсем исчезла, а иные дома стоят впусте...

Пока князь говорил, Якоб вернулся за стол, и Николай Федорович уступил ему место на лавке, сам оставшись с краю, так как логично предположил, что скоро очередь выйти на середину дойдет и до него.

-...Мужчин же в тех домах не осталось совсем, а злостное отношение к ним и желание истребить их прямо или на самых тяжелых работах — подтверждается словами людей из иных народов, здесь проживающих. Запиши, Ефим.

Якоб понял, как князь оценил его расспросы, и загрустил. В толпе снова пошли шепотки.

Глава 12

-Есть ли что на это сказать тем, кто называет себя рыцарями Ордена? - снова спросил князь, возвращаясь в кресло.

Снова переглянулись орденцы, и в этот раз попросил слова другой, тот, что придерживал руку, похоже, сломанную либо вывихнутую. В его словах уже не слышно было гонора, как у первого рыцаря, наоборот, речь его звучала даже как-то просительно, по крайней мере, Седову так показалось:

-Фюрст, мы признаем, что вам повезло... что вам удалось захватить замок и победить наших воинов, это так. Мы надеемся, что ваше благородство позволит нам с вами договориться («ага, им точно сообщили, кто такой князь, и откуда пришел, скорее всего, тоже» — понял Николай Федорович), и хотели бы предложить достойный вашего высокого положения выкуп за наши жизни. Что же касается этих диких племен (орденец бросил быстрый взгляд на Эле), то, действительно, таковы повсеместные правила и законы войны — слабый покоряется сильному... или исчезает. Так было во все времена, и та война, что вели наши предшественники на этих землях, не стала исключением — орденец слегка поклонился, как бы принося извинения за этот жестокий мир.

«Ну да, не мы такие, жизнь такая — внутренне усмехнулся Седов — но что ответит князь?». Этот вопрос волновал всех, и после предложения о выкупе площадь затихла. Князь, кивком ответив на поклон рыцаря, на минуту принял картинную позу задумчивости в кресле. Тишина на площадке стала напряженной.

-Регельн унд гезет, значит... - князь встал с кресла и сделал несколько шагов вперед. Стояла такая тишина, что Седов даже расслышал скрип снега под полотном, под ногами князя. Все, затаив дыхание, ждали его ответа. И он не стал затягивать паузу надолго, повторив:

-Правила и законы войны... Не таких слов ждал я от рыцарей Ордена Братьев Христовых, более пристали они наемникам. Но, раз они сказаны, да будет так!

На сравнении их с наемниками кто-то из орденцев дернулся, но охрана не спала.

-Что же мне делать? - громко спросил князь у людей — по правилам и законам войны, как между благородными принято, действительно, можно за рыцарей этих взять выкуп. Не поскупится, чать, Ливонский Орден за рыцарей своих, заплатит из выбитого да на крови крестьянской заработанного серебра!

Народ на площади слегка оживился.

-А можно — продолжал князь, как бы продолжая советоваться — и просто лишить их всех жизни, да и прикопать где-нибудь тихонько, а то и обобрать да тела бросить в канаву, как оно часто по военным-то законам бывает...

Рыцарь, который говорил от орденцев в этот раз, заметно поскучнел, явно поняв, что договориться с князем не получится. К шепоткам сельчан добавился шум от бойцов отряда, которые прекрасно знали (ну, большинство), как оно по правилам-то войны бывает...

-Оно так и правильно будет — продолжал князь — ведь слабый должен исчезнуть, как и сами орденцы подтверждают. А разве они не слабы?... Держать власть свою на наемном сброде со всей Европы, а в землях, что приняли под свою руку, спрятаться за каменными стенами замков от своих же людей, но и там их легко достать оказалось, что и сделали мои воины... Это — признаки слабости! - повысил князь голос — а слабые, как сказано было, ими же, жить не должны!

Шум на площади явно был одобрительным со стороны воинов отряда, и уж точно не порицательным — от деревенских. Орденцы теперь поскучнели уже все.

-Но вот что мне до сих пор непонятно — князь сбавил громкость, заставляя всех прислушаться к его словам, и говор убавился — ведь люди эти пришли сюда не просто воинской силой, они принесли на одеждах и знаменах своих кресты Господа нашего, и назвались Братьями Христовыми - ведь не просто так, а свет истинной веры неся на эти земли?...

Орденцы, повесившие было головы, слегка воспряли, особенно оживился священник. Шум на площади стих совсем, так как пока никому не понятно было, к чему князь теперь клонит.

-Но то, что творили и творят они на этих землях, что мы услышали сегодня, никак не могу я признать учению Христа и заповедям Господним соответствующему! Якоб!

Староста вздрогнул и вскочил за столом:

-Да, ваша милость?

-Все ли жители села вашего крещены в веру христианскую?

-Конечно, ваша милость — не скрыл удивления тот — еще с тех времен, что замок ставили, стоит и церковь наша, и всех без исключения у нас крестят в младенчестве, как оно и положено — он перекрестился.

-Благодарю — сказал ему князь — Эле!

Та тоже встала, а староста с облегчением плюхнулся обратно на лавку.

-Все ли люди вашего народа крещены в веру христианскую, по полным обрядам церкви католической?

-Так, князь. И здесь живущие, и в других местах - люди народа нашего издавна были крещены в христианскую веру. Передавали у нас, что первых приводили к ней насильно, позже же принимали мы ее уже по разумению своему. О полноте обрядов судить не могу, но патер Антоний — она показала на священника — и те, что до него были, крестили и наших детей, и из других народов — одинаково. И перекрещивали, когда Орден захватывал сервов из земель, что ваше православное христианство исповедуют, по тому же обряду.

-Благодарю — сказал князь и ей и продолжил, возвысив голос — И что же я вижу? Братья Христовы — орденцы, своих братьев и сестер во Христе при себе держат либо как скотину, заставляя работать без продыху, да продавая — покупая по своей воле, либо как уж совсем зверей диких, которых собаками травить можно! Нет, не братскую любовь, о которой Христос проповедовал, вижу я тут! А взять заповеди, так трудно будет найти ту, которую они не нарушали! Не убий, не лги, не кради, не возжелай добра ближнего своего... С захвата чужой земли и предательства начатое дело, геноцидом (крещенного народа!) да воровством живых людей и добра их по окрестным землям продолженное, назвать христианским не могу я никак!

Толпа снова зашумела, но теперь этот шум Седову показался каким-то... злобным.

-Или о прелюбодействе сказать? - князь тем временем продолжал — что же, жены из народа чудинского, венчаны ли были перед алтарем с теми, кто, мужей их истребив, брал их, где придется?... Не знаю, давали ли какие иные обеты те, кто рыцарями себя называет, как то в христианских орденах принято, но ведомо мне, что все они заповеди эти нарушали, и патер их — тоже!

Ропот стал еще злее. «Петр успел раскопать, видимо, кое-что про... бытовые привычки местных рыцарей и их воинов — сообразил Седов — да оно и так понятно, что тут святых не было, а князь так уверенно говорит, потому что может в случае необходимости свидетелей призвать, значит... И кто же у нас в таком раскладе орденцы получаются?».

-О родителях своих рыцари Ордена, обеты безбрачия на себя принявшие, да из родных германских земель сюда уехавшие, помнят ли, как оно по заповедям требуется?... Сомневаюсь я! Вот, разве что, насчет отдыха в день субботний, а то и в иные дни недели, согласиться можно! Пусть холопы работают, а рыцари, вон, на охоту съездят! - князь снова бил в больную точку, напомнив и о запрете охоты для всех, кроме орденцев, и о последней охоте, кровавой...

Дав людям пару минут пошуметь, князь поднял руку. Уже поняв, что требуется тишина, сельчане постепенно прекратили разговоры, ожидая, что еще князь им скажет.

-Но вот что главное — он начал снова говорить гораздо тише, чем до того, снова привлекая к себе внимание таким нехитрым, но действенным способом — по таким делам и обычаям их, что мы сегодня выяснили, не пойму я, кому же они молятся?... Ибо Христос, господь наш, человеколюбивый и милосердный, от таких... людей, которые людьми же торгуют, да на детей охотятся, молитв не примет!...

После этих слов волна шума поднялась гораздо резче. Нет, Седов знал, что в средние века в Европе обвинение в колдовстве, ереси или безбожии было самым сильным, пожалуй, максимально опасным обвинением, это было общее место всей истории средних веков, но что даже такие слова князя, хоть и не прямо, но обвиняющие орденцев в безбожии, вызовут такую реакцию у толпы, он не ожидал. И не только у сельчан, кстати — священник Ордена этого тоже не выдержал, и сейчас вещал прямо с колен (довольно визгливо, кстати):

-Найн! Нет! Вера в Господа нашего привела сюда Орден, ибо погрязли племена, в здешних землях проживающие, в поклонении лжебогам и демонам лесным, в виде зверей обитающим! И только Орден принес сюда слово Божие, построил замки и города, и вывел племена здешние из их лесов и болот...

-...На рабские рынки — громко и жестко припечатал князь, дав знак заткнуть не ко времени разговорившегося патера — на каменоломни, в безымянные могилы истинных хозяев земель этих, которыми покрыта теперь вся их земля. На руинах разрушенных вами древних селищ, и из их камней, построены замки и города ваши, да руками людей, коих вы превратили сперва в рабов своих, потом — в скот, а нынче и вовсе — в товар. Это всем нам известно и со слов остатков племен, что тут проживали, и из похвальбы самих орденцев, что того не скрывают, и даже тем гордятся. А вот о чем никому пока не известно, рассказать попрошу я старца Николая, что промыслом Божьим к нам перенесен был за пять сот лет!

Седов не ждал обращения прямо в этот момент, но сориентировался быстро (мозг его давно раскочегарился на полную мощность), вышел на середину и приготовился говорить (сразу на немецком, но будет медленно, потому что придется подбирать самые простые термины). Окончательно на то, как построить свою речь, его натолкнули последние слова князя, точнее, как раз когда он обвинял Орден в поклонении неизвестно кому, у него появилась одна мысль... Выйдя на центр открытого места, он специально повернулся лицом к сельчанам, а не к орденцам или князю, как стояли выходившие до того Эле и Якоб.

-В мое время, через пятьсот лет, всем стало хорошо известно, как на самом деле создавались германские рыцарские ордена, и для чего. Раскрыты были их тайные грамоты, да найдены записи, что сами они вели. Истинный смысл всего этого был в том, что германцы расширяли земли под своей рукой, и только, а воля Господня им никогда явлена не была. Одними из первых на их пути пали племена закатных славян, в том числе лютичи и бодричи. Как всегда, обманом и предательством их заставили сперва воевать между собой, а потом ослабленных победителей — добили сами. И Пруссия, и Боруссия, и многие другие земли, где нынче живут германские народы, были издревле славянскими, и там остались со старых времен названия рек, гор, даже городов... Надо сказать, что тогда часть славянских племен в тех местах все же вошла в число правителей тех земель, такие благородные фамилии, как фон Беловы, фон Лютцовы, и многие другие — доселе там живут, и будут жить все пятьсот лет.

Возле церкви снова установилось молчание, но в этот раз оно было... любопытствующим, что ли. Неужто правда все те странные вести, что говорили в первый раз эти воины, и старец действительно перенесен был на пять сот лет?... Николай Федорович, впрочем, продолжал говорить все так же размеренно и довольно сухим тоном:

-О тех рыцарских Орденах, что создавались для отвоевания Святой земли, а вместо того ограбили Константинополь, я говорить не буду. А вот про Тевтонский и Ливонский ордена расскажу. Оба они созданы были германцами для завоевания земель на восход от них, им нужен был лебенсраум, жизненное пространство. Тевтонский орден, благодаря суровой дисциплине, хорошему оружию и доспехам, продвинулся на восход хорошо, и закрепился на землях пруссов, славянского племени, чье название оставил своим землям. Ливонский орден, детище Тевтонского, создавался точно так же — рыцари — тоже только из германцев, в воины набирали со всей Европы уже хоть кого, местные племена крестили подряд и насильно, ну, и кресты на плащах да знаменах несли, а как же. Поначалу и успехи у ливонцев в здешних местах были, как у тевтонцев несколькими столетиями ранее. Но... времена были уже не те, и объединялись да вставали на ноги княжества славянские. На восточных границах этих земель получили ливонцы отпор, да так и повелось, что на этих землях войны не редкость, да с набегами глубокими. Ну, а кто при любых войнах да набегах первыми страдает — вы и без меня знаете.

В толпе прошелся шепоток.

-Действовали оба Ордена в союзе с Ганзой — продолжил Седов — что по продаже награбленного, что по торговле через их земли любыми товарами, отчего имели выгоду и те, и другие. Да только в погоне за выгодой той оба Ордена, опять же, прогневили бога до такой степени, что пришло время кары за все грехи их. Точнее, у тевтонцев - уже пришло. Такие же католики, как они, Литва с Польшей, бьют их войска, и вскоре примут земли тевтонцев под свою руку, правда, по истинному христианскому обычаю — ничего не будут делать народам, земли те населяющим. Ну, кроме тех, кому не повезло, пока война там идти будет — законы войны - он позволил себе чуть усмехнуться.

-Время Ливонского ордена придет чуть позже — Седов слегка повысил голос — и конец их будет хуже тевтонцев. Переполнили чашу терпения высших сил те их грехи, о которых сказано было сегодня, что не годами — столетиями за ними копились. Начнутся, через тридцать лет примерно от нынешнего, большие и постоянные войны на этих землях, где все против всех биться будут, то создавая одни союзы, то предавая сторонников вчерашних. А крестьянство при этом будут зажимать еще больше, выбивая деньги на войну и оружие, еду для воинов, людей в ополчение... Начнутся на этих землях бунты постоянные, подавляться будут — он снова усмехнулся — по правилам и законам войны, да... В войне той многие крепости и замки орденские будут взяты, да из рук в руки переходить, а какие — совсем разрушены будут. И войну ту ливонцы проиграют.

Над толпой снова прошелестел шепоток, уже сильнее.

-А когда уже понятно станет, что все, пришла пора отвечать за дела свои, Орден будет... распущен.

На этой фразе Николай Федорович, краем глаза следивший за орденцами, увидел, что дернулись сразу двое, но к такому бойцы отряда были готовы, и держали их крепко.

-Но перед этим капитул ордена и его магистр примут решение земли Ордена разделить. Часть земель уйдет Москве, часть — Литве, острова заберут себе даны, а весь север — эти места в том числе — заберут себе свеи.

Тишина установилась снова.

-А еще будет на этих землях много разных мелких... владений, герцогства, епископства, еще как-то называться будут. Но самое главное — будет лежать на этих землях проклятье орденское, и каждая сторона из тех, кто в разделе участвовать будет, почти сразу начнет считать, что неплохо было бы еще кусочек себе прихватить, пока прочие не укрепились. В общем, после того раздела войны на этих землях будут вестись почти что постоянно еще сто пятьдесят лет.

В этот раз кто-то не выдержал и ахнул.

-Вестись, именно как сегодня говорили, по жестоким правилам и законам войн нынешних. Бежать отсюда народ будет, кто куда сможет, ибо те же свеи точно так же не будут считать за людей ни потомков эстов да ливов, ни тех крестьян из немецких и иных земель, что уже после захвата Орденом сюда были привезены, пригнаны или куплены да украдены. Оставшихся же доведут до истинно скотского состояния. Скажу, для примера, что в города крестьян вообще запрещено будет пускать, кроме тех, кого на работы туда будут пригонять, а в селах запретят строить бани да нужники. На бани, мол, дров много уходит, да и зачем холопам мыться, они же как скот, вот и... гадят пусть со скотом.

Теперь ахнуло уже несколько голосов.

-Самое же поганое, что за несколько поколений такой... жизни, люди к тому привыкнут, и много после, лет четыреста от нынешних времен, так жить и будут — красивые усадьбы владетелей, из германских да свейских благородных, в основном, и забитое быдло по грязным деревням, которое иной жизни и не знает — Николай Федорович не смог скрыть горечи в голосе — потом, конечно, все это сильно поменяется, но там уже и вообще вся жизнь поменяется...

-Для того и пришли мы сюда — сказал Седов после небольшой паузы, переведя дух — чтобы не допустить того, а устроить здесь жизнь по заветам истинно божеским, а не по законам Ордена, что лишь на словах братством Христа себя называют да кресты на плащах носят, а кому на самом деле молятся — то мне неведомо. Ибо ни при разгроме Тевтонского ордена, ни при постоянных поражениях Ливонского, до самого распада, не будет им никакой помощи от Господа, видимо, не к нему все же они молитвы свои обращают!

Теперь, кроме вновь ахнувшей толпы, Седов услышал, что снова не выдержали нервы у священника, и он начал торопливо выкрикивать разное, обвиняя Николая Федоровича во вранье, ереси и колдовстве сразу. Остальные орденцы сдерживались, но буравили его выпученными глазами, после таких откровений о прошлом и самое главное — о будущем. Седов коротко поклонился людям, показывая, что закончил, обернулся и демонстративно поклонился князю и получил от него ответный кивок. После чего подошел ближе к орденцам. Толпа затихла, ожидая продолжения, да и священник под его спокойным взглядом притих.

-Я не колдун и не еретик, а крещен в христианскую веру по православному обычаю — сказал Николай Федорович, доставая из-за ворота свитера свой крестик — вот мой крест, освященный в нашем храме — он снял его через голову, и, зажав цепочку в руке, поднес к лицу священника. Тот аж отшатнулся, но глаза, впрочем, выпучил, да и из остальных орденцев кто-то не сдержал удивленного возгласа. Ну да, сельчане хоть и видели сегодня этот крестик, но издалека, а орденцы видели его впервые, да зато - сразу прямо перед глазами, и могли разобрать, насколько там тонкая, по их меркам, работа. Седов, уже зная, что такое сейчас или не делают, или очень дорого, промолчал.

-Помолись, патер — поняв, что от орденцев ничего не дождется, через минуту все же сказал Николай Федорович — кому ты молишься обычно. Пускай Господь подаст знак, если нужны ему ваши жизни — и протянул священнику свой крест.

-Нет! - снова чуть не взвизгнул тот, побледнев — я... такое... таким.. не буду! Распятие! Мое распятие, там! - и он ткнул рукой в церковь.

-Патер боится взять серебряный освященный крест? - громко, на публику произнес Седов — странно... Но, пускай — и повернулся, ища взглядом Ефима:

-Ефим! Патеру нужно его распятие. Ключ у тебя?

Тот, сообразив, что речь про ключ от заднего входа церкви, завозился по карманам и собрался было вставать из-за стола, но стоявший рядом Михайла взял у него ключ и широкими шагами почти убежал в сторону каморки с торца церкви, в которой хранилась вся утварь. Все ждали его возвращения, в задних рядах толпы негромко переговаривались, видимо, уточняли подробности, кому плохо было видно.

-Кто ты такой? - спросил его тот самый орденец, с поврежденной рукой. Спросил негромко, но народ ждал возврата Михайлы молча, и услышали этот вопрос все.

-Я же говорил — Седов пожал плечами, тоже не повышая голос — зовут меня Николай Седов, меня перенесло сюда из 2020 года от Рождества Христова. Я знаю про вас и этот мир все!

Орденцы снова распахнули глаза, бледный священник снова собрался было что-то сказать, но тут вернулся Михайла, неся вырезанное из темного дерева довольно красивое распятие, сантиметров пятнадцати в длину. Он передал его патеру (тот вцепился, как в спасательный круг) и вернулся к столу Ефима.

-Я не буду ставить никаких условий — сказал Николай Федорович Антонию — молись, кому обычно молишься. Будет знак — добро, ну, а нет... - и он снова пожал плечами и посмотрел на князя.

-Подтверждаю — сказал тот, кивком подтвердив это условие.

В глазах патера Антония Седов впервые в жизни увидел, всего в шаге от себя, незамутненную ничем ненависть, желание убить его максимально жестоким способом, и бессильное понимание того, что сейчас это совершенно невозможно. Он внезапно вспомнил тех, кого считал своими врагами или противниками — там, в бесконечно далеком 21 веке. Они сейчас выглядели... нет, не смешно, конечно, но до вот этих глаз было им далеко. Бывало там всякое, особенно в девяностые, кто понимает, но здесь и сейчас вот этот человек хотел именно его, Седова, долгой и мучительной смерти, и это прекрасно читалось в его глазах. Хотел — и, в других обстоятельствах, легко мог это сделать. Но не в этих, и, как ни странно, в душе Николая Федоровича ничего не колыхнулось даже.

-Фюрст, мы готовы поклясться в истинной приверженности нашей Христовой вере... — снова начал было тот рыцарь, с раненой рукой, но князь не дал ему договорить:

-В этом месте верить клятвам рыцарей Ордена очень вредно, смертельно! Об этом нам сегодня Эле рассказала! Пусть ваш патер молится, а там посмотрим.

Рыцарь, вспыхнув, умолк, понимая, что уже ничего не добьется. Седов отошел на пару шагов, чтоб не стоять вплотную, и всем было все видно. Успокоившийся было патер Антоний, со своим распятием в руках, начал довольно громко читать «Патер ностер». Солнце прошло уже довольно большой путь по небу, и светило сейчас почти в лица рыцарям и священнику. Патер пришел в себя, и хорошо поставленным голосом молился. Латыни Николай Федорович не знал, но знакомые слова проскакивали. А вообще, он не смотрел сейчас на патера, а то разглядывал местами слегка намокшую от подтаявшего на солнце снега дерюгу под ногами, то переводил взгляд на стены замка, над которыми торчали три-четыре человека, видимо, оставленные на посту, то смотрел на небо, все такое же ясное, как и утром, и набравшее глубокую, совсем не зимнюю, синеву.

Тем временем священник закончил молитву, внушительно сказав последнее «Амен», и замолчал. Перекрестились и замолчали все окружающие, глядя на него, но... ничего не происходило. Пригревало солнце, в тишине где-то возле церкви чирикала какая-то пташка... Седов пожал плечами и сказал:

-Ну, еще молись.

Патер, полыхнув лицом, крепче взялся за распятие, и начал по новой. Все внимательно слушали. Рыцари ордена тоже шептали слова молитвы, следуя за патером, но почти молча, только губы их шевелились. В этот раз к концу молитвы стало заметно, что священник покраснел, и по его лицу начали скатываться редкие пока капли пота, но он все же закончил читать. И снова — никакого эффекта. В толпе деревенских многие крестились, но стали шептаться. Теперь уже князь сказал, тоже без эмоций:

-Еще раз.

Патер начал снова... сейчас он уже заметно волновался, это было слышно по голосу, который почти срывался (а в паре мест ему даже приходилось начинать заново), и видно по лицу, пот с которого тек уже заметно для стоящих близко сельчан (да и весь-то пятачок был метров пяти в диаметре). Однако и в третий раз он молитву дочитал, и после окончательного «Амен!» стал с надеждой вглядываться в небо, щуря глаза против солнца. Осторожно, но все же вертели головами и остальные орденцы, да и бойцы отряда кидали взгляды по сторонам. Ничего не происходило, синели небеса, светило солнце...

-Ну, что же... - сказал князь, и потянулся было за подлокотники — вставать.

-Найн! Еще! Еще раз! - теперь уже патер просительно выкрикнул.

-Добро — согласился князь, и снова откинулся на спинку кресла.

Этот раз дался патеру еще хуже. Он уже не мог держать голос ровным, и то чуть не выкрикивал слова молитвы, то скатывался почти на шепот — видимо, горло перехватывало. Текущий с него пот заметили уже многие, и кто-то в толпе чуть не в полный голос сказал «адское пламя», заставив патера снова сбиться на полуслове, но он все же дочитал и в четвертый раз. Ничего не произошло. Руки патера, так и держащие распятие, заметно дрожали. Зашевелились было орденцы, но охранники пресекли эти шевеления. Князь встал с кресла, вышел на центр и сказал:

-Запиши, Ефим. По прочтению молитвы «Отче наш», троекратно и еще раз, не было подано никакого знака, ни звуком, ни образом. Оттого расследование сего дела считаю завершенным и объявляю по нему свою волю.

Седов надел крестик, который так и держал в руке, и отошел к столу, Якоб и Эле тоже встали, готовясь слушать приговор.

-Я, Великий князь Рязанский Иван — князь говорил громко, размеренно и торжественно, в общем, как и положено - принявший титул Иоанна, пресвитера Ордена Красного знамени, разобрав дело людей, захваченных в замке Вейсенштайн, рыцарями и священнослужителями Ливонского ордена братства Христа себя именующими, объявляю! Рассмотрев дела их, в Ливонской земле творящиеся, именем Господа бога нашего, Иисуса Христа, не нашел я в тех делах ничего, что словам и заповедям Господа нашего соответствовало! Наоборот, нашел я принуждение, порабощение и истребление народов, гено цид племен, издревле на этих землях проживающих, и нарушение заповедей Господних! Отягощает сии дела то, что люди, их проводившие, именем Господа прикрывались, чем немалый урон распространению Слова Божьего нанесли! Признаков колдовства, чернокнижия или связи с Врагом рода человеческого... (князь взял паузу, заставив всех, и так внимательно слушающих, затаить дыхание) ...найдено не было! Однако дела, творящиеся людьми этими, лишь ему на пользу могли идти, поскольку вели дела те к уничтожению честных христиан, как из народов ливов и эстов, так и из прочих, на этих землях проживающих, крещеных в христианскую веру по католическому обряду! Не имея возможности выяснить достоверно, к кому обращали они молитвы свои, дозволено было им обратиться к Господу нашему с покаянной молитвой, что и было ими проделано, однако нет до них дела Господу, и не подал он знака о том!

Князь взял паузу, перевел дыхание, и продолжил еще торжественнее:

-Посему приговариваю я: всех рабов и холопов, сервов и закупов любого рыцаря или воина, или иного, о службе Ливонскому ордену клятву дававшего, с сего дня считать свободными и вольными покинуть земли Ливонские, или остаться здесь!

-И еще приговариваю - людей, знаки Ливонского ордена на себе носящих, либо иные клятвы и присяги ему давших, захваченных с оружием в руках в замке Вейсенштайн и в иных местах, предать смерти!

-Что же до прочих рыцарей, священников и воинов Ливонского ордена, под именем Братства христова нынче на землях этих обитающих — то я объявляю их «фогель фрей», а все имущество отдаю на поток и разграбление!

После перевода каждой из трех последних фраз (приговор князь произносил на русском) по толпе сельчан прокатывала волна шума, самая громкая, впрочем, была после первого объявления. К концу же народ почти успокоился. Седов, до того внимательно слушавший князя, как и все, бросил взгляд на орденцев — пара человек были бледны, остальные, похоже, догадались о своей судьбе раньше. Патер все так же держал в руках распятие, и вроде как уже справился с волнением. Князь поднял руку, показывая, что не закончил, и народ затих снова.

-Сейчас же пусть выйдет сюда Эле, старшая из народа чудинов!

Эле, сделав буквально три шага, встала перед князем, коротко поклонившись ему.

-Как старшей в народе, более всех пострадавшем от людей этих, отдаю я тебе их с головами! Вольна ты, и народ твой, лишить их жизни, как посчитаете нужным!

С этими словами князь снял с пояса боевой нож в ножнах и подал его Эле. Та приняла его обеими руками, снова поклонилась, и, повернувшись к орденцам (а происходило все это в паре метров от них), сделала к ним пару коротких шагов, не подходя, впрочем, вплотную. Похоже, она сейчас всматривалась в их лица, по очереди (Седов смотрел со спины), и видели орденцы в ее глазах конец свой, так как их явственно передергивало, а священник даже попытался отползти на коленях назад.

С минуту простояв так, Эле медленно достала нож из ножен, подняла его над головой, и в полной тишине внезапно громко выкрикнула что-то (Седову показалось похоже на «лунейд!»), махнув рукой с ножом. Сама она после этого осталась на месте, а вот чудинки, все время суда стоявшие именно в этом секторе толпы, крайнем от стены церкви, с воем кинулись вперед. Расстояние между ними и бойцами отряда, охранявшими орденцев, было не больше пары метров, и смотревший от своего стола как раз в ту сторону Седов хорошо разглядел, как за какую-то секунду три десятка женщин, рванувшись вперед, просто снесли или откинули воинов из отряда и погребли под своими телами стоявших на коленях орденцев. Он еще успел перехватить все понимающий взгляд того самого, с поврежденной рукой, что был у них сегодня за главного — он единственный не стал оборачиваться на звук, пытаясь понять, что там воет у них за спинами, как остальные, а так и смотрел Николаю Федоровичу в глаза эту долгую, долгую секунду, пока все не перекрыли воющие, орущие, плачущие женщины, размахивающие маленькими, явно бытовыми, ножиками (некоторые из которых были вроде даже костяными) или просто тянущие руки к телам и горлам ненавистных им орденцев...

Все остальные замерли, глядя на эту картину, а кое-кто из стоявших ближе всех даже рефлекторно сделал пару шагов назад — одежды чудинок, в основном светлые, стали быстро окрашиваться в красное, как и руки, и лица... Да еще и звуковое сопровождение этой... казни было соответствующим — крики, плач, рыдания или даже вой, с которыми женщины мстили орденцам ЗА ВСЁ... Вроде бы кто-то из орденцев успел что-то крикнуть, послышался чей-то визг (похоже на патера), а может, это были те же женщины, некоторые из которых, отвалившись от общей кучи с окровавленными руками, начали биться в натуральных истериках...

Сколько времени это продолжалось, впавший в ступор Седов не смог бы сказать. Да и не он один, рядом стоял замерший Якоб, народ за спиной и с боков тоже практически не шевелился, после отстраняющихся движений в момент броска женщин. Но — недолго все это длилось, три десятка даже слабых и голодных женщин на пятерых... Вот и первые из чудинок начали вставать из кучи, не скрывая крови на руках и одежде. Наиболее стойкие из них стали помогать тем из своих, кто уж слишком... увлекся, оттаскивая и отводя их чуть назад, и они образовали некое подобие строя, наполовину сидящего, правда, оставив на окровавленном полотне пять однозначно мертвых тел. Сельчане и воины отряда, можно сказать, отмерли и задвигались, начав негромко переговариваться. Пара человек из охраны орденцев возле стены церкви с обескураженными лицами рассматривала прорехи на верхней одежде, появившиеся после того, как бабы их отшвырнули от ливонцев.

Лица князя, стоявшего вполоборота, Седов не видел, а вот Эле прошла чуть вперед, к своим, и, наклонившись к телу ближайшего орденца, коснулась его рукой, а потом сделала что-то еще (все это происходило прямо перед Николаем Федоровичем и Якобом, но она была к ним спиной). Затем она повернулась к князю, и, дойдя до него, встала перед ним на колени. Тут уже можно было разглядеть, что Эле испачкала ладонь в крови одного из ливонцев, а затем этой кровью щедро измазала лицо свое и нож. Гул в толпе затих — деревенские увидели, что зрелище продолжается...

-Ты дал нам месть, князь — громко сказала Эле, не вставая с колен — и дал нам правду. Прими в ответ жизни наши.

«Она не участвовала в... казни — сообразил Седов — поэтому испачкалась в крови, чтобы быть, как все ее бабы».

Князь же не торопился отвечать. Он стоял, снова приняв несколько картинную позу, протянул небольшую паузу (шум в толпе стих полностью) и только после этого сделал шаг к Эле, и, подняв ее с колен, сказал:

-Принимаю. Будь же со своим народом с этого дня под знаменем моим!

Знаменосец, так и стоявший возле кресла, по знаку князя сделал пару шагов вперед и слегка наклонил древко. Эле, уже не вставая на колени, поклонилась князю, потом знамени, а затем взяла край флага и поцеловала его. Теперь что-то бодрое крикнули бойцы отряда, после чего знаменосец отошел назад, а князь вернулся в кресло. «Это что же, он ее в Орден принял? - несколько ошарашенно думал Николай Федорович — целовать знамя, и клятва... и всех ее девок, получается, которые тут были? Или вообще всех чудинов?»...

Он как-то подвис на некоторое время, и вернулся к реальности, только когда вокруг началось движение. Часть чудинок, которые оставались на ногах (видимо, нервы у кого покрепче оказались), стали поднимать остальных и уводить к себе. Те в основном затихли и уходили уже молча, лишь изредка кое-кто всхлипывал. Эле куда-то делась, Седов и не заметил. Несколько бойцов отряда молча грузили на подъехавшие сани тела орденцев, заворачивая их в ту самую ткань, которой была застелена площадка суда. В толпе деревенских шел негромкий говор, но никто не расходился.

Николай Федорович и Якоб так и сидели за своим столом (когда сели? Седов не вспомнил), и, если староста явно потерялся и пытался как-то все это уместить в своей голове, то Седову его мозг, который последнее время, конечно же, работал на полную мощность, выдал из глубин, что кое-что во всей этой сцене (да и во всем суде) явно было... несколько спланировано заранее. «Похоже, что и без моих рассказов и советов люди умеют... как у нас говорили, хорошую импровизацию надо долго и тщательно готовить — думал он — пожалуй, это показатель качества управления, что ли... получилось очень... наглядно».

Тем временем стало ясно, почему народ не расходился. Бойцы отряда стали уходить от церкви к берегу озера, поднялся с кресла и князь, и Седов, тоже вставший, увидел, что от замка по льду озера к его северной части едут трое саней с небольшим сопровождением. По их следам и пошли люди отряда, а уже за ними — князь особо, Ефим и Петр (с догнавшим их Седовым) следом. За ними рваной цепочкой потянулись и деревенские. Сперва все шли молча, но, когда вышли на лед, Николай Федорович не стерпел.

-А мы куда? - тихо спросил он.

-Князь решил орденцев в озеро — так же тихо ответил ему Петр.

Седов удивился, но следующий вопрос все же задал, правда, после паузы:

-А что такое «фогель фрей», он говорил?

-Вынесение из-под руки его — теперь уже сказал Ефим — как это объяснить, старче... каждый может их поймать и убить, и ему за то ничего не будет.

-А, вне закона! - сообразил Седов, и спросил еще - а что такое Эле крикнула.... «лунейд»?

-Режь, или бей, убивай их, в общем — буркнул Петр, и Николай Федорович замолчал, так как они уже подходили к тому месту, где готовилось... что же?...

На небольшой площадке, примерно в центре озера, бойцы смели верхний слой снега со льда и сейчас заканчивали укладывать на нем... ну, проще всего сказать, дрова. На самом деле это были верхушки сухих деревьев, метра по два-три длиной, которые сейчас укладывали прямо на снег решеткой в несколько слоев. Эти тонкие стволики перемежали кое-где обычными поленьями. Конструкция получилась уже заметно выше пояса, и сейчас с последних подъехавших саней на ее верх укладывали тела орденцев. «Это же погребальный костер! - понял Николай Федорович, глядя, как с одной стороны будущего костра наваливают кучу тонких сухих веточек и поливают ее чем-то из кувшина — растопка, масло... но... зачем так?».

Ответ на свой вопрос он получил буквально через пять минут. Подготовка была закончена, сани отогнали чуть в сторону, а все их бойцы выстроились полукругом возле костра. Подходящие с берега местные, видя такое дело, заторопились, и заняли всю свободную часть, как и возле церкви. Князь снова поднял руку и начал говорить, дождавшись тишины:

-Рассудил я, после определения вины этих нелюдей, называвших себя Орденом Христовым, что нет им места в освященной земле на кладбище, да и вообще в земле ливонской, захватывать которую они пришли. Самое бы место костям их — в болоте, да зима у нас...

-Запомните этот день, люди — после паузы тоном ниже сказал он — как начало очищения земель здешних. Потом, когда-нибудь, не останется тут ни следа от этой... грязи. Хватит им лезть во все стороны, пусть у себя там, в германских землях, промежду собой творят... вот это все. А нам бы сейчас исправить то, что они тут уже натворили...

Он подал знак, и один из бойцов подошел, держа в руках какую-то тряпку. Развернул ее, поднял над головой и повернулся во все стороны, показывая ее зрителем. Это оказался небольшой флаг ливонцев, кажется, такие назывались штандартами, Седов точно не помнил. А флаг узнал — это он висел в зале на третьем этаже башни. Старый, но на когда-то выбеленном, а сейчас потемневшем полотне еще отчетливо видны были вышитые красным крест и меч. Боец свернул штандарт в трубку, поднес князю, и... в руках того появился огонек, споро перебравшийся на ткань, превращая ее в подобие факела. Стоявшие вблизи бойцы, конечно, видели зажигалку. «А у деревенских появится еще одна легенда - подумал Николай Федорович - хотя, у них этих легенд после сегодняшнего дня и так появится, м-да...». Князь, дождавшись, когда импровизированный факел разгорится получше, подошел к погребальному костру и стал его запаливать. Седов разглядел верно — с наветренной стороны, с севера, куда и подошел князь, на мелкие ветки плеснули масла, и огонь шустро перебрался с флага на костер. Князь постоял рядом, дожидаясь, чтобы разгорелось хорошо. Ветерок еле тянул, но сухим дровам, да с маслом, хватило, и пламя почти сразу, затрещав, начало набирать силу и высоту. Тогда он бросил флаг в костер и отошел чуть назад, к бойцам. А вот деревенские наоборот — стали придвигаться ближе, а некоторые, видя, что им никто не препятствует, полезли чуть не в самый костер. «Ну да — подумал Николай Федорович — еще одно... зрелище, да потом своим рассказывать — стоял, мол, совсем рядом, вот как с тобой стою...».

Однако, очень быстро всем пришлось отодвигаться — костер разгорелся, и жар пламени стал припекать лица. А еще пошел запах... Седов, незаметно оглядевшись, понял, что неприятен он только ему — остальные его то ли не замечали, считая нормальным делом, то ли вообще находили в этом некое... наслаждение, что ли. Труп врага, все дела... Николай Федорович старался не смотреть, во что превращаются на костре тела орденцев, да там и так все понятно было. Он больше смотрел по сторонам, например, подмечал, как испаряется от жара снег рядом с огнем, а за ним начинает плавиться и лед. Аккуратно поглядывал он и на людей, окруживших костер, впрочем, никаких особых эмоций у них заметно не было, разве что крестился кое-кто, да Эле, успевшая вытереть лицо, стояла среди десятка своих с выражением мрачного торжества. Остальных чудинок, для который сегодняшние события все же стали слишком сильным потрясением, они, похоже, оставили в своих землянках.

Костер, быстро набравший силу (горело уже все, включая тонкие сухие бревнышки в основании), стал заметно опускаться в протаивающий лед. Но до того, как огонь протопил его до самой воды, все же прошло минут двадцать. А потом к треску огня добавилось шипение пара, стали появляться белые струи дыма (до того дыма почти не было, дерево было сухое), и еще минут через десять костер все же продавил остаток льда и ушел под воду, выбросив разом целое облако пара. Горело все-таки неравномерно, и пара бойцов припасенными шестами начала сталкивать в образовавшуюся полынью недогоревшие дрова и прочие... останки. Седов заставил себя туда внимательно посмотреть, но ничего... такого... не увидел. Все, что можно было разглядеть, напоминало головни и обгоревшие ветки.

Князь собрался уходить, и деревенские расступились, давая ему и десятникам дорогу обратно к берегу. За руководством пошли бойцы, а за ними и селяне, оглядываясь на полынью и переговариваясь между собой (не очень громко, впрочем), тоже стали возвращаться к своим домам и заброшенным почти на весь день (с такими-то событиями!) делам. Николай Федорович шел в основной массе, погруженный в свои мысли. Ему никто не мешал, да и бойцы между собой тоже особо не разговаривали. Они шли назад тем же путем, как пришли, по широкой, натоптанной таким количеством народа дороге. Солнце уже садилось за далекий лес на западе, но было еще светло, и, когда они проходили по берегу мимо церкви, стало видно, что там тоже все уже убрано и сейчас совершенно ничего не напоминает о тех событиях, которые прошли тут за этот короткий зимний день.

Погребальный костер согревал так же, как любой другой, и возле него было тепло, а вот сейчас, на закате, когда снова начало подмораживать, Седов с некоторым удивлением понял, что озяб, выпил бы сейчас чего-нибудь горяченького, и даже поел бы. Вроде зрелище этой... казни отбило аппетит, но ведь после завтрака они только поминальную кашу ели, да закуски к взвару, а дело к вечеру... Оказалось, что жизнь в замке шла своим чередом, и дневальный на воротах предупредил, что скоро позовут кормить. Они поднялись в башню. Иванушка так и сидел возле Семена, по его словам, тот просыпался еще пару раз, допил лекарство и сладкий взвар, и сейчас спит снова.

Глава 13

Почти у всех нашлись дела, так, и князь, и Петр в башню пошли не сразу, а поднявшийся со старцем Ефим уселся переписывать набело свои сегодняшние заметки. Седов поднялся к себе в комнатку, переоделся (с большим удовольствием переобулся — все же валенки, это вещь, сунул ноги и ходи), и решил было прилечь, но понял, что в таком случае от всех сегодняшних переживаний просто вырубится. Так что он, подумав, поднялся на крышу башни. Еще горело красным небо в закатной стороне, в глубокой синеве над головой еще не показались звезды, и с высоты башни была хорошо видна черная проплешина полыньи в центре занесенного снегом озера, сейчас совершенно безлюдного. На таком морозце ее до утра затянет ледком, и первый же (даже без метели) ветерок закидает и ее снегом, прикрыв эту язву на белом гладком полотне.

Теперь, когда и время подумать было, и обстановка была спокойная, и мозг его не отвлекался на другие раздражители, Николай Федорович понял, что, скорее всего, сегодняшний суд не был таким уж срежиссированным. Да, князь кое о чем явно договорился с Эле. Да, судьба орденцев была решена заранее (как и решение об огненном погребении — Седов вспомнил, что сани с дровами выехали от замка почти сразу после... приведения приговора в исполнение). И на этом, пожалуй, все — и речь Эле, и вопросы к Якобу, и его... выступление были своего рода экспромтами, но основанными на фактах. А уж как эти факты подать знающему человеку, опытному управленцу, князю немаленького княжества (правда, бывшему) — тут князя учить было не нужно. Да еще и Петр явно поучаствовал... В общем, люди хорошо сделали свою работу. А уж сколько, действительно, пойдет легенд у деревенских... Седов довольно хмыкнул, и, обнаружив, что его апатия улетучилась, а морозец-то только усиливается, пошел вниз. Как оказалось, в башню уже прибегал посыльный, сообщить, что еда поспела, и Ефим пока оставил свои записи. Иванушка был уже покормлен кем-то с поварни раньше, и Николай Федорович с Ефимом спустились в столовую.

Столовая зала нынче была полной, но не битком — отряд снова перешел на посменный режим приема пищи. В этот раз тут было все руководство, но это никак не сказалось на ужине — и подавали все, как всегда, и речей и здравиц сегодня никаких не было, и люди общались за столом, как обычно. Немного оживились все, лишь когда начали разносить пиво — было оно сегодня подогретым, по случаю мороза, а еще в него развели яичные желтки и добавили какие-то травки. Седов уточнил у людей, что это был распространенный сейчас способ профилактики простуд, да и из своего времени помнил про любителей в таких случаях пить подогретое пиво, правда, без яиц. Сам он выпил кружку обычного, а на встречные расспросы ответил, что у них в таких случаях, если надо и горло подлечить, и выпить, чаще пьют глинтвейн. Теперь уже заинтересовался князь, вызвали одну из девок с поварни, и та подтвердила, что да, господа рыцари, бывало, делали глинтвейн, но у себя, в башне. И вино особое, и приправы для того (дорогие) — все у них там где-то и хранится, их до того и не допускали... Сообща решили, что надо бы найти такие полезные вещи, как приправы и (особенно) вино, да и вообще, пора бы разобраться, что у них тут захвачено из полезного... Петр, кашлянув, сказал, что вообще-то они уже много чего нашли и посчитали, и можно как раз обсудить... Князь, расспрашивающий старца о глинтвейне, после этого посерьезнел, и, дав доесть - забрал руководство, уведя всех в башню и объявив бойцам при уходе, что сегодня по две чарки их настойки каждому, и можно отдыхать, но чтоб не как орденцы!... Его слова встретили радостным гулом, ну, а насчет бдительности дозоров - десятники провели эту работу еще вчера, так что и возле замковых ворот нынче стояло двое (один на стене, наверху), и в других местах, видимо, тоже посты усилили...

Некоторое время ушло на общий сбор (народ по дороге разошелся по замку — отдать нужные распоряжения на ночь). Когда все собрались в зале башни, они отпустили Иванушку (Семен снова спал) и расселись за большим столом, за который Ефим с Михайлой притащили кучу бумаг, и сейчас раскладывали их. Пока все усаживались, зажигали светильники и готовились, Николай Федорович заметил, что десятники посматривают на князя с каким-то новым выражением. Мозг его выдал, что, похоже, для псковичей все сегодняшние события (особенно суд) стали еще одной проверкой князя на... профпригодность, что ли. У рязанских-то такой вопрос не возникал, они князя своего знали с детства, и на судах его, похоже, видели раньше, как уж оно у них там, в Рязани, происходило... Ну, а Петр, как один из организаторов процесса, любопытства тоже не проявлял. Похоже, князь что-то такое чувствовал, так как первым делом, когда все уселись, сказал:

-Нынче мы, други, сделали дело важное, ключевое. После него Орден, когда узнает... в подробностях, охоту на нас откроет, и уже на так, как эти пьяные... рыцари на детишек, а всерьез. Но день сегодняшний потратили мы не зря! Надо нам было так себя поставить, чтобы сразу понятно было — для чего мы тут, и как жить при нас люди будут... Так что сейчас нельзя нам медлить, наоборот, кое-что доделать срочно, ну, а там уж будем ждать орденцев в гости...

Князь кивнул Петру, тот, взяв один из листов карты из подготовленных Ефимом, выдвинул его в середину и начал рассказывать:

-Из расспросов орденцев, селян, да из тех бумаг, что старче нашел, получается вот что...

На карте северной части Ливонии, которая была для них сейчас главной, появились новые подробности. Сетка дорог пополнилась дорогами местного значения, добавились и мелкие речки (все очень примерно, конечно), появились новые точки деревень и орденских усадеб, относящихся к землям Вейсенштайна. Новых деревень оказалось с десяток, усадеб — три, и расположены они были, на взгляд Седова, как-то не очень логично. Впрочем, из пояснений Петра все стало ясно:

-Вдоль главного тракта, что на полдень, что на полночь, по две деревеньки стоят. На полночь — малые, там холмы, хоть и сходят на нет, да все же неудобий больше, косогоры, овраги, лес... На полдень получше, но тут та пуща, мимо которой мы сюда добирались, заканчивается, тракт так и прокладывали — по ее опушке, вот тут... А лучшие земли у них здесь, вдоль реки этой, Пярну, и прямо на закат. На самом тракте отдельных усадеб орденских не ставили они, оно им не нужно. А по сторонам, вот по этой дороге — деревня, усадьба Ордена, и две деревни от нее дальше. А тут, к полдню ближе, вдоль реки, две усадьбы целых. Не рядом, конечно, между ними еще деревни, вот, видите?

Десятники видели. Усадьбы эти были малые, как им уже встречались, на три-четыре орденца каждая, ну, сколько-то слуг из деревенских, амбары... Но выходило, что идти разбираться с остатками орденцев на замковой земле придется двумя отрядами по... по сколько, кстати?...

-Да десятка хватит — убеждал Степан — коней у нас сейчас на два десятка есть, хороших, боевых, вон, прихвачу у Черного, кто получше в седле держится, да мы их за день и того, захватим и почистим, как старче говорит!

Черный, хоть и поморщился от предложения кого-то у него прихватить, но в принципе не возражал. Князь пока только слушал, а вот Гридя о чем-то задумался и сидел тихо. Возражения, как оказалось, были у Петра:

-Оно было бы неплохо, как ты говоришь, Степан. Но тут выходит, что меж замком и этими малыми отрядами тракт остается, по которому в любой миг может орденский отряд пройти и обратные дороги перекрыть. Да даже большой обоз орденский же, вон, в Ревель товар какой повезет, с хорошей охраной, и что у нас получится?... И не надо забывать о том, что у нас и так за спиной осталось — он постучал по той части карты, что показывала их путь от границы — там у нас дорога с двух сторон перекрыта, а она не глухая, все же... пойдет, да хоть один путник, наткнется на нашу засеку, что будет делать? Непременно орденцам скажет! Мы в любой миг можем не целого отряда, так вооруженного и, самое главное, настороженного десятка ждать, по свободной пока дороге.

Петр был совершенно прав, хотя узнали они о том, что засеки были орденцами уже обнаружены, гораздо позже...

-Так что лучшие твои люди, на лучших конях, в лучших доспехах — должны на тракте этом и быть, никуда с него не сходя, но — в пределах земель этого замка, чтобы соседей раньше времени не взбаламутить — закончил Петр.

Нахмурившийся было при первых словах Степан, услышав про лучших коней и доспехи, немного оттаял и сказал:

-Ну, в полных доспехах в дозор ездить не надо, тут важно быстрей своих предупредить... А вот чуток дальше должны быть воины в железе уже наготове, чтобы, значит, успеть собраться, да на перехват выехать...

Прикинули по карте — выходило, что в двух деревнях (не крайних) должны стоять по пять бойцов с боевыми конями наготове, а на дозор по тракту надо выпускать от этих деревень по одному бойцу, наоборот, на самых легких конях. На этом все подготовленные всадники у Степана и кончились, народ было замолчал, но тут заговорил Гридя:

-И не забывайте, что по тракту и иные купцы да путники ходить могут (и пойдут). Так что к тем конным надо добавить моих пару человек, да вон, копейщиков наших, по сколько-то, сделать вроде как заставы. Подошел обоз, если не орденцы — поговорили с ними, пару человек наших приставили, и сюда отвести. Ну, а тут уже разбираться с ними, где только, в замок всех же не потащишь...

-В корчме — сразу подхватился Петр — корчмаря-то мы забрали, который орденцам доносил?... А корчма стоит, и конюшни там большие, и место есть.

-Придется пока все у них выкупать — задумчиво подал голос князь — пока мы купцов пропускать не можем... Серебра мы тут захватили прилично, да и из тех товаров, что сам Орден ранее продавал, на обмен можно что-то предлагать. Посидят седмицу-другую в корчме купцы, ничего с ними не сделается. Только... Петр, Гридя, что думаете насчет этого корчмаря?

Те переглянулись, и отвечать взялся Петр:

-Он, конечно, гниловат, княже... Но в корчмах да на постоялых дворах, оно всегда так, приходиться как-то... изворачиваться им. Казнить его, вроде бы, не за что...

-...но убирать отсюда надо — подхватил Гридя — в дальнюю деревеньку, какую-нибудь, с семьей — им все равно в селе теперь жизни не дадут.

-Добро — согласился князь — надо только на его место найти кого, чтоб корчму-то содержать.

Петр с Гридей переглянулись снова, и снова взялся говорить Петр:

-Княже, там в основном делали все две семьи, из бедных. А корчмарь этот надзирал только, жена его, правда, на поварне заправляла, ну, оно дело не особо хитрое.

-Еще лучше — князь немного повеселел — значит, на первое время место есть. Но все равно, Федор нам нужен, и как можно быстрее... что с купцами договариваться, что те... денежные бумаги разбирать, что от орденцев остались. Старче, ты как, после... сегодняшнего? Поедешь, привезешь машину свою и Федора?

-Нормально я, в порядке, то есть — Седов не задремал, наоборот, очень внимательно все отслеживал, но все равно немного дернулся — хоть завтра поеду. Даже лучше, пока снег не пошел, я ж говорил.

-Ну а что, завтра и поезжай — князь, видимо, вспомнил пояснение насчет дороги, и откладывать не стал — сопровождение дадим.

-Я с ним съезжу — внезапно сказал Гридя — возьму еще пару копейщиков, заодно отвезем корчмаря этого... вот сюда — он показал на карте деревню, которая была в глухом лесу, рядом с той малой усадьбой Ордена, что была захвачена ими последней.

