Каторжник

Глава 1

Пролог

— Ну что, пацаны, испытаем, ******, судьбу?

Я всегда любил острые ощущения. Война, рискованные авантюры, конфликты с рейдерами, финансовые махинации — все это стало частью моей жизни.

Ну и друзей я себе подобрал соответствующих. Вся наша компания друг другу под стать, маменькиных сынков тут нет! Короче, приключения мы любим, а они любят нас. Поэтому-то, наверное, стандартный пляжный отдых на Шри-Ланке очень скоро наскучил, и нас понесло, дайвинг с акулами, клубы, драки с местными — и все за один день.

С утра нам пришла блестящая идея — отправиться в горы прыгать с тарзанки! Обсудив эту мысль, попутно изрядно подогревшись местным ромом, мы закономерно решили, что бейсджампинг — идеальное развлечение для настоящих мужчин, особенно если устроить его в самом большом местном ущелье. И вот мы стоим на шатком, не вызывающем никакого доверия мостике, сляпанном, как и вообще все здесь, из дерьма макак и бамбуковых палок, глазеем по сторонам, вовсю шутим, подначивая друг друга.

— Ну, хватит ******, я пошел. Вяжи свои узлы, головешка! — весь красный от свежего загара и местного пойла, перебил наш галдеж Вася. — Серега, скажи им!

Вася — отличный мужик, но, увы, по-заграничному он знает буквально два слова, одно из которых «фак».

Я кивнул тамилам, указав на Васька и произнеся:

— This gentleman wants to jump, — и сотрудники бейсджампер-парка в форменных красных поло засуетились вокруг нашего коренастого приятеля.

— Васек, ты же пэвэошник! Вот куда ты полез? Вы же сами не летаете и другим не даете? — галдела наша компаха.

Наконец все было готово: Вася встал у края пропасти, размашисто перекрестился, сказал «фак» по-русски и рыбкой нырнул вниз.

— А-а-а-а-а, красава! Васек, *******! — Наша разгоряченная компания просто взорвалась восторженными возгласами. Снизу, как будто в ответ, до нас донеслось протяжное:

— *******! — Это Вася от души выплескивал эмоции широкой русской души на просторы Хиндустана.

— Ну что, Серега, давай, твоя очередь! — пихнул меня в бок Костян. — Эй, хау ду ю ду? — крикнул он ближайшему тамилу в форменном поло, развязно размахивая руками. — Давай вяжи вот этого!

Инструктор, тощий темнокожий парень с каким-то невообразимым тюрбаном на голове и белоснежной обезоруживающей улыбкой, увидев мою плотную фигуру, поначалу с сомнением покачал головой.

— Ты что, обезьяна? — воскликнул Юрик, хлопая того по плечу. — Бабосов хочешь? Или ******** тебе выписать?

— Ну-ка, обвязывай нас, — продолжал надрываться Юрец. — Мы вместе прыгнем, на брудершафт! Да, Сергеич?

Несмотря на эту экспрессивную речь, смуглый тамил явно продолжал сомневаться! Он что-то быстро сказал другому сотруднику на своем гортанном тарабарском наречии, и тот, оценивающе взглянув на меня, пожал плечами.

— Ну что ты тут паришься? — продолжал напирать на тамила наш правовой гений. — Сергеич — скала, он Чечню прошел, что ему ваши резинки, нах… ну-ка, пойдем, потолкуем!

И Юрец нежно увлек тамила в сторонку, где тотчас сунул ему пару купюр.

Посовещавшись с ним несколько секунд, инструктор с сомнением кивнул, разрешая прыжок.

— No problem, sir, — сказал он, хотя в глазах его скользнула тень беспокойства.

Перед прыжком меня тщательно обвязали ремнями, проверяя крепления.

Разумеется, с любезной улыбкой подали документ, подтверждающий, что в случае несчастного случая у него не будет претензий.

— Слыш, Юрас, а это можно подписывать? У меня по этой грамоте почку не заберут? — скорее в шутку, чем всерьез спросил я.

— Да ладно кипишить! Стандартная бумага, ее все тут подписывают. Вон Вася уже идет. Щас спросим — с почкой или нет! Аха-ха!

Я огляделся по сторонам, окидывая взглядом открывающийся с этой высоты роскошный вид: море джунглей, кофейные плантации, жмущиеся к подножию гор деревушки.

— Ну что, давай уже, ныряй рыбкой, да поехали в Зук![1] — хлопнул меня по плечу Костян.

— Тебе хорошо, ты десант, а я-то мотпех! — отшутился я, с сомнением поглядывая в разверзшуюся внизу многометровую зеленую бездну.

— Нахрен Зук, поедем на гоу-гоу![2] — Юрик сегодня явно решил порвать все баяны, какие только попадутся ему на пути. — Ну, прыгай уже, чего кота за яйца тянешь? Он, бедный, орать уже устал!

«Действительно, зачем обижать котика», — подумал я и, зажмурившись, шагнул в пустоту.

Тотчас же ветер ударил в лицо, а сердце ухнуло вниз. В этот момент перед глазами пронеслась реально вся прошлая жизнь: школа, война, Карелия, Красноярск, Якутск, Хабаровск — все города бескрайней родины, где довелось побывать на моем извилистом жизненном пути… Сильный рывок — это включился в работу резиновый шнур, и пока все шло по плану.

Вдруг раздался резкий, как выстрел, хлопок, что-то сильно ударило в спину, и я продолжил падение! Следом снова хлопок, походу, страховке тоже хана! Это уже явно не по плану — проклятая тарзанка все-таки не выдержала!

Секунда. Краем глаза заметил, как стремительно приближается земля. Потом тишина...

Глава 1

Мне снился сон, странный и удивительный, но такой реальный, и где я — это совсем не я!

Темная покосившаяся изба с земляным полом с горящими лучинами, которые давали каплю света.

Отец сидел на почтительном расстоянии и напряженно тер глаза ладонями: делал он это лишь для того, чтобы не глядеть на деда. Как обычно, он пытался обсуждать план предстоящих работ с достоинством большака и рассудительного хозяина, а старик отвешивал ему словесные подзатыльники, всячески унижая и давая понять, кто в доме настоящий хозяин. Отец на все эти выпады отмалчивался и лишь иногда бил ногой подвернувшуюся под столом кошку.

Женщины присели за свои гребни прясть куделю. Бабушка в чулане бормотала что-то про себя, звеня горшками.

Братец Прошка, подмигнув мне, начал одеваться. Мы с ним сговаривались пойти на улицу, на гору к ребятам — подраться на кулачках и пройтись под гармонь через все село.

— Куда это вы? — остановил Прошку дед. — Валенки надо подшивать. Зосим скоро придет, акафист почитает — слушать надо!

Братец с готовностью скороговоркой ответил:

— Да я на двор, дедушко! Лошади надо замесить, сейчас только говорили. Овец поглядеть надо. Пестренькая-то суягнится!

Слушая его, я понимал, что Прошка попросту ловко заговаривает старому хрычу зубы. Любой предлог хорош — лишь бы свалить из избы, от этого вздорного драчливого старика, погулять на воле!

Тем временем братец бочком-бочком благополучно исчез за дверью.

— А Лукерью-то замуж надо, а то засидится в девках, кто на нее посмотрит. Позор будет, — деловито произнес дед, глянув на сестрицу. — А там и Прошку оженим, сменяем. — И старик натужно засмеялся. Твоя-то вон совсем уж безрукая! Да и Лукерья вся в нее пошла.

Отец хмуро сидел за столом. Привык уже к попрекам за супружницу — старику вечно все не так! Однако ж в делах и он имел право подавать голос:

— Ежели Лукерью замуж отдавать, батюшка, приданое готовить надобно! А это овец придется продавать. Чего же у нас останется?

Дед провел ладонью по седой широкой бороде, да так важно, будто совершал некое священнодействие, выдаивая из головы разные «вумныя» мысли.

— В извоз поедешь... от Митрия Пудова. В Нижний! Кожи повезешь, меду, холстин. Сходно! И Ваньку с собою бери, пущай приучается копейку зашибать!

По мрачному виду отца сразу я сразу подметил: в извоз идти ему очень не хочется.

— А Ваньку-то к чему приставишь? Второй подводы-то нетути!

— У Каляганова кобыленку возьму, старые сани подправим, да и все! Все, решено — поедешь в извоз с Ванькою! Прямо с завтрева давай приготовляйси! А тебе, Ванек, шубу сошьем — в ней и пойдешь!

Слыша такое, папаша мой окончательно помрачнел. Мать испуганно глядела на отца, но тот не обращал на нее никакого внимания.

Отец потом еще несколько раз подступался к деду, пытаясь отговорить, но старик твердо стоял на своем:

— Уж уговорено все, Федька! Давай не шуми! Нишкни!

И вот хмурым декабрьским утром, загрузив на сани товар местного богатея Пудова, мы отправились в долгий путь до Нижнего, и наша деревня Малые Выселки вскоре исчезла за стеной метели. Самое обидное, что идти мне пришлось в старой шубейке — новую деревенский скорняк Ефимыч, всегда подходивший к делу очень аккуратно и скрупулезно, пошить попросту не успел.

Целый день понадобился нам, чтобы выйти с покрытого снегом проселка на тракт. Мы с отцом, вовсю костеря недавно прошедшую метель, с трудом шагали по наметам свежевыпавшего снега, таща коней в поводу. Тракт был пустынный, лишь изредка встречались крестьянские розвальни с лесом или странники-богомольцы, в поисках благодати бредущие от монастыря к монастырю, а оттого путь оказался не наезженным.

Поверх груза мы предусмотрительно везли в санях целые копны сена — небогатые путешественники всегда так делают в долгих дорогах, чтобы без затрат кормить своих лошадей. Увы, это без меры обременяло и так не очень-то крепких крестьянских лошадок: кое-где пришлось даже подсоблять не справлявшимся с тяжело гружеными санями одрам.

Тут дело пошло веселее: столбовая дорога была хорошо укатана санями путешественников и купцов. Здесь то и дело нам попадались почтовые сани и поезда купцов, крестьянские дровни, везшие господам в Москву деревенскую снедь, а однажды пришлось сворачивать в снег, пропуская поставленную на полозья запряженную шестеркой лошадей карету.

На третий день мы встали на тракте в пустынном месте где-то между Вязниками и Гороховцом, покормить лошадей. Но в этот день тишину нарушил далекий гул голосов и отдаленный звон железа. Отец остановился, прислушался.

— Ну-ка, погоди. Что там впереди?

Ответ не заставил себя ждать: на повороте дороги из-за заснеженных елей вдруг показалась длинная серая колонна устало бредущих по обледенелому, укатанному санями тракту людей. Мерный звон тяжелых железных цепей не оставлял сомнений: это была партия каторжников.

Впереди ехала верхом пара казаков, за ними по четыре в ряд друг за другом шли арестанты в блинообразных шапках на бритых головах, с мешками за плечами, волоча закованные ноги и махая одной свободной рукой, а другой придерживая мешок за спиной.

Шли они, звеня кандалами, все в одинаковых серых штанах и халатах с тузами на спинах. Шаг их, стесненный ножными железами, был неловок и короток, плечи у всех покорно опущены; когда они приблизились, я с ужасом увидел, что все скованы одной, шедшей посередине строя цепью. Вслед за этими столь же покорно брели люди в таких же одеждах, но без ножных кандалов, лишь скованные кандалами по рукам, их поток показался мне бесконечным. Каждый шаг арестантов отдавался глухим стуком железа.

За ними шли женщины, тоже по порядку, сначала — в казенных серых кафтанах и косынках, также скованные, потом — другие, в беспорядке шедшие в своих городских и деревенских одеждах. Некоторые бабы несли грудных детей за полами серых одежд. С иными шли на своих ногах дети: мальчики и девочки. Ребята эти, как жеребята в табуне, жались между арестантками. Мужчины шли молча, только изредка покашливая или перекидываясь отрывистыми фразами, а среди женщин слышен был несмолкаемый говор.

Наконец, за пешими каторжанами шел целый санный поезд. Там везли какие-то пожитки, кое-где далее лежали солдатские ружья, на некоторых сидели женщины в таких же серых тюремных халатах с грудными детьми на руках. Конвой из солдат с ружьями на плечах шел по бокам, их лица были суровы и безучастны.

Я со страхом смотрел и крестился, ведь знал, что встреча с каторжниками не к добру. Отойдя к обочине, старался не привлекать внимания, но судьба, казалось, уже приготовила для него свою ловушку.

— Ты! — раздался вдруг резкий голос. К нам подошел один из солдат, его глаза горели злобой. — Ты видел, куда он побежал?

— Кто побежал-то, служивый? — торопливо спросил отец. — Мы ничего и не ведаем, идем себе на Макарьевский торг…

— А ты чего молчишь-то? — Солдат, презрительно отвернувшись от отца, вдруг обернулся ко мне. — Видал кого?

— Нет, — сконфуженно пробормотал я, — я просто здесь стоял...

— Молчать! — не дав мне договорить, рявкнул унтер-офицер, подходя к нашим розвальням вслед за солдатом и окидывая меня суровым, внимательным взглядом. — Не сметь укрывать беглых! Ты теперь за него и пойдешь. У нас счет должон сходиться! Давай не балуй мне! Попробуешь бежать, тут же палками забьем да закуем. Петров, веди его в строй!

Высокий, худой солдат в перевязанной шлыком бескозырной фуражке крепко ухватил меня под руку.

— Что вы! Куда? Да я ж не вор! Хрестьянин я тутошний! — попробовал отболтаться я от страшной участи, чувствуя, как сердце холодеет от внезапного страха.

Но не успел опомниться, как подоспевшие служивые скрутили, связав руки кожаным ремешком. Я пытался кричать, но все было тщетно: солдаты лишь смеялись.

Очередная попытка вырваться окончилась ничем, так еще и по морде прилетело.

— В Сибири разберешься, — холодно бросил один из них, толкая меня в спину.

В отчаянии я оглянулся на отца, но тот стоял потупившись, не смея противоречить вооруженным людям, настроенным решительно и зло. Тут вдруг я заметил офицера, ехавшего сбоку от строя каторжных на каурой лошади. Поверх мундира его была натянута добрая, подбитая мехом шинель.

— Помилуйте, господин охфицер! Я ж не каторжник, это ошибка! — понимая, что это последняя надежда, взмолился, но тот, едва бросив на меня взгляд, тотчас отвернул на другую сторону дороги, и надежда угасла, уступив место всепоглощающему ужасу.

— Да ты долго тут будешь вертеться, прохвост? — раздался над ухом злобный рык унтера. — Ну-ка, Петров, врежь ему промеж глаз. Обломай-ка ему рога-то!

Я попытался вывернуться и рвануть в сторону леса, но страшный удар приклада обрушился на голову. Искры тут же посыпались из глаз, дыхание сперло, свет померк в глазах.

***

— Ну што, оклемалси? — прямо над ухом раздался какой-то старческий, надтреснутый голос.

Я попытался пошевелиться. Голова буквально раскалывалась: лоб горел, будто от сильного удара, перед глазами прыгали веселые разноцветные чертики, затылок отдавал глухой, ломящей болью.

Вот черт…

— Да куда ты, голубь, рвесси? Лежи, покамест начальство дозволяет, а то набегаешси ишшо! — В голосе склонившегося надо мною человека послышалась насмешка. Одновременно до меня донесся запах чеснока и прелой овчины. Точно так пахли размокшие казенные полушубки стрелков нашего мотострелкового батальона, когда в ноябре девяносто четвертого мы стояли в пригородах Грозного…

Так, а я же вроде бы был с парнями на Шри-Ланке. Откуда тут полушубки и этот деревенский говор?

Усилием воли я открыл глаза, привстал на локте, с несказанным удивлением осознавая, что одет в какой-то уродский тулуп и при этом лежу в санях, запряженных самой настоящей лошадью и медленно скользящих по заснеженной, обледенелой зимней дороге. И, наконец, в поле зрения появился неопрятного вида старик с растрепанной седой бородой и такими же седыми патлами, выбивающимися из-под серого шерстяного колпака. И все это совершенно, вот нисколечко не похоже на знойную Шри-Ланку!

— Где я? — невольно сорвался с моих губ вопрос, и вместе с ним в морозный воздух вырвалось густое облако пара.

— Так в партии же ты, в арестантской! По этапу идем, до Нижнего. Вот же попал ты, паря, не свезло тебе! В Сибирь теперича почапаешь с нами, на каторгу. Эх!

— Какую Сибирь? — тупо спросил я.

— Дак каку-каку, одна она, земля сибирская. Пытал я начальство — не говорят куда. Можа, покуда и сами не знают. Где наш брат кандальник пригодится, там и останемси. Можа, до Красноярского острогу, а то Иркутскаго, а надобно будет, и до самого Нерчинску побредем… Старик тяжело вздохнул. — Да ты, паря, не боись, в Сибири тоже люди живут. Я вот, вишь, второй раз туда отправляюсь, и ничего. Молись, и Господь смилостивится, поможет!

Тут только я осознал, что, видимо, сон был совсем не сон. Как и последнее воспоминание о прыжке и то, чем он кончился.

Мое тело расшиблось где-то на Шри-Ланке, а дух мой, получается, каким-то невообразимым образом оказалось в чьем-то чужом?

Некоторое время у меня просто кружилась голова, казалось, что я схожу с ума. Медленно в голове всплывали воспоминания моего, кхм, «реципиента». И эти чужие для меня воспоминания казались теперь моими, как будто все эти проплывающие перед глазами картины действительно относились к моему собственному прошлому.

— Твою ж душу, — вырвалось из меня, когда в голове все устаканилось. — Вот тебе и хруст французской булки!

— Эй, что там? Очнулся? Ну так иди вон в строй, неча сани занимать! — раздался надо мною предельно уверенный в себе и злой голос унтер-офицера. — Чего сидишь? Аль во дворянство попал? Ну-ка, давай слазь, дровни тока для баб с дитями и для благородных. Пошел, говорю, а то щас снова прикладом приласкаю!

[1]Ночной клуб в Коломбо.

[2]Восточное шоу эротического характера.

Глава 2

Глава 2

Я же не спешил бежать по первому крику и попытался оценить ситуацию и глубину той задницы, в которую умудрился в этот раз угодить. Если на секунду сойти с ума и предположить, что мой сон был не совсем и сон, а реальность, и я попал в чужое тело, то степень этой самой задницы и ее глубина оказываются просто запредельными. Так сказать, задачка со звездочкой!

«Попытаться сбежать?» — мелькнула мысль, и я с тоской осмотрел зимнюю сельскую дорогу.

Унтер же все время сверлил меня злым взглядом. В этот момент он был похож на рыбу с выпученными глазами: худой и снулый, но зато с шикарнейшими усами. Сволочь такая!

«Ладно, где наша не пропадала. Что все-таки делать-то? Предположим, даже если убегу, то куда? Далеко ли по зиме я уйду, без еды и теплой одежды? У меня даже ножа нет! А я, судя по всему, весьма отличаюсь от местных. Даже если мне удастся добраться до “дома”, то вот совсем не удивлюсь, если виденный во сне “папашка” очень скоро отведет меня обратно! От этакого мудака всего можно ожидать…

Нет, Серега, так дело не пойдет. Горячку пороть мы не будем. Ей и так несладко! Лучше-ка присмотрюсь я пока, разберусь, что и как, а там и с побегом решу», — прорывались сквозь головную боль разные мысли.

— Эй ты! А ну пошевеливайся! — выкрикнул вновь унтер, злобно ощерившись на меня. Ближайший солдат, внимательно следивший за нами, тут же пихнул меня в поясницу прикладом, намекая, что пора бы уже освободить транспортное средство.

Вот же сука! Матерясь про себя, я тут же соскочил с саней. Голова просто раскалывалась, но, увы, делать было нечего. И я, стиснув покрепче зубы, сделал первый шаг, а следом и второй, и третий.

— Ну что, болезный, поправился? Ну все, баста — полежал, и будя тебе, далее своей ножкой топай. Невелик барин! — С таким напутствием унтер поставил меня в общий строй арестантов. Хмурые мужики в серых халатах хмуро покосились на меня, когда, повинуясь приказу унтера, давно небритые солдаты в грубых, пропахших дымом шинелях привязали меня сбоку к общей длиннющей цепи, шедшей через всю партию арестантов. Рядом оказался сгорбленный, худой мужичок, по самые брови заросший черной густой бородой.

— Сидорчук, приглядывай за этим отдельно — как бы он дорогой веревку-то не перетер! Смотри, головой отвечаешь! — на прощание сказал унтер-офицер, отправляясь к хвосту колонны. Впрочем, названный солдат Сидорчук оказался крайне пофигистичным конвоиром: снова ткнув меня в спину прикладом с ценным указанием: «Слышь, паря, не балуй!» — он отошел к группке других солдат и не обращал больше на меня никакого внимания.

Я покосился на бородатого соседа, хмуро бредущего рядом. Когда-то давно прошлая жизнь научила меня, что в любой компании надо завести знакомства и поставить себя на правильную ногу.

— Во зверюга, а? — попробовал я завести с ним разговор, вспоминая каждому знакомый тюремный сленг. Впрочем, чернобородый посмотрел на меня с ироничным удивлением:

— Эт ты, паря, на кого лаешси? На Палицына, штоле? Смотри, как бы не услышал, а то как есть зашибет!

Я тотчас же прикусил язык. Да, расслабился же ты, Серега, от мирной жизни, ничего не скажешь! А надо бы помнить, что, находясь со связанными руками среди незнакомых вооруженных людей, базар надо фильтровать особенно тщательно!

— Гм…Тяжело тут у вас! — выдал я спустя десяток секунд.

— Эт разве тяжко! — с презрением откликнулся мой сосед, сплевывая себе под ноги. — Вот повесят на тебя пудовые кандалы да примкнут к железам — тогда и узнаешь, что тяжело! Ну да ты не сумлевайся — свои браслеты ишшо получишь!

— Я вообще-то тут случайно, — попытался поддержать я разговор.

— Да понятно, как же иначе-то! Тут все не за что страдают! — иронично откликнулся сосед.

Я вновь оглянулся по сторонам. И где же это я оказался? Шагающая рядом масса одетых в серые халаты каторжников, гремящих ножными кандалами, явственно навевала мысли о проклятом царском режиме. Форма солдат: широкие ремни крест-накрест, плоские фуражки без козырька, грубого сукна шинели со стоячим воротником, здоровенные, как мне показалось, с кремневыми замками ружья — все это очень сильно смахивало на школьные картинки про николаевские недобрые времена: декабристы, Пушкин и все такое.

— А звать-то тебя как? — поинтересовался я, вновь обращаясь к соседу.

— Меня-то? Викентием!

— А фамилия?

— Фами-и-илия? — насмешливо протянул чернобородый. — Да какая такая фамилия? Я ж не дворянин, не купчина первой гильдии — в нашей деревне фамилиев-то ни у кого отродясь не было!

— А я вот Иван, — представился и я именем, что мне приснилось. Осознавая, что реципиент мой тоже никакой фамилии за собою не помнит. Иван и вся недолга.

— Ива-а-ан? Ну, эт ты врешь! — насмешливо воскликнул Викентий, крутанув бородой. Из соседних рядов арестантов послышались ехидные смешки. — Ты теперича свою жизнь-то забудь, ты ныне совсем другой человек! Как бишь того звали, что сбежал-то? Панкрат? Ну вот, значится, с крещеньицем! Запомни имя-то, а то ежели не будешь отзываться, шпицрутеном попотчуют, только ах!

— Это как? — уточнил я.

— Тебя за место другого взяли. Вот евойное имя теперича и носи. А то карачун устроит тебе унтер Палицын! — ответвил кто-то из задних рядов, слушавший наш с Викентием разговор.

Сказанное заставило меня задуматься, и вот совсем не хотелось в происходящее верить. К сожалению, суровая реальность не оставляла надежды. Хотя была мыслишка, что я на отдыхе переборщил и сейчас мне это привиделось, да и окружающее казалось чересчур реальным.