-Я того старосту отрядил свою бедноту в эту усадьбу переселить, как мы раньше делали — пояснил он — так что у него одна или две избы освободятся, а тут самый лес кругом, на тот случай, если корчмарь этот... воду мутить будет. Довезу, старосте обскажу, чтоб присматривал, а дальше старче с кем-нибудь налегке отправим, на санях. И это, старче, по дороге надо будет в деревнях рассказать, что замок наш отныне, и про... казнь, и приговор княжий.

-Расскажу — согласился Николай Федорович — мой немецкий они, вроде, сегодня понимали...

Народ захмыкал, как оказалось, именно рассказ Седова на суде, о будущем, все считали... главной неожиданностью, что ли. Сам суд, ну, бывает. Благородных судят, ну, так война у этих, новых, с ливонцами, дело понятное. Казнь, оно, конечно, того... А вот рассказ о будущем Ордена и этих земель и неясности с патером — кому ж он тогда раньше молился, да как его корежило, когда сегодня молитвы читал, что это было, вот это редкость, конечно.

Тут им было виднее, и Седов не стал спорить — ему-то самому, как участнику процесса, некогда было осмысливать, как оно выглядит со стороны сельчан. А слегка разошедшийся народ, начавший вспоминать речи на суде (да еще и Ефим подключился, который успел многое записать в процессе), осадил Черный, подавший голос:

-Значит, на усадьбы эти в основном моим идти?...

Все вернулись к главной теме. Так и выходило, что Степан, окончательно перешедший в конницу, держал тракт, а та часть разведчиков, что не была придана конникам, расходилась в придачу к поделенному на две части десятку Черного. Нашлось дело и для копейщиков - пара человек с Гридей и старцем, по паре человек (с заводными лошадями) со штурмовиками Черного, да и в самом замке и селе рядом надо было дозоры держать. Вот теперь Седову стало ясно, чем в основном занимались тут пять десятков орденцев.

А когда все это определили, Петр рассказал еще кое-что. Как он выяснил, Орден воевал нынче не с Литвой, а направлял часть своих ополченцев на помощь Тевтонскому ордену. А вот тот как раз воевал с Литвой и поляками, причем давно и... малоуспешно. Похоже, и на кампанию прошлого года особых надежд ливонцы не возлагали, так как и количество этих подкреплений старшим коллегам (а Ливонский орден и создан был Тевтонским, напомнил он) было невелико, и качество их было низким. Были среди орденцев какие-то разговоры и про Литву, но ему не удалось из попавших к ним живыми бойцов и рыцарей вытрясти подробности (да он по этому вопросу особо и не усердствовал, более важные темы были). Здесь Николай Федорович смог вспомнить, что тевтонцы как раз в результате этих войн поменяют свой статус, то ли приняв вассалитет литовско-польской унии, то ли как еще уйдя под их контроль. Народ, после короткого обсуждения, решил, что на их планы это никак не повлияет — ну, увели часть мужиков, и какая разница, куда, и обсуждение продолжилось.

Дальше Петр перешел к перечислению захваченного оружия, доспехов и иного добра, которого в замке оказалось прилично. Начал он, собственно, как раз с оружия, пояснив, что большая часть того, что было у рыцарей и воинов Ордена в замке, досталась им в совершенно целом виде. Были и запасы, хранившиеся как раз в арсенале, что был в башне. По большому счету, они сейчас могли бы вооружить и обеспечить хорошей броней даже больше пяти десятков человек. Вот только людей этих не было... Также в башне хранился большой запас наконечников для стрел (и готовые стрелы были), наконечники для копий, тесаки, несколько самострелов. Была и броня в запас, но тут речь шла все же о самых простых, кожаных доспехах. Примерно такие были у трети гарнизона Ордена в замке, как Петр пояснил — обычная практика, молодым воинам дают такие доспехи, ну, а те, кто выживает, со временем зарабатывают на лучшие...

Про пушки уже все знали, а вот приятным сюрпризом стало то, что дальняя отдельная башня оказалась пороховым складом, где хранилось небольшое количество пороха разных видов, в том числе вроде как пригодного для бомб (а в сарайчике рядом с ней была смонтирована пороховая мельница). Правда, орденских специалистов по пороху, как и самих пушкарей, они уничтожили, так что разбираться придется самим, но — разберутся потихоньку, что же делать... Седов, услышав про пороховую башню, счел удобным поинтересоваться предназначением второй, что стояла рядом со стенами, и к которой вела крытая галерея примерно на уровне второго-третьего этажа, как считать. Оказалось, это боевая башня, она предназначалась для отстрела врагов сзади, если они засядут прямо под замковой стеной, и у нее даже не было с земли входа. Именно в ней хранился основной запас найденных стрел, несколько луков и самострелов. Петр, еще раз упомянув про пушки и пищали, собирался было перейти к другим запасам, но Николай Федорович его перебил:

-Кстати, когда снимать будете — у них там и тренога уже стоит, а все ремни и крепеж — лежат на том поверхе, что под крышей.

-А зачем их снимать, старче? - удивился Петр на фоне всеобщего молчания.

-Так ведь пушки — удивился теперь Седов — мы же сегодня говорили, что нам защищаться скорее всего придется от тех орденцев, кто по тракту подходить будет?...

-Ну?...

-Ну, так по одной пушке, что поменьше, на сани погрузить, да отвезти в те деревни, что сегодня говорили. Да и остальные снять...

Но тут поднялся натуральный гвалт, разве что Ефим с Михайлой сидели молча. Причем, народ в основном орал на тему, как же это они сами не догадались, поэтому выдохлись все за минуту. Седов сидел, не реагируя на эти выкрики - какой-то из слоев его мозга озадачился этим вопросом еще с того момента, как он увидел башню, ее истинные размеры и расположение самого замка. Сейчас пушки на ней могли им понадобиться только при сидении в осаде, да и то, Николай Федорович не взялся бы оценить, на каком расстоянии их стрельба будет эффективна. Десятникам (да и князю, чего уж там) просто некогда было прикинуть все это, а сейчас они, конечно, сообразили.

-Кто в замке останется, завтра же по свету озадачу — сказал в итоге князь, и, немного помедлив, добавил:

-Может, ты еще что увидел, старче?... Что сделать нужно, или... поправить?

Но Седов открестился, сказав, что ему подсказывать нечего, а у них все вроде складно выходит, он поэтому и молчал, когда они первоочередные действия обсуждали. А с пушками, как-то в голове сразу крутилось...

Прерванный доклад Петра на этом практически закончили, он еще сказал только, что припасов всяких, зерна, скота и все такое прочее — с большим запасом даже возле замка, это не считая того, что на той усадьбе хранится, где Федор остался. Вот он, как старче его привезет, пусть все это точно и считает...

-И Магду привези, старче — пошутил кто-то, но князь отнесся совершенно серьезно, сказав, что да, Магду тоже надо привезти. Народ было стал хмыкать в бороды, но Петр пояснил, что та стерва, которую под шумок при захвате замка придушили свои же, была тут главной над поварней и вообще, над замковыми холопами, кроме личных слуг рыцарей (одному из которых она постель грела). Так что сейчас оставшаяся обслуга не без пригляда от его людей, конечно, но это не то...

Тут уже все без смешков согласились, что пригляд нужен, и Магда для этого как раз подойдет.

-Да и ей там одной скучно, поди — хмыкнул Степан, снова настраиваясь на веселый лад.

-Чего это? Ее там Федя как раз развлекает — отозвался Гридя, и заржали оба.

Тут вмешался Ефим, видя, что серьезный разговор заканчивается, и пошли шуточки. Он утвердительно-вопросительно отчитался князю, что ему самому завтра хорошо бы закончить запись того, что они решили по суду, да в нескольких списках (копиях). Князь с этим согласился, да и остальным, по их виду, было интересно — как все сегодняшние дела будут выглядеть в документе. А Михайле поручили провести перепись в селе, по уже опробованной схеме — нарисовать таблицу, и со старостой пройтись по домам.

-Да и по замку ему бы так сделать — сказал при обсуждении Петр — походить, с людьми поговорить, лишний раз, как оно тут у них... и пусть прихватит этого мелкого, Петьку...

Князь одобрил и это, на том и порешили. Михайла, конечно, тоже не спорил.

-Ну, а пока я тут все записывать буду, за Семеном пригляжу — сказал Ефим, обернувшись на сдвинутые лавки возле одного из окон, где тот лежал. В зале и камин горел, и светильники на столе были, но все равно — светло было только на столе и возле него, края зала скрывались в сумраке.

-Побыстрей бы он в себя пришел...

Все замолчали на секунду, и в этом молчании раздался хриплый, неровный голос:

-Так уже...

Первым сообразил как раз Ефим, схватив один из светильников со стола и чуть не перевернув лавку, на которой сидел. Он подскочил к лежанке, и все увидели, как блеснули открытые глаза Семена, которому из овчин сделали подкладку под верхнюю часть туловища, чтобы он лежал с небольшим подъемом. Тут уже все остальные тоже подорвались к нему из-за стола, но, слава богу, хватило ума сообразить, что обниматься с Семеном или даже хлопать его по плечам сейчас не нужно. И орать — совершенно излишне, и поэтому князь, после того, как Ефим напоил Семена, спросил у него нормальным голосом, хотя и с ясно слышимым волнением:

-Ну, ты как, Семен?...

-Терпимо... — отозвался тот, тоже не делая попыток пошевелиться, видимо, уже поняв на опыте, что это может снова привести к впадению в забытье — этак, немного кружится все, как плыву где... и в плече так... - он замешкался, явно не в силах подобрать точные слова.

-Дергает? Тянет? Зудит? - предположил Николай Федорович — может, тебе еще таблетку от боли выпить?...

-Вроде, как дергает — с трудом шевеля губами, сказал Семен — но не сильно... а таблетку... можно.

Пока Седов ходил за таблеткой, крошил ее и разводил во взваре, князь (и остальные) потихоньку рассказали Семену о событиях сегодняшнего дня. Тот слушал, иногда улыбался и даже шевелил рукой (здоровой, правой), но видно было, что ему тяжело. Когда ему споили разведенную таблетку — он почти сразу уснул снова, и народ вернулся за стол, теперь уже разговаривая тихо.

-Как мыслишь, старче, как он? Оклемается? - спросил Гридя.

-Конечно — отозвался Седов, чуть более уверенно, чем считал на самом деле — и очнулся быстро, и, видишь, разговаривает ясно, и зрение... Значит, ничего не повреждено, а такие травмы, ну, раны, головы — заживают быстро. Вот увидишь, он завтра-послезавтра встать попытается! А ключица, та, конечно, подольше заживать будет...

Гридя вроде удовлетворился таким ответом, да и остальные слушали внимательно, а вот Ефим озадачился — что делать, если Семен и правда захочет встать?.. Старче-то уедет. На что Николай Федорович ему ответил, что, если он на самом деле сможет встать (с поддержкой, понятное дело), так и надо его отвести, руку раненую не тревожа, в отдельную комнату. Сейчас уже ясно, что круглые сутки сидеть с ним теперь не надо, но и держать его в зале, где разговоры громкие ведутся и люди постоянно ходят — тоже ни к чему. Ну, и промывки с перевязками не забывать, понятное дело. Свободные комнаты были еще и на четвертом поверхе, и на пятом, и князь сказал, что сам завтра же посмотрит, какая удобнее.

Ну, а после этого разговор как-то свернулся, перейдя на всякие мелочи. Седов (раз завтра в поездку) решил лечь спать пораньше, но перед сном пошел проветриться во двор — все же печное (и каминное) отопление имело для него тот минус, что в процессе топки температура сперва поднималась выше комфортного уровня, а потом все остывало, да и немного дыма все же было, и копоти от светильников... На дворе стоял морозец, на ясном небе мерцали звезды, правда, видны были только самые крупные — факелов пока не жалели. Свет звезд странным образом перекликался с колебаниями отблесков огня факелов, и Николай Федорович некоторое время стоял и просто смотрел на все это. Подмерзнув, он прошелся вокруг башни, махнув рукой дозорному у ворот - мол, все в порядке, и вдруг услышал негромкое пение. Оказалось, в столовой еще сидела часть их бойцов (одно из окон там было открыто для проветривания), и довольно чистый голос вытягивал песню (а остальные ему неровно подпевали). Седов сообразил не сразу, почему ему знаком мотив, но, подойдя ближе, разобрал и слова - и все понял:

...Крест на звезде, кровь на кресте, и повязка на рукаве

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне

Не остаться в этой траве, не остаться в этой траве

Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи...

Есть, чем платить, но я не хочу победы такой ценой

Я никому не хочу ставить ногу на грудь

Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой

Но далекая где-то беда зовет меня в путь

Крест на звезде, кровь на кресте, и повязка на рукаве

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне

Не остаться в этой траве, не остаться в этой траве

Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи...

Песня пелась гораздо медленнее оригинала, что почему-то придавало ей... мрачности и торжественности, что ли. Почти гимн. «Как они первый куплет переделали, интересно» - подумал Николай Федорович, дослушав песню (там затянули что-то еще, ему незнакомое) и незаметно отходя обратно к башне. Голоса, кстати, были трезвыми, да и порция-то настойки сегодняшняя была небольшой, даже после пива, просто народ захотел немного расслабиться и отдохнуть. Хоть и с совсем маленькими потерями, но и захват замка, и все важные события сегодняшнего дня, так быстро пролетевшего, на людях должны были сказаться... Все еще досиживали на третьем этаже, когда он пошел наверх, а Гридя пообещал завтра его разбудить, если рано соберутся выезжать. Седов подумал, что вряд ли проспит, но отказываться не стал и ушел спать.

Заснул он довольно быстро, все же тоже вымотался, и после всех переживаний приснился ему странный сон — как будто он снова на суде, снова говорит о будущем, только суд этот — английский, перед ним за трибуной, обшитой строгими панелями темного дерева, сидят суровые джентльмены в мантиях и париках (судьи? присяжные?), а он (на английском же) рассказывает, какие последствия случились в его время - после геноцида ирландцев, работорговли неграми из Африки в Америке, что было с индийцами и индейцами... Джентльмены его слушают, брюзгливо кривят губы, выражают даже видом своим недоверие и несогласие, но... молчат. А он понимает, что дело в том, что они видят что-то за его спиной, а он не может повернуться, пока все не расскажет (сон же). «Самое распространенное в мое время имя среди английских новорожденных — Мухаммед» — заканчивает он свою речь, и видит в глазах этих джентльменов... страх. А потом из-за его спины, обтекая его и даже проходя сквозь него (ну да, сон) на этих судей лавиной несутся... призрачные женщины. Белые, черные, смуглые, красные... всякие. Они захлестывают трибуну неудержимой волной, многократно перекрывая ее высоту в несколько слоев своих призрачных тел, молча, но страшно, и... растворяются вместе с теми джентльменами. Остается только темная деревянная панель...

Николай Федорович открыл глаза — и понял, что видит темный деревянный потолок, и уже утро, народ в башне проснулся и стал ходить, что его и разбудило, а потолок он видит, потому что неплотно прикрыл вчера дверь, и сейчас свет от светильника (в башне, как оказалось, были и места под факелы на стенах (на лестнице и нижних этажах), и под светильники — в жилой части) тонким лучиком попадает в его комнату. В первую минуту после сна, когда еще не очень понятно, что было сном, а что — реальностью, настроение у него было очень поганым. Именно от того, что здешний вчерашний суд был, а вот этот — ему только приснился.

Хоть это чувство и ослабло, когда он окончательно проснулся, но и одевался, и делал зарядку, и умывался он мрачно, и идти в столовую было тяжело, он даже захотел побыть один... Но это быстро прошло, и, пересилив себя, он все же пошел завтракать. В столовой сидели Петр и князь, остальные десятники, по их словам, уже готовили людей к выходам, кому куда, как вчера решили. Старцу, как сказал князь, можно было пока не торопиться, за формирование их маленького отряда отвечал Гридя, и он сейчас был уже в деревне, где должны были собрать и вывезти семью корчмаря. Понимая, что весь день сегодня будет проведен в дороге, Седов плотно позавтракал и ушел обратно в башню. Там, окончательно собравшись и прихватив свой тулупчик (ехать на санях без него будет холодно, да и мороз пока не прекращался), он вышел к воротам замка, узнать у дневального, не подъезжал ли обоз из деревни. Обоза не было, а Гридя, по словам дневального, как еще затемно ушел с двумя бойцами в деревню, так и не возвращался. Только-только начинало светать, и в утренней тишине до ворот замка долетал довольно напряженный разговор на повышенных тонах от скотного двора, как пояснил тот же дневальный, там Степан, уведший с утра всех коней из замковой конюшни, разбирается с Черным, как делить коней, людей и снаряжение. Туда же ушел и князь. Послушав эти разборки минут пять, Николай Федорович вернулся в башню (подмораживало), передав искать его там, если что.

В зале уже сидели за бумагами Ефим и Михайла, Ефим разлиновывал для Михайлы пяток листов — по уже отработанному ими порядку, для переписи, с запасом. Почти сразу за Седовым откуда-то пришли князь с Петром, видимо, все же поделили там бойцов. Они сели греться, и князь напомнил Николаю Федоровичу о просьбе на пути туда потратить некоторое время в деревнях — рассказать о захвате ими замка и (коротенько) о новых порядках.

-И еще, старче... Откладывал я, но теперь уж видно придется. Ты передай там, что всем старостам по деревням, что за нами теперь, надо прибыть сюда — будем решать, как дальше жить.

-Общий сбор назначать? Или как? - поинтересовался Седов.

-Хорошо бы общий, но... не получится — покачал головой князь — были бы все на машинах, как у тебя, а так... одно дело, с соседних деревень, а вспомнить того Вацека — сколько ему сюда добираться?... Так что, как смогут. Да и время пока есть...

Народ хмыкнул при упоминании машины из будущего, хоть все и видели эти живые картинки, где таких... машин многие тыщщи, но понимали, что до того еще очень далеко, а Седов, в свою очередь, решил поинтересоваться:

-Княже, а когда ты ждешь прихода второго отряда?

-Рано еще — переглянувшись с Петром, сказал князь, и Петр тоже кивнул, мол, рано — если у Клима заминки на пути не будет, да Тверд со Жданом не затянут особо, через седмицу где-то ждать их надо.

-Это на границе? Или где?

-Нет, это на той усадьбе уже, что мы первую взяли — вклинился Петр — Климу сказано было туда их вести, потому как мы же не знали, как оно все тут выйдет, когда его отправляли.

-Так, может, и для них что передать? - спросил Николай Федорович.

-Ты же и так все в усадьбе расскажешь — пожал князь плечами — хотя скажи, чтобы оставили там с пяток человек на дозоры, а всех остальных вели сюда. Наши, что там остались, все пути уже знают, ну, и со старостами разговор будет.

-Про оружие, может, еще сказать? - напомнил князю Петр, видимо, поднимаемую ранее между ними тему.

-Да! Скажи, что обратно со старостами отправим наконечников для копий да стрел. Решили раздать часть запасов — пояснил Седову князь — обучать бы надо, но пока некому.

-Понял, все сделаю — заверил их Николай Федорович.

Прошло еще минут пять, Гридя все задерживался, Ефим с Михайлой шуршали бумагами, и Седов решился:

-Княже, а ты что, в самом деле Эле и всех чудинок в наш Орден взял?

Тот вздохнул и стал отвечать гораздо менее бодро, чем велся разговор до того:

-Ну, а куда их? Я посмотрел, как они тут жили... Их ведь и правда, старче, почти не кормили уже. Сыро, холодно... очаги поразвалены в землянках их, дымят больше... Думаю, даже сейчас, когда мы их начали хоть кормить, многие зиму не переживут, да еще брюхатые там, да мелкие совсем... - князь поморщился, явно тот поход в землянки к чудинкам оставил у него неприятные впечатления — так что не в бойцы, ясное дело, а в замок пока самых тощих переведем... по усадьбе там...

-Понятно, что не в бойцы — сказал Николай Федорович — кстати, на будущее — женщины, если их подготовить, конечно, вполне могут в охране и в разведке пользу приносить.

Скептически хмыкнул Петр, обернулись Ефим с Михайлой, да и сам князь посмотрел с вопросом.

-Ну, про слухи да сплетни, что важная часть разведки, мы уже не раз говорили — сказал Седов — а вот, если крепеньких девок горничных правильно обучить...

Кто-то хмыкнул на тему «правильно обученных» девок в горницах, и чего они должны уметь делать, но князь и Петр смотрели серьезно, и старче немного развил тему:

-От них ничего... такого... не ждет никто, да при случае и внимания не обратит, а они, наоборот, и приметить все могут, да и самострел, к примеру, малый, да хоть ножик при себе иметь...

Народ, похоже, вспомнил про то, как чудинки орудовали ножиками после суда, и задумался.

-Надо бы обдумать это дело — аккуратно сказал Петр — да и еще бы кое-что обдумать да обсудить, княже...

-Обсудим — князь сразу согласился — всех наших отправим только. Кстати, что-то долго, вроде, поделились же уже...

Но тут как раз снизу пришел боец — доложился, что десятки готовы к выходу, и обоз тоже ждет старца на выезде из села. Они поднялись и пошли наружу, так и оставив Ефима с Михайлой над бумагами. До мостика через канаву перед замком шли все вместе, а дальше Седов попрощался и свернул налево, где стояли трое саней, как видно, дожидавшихся его. На двух санях было наложено какого-то шмотья, впрочем, и уложено было аккуратно, и увязано, и даже прикрыто какими-то дерюгами. На одной из куч, что была поменьше, сидела баба с закутанной девочкой, этими санями правил, похоже, сам корчмарь, так как никем другим этот мужик (прилично одетый) быть не мог. Вторые сани, груженые побольше, вел пацан лет 12-13, тоже в хорошем тулупчике. Кроме них, возле каждых саней шел боец с коротким копьем, а возле третьих, последних саней стоял и ждал Седова Гридя.

-Садись, старче — сказал ему тот — сперва потихоньку поедем, ну а там, как дорога будет.

Николай Федорович завалился в сани, и они выехали по берегу канала, мимо скотного двора и дальше, к небольшому мостику через этот канал. Переправились (Седов успел посмотреть, что мост широкий, делался для большой телеги, и опоры из толстых бревен, для машины подойдет), и, чуть прибавив, поехали по дороге, огибающей южный берег озера. Николай Федорович тут не был (к замку они тогда ночью добирались по реке, южнее), и он смотрел было с любопытством — но ничего интересного не было - голый, почти прямой берег, с небольшим количеством кустов возле воды. Как-то устроившись за это время на санях, Седов стал задавать вопросы полулежащему с вожжами Гриде:

-Гридя, как все прошло, ну, с корчмарем?... Задержались вы что-то...

-Да баба его — с досадой, но не так чтобы уж очень сильной, отозвался тот — то заберем, се заберем, ой, куры, а как за корову убивалась... я так ему и сказал — ты ее заткни, а то не только без коровы на новое место поедете, но и без женки...

-Ну, и что? - поторопил его Николай Федорович, так как Гридя после этой тирады замолчал.

-Что, что... вон, едут же — отозвался Гридя.

-А вообще, как он, ну, когда узнал, что их... выселяют? - продолжил интересоваться Седов.

Гридя таки обернулся на него, и, видимо, поняв, что старцу надо объяснить все подробнее, начал:

-Мы, когда орденских тогда с утра прихватили, в башне первым делом стали их пытать — кто у них в селе свои люди, особо доверенные...

-Пытать? - переспросил Седов.

Тут надо сказать, что еще под Рязанью часто возникала ситуация, когда в разговорах выяснялось, что то или иное слово в русском языке за пятьсот лет поменяло свое значение, и приходилось уточнять общий смысл фразы. Правда, Николай Федорович об этом хорошо знал — периодически попадались примеры, и в книгах на историческую тему, и просто так, как забавные курьезы, а рязанцы вообще первое время почти постоянно его обо всем переспрашивали, так что они все после этого накрепко запомнили — лучше уточнить и переспросить. То, что «пытать» сейчас основным значением имеет — выяснять, спрашивать, Седов знал, но тут уж больно ситуация была неоднозначная... Гридя это понял.

-Не всегда, старче, надо человека на крюк вешать или огнем да железом трепать, чтобы он все сказал — пояснил он — бывает, конечно, что не проймешь больше ничем, но то для старых татей, заскорузлых душой... Ну, или когда людишкам надо острастку дать, что вот, мол, вам вор, весь в кровище, руки-ноги переломаны, огнем и железом пытан, на плаху его, а то и на кол...

Николай Федорович понимающе кивнул. С этим, как ему казалось, он разобрался — исторические книги и фильмы не врали, нравы в 16 веке в этом плане были простые, но... книги и фильмы, конечно же, давали зрителям яркое зрелище — пусть кровавое и грязноватое, но в литературе и кино «экшен» должен быть, куда же без него... В реальности же все это встречалось гораздо реже, и жители условной деревни где-нибудь под Новгородом могли поколениями спокойно жить без каких-либо ужасов, из года в год привычно занимаясь своими крестьянскими делами, по сезону. Правда, в городах было уже не то, да и ожидаемая Смута должна была затронуть практически всех, но все же, все же... Так что Седов понял Гридю, но дорога их только началась (они переехали замерзший брод, на котором их отряд разделился в ночь захвата замка), и он снова спросил:

-Так, значит, орденцы вам рассказали... про корчмаря?

-Ну да. Ну, и старосту мы уж сами прихватили, как положено. Их и не трогали сперва, но сидели-то они в том же подвале, где мы орденцев держали, так что кое-что и видели, и слышали... Там уже Петр со своими, когда рыцари запираться пытались, с ними не церемонился. Ну, так Якоба, как разобрались, что он не цепной пес Ордена, отпустили до дома, а корчмаря этого трогать и не стали, не до него было, спросили только, кому докладывался он, да оставили сидеть. Посидел он ночку, посмотрел-послушал, ну, а потом, после суда уже, рассказали ему, что там было, так он готов был не только уехать, а пешком без всего уйти, потому как в селе ему сейчас нельзя - просто красного петуха пустят. Ну, а бабе того не понять, да жалко от полного-то дома уезжать, вот она и выла да суетилась... - и Гридя сплюнул на снег, видимо, снова вспомнив процесс сборов.

Обоз въехал в лес, и дорога стала извилистой и неровной. Они сбавили скорость, и сперва Гридя, а за ним и Седов встали с саней (становилось холодновато) и пошли пешком, согреваясь. Николай Федорович через некоторое время продолжил свои расспросы:

-Значит, сейчас его в ссылку, как у нас такое называли... А он не сможет оттуда уйти к орденцам? Ну, или еще как нам навредить?

-Уйти? - Гридя хмыкнул — старче, он корчмарь, а не охотник. Волки сейчас голодные... Да и тут удачно совпало, деревня та на полянах, что глубоко в лес заходят, ему уйти — по этим же дорогам, как мы шли, только. А там везде деревни, а их мы про чужих людей уже предупредили.

-Да даже дойди он до какого поселения Ордена - добавил он после паузы — это тут он был целый корчмарь, и все орденцы его знали. А там он будет чужой холоп, который про нас и не знает ничего... Ну, а тут, в деревне, его еще с полгода сторониться будут — чужак, да и корчмарь. Их, конечно, не так... не любят, как, скажем, мельников, но тоже... не особо — Гридя махнул рукой и замолчал.

Седов, идя возле саней, некоторое время обдумывал все это. Ну да, вот в таких случаях как раз становилась видна разница в мышлении людей разных веков. С одной стороны, здесь и сейчас жизнь человеческая стоила гораздо меньше. С другой - «нет человека — нет проблемы» придумали как раз в его время... А есть еще и третья сторона — вот, они везут несчастного корчмаря в ссылку, где он будет жить со все семьей, а не прирезали его по тихому в подвале башни... Кстати...

-Гридя, а вроде мы орденцев больше захватывали? - снова спросил Николай Федорович — на суд пятерых вывели, а Петр говорил, что больше захватили, я забыл, сколько...

-Трое еще было — подтвердил Гридя — один рыцарь слаб оказался, расспросов не выдержал. А двое, из бойцов, поранены сильно были. По первости Михайла там помог, промыл да перевязал, но... - Гридя покачал головой — один сам отошел, ночью, другому... помогли. Живот разворотило ему, бомба рядом взорвалась.

Кивнув Гриде, Седов задумался снова. Вот так, значит... Та самая простота нравов, о которой он только что размышлял, снова показалась ему, как есть. Проникающее ранение в брюшную полость — верная смерть в страшных муках еще на столетия, и даже то, что он (ну, теоретически) знает, что в таких случаях делать, не сможет спасти ни одного человека. Тут нужно хотя бы медицинское училище, школа, травники, хирурги, материалы... «Чего тогда не УЗИ с рентгеном — хмыкнул сам про себя Николай Федорович — размечтался». Дальше, до ближней деревни, они шли уже в молчании. Там Гридя, так и услав сани с семьей корчмаря вперед без задержек, завалился к старосте, велев подать горячего взвару, да собрать мужиков серьезных, кто поближе. Минут за пять народ собрался, человек семь-восемь, видно, с их прохода ждали, чем там дело кончится у отряда. Ну, Седов им и выдал — замок захвачен, орденцы большей частью перебиты, а пятеро захвачены и после княжеского суда казнены. На землях этих устанавливаются новые порядки, как и было по дороге говорено, а староста пусть доберется до замка, там с князем разговор будет о жизни. Да пусть на санях едет, так как из орденских оружейных будет им сколько-то копий выделено и наконечников для стрел, а может и еще чего, как договорятся. Опешившие мужики после паузы оттаяли и попытались было завалить гостей вопросами, но тут вступил Гридя, сказав, что недосуг им, путь еще долгий, а староста, если хочет, может в замок с собой еще кого взять, пару человек, чтоб сами все увидели. Напомнили они и про повязки, что, мол, всадники или воины с белыми повязками — из их отряда, в дозоре, и к ним тоже обратиться можно, если что.

И уже на выходе кто-то из местных, видать, бывавших в селе возле замка, спросил, куда они корчмаря-то повезли. Гридя и тут скрывать не стал, сказав, что болтлив больно был корчмарь, да не в корчме своей, то дело обычное, а с орденцами, и жить ему теперь подале отсюда. Мужики оказались понятливыми, и больше уж вопросов задавать не стали, а, оставшись у старосты, до вечера судили и рядили, как быть, порешив отправить старосту еще с одним из своих на следующий же день в замок. Вдруг оно все — правда?!...

Гридя же со старцем на пустых санях довольно быстро догнали передовую часть обоза (при этом даже не гнали особо), и в следующую деревню снова приехали все вместе. Там уже дали и лошадям отдых, и, пока Седов с Гридей снова рассказывали вуйку и паре человек из его ближних новости, все остальные тоже смогли обогреться и перекусить. Ну, а дальше поехали уже помедленнее. Дорога шла здесь в основном по лесу, и переваливший на вторую половину день (погода так и стояла ясная, морозная) позволял любоваться на массив леса справа, хорошо видимый сегодня с редких полянок и на перегибах рельефа. Да и солнце к обеду пригрело, хотя в лесу, в тени, было темно и холодно. По дороге в избытке было заячьих следов, раза два-три Седов замечал белок, похоже, раньше, когда они шли по лесным дорогам большой колонной, зверье их все-таки побаивалось, а сейчас всего трое саней, да и народ в основном молчит, вот они и любопытствуют. А разговоры, действительно, прекратились — корчмарь с семьей не заговаривали с конвоирами по понятным причинам, да и Гридя с Николаем Федоровичем лишь изредка перекидывались словами.

Глава 14

В таком же порядке, уже слегка подуставшими, они выехали на поле, где стояла та самая малая усадьба Ордена, возле которой их пути должны были разойтись. Встретили их настороженно, но узнали Гридю, который и начал выкрикивать еще на подходе, чтоб открывали ворота. С виду в усадьбе все было в порядке, бабы испуганно кланялись вооруженным людям, правда, Седов и в прошлый раз не запомнил их лиц, так что и сейчас никого не узнал. Тут он задержался ненадолго, минут на пятнадцать — пока они отдыхали, Гридя выяснил у местных, что хотел, выделил ему бойца в сопровождение, да они распрощались. Их не так уставшая, как две другие, лошадка потащила сани с ними дальше по основной лесной дороге, а Гридя и остальные пока остались в усадьбе на недолгий отдых перед последним броском — до деревни, куда везли семью корчмаря, от усадьбы было еще версты две-три направо, вглубь старого леса.

Надо сказать, что и лошадка, тащившая весь день сани с Седовым, тоже замедлилась, и двигались они сейчас лишь немногим быстрее пешехода, но это все равно было удобней, чем идти самим, даже без груза. Правда, их верхние то ли тулупчики, то ли полушубки, сами были довольно тяжелыми, но, чередуя езду в санях и ходьбу рядом, можно было передвигаться довольно долго, не замерзая и почти не уставая. А вот лошадь, увы, так сделать не могла, и последние километра три шла уже совсем тихо. К деревне они выходили уже почти на закате, впрочем, найти дом старосты, распрячь лошадку, в общем, устроиться — успели еще засветло.

Контакт с вуйком удалось установить со второго раза — он оказался литвином, и немецкий Седова, на котором тот начал было рассказ, понимал гораздо хуже его же русского, а его язык больше всего напомнил Николаю Федоровичу современный белорусский — почти все было понятно, но забавно, хотя улыбку он, конечно, прятал в отросшую за последнее время бороду. В этой деревне, раз уж они тут заночевали, в избу к старосте собрались, похоже, все взрослые деревенские мужики. За столом (в котомке на их санях к ужину тоже нашлось кое-что) почти не говорили, ну, а за взваром (как раз местные собрались) Седов рассказывал все уже подробнее, чем в других деревнях — время-то было. И штурм замка, и суд — не поминутно, конечно, но без ярких красочных подробностей он не обошелся. Упомянуты были и кровавая охота орденцев, и состояние остатков племени чудинов, и казнь... Мужики ахали, кхэкали и хмыкали в нужных местах, ну, а когда он передал приглашение князя для старосты, упомянув о выдаче оружия — полезли чесать в затылках, но посветлели лицами. Как оказалось, запрет на охоту привел к тому, что конкретно в этих местах, из-за близости чащи, расплодилось довольно много зверья, и буквально недавно волки пролезли в чью-то сараюшку и загрызли корову. Какая это большая потеря, Николай Федорович теперь хорошо представлял, и поинтересовался — как они раньше от зверья отбивались. Так и отбивались, со вздохом сказали ему, три топора на всю деревню (он вспомнил, что тут за топоры), да деревянные рогатины с обожженными концами... Заверив мужиков, что и копья, и стрелы точно дадут, а охоту князь сразу разрешил, Седов еще некоторое время отвечал на их осторожные расспросы, не забыв при этом упомянуть, что если кто захочет с Орденом поквитаться за строе — они примут с радостью, вооружат по полной и обучат.

Ну, а через некоторое время уже и сам староста всех разогнал, да стал устраивать гостей спать, пообещав разбудить, как начнет светать. Действительно, раз тут волки ходят, ни о каком выходе по темноте всего для двоих человек речи не шло, и утром-то надо было быть осторожнее, у них из оружия было одно копье да два боевых ножа, против стаи — не очень... В общем, ложились они, собираясь спать в эту ночь долго.

Примерно за таким же разговором провел вечер и Гридя. Вуйко деревни, куда они наконец-то привезли семью корчмаря, сперва не совсем понимал, чего от него хотят, и заметно тормозил. Впрочем, и в избу пустил, конечно, и лошадок распрягать да обиходить кого-то отправил... А когда с третьего повтора уже начавшего раздражаться Гриди он таки сообразил, что замок их хозяев захвачен, а все орденцы перебиты (или раньше догадался, хитрован, и только вид делал), то деятельность, наоборот, развил бурную. В освободившуюся за естественной (ну, почти) выбылью орденцев малую усадьбу он по предыдущим указаниям Гриди отправил двоих баб с детишками, и если одна жила до того совсем уж в халупе, то у второй раньше был муж, которого Орден забрал в ополчение, да так он и сгинул неизвестно где. Дом от него остался получше — сейчас, конечно, полностью пустой, да только все нужное на первое время у корчмаря было с собой, двое саней почти полных, все-таки... Туда их и отправили заселяться. Нашлись и дрова — за эти несколько дней соседи не успели их оприходовать, видно, полагая, что добро теперь никуда не денется. Оставив корчмаря с семейством устраиваться, Гридя с вуйком вернулись в избу старосты. Пока мальцы по указанию Гриди собирали мужиков, тот успел рассказать вуйку, за что корчмарь к ним сослан, и как с ним надо обращаться. Не забыл и про корову, из-за которой так убивалась баба — попросив перегнать одну из орденских, с усадьбы, да с пяток кур. О том, что корова будет самая худая, сказано не было, но оба это прекрасно понимали.

Ну, а когда собрались мужики с деревни, Гридя рассказал о последних событиях. Он по своим привычкам упор делал на военную составляющую, но и про суд, и про обвинения орденцев на нем, и про... результаты — рассказал тоже. Описание самой казни и погребального костра было в его устах совершенно лишено поэтичности, но то напряженное внимание, с которым его слушали, показало, что здесь собрались не ценители былин и саг, и вполне понимают смысл событий без всех этих прикрас. Слова же о том, что князь созывает старост для разговора, и прибывшим будет выдаваться оружие — оживили мужиков. Как выяснилось, здесь, на небольшой цепочке полян, клином вдававшихся в матерый лес вдоль ручья, люди жили почти что в окружении зверья, и если медведи-шатуны, слава богу, бывали далеко не каждую зиму, то волки да лисы беспокоили постоянно. Гриде задали было вопросы про землю, и как оно с ней будет, да про зерно, но тот отговорился, что вот с князем, да с казначеем его, который скоро прибудет, о том речи вести надо, и остаток вечера разговоры шли в основном об оружии, охоте, и всем таком.

У Гриди аккуратно поинтересовались, откуда они вообще в Ливонию пришли, и как оно так получилось, но на эту тему он особо распространяться не стал, кратко сообщив, что человек из будущих времен был им послан с откровением и чудесами всякими (и чудеса те посмотреть любому можно будет, а человек — вот, сегодня мимо них проехал), потому все так и вышло. Вуйко, сбросив с себя маску тормоза, узнал Гридины планы (завтра с рассветом выехать обратно) и шустро договорился, что он с одним из своих (которого тут же определил) поедут вместе с ними. Ну, а остаток вечера народ сидел, общаясь на самые разные темы и немного выпивая — после осторожного намека, принятого Гридей вполне благосклонно, местные выставили бражку, и даже на меду (лес, все-таки). А утром, как рассвело, четыре человека на двух санях выдвинулись обратно к замку...

В самом же замке день, начавшийся хлопотно, хлопотно и продолжился. После ухода большей части бойцов (четыре группы, две конные, в дозоры, две пешие, на захват усадеб) там стало непривычно тихо и пусто. Две воинские избы (на замковом острове и возле скотного двора) пока опустели совсем, а все оставшиеся воины переселились в жилые помещения самого замка. Князь с Петром, после проводов боевых групп, сразу же зашли к старосте. Набралось несколько тем, которые надо было безотлагательно обсудить с Якобом, например, по корчме, в которой надо было поддерживать порядок и быть готовыми к приему людей. Якоб предложил пойти глянуть, раз уж они в селе, и они осмотрели все на месте. Корчма была далеко не самой большой, но несколько клетей под жилье, в том числе для «чистой» публики, конюшни и прочие сараи в ней были. Была и баня, построенная ближе к славянским образцам, а не к орденским мыльням — для путешествующего народа возможность прогреться и попариться после дороги оказалась очень востребована. Под это дело заодно удалось снять сразу две проблемы — и насчет корчмы договорились, и ее баню решили пока использовать для бойцов. Но тут же озадачили Якоба постройкой подобной бани уже на замковом острове, на берегу озера. Как оказалось, некоторый запас готового леса у орденцев здесь был, и староста повел их на зады скотного двора (благо, все было недалеко), где под навесом, действительно, обнаружились и бревна, и некоторое количество бруса и досок. Якоба отправили обратно, попросив сговорить мужиков, кто у них обычно занимался стройкой, и завтра же подойти к ним для разметки на месте — где именно и как будущую баню ставить. А еще старосту предупредили, что сегодня к нему придет Михайла с переписным листом, и с ним надо будет пройти по селу, поспрашивать людей. Такое дальше планируется во всех деревнях, а то не дело это, когда власти не знают, чем люди живут. Якоб, если и удивился, ничего не сказал, видно, вспомнил расспросы на суде, и подтвердил, что сопроводит и присмотрит.

Сами же Петр с князем, вернувшись в замок, выпили горячего (солнце только начало пригревать воздух, а ходили-то на улице), после чего полезли на башню, по пути поздоровавшись с проснувшимся и сидевшим под присмотром Ефима и Михайлы Семеном (заодно и Михайлу отправили на перепись). И на крыше башни, и на ее последнем поверхе (который старче назвал бы техническим этажом) уже возилась пара бойцов, которым приходилось ранее заниматься подъемом тяжестей. Они к этому времени уже настроили треногу с ремнями и канатами, к ней прилагавшимися, сняли чехлы с пушек и сейчас как раз прикидывали, как их тут до этого орденцы кантовали. Сразу было видно, что некая система должна быть — пушки стояли в специальных дощаных коробах, наличие ручек на которых как раз указывало, что малые переносили четыре человека, большие - шесть. Проведя эксперимент, сразу же выяснили, что малую пушку могут ворочать и двое, если накоротке, а четверо — так вообще легко, но по лестнице спускать ее все же неудобно из-за крутизны лестниц и узости проходов. К большим же пушкам, действительно, менее чем шести людям зараз можно и не подходить. Но найденные среди всех ремней и веревок отдельные связки канатов с оконечностями, разделенными на 4 и 6 петель соответственно, избавили от необходимости что-то изобретать — у орденцев, как старче и предполагал, все уже было приготовлено.

Дело шло к обеду, да и народ собрать надо было, так что решили сперва поесть. Остаток отряда в столовой зале выглядел как-то слабовато (мало народа, и дозорные еще были на постах), но атмосфера была спокойной — все обсуждали, как пройдут захваты малых усадеб и когда ждать хороших вестей (в успехе теперь никто и не сомневался). Ну, а после обеда, немного посидев (чтоб жирок завязался, кто понимает), отобранная группа выдвинулась на башню. Точнее, часть наверх, а основная тягловая сила — под башню (канаты оказались на двойную длину). Начали, естественно, с малых пушек, с первой провозились, но все оказалось не очень сложно, дольше разбирались, как эти канаты пристраивались на вершину треноги (там была система тормозящих переплетений, еще без блоков и шкивов, но вполне рабочая). Две оставшиеся малые пушки скинули чуть не бегом. Взялись за большую, и вот тут пришлось уже попотеть — сама система крепления и заведения канатов осталась та же, а вот вес груза увеличился в разы. Так что после нее сделали перерыв на полчаса, ну, а потом спустили вторую и затем последнюю, так же, с перерывами. Устали все прилично, правда, князя все же сразу оттерли от каната, да он, все поняв, особо и не совался, а занимался, как и положено, руководством. Провозились почти до темноты в итоге, и на остатках светлого времени составили пушки в рядок на замковом дворе, накрыв их теми же чехлами из просмоленной ткани, да разобрали всю конструкцию на башне и сложили все канаты и ремни, как положено. Нашлись пара человек, которые взялись разобраться с приспособлениями для артиллерии (все эти ящики для зарядов, совки, банники, запальники и прочее), но это уже оставили на завтра.

После еще одного перекуса в башне собралось поредевшее руководство отряда. Не было Черного, Степана, Гриди. Спал таки попытавшийся встать Семен (рано оказалось, сам понял, встать-то смог, но тут же повело, еле удержали). Отчитался Михайла по переписи — село оказалось, пожалуй, самым богатым из всех, что они в Ливонии видели, да оно и так сразу понятно было, призамковый посад, считай, будущий город. Ефим зачитал всем два варианта написанного им за сегодняшний день — один получился длинным, по меркам 21 века его назвали бы стенографическим отчетом с процесса суда. Второй он после всех предыдущих обсуждений и ранее подготовленных документов сразу сделал гораздо короче. Он показался бы современникам старца ближе к газетному репортажу о том самом суде, но тоже - с лирическими отступлениями, до современного нам сухого канцелярского языка в 16 веке было еще далеко. Князь одобрил оба, и поручил Ефиму сделать пять списков с короткого варианта, на немецком, и пару с длинного, на русском, для зачитывания в их (уже их) деревнях.

А после небольшого перерыва, пока Ефим отдыхал от чтения (а читал он, что называется, с выражением, вкладывая свои эмоции от виденного на суде в строки текста), а все остальные еще раз укладывали у себя в голове, как звучат и что значат на деле княжеские заявления, слово взял Петр:

-Еще в первый день, княже, как мы замок захватили, вроде и дел было много, и все сразу надо было делать, а поди ж ты — ловил я себя на мысли — что ж дальше?... Знаете, как оно бывает — Петр обвел взглядом всех — влезет в голову что, и этак вертится там, никак не отвяжется...

Народ покивал.

-Понятно, что до замка этого, как ты решил, и иные предлагали — Петр глянул в сторону, где в полутьме спал Семен - дошли мы легко. Нас там просто не ждали. Не ждали, как оказалось, и тут, да все придумки старче, да выучка новая, да Гридины... разведчики — и вот замок наш, и раненых не половина (да побитых треть), как я, признаться, думал, а считай, почти все целы.

Народ снова выразил свое полное согласие со сказанным, снова невербально.

-Ну, а как старче с накидками орденскими предложил — Петр покрутил рукой, не в силах сформулировать, что именно было предложено, но все поняли — так и задумался я — а где еще нас так... НЕ ЖДУТ?... И что ЕЩЕ можно такого удумать, чтоб никто не догадался?...

Наполненную интересом паузу прервал князь:

-Такие же мысли у меня были, раньше еще. Но я себе о том думать... запретил тогда. Сделаем, думал, что замыслили, хорошо сделаем — князь нажал голосом — не отвлекаясь ни на что... а потом, кто жив останется — он подтвердил взглядом Петру, что тоже не рассчитывал на такие низкие потери — и обсудим далее.

-Ну, а здесь, в замке — уже обычным тоном сказал он Петру после небольшой паузы — так и было, как ты говоришь. Спешу куда, и сам себя ловлю, что мыслю об том, что дальше... Но у тебя, я так понял, эти твои... раздумья... привели к чему-то?

-Кое-что получилось — сказал Петр и зашуршал листами на столе. Все придвинулись ближе, глядя на вытащенную им наверх ту самую карту северной части Ливонии, которая была у них в последнее время основной.

-Начал я с того, что удалось нам все, что задумали мы до этого, только потому, что про нас не знали. Бомбы, выучка — это так, но иначе каждую орденскую малую усадьбу с боем бы брать пришлось, или сжигать.

Ефим было нахмурился, но, видя, что князь и не собирается с Петром спорить, смолчал.

-Повезло во многом, надо сказать, хоть тех же собак взять — будь псарня в самом замке, а не как она у них тут - убрана к скотному двору, так тихо мы бы сюда не зашли.

Теперь отреагировали все — про наличие псарни как-то было упущено из виду, хотя про то, что на той кровавой охоте на людей у орденцев были собаки, все знали.

-Да-да — продолжал Петр — удача. Но считать, что она с нами и далее так будет, неверно. Так вот, если так судить, где про нас могут — он выделил голосом — знать, а где пока точно — он снова выделил — не знают, то выходит вот что...

По карте получалось, что про них знать (или хотя бы что-то подозревать) могли в трех местах: в крепости Нарвы, если дальний дозор обнаружил их следы, в Везенберге, если их люди с севера доберутся до засеки, и в одном из поселений Ордена с юга чащи, тоже — если доберутся до засеки, только той, что с юга (тут могло быть два или даже три поселения). Если поразмыслить, продолжил Петр, то в эти три места им самим как раз не надо — Нарва была самой сильной крепостью, Везенберг — крупным замком с гарнизоном, да и близко от той же Нарвы, а на юге за чащей, хоть крупных замков у Ордена поблизости и не было, но и местность была более открытая, где им не удалось бы закрепиться. Так что выходило поровну: им в эти места лучше пока не соваться, но и там, даже если про них узнают — пока не подберутся. В западной же половине севера Ливонии (а они, если те сведения, что они с людей собрали, точны — сейчас забрались даже ближе к западному ее краю) про них пока не знает никто. Но! На севере у них — Ревель, на юге — Феллин и Дерпт (правда, подальше, чем Ревель на север), а на самом западе — Эзельское епископство, занимавшее побережье и земли самого Эзеля и других островов на севере Рижского залива. Сам епископ сидел в Хапсале, небольшом городке на побережье (точнее, рядом с этим городом был его замок). И если в Ревель или на юг пока соваться тоже не было смысла, то...

-Но тут я еще раз подумал, княже — Петр прервал свои выкладки по карте — вот сюда, в этот замок, пришли мы почти всеми силами, и целью имели — взять его себе. А если бы, к примеру, надо было нам не захватывать его, а... пошуметь, да побольше вреда орденцам нанести? Поджечь? Вроде того, для чего мы еще до нашего выхода к ливонцам людей отправили? Особенно туда, где нас ну никак не ждут? И вышло у меня, что даже не десяток, а человек семь-восемь, да бомбы, да этот, из масла земляного, бензин...

Князь задумался. Он подтянул к себе карту и стал явно что-то прикидывать, но молча. Так прошло минуты три, все сидели и смотрели на него. Князь поднял голову и спросил у Петра:

-Хапсал?...

Петр снова подтянул к себе карту и заговорил, показывая обозначенные точки пальцем:

-Пернов, замок епископа в Хапсале, орденская резиденция в Ревеле и... Везенберг.

Получилась этакая дуга — сначала почти снизу вверх по берегу Рижского залива, с последующим поворотом на восток через Ревель к Везенбергу.

-Что до Хапсала, что до Пернова мы скрытно дойти можем — Петр стал пояснять свои идеи — до Пернова, вон, вставай на реку да иди! Войск орденских там мало, в Хапсале вообще всем наемники епископские заправляют, да оно и понятно — города прибрежные, торговые, а не рубежные. Своя стража есть, конечно, но она... - он махнул рукой, не поясняя, да все и так знали, что хорошие воины и городская стража — суть вещи разные.

-В самом Ревеле и Везенберге уже не то — продолжал Петр — но, если туда, как я говорил, не более, чем десятком зайти, через нужных людей уточнив, как там и что...

-А у тебя... есть? - не выдержал Ефим.

-В Ревеле — конечно, есть — солидно отвечал Петр — в Везенберге нет, но...

-Просто сжечь... - задумчиво повторил князь.

-Да! - сразу откликнулся Петр — сжечь, но не просто! Помните, старче рассказывал, не только про... диверсии, но и про... слухи всякие нужные?

-Ну? - спросили, похоже, сразу все.

-Так вон — он кивнул на бумаги под рукой у Ефима — как Ефим сегодня читал, у меня и щелкнуло. Как священника на суде корежило, и в этом духе объявить, что за грехи их, значит...

-Подметное письмо! - теперь Ефим сообразил, о чем речь.

А у князя, который помнил и рязанские, и дорожные рассказы старца, всплыло в памяти иное: «партизанский рейд».

-Зайти, значит, тихо — задумчиво сказал он Петру — поджечь, что сможем, из орденского... письма оставить через нужных людей, или так подкинуть... а на обратном пути малые усадьбы тоже — к ногтю... если десятком заходить, как ты говоришь, оно и выходит...

-И это тоже — теперь Петр кивнул, поняв, о чем ведет речь князь — но... прикидывать надо.

-Значит, так — князь после очередной паузы хлопнул ладонью по столу и сказал уже командным голосом — прикинем! Завтра вернется Гридя, снова сядем так же, и поразмыслим. Наших ждем, но от них вестей два-три дня точно не будет. Ну и... - он немного сбавил громкость — второй отряд, от Тверда со Жданом...

Подобравшийся было народ расслабился. Действительно, планировать следующий этап было уже можно, но вот для действий время еще не пришло.

-И это, Петр — так же тоном тише спросил князь — что там с твоими людьми, которых посылал ты... пошуметь прежде нас? Как вы договаривались с ними?...

Петр помрачнел, а бывшие в зале вспомнили, что вообще-то уже давно не видели его светлой улыбки. Ну да, у них тут захват замка и многое другое, но все же...

-Посылал я на это дело, как ты помнишь, княже, троих своих... лучших... в общем, таких, которым как раз то под силу — где проскользнуть, а где и прорубиться, через нужных людей слух распустить, да так, чтоб он разошелся, да в обратку не пришли ищейки орденские... То, что они сделают, что надо — уверен я, а вот смогут ли вернуться — нет...

-А договаривались мы — сказал он уже спокойнее, помолчав — что выйдут они по той дороге к Везенбергу, что нынче перекрыли мы засеками, под видом торговцев, или как там им удобнее будет, да будут в пути уши да глаза держать открытыми... Не знали мы тогда, как оно все выйдет, потому и не могли... - он махнул рукой.

Народ вспомнил, как они в последний раз у Сига все это обсуждали. Вроде, и недавно это было, учеба, рассказы старца, разные задумки, а все уже, как в тумане. И заботы совсем другие, и достижения... Да, есть кое-что...

-Ну, засеку нашу пешему-то по лесу обойти можно — сказал князь - А ни о каком, значит, слове тайном или ином знаке не было у вас уговора? Как же прознают твои люди про нас? - он все же решил уточнить.

-Только если тех моих, кто сейчас у Гриди в разведчиках, узнают — пожал плечами Петр — там есть, кто друг друга в лицо знает. Ну, или по делам нашим, так сказать — он улыбнулся своей улыбкой, но вышла она как-то невесело.

-Добро — подытожил князь — значит, как решили — завтра сядем еще с Гридей, ну, а там будет видно. И, Ефим — он обернулся к тому — тогда тех коротких списков, что на немецком, нужно будет больше.

Ефим заверил, что сделает, и, еще немного посидев, они разошлись спать.

...В этот же самый вечер, в это же самое время, когда Николай Федорович и Гридя рассказывали в разных деревнях о захвате замка, а в самом замке решали, что делать дальше, на совершенно пустой дороге к Везенбергу чуть южнее той самой чащи, за которой и происходили все последние события, ехали сани. Вел лошадь, вглядываясь в старые следы саней, чтобы не сбиться с пути, крепкий мужик с несколькими ссадинами на лице. В санях, на которые он то и дело оглядывался, было еще двое — молодой парень, чье лицо было разукрашено синяками, вздрагивающий и хватающийся за бока на ухабах, и еще один человек, по бледному, в испарине, страдальческому лицу которого и с трудом сдерживаемым стонам на тех же ухабах было понятно, что ему очень плохо.

Человек, ведущий сани, решал сложную задачу: при попытке проехать по лесной дороге они уперлись в засеку. Быстрая разведка с двух сторон прояснила, что ее можно обойти, но... бросив лошадь и сани. Раненый (человек снова обернулся) смог бы пройти на своих ногах по лесу, но совсем недалеко. Пришлось возвращаться. Ситуация осложнялась тем, что и лошадь с санями надо было вернуть, и выехали они в неурочное время (поэтому еле успели засветло выехать из чащобы, а то волки уже подвывали где-то вдалеке), и, самое главное, уходили-то они от погони Ордена, которая хоть и не шла за ними прямо по пятам, но, скорее всего, была недалеко. Вспомнив последнюю схватку, из которой удалось выбраться только двоим, да и то — один из них был серьезно ранен, человек помрачнел. Возвращаться очень не хотелось, но... других вариантов не было. Уже давно стемнело, а до деревни было еще верст пять, не меньше.

-Малх! Присматривай за ним — бросил он тому, что был с синяками, дождался ответного «гут», и, ускорив шаги, пошел дальше в темноте, все так же вглядываясь в следы под ногами, чтобы не сбиться с дороги...

Николаю Федоровичу наутро все равно не дали спать долго. Хозяева поднялись затемно — затапливать печь, кормить скотину, и он, спавший чутко, проснулся. Но вставать не стал, смысла не было, и с полчаса повалялся на лавке. Но потом все же поднялся — организм требовал избавиться от жидкости, да и в избе потеплело. Завтракали и собирались они неспешно, успев ответить еще на некоторые вопросы хозяина, и выехали из деревни, когда уже совсем рассвело. После вчерашних рассказов первое время и Седов, и его сопровождающий вглядывались в снег на дороге — не видно ли волчьих следов, но ничего такого не было, да и отдохнувшая лошадка тащила сани бодро, и они довольно быстро добрались до следующей деревни, хотя до нее было не близко, километров семь-восемь.

В самой деревне все прошло уже по обкатанному шаблону. Пока их поили взваром, Седов сообщил вуйку да его двум соседям, которых тот наскоро успел позвать, о захвате замка и новых порядках. Подошедшие позже деревенские мужики застали только конец его рассказа, где старче сообщил о выдаче оружия (для всех деревень) и возможности вступить в отряд (для желающих припомнить орденцам обиды), и они поехали дальше, оставив старосту пересказывать мужикам такие сногсшибательные новости. Следующая деревня, по общим воспоминаниям Николая Федоровича и его спутника, вроде бы была последней перед бывшей усадьбой Ордена. Так и оказалось — ее расположение Седов припомнил, хотя были они тут на рассвете. У него появилось желание побыстрее добраться до места, и рассказ здесь он еще больше сократил. Правда, все же все главное рассказал, да и им сообщили, что с момента ухода отряда из усадьбы пару раз приезжал паренек, вроде как в дозор, но никаких вестей не привозил, кроме того, что все в порядке. Так что они прибавили ходу, и не успевшая устать лошадка еще до полудня вывезла их из леса на довольно широкий перекресток. На юг уходила дорога с редкими следами копыт (дозорные доезжали до засеки), а они повернули на север.

Повернули — и прибавили, обоим захотелось побыстрее добраться до... ну, не до родного дома, конечно, но до цели их поездки. Несчастный километр лошадка бежала бодрой рысью, и только в селе они ненадолго тормознули у дома старосты (прежнего), передав, чтобы тот брал с собой нового и шел в усадьбу. В самой усадьбе дозоры, похоже, стояли после ухода отряда как надо, так как и ворота им открыли заранее, и перед крыльцом встречали их почти все, и Федор впереди. Он сразу полез обниматься, и даже прослезился, довольно бессвязно сообщив, что снова его оставили всех дожидаться, а они тут места не находят, и вообще!... Но тут же задал основной вопрос:

-Ну, как вы там?!...

-Замок наш! - громко и торжественно объявил широко улыбающийся Седов, вызвав ряд нестройных, но радостных криков — остальное сейчас расскажу, давайте в дом пройдем...

Какое-то время, минут пятнадцать, все же ушло на то, чтобы они зашли, скинули верхнюю одежду, перебрались в большой зал, все это время отвечая на кучу мелких вопросов. За это время и почти все обитатели усадьбы собрались, и Седов, окидывая набившийся народ, увидел и Магду, и Олава, и обоих старост села (старого посадили за стол), и девок с поварни... У него в голове почему-то проигралось, торжественным голосом Левитана: «наши войска стремительным броском овладели крепостью Вейсенштайн!» Но он прогнал это видение, собрался, и стал рассказывать — совершенно без пафоса, как они, выйдя отсюда, прошли почти до замка, по пути на полном ходу легко заняв еще одну орденскую усадьбу. Как, уточнив подробности у местных в последней перед замком деревне, дождались глубокой ночи и выдвинулись уже к самому замку. Как разделились, чтобы никого не упустить (а вот тут он пожалел, что не захватил схему замка, многое было бы людям понятнее). Как разведчики Гриди захватили воинскую избу, убрали дозорного и открыли ворота основному отряду, а он в это время с десятком Степана зашел с тракта, захватив дозорный пост там. Как сразу три боевые группы рванули на захват замка, используя в основном бомбы, а орденцы спросонок и не смогли организовать отпор. Как они со Степаном в это время захватили вторую воинскую избу. Как в главной башне замка, при схватке с оставшимися здесь рыцарями, получил тяжелую рану Семен (но уже поправляется!). Что погибло у них трое, по поводу чего и князь, и все остальные десятники в один голос говорят, что такого и не упомнят, а раненых, кроме Семена, считай, и нет — царапины. Что самих орденцев они упокоили около пяти десятков, не считая тех, что живыми захватили...

Здесь он прервался, дав народу выплеснуть эмоции, да попросил знаком кухонных девок пить — уже пересохло в горле, а еще рассказывать и рассказывать... Ему принесли холодного взвара, и он продолжил. Как узнали они, начав допросы выживших, что главного комтура нет в замке, а остальные, после его отъезда, устроили празднество, да под это дело, на третий день, допились до того, что открыли охоту на людей. Закололи и затоптали конями пятерых мальчишек, из остатков местного племени, что ютилось в сырых землянках недалеко от замка. Как, узнав все это, князь после похорон всех павших устроил суд над выжившими орденцами, на котором и остаткам тех чудинов дал высказаться, и местных крестьян выслушал, ну, и его о дальнейшей судьбе Ливонского ордена расспросил... Как хотели орденцы отговориться правилами военными, а патер их — на закон Христа, что они принесли в эти земли, сослаться пытался, да вывел их князь на чистую воду, доказав, что и все заповеди они нарушают, и сами по законам Христовым не живут... Как приговорил князь орденцев в итоге к лишению живота, а исполнить приговор тот доверил женщинам чудинского племени, ибо и мужиков-то у них не осталось. Как чуть не голыми руками порвали бабы орденцев, а остатки их сожгли, да спустили под лед озера, чтобы не держала земля ливонская и костей их поганых...

Эту часть рассказа все слушали, затаив дыхание, лишь бабы кое-где всхлипывали (и тут же затыкали себе рты). Николай Федорович, глотнув еще взвара, помотал головой, разгоняя тяжелые видения того дня, и перешел к итогам. Рассказал, что бойцы, день передохнув, пошли захватывать усадьбы, относящиеся к землям того замка, а он выехал сюда, поскольку князь вызывает Федора в свою основную теперь резиденцию — замок. И Магду, спохватившись, добавил Седов, так как в замке оказалось совершенно некому присматривать за порядком, и князь пригласил ее на это место. Пока покрасневшая Магда собиралась с мыслями, Николай Федорович закончил свой рассказ тем, что завтра они уедут (скорее всего, с утра), а сейчас попросил остаться старост села и Олава. Остальные намек поняли, и освободили зал, бурно обсуждая полученные вести, только Магда задержалась, сбивчиво пролепетав, что, конечно, она согласна, и, может, они уже хотят пообедать?... Седов, конечно, уже проголодался, но ему хотелось закончить дела с местными, и он попросил ее обождать с полчаса, и они обязательно отдадут должное ее талантам. Все еще розовея, Магда ушла вниз, а Николай Федорович перешел к последней части своей миссии. Подтвердив местным, что все ранее данные обещания князя, конечно же, остаются в силе, он уточнил расклады в связи с последними событиями: местом пребывания князя, его новой столицей, становится Вейсенштайн. Туда они, действительно, завтра уедут. Князь раздает по деревням оружие, копья и стрелы, подтверждает разрешение на любую охоту, и созывает к себе старост для разговора о будущих условиях жизни на этих землях. Они, собственно, и так все уже знают, князь все говорил, но — свой замок, торжественная обстановка, понимать надо... Так что им надо разобраться с оружием в этой усадьбе (в новом замке запасы есть, большие), да решить, когда и кто из них поедет к князю. Кроме того, где-то через седмицу ожидают они второго отряда, который придет той же дорогой, и часть из которого останется в этой усадьбе на постоянной основе, как малая дружина на важном месте (здесь, кстати, он поинтересовался, не было ли каких шевелений возле засек — оказалось, пока ничего). Поэтому надо срочно разослать по всем ближайшим деревням эти новости, и решить, кто из старост захочет сам поехать, а кто, может, договорится одного на две-три деревни послать, из-за дальности.

-Вацека — сказал старче Федору — точно надо звать, а из мелких деревень пусть между собой там решат... Вы с ними связь-то держите?

-А как же — отозвался тот — мальцов отобрали, человек пять, и каждый день рассылаем по деревням. Не к засекам, туда-то дозор ездит...

Седов вспомнил, что им говорили в последней деревне про приезжавшего пацана, и посоветовал одного из таких, кто посмышленней, к Вацеку и отправить. Вспомнили про Вацека — и Федор упомянул, что пришли с той стороны трое, тот конюх, Маркел, да еще с ним двое, хотят в отряд вступить. Решили, что заберут и их. Машина так и стояла в сарае, аккумулятор — в усадьбе... Но тут Седов, видя, что разговор уходит в мелочи, все же собрался пойти обедать, и старосты, откланявшись, ушли в свою деревню. Правда, Николай Федорович вдогонку попросил их через часок привести к нему тех самых пацанов, что разносят вести — надо было через них довести новости о захвате замка до всех селений — и пошел уже вниз.

За обедом обслуживала их сама Магда. Специально ничего праздничного не готовили, но им и не надо было, поели, да и ладно. Поблагодарив за обед, Седов все же задержался в столовой зале. Снова присев с торца стола вместе с Федором и усадив упирающуюся Магду (женщинам и мужчинам пока считалось не по обычаю сидеть за одним столом, если не считать семейных трапез, конечно), старче немного рассказал им о замке, его хозяйстве и как там все устроено, что успел узнать. И Федор, и Магда слушали внимательно, но молчали, не желая делать преждевременных выводов. И только когда Седов рассказал последний эпизод, с неудавшимся глинтвейном, во взгляде Магды промелькнуло что-то типа «ну, я им там устрою орднунг». Николай Федорович напомнил, что их основные требования к хозяйству — порядок и чистота — остаются неизменными, но желательно, чтобы и на этой усадьбе все оставалось, как надо, да и на новом месте к их новым работникам — не сервам! - они собираются относиться по-человечески...

Если до того Магда прямо-таки лучилась довольством и даже торжеством, то после этих слов старца на ее лице отразилась работа мысли, и Седов пошел наверх, оставив ее обдумывать такие дополнительные условия. Ну, а наверху они с Федором дождались ребят, которых снова привели оба старосты (да Олава позвали), и Николай Федорович начал очередной пересказ, уже сокращенный, для разнесения по селам. И старосты, и Федор не отказались послушать историю еще раз, ну, а уж с какими горящими глазами слушали пацаны — можно не рассказывать... Опросив их наскоро (все ли запомнили верно), их отпустили, оставив того, кому надо будет ехать к Вацеку. Ему Седов добавил ненужное остальным — об ожидаемом приходе еще одного отряда, да о том, что с их выселок нет смысла собирать всех вуйков, пусть договорятся между собой, да пришлют в замок одного-двух. Парнишка запомнил и это, и тоже был отпущен, а Николай Федорович перешел к самому, пожалуй, сложному вопросу.

Надо было решать – как вся восточная часть их новых владений будет жить, пока отряд будет продолжать расширяться на западе. С одной стороны, зима, и особых дел нет, следить за засеками да дровами запасаться. С другой, даже доведя гарнизон этой усадьбы до десятка бойцов (что планируется сделать после прихода второго отряда), невозможно будет отразить нападение боеспособного отряда орденцев, если они решат пройти от любой из засек пешком... Было над чем подумать. Седов сразу предложил упор сделать на разведку и связь, то есть проверку возле засек продолжать, а к ним, в замок, не реже чем раз в два дня отправлять гонца с вестями — по эстафете, чтоб не гонять в такой дальний конец коня с человеком. Насчет гонцов согласились сразу, тех же пацанов, им только в радость будет, а еще новый староста, помявшись, предложил срубить на той же дороге еще по одной засеке. Поближе к деревням, чтобы проверять легче было, не совался ли кто. После короткого обсуждения эту идею поддержали, и Седов обратился к Олаву, который все это время сидел молча, но вопросов не задавал, понимал - раз позвали, скажут, что надо.

А дело было в управлении хозяйством усадьбы. До самой весны, когда будут решать вопросы с семенным фондом и посадочным материалом, говоря словами 21 века (тот же Федор и будет решать, кстати), надо было сохранить и правильно распределять имеющиеся запасы и вести их учет. Ну, и кроме того — не оставлять дело, так сказать, духовного окормления народа, хотя тут Николай Федорович предупредил, что они (скорее всего, с Ефимом) еще будут приезжать. В таких условиях нужен был образованный человек, как для учета имеющихся запасов (и их расхода), так и для написания и отправки донесений в замок. И по текучке, и, не дай бог, если нужда какая возникнет... Не управляющий и не надзиратель, конечно, но и не простой учетчик или писарь. Разумеется, в теснейшем контакте со старостами. Объяснять это Седову пришлось многословно, на двух языках, но вроде все его поняли. Олав, хоть тоже краснел и мялся, не отказался. Для него это был Шанс.

Ну, и в конце Николай Федорович рассказал, что придумали они с повязками, как отличительный знак отряда, да с нашивками красными на них. Ткань алая лежала здесь, у Федора под присмотром, и договорились они оставить нужный кусок на тех людей, что остаются, ну, а уж повязки им бабы сделают, там и делать-то нечего. Припомнив сегодняшних пацанов, Седов посоветовал сделать еще парочку повязок, да выдавать тем мальчишкам, что будут вести разносить и в замок по эстафете передавать («плюс пять к скорости, плюс десять к ЧСВ» - мелькнуло у него в голове), согласились и на то.

Он счел свои обязанности в этой поездке законченными, но это было только для него. Федор, после этого разговора, сразу повел Олава и кузнеца (нового старосту) по амбарам и закромам усадьбы, а старый староста и много говоривший сегодня, но не уставший, а наоборот - оживившийся и бодрый Николай Федорович остались в зале, попросив с поварни горячего взвару с чем-нибудь. И часа три, до самого вечера, пока народ в усадьбе обсуждал новости (а кто и готовился к завтрашнему отъезду), они с вуйком сидели за неспешным разговором обо всем. Старик оттаял после первой встречи с князем и их отрядом, на которой он небезуспешно изображал полное безразличие (поглядел, видно, на их дела), и сейчас аккуратно выспрашивал Седова, как они думают организовывать жизнь здесь дальше, иногда (и уж совсем аккуратно) задавая вопросы про будущее. Николай Федорович отвечал вполне легко и спокойно, разве что слова при рассказе о будущем приходилось подбирать совсем простые. Ну, а как стемнело, Федор вернулся, но тут же пошел собирать уже свои вещи, а сельчане, распрощавшись, ушли в деревню.

За ужином, когда все обитатели усадьбы собрались вместе (Седов, правда, почти не ел — наперекусывался, пока со стариком чаевничали), Магда представила новую главную по поварне, а старшим над воинами остался тот самый раненый в ногу из десятка Черного — ходил он уже без палки, но еще какое-то время в схватках участия принимать не мог. Возле замка, на западе, ожидались если не серьезные бои, то малые схватки, а тут, считай, было гарнизонное сидение с дозорами. Перекинулся старче парой слов и с тем самым Маркелом, сообщив ему, что много коней они захватили, хороших, орденских, а вот с подготовленными всадниками у них — не очень. Маркел, и без того бывший в прекрасном настроении, такой новости еще больше обрадовался, сообщив, что кони — это не только его работа, но и мечта. Ну и вообще, ужин тоже прошел оживленно.

Глава 15

Гораздо более оживленно прошел, считай, весь этот день в замке. Планов у князя было много, но с утра все дела отложились, так как проснулся Семен. Точнее, просыпался-то он и до этого, но сегодня он прямо с утра сказал, что чувствует себя хорошо, выспался на всю жизнь, и хочет встать, нормально поесть (кормили его пока жидкими кашками да супчиком), да хоть посмотреть на их (их!) замок... У всех были некоторые опасения, да вчерашняя проба показала, что слаб еще Семен на голову, но его одели и с поддержкой повели вниз. Лестницу он одолел, правда, внизу попросился присесть (притащили какую-то скамеечку) и долго сидел на ней, жадно вдыхая чистый морозный воздух и оглядывая стены замка и башню на свету — а то видел-то все в темноте, да мельком... К нему собрались все бойцы, да и из обслуги народ любопытствовал, и хоть выглядел похудевший, бледный и осунувшийся Семен, с рукой на перевязи, честно говоря, так себе — люди радовались. Да и он, видя эти улыбки, приободрился. Когда он отдышался и отдохнул, его отвели сперва в столовую, где покормили яичницей с мясом и напоили взваром со свежей выпечкой, потом — в мыльню (запашок-то был, хоть тело его и обтирали, пока лежал). Не парили уж, конечно, но теплой водой нормально вымыли. Заодно поменяли повязки. Когда открыли рану на голове (нашелся среди замковых слуг один, умевший стричь, инструмент его продезинфицировали, попутно пояснив ему, для чего, и он выстриг Семену вокруг раны волосы), стало видно, что она уже, в общем-то, заживает. Ключица была, конечно, пока гораздо хуже, но тоже без особого воспаления. Пока стригли, пока перевязывали, он уже отошел после бани и в три приема добрался сперва до башни, а потом по лестнице на четвертый поверх, где ему отвели комнату рядом с княжескими покоями.

Там уставший Семен все-таки прилег, а народ, сопровождавший его (и просто крутившийся вокруг), занялся отложенными делами. К князю с Петром староста привел мастеров из села, и они выбрали на берегу озера место под баню, рядом с замком, подсказав, где берег пологий и песчаный — сейчас-то оно без разницы, а летом получше будет... Заодно решили, что камень на подставки для сруба будут брать из заготовленного, который уже лежал на острове, да князь заказал поставить нужник все же, возле канала (чистить проще будет). Печнику, который тоже подошел, хотя до его работы было далеко, дали задание пока заготовить камень на очаг для бани, да зайти поправить печки в землянках у чудинок.

Где-то в промежутках между этими делами Михайла отправился на перепись в две ближние деревни (чтобы за день успеть обернуться), прихватив с собой Петьку. По его словам, малец хорошо помог, поскольку болтал на трех языках, и, пока сам Михайла общался с хозяином дома, успевал разговорить остальных домочадцев, снимая некоторое напряжение и (иногда) вытаскивая в разговоре интересные детали. Так что эту пару пока решили не разбивать, да и сам Михайла, хоть и морщился и иногда покрикивал на болтуна, делал это, скорее, для острастки только, не всерьез. Ефим со своими бумагами перебрался к Семену — чтоб тому не было скучно, и они разговаривали о последних событиях, пока Ефим переписывал копии отчетов о суде. День за всеми этими делами уже дошел до полудня, и дозорный с замковой стены подал сигнал, что кто-то едет. Должен был вернуться Гридя, но на одних санях, а тут — трое... Дневальные изготовились, но это был действительно Гридя. Просто с ним приехали двое старост — из того села, где они ночевали, и еще один, увидевший их на обратном пути и решившийся не откладывать такую важную поездку. Так что князь и Петр приняли вуйков в том же зале на третьем этаже (его как раз успели прибрать), а Гридя первым делом побежал к другу, обрадовавшись его переходу из лежачих в ходячие.

Разговор у князя со старостами не то, чтобы не задался, но длился недолго и был каким-то... замороженным. Оба старосты в замке (и тем более в башне) до того не были, были только около, и атмосфера их немного придавила, конечно. Сам князь в основном повторил то, о чем было говорено им ранее, на проезде — о воле, о годе без налогов, да о новых порядках. Еще какое-то время заняло уточнение, с какой деревни каждый (кликнули Ефима с верхнего поверха, тот отметил их на карте, да занес в мелкую табличку, сколько у них народу примерно живет). Князь предупредил, что подъедет от него человек с мальцом, или вот Ефим, запишет их, да уточнит, как они там живут. А нужно то для того, чтобы знать, какие у них нужды, вот, к примеру, решил он выделить им оружие с броней, а сколько на какое село выдавать — зависит от того, много ли у них народу, мужиков, которые смогут то оружие использовать, к примеру. Вуйки чуток оживились, и пытались было торговаться, но Петр, который и занялся непосредственно выдачей всего этого, действовал по вчерашней договоренности — на малую деревню по два комплекта кожаной брони, два хороших копья (их запас самый большой оказался), да боевой лук с двумя десятками стрел. На большую деревню — по три набора доспехов и копья полагалось выдать, ну, а на всякие хутора да выселки — по одному. Так что, не без торга, но старосты свое получили, заодно Петр им напомнил про охоту (в том смысле, что количество охотничьих луков они никак контролировать не собираются, и даже хорошо бы им завести их побольше — на случай защиты своих деревень). Под это дело старосты попытались выкружить себе еще хотя бы тетив, но были посланы... на поварню, где их накормили, после чего Петр с ними распрощался. По своим деревням они поехали вместе (дорога-то одна), и на обратном пути (недалеко успели отъехать от замка, возле озера) встретили третьего вуйка, который все же решился тоже сегодня поехать к новому князю в старый замок, и остановились ненадолго, перекинулись парой слов. Но — все торопились, кто домой, а последний, пожирая жадными глазами груз брони да оружия на чужих санях, торопился забрать свое, пока дают. А то разберут все лучшее, дело-то такое, кто понимает...

Князь успел переговорить с Гридей, узнав, что в его поездке все прошло без неожиданностей, и старче отправили дальше, и поднялся под крышу башни, где два бойца разбирали все принадлежности для пушек. Никто из них не был до того главным пушкарем, который производит наведение и прицеливание да командует расчетом батареи, если в современных терминах говорить. Но вот биться рядом с пушкарями им до того приходилось, и помогать тем, при случае. Сильно способствовало пониманию, как в этом деле все устроено, то, что неизвестный (и, скорее всего, покойный) рыцарь ордена, отвечавший за артиллерию, порядок любил, и все принадлежности для стрельбы и обслуживания пушек хранились в специальных коробах, для каждой свое, и тут же хранился небольшой запас ядер, дроба и пороха, как сказали князю — выстрелов на десять. Сам князь, хоть и с малолетства интересовался рязанскими пушками (тогда еще своими), тонкостей обращения с ними не знал, и мешать людям разбираться не стал, но заглянул к Семену — тот уже передохнул после своего утреннего выхода, и сейчас они сидели с Ефимом. Семен, естественно, заинтересовался, и обещал чуть попозже подняться, посмотреть, как там и что, может, выйдет подсказать... Но тут за князем пришел дневальный — приехал третий староста — и тот ушел на очередные переговоры.

На них снова подошел Петр (успевший, правда, до того рассказать Гриде, до чего они вчера додумались, и что планируется сегодня вечером обсудить), и третьему старосте довели все то же самое. После чего выдали те же пару комплектов броньки с копьями, лук со стрелами, покормили, да отправили домой. Дело было к вечеру, и Петр предложил было остаться, но староста отказался, ждут, мол, в деревне.Возницей у него был здоровый мужик, да и оружие они получили, так что Петр настаивать не стал, доедут.

Еще по светлому времени отдохнувший Семен поднялся под крышу и кое-что мужикам все же подсказал. На завтра они запланировали попробовать стрельнуть из малой пушки, а если все пойдет хорошо — может, и из большой... К темноте и Ефим закончил переписывать тексты, и Гридя, пробежавшийся по замку по своим делам, готов был к очередному совещанию. Решили засесть в башне после ужина, как обычно, но сразу после него не получилось — к князю пришел Якоб, был приведен дневальным в башню (ворота уже закрыли), и сейчас стоял и мялся. Стали его расспрашивать, и вышло вот что: конечно же, в селе начали обсуждать... всякое, связанное с судом и казнью орденцев. Сразу же после казни и начали. Уж какими путями шел обмен слухами, сплетнями и прочими домыслами, то неведомо (казалось бы, при чем тут бабы?), но уже на второй день эта коллективная работа мысли привела к выводу, что всем срочно надо перекрещиваться. Вспоминали, как корежило патера от креста старца, вспоминали, что крест тот особый, тонкой работы и красоты (и святости!) невиданной... Поскольку бабы из села все время нормально общались с чудинками, эти слухи ушли в их землянки и вернулись обратно, приправленные уже домыслами оттуда... Мол, ополчились на орденцев за грехи их даже звери, и поэтому собаки на этот новый отряд даже лаять боятся... Приплетали волков, оборотней и (почему-то) упырей... В общем, старосту за эти дни допекли. Иди, мол, и проси срочно перекрестить всю деревню (и чудинок) крестом старца чудотворным. Вот он и пришел, узнать, можно ли то, и как бы это все устроить (и поскорее).

И смех, и грех, вроде бы. Но, помня рассказы старца про церковь и его настоящее отношение к религии, ни князь, ни Ефим не взяли на себя решение за него — согласится ли старче на такое?... Хотя, для проведения служб Ефиму он свой крестик давал, без вопроса... В общем, князь сообщил Якобу, что верно они поняли, крест тот не простой, и без старца они сказать не могут, можно ли будет так сделать, как они просят. Но сами они, как старец вернется, сразу же у него это выяснят, и до всех, кто перекреститься желает, доведут. Староста ушел, не сказать, что обрадованный, но хоть спросить обещали...

А народ снова сел обсуждать планы на будущее, сегодня уже и с Гридей, и с Семеном, который спустился ко всем в большой зал, правда, пока не сидел, а полулежал возле стола. Петр кратко обозначил свои придумки, снова показал карту. Гридя с Семеном оживились было, но почти сразу Семен, поняв, что он точно не сможет поучаствовать в этой затее, с кислым лицом вернулся в свое полулежачее положение, и дальше лишь слушал. Немного забегавшийся за сегодня князь больше молчал, как и Ефим, и так по военным вопросам особо не выступающий, как и вернувшийся уже по темноте Михайла. Много говорил Гридя, поскольку с его разведчиками основные придумки того, что старче рассказывал из своего времени, называя «диверсиями», тренировал именно он. Народ, в принципе, все это знал — рассказы старца слушали все, но вот конкретно пробовали кое-что из его рассказов, когда весь отряд собрался у Сига, уже только разведчики. Кое-какие наметки появились, а еще по местам выходило, что в Хапсале и Везенберге, где надо просто сработать на уничтожение и не общаться с местными, дело выходит для Гриди с его полутатарским заметным лицом, а вот в Пернове и самом Ревеле, куда надо вежливо зайти и тихо потом выйти, надо действовать Петру, благо, у него там и знакомцы есть. Многое обсудили, да и разошлись, порешив сперва дождаться вестей от своих двух групп. А на следующий день собрались опробовать пушки. В испытаниях пушек собрались участвовать все — и как физическая сила (народу-то не так много осталось), и интересно все же. В общем, денек выдался, действительно, насыщенный...

Утром поднявшийся по своей старой привычке рано Седов после умывания и зарядки некоторое время колебался, с чего начать — поставить аккумулятор и проверить машину, или пойти позавтракать. Тянуло за руль, но он все же выбрал завтрак. Девки на поварне, конечно, готовили еще с раннего утра (хоть и готовить им сейчас приходилось не на весь отряд, а на небольшую оставшуюся часть), и его быстро накормили. А когда он уже попивал взвар, вышла запыхавшаяся и слегка недовольная Магда, пожелать ему «гутен таааг». Поздоровавшись с ней, Николай Федорович, спрятав смешок в бороду (уже по новой привычке), думал: «Ну да, дело житейское. Старый начальник, уходя на повышение, раздает последние ЦУ подчиненным и сокрушается, что без него все пойдет не так. Подчиненные, еще высказывая с виду уважение уходящему начальству, уже планируют, как они заживут теперь без него». Это было хорошо знакомо, и, взбодренный таким приветом из будущего, Седов пошел за аккумулятором. Светать только начало, и с его установкой он провозился чуть дольше, чем обычно, но больше никаких сюрпризов не было — машина завелась сразу, и он выехал из сарая и решил еще раз проверить, что у него тут есть. Собственно, только чехол лежал на заднем сиденье, да в багажнике стоял бочонок «бензина» и его корзинки со сложенной туда кое-какой мелочевкой.

Николай Федорович уже собрался отгонять машину к крыльцу, но заметил Маркела, который с мужиками хлопотал у одного из соседних сараев хозяйственного двора, посматривая на машину. Подойдя поздороваться, он узнал, что мужики готовят сани, на которых и собираются сегодня ехать в замок, вслед за ними. Собственно, разговор об этом был вчера, но Седов как-то упустил из виду, что так мужики будут ехать до замка два дня... Он стал припоминать: по дороге длинных подъемов или спусков нет, крутых горок — тоже, совсем уж извилистых участков нет даже в лесу... Ручьи... Вот они — да, могли доставить некоторые неудобства, ну, так ведь при переезде через них можно и слезть с саней, и потихонечку, потихонечку...

-Мужики! - сказал Седов — выводите сани на двор, давайте прикинем, может, я вас довезу машиной, ну, на привязи.

Надо ли говорить, с какой скоростью все было организовано?... При ближайшем рассмотрении конструкции саней, упряжи и всего вот этого, Николай Федорович выяснил, что оглобли с помощью пары сыромятных ремешков прекрасно превращаются в каркас жесткой сцепки, а при добавлении к ним его буксировочного троса буквально за пять минут получилась конструкция, позволявшая тащить сани на достаточном удалении за машиной, чтобы сидевших в них не забрасывало снегом из-под колес. Ну, а крепление оглобель к саням, как оказалось, изначально было таким, что их опускание до земли (втыкание в снег — сейчас зима) не допускалось конструкционно. В общем, где-то через полчаса от хоздвора к главному входу в усадьбу подкатил «Ниссан», везущий прицепом сани. В конюшне осталась недоумевающая лошадка — то запрягают, то распрягают...

В самой усадьбе тем временем сборы подходили к концу. Запыхавшийся и взопревший Федор пил взвар, а два баула приличного размера лежали в холле. Здесь же сидел и боец, сопровождавший Седова по дороге сюда, а Магда хлопотала возле Федора. Еще один небольшой узел с вещами, видимо, был ее. Уточнив, что все уже собрано и они сейчас выходят, Николай Федорович с помощью мужиков потащил вещи в машину. В багажник влезло все, Седов даже тощие котомки мужиков сверху покидал, и успел провести краткий курс техники безопасности: морды лиц от снега отворачивать, если что — свистеть или кричать, ну, и на ручьях (они увидят) пешком надо будет переходить. В самый последний момент он вспомнил, что не взял с собой свою лопату, совсем из головы вылетело, и попросил принести любую местную. Вот ее вместе с копьем отдали на сани.

Вышли Федор с Магдой, все стали прощаться, девки всплакнули немного, мужики обошлись без этого, даже чувствительный Федя. Рассадив народ, Седов уселся за руль сам, бибикнул всем и потихоньку поехал в открытые ворота. До деревни он доехал совсем малой скоростью, привыкая, а в деревне встал — тоже надо было попрощаться, да и народ, со вчера извещенный через старост об их отъезде, ждал, и даже сейчас, с утра, несколько человек их караулили. Особо задерживаться не хотелось, но и затягивать тоже, и уложились они минут в 10-15 — старца все же попросили кратко для всех рассказать про захват замка. Ну, а затем, попрощавшись еще и с деревенскими, они все же выехали.

На практически прямом участке дороги, что вел на юг, Николай Федорович оттестировал разные режимы, и поехал чуть медленнее 30 километров в час. Понятно, что дорога здесь была наезжена санями и верховыми, а не машинами, наката не было, так что за ними поднималась довольно приличная снежная пыль, накрывающая сани, впрочем, мужики там, предупрежденные заранее, сидели, прикрывшись. Тяги хватало даже на эрзац-бензине, хотя ехалось медленнее, конечно. В салоне тем временем Федор рассказывал Магде о всех диковинках машины (музыка тоже играла, естественно), а та (и боец, который тоже со времени общих поездок у Сига не ездил на машине) слушала и наслаждалась всеми этими чудесами. Когда они свернули на лесную дорогу, скорость Седов сбросил, но все равно у них получалось, пожалуй, раза в три быстрее, чем даже когда они ехали на пустых санях. Так что до ближайшей деревни они доехали очень быстро, пока водитель приноравливался к новым условиям да поглядывал на прицеп — вот она и деревня. Там сделали остановку, и, пока поднятый собаками и неизвестным шумом народ выходил к машине, Николай Федорович переговорил с мужиками, вставшими размять ноги. Те были в восторге от скорости, но снежком от машины к ним все же задувало прилично, и он решил брать их по одному в салон, отогреваться, благо, места хватало.

На деревенских потратили не больше 10 минут, и поехали дальше. Один раз пришлось останавливаться (ручей), но проблем никаких не возникло. В следующей деревне тоже остановились ненадолго, поменяли пятого пассажира и двинулись дальше. Так и пошло — ручей, ручей, деревня, короткая остановка... В общем, на большой поляне, где стояла бывшая орденская усадьба, они оказались еще до полудня. Там решили все же передохнуть, горячего выпить (и наоборот), и задержались почти на час. Народ в усадьбе, мимо которых за последнюю седмицу, считай, кто только не проходил, все еще никак не мог привыкнуть к новой жизни (особенно переселенные из деревни бабы), а тут та самая самоезжая повозка, да еще и песни поет (Седов, выходя из машины, не выключил музыку сразу)... На этом фоне развернулся Федор, бывший сегодня в отличном настроении — и встречу с остальными предвкушал, и машина, и музыка, и Магда (Седов, которые следил за ним, внутренне посмеиваясь, заметил его отношение к ней, когда он ей про машину и ее приборы рассказывал, да и вчера что-то такое мелькало).

А еще здесь они узнали, что староста и Гридя вчера уехали с утра, а к вечеру староста вернулся, и вроде как оружие привез. «Не стали мужики тянуть — одобрительно подумал Николай Федорович — и правильно, у них тут, в лесу, оно каждый день пригодиться может». После взвара, проверив упряжь (оказывается, некоторые узлы на ней надо было периодически проверять и подтягивать), они поехали дальше, проехав с такими же короткими остановками еще две деревни. Здесь уже их встречали старосты, побывавшие в замке, и теперь соотносившие в своих головах рассказы (об отряде, князе, старце, замке, башне, повозке и прочих вещах) с тем, что они могли увидеть своими глазами. Машина, конечно, у всех вызывала сперва опаску и ступор. Но при ближайшем рассмотрении внутри и снаружи (старостам Седов давал пару минут посидеть на переднем сиденье, пока он коротко пояснял, что к чему) этот шок проходил, сменяясь сперва восхищением, а после, когда машина уезжала, а голова чуть остывала — пониманием, что, раз все верно в рассказах про повозку, так, значит, и с остальными рассказами все тоже правда?...

Машина, задерживающаяся в пути только за счет остановок в деревнях, выехала из леса на берег речки возле замка все же задолго до темноты. Если на ледовой переправе через речку Седов еще осторожничал (хоть и спуск, и подъем были очень пологими), то после нее, когда впереди и чуть справа показался замок с башней, а последний отрезок дороги надо было проехать по ровному берегу озера, он все же притопил до 50 километров в час, под восторженные вопли и в салоне, и в санях. Но — перед мостиком он аккуратно сбросил скорость, сам мостик проехал тоже потихоньку, и, повернув за ним к замку, самый последний кусок пути проехал совсем медленно. Сразу в открытые ворота замка (их, конечно, заметили издалека, и услышали тоже) он заезжать не стал, имея в виду народ прокатить, как он делал это в селе возле орденской усадьбы, и остановился на небольшом пятачке перед ними.

Пока народ вылезал из нагретого салона (а с саней слезали все же слегка задубевшие мужики), из ворот вышли Петр с Гридей, явно бывшие где-то недалеко, и первое время все обнимались с Федором да говорили комплименты Магде. Ну, а после все все же пошли внутрь, в башню (не все — новичков, что приехали с Маркелом, передали дневальному, чтобы тот показал им, где что, и проводил в свободную комнату), возле которой их встретили уже князь и Ефим (Михайла опять был на переписи). Седов, пока там снова обнимали Федора, держался позади, и заметил, что в замке, почти возле ворот, стояли отдельно две пушки, которые сегодня явно куда-то вывозили, и попахивало уже хорошо знакомым ему запахом черного пороха. Причем малая пушка пока так и стояла на санях, помещаясь в них с большим запасом, правда, и сани были не обычными дровнями — полозья да решетка, а более крепкой конструкцией из толстых досок, типа возка, как он уже немного начал разбираться.

Пока Федор возле остальных рязанцев осматривался и ахал (а замок и особенно башня при свете дня внушали, да), а Магда скромно стояла в сторонке, Николай Федорович, так и державшийся несколько сзади, спросил у Петра, подошедшего к нему спросить, как они добрались, да так возле него и оставшегося, насчет пушек. Тот подтвердил, что да, вывозили к озеру, стрельнули по три раза из каждой, понятие получили, теперь надо будут выделить людей и навык им нарабатывать, так как дело это оказалось непростым, особенно скорость перезарядки...

-А эту мелкую, что, прямо с саней опробовали, как тачанку? Удобно получается? - задал Седов следующий вопрос и наткнулся на непонимающий взгляд.

То ли только с рязанцами разговор был, то ли вскользь, и Петр не запомнил, но пришлось ему, пока они поднимались в башню (князь позвал всех), быстренько напоминать, что было у них такое оружие — скорострельная пищаль, пулемет, как он рассказывал. И вот их одно время, до машин, ставили летом на коляски, а зимой на сани, для мобильности, подвижности, то есть, и быстроты перемещения и развертывания. И он, пушку на санях увидев, подумал, что они его рассказы и опробуют. Петр задумался, и сказал, что они обязательно к этому разговору позже вернутся, а пока князь, собрав всех за столом (спустился и Семен, и выглядел он уже получше, чему Седов очень обрадовался), произнес небольшую речь, в которой еще раз озвучил, что теперь, когда они все вместе тут собрались, у них и пойдет то, о чем они еще под Рязанью разговоры вели, да что потом обмысливали уже подробно... Но долго не говорил, а потом официально доверил Магде принять под свою руку хозяйство замка и людей. Та, очень смущенно, но все же согласилась, и он повел ее по галерее — в часть, где жила обслуга. Федор, которому тоже надо было знакомиться с замком и народом, и Петр отправились с ними, а Николай Федорович подсел к Семену.

Первым делом поздравив того с началом выздоровления, Седов все же осторожно выспросил, как себя Семен чувствует, что с головой и какие симптомы остались. По результатам расспроса он склонился ко мнению, что сотрясение было не очень сильным, так как, со слов Семена, постоянных (и даже внезапных) головных болей сегодня уже нет, и из плохих признаков (не считая зуда самих заживающих ран) осталась только потеря равновесия при резких движениях да (пока) быстрая утомляемость. Гридя с Ефимом, внимательно слушающие рассказ друга, и из рассказа, и по лицу старче поняли, что дела неплохи, и расцвели улыбками. Понятно, что рука будет еще долго заживать, но с головой, вроде, все в порядке, а это — дело главное, кто понимает... Пока князь с Федором не вернулись с обхода, они успели еще обсудить вопрос, который Седов отложил при приезде — как там дела у штурмовых групп, отправленных по усадьбам?... Посерьезневший Гридя, уже без улыбки, рассказал старцу, что ожидали вестей сегодня, край завтра, но пока ничего. А тут и князь с остальными вернулся, и они пошли обедать — как выяснилось, занявшись пушками и стрельбой, народ в замке потратил на это много времени и тоже пока не обедал. «Заигрались ребята» — подумал Седов, но озвучивать, конечно, это не стал.

Обед прошел шумно и весело. Федор выспрашивал подробности штурма и всякие мелочи, громко восторгался замком, да и все остальные тоже были рады его видеть, даже Семен, дошедший до столовой в два приема, слабо улыбался. Магды пока не было видно (осваивалась в глубинах поварни, наверное), и они уже допивали взвар, когда в столовую залу зашел дневальный (с повязкой).

-Во! - ткнул пальцем в повязку Федор — полотно-то мы привезли, княже! Эти, нашивки, можно будет делать!

Но князь, которому дневальный шепнул что-то на ухо, в этот раз Федора не услышал, а сразу сказал:

-Давай его сюда!

И тут же привели парнишку, который, судя по красным щекам и соплям, явно долго был на свежем воздухе (морозец сегодня еще держался, правда, небо начало затягивать дымкой). Он был подведен к князю, и, поклонившись, довольно связно (и на русском) поведал, что послал его Степан-десятник, сообщить, что усадьба орденская, что возле их деревни была, захвачена, и побитых да раненых нет. Поднялся радостный гвалт, но князь в этом шуме четко отдал распоряжения, в пацана влили чашку горячего взвара, и они с ним, Петром и Ефимом чуть не бегом ушли в башню. Остальные, тоже не задерживаясь, допили свое и пошли туда же, сопровождая Семена (тому уже не надо было по дороге присаживаться, но бегать он еще не мог, конечно). А Седов все же загнал машину внутрь замка, создав пять минут оживления у дневальных и случайных зевак, оказавшихся в этот момент возле, после чего тоже ушел в башню.

Начало темнеть, в большом зале уже горели светильники, и Ефим пытался со слов пацана привязаться к карте. Тот, понятное дело, карт не видел никогда, но дорогу до своей деревни рассказал (да и известно было, куда Степан со своей группой пойдет), так что определить, где дело было, получилось легко. Со слов парнишки, вчера после полудня пришел к ним в деревню десяток, сперва к старосте зашли, потом мужиков к нему же собрали. Ну, а когда воины эти разошлись по деревне на постой, стало известно и про захват замка, и про князя нового, что пришел их освободить от орденцев... Деревня не спала в эту ночь, и все видели, как десяток вечером вышел в полном составе к усадьбе, что была от них где-то в версте. Дальше ничего интересного не случилось, и только утром, сразу с рассветом, приехали к ним уже на конях орденских двое — сам десятник, и с ним еще один, снова свернули к старосте, а вскоре и его туда вызвали, и наказали ехать в замок, да не бояться, а коли встретятся бойцы с повязками белыми — так это их воины и есть, и заставили накрепко заучить, что надо сказать. А в замке найти князя, да тому все обсказать, что захватил десяток усадьбу, трое орденцев побито, свои все целы, да добавить, что пойдут они дальше, как оно и говорено было.

По такому поводу нельзя было не выпить, и, отправив гонца есть и отдыхать, все с удовольствием пропустили по паре чарочек настойки. Радостно прошел, вечер, радостно и шумно, Федор растормошил всех, даже Семена, видно было, что человек очень рад, что им теперь не придется разделяться (Ведь так, княже, да? Так?...), что такой большой замок теперь их, что... Да и все остальные тоже были рады, чего уж там. Никаких серьезных вопросов не обсуждали, правда, когда в рассказах (Федор все выспрашивал подробности) дошло до суда, точнее, до поведения патера, князь все же задал вопрос старцу, насчет перекрещивания селян его крестом. Тот, узнав подробности рассказа и просьбы Якоба, сам долго смеялся от души (настойка-то, того, хм...), сняв уже самим своим смехом опасения, что были по этому поводу у князя и Ефима. Ну, а потом дал согласие, конечно, в свою очередь озадачив Ефима придумкой процесса, или обряда — вот тут как раз было бы очень удобно показать основы их христианства - без священников и ненужной пышности, и с доведением до селян основных принципов новой религии. Ефим озадачился было, но так, без фанатизма, отложив основную работу на утро, и вечер прошел славно.

Семена, который пошел спать все же пораньше, чем остальные, до комнаты проводил Гридя. Нет, поддерживать того уже не надо было, а вот светильник отнести, да помочь с сапогами да с рукавом справиться... Когда (общими усилиями) Семен был устроен на кровати, Гридя все же решился задать вопрос, который крутился у него в голове с того момента, как друг пришел в себя после ранения, да все случая не было — то плох еще тот был, то люди кругом:

-Ты как сам, ну, вообще?...

По тяжелому вздоху, раздавшемуся в ответ, Гридя понял, что опасения его были не напрасны. Кому другому оно не было бы заметно, тем более, что Семен и так предпочитал молчать (если разговор не касался военных дел, конечно), но старому-то другу детства было видно, что есть, кроме раны, еще что-то, угнетающее его...

-Помнишь разговоры наши, ну, те? - глухо отозвался Семен с койки.

Гридя передвинул светильник на столе и уселся на табурете (мебель в башне была везде одинаковой, кроме покоев комтура).

-Помню, конечно. Ну?...

-Было мне... видение... нет, не видение, а...

Гридя молчал, не торопя товарища. Семен, вздохнув еще раз, заговорил (еще тише, но дверь в комнату была закрыта, и шум от разговоров этажом ниже им не мешал:

-Когда схватились мы там, в зале, там оно как вышло... Трое, что из тайной двери выскочили, за спинами у наших оказались, а я у них, не то что за спиной, но почти... Так они одного нашего срубили, второго подранили, и вынесли бы еще, сзади-то, но тут я на пересечку удачно зашел — одного сразу свалил, второго — тоже быстро достал, да вот третий, самый здоровый, тут меня и поймал... Тяну саблю на себя, но вижу, что никак не успеваю, палица или что там у него...

-Палица, на цепи — подал голос Гридя, видя, что Семен взял паузу. Все это он уже знал, из рассказов других, но тут было явно что-то еще, чего народ не смог разглядеть в потемках слабо освещенного зала.

-И вот, падает она на меня - продолжил Семен — на голову прямо, а я все вижу этак замедленно, ну, как бывает в сече, знаешь — Гридя кивнул — и тут меня... подвинуло не подвинуло, оттолкнуло не оттолкнуло... как вроде ветром, но без ветра...

Семен явно мучился, пытаясь подобрать точные слова, но Гридя ничем ему не мог помочь.

-В общем, на полпяди, не больше, подвинуло меня, и палица эта чуток вскользь пришлась. Ну, дальше я не помню.

-Иванушка успел — ответил Гридя — застрелил того, здорового, да тебе, пока наши добивали да вязали орденцев, эту... первую помощь... оказал.

-Мне рассказали, потом — кивнул на кровати Семен — мы с ним, получается, друг друга спасли, это ж его как раз не успел добить тот здоровяк...

-Так а когда... подвинуло тебя... было что-то? Слова, может, какие? - после еще одной паузы задал вопрос Гридя.

-Нет, ничего совсем — теперь Семен качнул головой — но, знаешь... вот ясно я понял, что оно... не мое было. Всего меня подвинуло, понимаешь! Не голову, не туловище даже, а... всего! И я это запомнил! А оно, после удара-то по голове, слышал я, в памяти не остается, чуть ли не седмицу забывают, а то и больше, кто живы остаются...

Теперь уже кивнул Гридя, соглашаясь, что да, после удара по голове уж ближнее-то время обычно не могут вспомнить люди. В комнате снова установилось молчание, прервавшееся произнесенными с горечью словами:

-И теперь я делу нашему бесполезен...

-Это отчего это?! - еле сдержал голос Гридя — голова, слава богу, чуть задета у тебя, рука, ну рука что же, заживет! Ты что говоришь-то такое?!

-В тот миг, как... двигало меня — еще тише, но с той же горечью сказал с кровати Семен — понял я... нет, не так... как будто другой кто в голову вложил... что лежать мне тут мертвому с разбитой головой... и подвинул... как, знаешь, скамейку, что на проходе мешает, ногой сталкивают...

-Потому и говорю я — после паузы продолжил он — спасти меня спасли... а дальше...

Гриде нечего было возразить прямо сейчас. Но сдаваться он, конечно, не собирался:

-Но, ты говоришь, не глас это был чужой?...

-Нет — ответил Семен — но точно... не моя мысль. Не могу я объяснить, понимаешь?! Старче, может, смог бы, у них много таких... слов появилось, за пять сот лет-то...

Гридя помолчал с минуту, а потом сказал:

-Ты это, поправляйся давай, выздоравливай. Если, как говоришь, и правда... присматривает за нами кто... значит, нужны мы. Ну, ты — это теперь точно, князь, старче... И правда, как мы тогда и говорили с тобой — он постарался вложить в голос побольше убедительности — значит, есть в нас нужда, и дело то, что задумано нами, и правда под присмотром... сил высших! Поправляйся — он сбавил тон — а там посмотрим.