— А год-то какой нынче? — нарушил я молчание.

— Хах, а мне-то откель знать? — ощерился мой сосед.

— Ну, царь-то кто? — попытался я уточнить, хотя в истории никогда не был силен.

— Ну ты, паря, даешь! — хмыкнул Викентий, а сзади даже смешки раздались.

— Видать, крепко ему по голове досталось, — сквозь смешки расслышал я.

— Как бы блаженным не стал, — вторил ему кто-то.

— Совсем, видать, того, — вторили другие.

— Так известно кто! Алехсандр Николаевич, царь батюшка, храни его бог, — выдал Викентий и даже попытался перекреститься, но вышло это у него из-за кандалов не очень.

— Вот те… — вырвалось из меня, так как это именование мне ни о чем не сказало.

Следующий я скрипел мозгами, пытаясь вспомнить школьную программу и историю России, и это было не зря. На меня снизошло озарение! Ведь это был Александр Второй, тот самый царь, что крепостничество упразднил, освободив крестьян. Его еще Освободителем прозвали, вот только сосед мой его так не назвал, а значит, этого еще не было. Как ни вспоминал годы его правления, так и не припомнил, а это значит, что сейчас от тысяча восемьсот пятидесятого до шестидесятого.

Даже как-то легче на мгновение стало, а после меня накрыло. Еще недавно я грелся на солнце, планируя на вечер выбрать азиаточку посимпатичней, а сейчас бреду в Сибирь, как самый распоследний каторжник. Так мало того, я тут еще и самого что ни на есть крестьянского происхождения, из тех людей, которые нынче особенно бесправны.

— И никакой французской булки, — усмехнулся я. — Ничего, прорвемся!

Путь арестантской партии оказался трудным и очень нервным из-за того, что все были прикованы к железной цепи, а шаг арестантов сильно сковывался длиной ножных кандалов. Идти надо было более-менее в ногу, иначе начинались толчки, рывки: одни подталкивали, другие задерживали, и из-за этого постоянно вспыхивала ругань. Конвойные солдаты то и дело поторапливали заключенных:

— Шевелись! Шибче шагай! А то в лесу ночевать положим и железа не снимем, мать вашу!

Иной раз угрозы эти сопровождались чувствительными тычками прикладами. В общем, ближе к ночи нас заставили чуть ли не рысцой бежать, гремя замерзшими, заиндевелыми кандалами.

— Это о чем они? — недоуменно спросил я у соседа Викентия.

— Да знамо о чем! — устало ответил он, досадуя, видимо, на то, что приходится ему объяснять все на свете свалившемуся на голову соседу. — Надобно дойти нам до этапа, где барак есть для нашего брата арестанта, караулка для охраны, ну и поснедать всем дадут. А у нас, вишь, все кака-то неустойка: то один сбежал, то другой пристегнут, — тут он покосился красноречиво на меня. — Да и идем мы недружно — бабы с детьми сильно мешкают. Оттого ход дневной и не выполняем!

Я хотел его еще расспросить, да только Викентий, видать, не был расположен со мною болтать.

— Ладно, замолкни да шевели поршнями. А то тоже придется тебя обчеству за собою волочить!

В середине партии какой-то слабосильный арестант уже едва передвигал ноги. Увлекаемый общей цепью, он то и дело падал и волочился по утоптанному снегу, вызывая яростную ругань других арестантов. Те, не имея возможности никак ударить его, вынуждены были ограничиться бранью, вкладывая в разные интересные слова все свое негодование, обращенное на нестойкого.

Мне и самому приходилось несладко. Привязанный сбоку основной парии, я то и дело оказывался на обочине, с трудом передвигая ноги, бредя через глубокий, неутоптанный снег.

Лишь затемно наша партия добралась до установленного места ночевки — этапа в селе Большак. Сначала казаки, съездившие на разведку, доложили, что до этапа осталась буквально верста.

— Поднажали, бубновые! — раздался крик.

И действительно, четверти часа не прошло, как впереди показались тусклые огоньки, а затем и деревянный частокол с тяжелыми, выкрашенными черными и белыми полосами воротами.

Стоявший у ворот в такой же полосатой будке солдат немедля вызвал начальство. Последнего пришлось подождать, — командир этапного пункта, как оказалось, уже спал, и никто из местных служителей не осмеливался его разбудить. В конце концов, глядя на своих приплясывающих на морозе людей сопровождавший партию офицер заявил, что это черт знает что такое, и решительно вошел внутрь.

Только после этого из дежурки показался заспанный обер-офицер в накинутой прямо на рубашку шинели, перебросился парой слов с начальником парии, хмуро оглядел колонну арестантов и махнул рукой. И лишь тогда отворились тяжелые скрипучие ворота, впуская насквозь замерзших людей внутрь.

Во дворе находилось несколько деревянных построек — унылые, покрытые облупившейся желтой краской крытые дранкой бараки. В один потянулись конвойные солдаты, в другие повели арестантов. Часть баб, одетых по-крестьянски и без кандалов, потянулась вслед за мужиками, но унтер Палицын с нехорошей усмешкой остановил их:

— Извольте, барышни, пройтить в вот эту. — И он указал на караульное помещение. — Где будет вам тепло и чисто и, может быть, даже сытно!

Бабы переглянулись, по их рядам пронесся испуганный шепот, тем не менее, оглядываясь по сторонам, женщины несмело проследовали в караулку.

— А вам, мадама, бальный билет надобен? Чего тут топчесси? Заходи уже!

— Я не каторжная, господин охфицер, я мужняя жена. Своею волей за мужем иду в сибирскую землю. Мне с энтими марамойками в ваш вертеп идтить невмочно!

— Да ты как смеешь нашу кордегардню вертепом обзывать? — нарочито возмутился унтер.

— Пустите к мужу, господин охфицер, а то я господину коменданту на вас нажалуюсь! Где это видано, жену к мужу не пускати?

— Не положено! Иди сюды, а не хочешь — на морозе будешь ночевать! — сурово оборвал ее унтер. — Ну што, идешь?

Баба возмущенно покачала головой, оставшись на месте. Чем кончилось дело, я не увидел: нас ввели внутрь мужского барака.

Там было темно и очень холодно. Похоже, барак никто не удосужился протопить, и было в нем ничуть не теплее, чем на улице! Как оказалось, внутри были только дощатые, в два этажа нары, причем кое-где присыпанные снегом, который вдувался неугомонным ветром сквозь многочисленные щели в дранке крыши.

Арестанты начали роптать, те, кто стоял сбоку и был на виду, шепотом проклинали судьбу, а вот колодники в середине колонны, спрятавшись от взоров охраны за спинами товарищей, бузили много решительнее и громче.

— Да мы тут околеем! Где это видано — зимою да не топить?! — раздавались возмущенные вопли.

Тем временем пришел заспанный мужик и начал размыкать кандалы. Происходило это очень-очень медленно — ведь мастер был один, а скованных арестантов — добрая сотня!

— Да пошевеливайся ты, ирод! — погоняли каторжные мастерового, сначала тихонько бурча себе под нос, потом ропща все громче и громче. Присутствовавшим в казарме солдатам тоже не нравилась эта задержка — им явно не терпелось развязаться со всем этим делом и идти уже к себе в теплую караулку. В конце концов у унтера Палицына не выдержали нервы:

— Ша! Никшни! — грозно рыкнул он колодникам, затем, обернувшись к солдатам, приказал:

— Федот, иди скажи начальству, чтобы еще прислали какого ни есть мастерового, а то куковать нам тут до морковкиного заговенья!

— Да нетути николе другого, — не прерывая работы, отозвался кузнец. — Один токмо Васька Патлатый, да он сейчас женскай пол расковывает. Тот ишшо работничек!

Услышав это, толпа арестантов буквально загудела. Всем хотелось уцепить зубами краюху хлеба и упасть на нары, а тут приходилось ждать!

Смотрел я на все это, и мысли мои метались, как бурундук по сосне. Крепко усвоенная в армии манера поведения «не высовывайся, кто везет, на том и едут» вступила в яростную, до зубовного скрежета, борьбу с природной активностью и понятым на гражданке принципом «спасение утопающего — дело рук самого утопающего».

— Господин офицер, а может, спросить кого из арестантов, небось есть тут кузнец аль подмастерье какой, что сможет подсобить с кандалами? — громко выдал я.

Унтер Палицын уставился на меня своими оловянными глазами.

— А ты откель такой прыткой? Деревня деревней, а туда же — «подсобить»! Тьфу! Ты сам-то с металлом работать могешь?

— А то нет? Что там уметь-та? — с искренним изумлением спросил я.

Как я уже успел заметить, работа была совсем несложная — просто выбить заклепку ударом молотка по керну. Повысив голос, чтобы перекричать ропот арестантской команды, я воскликнул:

— А есть тут кузнец?

— Тит вон говаривал, что молотобойцем был! — тотчас послышалось откуда-то из заднего ряда.

— Энто кто тут такой?

— Да вон он, вон! — зашумели арестанты, указывая на высокого молчаливого бугая. Он, пожалуй, один из всех нас не возмущался и не кричал, просто тихонько стоя в своем арестантском халате и наивно хлопая задумчивыми, как у молодого бычка, глазами с белесыми ресницами. Да и молод он был, на вид едва двадцать лет, не больше.

— Не положено! — грозно повышая голос, прокричал Палицын, пытаясь, видать, утихомирить наш гомон, но тут вдруг солдаты, до того довольно расслабленно внимавшие возмущению колодников и даже вроде бы сочувствующие нам, начали шикать и колотить людей: кто прикладами, а кто ножнами от тесаков. Оказалось, на крики в барак зашли наш конвойный офицер и комендант этапного острога — лысоватый толстяк в накинутом прямо на рубашку тулупе.

По тому, как вытянулись солдаты и затихли арестанты, тотчас же стало ясно: офицер здесь — это царь и бог, и зависит от него очень многое, возможно, и сама жизнь арестанта.

— Отчего же не топлена печь? — удивленно спросил наш офицер, указывая на стоящую прямо посреди барака приличного вида голландку.

— Дурно сложена, дымит! — скривившись, как от зубной боли, произнес комендант.

— Ну, подышали бы колодники дымом. От этого никто еще не умирал. А вот как кто замерзнет — вот это будет штука! Распорядитесь все-таки выдать дров!

— Нет, Александр Валерианович, я вам ответственно заявляю: это решительно невозможно! Тут все в дыму будет. И истопник-то спит давно, и дров некому принести…

Комендант явственно включил дурака и совершенно не желал тратить дров на обогрев наших замерших тел.

Тут я и решился вновь выступить, благо стоял как раз с самого краю, на видном месте.

— Ваше высокоблагородие, господин офицер! Не дайте нам тут погибнуть совсем, извольте разрешить подсобить мастеровому, снять наше железо! Вон у нас кузнец есть, пусть поработает! А дрова принести — это тоже сможем, вон уже раскованные, лишь дайте солдат сопроводить до поленницы и обратно! — влез я.

Не успел я договорить, как унтер Палицын, громыхая подкованными сапогами, вплотную подошел ко мне и замахнулся с очевидным желанием врезать по уху.

— Это кто тут смелый такой?

— Погоди, — поморщившись, негромко произнес офицер, и унтер, как простой солдат, вытянулся по стойке смирно.

— Расковать вот этого и вот этого, — негромко и как будто устало произнес офицер. — Ему — он показал на кузнеца — дать молоток и керн для работы, а этот, — и он ткнул в меня, — говорливый, пусть возьмет себе еще двоих и притащит дрова со склада по указанию Николая Карловича. — Он кивнул в сторону коменданта.

Арестанты радостно зашумели.

— Эй, Сидорчук! — распорядился унтер. — Этому ухарю руки развяжи, а ноги евойные оставь связанными, а то больно он прыток!

Солдаты отделили меня от общей цепи, оставив на ногах путы из конопляной веревки.

— Ну шта, пошли за дровами! — велел солдат, выводя меня и еще пару колодников во двор, обратно на зимнюю стужу.

Мы прошли по хрустящему снегу мимо длинного строения, где, судя по всему, располагалась канцелярия и была караулка, в которой помещались унтер-офицеры и солдаты конвоя, и зашли за угол, где высилась огромная, засыпанная снегом поленница.

— Эвона, скока тут дров! — изумленно присвистнул один из арестантов, долговязый молодой паренек с нечесаными рыжими вихрами. — А што же не давали-то нам дровей-то?

— Да известно што! — откликнулся Сидорчук, запахивая поплотнее шинель. — Дрова энти давно уже кому-нибудь запроданы, вот и жилится их благородие. Вам ежели правильно топить — это сажень сжечь, а то и полторы. А оно все денех стоит, кажно полено!

— Ну, не по-людски это, — заметил второй наш сотоварищ, приземистый коренастый крепыш со скуластым лицом.

— Ну а кто спросит-та? Разве на Страшном суде, так оно когда еще будет? Ну так ихнее благородие уж найдется, что отвечать: для жены, мол, для детишек стараюся, а этим варнакам все одно в Сибири помирать лютой смертью, так чего их и жалеть?

— Вам, может, подсобить? А то я туточки все одно зря мерзну! — вдруг послышался женский голос.

Я оглянулся и увидел бабу — ту самую, что не хотела заходить в караулку.

— А вы… А ты что тут делаешь?

— Дак вот, осталася тут куковать! В караулку не пойду, к охальникам этим, а к вам, в общую, не пускають! Вот и торчу на морозе, не знаю, как жива на утро буду!

— А, так ты вольная, за мужем в Сибирь идешь? — догадался я, вспомнив только что виденную сцену с унтером.

— Да вот, муж мой у вас в бараке теперича, а я туточки мерзну. А он у меня, — тут в голосе бабы послышались слезы, — сам-то телок телком, пропадет среди варнаков каторжных!

— Ну-ну, не реви! — остановил я близящееся бабье слезоизвержение. — Сейчас чего-нибудь придумаем!

Не без удивления смотрел я на эту простую женщину, которая сама решилась пойти за мужем — в Сибирь, на каторгу. Она вызывала у меня уважение. Вот так вот бросить все и отправиться за своим мужиком на край света — это дорогого стоит! Настоящая женщина, может, это то самое, что мы потеряли. Не чета свистулькам, которые орут на каждом углу, что мужик должен зарабатывать триллион долларов в секунду, чтобы она на него посмотрела.

Мне вдруг искренне захотелось помочь вот этой простой деревенской бабе, да и унтеру заодно в суп плюнуть — задолжал он мне, как и предыдущему хозяину тела. Ведь именно благодаря ему я здесь оказался в кандалах, а я долги привык отдавать!

— Слышь, как тебя там… Сидорчук, да? — обратился я к солдату. — Пусти бабу к мужу, чего тебе стоит?

— Не положено! — отрезал служивый, почему-то оглядываясь на дверь караулки.

— Да чего ты! Никто и не узнает! — почувствовав колебания служилого, наседал я, но Сидорчук снова как-то тоскливо оглянулся на дверь караулки.

И тут я понял, что унтер Палицын, видимо, положил на эту бабу глаз, и теперь он ждет, когда она, намучавшись на морозе, сама придет в караулку.

Вот только шиш ему.

И я осклабился, готовясь к переговорам: ведь у меня было, что предложить солдату.

Глава 3

Глава 3

— Ну, Сидорчук, ты же православный? — начал я вкрадчиво и тут же получил кивок.

— Во-от. — И я воздел палец. — Все православные братья во Христе, а некоторые даже сестры, — кивнул я на женщину, закутавшуюся в шаль.

— Хах, — хмыкнул он, будто хохму, остальные же слушали меня с интересом.

— А как звать-то тебя? — переключился я.

— Петруша, — протянул он.

— Петр, значит, — заключил я, и солдат даже горделиво расправил плечи. — Так вот, Петр. День был длинный и холодный, все устали. Как мы, так и вы! Вот только в караул тебя поставили, еще полночи надо охранять, дабы всякого не было. — И я повертел рукой в воздухе.

— Ну и? — хмуро кивнул он и смерил меня взглядом.

— Вот! А охота же отдохнуть. Давай поступим так, ты поможешь нашей сестре во Христе, не оставишь ее на погибель. Ты на нее глянь — она же здесь насмерть замерзнет, но не пойдет! А мы, каторжные, поможем тебе, — предложил я.

— И как же ты можешь мне помочь-то? — с сомнением и в то же время с заметным интересом спросил он.

— Так не только я, а, почитай, все обчество. Коли чего в бараке начнется — так мы сами и утихомирим буянов, а коли не справимся, вас кликнем, и будет тебе спокойная ночь. Чего, поможем бабоньке-то? — оглядел я каторжников.

— Поможем, чего не помочь-то, — хмыкнул один из моих соседей.

Сидорчук ответил не сразу и, внимательно оглядев нас, с сомнением произнес:

— А ежели унтер углядит? — наконец выдал он и поежился.

— Мы в уголок ее спрячем. А под утро она уйдет, никто и не приметит. Сейчас же ее дровами загрузим да за спинами спрячем, а ты и не оглядывайся, ежели чего не видел. Зато ночь будет спокойна и ты православную душу спасешь, — закончил я.

— Я за тебя молиться буду, Петр, ну помоги, а? — подключилась женщина с мольбой в глазах.

— Ах, ну смотри! Коли достанется мне, то и тебе несдобровать! — сдался солдат. — А ну пошевеливайтесь! Чего застыли?! — прикрикнул он.

Нагрузившись дровами по самые глаза, мы обступили со всех сторон женщину и двинулись в обратный путь за Сидорчуком.

По дороге наткнулись на нашего офицера, стоявшего у распряженных саней. Он разговаривал с какой-то чудной личностью в арестантской форме:

— Корнет, ну что же вы в общий-то барак? Извольте к нам, вон к Николаю Карловичу в пристрой, вы там совершенно покойно устроитесь! — увещевал наш офицер этого странного типа.

Человек этот и вправду отличался от нас: вроде одет примерно так же, как и остальные каторжные, но тюремная форма на нем явно из хорошей ткани, а поверх весьма приличный тулуп. Кроме того, никаких кандалов на нем не было и в помине.

— Буду весьма признателен, господин капитан, однако не обременит ли это вас? И не послужит ли мой визит в караульное помещение какой-то дискредитации? — очень вежливо ответил необычный арестант.

— Ах, оставьте! Какие счеты! Буду рад услужить образованному человеку! — возмутился конвойный офицер.

Дальнейшего я не услышал: мы с поленьями вошли в наш заиндевелый барак. Тут же высыпали дрова возле печки, я схватил женщину за руку и увел в самый конец, на нее косились с интересом, но никто ничего так и не сказал. А там пару минут розыска, и ее не путевый мужичок нашелся.

Был он невысокого роста, худощавый, сутулый и с большой растрепанной бородой.

— Глашка, — едва слышно прошептал он, замерев на месте. — А ты тут чего? А как же хозяйство?

— А вот так! — И она, шагнув, обняла его, тут же положив голову на плечо. — А чего хозяйство, на старшего оставила. Собралась да за тобой. Куда ж ты без меня, друг мой сердешный! Куда ты, туда и я!

Они так и замерли, обнявшись, отчего на душе у меня как-то потеплело. Однако надо было еще устроить, чтобы потеплело и тело, так что пришлось возвращаться к печке.

Не без труда разожгли мы огонь, печь действительно отчаянно дымила, к тому же в ней не было ни вьюшки, ни топочной, ни поддувальной дверки. Зато когда дрова все-таки разгорелись, все арестанты с удовольствием смотрели на ярко-красные угли, несущие такое долгожданное тепло.

Вскоре объявился Сидорчук, а с ним и пара ссыльных, которые, надрываясь, втащили в барак огромный закопченный котел с пшеничной кашей. Ее разложили на множество солдатских котелков. Не теряя зря времени, арестанты тотчас достали деревянные ложки и бросились шуровать ими. У меня же ничего подобного не оказалось.

— Накося, держи! — протянул кто-то мне широкую щепку. — Ей черпай! — И пришлось мне подцеплять кашу, стараясь уберечь язык и губы от случайных заноз.

Несколько солдат задержалось с нами. Я воспользовался этим, чтобы подробнее расспросить — куда попал и как зовут местное каторжанское начальство.

Оказалось, нашего конвойного офицера звали капитан Рукавишников. Солдат Сидорчук охотно рассказал, что офицер он боевой, отличился под Севастополем, имел ордена, но по ранению был отправлен служить в конвойную службу.

— Как же его с орденами так сильно понизили? — удивился было я, но Петр не согласился.

— Ты што, милой? Охфицеры тут доброе жалование получают! Служба, конечно, тяжелая, но и доходная очень: им и кормовые, и с арестантского содержания вашего кое-чего небось перепадает… Почитай, раза в три больше получают конвойные-то, чем в обычном линейном батальоне!

— А ваш брат чего имеет? — продолжил я расспрашивать, пользуясь минутной словоохотливостью конвойного.

— Не, у нас одна служба. Только и знай, что с вами, варнаками, шарахаться туда-сюда. Ну, мы-то дальше Нижнего не пойдем, сдадим вас там в острог, да и марш-марш обратно. А вас дальше Нижегородский линейный батальон поведет. Только капитан пойдет с вами до самого Нерчинска! Хотя, бывает, и нас гоняют, когда больше некому.

— Слушай, а кто это был, что с капитаном разговаривал? Не пойму, одет как арестант, а с ним на вы….

— Дворянин это осужденный, — пояснил Сидорчук. — Им поблажка есть: дозволяется в санях кататься, не своим ходом до Сибири чапать, да и другие послабления есть

Меня это, конечно, удивило. Не знал, что дворяне тоже ссылаются в Сибирь с простым народом. Нет, про декабристов я, конечно, слышал, но думал, что это была разовая акция, а тут, оказывается, это обычное дело.

— И за что его?

— Да кто знает? Он с нашим братом не откровенничает! — отмахнулся солдат.

Ночью сидя на нарах, когда суета улеглась, я остался один наедине со своими мыслями. Попытался уложить в голове, что нынче у меня новая жизнь, и я оказался в прошлом. И никакой надежды на возвращение нет, а мне вспомнились последние мгновения моей жизни. Так-то весьма интересно могло сложиться, если бы я попал в какого-нибудь дворянина и имел деревеньки крепостных.

«Мне бы водки речушку да баб деревеньку. Я бы пил потихоньку и любил помаленьку» — вспомнился мне стих Есенина, а на губах заиграл улыбка.

С утра, пока еще нас не подняли, Глашку вытолкали на улицу, прежде чем заявился унтер.

Палицын с утра выглядел невыспавшимся, злым и вовсю раздавал зуботычины, что арестантам, что солдатам. Судя по всему, ночь его прошла не так интересно, как он рассчитывал. Нас вывели во двор и начали сковывать, приклепывая к длинной общей цепи, пронизывающей весь строй арестантов.

— Так, а у этого ведь нету кандалов! Николай Карлович, не найдется ли у вас пары вериг для этого молодца? — заметив меня без железа на запястьях, обратился к коменданту Рукавишников.

— Александр Валерьяныч, ножные у нас есть с того, беглого… — начал было Палицын, но капитан, обернувшись, так яростно посмотрел на унтера, что он тотчас заткнулся.

— Раз есть, так не морочьте мне голову! Надеть на него, и вся недолга! — проскрипел офицер.

— Слушаюсь! — тут же выпрямился унтер.

Я же молча наблюдал за происходящим, а в голове лишь мысли бегали, что и к офицерику у меня счет есть, да еще и немалый.

«Ничего, и до тебя доберусь, морда ты офицерская. На всю жизнь меня запомнишь», — со скрытой злобой смотрел я на него.

Меня сковали в одной четверке с Викентием, которого все коротко и уважительно звали Фомич, рыжим балагуром Софроном, которого все звали Чурис, и молчуном-кузнецом по имени Тит. На ноги мне сначала накрутили кожаные ремни «подкандальники», а поверх повесили тяжеленые, килограмм, наверное, в восемь, ножные кандалы.