Гридя вышел, прихватив светильник, и остановился перед лестницей, стерев со лба испарину. Значит, и в самом деле... есть что-то? И они все должны были быть мертвы еще там, под Рязанью, как тогда и говорили? Или показалось все же Семену, перепуталось в голове, после удара, и на его старые мысли наложилось?... Или все же оберегают их, черт, тьфу, как на себе проверять не хочется... - он перекрестился и вытер опять взмокший лоб. Но Семена надо развлечь чем-то, отвлечь от этих мыслей, плохо дело, если он сейчас себя поедом есть станет. Кого бы к этому привлечь?... Князя, пожалуй, нет — видеть заботу от того Семену будет еще больнее. Да и от псковичей тоже, тут нужны старые друзья, рязанцы... Или все же намекнуть старче? Выяснить бы, было ли у них этими их учеными открыто такое, чтобы чужие мысли...

В общем, вниз Гридя спустился уже с обычным выражением лица, на вопросы товарищей ответив, что все в порядке, помог, мол, Семену улечься. После этого народ еще немного сбавил громкость, а вскоре и все тоже стали расходиться спать. Пошел и сам Гридя, наказав себе прямо завтра же переговорить, с кем получится, об этом деле.

На следующее утро Николай Федорович просыпался с некоторым трудом. Сперва он подумал было, что это последствия насыщенного событиями дня, или настоечка не так пошла, но все стало ясно, когда он вышел на улицу — сменилась погода, и вчерашняя дымка на небе превратилась в плотную сплошную облачность. Снег пока не шел, но, похоже, собирался. Порадовавшись про себя, что машина уже окончательно на месте, он пошел на завтрак. Подавали нынче кашу и лепешки, вышла поздороваться Магда, как видно, начинающая брать в свои руки хозяйство. Из руководства в столовой не оказалось никого — как выяснилось, Федор сегодня поднялся раньше всех и сейчас исследовал новые владения, а князь, Гридя и Петр, тоже успевшие поесть, вроде как ушли в село. Самыми ранними пташками были сегодня Михайла с Петькой, которые так в паре и работали. Они, со вчерашним гонцом, еще до света уехали из замка — парнишка-гонец домой, а эти двое на очередную перепись.

В столовой было почти пусто (и тихо) — кто еще спал, кто уже разошелся по местам, и Седов, позавтракав, решил найти князя — уточнить, нужна ли будет машина, да прокатить народ из села и из замковой обслуги, как они уже делали. Перехватил он их возле ворот, когда они уже возвращались, князь добро дал, но попозже, а пока попросил зайти в башню, переговорить. Там они, усевшись в зале, еще раз подробно прошлись по его поездке и разговорам со старостами, а то вчера, на радостях от встречи с Федором, все это прошло как-то вскользь. Со своей стороны, и князь, и Петр рассказали старцу об их новых задумках, и попросили его подумать, что из его знаний можно к этим идеям добавить. Он, конечно, обещал повспоминать, под эти разговоры мимо прошлепал сонный Ефим, да аккуратно спустился по лестнице Семен — тоже завтракать. У Семена поинтересовались, как здоровье, тот буркнул, что, мол, сойдет — похоже, погода повлияла не только на Николая Федоровича. Седов собрался было снова на улицу, но его придержал Гридя, проворчав, что «так дела не делаются», старцу самому бегать невместно, и надо предупредить старосту да Эле эту, чтобы подходили... куда, кстати? Пояснив, что самой удобной дорогой он считает ту, что идет вдоль канала — и прямая, и накатанная, и собак по деревне не полошить лишний раз, старче согласился обождать.

Гридя пошел вниз, отправить кого-то из дневальных в деревню и к чудинкам, а у Николая Федоровича нашлось время спросить, зачем князь сам-то в село ходил. Тут ему рассказали про заказ у деревенских постройки бани, вчера местные уже расчистили снег да чуть подровняли площадку (ну да, его лопатой) и завезли опорные камни, а сегодня будут возить бревна со скотного двора, да укладывать сруб начнут, вот указания и давали. Здесь уже Седов аккуратно прошелся на тему того, что ему самому по деревенским ходить невместно, а целому князю, значит, можно?... Все посмеялись, но князь, зная, что у старче все еще огромные пробелы в понимании нынешних правил общения, пояснил, что да, не его это дело, но Федор пока все обсматривает, из новых владений, да и... некий совет, что старче ему еще под Рязанью дал — поближе к народу быть, он запомнил. Тут возразить было нечего, да Николай Федорович и не собирался, лишь уточнил, что им, значит, мыться пока в замковой мыльне? А то он давненько мотается, пора бы и... Оказалось, хорошая баня есть в корчме, ну, постоялом дворе, что на том конце деревни, ее уже смотрели, она лучше мыльни (по устройству им привычней), и да — хорошо бы ее протопить да устроить банный день. Отряды, что по усадьбам разосланы, придут не скоро, а им и всем оставшимся здесь можно и помыться. Решили сегодня же вечером баню и устроить.

Тут снизу чуть не бегом поднялся Гридя, да не один — привел с собой неизвестного мужика, из местных. Оказался он старостой деревни, лежащей на том пути, что был у группы Черного, и приехал с вестью, что еще одна усадьба Ордена захвачена, вызвав очередной всплеск радости у всех собравшихся. Снова достали карту, и из рассказа этого старосты выяснилось вот что: если группа Степана пошла по дороге, идущей ближе к реке Пярну, где и земли были получше, и деревни — побольше, то группе Черного достался более северный путь, где местность была более лесистая и холмистая, и деревеньки были поменьше. Ближайшая усадьба на этом пути стояла, считай, на краю небольшой деревни, и вся деревня видела и слышала битву по ее захвату. Ну, битва, это громко сказано, понятное дело, но вспышка и грохот от взрыва бомбы были, ну, и громкий мат от пары бойцов - по смыслу «всем сидеть по избам, работает штурмовая группа» тоже. Хотя на самом деле все происходило, как стемнело, и точно сказать староста мог только о результатах — три орденца убиты, у одного из бойцов отряда царапина (на каком месте, не уточнялось), а группа... А вот тут всплыл сюрприз — после того, как усадьба была захвачена, а староста из деревни доставлен туда же, и ему были рассказаны все новости, в процессе совместных посиделок (видимо, под бражку, а может, и под настойку, в честь удачного захвата) Черный выяснил, что дорога, по которой они дошли сюда, идет на запад дальше, заходя уже на земли эзельского епископа, и не более чем в 20 верстах — усадьба уже с епископскими людьми, такая же малая, как эта. Пока подошедший Ефим уточнял у старосты (разговор шел на местном немецком, поэтому весь этот рассказ занял длительное время) расстояния и ориентиры и пытался нанести это все на карту, староста успел рассказать, что «гер Шварце» с отрядом своим туда, к епископу, и ушел, а ему настоятельно посоветовал немедля ехать в замок, к князю, который и оружия даст, и еще чем поможет. Ну, так звучало в его пересказе.

Князь его заверил, что так и есть, и провел уже привычную беседу-политинформацию о новых порядках, после чего гостя повели кормить-поить с дороги, а Седову пришедший снизу дневальный доложил, что народ начал возле замкового моста собираться. Пока он заводил машину и ему открывали ворота, на шум двигателя (хорошо слышимый за счет эха на небольшом все же дворе замка) повысовывались люди, а также вылез снова слегка запачканный Федор, Седов перекинулся с ним парой слов. Машину Федор проводил с сожалением и снова полез проводить свой учет в закрома и амбары, а Николай Федорович выехал из замка, переехал мостик через канал и остановился чуть поодаль от небольшой кучки людей, дожидавшихся его. Эле привела троих своих, с Якобом было с пяток мужиков (уж неизвестно, по какому принципу он их отбирал), в отдалении крутилось несколько мальчишек... Седов потратил пару минут на пояснения, что вот это та самая повозка, и сейчас любой желающий на ней сможет проехать и увидеть, как там и что. После уточнения про «любой» староста свистнул одного из мальчишек, отправив его в деревню, похоже, что смысл утреннего приглашения при передаче через Гридю и дневального несколько исказился. Отправила одну из девушек и Эле к своим землянкам, а старче, усадив четверых в нагревшуюся машину, потихоньку поехал вдоль берега канала.

Так он и провел следующие часа три — проезды туда-сюда (туда медленно, обратно побыстрее), рассказы об одном и том же... Реакция сельчан отличалась от того, как реагировали на такие покатушки бойцы у Сига. Первичный ступор, если можно так сказать, почти у всех держался дольше, и, заметив это, Николай Федорович несколько перестроил порядок своих рассказов. Теперь он сперва просто тыкал в детали и приборы («это — руль, поворачивать, отсюда светит, отсюда греет, тут поет»), а уже когда в глазах пассажиров появлялось осмысленное выражение - уточнял подробности, например, про земляное масло или про то, что через пятьсот лет все на таких ездят, а лошадей мало. И вопросы были, и за взваром через час посылать пришлось (горло пересохло от таких рассказов)... На месте разворота, напротив ворот замка, образовалась кучка народа (небольшая, правда), в которой стояли и сплетничали местные. Еще запомнилось Седову, что чудинки и сама Эле почему-то меньше удивлялись машине и ее приборам и устройствам (ну, чудо и чудо), а больше очень осторожно своими тонкими пальцами трогали обивку, стекла, зеркала и прочее, а вот из сельчан мужики больше интересовались реалистическими подробностями, правда ли она вся железная, и другими техническими моментами — из чего и зачем колеса такие широкие, например.

В конце проехался все же не стерпевший Федор (под Высоцкого, как всегда), прибывший староста, которого, как оказалось, звали Карл (вот у него вообще ступора не было, и сам он показался Седову шустрым и сообразительным), а в последний рейс Николай Федорович все-таки загрузил всех мальчишек — человек семь влезло. Ну, а потом, подуставший и слегка охрипший, он загнал машину обратно во двор замка и пошел разбираться, куда ее можно будет пристроить. Федор, который так тут и ходил, подсказал, что небольшой отсек хозпостроек рядом с конюшней, где внизу стояли какие-то бочки и ящики, а на втором уровне лежало сено, можно будет использовать, только в нем прибраться надо, и не загорится ли от машины сено? Там же, старче говорил, масло-то сгорает? Седов заверил, что точно не загорится, и они, оставив разборку хлама на потом, пошли умываться да обедать.

Глава 16

А за обедом их выловил Гридя и попросил придумать, как развлечь загрустившего Семена. О причинах грусти Гридя, правда, ничего говорить не стал, да им и в голову не пришло уточнять — ясно же, переживает, что ранили его в такое время. Сам Гридя и рассказал, что сегодня, пока старче людей катал, а Федя по сараям лазил, они с Семеном отбирали этому шустрому старосте (не один Седов заметил) оружие да броню, в башне на втором поверхе, где основная оружейная была, и там Семен вроде оживился немного. Федор сразу сказал, что просмотр всех запасов в башне он оставил себе напоследок, и привлечет к этому Семена — раз там оружие, в основном. Так и решили.

А после обеда, когда народ снова собрался в зале на третьем этаже, посидеть полчасика, Николай Федорович все же уточнил у князя — с какими наказами штурмовые группы-то посылали, а то они сейчас уйдут невесть куда. Выяснилось, что пока все по плану («все идет по пла-ану» - не преминуло сразу вытащить из памяти подсознание Седова), и, если изначально Степану надо было захватить две усадьбы, а Черному всего одну, то им обоим было еще сказано — обязательно уточнять у местных, какие там дороги, реки, леса, какие деревни, далеко ли, и вообще, проводить разведку. Давалось такое задание в основном с целью составления подробной карты, но вот Черный, если посмотреть, что там у Ефима получилось (тот нашел на столе нужный лист и подвинул к ним) пока поступает верно — он, похоже, задумал добраться до крайней с этой стороны усадьбы, относящейся уже к Эзельскому епископству, и вряд ли ее захватом (а в нем никто не сомневался) переполошит еще и епископа — слишком далеко до его замка. Если Степана никуда не понесет, то у них выйдет по две усадьбы на группу, причем по одной они смогли захватить вроде как без потерь. С мелкими усадьбами теперь, когда все уже распробовали, как оно надо делать, сложностей быть и не должно — таково было общее мнение. Ну, если самострелов не считать...

Упоминание о самострелах немного снизило градус настроения, и народ стал потихоньку расходиться по делам. Федор, взяв у Ефима листок с карандашом, пошел с Петром и Семеном в оружейку на второй поверх (с ними же тихо проскочила Магда, разбираться в невоенных запасах в хранилищах башни). Сам Ефим сел вносить последние изменения в карту, а Седов увязался с князем и Гридей, которые пошли наружу - проинспектировать стройку бани. По дороге, увидев машину (она пока стояла во дворе замка), князь поинтересовался — как все прошло, а когда Седов сказал, что, мол, покатал людей, и даже ребятишкам разок дал проехать, Гридя со вздохом заметил:

-Уж больно у нас Семен любил на твоей машине ездить, старче... Больше всех...

Ну, сказал и сказал, ухо резануло, что в прошедшем времени, но у Николая Федоровича появилась одна мысль, после сегодняшней-то просьбы расшевелить раненого, и он стал ее думать. На первый взгляд, нереально, а вот на второй... Но они уже дошли до стройки (и надо-то было выйти из ворот и обогнуть замок вдоль любой стены, дойдя до озера). Там все было как-то основательно-неспешно. Площадка (небольшая, метров пять на пять) была расчищена, камни врыты в грунт (песок с редкой жухлой травой поверху), пара человек на специальных удлиненных санях возили по одному бревну, еще двое мужиков с топориками работали уже по месту. Седов ревниво вгляделся в топоры, взгляд этот заметил и Гридя, сказав:

-Твой, старче, конечно, хорош! Но для такой работы не подходит — тяжел, так что он у меня... пока... ну, лежит...

Николай Федорович только хмыкнул на это, а князь поинтересовался у мужиков (приостановивших при его приходе работу и поклонившихся, не особо низко, правда), все ли в порядке и не нужно ли какой помощи. Мужики, помогая себе международными жестами (разговор-то был на немецком), сказали, что работа налажена (не в первый раз, тем более всего лишь баня), лес — выдержанный, так что все с божьей помощью ладится. На этом, собственно, проверка и закончилась, разве что Седов прошел десяток шагов до самого озера и попытался прикинуть, как оно будут летом. Получалось, что выход не прямо в воду, конечно, но мостки метра на три сделать если — можно будет и занырнуть с них, как в том банном комплексе, куда они ходили во Пскове. На обратном пути он спросил у Гриди, когда сегодня-то ожидается баня, и получил универсальный ответ: скоро, мол. Должны прислать кого-нибудь, когда готова будет.

По такому поводу Седов в башне подобрал себе свежее белье, и, спустившись в зал, стал обсуждать с Ефимом, который уже закончил с картой, как тот думает проводить обряд нового крещения. Сам он сразу сказал, что нечестным будет ему участвовать, с его-то взглядами, разве что поприсутствовать, придав процессу важности, а всю процедуру пусть проводит кто-то другой. Ефим воспринял это правильно, все равно он да Михайла будут в деле, а вот по самому процессу у него были пока сомнения... Все, что смог ему старче посоветовать — это постараться не усложнять, обратиться к простым, понятным каждому образам, типа земли и неба, воды и солнца, и постараться найти подходящих цитат из Писания. Вроде, слова общие, но на что-то такое он его все же натолкнул, поскольку Ефим стал себе что-то записывать. А тут, действительно, подошел дневальный, сообщить, что прибежал парнишка из корчмы, насчет бани — можно идти. И они всем руководством (князь, Федор, Гридя, Петр, старче) пошли в корчму. Ефим сказал, что позже подтянется, записать мысли надо, а бойцы поделили очередность с учетом дневальства.

Когда они, пройдя по деревне, зашли в ворота последнего участка по правой стороне, на котором и стояла корчма, Седов стал осматриваться с любопытством — интересно было сравнить постоялые дворы, которые ему пришлось увидеть на Руси, с местным. Но отличий практически не нашлось: двор был не особо большим (а вот рядом, но за забором, из-под снега торчали уже узнаваемые им коновязи, похоже, основная стоянка была там), сам главный дом — тоже, и таким же одноэтажным, как соседние. Правда, вглубь участка, как еще можно было разглядеть в начинающихся сумерках, здесь было много построек, в которых угадывались жилые клети и сараи. После небольшого крыльца без всяких сеней первым помещением сразу была собственно корчма, сейчас слабо освещенная парой лучин. Из-за занавески на поварню тянуло запахом какой-то еды. Высоких гостей встречал у ворот и сопровождал парнишка явно из корчемной обслуги — Николай Федорович понял это по его ловкости при общении с посетителями, он бойко рассказал, что баня готова, и господа могут идти сразу, или желают посидеть?... Все пошли сразу, правда, Петр попросил подать им пива, если есть, и к нему рыбки. Оказалось, пиво есть, и уже принесено в предбанник, а рыбку сей же час принесут.

Баня, находившаяся в глубине двора, была как бы не больше некоторых из жилых клетей. После маленьких сеней здесь был большой предбанник со столом и лавками, а сама парная, куда народ стал заныривать сразу, как раздевались, могла вместить человек семь-восемь без особой тесноты (правда, пригибаться Седову с его ростом пришлось, конечно). Натоплено было от души. Все, соскучившись по бане, с шуточками-прибауточками расселись и поддали по первому разу. Пока прогрелись, пока начали париться — в основном молчали, и разговор завязался уже в предбаннике, когда все вышли передохнуть и выпить пива (жидковатого на вкус, но чего ожидать от такой корчмы?). И разговор зашел о банях — стали вспоминать, какие у них бани, да какие у орденцев мыльни, да как дома, да как где... Николаю Федоровичу вспомнилась и своя, похоже, навсегда покинутая банька в коттеджном поселке, и баня у Никодимыча, и тот комплекс на запрудах во Пскове... Бог его знает, с чего его так пробило на воспоминания — пиво было совсем слабеньким, но нынче он в разговорах почти не принимал участия. Что не мешало ему пойти на второй, а после и третий заход, и от души нахлестать Федора заранее замоченными вениками. Попарили и его.

Распаренные и размякшие, они перебрались снова в корчму, где для них зажгли пару светильников и накрыли небольшой стол. Опытная прислуга не стала заставлять его какими-то сложными блюдами, а, понимая, что люди после бани, подали жареных колбасок и солений (ну, и еще пива, ясное дело), а мыться за ними пошла подошедшая группа свободных от дневальства бойцов. Пока они неспешно ужинали, как выяснилось, осматривался не только Седов: князь вызвал в залу, кто есть из работников. Вышли явно не все, но главные: два паренька, явно братья (один из которых их встречал), крепкий мужик (с конюшни, видимо), и - сзади всех - худенькая женщина (явно с кухни). Как выяснилось, прислуга более-менее знала русский язык, и разговор получился подробным. Раздобревший после бани и пива князь похвалил их за то, как они содержат корчму - полы были чистыми, столы — не липкими, как втихушку проверил Николай Федорович, запахи с кухни доносились очень даже аппетитные (да и сама еда была качественной), и еще раз напомнил, что старого корчмаря больше нет над ними, и Ордена нет, а как им тут вести дела и какая за то будет плата (а она обязательно будет) — скажет им вскоре сидящий здесь же Петр, который и будет в дальнейшем над ними главным. Тот пообещал, что затягивать с этим не будет, и придет завтра-послезавтра вот, с Федором, проверят заодно, какие запасы в корчме. Федор, как всегда после бани разомлевший, все же смог собраться и подтвердить, что как только в замке закончит, так сразу и сюда.

-Нам тут вороватые не нужны - сказал в конце князь — но и лютовать или голодом морить, как орденцы, мы не будем. А если люди работящие, да поварня в порядке содержится — так вас тут и оставим.

Народ кланялся и благодарил, даже повариха что-то такое пискнула, а Седов снова заметил, что и князь, и остальные воспринимают все это как должное. 16 век, отношения воинов и работников, да...

Обратно они шли уже в темноте, с факелом. Начал падать снежок, пока редкий, не мешающий разглядеть огоньки кое-где по деревне, да несколько огней в замке. Сперва все разошлись отдать последние указания на ночь, но вскоре снова собрались в зале башни. Вернулись и Ефим, и Михайла, который, как оказалось, сразу с дороги завернул в корчму, возвращаясь из очередной деревни. Посидели, рассказали Семену, что баня очень даже, просто пообщались. Правда, сегодня - после бани - народ рано начал клевать носами (Федор вообще сразу спать пошел), и долгих посиделок не было. Засыпать Николаю Федоровичу, помывшемуся и хорошо пропарившемуся, было сегодня очень комфортно.

И на следующее утро проснулся он свежим, отдохнувшим и хорошо выспавшимся. Разве что сильно отросшая борода немного мешалась, когда он стал умываться. Решив, что после бани прическу поправить будет самое оно, Седов за завтраком поинтересовался у сонного Ефима — как у них тут со стрижками?... Тот сперва только пожал плечами, но уже когда пили взвар, видать, окончательно проснулся, и припомнил, что был же какой-то с ножницами, когда Семену рану обрабатывали! Ну, а дальше надо было только спросить, и после завтрака местный парикмахер из обслуги подошел к поварне. Поскольку тайны из разговора не делали, а в баню вчера все ходили, желающих оказалось много, но первым, конечно, пустили старца. Расположились они в первой комнате мыльни, сперва мастер немного побаивался такого важного клиента, но то ли быстро освоился, то ли это у них профессиональное все-таки — к концу стрижки болтал уже почти как его коллеги из 21 века. Николай Федорович узнал много подробностей, как в этом плане у орденцев все было устроено — как выяснилось, и рыцари не брезговали стричься (и бриться, кто брился) у своего серва, правда, будучи в комтурии, для внутреннего, так сказать, употребления, а когда бывали в больших городах, то там обычно посещали какие-нибудь богатые цирюльни, откуда и привозили, говоря современными словами, образцы причесок и новые модные тенденции в стрижках, одежде и других атрибутах высшего сословия. Раз в три-четыре месяца через его руки проходили и орденские воины, а вот самого комтура обихаживал его слуга, который и уехал с ним на капитул... Разговорчивый мастер смог восстановить Седову его привычную прическу, и к нему уселся следующий, а сам Николай Федорович подумал, что надо бы на этого человека обратить внимание Петра, если тот сам еще не обратил — такие люди всегда многое знают...

Все-таки начавшийся ночью снежок падал пока совсем редко — двор даже не стали чистить с утра, хотя дорожки следов по основным направлениям, по которым ходило большое количество народа, уже выделялись. Седов ушел к показанному ему вчера сараю и, распахнув двустворчатые воротца, стал рассматривать внутренности, пытаясь определить, в каком порядке тут будет удобнее прибираться. На шум из соседнего отсека, конюшни, выглянул местный конюх, которого Николай Федорович и припахал — сперва для пояснений, а потом и для помощи. Как оказалось, в некоторых ларях хранилось зерно на корм, некоторые были уже пустыми, а часть бочонков и другой тары просто была засунута сюда, поскольку место свободное было, и все это вполне можно было либо переставить, либо вообще убрать, поскольку часть второго этажа (где с осени хранилось сено) тоже уже освободилась.

Как известно, совместный труд сближает, и через некоторое время конюх тоже разговорился. Хотя он выдавал меньше слов, чем тот стригаль, раз в пять — Седов и от него узнал много интересного. Так, после того, как уехал комтур, а потом Степан собирал своих конных — на конюшне осталось всего три коня из десятка, стоявших здесь ранее, да еще корова, молоко от которой специально выделенная из обслуги девка подавала при случае в башню рыцарям, чтоб его не носить с основного скотного двора. Так что у конюха сейчас было пусто и, видимо, скучновато. Этот самый сарай относился к его хозяйству (корма), поэтому он и вылез посмотреть, кто там шумит из новых хозяев. Ну и осторожно поинтересовался, для чего понадобилось место, а, узнав, что для той самой повозки, стал задавать привычные уже Николаю Федоровичу вопросы про нее. Пока они разбирались с ларями и бочками (часть пришлось как раз перенести в саму конюшню), к ним заглядывали Гридя и Петр, потерявшие было Седова. И если Гридя просто удостоверился, что он тут, и помощь ему не нужна, то с Петром вышедший отдохнуть на минутку от ворочанья тары старче все же тихонько переговорил насчет местного стригаля. Петр поблагодарил, сказал, что пока собирает сведения и присматривается к людям, и тоже поинтересовался — не надо ли прислать кого в помощь. Дело шло уже к концу, да и неудобно было в довольно тесном помещении многим людям толкаться, поэтому Седов отказался.

Когда сарай стал походить на старый гараж, куда владелец из года в год тащит из дома старый хлам, но машину все-таки поставить можно, Николай Федорович завел «Ниссан» и попробовал заехать. Глазомер не подвел, машина влезла, конюх получил зрелище (да еще и увидел, как ярко светят фары, которые Седов раньше не включал — днем же ездили). Но, проверив, что все нормально входит, и дверь есть куда открыть, Николай Федорович тут же выгнал машину обратно. Конюху было объявлено, что есть для нее еще дело, и воротца пока прикрыли (снежок так и шел), а Седов пошел умыться (пыльно было в сарае) и чего-нибудь попить — запыхался все-таки немного.

В столовой зале было пусто, но на поварне кто-то шевелился, и он заглянул туда — спросить у девок взвару. И девки были на месте, и взвар у них был, так что ему почти сразу принесли большую кружку и блюдо с еще теплыми лепешками. То ли девки наконец-таки привыкли к новым жителям замка, то ли помытый и подстриженный Седов так помолодел, а, может, до кухни дошла в полном объем информация — кто такой этот старче на самом деле (или все это сработало сразу), но вынесшая ему все это подавальщица и глазками в него стрельнула, и попой вильнула, уходя обратно. Он даже удивился — не ожидал как-то, да и вообще, отвык, еще по прошлой жизни, от такого. Николай Федорович вспомнил Милану, их последний разговор перед расставанием... Тяжело все-таки человеку из 21 века не иметь никакой возможности связаться с близким — ни позвонить, ни телеграмму не послать, разве что письмо написать... На такой немного грустной (но с оптимистическими надеждами!) волне напившийся Седов, зайдя на поварню поблагодарить, не стал гусарить по нижним 90 девок, хотя были они (совершенно случайно, конечно) в пределах досягаемости его рук, но от лихого подмигивания все-таки не удержался.

Теперь ему нужно было разыскать Семена и попытаться все-таки раскрутить пришедшую ему в голову авантюрную идейку. Семен нашелся сразу здесь же, на замковом дворе, даже идти никуда не пришлось — трое бойцов тренировались обращаться с пушкой (с большой), а Семен не то советы давал, не то просто присматривал, сидя возле них. Как понял Николай Федорович после пары минут наблюдения, когда он подошел и поздоровался, получалось у бойцов уже вполне споро, хотя это, конечно, на замковом дворе, когда все разложено по нужным местам, и не ведется встречный обстрел со стороны врага, и вообще никто не мешает, разве что ходят тут всякие, смотрят... Впрочем, когда старче счел нужным их похвалить перед Семеном вслух — лица мужиков несколько поменяли выражение. А вот сам Семен довольно безучастно кивнул, хотя Седов прекрасно знал, что в случае каких-то военных тренировок или обсуждений с него всегда слетала его обычная бесчувственность. Одну их «Зарницу» у Никодимыча вспомнить... Николай Федорович улыбнулся, припоминая, как они скакали и валялись, и начал раскручивать свой план дальше:

-Семен, ты как сам себя чувствуешь? Как рука, голова не беспокоит? А то есть у меня к тебе одно дело...

Семен (как старче и ожидал) ответил, что рука терпимо, голова тоже в порядке, и поинтересовался, что за дело.

-Да вот подумал я — простодушно продолжил коварный старец — надо кого-то на всякий случай подготовить машину мою водить. Мало ли что... Так я и вспомнил, что тебе, вроде, больше других нравилось на ней ездить.

Это было точное попадание. С лица Семена слетела маска бесстрастности, и он, натурально разинув рот, смотрел на старца. Мужики, возившиеся с пушкой в трех шагах, тоже все слышали, и замерли на какое-то время, не веря своим ушам. Нет, старче все рассказывал, и как она работает, и за счет чего ездит. И рассказывал, и показывал, и внутри, двигатель этот, и снаружи тоже. Но... пожалуй, большинство, если не все, считали, что какое-то там есть... ну... волшебство не волшебство, но что-то такое, что делает невозможным кому-либо еще, кроме старца, заставить ехать эту его.. машину. А тем более кому-то из них! И тем более раненому Семену!

-Так... у меня же рука... - попытался слабо возразить тот.

-Да хоть нога! - эту реплику Седов предвидел — эту машину может водить однорукий и одноногий человек! У нас, из таких, многие водят. Там тебе даже кое в чем проще будет. Так как, согласен? Справятся тут бойцы без тебя, раз у них уже получается?

Отмершие бойцы вспомнили, что у них вообще-то тренировка, и зашуршали с усиленным рвением, хотя уши у всех, конечно, были повернуты к говорившим. Семен, по факту, попал в некую ловушку. Отказаться, при своих же бойцах, когда ему единственному старче сам предложил, и говорит, что это просто?... Он на такое пойти не мог. Да и ему на самом деле нравилась езда на этой машине, черт побери! И Семен решительно встал со скамеечки, говоря:

-Согласен. Только, наверное, чего-то приготовить надо?... Или как?...

-Совсем без подготовки не обойдется, конечно — согласился с ним Николай Федорович — а так, ничего не надо. Пойдем, я тебе кое-что расскажу да покажу внутри, а там и попробуем. Только... Мужики, вы тут сами как, справитесь? И хорошо бы к машине близко не подходить, там тайного ничего нет, но последнее дело, когда человек водить учится, а ему мешают или отвлекают...

Мужики заверили, что, конечно, смогут сами и проследят, чтоб не лезли. А Седов не поленился дойти еще и до дневального у ворот и предупредить его о том же — мол, они с Семеном здесь, если кто будет искать, заняты, и лезть к ним нежелательно. А дальше они сели в машину (Седов пока за руль), и началась лекция по теории вождения.

Николаю Федоровичу приходилось как-то учить знакомого водить машину. Это было давно, еще в молодости, на ручной коробке передач, да и вообще машины тогда были другие... Но принципы обучения он себе представлял. Поэтому он сперва рассказал теорию, показал все на заглушенной, а потом и на заведенной машине, зная, что Семен сейчас половину не так услышит, а из остального что-то не запомнит, а что-то перепутает... Рассказал, и они пересели, причем пришлось чуть-чуть двигать кресло, что вызвало у Семена очередное удивление о скрытых тайнах этой... машины. А дальше Седов, первым делом заставив обучаемого забыть про левую ногу, стоящую на специальной подставке, и левую руку (и так висящую, увы, на повязке), постарался сделать так, чтобы Семен не напрягся, как это по первости бывает с курсантами, и не пытался смотреть сразу во все стороны - на педали, на приборы, на дорогу — дал тому почувствовать мягкость руля, ход педалей, основное правило «одна нога всегда на педали», ну, и постарался вообще не касаться приборной панели и огоньков лампочек на ней, сказав лишь, что если цвет не желтый и не красный — значит, там все в порядке.

Они никуда не торопились, но заняла эта часть от силы полчаса — что там рассказывать-то... Нет, можно наоборот затянуть, кто понимает, этим пользуются инструкторы на курсах вождения и некоторые экзаменаторы ГИБДД, но сейчас ситуация была противоположная. В общем, минут через сорок Семен впервые проехал за рулем авто 10 метров. Ну, как проехал — отпустил педаль тормоза, машина проползла эти метры, нажал педаль... Николай Федорович, конечно, страховал, сидя рядом, но на этом этапе ничего делать и не пришлось. Народ посматривал за ними, как старче видел боковым зрением, но близко не подходили. А потом они еще раз пересели, Седов вывел машину из замка на тот кусок дороги, где катал местных, и Семен поехал уже на самом деле. Пока только по прямой, правда, первый разворот (возле мостика через канаву) занял у него много времени, Николай Федорович даже заставил его передохнуть минут десять и просто посидеть в машине — все-таки перенапрягаться при недавних ранениях было ни к чему.

В общем, часа через полтора Семен сам(!) завел машину в замок через ворота, доехал до башни, поставил на ручник и вылез на улицу с такой счастливой улыбкой, что, пожалуй, переплюнул в ней самого Петра. Внезапно оказалось, что в этот момент на дворе собралось (по своим делам, конечно) большое количество народу, и его появление из-за руля встретили дружным радостным гулом. Пожалуй, в 21 веке ему бы даже похлопали, но сейчас такой традиции не было, а радостный как бы не больше ученика Седов пример подавать не стал. После дружеских поздравлений от князя и остальных (Федя чуть обниматься не полез), Николай Федорович посоветовал Семену отдохнуть, а то и прилечь, и тот, послушавшись, пошел с друзьями в башню. А задержавшийся (остальные тоже разошлись, зрелище-то кончилось) Гридя все же поинтересовался, как оно все прошло, и правда что ли - Семен сам теперь может водить эту его машину?!... Седов, загоняя машину в новый гараж (Гридя проехался внутри эти метры), пояснил, что если дать ему прямую дорогу с хорошим покрытием, то сам доедет, да, и заведет, и поставит правильно потом. Тем более, что сейчас такая машина всего одна на всю землю, а вот у них, он им показывал на телефоне — тысячами ездят, и там Семену пришлось бы учиться минимум месяц, а потом еще первое время ездить тихо-тихо и аккуратно... Гридя вспомнил те картинки, и согласился, что да, те потоки или даже стада таких машин (по другому и не скажешь) просто так в себя новичка не пустят. Но, похоже, та задача, которую он им подкинул, развеселить и взбодрить друга — была сегодня решена.

Николай Федорович и сам решил немного передохнуть, и до обеда, на который их позвали довольно скоро (время в машине быстро пролетело), посидел в башне. Там он узнал, что Федор закончил свою ревизию в закромах самой башни (и Магда тоже, и на лестнице башни ощутимо попахивало пряностями), и сейчас они с Петром ушли в корчму. Ефим, который все это и рассказывал, закончил свои наброски по обряду, и хочет показать их князю, на последнее согласование. А к самому князю приехал еще один староста, в этот раз — из числа тех деревень, что расположились на большом тракте, и тот был занят с ним. На самом обеде, где сегодня все собрались, героем был, конечно, Семен. Друзья расспрашивали его, как оно было, а простые бойцы жадно слушали. Взрыв хохота вызвал ответ Семена на вопрос, вроде, от Петра - что при этой езде было самым тяжелым? Дверку неудобно открывать, когда вылезаешь из машины, ответил Семен. Рука-то левая на повязке, так приходится к этой малой рукоятке правой рукой через себя тянуться... Кроме этого веселья, были острожные расспросы и старца — а что же, и в самом деле любого вот так вот обучить можно?... Пока даже без намеков, что мол, попробовать бы еще кого, но народ определенно по новому взглянул на чудную повозку.

Ну, а после обеда, когда все собрались в зале башни, отдохнуть, веселье кончилось. Седов по лицу князя понял, что есть серьезные вопросы, но, видимо, не срочные, раз он дал всем выпустить пар на обеде. И угадал — как оказалось, очередной гонец с тракта (а Николай Федорович и не знал, что с их новых застав, про которые ему рассказали, гонцы ездят) привез весть, что из Ревеля шел торговец с малым обозом, на двух санях, так его, как говорено было, сейчас сопровождают к замку, и будут здесь к вечеру. Похоже, что в ближайшее время князю с командой предстояло встретиться с первым представителем еще одной группы местных — торговцами. Если с рыцарями и их воинами, скажем так, встречи уже происходили (хотя и не в классическом встречном бою), а с крестьянами начал налаживаться даже какой-то новый порядок жизни (ну, скорее, его основы), то с торговцами, жившими на землях Ливонии, им пока сталкиваться не приходилось. А дело это было важное, особенно для более дальних планов — торговцы там занимали особое место. Так что короткий, но содержательный обмен мнениями пришел к тому, что для первой встречи в корчму пойдут Федор и Петр, а самого князя, может, и не по чину будет тому торговцу видеть. Товар его, если там хоть что-то полезное, возьмут, а его самого задержат здесь на седмицы две-три.

Федя подтвердил, что с ревизией закончил, коротко сказал, что всего много (хотя это они и без него знали), припасов в корчме тоже пока достаточно, и упомянул, что хорошо бы с этим торговцем, если там не совсем мелочник, переговорить насчет тех имен, что были упомянуты в заемных письмах, найденных ими в башне (Седов и позабыл про них). Но только ему бы не хотелось прямо так их называть, мало ли, какие там отношения... Гридя и Петр, к которым общество обратилось, переглянувшись между собой, чуть не в голос сказали, что сделать нужно иначе, а Петр добавил, что имена некоторых крупных ливонских торговцев ему известны, по старым делам... В общем, тут тоже ясно было, что делать. Ну, и как всем понятное, князь озвучил, что еще два-три дня вестей от штурмовых групп ждать точно не приходится — и ушли они дальше, и смысла им нет посылать вести, быстрее самим вернуться, разве что найдут они что-то важное (или кого-то). Так что по остальным делам — как раньше обговаривали. После чего князь этаким отечески-вопросительным взором обвел всех. Такой взгляд был Седову знаком, так обычно в конце совещания смотрит на всех начальник (да и ему самому в последние годы работы приходилось), приглашая всех высказаться по своим вопросам.

И народ не стал молчать — Михайла доложился, что какие деревни им доступны были — он описал (ну, не считая тех направлений, куда ушли две группы, туда пока не совался, как и велено было), они сведут с Ефимом все и тогда уж доложат, а так, на первый взгляд — чуть получше живут, чем в тех селениях, что они раньше проходили — сказывается близость тракта и замка. Ефим, в свою очередь, отчитался, что по обряду перекрещивания наметки есть, и хотелось бы князю их рассказать, а послезавтра воскресенье, так было бы удобно... Князь обещал послушать, найдя старца взглядом и кивнув ему, мол, тоже участвуешь. Не стал молчать и Семен, сказав, что с пушкой трое пока возятся, и получается у них, вроде, неплохо, и хорошо бы еще людей подобрать, хотя бы даже из тех сельчан, что к ним в последнее время пришли — пушкари нужны, может, кто способный окажется, тем более, там не бойцовские навыки важны в первую очередь. И это обещали сделать, благо, таких новичков подбиралось уже к десятку. Гриде особо сказать было нечего (правда, как оказалось, дозоры были на нем, и тот самый гонец с заставы тоже через него обратился). А Седов, взяв слово последним, предложил устроить большой показ фото и видео с его телефона новым людям — Якобу, Эле, может, еще кому, кого князь сочтет нужным привлечь к более полному раскрытию сведений из будущего. Раз они этих людей выделили, значит, надо им поподробнее все показать-рассказать, а машина теперь здесь уже на постоянной основе (он чуть не сказал «навсегда»), и заряжать телефон можно будет хоть каждый день.

Князь с лету одобрил это дело, и даже оживился, сказав, что и сам хотел с этими людьми переговорить, а тут оно как раз удобно будет. Да и Ефим напомнил, что списки-то по суду он давно сделал, но они же хотели еще и подписи там проставить... Так что решили, что сегодня же на их вечерние посиделки они зовут старосту и Эле, а если торговца приведут пораньше, то с ним, как договорено, Петр с Федором пойдут разговаривать. Все было обсуждено, и народ стал расходиться. Николай Федорович, которому дел пока не было, перехватил Федора (который тоже никуда из башни не пошел) и попросил того рассказать, что он узнал из тех денежных писем. Выяснилось, что, хоть тут некоторые отличия с рязанскими обычаями явно были, но три из них, скорее всего, касались излишков продовольствия, по осени в долг поставленных в Ревель неким торговцам, явно для вывоза куда-то. С кем те торговцы дела ведут, Федор не знал, конечно, но предположил, что везут на север (речь шла о зерне). А вот два других письма были, похоже, связаны с личными деньгами комтура, либо некой группы рыцарей. Там, как сказал этот специалист по экономике и бизнесу 16 века, и оформлено оно было не на комтурию ордена, а на самого комтура, и другие признаки были... Седов не стал уточнять, понятное дело — раз Федор говорит, так и есть, спросил только, что решили. Оказалось, заинтересовался Петр, и что-то шептал князю, когда Федя все это докладывал. Седову было примерно понятно, какие могли возникнуть варианты, но он поставил себе памятку — переговорить с Петром на эту тему тоже (и не забыть, как про сами письма!). Он поднялся к себе и стал собирать по всем карманам и из рюкзака перенесенные вместе с ним мелкие вещицы, которые хотел показать сегодня, как образцы предметов из будущего.

В общем, время пролетело как-то незаметно, и, когда начало смеркаться, в комнату к старче пришел чуток припорошенный снежком Гридя и сообщил, что он всех предупредил, и сейчас они подойдут. Седов собрал в одну из своих пластиковых корзин (специально принес из машины) свою мелочевку из 21 века, прихватил атлас и спустился в зал. Михайла с Ефимом, похоже, закончили возиться с таблицами по переписи, так как большой стол, за которым все обычно сидели, сейчас был чист, и их бумаг видно не было. В зале уже были князь, который разговаривал сейчас с Семеном, и Федор с Магдой. Федор, как видно, дожидался прихода старца, потому что при его приходе вскочил, отвел того в один из уголков (восьмиугольной была башня-то) и шепотом пояснил, что раз Магда теперь, ну, среди обслуги за старшую, то он, Федор, считает, что и ей тоже, ну, надо рассказать, и как бы вот... Николай Федорович поинтересовался, дал ли добро князь, Федя закивал, и Седов понял, что у него сегодня будут три слушателя. Разницы, впрочем, не было почти никакой, разве что при большом количестве зрителей было не очень удобно пояснять то, что он собирался показывать на небольшом, в принципе, экране телефона...

Пока Николай Федорович с помощью Федора двигал мебель (ему нужна была рассадка, чтобы и самому удобно было сидеть и показывать-рассказывать, и им смотреть на экран, и не отсвечивало чтобы, не бликовало. Со светом оказалось проще всего — поставил скамьи подальше от камина, а светильники на столе и так не мешали. Сами скамьи тоже быстро передвинули, а тут и дневальный привел Якоба с Эле, да с кухни вместе с Петром пришла девка, принесла взвару и закусок. Пока рассаживались (все — за столом, как обычно, а Седов и три гостя особо), спустились и Ефим с Михайлой. Можно было бы начинать, но тут снова прибежал дневальный — приехал обоз в корчму, оттуда прислали парнишку. Петр и Федор, усевшиеся было, пошли туда, причем Федя — с явным сожалением на лице, да и у Петра что-то такое мелькнуло... Но Седов не стал больше тянуть и уже начал рассказ (и показ). Сегодня он говорил на немецком, так как все приглашенные знали только его, что замедляло повествование и заставляло подбирать слова, однако он значительно сократил свой рассказ по сравнению с тем, что говорил рязанцам, и потом, у Сига, всему отряду.

Сегодня старче не останавливался особо на самом переносе, встрече с рязанцами и пути в Псков и сюда, и вообще на их планах. Он рассказывал о своем мире 21 века. Про общее число людей на Земле, и чуть подробнее — по странам и городам. Про Русь — Россию, с показом атласа и необходимыми пояснениями. Здесь он карту мира проскочил, а вот на Питере, Псковской области и Калининграде, как наиболее близких местах, остановился подробнее. Магда и Якоб сильнее отреагировали на Кенигсберг, Эле — на ближайшее побережье Балтики, а цифры по количеству людей не оставили равнодушными никого. Дальше он, без исторических экскурсов, перешел к уровню жизни, обычаям и вообще — как оно у них, через пятьсот лет, все устроено. Тут он повел речь о количестве железа и других металлов, доступных им в 21 веке, о новых тканях и других искусственно создаваемых материалах, о машинах, которые заставляют ездить повозки, плавать по морям и даже летать по воздуху корабли и самолеты, а также дающих свет и тепло в каждый дом, и совершающих еще множество полезных функций, от заморозки продуктов для их сохранения, до ручного инструмента, позволяющего сверлить, резать, пилить и так далее...

Слушали его очень внимательно. Часть из этого они уже знали (с его же слов), особенно Магда, но тут это давалось цельно, систематически, рисуя картину совсем другой жизни, абсолютно не похожей на их теперешнюю. Да и князь с остальными, сидевшими тут же, не отказали себе в удовольствии - хоть и уже не в первый раз, но послушать рассказы старче... Прервавшись на взвар, Седов перешел к самому главному на сегодня. Он пояснил, что они в его время давно овладели силами молний (без волшбы и божественной помощи, руками мастеров и умами ученых), и приспособили эти силы ко множеству полезных вещей. После чего достал телефон, и, кратко пояснив, что прибор этот показывает картинки и... движущиеся картинки, которые он на него заснял с окружающей его жизни в 21 веке, начал показ.

Даже подготовленные рассказом люди все равно не смогли скрыть эмоций от увиденного. Минут 15 Николай Федорович давал видовые фотографии, с краткими пояснениями, потом показал пару коротких видео, ну, а потом стал разбирать несколько конкретных фото — с домашним интерьером и с городскими сценками. На этом этапе часть народу переместилась за спину старца третьим рядом, чтобы еще раз посмотреть... Князь, правда, остался за столом — невместно при новых подданных выказывать такое любопытство... Когда шок прошел, начались вопросы. Якоб и Эле, будучи людьми пожившими и много повидавшими, все же поняли, что их впускают в некий круг приближенных, и отмалчиваться смысла нет. Магда, видимо, сделала подобный вывод раньше, поскольку успела больше побыть рядом с бойцами и десятниками отряда, да и Федор, похоже, вел некие разъяснительные беседы, в перерывах, гм... Поэтому вопросов было много. Что-то удавалось пояснить быстро и легко, что-то занимало больше времени... По ходу рассказа Седов вытаскивал всю мелочевку из корзины — ножик с мультитулом, компас с термометром, напомнил про термос, а про его лопату с топором (целиком из стали) они, оказывается, уже все знали... Разговор бросало в абсолютно непредсказуемых направлениях, например, внешний вид женщин на фото (этот интерес был ожидаем, конечно) привел к рассказу об установившемся равноправии, и Николай Федорович поймал странный взгляд, которым обменялись при этом Магда с Эле, но оставил все выводы на потом (мозг работал, фиксируя все эти нюансы).

Часа через три стало заметно, что люди ощутимо перегрузились новой информацией, да и Седов подустал. Однако точку в сегодняшней встрече поставил князь, сказав:

-Не стали мы от вас скрывать такие вести, да и от всех остальных не будем, ибо, как вы сами увидели, все слова наши — правда. Однако ж смотрите сами, кому то рассказывать и как подавать... Ну, и о том, думаю, поняли вы уже, что доверия в делах наших у нас к вам больше станет. Я бы хотел, чтобы мы тут устроили жизнь, как у старче — он усмехнулся, кивая на телефон — но всем понятно, что то не под силу нам... Однако ж иное из будущих времен есть у нас уже возможность использовать.

«Ну да — подумал Седов — военные придумки, в первую очередь... Впрочем, так всегда было, за всю писаную историю...». Князь же продолжал:

-Сейчас все, вами увиденное и услышанное, надо вам обдумать, да не один день, по себе помню — такое за раз в голове не уложишь. Но разговор наш будет продолжен, и скажу еще, да и сами поняли, наверное: если есть мысли какие, не держите в себе, у нас с этим проще, да и Орден пока еще в полной силе.

Напоминание об Ордене вернуло гостей с небес на землю (если человек всю жизнь холопом был, да не в первом поколении, а тут такие новости, да еще пары седмиц не прошло — быстро перестроиться не получится, кто понимает), особенно Якоб поскучнел. А тут еще Ефим принес листы с описанием суда, и попросил Эле, Якоба и Седова поставить подписи. Имя князя уже стояло на листах, и Николай Федорович с любопытством прочитал титулы (копий было несколько): староста села при замке Вейсенштайн, старшая над народом чудинов, или же эстов... Он сам был обозначен, как «человек, высшими силами из будущих времен перенесенный»... После подписания (Седов поставил свою обычную подпись, с расшифровкой, Эле оказалась все-таки Элен, ну, с Якобом сюрпризов не было) вызванный дневальный повел их за ворота, Магда тихонько исчезла сама еще раньше, а Николай Федорович собрал свои вещи и унес наверх, к себе в комнату. Была у него идея лечь спать пораньше - давно много не говорил, устал, хотя было еще рановато — но снизу раздался шум, и он спустился глянуть, что там.

Оказалось, из корчмы пришли Петр с Федором, и были они... довольно тепленькими. Сейчас они отчитывались князю. Ну, как отчитывались — Федор довольно громко заявлял, что «да коробейник он, разве что на санях», довольно экспрессивно жестикулируя. Князь, легко улыбаясь, слушал его разглагольствования, но в какой-то момент перевел взгляд на Петра. Тот держался позади, стоял ровно, в отличие от пошатывающегося Феди, но глазами тоже поблескивал... Петр понял немой вопрос правильно и четко ответил:

-Познакомились. Купчик и правда мелкий, привез соли и железа, и так, по мелочи. Пугаться не стал, посидеть тут согласился.

-Так а вы у него хотели купить все?... - спросил Седов.

-Старче — даже как-то укоризненно ответил ему внезапно собравшийся Федор — так дела не делаются! Торговаться завтра будем.

-И долго будете торговаться? - Николай Федорович тоже улыбнулся, как и большинство сидевшего в зале народа.

-Завтра — неожиданно трезво сказал Федя — завтра все купим, и о тех купцах (он мотнул головой куда-то себе за плечо) поговорим.

И очень заразительно зевнул. Тут все все-таки засмеялись, и Федора повели наверх, спать, а Петр еще раз коротко подтвердил, что да, поговорили хорошо, предупредили, чтоб он не шалил, и люди его, и все такое... Бывший здесь же Гридя сказал, что дозорным он насчет купчика и его людей тоже сообщил, и народ стал расходиться спать. Николай Федорович сегодня долго не мог уснуть. И, видимо, выспался за предыдущие довольно напряженные дни — мотался туда-сюда, считай, сколько, и какой-то новый быт установился — вот и комната уже, можно сказать, своя, и в бане помылся... Так что он лежал и вспоминал события сегодняшнего дня, и особенно вечера. Сейчас ему стало понятно, что у женщин было еще много вопросов, и, похоже, Эле хотела сказать о чем-то серьезном, но не решилась. Впрочем, он вспомнил, что и князь собирался еще разговаривать и со старостой, и с чудинкой, но сегодня не стал, видимо, из-за надолго затянувшегося рассказа старца. С другой стороны, пока не вернутся штурмовые группы, князь явно не будет предпринимать никаких активных военных действий, да и потом, скорее всего, останется в замке, так что время еще будет... С этой мыслью он все же и уснул.

Глава 17

На следующее утро, выйдя во двор замка, Седов увидел, что снежок за ночь усилился, и дневальным уже пришлось чистить с утра дорожки. Давление снова было пониженным, небо было полностью затянуто тучами, и после завтрака, на котором все были сонными (а Федор вообще еще отсыпался после вчерашнего), Николай Федорович с полчаса потратил на тренировку, только после нее почувствовав себя бодрым, деятельным и готовым к новым делам. В качестве первого дела, когда он поднялся в большой зал башни, сидевший там князь предложил ему все же обсудить процедуру перекрещивания, планировавшуюся Ефимом на завтра. Собрались они малым числом, так как практически весь народ разошелся — Семен с Петром ушли отбирать из пополнения возможных пушкарей, Гридя то ли проверял дозоры, то ли принимал гонцов с застав, тоже уйдя куда-то сразу после завтрака, и они засели у князя вчетвером (кроме Ефима, принесшего свои записи, подошел еще Михайла). Здесь, в той комнате, где Седов разбирал документы, было гораздо уютнее, а стол позволял усадить человек шесть, так что им сидеть было удобно.

Ефим сперва начал спокойно рассказывать, иногда заглядывая в свои заметки, но быстро увлекся, и стал более экспрессивно, по своей старой привычке, расписывать, как ему видится проведение обряда, размахивая руками и ссылаясь на те или иные цитаты из Писания. Впрочем, глубоко в дебри богословия он не погружался, и Николай Федорович вполне отслеживал течение его мыслей — бог-Отец создал мир, землю и все (и всех) на ней для человека, своего последнего и главного детища (в широком смысле этого слова), и дал заповеди, как людям жить дОлжно. Прошли годы и века, и со времени отправки им к некоему племени, заповеди эти массово не соблюдающему, своего Сына, сформировалась та самая Троица, которая, говоря словами 21 века, стала одним из базовых понятий христианства. Вскользь упомянув Духа, Ефим перешел к тому, что бог-Сын, посланный на землю, дополнил заповеди отца, точнее — показал, в каком ключе их трактовать, и как людям вообще нужно жить, чтобы заветы Отца соблюдать. Чего они и собираются придерживаться. Это была, так сказать, теоретическая основа самой их религии и — одновременно - позитивная часть тезисов Ефима, дальше пошла критика.

Признавая огромную роль первосвященников, как подвижников, часто — мучеников, и вообще, первых проповедников слова божьего в народах, наставников и Учителей (с цитатами, ясное дело), Ефим решительно отвергал современное положение, когда священники выделились в отдельное сословие и забрали себе и власть духовную, и даже власть (над многими землями) светскую. Была у него пара примеров из Библии, в которых прямо указывалось, что паству и пастырей надо понимать исключительно в смысле просвещения, а не управления. На этой основе он обличал и католическую церковь, включая сам институт папства (все люди равны перед богом, и будь иначе — он дал бы знак при назначении так называемого «наместника Его»), и вообще многочисленные расколы церквей и религиозных течений, прошедшие со времен первых христиан. Здесь было и про «дом разделенный не устоит», а призыв «жить, как при Христе» не должен был, как он считал, оставить слушателей равнодушными. Судя по лицам князя и Михайлы, пока им все было понятно, и слушали они, явно соглашаясь с тезисами докладчика.

Дальше Ефим продолжил критику, указывая, что, с одной стороны, эти самопровозглашенные владыки церковные заигрались с золотым тельцом, как тем, что непосредственно собирают богатства земные (а не духовные, как им заповедовано было), так и тем, что тратят они их не только на ублажение своих мирских и плотских желаний (что тоже грех), но и на постройку огромных богатых храмов, вроде бы посвященных Господу, но на деле — лишь тешащих их гордыню. И тут не обошлось без цитат, прямо показывающих, что для искренней молитвы любое место и время подойдет. В сочетании с упоминанием о числе сирых и убогих, больных и голодных, в любых странах имеющихся — получилось остро... Упомянул Ефим и тех богословов, что, вместо несения слова божьего в народные массы и племена, до сих пор в невежестве прозябающие, погрязли в мелочах и придумках вредных, лишь разделяющих людей. Богу ли разбирать, всемогущему и всеведающему, на каком языке к нему молитвы обращают, если он сам все помыслы людские и так знает?... Сколькими перстами креститься, сколько концов у креста должно быть, как церковные обряды (опять же, из голов выдумщиков взятые) вести (сколько ангелов на конце иглы поместится — еще подсказал ему старче)... Как будто нет более важных дел для этих людей, большинство из которых, действительно, ученость имеют большую (а кое-кто — и великую, но направляет ум свой на пустое)!... Здесь Седов готов был возразить, имея в виду возникновение науки из таких исканий, но, вспомнив, что аудитория предполагается строго крестьянская, возражения свои оставил при себе.

Ефим же закончил свои тезисы тем, что еще раз кратко перечислил основы их взглядов на христианство: Троица, 10 заповедей и слова Христа, отсутствие выделенного священничества и отказ от нелепых и надуманных обрядов, молитвы на родном (и вообще на любом) языке, церкви как молельные дома (без лишнего украшательства), а не дома Бога, ну, и разделение дел церковных и мирских (отсутствие любых видов налогов на религию в том числе, что должно было многое сказать тем, кто понимает). Замечаний по ним ни у кого не нашлось, наоборот, князь похвалил Ефима, что тот довольно кратко все изложил (по прикидкам Седова, проповедь, если того не занесет, должна была уложиться где-то в час, хотя, учитывая, что будет перевод (на немецком Ефим такой текст точно не осилит) — выходит дольше), а вот другие вопросы были. Михайла, немного помявшись (все еще робел при князе), спросил — как оно само крещение-то думается проводить? Потому как проповедь хороша, но потом-то народу надо будет сам обряд провести, а людей-то набирается много — считай, все село, да чудинки еще... Ефим ответил, что проповедь точно на улице надо будет читать, а сам обряд смотреть по месту, и вот как они сейчас все обсудят — он и хотел пойти посмотреть и все прикинуть. Князь поинтересовался, что нужно будет от него. Тут Ефим не стал ничего придумывать, а попросил тех бойцов, кто свободен будет, на время проповеди при знамени встать строем обок где-нибудь.

А дальше со своими вопросами пошел Седов. Сперва он уточнил насчет языка — и верно, Ефим признал, что полноценно на немецком такой текст рассказать не сможет, надо будет переводить. Старче пошел дальше, и попросил Ефима в таком случае сегодня прогнать текст с будущими переводчиками (два-три человека могли сносно бегло переводить), заранее выяснив, как подавать сложные места. Эту несомненно хорошую идею поддержали все, и сам будущий докладчик — в первую очередь, а Михайла напомнил про Петьку, который, при всей его гиперактивности, шустро болтал на трех языках тоже. После чего Николай Федорович попросил рассказать, как крещение проводится, так сказать, в обычном порядке, а то его знания из 21 века крайне обрывочны, и вообще — мало ли что могло измениться, за пятьсот-то лет. Ефим (с подсказками Михайлы) ему рассказал порядок, отличий с тем, что Седов помнил, практически не нашлось: если откинуть всякие предварительные оглашения и трехдневные посты, то для взрослых сперва читалась крестильная молитва (Ефим сказал, что прочтет ее для всех скопом), потом сам крестящийся читал Символ веры (ну, как читал — повторял за священником, пояснил Михайла), отрекался от Сатаны, помазался мирром, выстригался крест-накрест и получал крестик. Тут Михайла все же не сдержался:

-Оно так, конечно, да только в городах где, может, да в главных храмах, где абы кого не крестят... На самом-то деле, дьячок молитву прочтет, Символ веры чуть не бегом зачтет, святой водой крест на лбу начертит, на тебе крестик, христианин новообращенный, давай следующего!...

Как выяснилось, Михайле за время своих скитаний во Пскове (и окрестностях) приходилось не только в отпеваниях с погребениями участвовать, но и в крещениях, и в венчальных обрядах, как это делалось для простонародья, по случаю. Так что и здесь — он не предлагал прямо, но все его правильно поняли, и Ефим согласился — процесс надо было сократить и ускорить, тем более, им нужно было провести обряд для нескольких десятков (как бы не под сотню) человек. Решили, что после обще крестильной молитвы саму процедуру проводить будут, как и положено, в церкви, но не для всех, что нереально, а по очереди, семьями, как тот же Михайла подсказал. А Николая Федоровича зацепил один момент:

-Так ты говоришь, Ефим, когда от Сатаны отрекаются, плюют на запад?

-Ну да, на закат, троекратно...

-А Царство божие на востоке, значит?

-Так все церкви так и строятся, старче. Алтарем на восход, входом на закат. Это ты к чему?...

-А что у нас на западе, а?... А мы с вами ведь сюда ровно с востока пришли...

Народ переглянулся. Нет, они все это знали, но вот так вот привязать старинный христианский обряд, само расположение церквей, одну из краеугольных основ вообще-то, с их приходом и теперешним местоположением, где на закате были немецкие земли, а на восходе — Русь?... Они, по атласу старче и с его пояснений, теперь знали, что Русь, скорее, юго-восточнее, но в Ливонию они пришли и двигались по ней, действительно, почти ровно с востока на запад... Это заставляло задуматься, и так можно было глубоко зайти, но сейчас им надо было решать практическую задачу - уже по месту смотреть, как расставлять чашу, где вставать самому Ефиму и людям, да и крест Седова как использовать, с учетом того, что свои-то крестики у всех сельчан есть. Ефим сказал, что прикинет, как слова старца упомянуть, но пока надо было все посмотреть на месте, и они собрались пойти в церковь. Князь, который сам туда, естественно, не пошел, на все озвученное дал добро и попросил - как они все проверят — зайти к нему, доложиться.

Они втроем вышли из башни, но в церковь пошли через поварню — Ефим после репетиции горло промочить захотел, а Седов с Михайлой составили ему компанию. Выпив по чашке взвара, под редким снежком они пошли из замка в церковь, а тем временем князь в большом зале башни рассказал вернувшимся десятникам про планы Ефима и про подмеченную старцем особенность расположения церквей, применительно к их ситуации. Народ отнесся к забавной новости по разному, кто хмыкнул, кто задумался, но в полутьме зала (день был пасмурный, а светильники не зажигали) Гридя с ожившим Семеном обменялись острыми взглядами, пообещав себе (мысленно, конечно) это потом обсудить... А так — все было спокойно, о чем десятники в свою очередь доложили князю, и трое человек из новичков согласились попробовать себя с пушкой, чем сейчас под руководством уже натренировавшихся бойцов и занимались. Не было Федора, он, проспавшись и позавтракав, ушел снова в корчму, торговаться, как обещал, и Петр с Гридей решили чуть попозже тоже туда подтянуться, посмотреть, как идет торг, может, помочь чем (на самом деле полюбоваться на Федора — развлечение ожидалось хорошее).

А Ефим с Михайлой и Седовым тем временем открыли церковь, пройдя через заалтарную каморку, после чего сняли ставни на окнах и приоткрыли основной вход. При таком свете стало видно, что со световых окошек башенки надуло немного снега, а так все осталось, как было с прошлого раза — в порядке. При разборе вещей в каморке обнаружился и веник, и Михайла занялся приборкой, а Ефим с Николаем Федоровичем вытащили в алтарь всякие покровы и накидки, которых набралось прилично, и попробовали разобрать, что куда положено. Вроде, и ворох был здоровый, но то ли лежало неаккуратно, то ли что — на свои места разобрали все быстро, нашлась и чаша для святой воды, и облачение патера, и небольшое кадило, и еще всякие мелкие штуки, назначения которых Седов не знал, а вот Ефим с Михайлой уверенно раскладывали все по кучкам. Попутно они договорились, что из одеяний патера, конечно, ничего надевать не будут - и не по чину, и вообще как-то неверно будет, а вот утварь используют. Когда все рассортировали, возник вопрос, как же быть с самим крещением. Попробовали прикинуть, выходило, что можно разделить народ на три части — основная масса все же будет стоять на улице, человек 20-25 можно запустить внутрь, и по одной семье, как предложил Михайла, уж по сколько там получится народу, подводить к алтарю.

Вроде, все решили, но Седов напомнил про крестики. Если свой он просто отдаст Ефиму, и тот будет вести обряд с ним в руках, то как быть с крестами сельчан? Разобрали разные варианты — то ли не снимать, то ли снимать и потом получать обратно из рук Ефима, как заново освященные, то ли как... А Николай Федорович еще задался вопросом гигиены — носят-то их сейчас, не снимая, так что они грязноваты будут и засалены точно. В итоге уже он предложил, и народ с небольшими поправками согласовал — поставить вторую чашу с водой, в которую перед обрядом люди положат свои крестики, а Ефим, читая молитву, погрузит туда же крест Седова. Вот только в воду добавить их настойки, и пока лежать будут — хоть немного ополоснутся. Нужна была вторая чаша, в церкви не нашлось, и Михайле поручили на поварне найти небольшое блюдо, не плоское, чтоб воды налить можно было. Вроде, все прикинули и решили, и часа не прошло, и пошли обратно, не забыв плотно прикрыть все ставни и дверь. Уносить все подготовленное в кладовую не стали — завтра с утра собирать меньше... По дороге обратно Седов вспомнил про распятие, что было на суде у патера, и спросил о нем у Ефима с Михайлой. Оказалось, никто его потом не видел. Скорее всего, завернули вместе с телами орденцев потом, или в давке растоптали, или отлетело куда...

В замке Михайла сразу на поварню за блюдом и пошел, а Ефим со старцем отправились докладываться князю. Тот нашелся в большом зале, там Гридя как раз рассказывал, как Федор с купцом торгуется. Выходило, с его слов, что в основном все уже по ценам сговорено и куплено, и сейчас они с Петром пытались выведать у купчика, как дела в Ревеле. Тот, понимая, что является ценным источником сведений, набивал себе цену, но, похоже, сговорятся. Сегодня уже не пили, закончил Гридя, так, пивка немного только. Ефим тоже отчитался, что все прикинули, и по месту и по порядку проведения, и можно предупреждать людей. Гридя, уточнив, на какое время народ собирать (решили сразу после рассвета, народу много, и дело, похоже, затянется), отправил кого-то из свободных дневальных с старосте и к чудинкам.

А тут уже и время обеда подоспело, и народ потянулся в столовую. Федор с Петром так и не подошли, видать, решили и пообедать в корчме, а остальные спокойно поели. Магды сегодня не было видно, и Седов мельком подумал, как она, интересно, восприняла вчерашний показ фото и видео. Какие, правда, мысли могут быть у человека из 16 века при виде таких картинок, даже с его пояснениями?... Интересно было бы узнать, но как, если только кого из рязанцев аккуратно расспросить... Они уже допивали взвар, когда раздался свисток. Вообще, свистки прижились, и весь отряд привык к ним быстро. Чаще всего в замке раздавался один короткий свисток — вызов десятника к воротам. В качестве тревоги договорились использовать длинный свист, на все легкие дозорного. Сейчас свисток был какой-то средний, и Гридя встал из-за стола и вышел довольно быстро. Народ насторожился, но свисток не повторился, и все снова расслабились. Однако Гридя не вернулся, и после обеда все руководство пошло к воротам (благо, там и идти-то было - через замковый двор). Выяснилось, что прискакал кто-то из дозорных, спрашивал Петра, раз того не было — вызвали Гридю, и они вдвоем ушли в корчму. А дозорный, вроде, был с тракта, но с северной или с южной части — дневальный не знал.

Это было странно, но раз Гридя никого больше вытаскивать не стал, значит, ничего срочного, и народ потянулся в башню — посидеть по обычаю полчасика после обеда. Однако, только разделись и расселись, минут пять всего прошло — и Гридя с Петром вернулись, причем Петр был нетипично для него возбужден и шел чуть ли не бегом.

-Старче здесь?... Ефим? Тоже тут?... Там сейчас везут раненого, и вроде это наши, ну мои, кого я в Ливонию посылал — быстро и как-то сбивчиво заговорил он.

Выяснилось, что гонец, действительно, был с дозора, с южной части тракта. С его слов, пересказанных Гридей, вчера, под вечер уже, дозорный с тракта (как они и уговаривались, выезжали на разведку по одному, на самых быстрых конях) привел с собой в деревню, где дозор стоял, троих людей, точнее, двое пришли сами, а третьего, то ли больного, то ли раненого, они тащили за собой на небольших санках. Их доставили в избу, где жили дозорные, и стали расспрашивать, кто такие, кто их побил (а мужики были то ли битые кем, то ли в сече побывавшие, да и вымотанные очень сильно), и в разговоре как-то выяснилось, что из тех мужиков кто-то на русском говорит, ну, а дальше слово за слово — и они узнали, что застава та тоже русская, а князь с отрядом в замке. Тот самый пришелец, что русский знал, спросил про Петра, ему сказали, что есть такой, и тогда этот, уже практически падая и засыпая, попросил срочно доставить их к нему, по важному делу. В ночь, конечно, никто никуда не поехал, но, раз такое дело, с утра еще до рассвета сани заложили, и повезли их. А гонца верхами послали вперед, предупредить. Тот больной так в себя и не приходит, и видно, плох, а этот, который про Петра спрашивал, торопил всех и за того больного сильно переживает.

-Мои это — горячился Петр — передали мне прозвища их, мои, Грек вытащил Торгаша еле живого, так вы бы приготовили, по вашим лекарским делам, что надо, а?...

-Так он больной или раненый? - переспросил Седов, переглядываясь с Ефимом.

-Вроде ранен был, а потом заболел. Они сколько-то дней по лесу шли, я так понял — нервно отозвался Петр.

Поднялась некоторая суматоха. Хоть и тяжеловато было после обеда, но Седов с Ефимом кинулись наверх, по своим комнатам — один за автомобильной аптечкой, другой за набором лекарств... Ефим успел сказать, чтоб топили мыльню и грели воду, и Петр побежал, наоборот, вниз. Остальным делать было нечего, но и князь, и другие, кто в зале сидел, спустились к воротам. Когда старче с Ефимом дошли до мыльни, оказалось, что она и так сегодня топилась — для нагрева воды, так что и вода была, и тепло было. Они послали кого-то из попавшихся девок, кого Петр откуда-то с поварни выдернул, полотна принести, а сами, скинув верхнюю одежду, окатили горячей водой пару лавок и приготовились ждать. Заглянула Магда, спросила, что случилось, и получив скорый, но невнятный ответ, что везут раненого, убежала куда-то тоже. Минут пятнадцать они сидели и ждали. Седов в душе накручивал себя: «после штурма про медиков вспомнил, что не с группами, а в одном месте шли, а тут снова расслабился — ни медпункта нет, ни народ ни готов... с медбратьями занятий сколько не проводил?... правда, они в разгоне все, так среди новичков... и замковым про гигиену не рассказал... блин, надо как-то перестраиваться, сесть и обдумать, что еще из такого надо сделать, чтобы вот так не дергаться, в случае чего...».

Но тут от ворот послышались крики, в них заехали сани, и, по подсказкам народа, довернули мимо башни к дверям мыльни. Подстегивал вожжами взмыленную лошадку мужик, чье лицо было в ошметках грязи, как сперва показалось Седову. Но при ближайшем рассмотрении это оказались подсохшие ссадины с запекшейся черной кровью. Это человек и Петр, от ворот бежавший рядом с санями, сунулись сразу снимать лежавшего в санях третьего, а еще один, тоже сидевший в санях, как-то неловко с них слез и отошел в сторонку. Николай Федорович и Ефим помогли занести закутанного в овчину мужика в предбанник мыльни, и, положив его на пол, стали разворачивать обертки. Пахнуло запахом немытого тела и гниловатой запекшейся кровью, Седова на секунду замутило, но тут же прошло. Верхний кафтан они уже срезали, хотя сразу, как сняли верхнюю овчину, стала видна запекшаяся кровь на тряпках, которыми была обмотана грудь. Тряпки, похоже, были когда-то нательной рубахой — Николаю Федоровичу попался кусок рукава. Нижний слой прилип намертво, и Седов сказал появившейся откуда-то Магде:

-Воды дай, теплой!

Та, скинув принесенное полотно на соседнюю лавку, ловко скользнула во вторую комнату мыльни и вытащила оттуда шайку с водой. Пока бинты аккуратно поливали, отмачивая, Ефим спросил у того мужика, что был со ссадинами и сейчас стоял чуть сбоку, чтоб не мешать:

-Что с ним было-то?

-Ребра — ответил тот — в грудь ему вдарили, не знаю чем, не видел. Еле ушли мы с ним тогда, я его рубахой потом перемотал, крови мало было. А на второй день в жар его стало бросать — мы в ночь уходили, полураздетые, да бегом, то ли застудился, то ли повредили ему что...

-Когда это было? - спросил Седов. Сейчас он видел, что человек в жару, и дышит с большими хрипами, изредка срываясь то ли в кашель, то ли в удушье...

-Пятый день нынче — прикинув, ответил мужик.

Тут поддался последний слой тряпки на ране. Рана выглядела.... плохо. Сине-багровое пятно разрослось почти на всю грудь, особенно справа, в центре раны, где явно была в нескольких местах порвана кожа, похоже, проломано внутрь было минимум два ребра. После отдирания бинта кровь в одном месте снова стала сочиться, но совсем чуть-чуть, и была она темной, почти черной, местами виднелся гной.. Надо было что-то решать. Седов собрался.

-Так, Петр, забери их, помоются пусть в бане, что в корчме, и кто-нибудь из тех, что у меня уроки проходил, их раны протрет настойкой и смажет мазью. Иванушка хоть! Нам два светильника прямо сейчас зажечь и поставить вот тут, сверху, и еще, Магда, нам лохань помойную надо, и воду еще держи где-нибудь рядом. Остальным тут делать нечего! - повысив голос сказал он (в двери торчало несколько голов).

-Сейчас рану прочистим, посмотрим, как он вообще, полечим — тоном ниже сказал он, видя, что и Петр, и этот мужик не сдвинулись с места — Петр, идите, идите!

Тот, потянув второго за рукав, все же пошел на выход. На улице голосом Гриди послышалось указание принести два светильника из башни. Магда подволокла к ним пустую бадейку, и отошла в сторонку с ковшиком воды.

-Ты присядь пока — сказал ей Николай Федорович — мы первое время сами. Начнем, что ли? - обратился он уже к Ефиму, тот, бледный, только кивнул.

А дальше пошла работа. Седов вскрывал нарывы своим ножом, предварительно протерев его и рану спиртом, Ефим клочками марли стирал гной и кровь, кое-где отчищая запекшуюся старую, аккуратно, чтоб не надавить на ребра (сломано было, судя по тому, что можно было разглядеть в ране, не менее, чем в четырех местах). Магда поливала тонкой струйкой воду, смывая эту красно-гнойную грязь, потом снова спиртом, марлей, спиртом... Кто-то принес светильники, и, когда они, очистив всю рану и обтерев тело, сколько достали, спиртовыми тряпками, наложили марлю с заживляющей мазью и сделали тугую повязку в четыре руки, Николай Федорович заметил, что стало совсем темно. Вымыв руки (Магда полила и здесь), Седов сказал:

-Магда, данке шен! (Хотя вроде в процессе на русском говорил? И она вроде понимала?). Ты можешь идти, пришли там кого-то, прибрать тут. И надо думать, куда мы его перенесем...

Сунувшийся к ним после выхода Магды Гридя, увидев, что они сидят, спросил:

-Как он?

-Ребра поломаны, много — ответил ему Ефим — почистили все, замотали с мазью. Сейчас перенести его надо куда-то, да посмотреть, что дальше делать будем — и он посмотрел на Седова.

-Похоже, воспаление легких у него, раз без сознания уже... рана тяжелая, но от такой в беспамятство не впадают... — сказал тот — застудил, скорее всего, пока они четверо суток по лесам раздетые мотались. Носилки нужны, как перенесем, попробую дать ему антибиотики. У меня таблетки только, его колоть надо так-то, но где я тут... - и он махнул рукой.

Устал, не было сил говорить так, чтобы сразу поняли, но Гридя сообразил и выскочил за дверь. Они посидели так еще буквально минут пять, и Гридя вернулся с двумя дневальными, бодро тащившими свернутые отрядные носилки. Они зашли было в мыльню, но старче их притормозил

-Погодите вы, еще не ясно, куда его...

Но тут в двери заглянула Магда, и сказала, что наверху есть комнаты, и даже чистые, можно поднять его туда, камин уже затопили. Пять человек, хоть и неловко («Отвыкли, отвыкли! Расслабился, ска, давно медбратьев не гонял!» - снова укорил себя Седов), но быстро перегрузили раненого на носилки и подняли по лестнице (узкая, но перехватиться было кому) на верхнюю галерею, где одна из комнат по правую руку была с открытой дверью и светильником за ней. В пределах видимости, в том же коридоре, левее, толпились несколько человек из обслуги, но под ноги не лезли. Раненого занесли, сгрузили на топчан или широкую лавку, и Гридя убрал всех лишних (и вышел сам). Николай Федорович, дав сам себе морального пинка, развел таблетку в теплом взваре (опять кто-то незаметно принес), и с помощью Ефима попытался споить раненому. Сколько-то тот глотал, хотя и по чуть-чуть, так и не приходя в сознание и пыша жаром... Подумав, он растолок еще и обезбаливающее с жаропонижающим, рассудив, что большинство его таблеток — комплексного действия, и так больше шансов, что хоть что-то, да подействует... Много времени заняло спаивание по глоточку этого раствора, но это было уже не тяжело. Однако, все равно, закончив с этим, и сказав пришедшей с Магдой девке, что больному надо лицо мокрой тряпицей обтирать, да губы смачивать, а будет метаться или еще что — так звать их, они с Ефимом как-то не сговариваясь, но быстро спустились вниз, оставив все лекарства пока в комнате, вышли наружу, и оба жадно задышали свежим зимним воздухом.

В мыльне кто-то, похоже, домывал после них лавки и полы, и они, надышавшись, двинулись к башне. Там народ все это время ждал, и все обернулись к ним с вопросом во взглядах, а пропустивший все Федор так вообще кинулся к ним с лавки. Седов коротко рассказал, что сломано несколько ребер, рану почистили, но она жизни не угрожает. А вот огневица, которой человек заболел, пока бегал по лесам, перешла в стадию воспаления легких, похоже, и он своими лекарствами больного напоил, но не уверен, что поможет. От таких печальных новостей народ замолчал, правда, рязанцы вспомнили, что подобное было на Волге у Пимена, и вылечили тогда его эти... таблетки, но тот-то мало того, что в сознании был, так вообще - на лодье ходил и распоряжался, кашлял только. В общем, надо было ждать, как и сказал старче... Оглядевшись, Николай Федорович не увидел в зале самого Петра и тех двоих, что с больным приехали. Оказалось, их как увели в корчму (туда же отправили Иванушку с лекарскими припасами), так они там и сидят — не хватало еще им тоже застудиться после бани. Они еще немного пообсуждали эту тему, и Ефим таки пошел искать тех бойцов Петра, что были толмачами (и мелкого заодно) — завтрашний обряд все равно надо было проводить, а Николай Федорович остался сидеть с остальными, кто не был занят.

А тем временем в корчме, точнее, в предбаннике бани при корчме, сидели Петр и тот из приехавших, который был со ссадинами. Называл его Петр Греком, и в самом деле — на грека он был похож, пожалуй — смугловатое лицо с тонкими чертами, нос с небольшой горбинкой, черные прямые волосы с еле заметными нитями седины. За это время они успели помыться, и если у этого Грека, кроме ссадин на лице, была еще пара таких же на руках, то тот же Иванушка, когда пришел со своими мазями и увидел в предбаннике раздетого второго, которого называли Малхом, не удержался от присвиста. Этот самый Малх явно был побит не так давно, с седмицу назад, причем побит... знатоками этого дела, скажем так. Синяки его были не особенно многочисленными (и не такими уже и синими), но есть мастера, которые так отобьют мышцы, суставы и некоторые кости, что человек будет еле передвигаться и с трудом наклоняться и поворачиваться, будучи при этом с виду не особо-то и побитым... Ну, и лицо ему разукрасили — классический фингал на весь левый глаз прямо-таки вызывал перед глазами картину прилета туда увесистого кулака.

Малх и мылся-то с трудом (и с помощью Грека с Петром), но стоны сдерживал, хоть и зубы явно стискивал, а после Иванушка извел на него довольно много своих настоек и мазей. И одевался (Петр распорядился, и им принесли свежее нательное) он медленно и с перерывами — за это время Иванушка успел протереть спиртом ссадины Грека, да две-три самых глубоких таки намазать мазью с довольно приятным запахом. Ни Малх, ни Грек процедурам этим и не думали противиться, мало того — оба смотрели с интересом, и если Грек больше принюхивался (особенно к настойке), то Малха явно интересовали сами лекарства и упакованные бинты из отрядного набора. Он даже что-то пытался спросить, но на немецком, и медбрат не смог ему ответить, а Грек сказал, что все вопросы позже.

-Вы пока идите, и ты передай там, Иванушка, чтоб Малха покормили — когда процедуры были закончены и Грек тоже стал одеваться, сказал Петр — и на нас пусть сготовят, мы чуток попозже подойдем...

Тот кивнул, поняв, что старым друзьям надо переговорить наедине, и они с Малхом ушли в корчму. Старые же товарищи посмотрели друг на друга, и Петр сказал:

-Ну, давай теперь по порядку.

И в самом деле, если и со слов гонца, и из их обрывочных разговоров при первой встрече, на бегу, да и после, из сказанного по дороге в баню и в самой бане, общую картину Петр уже понял — то сейчас нужны были подробности. И Грек стал рассказывать. Как, услыхав от верного человека, пришедшего из Пскова, чего хочет Петр, он три раза переспрашивал, сперва не поверив. Как сидели они с Торгашом тем же, думая, как бы это все устроить. Как решили заранее разделиться, чтобы в случае чего хоть одна часть из задуманного была сделана, и как Торгаш ушел, чтобы после со своими подручными поехать из Риги в Дерпт, вроде как везя три воза рыбы на продажу, а потом обратно, тоже чего-то в Дерпте купив вместо рыбы, а на деле — рассказывая по корчмам да постоялым дворам слух про наемника Яна, вернувшегося мстить орденцам со своей ватагой. Как он сам тем временем, отобрав из тех доступных бойцов, с кем ему уже приходилось дело иметь, самых не болтливых, даже по пьянке — поставил им задачу, да уже с ними обмозговывал, в каких местах им удобнее усадьбы орденские брать, да как потом уходить. Как они смогли, пока никто их не искал, за две седмицы три усадьбы сжечь (малые, конечно), да два дозора орденских из засад выбить. Сделали две ухоронки, сложив туда оружие орденцев да кое-что ценное из усадеб, да, меняя места, еще одну усадьбу сожгли, да амбары в паре мест, потому как прошел слух, что ищут их, и приходилось им быстрее пошевеливаться. Здесь уже ничего тяжелого не брали, оружие да монеты только, какие попадались.

Тут в дверь поскребся парнишка из обслуги корчмы, и спросил — греть ли им по новой, а то стынет?... Поняв завуалированный намек, они перебрались в саму корчму, где их дожидалась вполне еще горячая уха, и разные соленья с закусками, они принялись за еду. Иванушка уже ушел, видать, а наевшийся Малх сидел с кружкой пива и явно боролся со сном, осоловев после бани и сытного ужина. Отправив его спать после того, как он домучил кружку, и распорядившись обслуге насчет пригляда, если попросит чего, Петр стал слушать рассказ Грека дальше.

Тот рассказал, что совсем было собрались уходить они на север, как и надо было, да и в оговоренной корчме недалеко от Феллина, куда они время от времени заглядывали и где должны были встретиться с Торгашом (там он и нашел их, вернувшись из своей поездки туда-сюда), шепнул им корчмарь, что орденцы аж с зимовок своих вояк выгнали — ловить их, и, видать, так же шепнул-таки кто-то и ливонцам про них, а может - подзатянули с уходом... В общем, выследили их, нагнали и окружили деревеньку, где они встали на ночевку, орденцы. Не ушел никто, не ушли бы и они, да вышли они с Торгашом из избы к ночи, еще раз переговорить, как у обоих все прошло, без лишних ушей да не в тесноте да духоте избяной. Оттого и выскочившие на них трое воинов в темноте растерялись, и удалось им отбиться, хоть и были они с одними ножами... Похватали тесаки орденцев и сунулись было к избушке, где стояли, да увидали в отблесках разгорающегося там пожара (похоже, факел кто-то уронил или не туда сунул), что воинов орденских больше десятка, и помочь своим уже не смогут, только сгинут...

Ушли по темну, бегом, а как отдышались, тут Торгаш и сказал о ране своей. Перетянул его тогда Грек рубахой, да стал думать, как им теперь уходить, чтоб куда надо выбраться, и по дороге чтоб не перехватили. Всю ночь шли, не спали, но не сбились и под утро вышли на ту самую дорогу, что шла из Дерпта к Везенбергу, куда им и надо было, и на ней встретили Малха.

-Так он не с вами? - заинтересовался Петр — я думал, это из твоих кто, хотя для бойца и мелковат...

-Нет, там по другому вышло — похмурневший на рассказе было Грек хлебнул пива, улыбнулся и продолжил.

Как оказалось,они с Торгашом (который еще шел сам, и довольно бодро, понимая, что им надо как можно быстрее оторваться) догнали Малха на дороге. Тот вообще еле ковылял, и был поначалу принят ими то ли за живого мертвеца, то ли за иную нежить — идет один, без припасов, на зимней дороге, деревянными движениями еле переставляя ноги... Но, когда догнали, увидели его лицо в синяках, да и он по их виду понял, что они из схватки какой (ссадины и кровь)... В общем, разговорились, и оказалось, что Малх этот — проповедник и богослов, которого епископ дерптский за проповеди его повелел выгнать из города, да накостылять хорошенько, что и было сделано.

-Что же он проповедовал такое? - удивился Петр.

Появилось, как рассказал Грек, в германских землях новое христианское не то учение, не то ересь даже — о мздоимстве и стяжательстве священников и необходимости снижения их поборов. Основу тому учению положил некий Лютер (тут Петр дернулся, но смолчал), священник же, а уж его ученики разошлись по соседним землям, с кем-то из них этот самый Малх и связался, поле чего пошел уже сам по городам и весям, да вот, не угадал в Дерпте, переборщил в обличениях своих... И оказался побитый на зимней дороге, без денег и еды, кормили его по пути за проповеди в корчмах придорожных... Поняв, что подставы тут нет (Грек тоже разбирался в побоях, по специальности, так сказать), его взяли с собой, благо, скорость малого отряда он уже не снижал (Торгашу плохело на глазах). Так и плелись они, как калики перехожие, разве что крови следы стерли по возможности, чтоб встречные не передали про побитых мужиков орденцам. Повезло, никто не попался, и к ночи добрели они до деревушки, куда и вел Грек — были у него там знакомцы. У них и заночевали, пробравшись в дом уже в темноте, чтоб соседей в грех не вводить. Ночью Торгашу стало хуже, и сам он идти уже бы не смог, но хозяин одолжил им лошадь с санями, с возвратом (а может, и нет — Грек не обманывал его, сказав, что орденцы за ними по пятам идти могут). Правда, хозяин успокоил, сказав что орденцев они с месяц тут уже не видели, да и те были какие-то мимо проезжие... В общем, уже на санях (да и в первый раз поев нормально) они выдвинулись на север по лесной дороге. На которой и уперлись уже в конце дня в засеку...

Грек замолчал, вспомнив себя на той лесной дороге. Петр, видя, что время позднее, и в корчме, кроме них, никого нет (и не было), позвал подавальщика, да попросил завтра к службе Малха этого непременно разбудить, после чего повел Грека в замок, благо, они и обсохли после бани, и поели. Как вышли со двора корчмы и не торопясь пошли по улице к замку, Грек сказал:

-Ну, а дальше и рассказывать особо нечего — снова ночью добрались мы к тому, кто нам лошадь-то дал. Он нас с утра вывез верст на десять, была там у них дорожка повдоль леса, да санки оставил, на которых мы и тащили дальше Торгаша. Хлеба тоже дал... Ну, и два дня так мы и шли... Ночью костерок кое-какой запалили, да много ли руками наломаешь?... Почти и не спали, считай. Ну, а как на тракт вышли, и ваш дозорный нас встретил — я и помню плохо...

Петр хлопнул друга по плечу и сказал:

-Большое дело сделали вы, Грек! Если старче своими лекарствами чудными Торгаша вытащит, так вообще ладно все будет! Ну, а что погибли люди... что ж, помянем завтра, как полагается.

-Ты мне теперь вот что скажи — спросил его Грек — для чего все это было? Я из рассказов бойцов ваших кое-что понял, что вы тут замок орденский захватили, и силы имеете, и про будущее еще что-то говорили...

Они уже почти подошли к воротам замка, там виднелся свет от факелов на дворе, со спины подсвечивая силуэт дневального на стене. Петр остановился и негромко сказал:

-Главное, с чего мы начали все это... Нет, не так. Перенесло к нам из будущего, за пять сот лет, старца, и рассказал он, что будет на Руси и в иных местах. Рассказал не абы кому, а самому князю Рязанскому, да только тот князь в пору их встречи от Москвы сбежал, что Рязань захватили и его в плену держали. Пришел набег крымчаков, удалось сбежать ему с четырьмя боярами своими, да, пораненому, от засады утечь, а тут и старец им повстречался, на повозке, что сама ездит, без лошадей, на масле земляном горючем. Спас он их, ну, а после рассказов его решили они сюда продвигаться, ибо через пять десятков лет и так бы пал Орден после долгой войны, да только с той войны и Москва долго не продержалась, и людей на Руси погибло много, не то треть, не то четверть. Вот они и решили — раз так слабы ливонцы оказались, как бы это дело ускорить, и самим спастись, и, глядишь, народа сколько-то с собой вытащить... ну, а как меня нашли и чем поманили, это уж мы с тобой завтра наговоримся.

Брови Грека, улетевшие под шапку с первых слов этого короткого рассказа, не спешили возвращаться. Но, вглядываясь в лицо товарища, освещенное лишь отблесками света от факела, он не видел там ни малейших признаков шутки, да и само их нахождение в середине Ливонии в бывшем замке орденском говорило, что шуток тут нет никаких... В ватаге не было случайных людей, и доверие к атаману было очень сильным, но тут Грека хватило лишь на то, чтобы спросить:

-А кто же этот старец?...

-А вот, высокий такой, что Торгаша лечить взялся — ответил ему Петр — пойдем уже, кстати и узнаем, как он там, чего стоять-то — и они таки дошли до ворот.

Старче, князь и все остальные нашлись в башне, и собирались уже посылать за ними. Но Петр представил друга и вкратце рассказал, что удалось сделать, по их общим замыслам, его ватаге на Ливонских землях, не забыв упомянуть и миссию Торгаша. Князь Грека от души поблагодарил, и тоже, по позднему времени, все разговоры оставил на завтра. Правда, к Торгашу они все же сходили, втроем, с тем самым старцем, и по пути тот честно сказал, что рана на груди хоть и неприятна, да не смертельна, особенно теперь, как они почистили ее, а вот воспаление легких, или запущенная огневица по местному, могла слишком далеко зайти, чтобы лекарства, что они Торгашу дали, спасли того... Удивился еще — что за прозвища у них... Тут уж Петр сдал ему их имена, рассказав, что Торгаш — Сергий на самом деле, а Грек — Агафон. Сам Агафон-Грек молчал, и в этом доверив Петру, но вопросы явно копил. У Сергия-Торгаша все было по прежнему: девка сидела, горячка была, изменений никаких. Пока старче толок, растворял и потихоньку спаивал больному еще одну таблетку, Грек с любопытством рассматривал автоаптечку, упаковки таблеток и другие лекарства, признав самому себе, что ничего подобного он никогда не видел. Да и Петр давно не видел аптечку, нужды не было, слава богу, так что кое-что товарищу шепотом пояснил, и они ушли обратно в башню. Седов, правда, уточнил у девки, что скоро ту сменит другая, Магда распорядилась. У той все явно было под контролем.

На этом народ стал расходиться спать, Ефим еще раз упомянул, что завтра большая служба по перекрещиванию сельчан, и у кого срочных дел не будет — так надо тоже прийти. Грека Петр забрал к себе, комнаты на четвертом поверхе, где раньше жил комтур, а теперь князь, были побольше, и нашелся топчан и для него. Николай Федорович перед сном в очередной раз удивлялся людям 16 века. Нет, он сам многое советовал, и другие приняли, но то, что их совершенно авантюрный план по диверсиям в Ливонии (и одновременно отвлечению внимания на юг) удастся почти на сто процентов (ну, если по словам этого Агафона судить), он не ожидал. Хотя... народу много погибло, почти вся... ватага, так что авантюрность плана подтвердилась. Но и сделать эти люди многое смогли... «Где Петр их набирал, интересно — думал Седов — этот Агафон, может, и не грек, но явно с примесью иной крови... Тот второй, Сергий, с виду обычный, рыжеват разве что. И оба не выглядят особо уж крепкими и мощными, бойцы в отряде есть и побольше». Тут он вспомнил, что вообще-то это местная ОПГ («то ли шайка, то ли банда» — выдало подсознание), и эти люди скорее всего имеют, кроме бойцовских, и другие специфические навыки, по крайней мере, прозвище Торгаша говорит само за себя... Так, в этих раздумьях, он и уснул.

Глава 18

С утра Николай Федорович проснулся рано, но, похоже, не первым — какое-то шевеление в башне ему сквозь сон слышалось. Когда он оделся и спускался умываться, на четвертом этаже с лестницы был слышен негромкий разговор — похоже, Петр с Греком то ли с ночи не могли наговориться, то ли тоже проснулись пораньше... После умывания и коротенькой зарядки Седов первым делом пошел проведать вчерашнего больного. При том сидела заспанная девка, которая доложила, что горячка, вроде бы, спадает, и господин Иохим, недавно заходивший, то же отметил, а вот дышит болезный плохо, очень плохо... И действительно, температура хоть и ощущалась, но вчерашний жар таблетками удалось сбить, похоже, а вот с легкими были явно проблемы... В любом случае, еще одну таблетку антибиотика он растолок и споил (с помощью девки, с огромным любопытством разглядывающей аптечку и все лекарства, но вопросов, конечно, не задававшей). Надо было решать: отхаркивающее у него было, но пациент все еще был без сознания, и со сломанными ребрами... Могло получиться только хуже — захлебнется, или осколки ребер, как оно у него там перемешано, повредят что... и рентгена нет... Николай Федорович в очередной раз представил, какая ответственность всегда лежала на врачах, и содрогнулся (мысленно, конечно). Пообещав заглянуть попозже, Седов ушел разыскивать Ефима, потому как больше посоветоваться ему было не с кем. Узнав у дневального на воротах, что те (с Михайлой) ушли, вроде бы, к церкви, он пошел за ними — снег ночью шел снова, и след к церкви был на нем хорошо виден.

Действительно, они нашлись там оба. Похоже, волнующийся перед сегодняшним обрядом Ефим не смог долго спать и захотел пораньше заняться подготовкой. Сейчас в церкви (с учетом того, что они и вчера не все убрали) все было готово к проведению крещения — покрывала развешаны, обе чаши расставлены, осталось только воды налить да свет зажечь (пока горела пара лучин всего), и можно было начинать. Но — было еще рано, это Ефим и сам понимал, поэтому, закончив подготовку, они пошли обратно в замок, завтракать, а по дороге Седов и поделился своими опасениями насчет Торгаша. Ефим, отвлекшись от мыслей о предстоящем обряде, задумался. И уже в столовой, за столом, ожидая, пока им что-нибудь принесут, сказал:

-Мне, старче, самому с таким сталкиваться не приходилось, чтобы враз и ребра поломаны, и огневица такая... Но, мыслю, от запущенной огневицы у нас лечения нет, а ребра, если и потревожатся сейчас, при кашле, так им все равно еще сколько заживать. Раз, ты говоришь, мокроту эту надо изнутри убрать, чтоб не задохнулся он, так давай так и сделаем. Только... мы ж сегодня крещение проводим, а это надолго...

-Так а там, старче, кроме этих твоих... таблеток, что ему споить, еще что-то надо делать будет? - вступил в разговор Михайла.

-Нет — покачал головой Седов — только... может, его набок надо будет повернуть, чтоб откашливалось лучше, и вообще, я сам хотел присмотреть...

-Ну так, после крещения тогда и сделаем, раз с огневицей не затягивать — Михайла мотнул головой на Ефима — если устанет он, полдня, считай, читать молитвы, да все на ногах, так уж придержать болящего, да какую лоханку подставить и я смогу или из девок кто, как у вас вчера... А то видел и я, как от огневицы сгорают за пару дней...

Похоже, слух об их вчерашней операции разошелся по замку, обрастая фантастическими подробностями, естественно, а вскоре он выйдет и в село, и к чудинкам.... Седов усмехнулся мысленно, представив, во что это выльется. Но сейчас надо было что-то решать, и он сказал:

-Так и сделаем. И у нас считалось, со всеми нашими лекарствами, что затягивать при воспалении легких нежелательно.

Они быстро поели, и поднялись в башню. Народ уже не спал практически весь (Федор только по своей привычке еще дрых), да Петр с Греком были с красными глазами и зевающие оба - похоже, проговорили не меньше полночи, и Ефим доложился князю, что к обряду все готово. Решили начинать где-то через час — все позавтракают, а Гридя пока взялся организовать сбор деревенских.

Сам Ефим, который так и не смог усидеть на месте, собрался снова в церковь, и Седов, заскочивший к себе, чтобы переодеться в свое, из 21 века (на крещении надо было соответствовать образу старца из будущего), тоже пошел туда же. Возле церкви начал появляться народ из деревни, видно было, что люди оделись в лучшее. В самой церкви делать было совсем нечего, полное освещение предполагалось зажигать гораздо позже, после проповеди, которая будет проводиться на улице, и Николай Федорович предложил явно волнующемуся Ефиму расставить прибывающих людей и вообще подготовить место. Тот ухватился за эту идею, и они втроем (с тем же Михайлой) быстренько оттоптали по свежему снегу дорожки, разметив, где вставать народу. Для всех сельчан, которые уже кучковались возле церкви, они примерно указали места, а те уже передали это остальным, которые стали подходить позже. Подошло с десяток бойцов отряда, от своих землянок на озере - большая группа чудинок с Эле (сегодня, похоже, они привели всех), видимо, предупрежденный, что почти все собрались, подошел и князь с десятниками.

Расстановка получилась похожей на ту, при которой был суд, да и не получилось бы на этой площадке иначе: возле боковой стены церкви, примерно где стояло кресло князя, на каком-то ларе (нашелся в кладовой церкви) расположился Ефим, чтоб его было лучше видно (и Седов с Михайлой внизу по его бокам), по левую сторону от него, к замку и озеру, стоял небольшой строй руководства и бойцов отряда, со знаменем, дальше, отдельной группкой — все чудинки, а все остальное место заняли сельчане. Ефим, влезший на ларь и дождавшийся тишины, в короткой речи на немецком сказал, что сейчас будет проповедь, говорить он будет на русском, но им переведут, что непонятно (два человека и Петька отделились от строя отряда и разошлись по углам толпы деревенских), а после в церкви будет проведен обряд крещения. Начать же он предлагает, как и положено для такого дела, с молитвы.

Был зачтен «Отче наш», народ читал на немецком, уж эту-то молитву знали все. После чего Ефим начал собственно проповедь. В начале он заметно (для Николая Федоровича, стоявшего рядом, по крайней мере) волновался — но получилось как бы даже не лучше — все видели, что человек действительно переживает, и хочет свои мысли донести... Ну, а потом сперва все же знакомые от орденских патеров картины первых дней творения всего Мира для человека, а после и остальные заготовленные Ефимом образы, начали захватывать внимание слушателей, включая и бойцов отряда. Пожалуй, только Седов, уже слышавший эти тезисы, мог себе позволить больше смотреть, чем слушать. Переводчики пока справлялись, особо не орали, о чем им было, видимо, сказано особо, необходимость делать паузы для перевода успокоила Ефима, теперь он не частил, а говорил коротко и четко, не увлекаясь, но все же находя время для цитат и примеров.

Перейдя к сравнению священников времен первохристиан и нынешнего духовенства, он емко обрисовывал, что надо было тем, первым (лишь пропитание), и чего они достигли проповедями своими в разнесении учения Христа по миру, и сравнил - чего требуют от паствы для себя (да по каким заветам живут) священники нынешние, с понятными выводами. Не пропустил он и завет «плодиться и размножаться», упомянув, что современное католическое духовенство, принимая обет безбрачия, с одной стороны — идет против воли господа, и, хотя якобы блюдет себя от впадения в грех плотский, но, как всем известно — то только на словах, а на деле же все иначе. Аудитория внимала сочувственно, на себе зная все рассказываемое Ефимом. Тот пошел дальше, и Седов снова отвлекся, сохраняя, впрочем, на лице приличествующее ситуации выражение. Внимание его привлек выбравшийся в первые ряды (отстоящие от них всего в трех-четырех метрах) человек. Где-то он его уже видел, но, похоже, был это не деревенский — одет этот молодой, лет 25, местный, кудрявый и с жидкой бородкой, забавно разделенной на две части, был чуть ли не в рванину, а на лице его сверкал фингал на весь левый глаз. Но он не замечал ничего вокруг, а слушал Ефима с горящими глазами, весь подавшись вперед, и вышел бы еще ближе, сам того не замечая, но его придержали остальные.

Напрягшись, Николай Федорович вспомнил — именно этот подбитый глаз он видел вчера, у второго, привезенного на санях с раненым, он еще двигался неловко, похоже, не только по глазу-то ему досталось. Седов скосил глаза на строй отряда — Петр с Греком стояли там и внимательно слушали Ефима, сейчас развивавшего тезис о местах, пригодных для молитвы, и зряшном украшательстве церквей. На этого, вылезшего вперед, они не смотрели, а он дальше не лез, и Седов снова стал рассматривать народ. Чудинки стояли неудобно для него, а вот деревенских, за счет количества и места (как раз с его стороны) было видно хорошо. Судя по лицам, кое-кто русский все же знал (например, обслуга корчмы точно), и соображал о смысле очередной части проповеди еще до перевода, и вообще, народ стоял... ну, не сказать, что расслабленно, но как-то вольно, и даже детишки, которых было прилично (похоже, привели всех) не мешались. «Как бы они не померзли» - подумал Николай Федорович. Снежок сейчас еле падал, но градусов 10 мороза было. «Не подумали мы, хотя бы взвару согреть... хотя... пока проповедь, все равно бы никто отвлекаться не стал... А потом надо сказать кому из наших, Гриде, что ли».

Ефим тем временем перешел к важности грамоты и роли современных богословов в продвижении христианства. То ли тема зацепила этого, с синяком, то ли в каком-то из примеров пустого времяпровождения (Ангелов! Незримых ангелов господних счесть пытаются! Да не просто, а — сколько их на конце иглы уместится!) он узнал себя, но он снова попытался вылезти вперед. И опять был придержан соседями (в первых рядах стоял староста и, видимо, другие уважаемые в селе люди), и, похоже, его пару раз пихнули под бока, так как он болезненно скривился и успокоился. В этот раз эта возня все же привлекла внимание Петра с Греком, и те пошептались между собой, как смог заметить Николай Федорович. Но делать ничего не стали, Ефим продолжал вещать, и он решил, что хоть и любопытно, что это за кадр, но проблемы тут нет.

Когда проповедник перешел к подведению итогов, Михайла сместился за его спиной ко входу в церковь, по пути дернув за рукав Седова. Они начали зажигать лучины по стенам и светильники в алтарной части, а Ефим снаружи закончил проповедь снова общей молитвой и объявил, что начинается, собственно, сам обряд. Не преминул он и напомнить, что по обряду, отрекаясь от Сатаны, нужно будет три раза плюнуть на закат, в сторону тех земель, откуда Ливонский орден сюда пришел, а вот они пришли с восхода... Народ загудел после перевода последних слов, явно поняв намек, но они взяли короткий перерыв, пока Ефим уже в церкви отдыхал и собирался, а Михайла запускал первую партию внутрь. Седов потратил эту паузу на поиски Гриди (благо, люди из отряда пока не расходились от церкви, перемещаясь к ее входу) и просьбу к тому организовать взвар для людей на улице.

-И внутрь бы Ефиму питья какого, с молоком лучше, пока он горло не сорвал — спохватился он в конце.

Гридя, окинув взглядом толпу (с детьми), проблему понял, и, свистнув с собой одного из своих, быстро ушел в замок. Седов вернулся в церковь, пройдя по оставленному свободным проходу в центре. Михайла затолкал-таки побольше людей, чем они прикидывали, и свободным оставался только этот проход на одного, да само предалтарное пространство. Пока Ефим внутренне настраивался, последние мгновения, Михайла успел всем пояснить, что подходить надо семьями, а после обряда, не толпясь, выходить наружу. Но тут Ефим вышел вперед, к чашам с водой, и Михайла отступил за его спину. Седов же, встав полубоком, чтобы его видели сельчане, медленно и торжественно снял с себя крестик и передал его Ефиму со словами (на немецком):

-Доброй волей передаю на время сей крест, освященный по православному обряду в церкви города Москвы, в 1996 году от Рождества Христова.