Как водится, сборы заняли очень много времени, но, наконец, мы двинулись. Как же неудобно оказалось идти! Цепи на ногах ощутимо резали шаг, полоски кожи подкандальников не очень-то защищали от холода, и железо, остывая на морозе, буквально обжигало холодом, а иной раз еще и натирали так, что сдиралась вся кожа до мяса. И никакие жалобы не принимались! Хочешь не хочешь, а двигаешь ногами — ведь все привязаны к общей цепи, или, как ее тут кличут, к шнуру.

— Это еще добрые порядки теперяче, что на цепь всех сажают! — рассказывал нам бывалый Фомич. — Раньше-то нас на прут сажали. Вот беда-то была! Он жесткий, кованый, с гранью: и как идет кто невпопад, так пиши пропало — одни дергают, другие тормозят, третьи тащут… А как по городу идешь, иной раз и не завернуть: не изогнуть прут с ходу-то. Так что цепь — это, братцы, милое дело. И не заметишь, как до Тобольска дотопаем!

— А что Тобольск? Нас там оставят? — спросил я.

— Ни! У кажного свое место определенно еще в судебном присутствии было. А ежели нет — в Тобольске распределят. Так что ты того, поинтересуйси, куда тебя отправят-то. А то Сибирь, знаешь, большая, и живут там люди ох как по-разному!

Два дня мы шли в Нижний Новгород. За это время я успел перезнакомиться с большей частью команды. Народ тут был самый разный, но большинство — крестьяне или дворовые. Был купец, Еремей Парамонов, подвергнутый торговой казни, лишению всех прав состояния и ссылке. Зосим Новиков, из духовного сословия, не признававшийся, в чем виноват, но вроде бы укравший какой-то ценный крест у протоиерея и обвиненный за то в святотатстве и богохульстве. А также варнак Фомич, бежавший когда-то с пожизненной каторги и водворяемый теперь обратно

Ну и наконец был таинственный для нас, простых колодников, корнет Левицкий, ехавший отдельно от партии, в санях.

Потянулись улицы нижегородских предместий. Набежали дети и тут же бросились швырять в нас снежками. Взрослые, особенно женщины, напротив, подходили ближе, подавали хлеб и мелкие деньги. Арестанты истово, со слезой в голосе благодарили дарителей.

— Давай-давай, пожалостливей вой, бабы — оне такое любят! — учил неопытных арестантов Фомич. Я же лишь кривился в ответ на такое.

Наконец показалась застава: изба с полосатым шлагбаумом, обозначавшая въезд в город. После долгой переклички нас пустили внутрь, и по немощеным улицам мы побрели туда, где возвышался каменный нижегородский тюремный замок. На наших арестантов вид округлых каменных башен произвел самое лучшее впечатление:

— Гляди, гляди, цельный дворец для нас тут заготовили! Вот уж где разместимся в лучшем виде! — пробежал по рядам возбужденный говор. И только опытный Фомич не разделял этих восторгов:

— Не, робяты, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Ишшо неведомо, как оно там унутри-то будет! Я, помнится, в прошлый-то раз тут неделю стоя спал…

И он, увы, оказался прав.

Здесь нас поместили на несколько дней. И, несмотря на внушительный вид этого острога, теснота тут оказалась просто неимоверная! Конечно, тюремный замок поражал своими размерами, наша партия могла запросто разместиться тут с полным комфортом. Однако, как оказалось, острог уже был забит собственными нижегородскими узниками, да так, что не оставалось ни одной свободной камеры! И вот, когда мы, гремя цепями, вошли на тюремный двор, пришлось ждать не только когда нас раскуют, но и когда местное начальство освободит для вновь пришедших несколько помещений, распихав сидевших в них арестантов по соседним камерам.

Когда нас наконец-то развели по камерам, оказалось, что места в них хватает лишь для того, чтобы стоять. Двое солдат буквально утрамбовали нас, как в автобусе, и оставили. Действительно, здесь почти всем нам пришлось спать стоя, как лошадям. Ноги затекали мгновенно, а спать стоя было то еще мучение.

Увы, не оправдались и надежды на тепло. Каменные стены острога буквально источали ледяной зимний холод. В довершение всего, в остроге нам принялись брить полголовы, как положено арестантам.

В одно утро загремели засовы, и в камеру вошли капитан Рукавишников, еще два каких-то чина и тюремный доктор. Мы все, как положено, сдернули шапки.

— Отчего же они у вас не стрижены? — удивился один из местных офицеров.

— Да вот, в Москве в Бутырском замке не стали их брить! — пожаловался Рукавишников. — Такой уж попался там доктор — страшный либерал, отказал наотрез! Заявил, что по правилам на зимних этапах стричь их нельзя. Мол, головы у варнаков мерзнут! Я говорю, а зачем же им тогда шапки? Нет, ни в какую! Так и не стали их брить, а у меня под Гороховцом один так и сбежал… — Тут он покосился на меня — насилу отыскали и обратно водворили!

— Ну, хоть посекли для острастки? — добродушно спросил один из нижегородцев.

— Да посечь-то милое дело, но ведь не всегда же их поймаешь! Они и неклейменые нынче почти все, и чего? Он скинул бубновый халат, и все, почитай, честный поселянин! А так, ежели полголовы обрито, всем и каждому сразу понятно, что за птица. Любой, кто посмелее только, сразу же его на съезжую и поволочет!

— Ну, дело ваше. Желаете побрить — мы сделаем! — отозвался врач.

Постриг арестантов устроили в коридоре. Явились два местных сидельца, один с овечьими ножницами, другой с довольно-таки тупой бритвой, сделанной из осколка косы, и принялись без мыла драть наши головы. Как освободились арестантские лбы, я и заприметил у Фомича выжженную букву «О». Почти стершуюся.

— А «В» и «Р» у меня на щеках. Под бородой-то и не видно! Вот «О» на лбу, эт да — пришлось выводить, — рассказал он. — Мне тогда наколку порохом сделали, так я, как сбег, чтобы вывести, значит, энтот порох раскаленной иглой поджигал. Больно было — страсть! Но ничего, почти не видно под патлами-то было.

Увы, Рукавишников распорядился обновить ему татуировку, и вскоре буква «О» красовалась на лбу старого арестанта новыми красками, синяя на сизом фоне отекшей от клейма кожи.

— Ништо! — не унывал Фомич. — Господь не выдаст, свинья не съест! Зато все видят теперя, што не простой я мужик!

Так всем нам выбрили правую половину головы. К счастью, после этого начальство решило устроить нам баню, что было очень кстати — мы все уже обросли грязью.

— Эх, а в солдатчине-то после бани нас к девкам водили! — пожаловался Чурис.

— Так что же ты сбежал из солдат-то, ежели там так привольно? — хмыкнул Фомич, но Чурис ничего не ответил отвернувшись.

Из-за тесноты в камере я постоянно думал, как бы оказаться где-нибудь, где хоть немного свободнее. И, когда в камеру вошли, ну, как «вошли» — открыли ее и встали у порога, с сожалением разглядывая людское месиво, — надзиратели, один из них выкрикнул:

— Кому чистить снег охота, выходи!

Я вызвался в числе первых. Подышать свежим воздухом и помахать лопатой — что может быть прекраснее после душной, пропахшей камеры?

Ночью прошла сильная метель, и свежевыпавший снег на тюремном дворе покрывал его белоснежною девственно-чистою пеленою. Взявшись за неудобные деревянные лопаты, мы недружно скребли плац, откидывая кучи рыхлого снега поближе к стенам острога. Кто-то даже затянул тюремную песню. Тут, оглянувшись во время короткого передыха по сторонам, я заметил нечто необычное: ворота острога отворились, и в них, влекомая четверкой почтовых лошадей, въехала частная карета на санном полозу.

С трудом преодолев заснеженный двор, карета остановилась у главного тюремного корпуса. С запяток сошел лакей в добротной шубе и, оглядевшись, открыл дверцу.

На пороге кареты, с ужасом осматривая окрестности тюремного двора, появилась очаровательная красавица в пышной серебристо-серой шубке и горностаевом манто. Рассеянно скользнув взглядом по нашим нескладным фигурам, она тотчас обернулась к спешно подошедшему к ней тюремному офицеру.

Барышня эта заинтересовала меня. Не каждый день встретишь такую красотку, особенно если таскаешь на себе кандалы в полпуда весом! Кроме того, красивая и добротная карета, слуги и то обстоятельство, что ей позволили заехать на тюремный двор, недвусмысленно говорили, что дамочка эта непростая.

«Может, это дочка начальника?» — подумалось мне, и я начал разгребать снег в сторону этой кареты, приближаясь.

Вскоре я оказался шагах в десяти. Барышня как будто кого-то ждала, наконец дверь тюремного корпуса отворилась, и на пороге появился… узник Левицкий! Тот самый дворянин, что шел с нашей партией в качестве заключенного. За ним вышел прежний конвойный офицер, но если корнет бросился к девушке, раскрыв объятия, то Рукавишников, напротив, закурил папироску и остался топтаться у двери.

— Вольдемар! — воскликнула барышня и бросилась Левицкому на шею.

Корнет обнял ее, и они что-то быстро и бурно начали обсуждать на французском.

«О как. Интересно, а я их пойму? Сильно ли мой французский отличается от их?» — мелькнуло в голове.

И я, шваркая лопатой по плацу, подошел к ним все ближе, что, впрочем, нисколько не смущало молодых людей. Разумеется, они считали, что никто из этих скотов в серых халатах не может знать французского. Конечно, они были бы правы, не будь тут меня, но я-то здесь!

Глава 4

Глава 4

Интерлюдия

Я стоял перед старым зданием вербовочного пункта в тихом квартале Марселя. В голове гудело, тело ныло от усталости, а в душе было странное чувство — не то надежда, не то обреченность.

Решительно взявшись за ручку двери и потяну её на себя, шагнул внутрь.

В коридоре пахло потом, табаком и чем-то еще, едва уловимым, но тревожным. Под потолком лениво курился сизый дым. Запах был резкий, терпкий, от дешевых сигарет Gitanes. За столом откровенно скучали двое мужчин в простых рубашках цвета хаки. Один пожилой, с седыми висками и «навсегда» загорелым, изрезанным морщинами лицом. Другой, помоложе, с насмешливыми глазами и дурацкими усиками а-ля Джон Депп. Похоже, когда я вошел, молодой учил пожилого работать на Макинтоше последней модели, а теперь они, оторвавшись от монитора, молча уставились на меня.

— Nom? — произнес молодой.

— Не понимаю, — только и развел я руками.

— Имя? — по-английски с сильным акцентом спросил седой.

— Сергей, — ответил я, сглотнув. — Сергей Курильский.

Седой усмехнулся, стряхнул пепел в стоявшую рядом пепельницу в форме гильзы.

— Ты хочешь служить в легионе? Тогда можешь забыть свое старое имя и начинать придумывать новое!

Я кивнул.

— Пять лет. Жизнь, служба, дисциплина, братство. Мы не спрашиваем о прошлом, не требуем объяснений. Ты будешь жить среди таких же, как ты, людей без прошлого, но с будущим. Взамен получишь все, что обычно дает легион. Французский паспорт. Деньги. Честь. И шанс начать все заново.

Пожилой посмотрел на меня внимательно:

— Россия? Украина? Польша?

— Россия.

— Жарковато для парня из такой холодной страны! — затянувшись сигаретой, философски заметил он. — Выдержишь? Там некому жаловаться! За этим порогом тебя ждет пыль, кровь, жар Африки, духота джунглей и иссушающие ветры Корсики. Сейчас мы набираем людей во второй иностранный пехотный полк, его батальоны сейчас дислоцированы в Чаде. Пустыни, горы… и война, о которой не принято говорить. Но зато ты увидишь мир. Легион пройдет через твою кровь, через твои кости. Ты станешь другим. Французский знаешь?

Я пожал плечами.

— Немного.

Пожилой вербовщик окинул меня внимательным, цепким взглядом.