Ахнул кто-то в толпе за его спиной, сообразив, что было сейчас сказано, замешкался на секунду Ефим (такого они не оговаривали), но принял крест с поклоном, обеими руками, и начал обряд. Седов же отошел чуть вбок (справа, где висела поминальная доска и стояла подставка со сломанными мечами, было совсем близко к чашам, а слева места было побольше), и встал там. На первой семье (Якоба) Ефим делал все медленно (похоже, боясь ошибиться), но со стороны это выглядело, скорее, как размеренные движения. Левой рукой он держал крестик Седова в блюде, куда с другой стороны были положены крестики семьи Якоба, а правой периодически крестился, произнося молитву. Якоб подошел, получается, с женой и двумя детьми, оба были мелкие, мальчик лет пяти, не больше, и девочка чуть помладше. «Что же у него — подумал Седов — двое всего?». Но тут он сообразил посмотреть на стоящих в очереди, и точно, ближайшие двое уже взрослых парней (мужиков даже) были на Якоба похожи, оба уже со своими семьями. Ефим, прочитав общую молитву, стал читать для крестящихся (не в первый раз, гм) слова Символа веры, они более или менее стройно за ним повторяли, затем он крестил их святой водой из основной чаши, и сказал забирать свои крестики из второго блюда. Так и пошло дальше. Николаю Федоровичу было забавно наблюдать, как некоторые из мужиков, учуяв запах спиртного из этого блюда, крутили носами, пытаясь понять — от Ефима, что ли, запах? Или от Михайлы?... И с недоверием смотрели на блюдо. Выходившие из церкви делились мнениями с теми, кто пока ждал снаружи, но догадывались для этого отойти от дверей подальше, и в самой церкви были слышны только слова молитв.

Народу в семьях было по разному, у одной Седов насчитал не то шесть, не то семь детей (не сильно мелкие тоже были, слава богу, потому что старшие придерживали младших). Мелкие особенно старательно выполняли плевки в воображаемого Сатану, так что проход оказался оставлен верно еще и по этой причине. В одном из перерывов, пока одна семья отошла, а следующая чуть замешкалась, ужом проскочил один из разведчиков, принеся небольшой горшочек, и Седов отвлек Ефима на секунду, дав тому отпить чего-то теплого, с молоком. Тот кивнул благодарно и вернулся к алтарю, и после того делал по паре глотков через три-четыре семьи. Иногда снаружи доносились отдаленные повышенные голоса, впрочем, тут же замолкавшие. А в конце (уж как там деревенские очередность определяли) подошли сразу две пары, видимо, молодоженов, без детей.

Но вот деревенские явно кончились, и (видно, кто-то из отряда снаружи регулировал это дело) в церковь зашли чудинки. Было их побольше тридцати, но, по их мелкости с детьми, похоже, поместились все. Пока они осматривались (особенно задерживая взгляды на красивых церковных покрывалах, памятной доске и подставке с мечами), Ефим смог хоть пять минут передохнуть, а дальше все пошло по установленному порядку снова. Правда, одно отличие было: мужиков у них не было, кроме мелких пацанов, поэтому по семейному принципу сводить не получилось, и Михайла взял на себя сортировку, определяя к алтарю по пять-шесть человек за раз. Вообще, Седов заметил, как много в этой службе (да и в любых других, видимо) зависит от вот такого служки, который все вспомогательные действия берет на себя, оставляя самому проводящему обряд чтение текстов и, так сказать, внешнее представительство.

С чудинками все прошло еще быстрее — и их самих было меньше, и стояли они очень тихо, с опаской (видно, редко бывали в церкви), а то и с откровенным испугом в глазах. Они тоже отвлекались на запах спирта, но, видно, считали, что так и надо. Но что было одинаковым у них, и у сельчан — так это то, что на крестик Седова в руках Ефима все смотрели с восторгом и даже каким-то трепетом, особенно когда им давали его целовать. Николай Федорович морщился (внутренне, конечно) на это, но утешал себя тем, что это только внутри семьи, а потом его снова кладут в спиртовой раствор... Но кончились и чудинки, а выдохнувшего было Ефима окликнул зашедший в церковь Гридя: оказывается, обслуга замка, и те вновь набранные (уже местные, из деревень) мужики в отряд тоже хотят перекреститься! Ну, что было делать?... Но тут Ефиму хотя бы дали отдохнуть минут пятнадцать, пока народ собирался, и они даже посидели на лавке (на время службы лавки были отодвинуты под стены), потому что стоять, похоже, подзаколебались все трое.

Со своими (а Седов, к своему удивлению, в лицо почти всех узнавал уже) прошло как-то веселее. Правда, семей тут не было совсем, и Михайла в очередной раз перекроил порядок, сперва подпуская по пять мужиков, а потом по пять женщин (начиная с Магды, конечно!). Суровый патриархат, но все (кроме Седова) посчитали, что все идет, как надо. Нет, он тоже не того, просто до времени, когда женщин начнут пропускать вперед, было еще несколько столетий, кто понимает... Но все кончается, кончились и свои. Тут они уже, не сговариваясь, первым делом вышли на свежий воздух. День перевалил за полдень, но особо светлее не стало, хотя снег и перестал. Возле церкви уже почти никого не было - пара человек из отряда стояли на всякий случай, да с пяток деревенских чуть поодаль, посреди большой площадки с вытоптанным снегом, все еще что-то обсуждали. Бойцы, уточнив, что все закончилось, сказали, что и взвар приносили, и князь сельчанам и чудинам пару слов говорил, мол, новая жизнь по заветам божеским пусть начнется, и ушли в замок. А троица прибралась в церкви, убрав все покрывала и принадлежности (только уж затоптанный пол подметать сегодня не стали), да побрела в замок. Михайла, правда, слегка замешкался, прежде чем взять и вот так вот просто вылить воду со спиртом из блюда, где отмокали крестики, но Седов напомнил ему, сколько там было грязи...

Больше всех вымотался, понятное дело, Ефим. Николай Федорович заметил, что сам и не устал почти, проголодался, разве что, Михайла тоже держался молодцом, а вот Ефим еле брел, когда они закрыли церковь и пошли обратно. Поэтому они сразу завернули к столовой (собственно, и докладываться-то никому уже не надо было, и так ясно, что закончили). Там Седов (и Михайла) с удовольствием поели, заставив и Ефима похлебать горяченького. Там их и нашел Петр. Справившись, как все прошло, он тоже взял чашку взвара и перешел к своим делам, а было их у него два: первое, это что они думают насчет Торгаша. Седов честно ответил, что вот прямо сейчас и хотели попробовать дать тому отхаркивающее, и продолжить лечить таблетками из будущего, конечно. Правда, Ефим вымотался, но ему на подхват тот и не нужен, кто угодно помочь сможет. Петр, глядя на почти засыпающего за столом Ефима, только головой покачал, сказав, что пару чарочек бы тому, да поспать... Оживившийся Михайла подтвердил, что было бы в самый раз, и ушел искать Федора, заведующего отрядными запасами (видимо, имея целью и самому приложиться).

А Петр перешел ко второму делу. Оказалось, что тот самый местный, который приехал третьим с его друзьями, был бродячим проповедником или вроде того, и проповедовал, похоже, как раз учение того Лютера, о котором сам старче им еще когда рассказывал, предрекая, что начнется с него у католиков великий раскол. В Ливонии такие проповедники вот, уже появились, выходит, в крупных городах, да только этого выгнал епископ Дерптский из своего города за его проповеди (еще повезло, что побили не очень сильно), а с его друзьями они встретились по пути, и кое-как помогли друг другу. На него, собственно, расчетов у них никаких не было, подкормили бы, с одеждой помогли, да иди, мил человек, куда хочешь, но после сегодняшней проповеди (а еще он в корчме узнал про них, да про старца вроде как из будущих времен) он прямо загорелся - поговорить да вызнать все! Человек, как видно, увлекающийся, за то и пострадал в Дерпте, так Петр и хотел, чтоб Ефим со старцем с ним поговорили. Да и Греку бы не помешало рассказать да показать кое-что из будущего, те же картинки живые, поскольку человек этот Петру близкий, доверенный, и теперь, для дальнейших их дел, желательно ему открыть все.

Седов, собственно, был не против и показать, и рассказать, оно было уже и привычно, и, так сказать, шаблоны рассказов наработаны. Да и самому интересно с настоящим лютеранином пообщаться. Но нужно было заняться Торгашом, да и Ефим совсем никакой, так что, видимо, придется это дело отодвинуть. Петр не расстроился на такие слова старца, спросив только, кого он возьмет себе в помощь, раз Ефим пока не при деле. Раздобывший выпивку Михайла пришел вместе с Федором, тот сам налил по чарочке обоим, да спросил, о чем разговор. Уточнив, в чем дело, Федор как-то бодро свинтил на поварню, откуда вернулся через пару минут с Магдой. Та вызвалась было сама помочь старцу, раз уж ей не впервой, но тот отказался, сказав, что нынче дело полегче будет, но, похоже, долгое, и можно любую девку привлечь. На что Магда посоветовала ту самую, кто там сейчас с больным сидит, и задействовать, узнав, что надо будет только лохань придержать да обтереть, может, болящего.

Седов как-то и забыл, что при больном сиделку оставили и на день, да и разговора про то не было. Но таким образом все проблемы вроде как решились, и они пошли в башню, придерживая Ефима (которому даже вторая чарочка оказалась без надобности). Там Николай Федорович переоделся, Михайла, уложив Ефима, сам тоже прикорнул, а остальные занялись своими делами. У больного девка действительно сидела, сам Торгаш дышал так же тяжело, а температура у него, похоже, упала еще, и Седов решился. Озадачив девку собрать чистых тряпок, теплой воды и лоханку, он развел в этот раз отхаркивающего и снова в четыре руки аккуратно напоил больного. С полчаса они с девкой сидели, ожидая результатов, а потом средство подействовало, и часа три Торгаш, так и будучи в беспамятстве, заходился в кашле, выплевывая накопившееся в легких.

Это было... тяжело. Николай Федорович вовремя сообразил им что-то типа марлевых повязок, отхаркивание шло с кровью, вроде как и с гноем, особенно сначала казалось, что Торгаш быстрее задохнется - так ужасно он хрипел. Они повернули его на бок и так оставили, уже не обращая внимания на ребра, придерживая над лоханкой и вытирая периодически то, что из него перло (и разлеталось вокруг при кашле). По первости, когда звуки больной издавал особенно жуткие, к ним пытались заглянуть люди, но Седов всех гнал, а пришедшей попозже Магде пояснил, что разносить по жилью то, что он сейчас из себя исторгает, опасно, а потом вообще — надо будет по возможности все это вымыть и вычистить, и больше к ним никто не совался. Позже, когда стало полегче, приходил Петр, справляться, как там больной, и, видать, получил от кого-то из обслуги пояснения. А когда кашель почти прекратился, и можно было не опасаться, что Торгаш захлебнется, они вернули его на спину и немного сами передохнули.

Николай Федорович отправил девку к Магде, сказать, чтоб прислали другую (да чтоб лохань вынесла и сама вымыться не забыла), а сам снова развел пару таблеток и напоил больного. Хрипов у того стало гораздо меньше, да и то сказать, выкашлял он много и лежал сейчас в испарине... «То ли кризис, то ли отходит» - мрачно подумал Седов, в очередной раз поражаясь людям, выбравшим для себя по жизни путь врача. Дождавшись новой сиделки и объяснив той, что надо просто присматривать за больным, обтирать, если снова в жар впадет, да губы смачивать, он сам вытер лицо и руки спиртовой марлей и поплелся в башню. Начинало темнеть, и он понял, что сегодня, пожалуй, не способен что-то рассказывать и показывать... В башне народ, сидевший в большом зале, даже испугался, увидев его лицо. Но Седов, в нескольких словах пояснив, что почистили легкие, и не став скрывать, что в ближайшее время станет ясно, выживет ли Торгаш, дал Петру (и Греку, сидевшему здесь же и до его прихода что-то рассказывающему князю, и показывающему — по карте Ефима) отбой на сегодня. Федор без слов налил и ему чарочку, и Николай Федорович, залпом выпив пахнущую ягодами настойку, глотнул взвара (на столе были легкие закуски и запивки) и пошел наверх, предупредив, что как проснется Ефим, вечером пусть зайдет, проверит больного, все таблетки там же, он знает, а его не будить... Поднявшись к себе, он на последних остатках сил разделся, завалился на кровать и сразу уснул, как провалился.

Как ни странно, выспался он отлично, и на следующее утро, проснувшись еще затемно, позволил себе поваляться и пофилософствовать. То ли мозг, подстегнутый последними нагрузками, сработал на каком-то из глубинных уровней, то ли просто накопился критический объем информации, заметок и наблюдений, не всегда фиксирующихся сознанием, но остающейся в памяти на подсознательном уровне — Николай Федорович понял, что все это время, даже если все было спокойно, находился (да и сейчас тоже) немного не в своей тарелке, по самым глубинным основам своего привычного бытия. Ну, то есть вот он лежит в своей комнате, в их замке, на землях, которые они уже считали своими, но все это так... зыбко. Седов не обманывал себя, он понимал, что и в 21 веке при желании даже не государства, а не таких уж и крупных организаций (а то и очень частных лиц) любой владелец недвижимости, со всеми документами на нее (правильно оформленными!), подкрепленными всеми необходимыми справками о происхождении средств на ее покупку, может быть за очень короткое время этой недвижимости лишен (да что там, и с самой его жизнью такое могло произойти! и кое-с-кем происходило, кто понимает), но это были единичные случаи (ну, если желтую прессу не читать и РЕН-ТВ не смотреть), а вот выгнать, к примеру, бомжей, за зиму облюбовавших дачу, имел полное (и моральное) право каждый. А тут они сами были такими бомжами, и, мало того, пока что, в этом 16 веке, к любому, включая Великих князей, такое могло быть применено. И для человека 21 века это было очень некомфортно, а местные, вроде, ничего... Хотя, не в этом ли одна из причин их малой продолжительности жизни? Постоянный стресс, говоря терминами будущего, нервные нагрузки...

Определив проблему, Седов постарался найти и пути ее решения. Тут все было, с одной стороны, просто — надо было удерживать эту землю всеми силами, до тех пор, пока самые крупные из окружающих их... государственных образований и центров силы, скажем так, не признают за ними право на нее. Ну, в местном понимании права, хотя бы. Это не было новостью, собственно, именно это они и планировали еще при самых первых разговорах о дальних планах. Но вот сейчас Николай Федорович понял, что этот тяжелый (ну, он и не обманывался) и долгий путь (это тоже было заранее понятно) даже в случае успеха не приведет его хотя бы к подобию того внутреннего ощущения собственности (и защищенности), что было у него в 21 веке. Как многого мы не ценим, пока не потеряем... «Свежая, интересная мысль» - с самоиронией подумал он, и стал вставать и одеваться. Дел на сегодня было много, и отложенное со вчера, и оставленные было уроки для медбратьев, и давно данное самому себе (и тоже откладываемое) обещание начать хоть как-то записывать базу знаний 21 века. Но первым делом, после умывания и зарядки, он пошел к Торгашу.

Девка, сидевшая возле того на дежурстве, откровенно спала, но тут же проснулась (Привычка? Или услышала его еще с лестницы?), и внятным шепотом доложилась, что и жара почти нет, и в себя приходил, только ненадолго, но она и поила, и обтирала, как велено было. Температуру Седов определил повышенную, но не сильно, и потому решил жаропонижающим больного не поить, а вот антибиотик дать, чем и занялся, боясь пока самому себе признаться, что вроде пронесло. Провозившись сколько-то времени с больным, он пошел завтракать, и за время завтрака увиделся почти со всем руководством — все уже тоже вставали. Первым делом он обрадовал Петра с Греком, которые уже были в столовой, что вроде, тьфу-тьфу, на поправку пошел их Торгаш, или как его там, Сергий, даже в себя приходил, и сегодня-завтра об этом можно будет сказать точно. Те рванули было к другу, пришлось их придержать, объяснив, что сейчас он снова в беспамятстве, и толку не будет. Заодно они договорились, что после завтрака он займется показом вещей из 21 века и рассказом о будущем.

Потом он переговорил с подошедшим Гридей, пока тому еще ничего не успели принести, о том, что надо бы сегодня, где-нибудь после полудня, собрать тех, кто по лекарским делам у него занимался, медбратьев, да освежить навыки. Заодно хорошо бы спросить, может, из новичков кто понимание имеет, раз их почти десяток набрался и они в отряд вошли уже полностью. Гридя обещал, но тут подошел князь с десятниками, и остальное время завтрака (кроме самой еды, понятное дело) он отвечал на вопросы — как он сам, да как там Торгаш, да что и как они с ним вчера делали... Удалось всех успокоить, и они перебрались в башню. Петр послал кого-то за проповедником (тот так и жил в корчме), а сам Николай Федорович собирал свои... артефакты. Правда, атлас он пока заначил, а когда спустился вниз, в зал, до прихода этого самого проповедника успел шепнуть Петру, что насчет карт с Греком потом поговорит. Тот понял сходу, и уже сам спросил — а все остальное? Седов ответил, что и историю мира, и вещи с картинками считает возможным показывать тем, кто понять сможет, без ограничений (ну, если это не явные враги), видя от того большую пользу.

Народ тоже подтянулся, кто не занят был, предвкушая новую порцию чудес от старца. А тут и ожидаемый гость пришел, прибежал даже, сверкая глазами. Николай Федорович для начала представился, так сказать, официально: полностью назвав ФИО, год и место своего рождения, пояснив, что у них так принято называться в будущем, хотя в большинстве стран мира отчества не в ходу, и попросил в разговоре называть его старцем Николаем, как он уже привык. Агафон-Грек тоже попросил называть его по прозвищу, а вот сам проповедник замешкался, жадно пожирая глазами разложенную на столе мелочевку из 21 века, и очнулся только после касания (тычка, чего уж там) рукой Грека.

-Малх — коротко сказал он, снова переводя взгляд на вещи.

-Прошу меня извинить, но мне неизвестны многие имена этого времени — Седову и правда было интересно — они или не сохранились к... моему времени, или изменились. Малх — это сокращенное имя? А полное?...

Тут до гостя все же дошла ситуация, и он, явно взяв себя в руки, встал, коротко поклонился и сказал:

-Мельхиор Хоффман, из Халле, что в Швабии. Батюшка мой имел скорняжное дело, по этому пути и меня готовили пойти, но... решили дать некоторое богословское образование, благо, в семье я - третий сын, а мои старшие братья показали больше усердия и способностей в семейном деле.

На этом вводную часть закончили, и Николай Федорович начал рассказывать. В этот раз о своем переносе он сказал совсем коротко, а вот о мире в 21 веке стал говорить подробно — география, государства, численность населения... Как всегда, цифры завораживали слушателей — что высота гор, что глубина океанов, что миллиарды населения земли, что миллионы числа жителей крупнейших городов... Седов коротко описал транспорт и связь, поразив образами железных кораблей и поездов на стальных рельсах, летающих повозок и возможностью мгновенно связаться с любым человеком по всему миру, не только слыша его голос, но и видя изображение... Коротко упомянув, что его повозка, как раз и ездящая с помощью одного из вариантов таких двигателей, которые в будущем используются повсеместно, стоит здесь же, и с нею можно будет ознакомиться позже (и даже проехаться), он перешел к промышленности. Начав с железа, добыча которого постоянно увеличивалась на порядки, что и позволило уже в 20 веке иметь все, рассказанное им в начале, он коротко обрисовал, как от водяных молотов и ветряных мельниц развились станки, как раз и сделав возможным многие из описываемых им вещей. Домны, плавильные печи, прокатные станы.... Упомянув, что этапов на этом пути было, конечно, множество, и сам он знает современные технологии только в общих чертах, Седов перешел к науке. Снова сделав реверанс в сторону монастырей (и вообще церковников) как баз для развития образования, мест для первых опытов и экспериментов ученых, а также начала исследовательской мысли вообще, в самом широком смысле, он перешел к химии и электричеству.

Если первую часть новички слушали, не задавая вопросов, то перед второй частью, когда Николай Федорович сразу сказал, что алхимики заблуждались, и философского камня не существует, и что электричество — эта та самая природная сила, которую каждый может видеть в молнии, у обоих явно вопросы появились. Но они пока ждали, что он расскажет еще, и старче не подвел. Сообщив, что ученым удалось составить таблицу базовых химических элементов, после которой были открыты до того еще не найденные, а свойства известных стали более понятны, что через некоторое время привело к созданию новых, полностью искусственных веществ (специально для Грека было упомянуто, что то, чем он лечит Торгаша — это чистая химия в медицине, фармакология) и вещей из них, Седов наконец-то перешел к предметам на столе, пояснив, что как раз тут будут видны стали (в том числе нержавеющие), пластмассы и кое-что из химии. Пока народ перебирал вещицы - Грек взялся за нож с ложкой, а потом надолго залип с мультитулом, Малх разрывался между компасом, термометром (оба, напомним, были в прозрачных корпусах!) и газетой с документами и деньгами, старче попросил Гридю послать кого-нибудь за фонариком (тот так и прописался в караулке возле ворот), но тот пошел сам. Причина этого выяснилась скоро: пока Седов давал пояснения по вещам, Гридя вернулся, принеся, кроме фонарика, еще топор и лопату, которые тоже у него... ну... хранились. Народ ожидаемо заинтересовался знакомыми, но такого непривычного вида инструментами, а Седов щелкнул кнопкой фонаря. День был пасмурным, в зале было не очень светло, и его луч был виден четко.

После короткого ступора фонарик был разобран, всем показано, что никаких чудес у него внутри нет, и старче повел рассказ про электричество. Он сегодня говорил в основном уже обкатанными на людях 16 века фразами, без особых подробностей, так и здесь - достаточно быстро проскочил от первых, часто смертельных, опытов отдельных ученых с грозовыми молниями, до полностью прирученной человечеством огромной силы, поставленной на службу во множестве областей: в освещении, в двигателях множества станков и инструментов, а еще — в целой куче разных приборов, например, для той самой мгновенной связи. Малх явно крепился из последних сил, пока придерживая свои вопросы, Грек был поспокойнее (кое-что ему, видимо, успел рассказать Петр), хотя тоже явно впечатлен, а вот остальные слушатели (в зале постепенно собралось все руководство) придвинулись поближе, догадавшись, что старче будет показывать дальше...

И верно — он достал телефон. Сегодня Седов ограничился небольшим количеством фото и парой видео (но зрителям хватило), правда, позволившим получить представление о городах и людях будущего, зато потом сделал пару общих фото и короткое видео в зале, а после этого снял крышку, вынул аккумулятор и показал, что без него (как фонарь без батареек) — это просто кусок пластика, и волшебства никакого нет. Быстрота и простота получения... живых картинок и знакомые буквы латинского алфавита на аккумуляторе если и сразу не убедили людей в правоте его слов, то заставили серьезно задуматься. Да и остальной народ все-таки дождался новых чудес — до этого Николай Федорович внутренности телефона не показывал, не было случая.

После этого пошли вопросы. И, если Грек больше спрашивал про железо да оружие, увиденное на видео парада (точно, Петр ему рассказывал), то Малх, размявшись на буквах, печати, газете, образовании и еще паре подобных вещей, перешел к главному:

-Что же за эти века произошло с... верой? Божественную сущность многих вещей вы, как я понял, отвергаете, и нашли иное объяснение этим... законам природы, и даже поставили их себе на службу?...

Ну, вот и началось то, к чему, собственно, был весь разговор... Седов, дав краткие формулировки (все-таки на сложные темы трудно было говорить на немецком) веры, религии и церковной организации, рассказал об основных религиях в его время. И молодой ислам, и (особенно) двухмиллиардная армия буддистов и конфуцианцев (при спокойно действующих в тех же краях христианских миссиях) впечатлили Малха очень сильно. Он даже подзавис на какое-то время, пока Николай Федорович еще кое-что пояснял Греку (хорошо хоть, с ним говорили по-русски). Но не успокоился, конечно, а задал следующий важный вопрос:

-Но как же быть с тем, что и в Библии, и в трудах многих ее толкователей были почти что точно названы сроки и Второго пришествия, и... иных событий, кои должны случиться в христианском мире совершенно точно?

Седов, пока не разобрался, что за человек этот Малх, принял тактику — не давать прямых ответов, как он вывалил тогда все на рязанцев у Никодимыча. Вместо этого он пояснил, что указанные в Библии и иных богословских документах сроки и иные важные понятия (например, о сотворении Мира) с течением времени довольно сильно трансформировались. Они и при своем написании-то скорее были набором иносказательных притч, чем текстами с четкими формулировками и точными сроками (с чем Малх тут же согласился), суть которых могла быть при разных трактовках диаметрально противоположной, а в дальнейшем, когда начали развиваться науки... Вот, кстати про сотворение... Он вильнул в сторону, коротко рассказав о теории возникновения и формирования Земли — немного космогонии, о звездах и Солнце с Луной (с примерными расстояниями), общие геологические процессы (со временем их протекания и анализом горных пород), возникновение и развитие форм жизни (от простейших до человека, и опять-таки со сроками). Выяснилось, что кем-кем, но дураком этот проповедник не был. Погрузившись в раздумья на некоторое время (вот тут Седов понял, почему у него такая раздвоенная бородка — он в задумчивости теребил ее, разделяя рукой от подбородка вниз, как другие крутят усы или чешут нос, расправляя жидкие, надо сказать, пряди на две части), Малх на удивление спокойно сказал:

-Получается, вы, опровергнув доказательствами библейские и... иные тезисы, выстроили свою картину... создания Мира. Но... где же в ней Бог?...

Вздохнув, Николай Федорович перешел, пожалуй, к самой сложной части разговора. Но зашел тоже несколько со стороны: вернувшись к той части своего сегодняшнего рассказа, где он говорил о географии и геологии, он упомянул, что ученые из Европы в будущем, будучи, как правило, верующими, в основном христианами, пытались в своих изысканиях найти подтверждения данным, указанном в этих, без сомнения - древнейших и важнейших письменных источниках знаний. И... не находили их. Были попытки подогнать, так сказать, поиски под текст, вроде того, что дни творения у Господа равны векам или даже тысячелетиям у людей. Но развитие той же биологии показало, что виды и растений, и животных очень сильно менялись со временем (и, опять-таки, это занимало сотни тысяч и миллионы лет), одни исчезали, другие появлялись, и ни о каком создании современного вида животных сразу — и речи быть не может... Но, добавил он, уйдя в глубины познания, ученые вышли на несколько... моментов, которые их озадачили, и на которые (даже в его время) ответов не нашлось. Он, опять-таки кратко, рассказал о теории Большого взрыва, а также о некоторых физических константах, взаимосвязанных между собой и не находящих рационального объяснения. Условно говоря, Мир был создан единовременно именно таким, каков он есть, с такими физическими законами, которые можно понять, проведя рад расчетов и измерений, и дальше стал развиваться по этим законам — но нельзя определить, почему было устроено именно так.

Малх снова ушел в раздумья, а народ, припомнив, что уже слышал это от старца в одном из его предыдущих больших рассказов, затеял негромкое обсуждение. Не то, чтобы эта тема так уж волновала кого-то из рязанцев или псковичей (кроме Ефима, конечно), но, раз уж такой случай сегодня... Посерьезневший и утративший свою живость Малх тем временем дозрел до следующего вывода:

-Получается, что Бог, создав наш мир, ушел, или... умер?...

-Браво! - после общей молчаливой паузы Седов не удержался и захлопал в ладоши — вы знаете, Малх... то есть ты знаешь (поправился он), примерно эту же мысль высказал один ученый, тоже германец, но лет на четыреста позже нынешних времен! Правда, он обосновывал это падением нравов и разложением морали, отказом от соблюдения заповедей, иногда даже напоказ, но... именно в таком ключе. Бог был, но... умер.

Народ все так же молчал, не зная, как реагировать на такой поворот, а сам Малх осторожно спросил:

-И что?... Этому нашлись... доказательства?... И такое сильное было... падение?

-Нет, не особенно — Николай Федорович покачал головой — потом гораздо больше пошло... и доказательств, нет, никаких обнаружить не удалось... ни за, ни против (он почему-то сказал «ни про, ни контра», вызвав еще несколько недоуменных взглядов)... Я лично склоняюсь к тому, что имел место единоразовый акт творения и была предоставлена свобода воли, в рамках своего разумения... Но есть, конечно, и другие варианты. Впрочем, я рассказывал, что и в мое время, несмотря на … все это, миллиарды людей в мое время придерживаются как христианства (причем, его разных видов), так и других религий.

Проповедник снова замолчал, глубоко уйдя в себя. Грек вообще не участвовал в последней части беседы, да и остальные затихли, делая какие-то свои выводы из рассказа старца. И вроде, он это уже рассказывал, но... как-то не так, что ли... Пятиминутка тишины была прервана приходом дневального, доложившего, что готов обед. Народ встряхнулся и засобирался в столовую. Седов собирал всю мелочевку (топор с лопатой и фонариком втихушку снова прибрал Гридя). Кто-то предложил Малху пообедать с ними, он не стал отказываться, но за обедом был тих и молчалив. «Огорошил я его — думал Николай Федорович — ну, пусть подумает, поразмыслит. На фанатика не похож, вроде, даже интересно, до чего додумается...».

Мысли, до которых, может, и додумался, Малх выкладывать пока не стал, но вот после обеда нацелился было на продолжение беседы. Однако он был спущен с небес на землю старцем, заявившим, что у них другие планы, так, например, сегодня он хотел им еще показать ту самую повозку из 21 века, с которой его и забросило к ним. Если проповедник и огорчился, то все остальные, наоборот, обрадовались, как всегда радовались машине, и от столовой свернули сразу к конюшне. Выгнать машину из «гаража» много времени не заняло, затем Седов стал давать пояснения, и тут уже вперед по вопросам вышел Грек. Благо, на часть из них могли отвечать остальные десятники, что они и делали с большим удовольствием. В конце Николай Федорович даже прокатил всех (только по двору, правда, из замка выезжать не стал), показав всю начинку автомобиля в деле (и музыку, конечно).

Ну, а потом, раз такое дело, он снова посадил за руль Семена, удивив Грека с Малхом еще сильнее. И, пока Семен нарезал короткими отрезками с медленными разворотами по двору, Седов закинул проповеднику хитрую наживку, сообщив, что он, конечно, кое-какие знания имеет, но не богослов, да и вообще, у них в будущем значимость религии все же сильно снизилась. А вот Ефим, их книжник, как раз сильно интересуется этими вещами, и он, получив от старца те же знания, о которых сегодня рассказ был, и пытается создать некую стройную религиозную доктрину. Так, может, интереснее было бы Малху с ним побеседовать?... Тот с радостью ухватился за такое предложение, тем более, что к Ефиму-то (точнее, к его проповеди) у него сразу вопросы были. Ну, а Седов самому Ефиму, когда они накатались с князем и Семеном, это и предложил. Тот тоже согласился, и они ушли в башню, пока Николай Федорович, объявив, что на сегодня рассказы и показы закончены, загонял машину обратно и снимал аккумулятор (в ближайшее время она не нужна была, а понадобится Семена еще взбодрить, скажем, через недельку, так поставить обратно недолго).

Глава 19

А сразу на выходе из сарая его перехватил дожидавшийся Гридя, сообщивший, что из числа проходивших у него лекарскую подготовку - в замке осталось три человека, и из новичков один сказал, что кое-какие навыки есть, и можно сейчас их собрать. Они так и сделали, только Седов сначала унес аккумулятор, да нашел Магду и попросил у нее комнатку на время — вроде, она что-то такое говорила... Оказались свободны еще пара комнаток в самом дальнем конце жилой галереи, рядом с импровизированным лазаретом, где сейчас лежал Торгаш. Были они чуть поменьше обычных жилых, (те — человек на 5-6, эти — на 3-4), но тоже с каминами, то есть вполне пригодны для жилья. В одной из них Гридя и собрал людей, новичок оказался по подготовке кем-то вроде присутствующего здесь же Иванушки, только не внуком травницы, а соседом такой бабки, которого часто посылали ей помогать, откуда он и нахватался знаний. С полчаса они вспоминали правила первой помощи, народ все помнил, новичок быстро вникал, а потом Николай Федорович озадачил всех проверкой у оставшихся в замке бойцов выданных им перевязочных пакетов, жгутов и правил первой помощи по своим десяткам. Ну, поскольку сейчас все десятки были перемешаны и в разгоне — то у всех оставшихся в замке бойцов без разбора, да надо будет на заставы съездить, хоть посмотреть, как они там устроились. Но это Седов уже поставил в планы самому себе...

Они еще все вместе заглянули к Торгашу, у которого так и сидела пока дежурная, сильно удивившаяся их приходу чуть не толпой, и старче провел небольшую лекцию, рассказав, что есть у них сбивающие жар таблетки, такие, которые мокроту выводят, но основное — это, конечно, те, которые вот эту мелкую заразу, о которой он речь вел, и от которой многие болезни происходят, внутри убивают (без вреда для самого человека, конечно). И, похоже, в этом случае они все-таки успели... Сам Торгаш их не слышал (крепко спал), а вот девка, похоже, уши навострила... На этом они закончили, и, выйдя во двор, Николай Федорович на минуту задумался — идти в башню, или заскочить в поварню, рядом, выпить взвара?... Взвар победил, и он выпил чашечку с теплой еще лепешкой. Тут, в столовой, его и застал длинный свисток, на все легкие дневального, видимо...

Выскочив во двор и обогнув башню, которая загораживала вид на ворота, Седов увидел стоящего на стене дневального, всматривающегося куда-то влево. Он поспешил к подъему на стену, однако, когда забрался, на ней уже были и Гридя, и князь, и Петр с Греком, и Ефим, и даже Семен (впрочем, ноги-то у него были в порядке). Дневальный свистеть перестал, все молчали, и Николай Федорович, восстанавливая дыхание, стал искать взглядом причину поднятой тревоги. Увидел он ее сразу, и трудно было не увидеть — из дальнего леса, повторяя их путь, выезжала (сейчас уже полностью выехала и шла вдоль южного берега озера) довольно длинная колонна, в которой было, пожалуй, человек сорок, а то и больше. В конце ее ехало несколько саней (не то четыре, не то пять), а в голове — один всадник. Остальные шли пешком, и, похоже, были это воины, по крайней мере издалека определялись как мужики и вроде с оружием... Колонна шла спокойно, никто не бежал и за это самое оружие не хватался...

-Клим! - почти выкрикнул Петр, как и остальные, напряженно вглядывающийся — Наши!...

Седов пригляделся, но не смог узнать в фигурке, идущей возле всадника впереди того отряда, своего знакомца, которого князь с Петром отправляли в Псков, и с которым они вместе, хоть и короткое время, добирались до границы Руси. Правда, зрение у него было не очень на такой дистанции, но Петр, вглядевшись еще, сказал с радостью в голосе:

-Точно, наши! - и махнул рукой, обернувшись ко двору.

Там, как увидел Седов, тоже оглянувшись, уже собрались все воины отряда, бывшие в замке, да с оружием. Взгляд этот проследил и князь, до того стоявший молча, и подал команду:

-Открывай ворота! Пойдемте, встретим — уже тише сказал он стоящим на стене, и сам первым начал спускаться по узким лесенкам.

В голосе его Николаю Федоровичу послышалась неприкрытая радость, а еще — облегчение, потому как одно дело те расчеты, что они тогда ему с Петром приводили — когда Клим ушел, да когда дойдет, да когда могут прийти люди, а другое — реальность 16 века... Но, когда все спустились со стены, и князь распустил часть бойцов (а пятерых примерно оставил), и они вышли через открытые к тому времени ворота — и в его лице, и в его голосе и осанке уже ничего не выдавало этих чувств. Седов, который вышел вместе со всеми, хотя и держался чуть позади (как и Ефим с Михайлой), только сейчас обратил внимание, что и князь, и десятники успели вооружиться, и даже Ефим нож нацепил, один он с пустыми руками... Впрочем, сокрушаться по этому поводу он не стал, лишь поставил себе заметку — проверить, где там его копье, да нож все-таки вешать себе на пояс. Далеко они не пошли — перешли мостик через канал, да повернулись налево, откуда по берегу этого канала к ним уже приближалась голова растянувшейся колонны.

Седов пытался рассмотреть, действительно ли там Клим, и только его узнал, как раздался другой знакомый голос:

-Ну, здрав будь, княже! И вы, бояре! Далеко забрались, смотрю, и хоромину себе какую забрали!

С коня слезал не кто иной, как Ждан, собственной персоной! Вот уж кого Николай Федорович не ожидал увидеть, да и остальные тоже, похоже, но они, со своим зрением, смогли разглядеть его раньше, и ответ князя прозвучал с довольно сдержанной приязнью и радостью:

-И тебе поздорову, Ждан! Да, попросили мы прежних хозяев поделиться, а то больно много они себе набрали, да не по чину!

На этом вроде как приветственный ритуал был соблюден, и Петр с Греком полезли обниматься к Климу, а князь все же тоже обнялся со Жданом.

-Ну, как вы тут? - спрашивал он, вглядываясь в их лица, после того, как объятия разжались — нам про вас и подвиги ваши такого по дороге рассказали, что не знаешь, чему и верить! Федор, Гридя! Семен! Сказывали, ранен ты, а, вижу, рука! Старче! - Ждан перевел взгляд назад и и зацепился за Седова, своим ростом выделяющегося даже позади — Ефим! И Михайла тут, я смотрю!

Пока все ручкались и коротко здоровались со Жданом, Клим подошел ближе к князю.

-Все исполнил, княже, как и было сказано! В пути туда и обратно без происшествий все прошло, по заказам тоже все собрано.

-Да — подтвердил Ждан — гостинцев вам привезли изрядно, не с пустыми руками! Еще там кое-чего подкинули, посмотрите сами... Ну, а по людям, скажу сразу: два десятка моих людей со мной, по тому делу, что мы тогда обсуждали. Еще два десятка успели мы набрать для вас, люди проверенные, да пяток из них оставили на той усадьбе орденской, как вы передали. Да, и еще кое-кого привезли — он хитро усмехнулся и махнул рукой назад, на колонну. Народ перевел взгляды туда. Бойцы нового отряда по мере подхода останавливались неровным плотным строем здесь же, сбоку от них к голове отряда подъезжали сани. А впереди саней шло несколько человек, и они уже подошли настолько близко, что их тоже можно было узнать сразу. Впереди шел улыбающийся во весь рот Пимен, рядом с ним здоровый парень, смутно знакомый... точно, один из сыновей Сига! Но Николай Федорович сразу зацепился взглядом за две невысокие фигурки позади них, еще не по лицу, но по силуэту узнав...

Он выскочил из их небольшой группы и бегом бросился мимо Пимена, успев махнуть тому рукой и крикнуть что-то, и, добежав - подхватил на руки, крутанул вокруг себя, а после поставил обратно на снег, и, обняв всю, прижал к себе, совершенно спрятав в объятиях... Милану. Она тоже спрятала лицо у него на груди, сделавшееся слегка испуганным, когда он ее хватал, и они простояли так какое-то время. Седов был в полной нирване, даже ничего не говорил, похоже, что и Милана чувствовала примерно то же, по крайней мере, она молчала, и так прижималась к нему, что он... Но эту идиллию испортил звук, который Николай Федорович, пожалуй, меньше всего ожидал услышать здесь и сейчас (видимо, поэтому он пробил его, отгородившегося от мира всеми органами чувств). Это было девичье хихиканье, такое, слегка ядовитое, и уж точно обещающее всем, кто понимает, максимально полное разнесение того, чему эта самая хихикалка стала случайной свидетельницей, по всем заинтересованным (и не заинтересованным) людям. Седов поднял голову и осмотрелся, причем Милана, видимо, услышала то же самое, так как завозилась в его руках и сказала:

-Пусти, люди смотрят...

Но голос ее был такой радостный, что он, засмеявшись чуть не в голос, сказал:

-Да пусть смотрят. Я теперь тебя не отпущу все равно! А кто это у нас тут?...

-Это Светка — сказала Милана и все-таки выбралась из его захвата.

В паре шагов от них стояла и продолжала хихикать (но сейчас потише) девчонка лет... ну, 13-14, наверное. И девчонку эту Николай Федорович знал — это была одна из девочек Миланы, которых он видел тогда, у нее в доме. Они сидели в той импровизированной приемной и примерно так же и хихикали. Кстати...

-Ты... насовсем? - спросил он травницу — а как же... твои?

-Насовсем — тихо, но твердо ответила та — Светка со мной, а остальных Ульяна поставит на ноги. Я ей все оставила. После расскажу, пойдем, наверное, нам бы устроиться куда...

«Они же с дороги» - сообразил Седов, и они пошли мимо улыбающихся бойцов нового отряда туда, где стояли князь с Семеном и Ждан. Остальных, похоже, успели разослать кого куда, так как пришедший народ потянулся кто в замок, кто — к отдельно стоящим воинским избам, а сани обоза стали заезжать во двор замка. Седов некоторым усилием воли привел мысли в порядок, но все равно — было ощущение, что часть его мозга от счастья унеслась в какие-то розовые дали, и там порхает, как бабочка...

-Вез я тебе к отряду травницу, княже — сказал Ждан при их приближении — а привез, похоже, не тебе ее, а старцу вашему!

Князь шутку поддержал:

-Ничего, старче и без нее сам и раны врачует, и больных на ноги ставит! Вон, Семена взять, или этого, что с Петром...

-А что там? - поинтересовался Ждан, и ему пояснили, что уходили люди по лесам от орденцев, и один, раненый, грудь застудил, да такая огневица случилась, что и в беспамятстве был, и уже дышать почти не мог, однако ж снадобья старца, те самые, вроде как вытащили его... с той стороны. Тот не успел подивиться, однако ж князь сказал:

-Пойдем, Ждан, проверим, хватит ли для твоих людей места. А тебя, травница Милана, рад видеть я с нами.

Милана поклонилась князю, то же сделала и Светка, сейчас держащаяся позади, и они разошлись. Та часть мозга Николая Федоровича, которая не попала под эту эйфорию, определила, что женщин надо куда-то устраивать, и они тоже пошли в замок.

-А вещи ваши где? - спросил он, соображая, где найти Магду.

-На санях были. Там у меня пара коробов с травами, да... настоями редкими, на первое время, и... еще кое-что — ответила Милана, но тут Седов и сам увидел сани и Магду с Федором возле них, и заспешил к ним. Как оказалось, на двух санях были кое-какие припасы и груз нового отряда, а на трех — купленное для них Климом по заказу князя, что сейчас и разносили по нужным местам. Нашлось там и две бадейки «бензина» от армян (Клим, бывший здесь же и передававший все с рук на руки, сказал, что там еще от них гостинцы будут), которые они сразу же занесли в сарай-гараж, благо, все это практически у его ворот и было. Пока Федор с Климом сортировали остальную поклажу, Седов отвел Магду к ожидающим чуть в стороне женщинам, познакомил их, и попросил найти место для травницы с помощницей.

-Если можно, в тех комнатах, что мы сегодня смотрели. И поближе к больному, и будет, где им... все свое разложить. Теперь у нас в замке травница своя будет, Магда! - несколько просительно сказал он.

Женщины за время знакомства успели оценить друг друга, но так, пристрелочно, и Магда, тут же зацепив кого-то из обслуги (а во двор вышли, похоже, практически все, так что и они, и вновь прибывшие создавали толчею, как в те дни, когда тут был весь их отряд полностью), прошла к указанным Миланой саням, и оттуда они пошли в жилую часть, захватив нужные короба и баулы. Седов было сунулся за ними, но его снова перехватили Клим с Федором, и он лишь успел шепнуть Милане, что заглянет к ним позже. А Клим подвел его к саням, возле которых на снегу стоял длинный ящик, а рядом с ним — человек, видимо, из вновь прибывших, потому что Николай Федорович его не помнил.

-Это Федот — сказал Клим — его Димитрий прислал, и короб его, велено при всех не открывать, и тут где-нито в сторонке смотреть...

-Ты, значит, старец Николай будешь? - с любопытством спросил этот самый Федот, и, видимо, сверив старца с приметами, ему сообщенными (одного роста хватило), сказал — показать надо, без лишних глаз...

-Давай его, старче, где повозка твоя, занесем пока — предложил подошедший сзади Федор — глянем, там и решим.

Занесли короб (не особо тяжелый) в гараж, прикрыли одну дверку, вторую половину спинами Федор и Клим загородили. Было темновато, но разглядеть можно, и этот самый Федот, повозившись с веревочной обвязкой ящика, снял ее и открыл крышку.

-Мать честная! - сказал Седов — но как?!!

В ящике лежали... ракеты. Они были совершенно узнаваемы — цилиндры тулова, хвостовое оперение из тонких пластин дерева, головная часть, больше всего напоминающая выстрел от РПГ (на который, кстати, ракета очень походила вообще, но была, вроде, чуть больше). Лежало их в ящике шесть, головками в разные стороны.

-Хозяин послал — неожиданно уважительно сказал этот Федот — сказал, им нужнее. Старцу, сказал, сразу покажи, а дальше сами решайте.

Теперь Седов посмотрел на него пристальней и увидел, что руки у того рабочие, с подпалинами, и на лице старые следы огня имеются, а еще от него попахивает какой-то местной химией. На улице оно не чувствовалось, а тут стало заметно.

-Ты... из его мастерской? Как же вы успели-то? - совершенно искренне спросил Николай Федорович.

-Хозяин, как пришел тогда... с вашими придумками... неделю, считай, почти не спал — со вздохом пояснил Федот — сперва сделали десятка три таких... малых трубок, и давай их запускать — и так, и с грузом, и с пластинами этими — он ткнул в оперение — и все записывал. Потом дал рабочие размеры, сделали уже десяток. Две так запустили, три с разными... хвостами этими. Остальной пяток — с разными набалдашниками — он показал на головные части — и навеску порохового зелья разную клали... ну и вот... А потом уже помалу меняли...

-Не спалили ничего? - с тревогой спросил Седов.

Федот взглянул на старче с некоторым уважением и ответил:

-Сарай, как набалдашники стали испытывать... он, правда, старый был... так пришлось вместо него загородку строить, такую, из домовых бревен...

-Людей не пожгло?...

-Бог миловал — Федот непроизвольно потер правую руку — так, по мелочи только... да нам не привыкать. Вот, отправил меня, сказал, посмотреть, как они... того... потом, как вернусь, все ему обсказать.

-Так — Николай Федорович взял быка за рога — дальность какая? На каком возвышении запускать надо? Отклонение какое?...

-Три сотни шагов дальность! - гордо сказал Федот — запускать, подпорки ставить на полсажени длины - полсажени высоты («45 градусов» — понял Седов), тогда дальше всего летит, а доски, сажени на две, углом сложить, любые («А это направляющие»). Насчет отклонения не понял я...

-Сколько из десятка... совсем не в ту сторону полетят?... Сколько, когда упадет, самая правая от самой левой и самая дальняя от самой ближней будет?...

-А! - теперь Федот сообразил — из пятка одна сильно уходит, как не бились... а они, это, в воздухе еще... того... обычно.

-Воздушный подрыв настроили?! - снова не смог скрыть изумления Седов. Он взял одну из ракет из ящика (оказалась тяжеленькая) и заглянул ей в хвост. Там явно был виден фитиль, сейчас залепленный воском.

-По разному было — тем временем этот... конструктор-подрывник отвечал на его вопрос — сперва в землю втыкались, ага, а потом загорались. Оно тоже ничего, но, если на камень попадет, все расколется в щепки, порох рассыпется, и толку нет. Так хозяин покумекал, с навеской поиграли, и теперь, если не вильнет, то в аккурат за пару сажен до земли и бахает.

-В головке какой порох? Обычный или мелкий?

-Мелкий. Оно на взрыв лучше. Обычный тоже пробовали, если поджечь надо, он лучше, а на взрыв мелкий.

-Свистит сильно? - Седов вспомнил еще одно свойство ракет.

-Ага! - теперь Федот точно уверился, что этот старче их дело знает — по первости перепугались все. У тех, мелких, что для пробы были, там смешно, как свистулька какая, а эти как запустили, заревело так, прости, господи...

-Так — Николай Федорович положил ракету обратно в ящик — закрывай, Федот, и завязывай. Его тут держать нельзя, и машина здесь, да и сам замок... Давайте его перенесем в пороховую башню.

-Как стемнеет — согласился с ним Федор — а это... что?

-Это, Федя, как наши бомбы, те, что самые большие. Даже больше — Седов прикинул размеры набалдашника — только они по воздуху летят и запускать их, вон, Федот говорит, на триста шагов можно, они летят хоть через стену крепостную, хоть куда, а еще — они в конце взрываются, как наши бомбы. Да ты слышал.

-Это что же — теперь дошло и до Федора — как те... ракеты?! Что ты рассказывал?!

-Очень похоже — согласился Николай Федорович — очень похоже...

Они вышли из сарая и прикрыли за собой двери. Во дворе уже почти никого не было, последние разгруженные сани выгоняли в ворота, уводя в сторону скотного двора. Клим, забрав Федота, пошел устраиваться, а сам старец с Федором пошли в башню.

Там с десятниками и князем сидели явно уже умывшиеся и переодевшиеся Ждан и Клим (и Пимен в сторонке). Клим рассказывал князю о своем походе более подробно. Выходило, что дошли они до Пскова за три дня, заночевал он у известных людей (Петр кивнул), да с утра человечка к купцам и отправил, а сам пока пошел прицениваться к нужным покупкам. Но его посыльный вернулся с просьбой прийти тут же, и, встретившись со Жданом и Твердом, Клим рассказал все, что случилось с отрядом со времени его ухода в Ливонию, как и договорено было. Теперь уже кивал князь, показывая, что они решили ничего от своих... ближайших партнеров, что ли, не скрывать, и знаком попросил продолжать. Три дня на сборы ушло, продолжил Клим, он за это время прикупил все, что нужно было, да передал тем людям, кого просили. Здесь в своем углу завозился Пимен, но перебивать рассказчика не стал, да и Ждан пока молчал. Куплено было немного пороха, наливка, и, по заданию старче — масло его земляное у тех южных торговцев, да пяток зажигалок для отряда. Ждан оживился, и сказал, что с зажигалками те очень угадали, народ берет и уже присматривается - как бы самим делать, и на те их большие... горелки, тоже начали посматривать. А те армяне в одной едальне договорились, поставили на отдельный стол такую горелку, и для желающих на ней готовят, что попроще, да взвар кипятят, да под это дело сделали особую посуду (тоже медную, да с узором, как они умеют, и, похоже, дело пойдет). Переждав пару минут общего шума, Клим продолжил — все, что просили, он тоже передал (Седов, кроме благодарностей, просил сказать, что на ближайшее время связаться с ними у него не будет возможности, но ту настройку их оборудования, что гнала так нужное ему масло, просит сохранить, а позже обязательно пошлет им весточку), гостинец вот от них принял, зерно это, которое они варят и пьют... «Видимо, кофе послали» - обрадовался Николай Федорович и поблагодарил от души уже Клима.

Тот рассказал дальше, что на третий день снова позвали его к уважаемым купцам, где они подтвердили, что сборы с их стороны тоже закончены, и можно выдвигаться обратно. Про встречу с разъездами дозорных на дороге он не забыл, и общим обсуждением было решено, что разделятся они на два отряда, вроде как не вместе идущих по делам на полночь, но и недалеко друг от друга. Тут уже снова не утерпел Ждан:

-Я, с моими людьми, ехал, как богатый купец с казной да охраной, как оно и есть - он хмыкнул — да и знают меня на той дороге, конечно, и не вышло бы по другому... А все остальные, вроде как обоз переселенцев, с небольшими пожитками... Масло с порохом при мне везли, да что там Димитрий вам передал, чтоб без вопросов, вдруг что... а все остальное при них. У нас поровну примерно и вышло — там два десятка народу, и тут тоже.

Дальше снова стал говорить Клим. Дорога до Гдова двумя отрядами прошла без задержек, дозоры были, но, взяв обычную мзду, проходу не препятствовали. В той самой деревеньке за Гдовом их ждали, и все было готово. На следующий день, с утра, орденские разъезды ждали две засады в белых накидках с самострелами, и, когда они отъехали от своей малой крепостцы примерно на версту — их расстреляли, сократив и так небольшой гарнизон того блок-поста (человек 15) сразу на шестерых... Место было глухим, служба — не бей лежачего, да и посылали туда, похоже, провинившихся в большой крепости Нарвы, или нерадивых, в общем, этот этап прошел чисто. И второй, можно сказать, тоже — подобравшиеся к самому посту в тех же накидках лазутчики (с теми же самострелами) просто зашли с другой стороны от единственного дозорного на стене, лениво созерцающего не белое безмолвие вокруг, а хоть какую-то жизнь во дворе крепостцы, сняли его болтом и беспрепятственно забрались на тын.

Ну, а дальше очень пригодились оставленные старцем две его прозрачные баклажки, точнее, масло в них... (они не знали, смогут ли армяне сделать еще, и подстраховались). Три глиняных горшочка с этим маслом и запаленными тряпками полетели в постройки крепостцы (жилая изба, конюшня с сараями и что-то типа склада), дерево начало бодро гореть (еще бы, бензин), а выскакивающих орденцев, только что отправивших дозоры и чувствующих себя в полной безопасности, сперва побили с самострелов, а после, когда уже их осталось мало (а лазутчики, наоборот, собрались все), добили в короткой схватке на дворе. Из добычи взяли коней, оружие и броню, а вот из припасов и прочих вещей почти ничего — разгорающийся пожар не дал... Но деревенским, из кого, собственно, и состоял этот... диверсионный отряд (естественно, сам Клим был, и от Ждана пара человек), добыча досталась неплохая. Ну, а основная группа, завидев дым, быстро переправилась по уже разведанному пути, уходя на земли Ливонии по той самой мелкой речке. Там, правда, им пришлось постоять, дожидаясь возвращения Клима и пары Ждана от крепостцы (а деревенские тем временем попытались придать пожарищу естественный вид, прятали тела и заметали следы на переправе). Но после этого, пока основная колонна успела отдохнуть, Клим повел их довольно быстро (благодаря большому обозу груза на себе почти не несли), и сперва до леса, а потом уже по известной дороге - они шли довольно бодро.

...Об этом не было сказано, но орденцы, раз в две седмицы посылавшие некоторые припасы в крепостцу, приедут туда дней через 7-8 после нападения, застав совершенно остывшее, занесенное снегом пепелище. Попытавшись расковырять обгорелые бревна или поискать следы вокруг, малый дозор, сопровождающий сани, примет решение уезжать. Еще дней через десять туда прибудет отряд в два десятка, устроит что-то типа зимнего балагана внутри уцелевшей ограды (так и запертой изнутри — деревенские дураками не были и при уходе кое-что сообразили) и попытается разобраться, что произошло (и как-то отстроиться, чтобы до весны дотянуть можно было). Отсутствие лошадей и оружия, малое количество тел (по которым, обгоревшим, совершенно невозможно было определить причину смерти), запертые ворота — не дали точно определить, что же тут было. То ли пожар, но где остальные? То ли нападение, но кто и как (и снова - где остальные)? То ли вообще - часть орденцев в бега подалась, перебив своих и прихватив все ценное (с учетом, кого туда служить посылали, вполне возможное дело)? То ли сперва пожар, а потом кто-то увидал, да пограбил (вот эта версия и стала основной)? Эти два десятка долго мотались по реке и в окрестностях крепостцы, но так ничего и не нашли. До весны. Ну, а там иные дела уже закрутились....

Отряд же, переночевав в одной из деревушек по пути (и начав выслушивать удивительные истории про князя, его бойцов, битвы с орденцами, волшебную повозку и прочее), на второй день добрался до деревни Вацека. От него они узнали о последних вестях — мальцы на лошадках, которых стали рассылать из старой усадьбы Ордена, позволили установить какую-никакую связь — что замок захвачен с малыми потерями, что ранен Семен, и почти все бойцы сейчас там, и старче уехал туда же на своей повозке, за которой приезжал специально, а князь начал потихоньку вооружать деревенских, вот и он, Вацек, собирается еще с двумя старостами... Клим радовался успехам своих, остальные, пока не знакомые с отрядом и его реальными возможностями, верили этим байкам с оглядкой, скажем так. Но, когда они добрались до бывшей орденской усадьбы, пришлось поверить: то, что все деревни по пути целые, это ладно, но то, что вот и совершенно целая усадьба со всеми запасами (и с башней!) в руках людей князя — это уже такой факт, от которого не отмашешься. После дневки в усадьбе, когда люди передохнули, отмылись да разобрались, кому оставаться (по указаниям князя) пока здесь, на усиление, они двинулись дальше. Ну, и в церковь да на кладбище зашли, послушав рассказы про похороны, сломанный меч да памятные обряды.

Клим дорогу дальше показывать не мог, и дали им в проводники одного из тех самых мальцов.

-Сопливый еще, а важности! - усмехнулся Ждан — и повязку носит эту, как перевязь чистого золота.

Выяснилось, что пацанам этим сделали пока обычные белые повязки, а вот оставленные бойцы в усадьбе носили уже с их красным знаком, бабы пошили. Ну, а дальше сделали они с этим пацаном два перехода, да после ночевки отправился он обратно — с дороги было уже не сбиться, да и близко, как им в последней деревне сказали.

-Людей мы не подгоняли — сказал Ждан после того, как Клим закончил — так что, если вам надо прямо сразу в битву, ночь отдохнут — и готовы будут. Моих тоже удобно расселили, хоть и в двух избах. Рассказывайте теперь вы, как у вас тут что?...

Но князь, оглядев собравшееся (довольно большое) количество народа, повел его в свои покои, распорядившись, чтобы ужин им подали туда. Впрочем, Семена, Петра и Ефима (с его картами) они взяли с собой. Поварню об увеличении едоков предупредили сразу — сложить два и два было не трудно, а готовить на людей Ждана припрягли корчму (там и кормить их решили — и идти недалеко, и сесть есть где). Седов успел еще спросить у Ефима, успели ли они с этим Малхом переговорить, и куда он делся. Ефим оживился было, и сказал, что очень интересно поговорили, но тут его поторопил князь. Сам же Николай Федорович, на которого князь посмотрел вопросительно, пантомимой изобразил, что, мол, лучше без него пока. Князь настаивать не стал, и увел собранных к себе. Ушел отдыхать и Клим, передав старцу туесок от армян, поменьше литра примерно, с уже молотым порошком. Помол на вкус Седова был крупноват, но он некоторое время, прикрыв глаза, наслаждался ароматом. Теперь надо было еще какой-то маленький кофейник придумать, или что-то типа...

А когда он глаза-то открыл, на него смотрел улыбающийся Пимен. Они с Федором и Михайлой до этого сидели не за столом, а во втором круге, у стен, а сейчас перебирались ближе к камину. Гридя вроде тоже был где-то тут, но по своему обыкновению тихо куда-то ускользнул. И ближайший, наверное, час, они проговорили с Пименом. Рассказали ему, как они тут воевали, вспомнили Псков (приняли привет от Дана), Пимен рассказал, что по городу первое время после их отъезд ходили самые разные слухи, но потом как-то поутихло. Своих он заранее предупредил, что, возможно, сорвется из дома не в сезон, и поэтому, когда Клим передал весточку — сборы его долго не заняли, правда, чуток помог Милане собраться, но и там оказалось не тяжело. Он намекнул, что Милана тоже удивила всех в посаде перед отъездом, но расшифровывать не стал, а подробности Седов и сам собирался выспросить. Кстати, это был удобный повод, и Николай Федорович поинтересовался, где Пимен устроился. Оказалось, что пока нигде, Ждана, понятное дело, водил князь, новых бойцов забрали сразу, травницу старче сам увел, гм, устраивать, и тот пока просто кинул свои вещи внизу. Так что они с Михайлой (которого князь, как выяснилось, попросил пока освободить место в башне для Ждана — больше свободных комнат не оставалось) собрались было найти Магду и порешать насчет жилья (Седов помнил, что в конце жилой галереи были еще комнаты, одна или две), но тут, конечно, вызвался им помочь Федор, да так рьяно, что убежал на поварню вперед них. Николай Федорович кратко пояснил Пимену, кто такая Магда, и почему Федя так... заинтересовался, и они, посмеиваясь, пошли в жилую галерею.

Федор Магду нашел, и она, хоть и выглядела так, как и должна выглядеть хозяйка, к которой внезапно прибыло четыре десятка гостей (ну ладно, два, но постели-то бойцам Ждана тоже надо из замковых запасов, и накормить всех, и на завтра тоже что-то думать сразу...), еще одну комнату им выделила, сказав, что пришлет девку с бельем, и они с Федором куда-то ушли. Да и сам Николай Федорович, отправив Михайлу с Пименом переселяться (и попросив Михайлу сразу рассказать тому, где тут в замке и в окрестностях что есть), заглянул к Милане. На его стук в дверь она выглянула с удивленным видом (нравы пока были сильно проще, и стучали, а чаще — долбили руками и ногами обычно только в уличные ворота), но очень ему обрадовалась. Они со Светкой тоже успели и ополоснуться, и переодеться, и как-то устроиться, и их комната стала совсем жилой, и уже наполнилась запахами лекарственных трав (слабо, правда, но все равно это был основной аромат здесь). После первых, каких-то неловких слов старче замолчал было, но вспомнил про Торгаша, и рассказал травнице про больного. Она подхватилась пойти с ним, тем более, что идти-то было в соседнюю комнату, и с сидевшей там девкой они уже познакомились (та выглядывала на шум в коридоре).

Зашли они удачно, Торгаш пришел в себя, но, похоже, не до конца — глаза открыл, но были они мутные и бессмысленные. Девка как раз собиралась было за кем-то пойти, а тут и они пришли... Седов, по старой схеме — через моргание, попытался расспросить его о самочувствии, но получил в ответ только хриплое «больно...». Пока он разводил обезбаливающее и спаивал его больному (все прошло гораздо легче, пока тот был в сознании), Милана выспросила все подробности — и о ране, и о болезни, и о лечении. Договорились, что чуть позже, когда таблетка подействует, они поменяют ему бинты (и мазь на ране). Ну, а потом, на этой деловитой волне, они уже как-то свободно и спокойно проговорили у них в комнате — о его таблетках, о ране Семена и других, и в этом разговоре Седов по ее расспросам как-то незаметно рассказал об их пути, схватках и потерях, коротко, правда, и о женском больше, точнее, о том, что было интересного с женской точки зрения... Потом они вместе поменяли Торгашу повязку (тот после таблетки снова вырубился). Милана покачала головой, конечно, но рана была без нагноений, а мазь — ей самой сделанная, так что помогла, и все. Тут их нашел Петр — совещание у князя кончилось, всех звали на ужин, а он решил забежать, проверить друга. Так что Петр, так и не поговорив с Торгашом, но уверившись, что тот пошел на поправку (девка, не занятая при перевязке, вовсю трещала ему, и что тот снова очнулся, и как на боль жаловался, и что старец ему свое чудное средство споил, и тому враз полегчало), хлопнул Седова по плечу, да попросил после ужина найти их с Греком в башне — карты-то надо посмотреть...

Николай Федорович все же смог по-человечески пообниматься и нацеловаться в коридоре с Миланой, пока никого не было. Быстро, коротко, но это им было так надо... Но тут, хотя они и захотели друг друга по-настоящему, пока было не время и не место... «Я приду за тобой, сегодня» - сказал он ей, и все-таки пошел вниз. Поев (механически и совершенно без аппетита — слишком много было в голове... разного), Седов ушел в башню. Там народ сидел в большом зале и очень непринужденно и весело общался. Как видно, и Ждан был обрадован (и все-таки немного удивлен, пожалуй) успехами отряда, и Пимена рязанцы давно не видели (и соскучились), и собственно сам факт прихода так нужного подкрепления — поднял у людей настроение. Шутки, смех, веселье... Николай Федорович даже подумал, что народ выпил. Но вроде нет, разве что, когда со Жданом ужинали, опрокинули по чарке, а так — вроде нет... Князь сегодня тоже выглядел тем, кем и был на самом деле— веселым молодым человеком... Все это было прекрасно, но объяснять карту мира и вообще принципы картографии в таком шуме было неудобно, да он и сам не хотел прерывать это веселье, и поэтому, забрав карту, увел Грека и Петра наверх. Петр сам предложил сесть у него, там нашелся столик, не такой большой, как у князя, квадратный, но на четверых хватило бы — а их было трое.

Атлас, после минимальных пояснений Седова (земля — она как шар или даже тыква, тут вот по половинке нарисовано, а вот на этих листах расстояния в тех же пропорциях, что и на самом деле), оказал свое обычное впечатление. Уж так ли Грек любил путешествовать, или его просто заворожили эти (цветные!) листы и значки, но минут на пять они его потеряли. Потом, правда, он отошел, и стал слушать старца уже вдумчиво. А тот рассказал (и показал), до каких размеров разрослась Русь, а после перешел на листы с Псковом, Новгородом и балтийским побережьем, а также с Калининградской областью, вспомнив, что быстрее всего люди реагируют на знакомые места. Петр, как оказалось, специально для этого разговора прихватил у Ефима их карту Ливонии, которую они все же попытались сделать по таким же стандартам, что и атлас из будущего. Грек это сразу понял, и последняя часть их разговора была посвящена местным лесам, дорогам, болотам, замкам Ордена, возможным границам и прочим важным и полезным вещам. Иногда до них снизу доносились взрывы хохота, народ расслаблялся, но и им скучно не было, наоборот.

-Ты мне, старче, потом расскажешь, как оно все... там — Грек мечтательно прищурился на атлас — я ведь много где побывал, до самой Греции с монахами доходил... Мальцом еще, сперва с торговцами ушел, потом на теплое море... Всякое было.

-Да расскажу, конечно — пожал плечами Седов — у меня фото есть из Испании, покажу даже. Хоть завтра.

-Нет, завтра не выйдет — теперь Грек покачал головой и посмотрел на Петра — ты уж присматривай за Торгашом, раз старче его вытащил...

-Конечно — сказал Петр — кстати, старче, чтоб не накаркать — встанет Торгаш — проси что хочешь, мы тебе должны будем. Трое нас осталось... со старых дел, не хотелось бы кого-то терять.

-Да ладно — сказал Николай Федорович — чего вы. Вроде, на поправку пошел, тут видите, какое дело — на вас мои таблетки пока гораздо лучше действуют, потому что непривычные вы к ним. А я не понял, ты уезжаешь куда, что ли? - обратился он к Греку — только ж вырвались...

-Надо, старче — сказал неслышно зашедший в комнату князь (и снизу-то поднялся тихо, правда, веселье внизу стало не таким громким, но шум оттуда еще доносился) — надо, потому как проходит срок капитула орденского, и хоть как, но мы должны раньше знать, когда орденцы сюда возвращаться будут.

Седов мгновенно подобрался. Как холодом дохнуло, а ведь так хорошо сидели! Не то, чтобы он забыл про капитул, но мысль о нем как-то ушла на второй план. А теперь вернулась. Так вот почему они подкреплению особо радовались... тут уже как с замком не получится...

-И что же, прямо завтра? К ним в лапы? Они же ловили вас, как раз в тех местах? - спросил он Грека.

-Нет, почему — даже удивился тот — ловили они не нас, а... банду Яна-наемника. Поймали, и перебили. А я возьму, вон, птицы битой в сани, рыбы немного, да поеду вот сюда — он ткнул пальцем в точку на карте, возле которой было написано «Оберпален» и стояла цифра 30 — тут, видишь, перекресток есть интересный, и на нем корчма...

По карте, к которой склонились все (и присевший на четвертое место князь), выходило, что у Оберпалена этого дорога от Феллина пересекает тракт Дерпт — Ревель, и почти тут же уходит тот самый отвод на Везенберг, который они перекрыли засекой. Получалось, что, если поедут комтуры через Феллин, перекрестка этого не миновать им. И если поедут через Дерпт, а потом захотят подняться на север (хотя так и длиннее) — тоже не миновать.

-Ты, значит, хочешь там засесть? - догадался старче.

-Посмотрим — теперь плечами пожал Грек — но если что, там знать точно будут.

-А как вы к нам выходили-то? - полюбопытствовал Седов.

Грека, похоже, и самого заинтересовало, как оно выглядит по карте. Он провел пальцем от перекрестка по дорога на Везенберг:

-Вот тут, от дороги в стороне, деревушка, где нас перехватили. Вот сюда куда-то, на полночь, мы ночью пошли и вышли на дорогу эту... ближе к лесу. И Малха встретили здесь же! Так на полночь и брели до вечера, ну, на следующее утро сунулись было на дорогу и вернулись — он показал «туда-обратно - а потом, когда Торгаш в беспамятстве уже был, нас привезли на закат... вот тут, там кромка леса почти ровная, они за дровами ездят.... и вдоль нее дальше на закат мы и пошли. Где ночевали, и сам уже не покажу, а вышли на тракт — где-то здесь, потому как вроде до деревни, где ваши воины стояли, недалеко было...

Николай Федорович прикинул — выходило километров сорок. Вроде бы, за два дня нормально, но - без дорог, и из троих — только один целый (поцарапанный, правда), второй сильно побитый, а третий вообще без сознания на каких-то санках... Мда, хорошо, что вообще живыми вышли...

Разговор на этом как-то свернулся, князь уточнил — все ли готово к завтрашнему выезду, мужики подтвердили, и они со старцем вышли. Князь, похоже, хотел спуститься вниз, но Седов его придержал:

-Мне бы тебе, княже, сказать кое-что... отдельно...

Тот без слов завел его в свои покои, поставил светильник на стол в ближней комнате, махнул рукой на стул и сказал:

-Говори, старче. Случилось что?

Седов немного помялся. Мужику в любом возрасте говорить такое трудно, правда, перед ним были все же не родители невесты, а это чуток проще, кто понимает:

-Милану, травницу, еще во Пскове, как приглянулась она мне, звал я с собой. Полюбилась она мне сразу, как я ее увидел, и — скорее всего, до конца уже... Согласилась она, и вот — пришла с обозом. Так что прошу я твоего разрешения, княже... жить нам вместе.

Князь обрадовался, но и несколько удивился:

-Живите, конечно. Или ты свадьбу играть хочешь? Или... по вашим обрядам, как ты рассказывал?...

-Нет — Николай Федорович даже замешкался — мы без свадьбы... пока («а потом придется» — выдал ему мозг), и не об обряде речь. Просто... я считал, что так надо, раз мы все в отряде твоем, и одно дело делаем...

Из такого, немного путаного, объяснения князь все же понял главное, и сказал:

-Есть у нас такой обычай, старче, что воин из дружины княжеской у князя своего разрешение на женитьбу испрашивает, верно. Только... не для тебя такой обычай, это нам у тебя больше пристало разрешений спрашивать... А мое слово такое — живите, рад я за вас, и все наши рады будут, думаю!

Седов с облегчением поблагодарил князя, и они спустились-таки вниз. Видно было, что короткий разговор этот настроение князя, думами о комтурах ливонских было ухудшенное, снова улучшил, и они еще немного посидели внизу, вместе со всеми.

А позже, когда все разошлись спать (и еще немного обождав), Николай Федорович спустился с маленьким светильником со своего пятого этажа на третий (в первый раз пожалев, что отдал фонарик), открыл дверь на галерею, ведущую из башни к жилым помещениям замка, прошел по ней до общего коридора и тихонько стукнул в дверь к Милане. Та сразу, как будто ждала этого стука (да и правда ждала, чего уж там), выглянула за дверь, и тут же, через пару секунд, выскочила, накинув на плечи какую-то теплую поддевку. Он молча взял ее за руку и повел обратно по галерее. Он шел в своих неслышных бурках, у нее тоже была какая-то мягкая домашняя обувка, и шагов их никто не слышал. Ну, а если кто и выглянул, свет увидев, им это уже было все равно... В его небольшой комнатке, куда он ее привел, и где, едва успев брякнуть на стол светильник (чуть не опрокинув его при этом), они начали, торопясь, освобождать друг друга от одежды, и после, когда приличный кусок времени куда-то вылетел из их памяти, оставив только чувство близости любимого человека, всего, с его кожей, запахами, Седов вдруг вспомнил каким-то глубинным слоем мозга (более верхние были заняты) свои недавние раздумья здесь же, на этой же кровати, о чувстве собственности и защищенности... «Ерунда все это — подумал он — попробуй теперь ее у меня отними». И, улыбнувшись этим своим мыслям и самой Милане, снова потянулся к ней...

Они почти не говорили в эту ночь, наслаждаясь друг другом, правда, про разрешение князя он ей все же сказал. Травница лишь шепнула ему на это «после, все после», и действительно, сейчас им не были нужны ничьи разрешения... Обратно он проводил ее так же, через галерею, не забыв запереть дверь в башне на обратном пути. Она оставила в его комнате маленький мешочек с травами, приятно пахнущий, немного непонятно шепнув, что завтра займется, и сейчас от мешка шел тонкий аромат, почему-то напомнивший Седову лаванду. «Вроде, она тут не растет — думал этот немолодой, но сейчас совершенно счастливый человек, засыпая — а, какая разница... Теперь все будет хорошо...».

Глава 20

Следующие три дня Седов провел в таком же состоянии, с частью мозга в какой-то эйфории, переключившейся исключительно на Милану и мысли о ней. Понятно, что на самом деле это было совсем не так, и мозг и мыслительные процессы его оставались едины и неделимы, но ощущения, как он потом припоминал, были именно такими. Причем вместилось в эти дни многое. На следующий день ему не удалось проводить Грека — тот уехал еще затемно, зато Торгаш, к которому Николай Федорович пошел сразу после короткой зарядки и умывания, пришел в себя и мог соображать и внятно говорить. На проведенном тут же мини-консилиуме (Седов, собственно, и хотел с Миланой тоже увидеться) было решено, что обязанности сиделки при больном, раз уж он на поправку пошел, пока берет на себя Светка. Об этом старче рассказал Петру, выловившему его за завтраком (а тот ему — про отъезд Грека), и Магде, которую по его просьбе пригласили девки. А еще он посоветовал Магде договориться с Миланой, чтобы та провела осмотр всего народа в замке, на предмет чего бы подлечить. Седов был уверен, что в коротком взгляде мелькнуло «а то без тебя бы не догадалась», но на людях та его поблагодарила только, даже коротко поклонившись.

Надо сказать, что Милана справилась с этим первичным осмотром за два дня. При этом выяснилось, что новый отряд (включая людей Ждана) она уже проверяла, пока шли, так что занималась она больше старыми да новыми воинами, пришедшими из местных деревень, да обслугой в замке. А еще с ее подачи по замку появились кое-где, в том числе в башне, небольшие мешочки с пахучими травами, приятно изменившими атмосферу. Нет, ту часть, где была казарма и жило несколько десятков мужиков, исправить не могла почти никакая трава (кто понимает...), а вот в жилом крыле, в столовой зале и в башне пахнуть стало приятно, что одобрил и князь, и даже Ждан, покрутив носом, высказал что-то одобрительное. Сам Ждан за ближайшие пару дней побывал решительно везде - в кладовых, на скотном дворе и в корчме — с Федором, на тренировках пополнения отряда — с Гридей (который их и проводил), у пушкарей — с Семеном... Мало того, он договорился, и те же Гридя с Семеном провели для его двух десятков показ их оружия, бомб, и рассказали про кое-какие ухватки. Ну, и беседы с князем и Петром, за картами, продолжались...

Впрочем, самого Седова тоже взяли в оборот. У Петра дошли руки, и они с Семеном расспросили старца про тачанки, и даже устроили с новыми пушкарями небольшие учения — как можно пушку (мелкую, конечно) быстро из походного в боевое положение привести, и как бы использовать ее с саней. Получилось интересно — малая пушка на санях помещалась вдоль с большим запасом, да и поперек пристроить — не сильно вбок выступала. Стрелять при запряженной в сани лошади, конечно, никто не пробовал, а вот без нее разок бахнули — за счет того, что пушка на санях была повыше, а поворачивать их (по укатанному снегу, конечно), было даже проще, чем одну пушку, получилось гораздо удобнее, что первыми эти же пушкари и сказали. Прибегал посмотреть и Гридя, но был больше занят с дозорами — с севера, из Ревеля, привели еще двоих купцов (одного с приличным обозом), поселили пока тоже в корчме и сейчас вели с ними такие же разговоры, как и с первым. В общем, десятники взяли паузу на обдумывание, как можно использовать пушки на санях, а Седов снова вспомнил про комтуров...

Впрочем, кроме комтуров были у него и другие печали, и одну из них принесла Милана. Выяснив, видимо, у людей, что чудинки теперь вроде как под рукой князя непосредственно, хотя и живут особо, она, после проверки народа в замке, как-то договорилась с Эле (похоже, через Магду, с которой травница все-таки спелась, как понял потом Николай Федорович) и сходила со Светкой и в их землянки. Вернувшись оттуда, она сразу нашла Седова, и лицо ее при этом было таким... темным, что он даже испугался. Как оказалось, Милана боялась, что часть из чудинок в ближайшее время... просто умрет. Ну, или не просто, а в муках... По ее словам, были они оголодавшими, а бойцы ордена особо не разбирали, какого там возраста девки, которых они валяют, да они и так мелкие, и сейчас среди беременных много таких, которые, в силу малого возраста и общей недокормленности, родов просто не переживут... Похоже, ей еще и рассказали кое-какие подробности жизни чудинок, из последних времен, так что она была в очень подавленном состоянии.

-Четверть — говорила она Седову, глядя куда-то сквозь него — пятая часть точно... не переживут...

Николай Федорович уже понял, что у травницы был небольшой пунктик насчет детей и беременных, и постарался успокоить Милану, как мог — обнял и прижал к себе, поглаживая по спине. Происходило все это в замковом дворе, но ему как-то внезапно после той ночи стало почти безразлично мнение окружающих, да и ловил он чаще всего добрые взгляды, так что... Чуть успокоившаяся травница с его помощью все-таки смогла определить, что можно сделать, чтобы хоть как-то это исправить, и вылилось все это в серьезный разговор с князем, с участием Эле, Магды и Федора. Как выяснилось, Магда, примерно разобравшись в хозяйстве замка, и уже зная желания князя в части людей под его рукой, как раз готовила предложения по людям, но действовать собиралась через Федора, по местному обычаю. Кое-что обдумала за это время и Эле, как старшая над своими. И сложилось все это в такую картину: несколько чудинок переселяются в замок, в его обслугу, и Магда гарантирует нужную чистоту и порядок в замке, постоянную стирку белья, ну, и качественную работу поварни, конечно, чуть высвобождая при этом старый персонал. Несколько — переселяются на скотный двор (точнее, в жилье той части бывших замковых крепостных, которые при нем жили и там же работали), разгружая людей по работе уже там. А с десяток самых мелких беременных Милана берет на свой контроль, на откорм (так и сказала — их первым делом надо просто накормить) и постоянный присмотр, ну, а как время им рожать придет, там видно будет... Эле все это подтвердила, и даже готова была, если князь прикажет, еще куда своих людей направить.

Князь, с одной стороны — получивший новую вскрывшуюся проблему, но с другой — тут же и этой проблемы решение, в дело вник и тоже противиться не стал. Федор и Седов, вроде как важные лица, но на самом деле отработавшие тут китайскими болванчиками при своих бабах (потому что молчали и кивали), тоже, и прошло еще одно переселение, впрочем, быстрое и никак не повлиявшее на остальные дела отряда. А дела были — на следующий день после прихода отряда Ждана вернулись и группы Степана и Черного (один утром, другой ближе к вечеру). Вернулись без потерь (впрочем, и почти без трофеев, разве что лошадок несколько), и были в свою очередь удивлены и обрадованы пополнением. На докладе, точнее, на двух докладах князю, у десятников все звучало как-то даже похоже: вышли, по дороге в деревнях справлялись о пути и прочем, что нужно было, первую усадьбу брали по темноте. Разница тоже была, одна усадьба стояла отдельно, как любили устраивать орденцы, вторая — практически в деревне (место уж больно удобное было), но это в замке уже знали из донесений гонцов. А вот со вторыми усадьбами получилось разное: если Степан практически повторил взятие первой усадьбы (он, напомним, шел по землям именно этой, Вейсенштайнской комтурии, в долине реки Пярну), и все также прошло без проблем, то Черный, зашедший на земли епископа, малую усадьбу, до которой добрался, просто... сжег.

-Я как подумал, княже — докладывал он, немного волнуясь, как воспримут его самоуправство — раз мы пока туда не лезем, так и надо сделать, чтоб не сразу про нас узнали, и не сразу поняли, как там и что произошло-то. Мы, как про дороги да все прочее у местных расспрашивать стали, так прикинули, и так оно потом и вышло: орденцев там всего двое было, да и те, видать, не из лучших — кого еще пошлют в самую даль своих земель, в глухой угол? Обслуги при усадьбе четверо, запасов почти не было. Ну, мы, как их захватили, и устроили там вроде как пожар... Мало ли, отчего эти пьянчуги сгорели...

-А местные? И припасы их? - уточнил князь, совершенно не собиравшийся гневаться на Черного. Мало того, он даже кое-что угадал, с учетом прихода Ждана...

-Местных с собой забрали, на нашу, значит, теперь землю. Во вторую деревню, если оттуда смотреть — первая совсем мелкие выселки.

Оба десятника старательно делали наброски карты тех мест, где проходили. Получились, конечно, разве что кроки, но все важные места и даже примерные расстояния на них были отмечены.

-А припасы, там сбегали мои до той деревни, что под епископом этим, рядом. Притащили старосту ее...

И Черный договорился — они отдают старосте то, что сами не заберут, а староста не торопится уведомлять высокое начальство, и в дальнейшем четко стоит на версии «пьяницы пьянствовали и сами сгорели». Стороны расстались, полностью удовлетворенные достигнутыми договоренностями, говоря словами 21 века. Народ посмеялся и одобрил действия десятника, конечно, и их отправили в баню и отдыхать. Новую баню, кстати, деревенские уже почти достроили, но народ ходил пока париться в корчму (замковая мыльня была занята большой стиркой — народ пришел, накопилось). А Седов после этого рассказа подумал, как разные люди в разных местах приняли одинаковые решения — сжечь орденский форт на Нарве и орденскую же усадьбу у эзельского епископа... Но мозг ему быстро выдал ответ, что похожие проблемы часто имеют похожие и решения, а тут — деревянные постройки, удаленность, зима, лет 400 до нормальных судмедэкспертов... Так что ничего удивительного. А рассказы (и особенно наброски карт) десятников заставили князя после этого снова сидеть вечером над картой с Петром и Жданом...

Вечерние посиделки в эти дни вообще были очень интересными — и Степан с Черным делились подробностями, и сами, в свою очередь, интересовались новостями из Пскова... Очень оживился Федор, снова почувствовавший себя при полноценном деле — все собрались вместе, и замок, считай, свой, и деревеньки, и гости есть, и Магда... Правда, Седов видел его в эти дни и совсем другим, когда Петр разговорил полностью пришедшего в себя Торгаша. Тому говорить было, конечно, еще больно, но друг часто захаживал к нему, и он понемногу и шепотом, с частыми перерывами, рассказал Петру (а потом и Федору) о тех купцах и иных важных людях, что что-то значили в Ревеле. Были там и имена из тех самых денежных грамот, что они тут нашли... Николай Федорович попал на такой разговор, когда пришло время давать Торгашу анальгетик (он давал ему сейчас по полтаблетки два раза в день, да еще Милана спаивала ему какой-то настой, укрепляющий грудь, по ее словам, и довольно горький), и даже поразился (внутренне, конечно), как веселый толстячок превращается в дельца с холодными глазами. Потом он с таким же выражением лица о чем-то беседовал с Пименом, а после, видимо, обобщив собранные сведения и вызнав что-то важное, они обсуждали эту тему уже с князем, но пока, видно, без конкретики.

А еще Седова в течение дня (но больше вечерами, конечно) доставал Малх. После знакомства с Ефимом он как-то очень быстро сошелся ним накоротке, и они буквально на второй вечер поругались вдрызг (Седов ржал, как конь, когда выяснилось, что причиной ссоры стало что-то из блаженного Августина, что оба понимали совершенно по-разному). Но — тут же помирились, и очень часто (раз в 20 минут точно) стали бегать к страцу, как к арбитру. Весь день. Малх даже переселился куда-то в замок (как это случилось, Седов был не в курсе, если честно, но, видимо, князь дал добро). Примерно на половину их просьб он только разводил руками — увы, его знания, гораздо более полные по меркам 21 века, изобиловали пробелами в тех вопросах богословия, которые были актуальны для века 16, но по другим темам он все-таки кое-что им рассказывал. Так, взаимно интересно получилось с разговором на тему образования — разговор начался с претензии проповедника (мягкой, впрочем), что ему старче рассказывал о сотворении мира одно, а Ефим на проповеди сельчанам — другое... Вот тут и пришлось рассказывать, что (и сам Малх, как образованный человек, это понимать должен) сельчане сейчас, имея из знаний лишь редкие проповеди местного патера (а он не очень ими утруждался — больше был по еде с выпивкой), истину от Седова (достоверно точную!) они не воспримут, а вот в таком, смягченном варианте...

Малх наживку (про образованного) заглотил, ситуацию оценил, и ожидаемо поинтересовался, как они, в таком случае, думают дальше слово Божье проповедовать?... Вот тут и пришлось Николаю Федоровичу еще раз пересказывать про всеобщее образование у них (и про равноправие — чтоб два раза не вставать, с тем самым «нет ни эллина, ни иудея») и про его желание дать первоначальную грамотность местным детям (старшим, скорее всего, уже поздно, увы), с тем, чтобы, отобрав лучше всех успевающих — заниматься с теми уже более углубленно. Малх и систему в 21 веке, и их замысел оценил (а от равноправия женщин вообще завис, впрочем, и картинки из телефона со... смелыми одеждами дам заставили его краснеть), проникся, и, кстати, в этом же разговоре и выяснилось, что сам он обучался не в университете, а у недоучившегося студента университета. Такой вариант современного домашнего обучения для среднего класса, как оказалось, довольно распространенный — все-таки студенты, прослушавшие полный курс, могли рассчитывать на что-то большее, чем обучение детишек богатого горожанина...

Ну, и еще один любопытный разговор состоялся, когда Ефим выяснил, что самого проповедника в той проповеди зацепили именно обвинения в адрес богословов, занимающихся пустословием. Была у Малха мечта — сосчитать эти тайные знаки в Библии и вывести из них даты второго пришествия и конца света, но его останавливало только количество расчетов (И больше ничего, да. Упорные люди — они такие... упорные). Ефим притащил Малха к старцу и попросил включить в телефоне ту штуку, которая... считает. Седов врубил калькулятор, функцию которого он упустил при показе его возможностей, и навскидку сделал для проповедника несколько расчетов с пятизначными цифрами (на большее тот не замахивался). Моментально, конечно, как на любом калькуляторе. Малх снова завис, и был утащен Ефимом обратно спорить практически на буксире, правда, под обещание от старца — посчитать еще, при случае...

В общем, и дни, и вечера получились насыщенными событиями и даже немного суматошными. Но Седов все равно находил время поговорить с Миланой, и в этих разговорах выяснилась история ее ухода из Пскова. Они, оказывается, сходили с Ульяной (своей старшей ученицей) в церковь к отцу Матвею (он тоже приветы передавал и сказал, что помолится за дело их), и заключили клятву не клятву, ряд не ряд... Короче, Милана передавала Ульяне всю усадьбу и иное имущество. А та обещалась продолжить дело травницы, причем, речь шла не о профессиональных, так сказать, обязанностях на посаде, а о том обете, что дала как-то сама Милана: находить беспризорных девочек-сирот, воспитывать их, обучать ремеслу своему, как нашла, выходила и вырастила ее саму когда-то бабка Леля, (она же — бежавшая от сильных знатных врагов боярыня Алена). Рассказала травница ему и то, что считала главным: то ли с той детской болезни, то ли что, но детей у нее быть не могло, правда, выяснилось это только после ее замужества, так сказать, опытным путем. Оттого она и выхаживала, когда вдовой стала, сирот да найденышей... Многое стало Николаю Федоровичу понятно, пока он обнимал и успокаивал все-таки всплакнувшую после этого рассказа Милану, как мог — и ее образование, и тяга к детям, на которых она выплескивала свою нерастраченную материнскую любовь...

Ульяна, выйдя замуж, дело все равно продолжит, а вскоре и другие старшие девочки в жизнь выйдут, обученными, не пропадут. За мелкими присмотрит Ульяна сама, и в том крест целовала...

-А Светлану ты зачем забрала? - полюбопытствовал Седов у успокоившейся (в том числе и от его правильной реакции на ее рассказ, видимо) травницы.

Выяснилось сразу несколько вещей. Светку зовут не Светлана, а Светана, характер у девки — огонь, и, если под присмотром Миланы она еще как-то держала себя в руках, то без нее они могли с Ульянкой и рассориться. Ну, и самой травнице нужен был родной человек, все же боязно было идти в чужие земли одной... И еще кое-что рассказала Милана, хмыкнув многообещающе. Понравился Светке их книжник, Ефим, и, когда она рассказала старшим девочкам о своих планах ухода за отрядом — та попросилась с ней, раз такое дело. Николай Федорович вспомнил, что вроде как она его тогда, у травницы в избе, и цепляла, и тоже хмыкнул, представив себе Ефимово ближайшее будущее... Так они и сидели, улыбаясь друг другу, но недолго, и снова разбежались — у обоих было много дел.

А эти две ночи были полностью их. Седов вспомнил, что кроме калькулятора в телефоне есть и фонарик, и ходил теперь за Миланой без огня. Светильничек зажигали они теперь только у него в комнате, да и кое-какой закуской и питьем он озаботился, нужная вещь, кто понимает... Здесь они, как ни странно, разговаривали мало, больше общаясь невербально. И речь не только о том, о чем все подумали (хотя и это тоже было, и было это хорошо, а как же), а больше о ласковых поглаживаниях, о нежных касаниях, о синхронном дыхании и многих других мелочах. О которых знают только очень близкие люди...

Николай Федорович, собственно, и на вечер третьего дня примерно так все и планировал, только стемнело, и десятники начали собираться в зале башни, где уже сидели и Ждан, и князь, и Федор, и Ефим с Малхом (наверху, у себя — снизу из зала их стали гонять, ибо орали). Но тут снова от ворот раздался длинный свисток, и народ подхватился и стал выскакивать наружу.

Возле открытых ворот, уже при свете факелов, стояли дневальный и вездесущий Гридя. Он придерживал коня, с которого с трудом слезал... осунувшийся Грек. На второй лошади приехал один из дозорных с тракта, тот выглядел нормально, как обычно.

-Что?... - только и спросил вышедший вперед князь.

-Идут — глухо ответил Грек — пока далеко, на тракте еще... не меньше полусотни.

Начавшаяся суматоха тут же была подавлена князем. Короткие приказы (всех собирать, коней не расседлывать, гонец с тракта пока пусть ждет), и они вернулись в зал башни, теперь уже собравшись все. Успевший напиться и отдышаться Грек коротко, но по порядку рассказал, что в ту сторону он доехал, как и задумал — переночевав в последней деревне, что была по тракту под их рукой, с утра второго дня выехал, и, дав небольшой крюк известными ему дорогами, чтобы не связали его с ними, к вечеру приехал в ту самую корчму. Только встал на постой, перекинувшись парой слов со знакомым (видимо, хорошо знакомым, по тем самым делам — подумал Седов) корчмарем, как на постоялый двор приехала пара орденцев, в накидках. Грек собрался было бежать, но орденцы ничего не боялись, шума не поднимали, и, похоже, ехали по своим делам, а пока прошли к корчмарю. Обождав еще с полчаса, он сам пошел к корчмарю, и тот ему шепнул, что на завтра ожидается приезд пяти десятков орденцев, да с комтурами, и они послали заранее заказать места, да чтоб все почистили, да еды, какой рыцарям подобает, приготовили (и питья хорошего). Грек, сообразив, что вот оно то самое и есть, договорился с корчмарем, оставив ему сани и задами уехав на своей лошадке обратно (точно корчмарь в доле — понял Николай Федорович). Снег шел, так что к утру следы должно было занести, и Грек уже по кратчайшему пути, сперва вскачь, а потом уже и ведя коня в поводу, добирался до той самой деревушки, где ночевал. На что у него ушел почти день туда, тут получилось за вечер и половину ночи обратно... Даже сколько-то поспать успел. А наутро, взяв у дозорных свежего коня (и сопровождающего, на всякий случай), он рванул сюда...

Князь, внимательно слушавший рассказ, поинтересовался составом орденского отряда, на что Грек смог сказать только, что около полусотни, вроде речь шла и про пеших, и про конных, а точнее узнать у него возможности не было... Князь, лишь кивнув на это, забрал часть собравшегося народа к себе наверх, на совещание. Он сам и Грек, Семен и Гридя, Петр и Ждан, Степан и Черный, Ефим с картами и Федор со старцем — вот кто собрался у князя. Все десятники сидели за столом, карту там же развернул Петр, остальные уселись кто где.

-Что будем делать, у кого какие мысли? - совершенно спокойно спросил князь.

Первым взялся говорить Семен:

-Здесь ждать их нам не след. Замок крепкий, тут мы от войска отобьемся, но... надо выходить и бить их на переходе.

-И бить так, чтоб не ушел никто — после крохотной паузы сказал Гридя.

Князь обвел взглядом остальных, все молчали. Черный и Степан всем своим видом показывали, что и они, и их люди отдохнули, и готовы в бой, тем более — сколько можно толстых ленивых орденцев по усадьбам ловить, пора уже схлестнуться и с самими рыцарями! Пошевелился Ждан:

-Княже, на меня и людей моих можешь рассчитывать.

-Благодарю — отозвался тот, и, видя, что остальные молчат, продолжил — я тоже считаю, что встречать их надо не здесь. Здесь мы оставим два десятка народу, из новых, да бойцов уважаемого Ждана я попрошу остаться в замке и... помочь защитить его, если у нас не выйдет. Что же насчет места... Что там у нас выходит, Петр?

Тот с готовностью выдвинул карту ближе к центру стола:

-Если мы правильно расстояния разметили, то идти тем орденцам с перекрестка до ближайшей нашей деревни... верст тридцать по тракту. Можно одолеть и за день, но я бы сказал, что они переночуют верст через двадцать...

-Там нет деревень, где можно переночевать — пояснил Грек. Он встал с одной из лавок, подошел к столу и, прикинув на карте, ткнул пальцем:

-Вот тут — совсем малая деревушка другой комтурии, пять десятков в ней никак не поместится, вот тут — уже наша, тоже малая, но побольше, где я ночевал. Кстати, между ними, вот здесь, сбоку матерый лес начинается, и дорога одна — тракт, как раз вдоль леса этого. Дальше, на полдень, уже несколько путей, где я крюка давал как раз... Ну, и на полночь к нам тоже один путь, тракт...

Оценив новую информацию, князь продолжил:

-Значит, сейчас решаем, кто пойдет на перехват, и с утра выходим. Дозорного сейчас отправим на заставу, одного из наших добавим, факелы дадим — пусть предупредят, чтоб те готовы были отходить, если орденцы раньше подоспеют. Да, и второй конец тракта, Ревель, оставлять не след... будем делиться.

Главное прозвучало, и народ за столом зашевелился.

-Ревельский тракт оставлять без присмотра нельзя — согласился Гридя - пока купцы идут, но, если хоть десяток орденцев поедет...

-Вот ты за ним и приглядишь — припечатал князь — людей, кроме той заставы, больше туда дать нельзя, потому смотри, как сделать, чтобы их из-под удара вывести, если что, да тракт перекрыть, а им устроить... чему вы там учились.

Гридя скривился, но промолчал. «Инициатива имеет инициатора» — вспомнил Седов бессмертное, но, действительно, и тракт перекрыть, и мелкими диверсиями раздергать, если кто там пойдет — дело только Гриде и его разведчикам.

-Основные наши бойцы — князь глянул на Семена и Черного — конечно, пойдут на полдень... Отдохнули же?

Те заверили, что да.

-Мне тут сказали, что вы пушку на сани пристраивали. Что же, вышло из этого что путное? Сможем мы ее в дело пустить?

Теперь переглянулись Петр с Семеном.

-Сможем, княже — ответил Петр — с самими пушками люди наловчились, ну, и на санях попробовали, хуже точно не будет...

-И поведу людей на полдень я, княже — Семен встал за столом.

Установилась недолгая, но тяжелая пауза. Князь и его воевода читали что-то в глазах друг друга, остальные молчали, затаив дыхание и понимая, что тут сплелась и их детская дружба, и боевая работа рязанского воеводы, и многое, многое еще...

-Несподручно тебе... с рукой-то будет — сказал князь, но таким тоном, что Седов сразу все понял, и засомневался только, как именно Семен ответит.

-Привык уже - ответил тот — да и с пушкарями я, считай, все это время вместе и занимался. Ну, а десяткам Черного да Степана — и он тоже глянул на них — и без меня подсказки не нужны, но, может, смогу я и им что подсказать...

-Степану с утра выдвигаться первому, на конях — буднично, как будто не было этой паузы только что, сказал князь — Черному тоже за ним, возьмите саней сколько надо, хоть трое, хоть четверо, чтоб самим налегке. Одни сани, считай, под пушку...

-Двое — подал голос Семен и пояснил — две тройки готовы пушкарей, а малых пушек — три даже. Взять две, какие получше...

-Добро — согласился князь — Черный, на всех своих пищали бери, и дробовики, и из других десятков, кто умеет, пусть возьмут из орденских запасов... И тех пуль, что старче показывал... Кстати, старче, а вот то... что в обозе тебе привезли, оно сейчас как, сгодится (про ракеты ему Седов рассказал, конечно)?

Николай Федорович вынужден был признать, что они просто не успели никого обучить, да и дело там такое, тайное... Если дойдут до замка орденцы, не дай бог, он с Федотом этим, конечно, применит, а пока...

Князь по виду не особо огорчился и продолжил:

-Да, а самострелы все собрать — всадникам, Степан, тоже все забирай.

Тот обрадованно кивнул.

-Сейчас разберем, кто к кому уходит — продолжил князь — и из тех, кто останется, посмотрим, сколько конных снарядить сможем, в запасе будут, если что... И сразу шлите гонца! И... потом тоже, слышишь, Семен?!

Тот кивнул, а князь, оглядев каким-то... тяжелым взглядом остальных, сказал:

-И надо дать им с собой... по лекарской помощи кого. А то нам старче прошлый раз высказывал...

Седов дернулся было, но князь только поморщился на него:

-Ефим пойдет. И Михайлу своего бери. А ты, Федор, подбери, чего из еды им с собой, чтоб там не возиться... - и, вздохнув, подвел итог — ну, все. Греку отсыпаться. Петру, конечно, тоже здесь... Давайте делить десятки.

Лишний народ разбежался, точнее, убежал сразу Федор, Ефим, подумав, тоже пошел (с ним вышел и Седов, разбирать, что дать с собой), вышел в нижний зал посерьезневший Ждан... А князь с десятниками спустились вниз минут через пятнадцать, не больше, и в замке поднялась суета... Однако, когда Ефим с Михайлой упаковали свои сумки и небольшой короб с собой (к концу сборов прибежала Милана, но уже все было готово, и Седов в отдельной небольшой коробочке принес свое, из 21 века, что показывал Ефиму и с чем тот мог работать), и вынесли его на замковый двор, там уже было тихо и пусто. По казармам стоял шум — народ проверял личные вещи, броню и оружие, да, если прислушаться, шумели в основных конюшнях, на скотном дворе... А после быстрого ужина всех бойцов разогнали спать. Седов зашел было в главный зал, но из десятников там никого не было (все опять сидели у князя), а остальные были мрачны, напряжены, и уж было не до разговоров... Он сходил к Милане, рассказал им со Светкой новости, те тоже посерьезнели, и Николай Федорович ушел к себе, проверив Торгаша. Ладно хоть, у того было все в порядке, и даже рана начала за эти дни подживать.

А ночью он ворочался и долго не мог заснуть, все прикидывая, как там пойдет и что может быть. И даже когда все-таки уснул, снилась ему одетая в железо колонна орков из «Властелина колец», идущая в заснеженном лесу, как они шли сюда. Приснится же... Утром, точнее, задолго до рассвета, когда в башне началось шевеление, он тоже поднялся. Бойцов, похоже, кормила смена поваров, и не ложившаяся сегодня, остающиеся тоже выпили взвару кто с чем — аппетита сегодня не было ни у кого... Провожать вышли все. Зажгли побольше факелов, и отправились с площадки возле скотного двора, из конюшен которого выводили коней, и там же снаряжали сани для обоза пехоты. Народ шел действительно налегке, и Черный обещал не сильно отстать от Степана, а тот, скаля зубы, отшучивался, что разобьет орденцев, Черному и не достанется. Но шуточки пресекал своим видом Семен. Он, как и все уезжающие, был более активен и не так мрачен, как остающиеся. Прощались недолго, князь ничего особого говорить не стал, они с Семеном обнялись осторожно (рука-то...), тот взобрался на коня (довольно ловко, и рука не помешала), и конные первыми рванули по деревне к тракту. Впрочем, по факелам было видно, что скорость они тут же сбросили — ну да, путь долгий... Потом пошел десяток Черного, пока скрипя кожей, а не брякая железом, потом обоз (вот он как раз с железом), и при нем пушкари и Ефим с Михайлой. Всего уходило человек тридцать. Николай Федорович обнялся с Ефимом, пожал Михайле руку, сказал «берегите себя», как будто хоть раз такие слова кого-то спасли...

Когда и факела обоза добрались до тракта, народ стал возвращаться в замок, досыпать. Седов завалился на кровать одетым, думая, что не уснет, но все же задремал, и проспал до самого рассвета. Проснулся, правда, с тяжелой головой, и пришлось делать зарядку и обтираться снегом, чтобы прийти в себя. Как совсем рассвело, еще раз выпили взвару и проводили на север Гридю. С ним поехал Грек (упросил-таки Петра с князем) и еще один боец, правда, Петр взял с Грека обещание, что тот к Ревелю не полезет, и вообще от их заставы дальше, чем на пять верст, отходить не будет... Какое-то время заняла проверка больного, да (заодно) и рассказ тому, чего все так всполошились — суету с утра Торгаш услышал. Потом Седов захотел было посмотреть, где князь, тот оказался на скотном дворе, они с Петром проверяли, каких лошадей и сколько можно было поставить под седло для резерва, оба были злыми, князь вообще еще со вчера выглядел, как человек, вынужденный принять верное, но ему лично совершенно не нравящееся решение, и старче к ним даже не пошел. Сборами, точнее, проверкой оружия, занимались и люди Ждана, и он сам был при них. Все было сегодня тоскливое и серое, как погода, ладно хоть снежок сыпал еле-еле. Князь с Петром закончили еще до обеда, но и на нем, и после, когда все оставшиеся уже по привычке собрались в башне в зале, сидели тихо и практически не разговаривали, так, перекинутся парой слов, и снова молчат.

Седов отвлекся на... Малха. Тот, видно узнав от кого-то, что происходит, благоразумно не высовывался, пока шли сборы и отъезд, а теперь вот появился в башне. Князь не обратил на него внимания, погруженный в свои мысли, а Николай Федорович даже обрадовался, уведя того с собой наверх, и проговорив с ним до самого ужина. Проповедник оказался понимающим человеком, сегодня напор своих обычных расспросов сбавил, и они хорошо так поговорили. Ему было интересно электричество, точнее, на него они перешли после вопроса, как же этот... телефон старца делает картинки и считает, и Седов повторил свою старую лекцию, которую он когда-то давал рязанцам, в сокращенном виде. В качестве ответной откровенности Малх много рассказывал о своей жизни в детстве, в большой семье, об учебе и о встрече с одним из тех людей, кто лично были свидетелями оглашения тезисов Лютера и после этого разошлись сперва по германским землям, а потом и далее, разнося эту новую религию. Ну, а Седов рассказал Малху о ее дальнейшей судьбе, впечатлив того тем, что, по факту, он присутствовал при зарождении новой мировой религии и даже в каком-то смысле сам стоял у ее истоков. Правда, потом Николай Федорович вспомнил и про начавшиеся тут же религиозные войны, которые тянулись между католиками и протестантами лет сто очень кроваво, и еще лет сто — вяло, но все равно, с огромным количеством жертв и с большими зверствами, ибо — за веру...