— Формально ты должен знать его хорошо, чтобы служить в легионе. Но на самом деле, я вижу, ты парень сообразительный, не то что эти макаки, что приходят к нам последнее время. Выучишь! Жалованье, конечно, не особо большое, но кто сюда идет ради денег? Через пять лет — гражданство! Ну что, заполняем форму?

Затем битых два часа мы потратили на оформление моего досье.

Ручка дрожала в пальцах, когда я подписал. В тот момент я не знал, что ждет впереди. Только одно было ясно: назад дороги нет.

***

В легионе я оттрубил пять лет. Чад, Мали, ЦАР — все как положено. Повидал всякого, хотя такой жести, как в Чечне, конечно, не было. Чернокожих обезьян вокруг меня действительно оказалось многовато, а жалованья — наоборот, и контракта на второй срок я не подписал. Впрочем, когда моя пятилетка закончилась, я уже точно знал, чем буду заниматься…

***

Воспоминания растаяли в серебристой дымке, вернув меня из жаркой Африки в морозну реальность, с каретами, крепостными стенами и этими двумя аристократами.

Барышня уткнулась лицом в грудь Левицкого, плечи ее содрогались. Когда она вновь подняла на него глаза, ее лицо было бледным, а во взоре застыло беспокойство. Капитан Рукавишников, кажется, совсем слился с серыми стенами острога; конвойные у ворот равнодушно наблюдали за этой душераздирающей сценой.

— Вольдемар! — вновь тихо произнесла она, когда наконец подняла голову.

Левицкий ласково смотрел на нее сверху вниз с высоты своего роста, он по-прежнему держался прямо, с каким-то упрямым достоинством.

— Ольга… Ты настигла наш конвой… — Голос его был хриплым, но в нем теплилась улыбка. — Право же, не стоило! Отправляться в такой путь по зимней дороге одной!

— Не беспокойся за меня, со мной мадам Делаваль! Как ты? Что с тобой? Пока ты содержался в Москве, я писала письма, но не знала, доходят ли они… — Ольга сжала его руку, словно пытаясь согреть в своих ладонях.

— Доходят, верно, не все. Как я? Ну, ты сама можешь это видеть! Путь в Сибирь не праздничный выезд по Невскому! Голод, холод, кандалы… Конечно, мне приходится далеко не столь плохо, как этим вот бедолагам. — Тут он кивнул на меня. — Но каторга есть каторга, а Сибирь, сестренка, есть Сибирь. Мне очень тяжело, скорее нравственно, чем физически, я каждый день думаю о произошедшем. Но, видишь, пока еще живой.

— Ты спас меня. — Ольга прикусила губу, сдерживая слезы. — Ты нуждаешься в чем-то? Я привезла немного денег, хлеба… Может, что-то еще позволят передать? — Она взглянула на стоящего неподалеку Рукавишникова, но тот старательно отворачивался.

Владимир Левицкий чуть заметно усмехнулся:

— Деньги всегда нужны. Боюсь только, что не смогу их взять — тебе они теперь нужнее меня. Я что? Я — конченый и пропащий человек! Не беспокойся за меня, Ольга.

— Как я могу не беспокоиться? — Голос девушки задрожал. — В поместье дела идут плохо. Над Семизерово установили опеку, и крестьяне в смятении, а чужие люди теперь хозяйничают в нем, наживаясь на нашем несчастье… Если бы ты знал, сколько бед свалилось после твоего ареста!

Владимир вздохнул и отвел взгляд в сторону.

— Я знал, что так будет. Но ничего не изменить, Ольга. Я должен был поступить как верный сын! Теперь мне остается лишь думать о вас, о доме, пока шаг за шагом буду уходить в Сибирь. А ты… Ты береги себя. Ты одна теперь за нас обоих.

Ольга кивнула, смахнув слезы. В этот момент Рукавишников, докурив папиросу, решительно двинулся в сторону молодых людей:

— Господа, мне жаль, но ваше время вышло! Прошу прекратить разговоры!

Ольга, услышав это, вздрогнула, но не отошла.

— Владимир…

Левицкий слабо улыбнулся ей:

— Прощай, сестра. Пусть Бог хранит тебя.

— Вот деньги, возьми! — торопливо произнесла она, пытаясь сунуть ему бумажник, Левицкий не взял, но его сестра все же извернулась и умудрилась сунуть ему в руку и быстро отбежать.

Я смотрел на Левицкого, он держался с благородным достоинством, в его взгляде не было отчаяния, только твердость и печаль.

До самого окончания дня мы разгребали рыхлый свежевыпавший снег, и все это время я думал об Ольге. Приглянулась мне девушка, что уж тут. Было в ней что-то эдакое, что меня зацепило. Чистота, что ли? После моей прошлой жизни и тех харь, что окружают меня уже в этой, она действительно смотрелась ангелом.

***

Из Нижегородского тюремного замка нас выводили под Рождество. Стояла чудесная, поистине рождественская погода: морозное утро окутало город легкой призрачной дымкой, а редкие снежинки мерцали в пронизанном солнечным светом утреннем воздухе, словно алмазные искры. Я шагал в первых рядах, тяжесть кандалов сковывала каждый шаг, а холод пробирал до самых костей. Слева и справа от нас топали солдаты: лица суровы, ружья наперевес. Впереди — бесконечный путь в Сибирь, позади — жизнь, оставленная в мертвом прошлом. Но каторжники сейчас не задумывались об этих высоких материях: все они предвкушали вал пожертвований и милостыни от сердобольных горожан. Старый варнак Фомич заранее потирал руки, обещая всем неслыханное обогащение:

— Это нам, робяты, страшенно свезло, что нас в самый Сочельник отправляют на этап! — объяснил он всем нашу удачу. — Под божий праздник народец страсть как любит нашего брата милостить, штобы мы, значит, в Сибири лютой их добрым словом поминали и молились за благодетелей наших. Так что не зевай, калачи хватай, да пожалостливее так смотри на всех. Особливо купчихи добрые да кержаки!

— Фомич, а кто такие кержаки? — тут же спросил молодой Чурис

— Ну, староверы, по-вашему. Ты им двумя перстами перекрестисси, и оне тебя завалят гостинцами, — с усмешкой пояснил чернобородый каторжанин.

— А как креститься-то в железах? — ехидно спросил Чурис, на что Викентий лишь отмахнулся:

— Ну, изобрази што-нибудь такое-этакое, сложи два перста, сделай вид, что хочешь крестное знамение на себя наложить, а железа не пускают. Стони да глазами вращай яростно. Вот, мол, слуги диавольские крест наложить не дают истинно православному человеку!

Каторжные тут же все уяснили и намотали на ус. В общем, как начали выводить нас из скрипучих ворот тюремного замка на свет божий, на лежащую перед нами площадь, мы уже все прекрасно знали, что делать и как себя вести. Я теперь не отличался от других арестантов: у меня отняли мой деревенский армяк, котомку и лапти, выдав обычный серый арестантский халат из невообразимо колючей, пропахшей влагой шерсти, шапку и широкие штаны, а также новые, неношеные коты из рыжей коровьей шкуры. Окончательно канул в лету мой деревенский вид, и теперь я сливался с общей серой арестантской массой.

Первым делом нас вывели на Острожскую площадь.

Горожане толпились вдоль Варваринской улицы. Все арестанты уже предвкушали угощение и вовсю изображали жалостные морды, истово молились, изображая религиозный экстаз, сдергивали шапки с наполовину обритых голов.

— Слышь, Подкидной, сдерни-ко с меня шапку, я не дотягиваюсь! — попросил вдруг Фомич, наклоняясь к моим рукам. Оказалось, цепь его слишком коротка, и он действительно не мог сам снять шапку, а сделать это было необходимо, иначе не получалось достаточно слезливого и почтительного вида.

— Ну что ворон ловишь, давай! — одернул меня варнак, наклоняя голову ко мне, и я, опомнившись, стащил с него серый шерстяной колпак.

Мне же было не по себе от такого, не привык я просить и клянчить!

— Подайте Христа ради! — тут же заголосил он. — Барышня, подайте чего не жалко!

Жертвовали, кто чем мог: кто-то нес в руках пару калачей, кто-то прятал в кармане медный грош. Купцы пригоняли целые возы с хлебом и одеждой, распрягали лошадей и сами раздавали милостыню. В их глазах — сострадание, страх, а у некоторых даже слезы.

Люди пробирались через ряды солдат, всовывали нам в руки еду, деньги. Я успел схватить аппетитно пахнущий крендель, но солдат тут же больно ударил меня прикладом по плечу, выбивая из рук. Кто-то из арестантов выхватил у меня этот крендель и тут же спрятал за пазуху — здесь каждый был сам за себя. Рядом кто-то бубнил молитву, другой громко проклинал свою судьбу.

Толстая купчиха в необъятной пестрой юбке и душегрейке на меху, плача, сунула мне калач и булку.

— Вот, бедненький, поснедай да помолися за Домну Матвеевну, благодетельницу твою! — плачущим голосом прокричала она.

— Кланяйся, дурак! Благодари! — грозно прошипел мне на ухо опытный в таких делах Фомич.

— Всенепременно! Весь вот прям на молитву изойду! — серьезным тоном пообещал я купчихе, и та, довольная, принялась одарять других арестантов, то и дело оборачиваясь к лежащему перед ней на санках объемистому мешку с булками и прочей выпечкой.

— Смотри, староверы! — вдруг вполголоса молвил Фомич и заголосил пуще прежнего: —Подайте ради Христа! Пожалейте злую долю мою, снизойдите к несчастному собрату! За веру свою гонения переношу безвинно!

Старовер, крепкий, приземистый старик с окладистой, как у Карла Маркса, бородой, в поддевке и картузе, степенно крестясь двумя перстами, подавал арестантам пятаки и гривенники. Арестанты, увидев деньги, буквально подняли вой, пытаясь привлечь внимание старика.

Все это продолжалось, пока из ворот тюремного острога выводили заключенных и формировали из них общую колонну.

Вдоль улицы неслись удары цепей, металлический звон заполнял улицы, заглушая даже крики. Нас гнали, будто стадо, не давая остановиться ни на миг. Как прежде, впереди шли мы, каторжные, за нами брели ссыльные, затем женщины с детьми, чьи лица казались исполненными той же безысходной тоски, что и наши; в конце тянулся санный обоз.

На мою долю достались два калача, сайка и десять копеек денег. Я было потянул булку в рот, но Фомич тотчас пресек мои поползновения:

— А ну брось, дурак! Ты продай его лучше!

— Кому? — не понял я.

— Щас, обожди; вот набегут торгаши, им и отдашь!

На заставе нас остановили, устроили перекличку и снова пересчитали. Действительно, появились барышники: они шныряли между нами, скупая булки и калачи за копейки или прямо меняя их на водку. Деньги и водка здесь ценнее еды.

Прощание было последним испытанием. Крики, слезы, драки. Кто-то бросался к родным, кого-то оттаскивали стражники. Я глядел на это молча. Меня некому было провожать, никто не бросился ко мне с плачем. Только старуха у дороги перекрестила дрожащей рукой; впрочем, она тут крестила всех, проходящих мимо нее.

Вскоре нас снова выстроили, цепи вновь зазвенели. Пройдя через весь город и вежде собирая милостыню сердобольных горожан, мы, гремя цепями, спустились к Волге. Перейдя реку по заснеженному льду, миновали большое село Бор; и вскоре потянулись мимо нас бесконечные заснеженные поля и леса.

Продав напиханные горожанами булки, я оказался гордым владельцем четырех тяжелых медных пятаков и двух крохотных копеечных монет. Итого, значит, двадцать две копейки. Здесь не такие уж и малые деньги! Народ тут же нахватал у барышников скверной, мутной водки и шел довольный, даже горланя песни.

— Глотни, паря! — добродушно предложил мне шедший впереди Тит, показывая полупустой шкалик. С трудом изогнувшись набок, я приложился к горлышку. Какая же гадость! В нос мне ударил запах сивухи; жидкость была не сильно крепкая, может, двадцать пять или тридцать градусов, и невероятно противная. Но зато чуть согрелся!