Тут их позвали с поварни, а после ужина Малх откланялся, почувствовав, что на сегодня достаточно. Беседа с ним помогла отвлечься, но концовка, на которую он сам вывел, опять расстроила Седова. Он снова сходил пообщался с Миланой, это помогло убрать мрачные мысли на второй план, и он шепнул ей, что сегодня ночью придет. Но то будет ночью, а на вечерних посиделках, которые по факту были сегодня вечерними молчалками, он вспомнил другое, давно данное самому себе обещание, и начал набрасывать пока примерный алфавитный перечень статей для своего будущего краткого описания всех наук и отраслей, путей их развития и целей, которые они могут достичь за 500 лет. Тупо по алфавиту, от авиации до ядерной энергетики. Это здорово помогло отвлечься, а потом почти похоронную тишину в зале разбавил свисток дневального от ворот. Все вскочили снова, хотя свисток был короткий. Оказалось, это долгожданный гонец, которого тут же дневальные провели в башню (видно, имели указания).

В зале башни было совсем мало народу, и гонцу не приходилось напрягать голос (но взваром его все же напоили). Оказался он одним из тех, кто в этом дозоре (в деревне) раньше и стоял.

-Как Грек в ночи приехал, да рассказал нам, что там орденцы идут, так мы и начали, ну, готовиться. Собрали все, деревенских предупредили, чтобы, значит, если что — нас тут не было, а они ничего не знают... - рассказывал гонец, а Седов думал: «Не помогло бы, раскопали. Хотя, на первое время, отряд же прошел бы, так сказать, транзитом, а там — как оно еще пойдет...». Гонец продолжал:

-Ну, и ждали. Днем выехали по тракту, как раньше, только... помедленней, и по двое. А наши весь день стояли на самом тракте, там такое место есть, поворот, и лес, из-за деревьев дорогу далеко видать, успели бы, если что, отойти, значит... Как темнеть стало, поняли, что не будет сегодня орденцев, отошли снова в деревню, ночевать, дозорных выставили, снова по двое... А тут, наши уже спали, двое из замка приехали, с наказом, чтоб ждать наших, а если что - отходить, так стало повеселее маленько.

«Ну да — подумал Николай Федорович — не кинули, да всей силой прийти обещали, оно конечно полегчает».

-И на следующий день — гонец все рассказывал — вышли так же, с двумя дозорными впереди, а остальные в том же месте, за леском. Но после полудня где-то, не разберешь, хмарь так и висела, воевода Семен и Степан со своими прискакал...

-Гнали все-таки коней, черти — первый раз подал голос князь.

-Я бы не сказал, что загнанные лошадки-то у них были — дипломатично отозвался гонец — ну, мы им все показали, они рассказали, что отряд идет, нашим еще пару своих оставили, а сами отошли в деревню. А место то Семен все смотрел, да расспрашивал, что впереди там. Ну, мы рассказали, конечно. Наши верст на десять ездили, там слева матерый лес подходит, а на полдень все больше чисто, так, перелески только да кусты. Как попозже Черный с обозом подошел, они снова к тому месту выехали, все ходили там, меряли. А после Семен бумагу написал и меня отправил. Ну, я по светлу сколько-то успел, а после с факелом...

Гонец полез за пазуху и бережно достал свернутый лист. После того, как он был расправлен на столе под светильниками, там обнаружился рисунок (орденским карандашом — определил Седов — точно, Ефим же там), точнее, схема. На дороге, которая была показана двойной полосой, и шла сверху вниз, с севера на юг, с заметным изгибом посередине листа, сверху была отмечена кружком деревня. Возле изгиба дороги был большой кружок, подписанный «лес», который дорога как раз и огибала. На противоположной стороне дороги был нарисован вытянутый вдоль дороги овал, подписанный «кусты».

-Там, если так смотреть — пояснил схему боец — через эти кусты сейчас все видать, но не проедешь, прорубать надо. А через лес ничего не просматривается, вблизи совсем только, мы в нем и сидели...

В самом узком месте между лесом и кустами была нарисована перемычка, подписанная «застава».

-Там, как меня отправляли, я услыхал, сани будут ставить. Но к чему - не сказали мне - гонец доклад и пояснения закончил, и смотрел на князя, ожидая вопросов. Они были:

-Так, ты говоришь, это все еще на наших землях? Ну, к этому комтурству относились которые?

-Ну да — ответил тот - оно еще когда первый раз все разведывали, выяснилось. А дальше, до ближней деревни, переход долгий, вроде, болотины там. Если по кустам этим судить, похоже на то, правда, не разберешь сейчас, под снегом-то...

-А сколько от... поворота этого до деревни?

-Верста, чуть меньше — уверенно отвечал гонец. Видно было, что дозорная застава там, действительно, обжилась, и ближайшие места знала.

Иди, отдыхай — отправил его князь — отоспись, завтра обратно отправим. Федя, сооруди бойцу пару чарок...

Они вдвоем ушли, а листок со схемой пошел по рукам. «Узкое место — думал Седов — да еще и на наших землях... Полноценную засеку не сделаешь, но, похоже, не обойдешь с боков, а у наших пушки... Хотя, у орденцев там пешие, пустят их по краям... Хотя, пеших и пищалями выбьют, и дробовиками, а если кучей полезут — так и пушкой... Что придумают орденцы, когда упрутся в... преграду?». Он теперь прекрасно представлял и вооружение, и обмундирование бойцов этого времени, и как выглядит зимняя дорога, и сани, и пушка, поэтому в голове у него нарисовалась, видимо, близкая к реальности картинка. Да и у остальных, похоже, тоже, так как мрачность с лиц постепенно ушла. Крепкое место, успеют встать до прихода ливонцев и укрепиться — так вообще хорошо...

-Надо, чтобы орденцы на них по дороге пошли — князь озвучил общие выводы — тогда пушками сразу многих положат, а так, раздергают, если по лесу да по кустам этим отправят, да с самострелами...

Про чертовы арбалеты Седов забыл. Дело становилось не таким радужным, но все равно, шансы выстоять были хорошими....

-Не сунутся они на пушки — покачал головой Петр — хоть они и малые... да и кстати... там же будет комтур местный? Он, как эти увидит, и про большие пушки расскажет, побоятся, пустят бойцов обок...Я так понял, они санями дорогу перегородить хотят. Лошадей уберут, понятное дело, а поперечные пушки мы как раз опробовали, удобно вышло. Как заманить-то их....

-Замаскировать — подал голос Николай Федорович. Получилось отчего-то хрипло, и он откашлялся и повторил — замаскировать. Прикрыть ветками пушки, или сеном, вроде как нет их, а самим... тоже переодеться. На доспехи у крестьян взять сверху старье какое, да хоть дерюги, вот и выйдет, что тут мужики деревенские, да сани... Они, комтуры-то, не должны же знать, что сам замок захвачен?... Хорошо бы щиты дощаные сбить, как на вагенбургах делали, но где сейчас взять, да и крепкие щиты тоже могут внимание привлечь...

После секундного молчания Петр с князем с горящими глазами буквально выпотрошили старца, уточняя, что он имел в виду. Затем последовало тоже очень быстрое обсуждение, идея слегка трансформировалась и обрела конечный вид, и из числа оставшихся бойцов были срочно выбраны двое, посажены на лошадей резерва и с факелами отправлены в ночь, к Семену с наказом. Повторили, что надо сказать, оба, так что ошибки случиться было не должно. Народ разошелся спать, но Седову отбили оба плеча:

-Ну, старче.... должно получиться!

А он, дождавшись, пока все затихнут (сегодня быстро — в башне почти никого и не осталось), сходил за Миланой. Они больше говорили этой ночью, чем любили друг друга. Она его успокаивала, что все обойдется, а он рассказывал ей, что на самый крайний случай есть у них присмотренный путь совсем в другую сторону, по рекам, за горы, где других племен люди живут...

Но дольше всего тянулся следующий день. Николай Федорович не мог усидеть на месте больше десяти минут, остальные от него не отличались, и еда тоже проходила хоть и не в полном молчании, но в нервной обстановке. Сегодня немного помогли местные строители, закончившие баню, и они долго ходили по ней, все проверяли, щупали, обсуждали — затапливать ли на пробу уже сегодня, или обождать... Решили обождать, а пока собрать все необходимое — шайки там, кадки, половички... Озадачили Магду, а Федор с Якобом полезли по закромам, выбирать, чем рассчитываться с мужиками. Седов еще посидел над перечнем тем для будущих заметок, но в голову ничего путного не лезло, и он ушел на улицу. Погода так и была пасмурной, с легким морозцем, и, если двигаться, да в хорошей одежде — можно было находиться на свежем воздухе долго... А потом, его как толкнуло, и он решил подняться к дневальному на стену. Не прошло и десяти минут, как они оба увидели сворачивающего с тракта, с юга, всадника. Был он в их повязке, но не торопился... Они переглянулись, и дневальный свистнул, а старче пошел вниз. Быстро собрались все, но гонец только рассказал, что их весточку получили, все сделают, а его отправили в середине дня еще, чтобы по ночи не мотаться, и пока ливонцев не было.

А следующий день Седов потом просто не мог вспомнить в деталях. Нет, он был, они завтракали, что-то делали, приезжал гонец с севера (без важных известий), потом обедали, он разговаривал с князем, с Малхом, сидел у Миланы (но о чем говорил с каждым, потом не смог вспомнить, хоть убей). Да и остальные вели себя похоже. Напряжение нарастало...

Глава 21

Деревня оказалась совсем близко по тракту, не больше версты, была она небольшой и набита воинами - почти все избы оказались заняты. Возниц, однако, пристроили, и для их лошадок место нашлось, а сани с ценным грузом оставили возле двора местного старосты, где стоял дозорный. Нашлось время и поговорить с ними, подошел один из этих непонятных воинов, и пояснил, что жизням их ничего не угрожает, но отпустить их пока никак не могут, да и вряд ли орденское начальство из Феллина обрадуется, что из всего отряда выжили только они трое... Мужики, подумав, вынуждены были с этим согласиться. Этот воин обещал что-нибудь придумать, сказав, что основной разговор с ними в замке будет, а туда они попадут завтра. На осторожный вопрос, кто они сами такие, воин неожиданно отмалчиваться и скрытничать не стал, рассказав чудные вести — что преступления Ливонского ордена и грехи его рыцарей переполнили чашу терпения Господнего, и кровь, ими пролитая, воззвала к отмщению, и был послан из будущего старец со всеми сведениями о том, на повозке самоезжей, к князю их, и пришел князь на земли эти, да как шел, так и преграды ему не было. Так что теперь они земли Ливонские освобождают, а наградой тем людям, что тут под Орденом страдали, будет вольная жизнь без холопства, под защитой нового ордена, Красного знамени, знамени цвета крови народной... Мужики поежились, снова вспомнив сегодняшнюю поляну, да перекрестились лишний раз... На другой осторожный вопрос, про князя и старца этого, воин, уже уходя, обыденно сказал, что завтра будут в замке, там всех и увидят, и князя, и старца, и повозку его...

Семья мужика, к которому их определили на постой (деревня, как оказалось, была тоже заселена переселенцами с германскими корнями), во время этого разговора ловила каждое слово, и когда все сели ужинать (а припасы у возниц никто отбирать не стал), разговор, естественно, зашел о том же. Правда, сперва они сами рассказали о побоище, свидетелями которого были сегодня. Слова этого воина о наказании Господнем для Ордена как-то легко легли на их тайные мысли, и ничего удивительного, что битва в их пересказе стала выглядеть примерно так «...и тут раздался гром небесный, и все орденцы умерли». Местные своих новостей тоже скрывать не стали, с их слов выходило, что месяца еще не прошло, как пришли воины эти, замок заняли за одну ночь, перебив там всех орденцев, а было их там никак не меньше сотни, да рыцарей сколько. Говорят, кровь рекой текла, так что замок этот иначе, чем Кровавым, теперь и не называют... Тех же, кто был у ливонцев за самых злых колдунов, взяли они живыми, и судили, и признали виновными в том, что смерти желали всем, а кому эти орденцы молились в церквях своих под видом Господа — о том к ночи и говорить никак нельзя. За то колдунов этих орденских сперва разорвали на куски, после сожгли, пепел развеяли по ветру, а кости в болото бросили. А еще, верно, объявили о воле, что холопства на этих землях больше ни в каком виде не будет, и каждый свободен идти, куда вздумает. Да только дураков нет — к весне будут земли орденские делить, и обещали выдать из запасов их зерна и скота, сколько по тяготам им прежним положено будет, и вся деревня того ждет.

Долгий был разговор, только лучины менялись, да сперва шептались за занавеской дети хозяйские, слушая эти сказки, а после все же затихли, видно, уснули. А утром не выспавшихся мужиков поднял еще до рассвета вчерашний воин, сказав, чтоб запрягали, да скоро выезжать. Лошадок, пристроенных по разным конюшням, как выяснилось, уже покормили и обиходили всех и без них, а мужики снова перекусили из своих запасов, да с рассветом и выехали. Было в их обозе, кроме них, еще трое саней, да пятеро бойцов их сопровождали. А с утра, пока они еще собирались, мимо них из деревни выехал десяток конных, одним из которых был тот воин, что командовал во вчерашней битве, с рукой на перевязи (они заметили его на поляне и по руке как раз и запомнили). Они забрали с собой и пленного рыцаря, вроде, он так и не очухался, как говорили, а куда второй делся — они не видели...

До замка оказалось действительно недалеко, хоть они и не торопились, и два раза останавливались в деревнях по пути, а где-то уже к вечеру, сразу после второго моста через реку (по дороге был еще один), они свернули к издалека видневшейся башне. По дороге почти никто им не встретился, лишь проехал раз дозор — двое верховых. Их не проверяли, лишь перекинулись за время короткой остановки по приятельски несколькими словами с их сопровождением. Мужики, заметив у встречных всадников на левой руке белые повязки с алым куском ткани на них, переглянулись между собой, вспомнив ночной разговор, но спрашивать у сопровождающих обоз воинов ничего не стали, конечно.

А в большом селе и в самом замке, что стоял сразу за селом, народу было много и жизнь кипела. Пока их обоз стоял возле запертых ворот замка, они с любопытством осматривались, разглядывая в первую очередь сам замок, конечно, и церковь, стоящую тут же, и большой скотный двор, и пару воинских изб... К ним тоже подходили люди, здороваясь с их сопровождающими, как мужики поняли из своих обрывочных знаний русского языка — все уже знали про итоги битвы на поляне, но интересовались подробностями. Кто-то из бойцов, пришедших с ними, расхваливал пушки, руками показывая, как полегла вся конница ордена после их выстрелов, кто-то говорил о богатых доспехах (рыцарских более десятка!), взятых после той поляны, и пытался показать, но на санях все было все-таки плотно упаковано... Ну, а тут и ворота открылись, их запустили внутрь, и пока они крутили головами — набежавший народ как-то быстро разобрал всю их поклажу, разделив доспехи и оружие, причем побитые доспехи сразу принимал воин, у которого за открытыми дверями виднелась целая мастерская... Даже одежду, снятую с орденцев и обильно попятнанную кровью, шустро утащили какие-то белобрысые девки. Мужики с трудом отстояли орденские припасы (ну, как орденские, теперь уже ихие!).

Видать, про них кому-то кто-то сказал, поскольку, когда все было разобрано, вышел к ним из башни явно начальственного вида человек. Оглядевши их, он поинтересовался, давно ли они ели, и получив ответ, что с утра, перед выходом, отдал пару указаний. Их сани отогнали чуть дальше по двору, возле них был поставлен караульный, а юркому пацану, откуда-то выскочившему, дали задание сопроводить их до столовой. Пацан оказался болтливый, совершенно не затыкался, выспрашивая у них, кто да откуда, да что там было с орденцами, да как, но при всем этом как-то быстро сопроводил их в мыльню, где заставил умыться и даже вымыть руки с каким-то травяным настоем, а после завел в небольшую комнату, явно бывшую рядом с поварней (ну, оно и по запахам уже было ясно). На поварне его распоряжения почему-то выполняли, и им перепало по миске горячей похлебки (с мясом!), по куску сыра и хлеб. Пацан так и не умолкал, пока они ели и пили горячий взвар, и кое-что о жизни под новыми хозяевами они начали все-таки понимать. Подтвердилось и про князя, и про старца из будущего, с его повозкой... Ну, а после еды он отвел их в помещение возле ворот замка, навроде сторожки, и убежал, сказав, что к ним сейчас подойдут. И тут же, они только успели рассесться, к ним пришел снова давешний начальник (назвавшийся, кстати, Петером), и стал задавать вопросы.

Мужики долго потом вспоминали этот разговор, ставший, пожалуй, самым важным в их жизни. Сперва Петер подтвердил, что, действительно, холопства у них нет, и он может их отпустить обратно хоть сейчас, но... И вот этих «но» было два. Первое — и снова Петер признался честно — они хотели, чтобы весть о разгроме очередного отряда ливонцев дошла до Ордена как можно позже. И второе — если из четырех, или даже пяти десятков орденцев, сколько там было, среди которых треть — благородные рыцари, выжило всего три человека, причем крестьяне, и они придут с таким известием в Феллин — как к этому отнесутся в Ордене?... Им лучше знать, какие там порядки, сразу ли их потащат в пыточные подвалы или чуть погодя... У мужиков уже было время подумать об этом после вчерашних разговоров, весь сегодняшний день, и они прекрасно понимали, что расклад уж больно нехороший, никак не в их пользу. Но не для того же этот Петер им все это рассказывает, чтобы только посочувствовать? И действительно, он перешел к предложениям. Точнее, было одно предложение и две просьбы. Удивленные мужики выслушали, что предлагается им поработать на новый Орден. Раз они здесь с лошадками да санями, так и повозят пока, до весны, что нужно. Не камень, конечно, а такое, обычное все. Не задаром, ясное дело. Ну, а просьбы... Просил Петер рассказать его людям, как оно там у них, в Феллине, все устроено, что они знают, и, если они в других орденских замках или поселениях бывали, тоже. Семьям их, если есть, он твердо обещал послать весточку, что они живы и здоровы, только попозже. Есть, семьи-то?... Дети?...

Были и семьи, и дети, и поездить по Ливонии пришлось — мужики не относились к числу любимчиков старосты их посада при Феллинском замке, отчего и попадали (чаще других) в наряды на перевозку чего-либо, нужного Ордену... Так что на это они свое согласие легко дали. А вторая просьба была странная, но... даже приятная, что ли. Просил Петер их сегодня, на бывшем постоялом дворе, где их поселят, рассказать, как оно все на той поляне было, для других-прочих, кто там окажется, но как бы не нарочно, и при этом... не скрывать, как все происходило, а даже приукрасить чуть. Пиво им будет выставлено, и еда, понятное дело, тоже. Дураками мужики не были, и для чего это нужно, сообразили. На этом и договорились.

А когда Петер, уже собираясь уходить, спросил, может, им что непонятно и нужно пояснить, они набрались смелости и спросили насчет князя со старцем и знамени. Он тут же достал белую повязку с красным прямоугольником на ней и пояснил, что когда кто из воинов их Ордена на службе, в дозоре там, к примеру — надевает ее на руку, чтоб было видно — человек на службе. А само знамя они смогут увидеть в ближайшее воскресенье, в церкви. А князь со старцем и так постоянно где-то тут бегают (так и сказал), а уж в ближайшие дни точно захотят с ними повидаться, поинтересоваться насчет Феллина и прочего, о чем сегодня разговор был. Удивились мужики, но как-то оно все было гладко — и накормили, и поселить обещали, да и расслабились они в тепле-то, ну, и спросили у Петера, кто будет он сам. Петер ответил, что по меркам Ордена должность у него - что-то вроде начальника внутренней стражи. Этого замка? - с понятным уважением спросили мужики. Нет, всего Ордена — отвечал им Петер, с приятной такой, очень располагающей к себе улыбкой глядя на их побелевшие лица и отвисшие челюсти...

Они надолго замолчали, и пока подошедший через малое время воин увел их, с их санями, из замка в деревню, на том конце которой, что был ближе к дороге, нашелся небольшой постоялый двор... Молчали, и пока пристраивали своих лошадок на конюшне, и пока их самих работник со двора заселял в одной из клетей... И даже когда ушел обратно в замок их сопровождающий, предупредивший всех, кого надо, что это — новые орденские работники, некоторое время еще они только переглядывались между собой, молча. Клеть была большая, и были здесь еще люди, вообще, постоялый двор был чуть ли не забит. Когда за ними пришел парнишка из прислуги, чтоб отвести их в корчму, они не сразу сообразили, что речь о второй просьбе этого... господина Петера. Но — сообразили, и в почти полной корчме, после первой кружки пива и порции неплохого жаркого (тушеные овощи, да с мясом) все же слегка расслабились и смогли осмотреться.

Народу было много, народ был... разный. Три-четыре явных купца с сопровождающими (почти забитый санями двор и другие возчики, жившие с ними в одной клети, говорили о том, что эти обозы были, похоже, тут давно задержаны — но сани были в основном пустые, да и люди не выглядели чем-то озабоченными). Двое этих новых орденцев, с повязками на рукавах, то ли перекусывали, вернувшись из дозора, то ли следили за порядком в самой корчме... Еще какие-то люди... Похоже, что жили они тут давненько, так как на них обратили внимание почти все. Это было непривычно, но (после второй кружки) как-то отпустило, а там и разговор завязался... В общем, через пару часов уже сильно пьяные мужики общались, в основном, отдельными фразами типа «раз — и все лежат... гром Господен... крови, крови... рыцари так строем и полегли», а между более давними, скажем так, гостями этого постоялого двора, шли оживленные разговоры на тему того, правда ли это, и что за отряд это мог быть, и как оно все вообще. Многие, как оказалось, видели сегодня проезд обоза, а самые глазастые смогли разглядеть и побитые доспехи, и окровавленную одежду, так что рассказ мужиков (которых, кстати, увели отсыпаться пара ребят из корчемной обслуги) сомнений не вызывал. Нет, ну оно понятно, что приврали, но, выходит, не только захватывать замки могут эти... красные, но и в поле биться, против рыцарской конницы?... Это заставляло задуматься, и корчма гудела допоздна.

Ну, а наутро мужиков подлечили тем же пивом (немного, всего по полкружечки, литровой), накормили, да в этот день не трогали больше. Они, похмелившись, сидели в корчме, сегодня больше слушая разные разговоры, и складывалась у них в головах картинка странная, почти что сказочная... А на следующий день, с утра, как только рассвело — пришел за ними воин из замка. Провели их нынче в саму башню, на третий поверх, и там, в большом зале, они почти весь день и провели. Выспрашивали их постоянно двое, Иохим да Михель, видать, ученые люди — и записи вели (да ловко так), и сложные карты им показывали, на которых вся Ливония отмечена была, с дорогами, городами да реками... Были у них и хитрые, как они называли, «схемы» разных орденских замков, сверху, вроде как птицы видят. Подходили к тому разговору люди разные, видали они и самого князя Иоанна, да тот недолго пробыл — увидел, что они при нем заробели, и ушел. Видали и того, кого называли старцем, вот он, наоборот, и сидел долго, и сам расспрашивал их, говор у него, конечно, чужой, да видно, что тоже сильно ученый человек — вроде, и на их языке говорит, да треть слов непонятна, подходил и Симеон, с рукой на перевязи... Водил их Михель и обедать, в саму столовую залу, и снова с мытьем рук — видать, так у них, в новом Ордене, принято...

Ну, а как закончились расспросы, да стало уже вечереть, пришел к ним господин Теодор, как им сказали, казначей орденский, их нынешний начальник. Тоже поговорил, и хоть язык их хуже знал, да зато оказался в крестьянских да торговых делах сведущ — что где собирают, да как и куда возят, да чем торгуют и как хранят. Вот ему-то, как оказалось, они и будут подчиняться. Хорошо с ним поговорили, толково, да вернулись, считай, уже к себе, на постоялый двор.

Так оно потом и вышло — до самой весны, пока санный путь держал, перевозили они для Ордена всякие припасы с одной усадьбы в другую, да людей, и воинов, и крестьян, что переселить куда-то было нужно. Много узнали нового, диковинного, увидели и ту повозку самоезжую, и даже проехались в ней, как старец людей возле замка возил. Ну, а дальше пошли уже совсем другие дела...

***

А в самом замке вестниками очередной победы на следующий день после битвы стали, собственно, сами победителями. Специальных гонцов в ночь посылать не стали, а как только (еще до полудня) к замку прискакала группа с Семеном, в башне сразу собралось все руководство отряда. Получилось даже не так — еще на подъезде, в селе, группа, прилично загнавшая лошадей, ехала уже медленным шагом, и, конечно, была замечена людьми — и из корчмы, и деревенскими. Кто-то знал, зачем три дня назад уходила на полдень большая сила, кто-то догадывался — но сейчас все понимали, что такие довольные люди, с улыбками во все лицо, возвращаются явно с хорошими новостями. Понимал и Семен, что новостей этих ждут и здесь, и потому, остановившись где-то в середине села, гаркнул:

-Разбили мы орденцев! Четыре десятка! И рыцари там были, да все и полегли!

И — поехал дальше, оставляя за собой волну радостного гула, перешептываний, забегов по соседям, и разговоров, разговоров — и в корчме, и в домах села.

В самом же замке, возле башни, их уже ждал князь (дневальный со стены предупредил) с теми десятниками, что были нынче в замке, да и все остальные высыпали на двор. У встречающих ощущалась огромная тревога и озабоченность за своих, но, увидев радостные выражения лиц у приехавших — народ сразу догадался, что все прошло хорошо. Семен, легко спрыгнув с седла без чужой помощи, доложился князю, но громко, чтоб слышали все:

-Отряд Ордена, за четыре десятка воинов с обозом, был разбит нами, сперва пушечным огнем, а потом и в рубке. Взято много оружия и доспехов, и... в отряде том было четыре комтура ливонских! Все убиты.

Народ, не сдержавшись, зашумел, но Семен продолжил, что у них всего двое раненых, да убита лошадь, но вместо того взято несколько хороших рыцарских коней. Все захваченное везут обозом, а они с собой прихватили только одного пленника — торопились сообщить о победе. Тут все загомонили, и князь приобнял Семена (аккуратно, конечно), а все полезли обниматься (прослезившийся Федор первым) — и со Степаном, который держался рядом с Семеном, имея сегодня на то полное право, и со стоявшими пока чуть позади Ефимом с Михайлой, и с остальными приехавшими бойцами... Ну, а минут через пятнадцать, дав всем выпустить пар, князь и повел десятников в башню, обещав остальным, что рассказ будет вечером, в столовой.

И вот тут, в зале башни, в полной тишине, Семен со Степаном и рассказали всем, уже в подробностях, что выстроили они в том узком месте, про которое он гонца посылал, засаду из пушек на санях, со щитами, как старче подсказал, да пристроили на те же сани пищали заряженные. Что обустроили все так, чтобы орудий не видно было с поляны, а сама засада выглядела как наспех выкаченные сани, жердями небрежно прикрытые. Вид этот они сами снаружи проверяли, на поляну выезжая. Что отправили по лесу, глубокими охватами, двоих разведчиков, наказав ни в коем случае к дороге не приближаться, а сделать лежки поодаль, чтоб их не нашли, а им все видно было. Что переодел он бойцов в самое рванье, чтоб только доспехи прикрыть, да и сам переоделся. Что ждать орденцев пришлось полный день, да на второй только после полудня они подошли, о чем доложили посланные (по такому случаю - парой) вперед на дорогу дозорные. Задержка эта быстро выяснилась — шли ливонцы медленно, сторожко, посылая вперед разведчиков и даже выдвигаясь немного по сторонам от дороги. Что было у ливонцев и конных, и пеших воинов десятка по два, в хорошей броне (и верно, знали они, что тут что-то неладно, и готовились к схватке), да еще обоз. И вот здесь, конечно, даже сдержанный Семен, хоть и рассказывал спокойным тоном, в своей обычной манере — признал, что все они за санями затаили дыхание, ожидая, что выберут орденцы. Те, выслав вперед дозорных, пытавшихся рассмотреть засаду, к счастью, долго раздумывать не стали, и решили, что перед ними именно то, как оно выглядит — четверо саней, хлипкие загородки на них, да полтора десятка деревенских мужиков с кое-каким оружием. Самое тонкое место их плана сработало — орденцы решили атаковать сразу, причем конно. Узость дороги позволила им построиться в ширину только по трое, и, как только они начали разгон, Семен и подал команду. Два полузалпа из пищалей, ну, а потом щиты, просто приставленные к саням, были скинуты, и - два выстрела из пушек... Тут Семен, рассказывающий все это без перерывов, перевел дух и сказал:

-Ну, а после того из рыцарей-то и добивать было почти некого...

Рассказ продолжил ерзавший до того в ожидании своей очереди Степан. Он поведал, как ждали они чуть поодаль от заставы, за поворотом дороги, не садясь в седла и держа коней под попонами в ожидании решения орденцев. То ли все пойдет, как задумано было, и им только на добивание придется идти, то ли в равной встречной схватке против конных биться?... Но, как решились орденцы на штурм и все завертелось, только и хватило им времени после свистка — в седла вскочить, да строем разобраться, как уже и второй свисток после грохота пушек им отмашку дал. Проскакивая узкое горлышко, все они увидели валяющихся на окровавленном снегу ливонцев и коней их, некоторые из которых еще шевелились, но задание было у них иное, и они рванули вперед, на охват недобитой вражеской пехоты! Сторонний наблюдатель мог бы сказать, что рвануть по глубокому снегу у конников не получилось, все было достаточно медленно, но таких зануд (да и вообще, сторонних наблюдателей) тут не было, и Степан продолжил, рассказав, как они сперва отсекли немногих конных, пытавшихся убежать, а после начали закидывать бомбами (с почтением взглянув на старца) приготовившихся к обороне и сгрудившихся на дороге в кучу пеших бойцов Ордена.

-Если б лошадки чуть привычней были, совсем бы как на учениях прошло — горячился Степан — ну, где мы бомбы-то кидать учились!...

Однако, по его словам, и так хорошо вышло — прилетевшие от орденцев три-четыре болта особого ущерба не нанесли, лошадь одну насмерть повалили, да зацепили двоих («пустяки» - кратко отозвался Семен на немой вопрос князя), а дальше ошалевшие от разрывов бомб, ослепшие и кашляющие в дыму орденцы представляли из себя только мишень, по которой сперва пищальщики вновь отстрелялись, ну, а потом всадники Степана дело закончили. Дальше - обозников заворачивали, орденцев добивали да свозили в овражек неподалеку, оружие да броню собирали — Степан, начавший рассказ экспрессивно, закончил свою часть выступления буднично. Получилось, в общем, образно — Седов хорошо себе ход битвы представил.

Семен, подытоживая, сказал, что после очистки поляны эту временную заставу стали превращать, как они хотели в случае удачи (а это, несомненно, удача! полная!), в засеку, хотя там по правой руке и такие кусты, что через них новую дорогу прорубить будет легко, да они сами видели — народ вспомнил планчик, переданный с гонцом, где хоть и корявенько, но вполне понятно все было изображено, и покивал. С деревенскими все было заранее оговорено, и они принялись за работу, не забыв и о лошадиных тушах. Гарнизон в той деревне вынужденно остается сильный, и они там должны были со старостой порешать насчет обустройства бойцов, используя для оплаты часть припасов, что им будут из замка подвозить. Ну, а обоз, который ведет Черный, со всем захваченным, подойдет к вечеру, и, кстати — Семен нашел взглядом Петра — кроме того пленника, что они с собой привезли, там трое возчиков орденских, их бы тоже расспросить... Петр кивнул, запоминая, и Семен закончил:

-Так что, считаю, с полудня нам теперь долго опаски ждать не приходится, как бы не с месяц. Пока в Феллине догадаются, что что-то пошло не так, раз к ним никто не вернулся, пока снарядят кого, проверить...

Вопросов, конечно, у всех было много, но первым спрашивал, понятное дело, князь. И был он нынче немногословен:

-Комтуры?... Феллин?...

Семен пояснил, что кроме рыцаря беспамятного и возчиков с обоза, были у них еще пленные, с которыми они по горячим следам и... побеседовали. И, если возчики были набраны феллинским кастеляном только для этой поездки (и толком ничего не знали, кроме того, что отряд собран именно в Феллине), то воины того пешего отряда, что шел с рыцарями, рассказали, как они сперва среди зимы ловили банду, а после того, как ее поймали да перебили (Грек только хмыкнул), не успели толком отдохнуть - приехали комтуры из Риги, с капитула, да пришли новости, что дорога на Везенберг перекрыта, а с тракта что-то подозрительно давно нет никого, вот кастелян и дал им в сопровождение своих рыцарей и бойцов. Шли они сторожко, опасаясь то ли остатков той банды, то ли бунта крестьянского, но до той поляны ничего опасного не было, вот, видать, и решили комтуры потому рывком взять тот слабенький заслон... Ну, а как рыцарей перебили, так убежать остальные и не успели, под свинцовым дождем да этими взрывающимися штуками... То, что комтуры все полегли, того уж никак было не избежать, в кого им лететь — Семен только руками развел — что пули, что пушки, они не разбирают... Но точно, все четверо были опознаны. Так что, если какие и были у комтуров с кастеляном договоренности, об этом может знать только пленный рыцарь. А так, считай, дороги до Феллина сколько, да первое время они там точно ничего делать не будут, будут вестей ждать, как он уже говорил...

Народ хотел продолжить расспросы, но князь своим решением отправил приехавших мыться и есть, пообещав вечерние посиделки в столовой, на которых все и расспросят, и победу отметят... На такую замену все, конечно, согласились, и приехавший народ сперва разошелся по комнатам, вещи скинуть да свежее белье взять, а затем все снова пошли наружу, сопровождая их до корчмы. Митинга, конечно, никакого не было, но и с короткого разговора вести расходились по замку и селу (да и бойцы, приехавшие с десятниками, тоже не молчали), обрастая при этом фантастическими подробностями...

Ну, а князь, Ждан, Петр, Федор и Седов снова собрались в башне.

-Что же, княже — вроде как по старшинству начал разговор Ждан — если полдень, действительно, прикрыт теперь, и отсрочка есть, то... полночь? Или на закат, по нашей с тобой договоренности?...

-И туда, и туда — спокойно ответил князь — ждал я, как у них там все обернется, да все мы ждали и тревожились, но... у них всего двое раненых. Снова — и он бросил взгляд на старца.

Остальные тоже на него глянули, с этаким прищуром, который знающие люди назвали бы «ленинским». Николай Федорович даже поежился:

-Нет, а что вы на меня так смотрите?... Грек сведения вовремя доставил, Семен место нашел и все правильно рассчитал, Степан с Черным бойцов как надо подготовили, а те отработали, как учили. Меня там даже не было!...

Ему даже покивали, «рассказывай, мол», и князь продолжил:

-Семен свое получит, не волнуйся, старче! Нам же действовать далее по задумке Петра, что с Гридиными дополнениями, да с нашей общей помощью мы тут... сообразили. Раз потерь в людях у нас нынче нет, две штурмовые группы снова собираем, только теперь не по десятку уже, как на усадьбы орденские, а побольше, и придется в них идти и Петру, и Гриде... За Гридей я послал, кстати, да весточку нашим унесут, о победе... Мыслю, что на Ревель нам идти рано, Везенберг — далековат, да и неудобен, так что Пернов с Хапсалом на очереди. Да и твои люди — он с улыбкой вернул подачу Ждану — на Хапсал посмотрят, подойдет ли...

Названные князем всем своим видом выразили, что готовы «вотпрямщас». Да и в самом деле, вернутся сегодня-завтра свободные теперь бойцы с юга, день на отдых и сборы, и можно выходить... Правда, цели, действительно, были посерьезней, города, все-таки, но предлагалось только пошуметь, зажечь кое-что, да письма подметные оставить... Ждан тоже не стал отнекиваться:

-И они, и я сам посмотрю, если так, да и поучаствовать, может, доверишь нам?...

-Завтра — припечатал ладонью по столу князь — сегодня отметим, как они из бани вернутся, завтра с утра... еще одно дело, а там сядем и будем уже решать. Вместе.

Седов догадывался, о каком деле идет речь, все-таки князь не зря выкраивал время в последние дни для разговоров с ним, его текущие интересы и ближайшие замыслы понять было можно. Но пока — ожидался небольшой праздник. Похоже, кто-то отдал все нужные указания сразу после приезда Семена с остальными, так как, когда ближе к вечеру пришел Черный с обозом, а первая партия вернулась из бани и успела немного отдохнуть, в столовой зале организовали приличный стол. Каких-то особых блюд не было, никакой официальщины князь тоже не стал устраивать, да это и не нужно было людям — рассевшиеся и уже начавшие отмечать бойцы встретили Черного и вторую группу бойцов дружным ревом. Ну, а дальше был, наверное, пир. И хотя Седов помнил данные ему давным-давно (всего-то несколько месяцев назад) пояснения, что пир — это совсем другое, протокольное мероприятие, но ему хотелось назвать сегодняшнюю гулянку именно пиром. Было весело, шумно, на том конце столов, где сидели бойцы, много и откровенно хохотали, у руководства было чуть потише, но разве что чуть. Спрашивали Семена, как он с одной рабочей рукой, спрашивали Черного, не страшно ли было стоять у саней против атаки рыцарей. У Ефима с Михайлой тоже спрашивали — им хоть стрельнуть удалось?... Ответы были разными, но вроде честными: Семен отвечал, что уже привык, Черный — что следил только за метками, как орденцы подойдут на расстояние выстрела (вдоль дороги воткнули вешки). Ефим с Михайлой сказали, что все время стояли возле конных, чуть вдали, и снадобья свои держали под рукой, а когда конники пошли за линию саней, подошли к позиции стрелков и пушкарей, но «стрельнуть» уже не успели — все кончилось раньше. Да и после им работы было немного («слава богу» — сказал Михайла и перекрестился, и многие последовали его примеру), раны у наших были легкими, а орденца пользовать пришлось всего одного, остальных...того. Оглушенный рыцарь так пока в чувство и не приходил. Народ интересовался, кто его так и чем, но тут ответа не было — подобрали такого на поле, да и все.

Была сегодня и наливка, благо, с посылкой, привезенной Жданом, запас появился, и наливали всем по три чарки, третью — понятно, за что. Хоть и не по этому бою, но вспомнили своих, помолчали. И снова потихоньку разговорились, зашумели... Единственное, чего лично Седову не хватало за столом, так это присутствия женщин. Хотя девки с поварни и приносили-уносили все, конечно, но ему бы хотелось, чтобы сейчас, в этой атмосфере настоящего праздника, рядом сидела Милана, чтоб было можно просто улыбаться ей, переглядываться, держать за руку... Похоже, такие чувства были не только у него, по крайней мере, Федор тоже оглядывался на поварню, но Магда, если и была тут, в зал не выходила. Не положено... Впрочем, весело было и без женщин. Попозже народ затеял даже петь, и князь, послушав пару песен, поднялся. Все затихли, но он не стал прекращать все, а, наоборот, сказал, чтоб продолжали дальше отмечать победу. Десятники поднялись за князем, правда, ушли не все, Ждан остался расспрашивать Черного о том самом бое, например. А Николай Федорович ушел, ожидая какого-то серьезного разговора в башне. Правда, не отказался на минуту подняться в медпункт, глянуть, как там Торгаш (и на Милану посмотреть, чего уж там). Торгаш спал, Милана, хоть сперва и сморщила носик на запах настойки, была явно рада, что он пришел, и он смог подержать ее за руку, как и хотел... Но, действительно, только на минутку к ней заскочив, и сказав, что сегодня он подвыпил, и ничего не будет (да и отдыхать-то им по ночам тоже надо), он ушел в башню. Оказалось, разговора с князем не будет, просто время спать подошло, так что, посидев еще немного, они разошлись. Под небольшим хмельком, да еще и убаюкиваемый посвистывавшей за окном метелью, Седов уснул быстро.

Утром последствия вчерашнего почти не чувствовались, но он все же для профилактики обтер лицо возле башни свежим снежком. Дорожки успели почистить, а весь двор — еще нет, и снег лежал таким пушистым, вкусным ковром, что трудно было удержаться, кто понимает... Пока завтракали (не у всех вчерашние посиделки прошли без последствий), пока приходили в себя, уже полностью рассвело. И двор успели дочистить, так что, когда свистки стали созывать всех, было уже совсем светло, и было где выстроиться всему отряду. Народ собрался почти весь — заставы на тракте, конечно, стояли, дневальные тоже были на своих постах, а все остальные собрались здесь. Высыпала на двор и вся обслуга, но рассосалась по бокам, кто-то сбегал даже за Якобом и Эле. Десятники стояли в строю вместе со своими десятками, Седов, Ефим, Федор и Михайла держались чуть сбоку, а перед строем встали князь, Петр и еще один боец со знаменем. Все затихли.

-Нынче проводим мы — громко сказал князь — в первый раз награждение тех, кто успел за время похода нашего отличиться! Иван, из десятка Черного, выходи сюда!

Секундная заминка, пока Иванушка сообразил, что это про него, пока вышел, дружески подпихиваемый соседями, и встал перед князем, отчаянно краснея.

-При захвате замка — так же громко, на весь двор, продолжил говорить князь, и все затихли — при захвате его главной башни, где засели рыцари Ливонского ордена, которые были после захвачены, судимы нами и казнены... - князь был князем, то есть и красиво говорить, и держать паузы умел с детства. Вот и сейчас он говорил размеренно, а Седов прямо ощущал, как внимание всех во дворе сосредотачивается на князе... — был тяжело ранен воевода Семен — веско и торжественно продолжал князь — спас же его от смерти, поразил опасного, сильного бойца врага, тем самым дав возможность нашим воинам без иных потерь захватить остальных орденцев, и тут же оказал воеводе первую помощь, и все это, будучи сам ранен, оглушен — боец Иван! За это он награждается... (князь самую малость потянул время) знаком нашего Ордена! Малым, в серебре!

Строй грянул разноголосицей что-то поздравительное, а Николай Федорович в очередной раз подумал, что надо бы народу выучить «Ура»... Тем временем князь, приняв из рук Петра что-то, прикрепил это к левой стороне на груди уже совершенно малинового Иванушки, и показал тому место рядом с собой. Народ стих, жадно рассматривая довольно небольшой значок, но подробностей было не рассмотреть, а князь заговорил снова, и все затихли:

-Воевода Семен!

И снова заминка. В подготовку награждения было посвящено не так мало народа, Седов знал, например, но без подробностей, а вот от награждаемых, похоже, удалось утаить. Так что и Семен на секунду замешкался, и удивление на его лице мелькнуло, но он тут же вышел из строя и встал перед князем.

-При захвате замка — князь начал речь так же — его главной башни, когда внезапно сзади напали орденцы, погиб один из наших воинов, а остальные зажаты были... — в этот раз князь подпустил тревоги в голос, и народ снова затих, ловя каждое слово — воевода Семен принял схватку на себя, один против троих, убил двоих врагов, но сам был тяжело ранен! Однако время, что он выиграл, позволило остальным нашим воинам, и Ивану, уже здесь поименованному нынче, собраться и закончить дело нашей победой! Однако, это еще не все!...

И снова пауза, и напряжение у слушателей растет...

-Будучи тяжело раненым, с одной рукой пока что, воевода нашел в себе силы, встал на ноги, а когда пришла весть о большом отряде ливонском, на нас идущим, встретил их на поле, по замыслу своему, и разбил наголову, побив пять десятков воинов, половина из которых — рыцари, и среди них четыре комтура ливонских!

По строю и остальным слушателям прошла волна возгласов, похоже, про комтуров знали еще не все, но князь продолжал:

-За это награждается он знаком нашего Ордена! В золоте!

И вот теперь поздравительные крики грянули так, что в селе точно было слышно. Под них князь прикрепил Семену знак, пожал руку и тоже поставил рядом с собой и Иванушкой. Народ притих, видя, что дело еще не закончено.

-Нынче чествуем мы — чуть снизив громкость и пафос, сказал князь — тех, кого героями считаем, впервые. Но верю я, что будут еще в нашем Ордене такие, кто так же, при знамени нашем, получит от нас заслуженные награды! - и внезапно рявкнул — Слава!!!

-Слава!!! - вот тут, получив общий лозунг, строй троекратно выдал максимально громкий клич. Семен тоже ощутимо порозовел, Иванушка и не переставал краснеть.

Князь распустил всех, и большая часть народа кинулась к награжденным. Всем хотелось поглядеть но новое, еще невиданное дело. Знаки Ордена, или ордена, были пока совсем простыми: на прямоугольной плашке красной меди, хоть и отдаленно, но напоминавшей цветом знамя отряда, а по размеру близкой к спичечному коробку, поверх этого «знамени» был наложен венок и стоящий острием вверх меч в нем. На венке была сделана небольшая насечка, изображающая хлебные колосья, меч тоже был совсем простым, символическим, хотя и с гардой. У Иванушки венок и меч были из серебра, у Семена — из золота. Работа была не сказать, что грубая, но очень простая — ни тебе эмали, ни драгоценных камней, хотя, конечно, по нынешним временам ничего похожего не было. Седов, которого привлекли как эксперта по наградам будущего, подсказал про булавку, которой орден пристегивался к одежде, а сделал сами ордена один из людей Петра, немного умеющий работать по металлам, в той самой мастерской, которую они нашли в замке, где и инструменты нужные были. Было в них, с подачи старца, и еще одно отличие.

-Надо обязательно номера поставить на них, по порядку — сказал он князю — и грамоты к ним написать, когда выдано, кому и за что. Это сейчас первые, и все знать будут, а, чтобы на годы память осталась, то записать надо, и учет вести.

Князь спорить не стал, и Ефиму дано было задание — написать такие грамоты, и начать вести летопись отряда, да восстановить (задними числами, как не подумав сказал старче, и пришлось еще и это объяснять) все основные события с момента его формирования на выселках у Сига. А на оборотной стороне орденов появились цифры, 1 и 2 (уже арабские нового типа, принесенные Седовым). Ефим и Федор давно освоили их, и применяли в своих расчетах и записях, да и остальные десятники тоже помаленьку перенимали.

Знамя унесли, народ все толпился около награжденных. Подошел поближе и Седов. Действительно, ордена (которые он видел в процессе изготовления) на обычной одежде выглядели... чужеродно. Не как его вещички из 21 века, конечно, тот же телефон или мультитул, но все понимали, что это — что-то новое... Минут двадцать князь дал всем полюбоваться, а потом созвал десятников в башню, и остальной народ стал расходиться, забрав Иванушку куда-то в глубины жилых помещений замка. Парню предстояло пройти через медные трубы славы, впрочем, его и так любили в отряде, так что награда не должна была особо изменить к нему общее отношение.

А в зале на третьем поверхе все собрались для обещанного вчера Ждану разговора об их планах. Справился с волнением Семен, и сидел снова с обычным своим бесстрастным лицом, лишь орден поблескивал. Готовы были к разговору Степан, Черный и приехавший с севера Гридя. Ефим и Федор, тоже приглашенные, сидели тут же, и Федор не задавал своих, часто наивных, вопросов, хоть и посматривал с любопытством. Был здесь и сам Ждан, ну, и князь с Петром, сидевшие во главе стола («командир и начштаба» — промелькнуло в голове у Седова), были к разговору готовы. И начал его, конечно, князь:

-Пришла пора нам, други, обсудить планы наши, как ближайшие, так и те, что на более поздние времена. Если с ближайшими есть у нас наметки, и Пернов с Хапсалом, а затем и Ревель с Везенбергом уже наметили мы для наших... штурмовых отрядов, и надо лишь поточнее все прикинуть, да бойцов для того распределить, то сегодня хочу говорить о другом, не менее, а то и более важном.

И так стояла тишина, но тут она... усилилась, что ли, и князь продолжил:

-Если дело бойца — бой, и для того ему нужно навыки да ухватки владения оружием своим поддерживать, то нам, тем, кто бойцов в бой ведет, надо думать и наперед — где и когда будут те бои, да что после них станется. Еще во Пскове подумали мы о том, и ушла весточка от Петра к людям его, ну, а чем для нас дела Грека с Торгашом обернулись, вы знаете...

По залу прошло движение. Все понимали, что тот план, что родился у них еще во Пскове, был совершенно на удачу, но она сработала, позволив им оттянуть внимание от своих действий в начале и дав им такие жизненно важные сведения перед схваткой с последним отрядом ливонцев.

-Теперь же, когда и земли за нами есть с людьми, и замок, и даже кое-какие границы у нас обозначены и прикрыты, надо нам, с одной стороны, ожидать от ливонцев уже сил серьезных, и на удачу не надеяться.

Это все понимали, и напоминание от князя ни для кого откровением не стало, но вот его следующие слова уже подводили к чему-то конкретному:

-И снова пришло нам время вперед заглянуть. Я честно и открыто говорю, что, даже с последним пополнением и людьми Ждана, для двух-трех сотен ливонцев, пойди они сейчас на эти земли, мы преградой не станем, и, хоть и дорого свои жизни разменяем, но поляжем тут все или почти все. Да вы и сами это понимать должны.

И это все понимали, и князь не стал затягивать:

-Потому пора нам отправлять вести тем, кто снова сможет орденцев на себя оттянуть, но тут уже так не получится, как с Греком — и нам крови пролить придется, и на кону стоять будут и наши жизни, и сама Ливония. Отправлять вести — князь, усмехнувшись сухо, глянул на Седова — писать письма, как старче сказал, то есть посылать грамоты, в которых... торговаться за шкуру неубитого медведя, выгадывая так, чтобы нам и того медведя помогли убить, и от шкуры его оставили пусть и не большую часть, да которой хватит нам...

-Куда же, княже, собираешься ты писать эти.. грамоты?... Кому? - первый вопрос снова позволил себе Ждан, и по старшинству, и по своему особому положению, да и просто потому, что отрядные-то все свои мысли имели на эту тему, да в разных... разговорах и обсуждениях участвовали, из которых кое о чем догадаться можно было, а для него это было новостью.

-Много кому — сказал князь — в Нарву и во Псков, тамошним воинским начальникам, первое. Пусть готовятся, если все сладится - будет этим летом у них забота, но и возможность отличиться, а то и... увеличить слегка владения свои.

-Еще в Москву — дождавшись понимающего кивка от Ждана, продолжил он — пора нам с Великим князем Московским разногласия меж нами... окончательно решить. Есть у меня, что предложить ему, и вроде как оно согласуется с планами его, если то понимание о нынешних временах, что в будущем сложилось, верно — и снова на Седова был брошен взгляд, и по залу снова прошло шевеление, от вот так вот легко вспомненного своего (бывшего!) княжества, до признанного князем желания решить проблемы со своим главным врагом, по сути (да каким!), впервые высказанного вслух, прилюдно, а князь уже не прерывался:

-Еще в Литву. Король их нынешний больше поляк, чем литвин, и православных не любит, но кое-какие сведения о ливонцах, думаю, рад узнать будет, а может, найдется кто-то из литовских благородных фамилий, кто свою пользу в том увидит и через кого нам ловчее действовать будет...

-Еще — в Ганзу. Нужен нам кто-то из их главных, кому можно будет рассказать, как оно... дальше все пойдет, со слов старче, и на Балтике, и в иных местах, и кто все это правильно поймет... Придется там торговаться отчаянно, да только, захоти они — нас тут запрут просто, задушат, не дав привозить того, что нам нужно, и свои товары продавать...

-Еще — королям испанским и португальским, ибо пора нам не только те сведения, что старче из будущего принес, но и карты его драгоценные в дело пускать. В самый раз сейчас, ибо если сгинем — то пользы от них уже никакой не будет... - и под изумление на лицах всех слушателей, поскольку о том пока шли речи только между старцем и князем, он буквально добил всех, сказав:

-Ну, и в Рим, Папе их, главе церкви всей католической, писать буду. Тоже есть о чем — и князь снова усмехнулся, видя упавшие челюсти практически у всех, кроме Николая Федоровича — писать придется много, да грамоты те отправлять надо прямо сейчас, пока дойдут они, пока те, кто прочтет их, решат что-то - много времени пройдет, а оно для нас сейчас всего дороже.

-Время... и люди — закончил князь уже без всякой усмешки.