— Эй, шевелись! — раздался недовольный голос, и идущий сзади Фомич пихнул меня в спину. — Не задерживай общество!

Я не стал обижаться на старого варнака. В общем-то, он был прав: любые задержки сильно нервировали всю партию арестантов.

— Что лучше приобресть-то мне? — спросил я старого каторжника. — Я водку не особо люблю!

— Ну, милок, сударик да соколик, если есть деньга, то ты везде кум королю! Можешь, к примеру, кандалы сымать…

— В смысле? — поразился я. — Вот так, за деньги, снять кандалы?

Глава 5

Глава 5

— Ну да! А что бы и нет-то? Дашь, значит, две копейки конвоирам, оне с тебя их на цельный день и сымут! Конечно, за тобою, бескандальным, надобен будет особливый присмотр. Приставят к тебе, значится, солдатика, чтоб ты без кандалов-то не сбежал, ему те две копейки и пойдут, за беспокойство!

— Понятно. А что еще?

— За пятак к бабам пустят, — ощерился Фомич.

Гм, и тут я задумался. Несмотря на самые суровые испытания, я нет-нет да и поглядывал на особо симпатичных каторжниц. Ну а чего: тело-то теперь молодое, и позывы такого рода вполне естественны!

— Ну, конечно, энто дело такое, — неопределенно покрутил он головой — пустить-то тебя пустют, но в женской барак — не возьмут.

— И зачем все это тогда?

— Ну, как-то устроитьси можно. Скажем, сняли с тебя кандалы, ну, идешь ты на этапе с ими рядом, с бабоньками, знакомишьси, сговариваешьси, ну а на привале даешь, значит, пятак конвоиру, да и идете себе с любезной тебе молодкою в кусты!

— Дак это… Привалы-то короткие дюже!

— Ну так, сударик да соколик, энто уж тебе надобно успевать!

Нда… Непритязательный тут народ, прямо скажем: миловаться где-то среди придорожных елок, да еще и в условиях жесткого цейтнота! Весело, ничего не скажешь.

— Так, ну а еще что можно тут за деньги? — поинтересовался я.

Фомич усмехнулся.

— Ну, ежели целковый наберешь, так можешь другие кандалы себе купить, легкия…

— Чего?

Тут я окончательно охренел, от удивления аж бровь дернулась. Покупать себе кандалы? Да еще и за целый рубль? Да что тут за порядки такие? Купи-продай какой-то!

Фомич, видя мои сомнения, сокрушенно покачал головой.

— Эх, сударик да соколик, не знаешь ты жизни-то нашей кандальной! Тебе эти железки до самой Сибири переть, такую тягу. Подумай-ко, есть ли разница тебе — полпуда на себе тащить, двадцать фунтов то бишь, или, скажем, всего шесть?

Чуть меньше трех килограмм — быстренько перевел я для себя в привычные меры.

— Ух ты! — не удержался я от возгласа изумления. — Это такая разница?! Вот же ж…

— Ты, сударик да околик, такими словами не разбрасывайсси! — обиделся Фомич. — Тут за лишнее слово язык-та вмиг могут подрезать!

— Так, ну и что там с кандалами? Где их взять-то, «легкие»?

— Тут, дело такое: есть кандалы старого обрахзца, их наш брат таскает ишшо со времен государыни Екатерины, а есть новые, «газовские» — вот оне-то легкие, как пух! И вот, выходит так, что старые-то нам забесплатно выдают, а ежели хочешь идтить на всех кондициях с газовскими кандалами — то надобно конвой-то уважить!

Услышав такое, я только скривился. Коррупция, мать ее! И в моем времени, и за сто пятьдесят лет до этого — все одинаково, ничего не меняется… Только здесь, похоже, она возведена на какую-то прям недосягаемую высоту…

— Наверно, дело хорошее, только где же его взять, целковый-то? — хмыкнул я задумчиво.

— Да я вас умоляю! Это сущие гроши, честное слово! — раздался вдруг над ухом голос с характерным еврейским выговором.

Я покосился назад и глянул на одного из новеньких, которых в Нижегородском остроге добавили к нашей арестантской партии. Соответственно, в Казании в Екатеринбурге нам еще подкинут местных. Таким образом среди нас то и дело появлялись незнакомые лица.

Вот один из таких новеньких и следовал сейчас сзади. В этом море бородатых рязанских рож выглядел он, прямо скажем, очень и очень экзотично. Высокий, худой, в круглых очочках, с явно иудейскими чертами лица.

— Я в самом деле таки послушник Спасского Собора, Зосим, — видя мою реакцию, сразу пояснил он свою принадлежность.

— Что? Ты? Послушник? Не брехай, — донеслось откуда-то сзади.

— А чем вы таки, сударь, недовольны? — улыбнувшись, спросил тот, глядя на всех нас поверх своих круглых очочков.

— Да ты с виду, как бы это сказать, человек такой… неправославный! — с улыбкой ответил я ему.

Зосим на это лишь фыркнул.

— Ой, я вас умоляю! Если видите горбатый нос, сразу думаете, что я таки иудей? А вот и нет! Ну, то есть таки да, по рождению я Ицхак Моисеевич Шнеерсон из славного города Одесса. Но, хвала законам Российской империи, в православие перейти может каждый и всегда! Так что теперь я таки Зосим, послушник Спасского староярмарочного собора! Вот тебе крест. — И он, гремя кандалами, попытался изобразить что-то похожее на крестное знамение.

Поначалу я ничего не понял, но слово «староярмарочного» вывело меня из ступора.

— А, так это что, церковь возле… Нижегородской ярмарки? — поинтересовался я.

— Она самая! — кивнул Зосим.

— Ага… — только и выдал я, припоминая, что вроде бы евреи имели черту оседлости. Ну, то есть «где родился, там и пригодился». И как, интересно знать, этот тип из Одессы оказался вдруг в Нижнем Новгороде?

— Вот. Вы сразу сказали «ага». Узнаю интеллигентного человека! А я сразу вас заметил. — И Зосим оглядел окружавших нас. — Разве какой-нибудь деревенский вахлак сказал бы так «ага»?

— Слушай, Зосим, а как же ты оказался в Нижнем? У вашего брата вроде бы есть ограничения на перемещение по стране? Или я чего-то не знаю и не понимаю…

— Ну да! Таки есть! Но я же говорю — Изи Шнеерсона больше нет, теперь я православный, истинно верующий человек, честно!

И, выдав эту тираду, Зосим в упор уставился на меня добрыми иудейскими глазами.

Тут только до меня дошло:

— Ах, вот оно что! Ну, то есть ты, будучи иудеем, перешел в православие, специально чтобы преодолеть черту оседлости и проворачивать всякие делишки на Нижегородской ярмарке? Да ты, Зосим, я посмотрю, тот еще фрукт!

— Ой, ну я вас умоляю! Разве я таки в чем виноват? Таковы законы Российской Империи. Я тут решительно ни при чем, — улыбнулся сын еврейского народа.

— Ну-ну. И как ты загремел к нам в гости? — спросил я, а чем еще на этапе себя развлекать — только разговорами.

— Тю, да разве это сложно в наше время? Ну да, я в свободное от службы время имел свой маленький интерес на ярмарочной бирже. И да, я таки впарил хивинцам несколько ассигнатов… ну, не совсем настоящих. А что такого? Это же враги православия — хивинцы! У них там рабство и прочие ужасы! Тем более они увезут эти деньги к себе в Хиву, и здесь их больше никто бы и не увидел! Но нет, начальство раздуло из мухи слона, и вот я здесь в самом прежалком виде! Разве это хорошо? Разве стоит за это отправлять послушника на каторгу?

На некоторое время наступила тишина, разбавляемая звоном кандалов.

— Тит, а Тит! — окликнул я впереди идущего молотобойца.

— Чего? — охотно откликнулся подобревший после выпивки здоровяк-кузнец.

— А дай-ка этому шлемазлу отхлебнуть из шкалика! — произнес я, догадываясь, что этот забавный тип может порассказать еще много всего интересного, стоит только развязать ему язык как следует.

— Ой, я вас умоляю! — произнес Зосим с видом герцогини, которой предложили вместо чистого кокаина понюхать солдатской махорки. — Да кто же пьет эту гадость? Я же вам не поц какой-то! А впрочем, давайте! — ухватил он протянутую емкость, отхлебнув из почти опустевшего шкалика, Изя-Зосим слегка порозовел и принялся бойчее греметь кандалами.

— Так, а где ты жил сначала-то? — не отставал я от этого аналога Остапа Бендера.

— Житие мое протекало в славном городе Одессе, где тепло и очень много всякого гешефту! — начал еврей.

— Ну, а сбежал-то чего? — подзадорил я его.

— Увы. — Зосим попытался воздеть кверху руки, отчего только загремел кандалами. — Злая судьба навлекла на меня несправедливые обвинения, и я вынужден был бросить все и покинуть столь чудный край…

— Украл чего, что ли? — напрямик спросил Фомич, с хитринкой в глазах прислушивавшийся к нашему разговору.

— Ой, ну я вас умоляю. Ну отчего сразу «украл»? Ну да, тот вексель был поддельным. А что делать? Ко мне пришли таки уважаемые люди и говорят: «Изя, можешь сделать вексель?» Ну, то есть они так, конечно, не сказали, упаси Боже! Нет, они сказали мне: «Изя, можешь сделать бумагу по образцу?» А это были, между прочим, друзья моего покойного батюшки! Ну я, как хороший мальчик, значит, применил все свое искусство и сделал все в лучшем виде, и что же? Оказалось, я подделал вексель на полмиллиона! Вы понимаете? Вексель! И один очень уважаемый в городе зернопромышленник очень на меня обиделся. А он, между прочим, грек. А они все головорезы, каких поискать!

Тут уже наша партия начала смеяться в голос, а Зосим надулся и замолчал, вот только надолго его не хватило, и он продолжил:

— Этот безо всякого преувеличения достойный человек на досуге приторговывал оружием с сербскими и болгарскими инсургентами. И тот вексель как-то затрагивал их интерес. Боже милосердный! Я когда все это узнал — на мне же лица не было! И натурально, пришлось мне бежать… а куда мне бежать? Такой воспитанный человек, как я, в провинции просто зачахнет. За границу мне было нельзя — не имелось паспорта… тогда. И куда, спрашивается, мне таки ехать? В Киев? Он и так скоро лопнет от ашкенази! Конечно, столь тонко чувствующему человеку, как я, следовало податься в столицу. И вот я быстренько окрестился и оказался…

— В Нижнем? — перебил его кто-то.

— Ну что вы! В Москве! Поначалу-то я в Москве обретался.

— А что же ты оттуда в Нижний-то рванул? — давясь от смеха, спросил я.

— Ой, ну это вообще смешная история. Приходят ко мне люди и говорят: «А можешь ли ты, Изя, сделать то-то и то-то», — и показывают мне образцы. Ну, я говорю: «Конечно, об чем вы сомневаетесь?» Ну и сделал по самому разумному прайсу. Кто же знал, что я выполнил нотариальную форму? И что же вы думаете? Эти люди оформили на бланке договор купли-продажи на… Что бы вы думали?

— На что?

— На дом уважаемого человека и купца первой гильдии! Вот так вот, ни много ни мало! Продали его какому-то английскому милорду! Открыли на один день фальшивую нотариальную контору, оформили все моими бланками, получили задаток в семьдесят тыщ и фьють — скрылись на тройках с бубенцами, будто бы их и не было! И когда начался весь этот кипишь, куда было податься бедному Изе?

— И куда же? — поддержал я его тон. — Наверняка в саму столицу — блистательный Санкт-Петербург. Эх, балы, мамзели и хруст французской булки!

— Точно! И как ви таки догадались? Нет, я определенно в вас не ошибся! Еще когда под Рождество ви чистили снег, а я наблюдал за тем, как ви слушаете разговор того молодого господина и юной особы, я задал себе вопрос: «Изя, зачем бы деревенский парень стал слушать господские толки? Что он в этом вообще понимает? А потом присмотрелся и понял — ви таки понимаете, об чем они балакают!

«Ух ты, какой глазастый! Ему палец в рот не клади! — подумал я. — Вот же хитрый поц этот Изя Шнеерсон!»

Однако Фомич посматривал искоса на Изю-Зосима с ироничной хитринкою, будто бы говоря про себя: «Ой, да кому ты паришь?»

— А скажи-ка, мил человек, — вдруг спросил он. — А как же ты туда-сюда слонялсси, ежели на всех заставах требуют с приезжего пачпорт? И пачпорт энтот еще пойди получи!

— Ой, ну я вас умоляю! — с видом оскорбленной добродетели хмыкнул Изя-Зосим. — Да неужели человек еврейского происхождения не сможет добыть себе какой ни есть пачпорт? Я попросил почтенных людей, они записали меня своим приказчиком и отправили меня по торговым делам во внутренние губернии нашей великой империи.

— А что, так можно? — прогудел Тит, явно изумленный такой оборотистостью.

— Ой, я вас таки умоляю! Ви стряпчий? Законник? Может быть, ви секретарь судебного присутствия, городничий или даже прокурор? Раз так, ви би лучше представили нам Уложение о каторжанах или Устав о содержащихся под стражею! Вот это было бы полезный предмет, а не то что ви тут говорите! Вот если бы вы нашли там, скажем, Уложение о каторжных — вот это было бы дело!

— Что, в смысле? Какое Уложение? Какой Устав? — не понял я.

— Уложение, по которому мы все тут устроены! Уверен, вы увидели бы там много всего интересного!

— А скажи, Зосим, какой год на дворе у нас? — вспомнил я о важном.

— А вы-таки хотите сказать, что не знаете? — с иронией ответил он вопросом на вопрос.

— Я таки хочу сказать, что если сильно бить по голове, то можно забыть, как зовут. Очень рекомендую, — тут же ответил я на подколку.

— Пожалуй, откажусь от столь сомнительного счастья, — не полез в карман за словом еврей. — А нынче идет тысяча восемьсот пятьдесят девятый год, — все-таки ответил он, и я кивнул.

Значит, я оказался почти прав, и до освобождения крепостных осталось пару лет. Правда, от этого знания мне легче не стало, на руках по-прежнему были кандалы, которые ужасно натирали.

Так мы и шли, переговариваясь обо всем и ни о чем.

***

Прошло несколько дней, и я серьезно стал задумываться о покупке «легких» кандалов, несмотря даже на всю бредовость такой сделки. Переть на себе эту тяжесть мне уже до смерти надоело.

Эти штуки устроены так, чтобы невозможно было сделать нормального шага. Приходилось, то и дело спотыкаясь, семенить, как японская гейша. Ледяной ветер в пути буквально шлифовал наши небритые рожи, а растереть уши и нос было просто невозможно — скованные руки не доставали до лица. К тому же у меня порвались кожаные подкандальники. На середине пути кольцо сползло с петли, давило ногу все сильнее и сильнее, а до привала было еще далеко. И, конечно же, ради одного меня никто не стал останавливать партию: не позволили ни остановиться переобуться, ни даже поправить подкандальники… а мешкать тоже нельзя: свои же соседи начинают лаяться, да и солдатский приклад тут как тут!

Конвойная команда была уже другая. Лишь офицер Рукавишников следовал с нами до самого конца, а солдаты и унтеры от этапа к этапу менялись. Поэтому ни унтера Палицына, ни солдата Сидорчука я уже не видел: служивые Владимирского линейного батальона сменились на нижегородцев, сопровождающих нас до Казани. И если с владимирцами мы как-то уже сговорились, то как подойти к новым охранникам, мы еще не знали, так что арестанты страдали от излишних строгостей.

Но ведь можно было снять кандалы за две копейки в день, и это позволило бы мне хоть один день отдохнуть от этих железок…

И вот с утра, когда нас заковывали и пристегивали к «шнуру», я, улучив момент, попросил конвойных:

— Ребята, а ежели мне сегодня без железов погулять, за обычную плату? Устроите?

Солдаты оценивающе посмотрели на меня.

— А деньги-то есть?

— А то! Обижаете!

Один из них подозвал унтера. Выслушав мою просьбу, старый вояка усмехнулся в седые усы и, покосившись в сторону женской партии, произнес:

— Ну, ежели деньга позволят, так что ж — погуляй. Ефимка, будешь смотреть за ним!

Молодой солдатик зыркнул на меня колючими глазами и откозырял:

— Есть смотреть за арестантом, господин унтер-офицер!

Получив плату, унтер небрежно сунул ее в карман шинели и отошел, бросив мне напоследок:

— Смотри, попробуешь бежать — всю команду выпорем и без пайка оставим! Не подводи сотоварищей!

А солдат Наумкин добавил:

— Ежели что, у меня заряд в дуле. Сразу пристрелю как собаку!

Впрочем, сделав это воинственное заявление, он оставил меня в покое, лишь изредка искоса поглядывая в мою сторону.

Отправившись было в сторону женской половины партии, я дорогой завидел нашего каторжного дворянина, едущего в санях под меховой накидкой, и направился к нему, все-таки были у меня вопросы, в которых он бы мог помочь.

— Господин, э-э-э… Левицкий? — Он с презрением окинул меня взглядом и выпятил нижнюю губу.

Глава 6

Глава 6

Пожалуй, я дал бы ему около тридцати. Конечно, я еще не очень хорошо определял возраст местных, а все они в сравнении с людьми моего времени казались старше. Так что, возможно, нашему привилегированному собрату по несчастью в действительности было не больше двадцати пяти. Усики, бакенбарды — когда-то, очевидно, аккуратные, а теперь неровно постриженные: один бак выше другого, — усталое и не очень хорошо выбритое лицо.

— Держи, бедолага! — наконец с легким презрением произнес он и, достав руку из массивной меховой рукавицы, кинул мне монету.

Деньги были мне, конечно, нужны. Даже две копейки — это день без проклятых железок, а корнет подавал мне, кажется, полтину. Вот только если ты себя продаешь задешево, то задешево и купят!

Интерлюдия. Российская Федерация, 16 марта 2005 года

Я остановился перед зеркальной дверью бизнес-центра на Тверской. Москва 2005-го года шумела: улицы выли и были сплошь завешаны крикливой рекламой, тут и там неслись дорогие иномарки, у входа в расположенный по соседству ювелирный магазин курил охранник в дорогом костюме. После чеченских гор и пыльных равнин Африки, где я наслаждался всеми прелестями службы в составе Иностранного легиона, столичная суета кружила голову. Наконец, поправив воротник потертой кожаной куртки, купленной еще на гражданке и уже тесной в плечах, я шагнул внутрь.

В просторном холле пахло кофе и дорогим парфюмом. Шумели разговоры по мобильникам, по-деловому одетые дамочки нервно цокали каблуками по блестящему мраморному полу. Я назвался девушке на ресепшен, и вскоре охранник в темном костюме проводил меня до нужной двери.

Виктор Алексеевич принимал в светлом кабинете с большим окном. За ним гудел город, а внутри было накурено и тихо. Сам хозяин — мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в волосах — поднялся навстречу гостю.

— Здравствуйте, Виктор Алексеевич, — слегка охрипшим от волнения голосом произнес я.

— Сергей? Заходи, присаживайся, — произнес хозяин кабинета, указывая на кресло у стола.

Я скованно присел, держа спину прямо.

— Костя о тебе хорошо отзывался! — будто бы между прочим обронил Виктор, изучая мое лицо.

Я только кивнул. Костян вернулся из Чечни еще три года назад и, даром что десантник, как-то сразу нашел себе место под солнцем. Теперь он уже второй год работал в службе безопасности холдинга «Объединенные машиностроительные заводы», перед одним из хозяев которого я теперь и сидел. Я же, не надеясь найти на гражданке нормальную работу, завербовался в легион и теперь, вернувшись в Россию, был рад воспользоваться протекцией друга.

Виктор склонился над столом, позвонил по интеркому, небрежно бросил в него:

— Маша, принеси досье на Курильского!

Вскоре девушка в тесной белоснежной блузке, цокая высокими каблуками, вошла в кабинет, подав шефу тощую папку. Виктор раскрыл ее, бросил на меня цепкий взгляд.

— Чай? Кофе?

Я отказался. Девушка Маша ушла, и бизнесмен погрузился в изучение досье на меня. Перелистав бумаги, он наконец откинулся в роскошном кресле, сцепил пальцы на столе, и губы его тронула тень улыбки.

— Значит, с войны вернулся. И в Иностранном легионе успел послужить?

— Да, недавно из Чада, — ответил я.

— Что ж, опыт у тебя серьезный. Рекомендации людей, которым я доверяю, тоже многого стоят. А мне как раз нужны такие сотрудники. — Лицо бизнесмена потяжелело, будто туча накрыла горную долину. — Положение мое, скажем так, боевое. Один из моих бизнесов недавно отжали рейдеры. По беспределу: людей моих выкинули, бумаги подделали. В ОБЭП, понятное дело, даже заяву отказались принимать. Прокурорские тоже лишь руками разводят: «спор хозяйствующих субъектов, идите в суд». А пока суд да дело, от завода одни стены останутся. Да и те не пойми чьи. Понимаешь?

Я только кивнул: такое в те времена случалось нередко — и в Москве, и в других городах моей необъятной Родины.

— Мне надо вернуть свое, — продолжал Виктор, постукивая пальцами по столу. — Нужны головы и руки. Особенно — головы, снабженные мозгами, холодные и соображающие! Костя уверен, что тебе можно доверять, и ты не струсишь, когда поднимется пальба. Заметь, я сказал «когда», а не «если». Понимаешь?

В глазах Виктора вспыхнул жесткий огонек. Впрочем, вот как раз этим меня было не удивить. Это для него стрельба в новинку, а нам с парнями пришлось хлебнуть всякого.

— Видал и не такое, — спокойно ответил я. — Если надо — справлюсь.

— Проверим, — кивнул Виктор. — Теперь к условиям. Сколько ты хочешь получать?

Хороший вопрос! Деньги для меня всегда были больным вопросом: в армии платили копейки, в легионе — вроде бы и неплохо, но по факту лишь на жизнь и хватало. А главное — я не в том положении, чтобы торговаться. Средств на житье в Москве у меня просто не было. Я не мог упустить это место!

Виктор вопросительно поднял бровь, давая понять, что пора было что-то отвечать:

— Мне много не надо. Думаю, долларов двести в месяц хватит.

Виктор приподнял брови.

— Двести? — переспросил он. — Плохо дело, парень. Ты себя не ценишь!

Я опустил глаза, понимая, что сморозил глупость. Виктор продолжил жестко, почти как командир на плацу:

— Запомни: если сам себя дешево продаешь, тебя дешево и купят! Твой опыт и риск стоят куда больше.

Он откинулся на спинку кресла, оценивающе осматривая меня с головы до ног.

— Я всегда плачу своим людям нормальные бабки. Для начала ты будешь получать полторы тысячи в месяц. Подъемные — тысяча. Купи себе хороший костюм, галстук — Константин знает, где это сделать за разумные деньги...

Мне показалось, что я ослышался.

— Полторы тысячи долларов? — уточнил я.

— А то! — усмехнулся Виктор. — Парень, не позволяй оскорблять себя, соглашаясь вкалывать за гроши! Я своих с лавэ не обижаю, Костя не даст соврать, но и спрос будет серьезный. Подходит?

Повисла тишина — не менее напряженная, чем тогда, в горах, перед тем как мы попали в засаду… Ощутив на себе цепкий взгляд Виктора, я твердо кивнул:

— Подходит. Я готов!

Виктор встал и неожиданно протянул мне руку:

— Отлично. Завтра в девять жду тебя здесь. Познакомишься с ребятами из охраны, и сразу займемся делом.

Я тоже поднялся и крепко пожал твердую ладонь бизнесмена. Никак не ожидал, что с ходу получу здесь такие деньги! Виктор, похоже, тоже остался доволен.

— Спасибо за доверие, — произнес я на прощанье.

— А вот благодарность ты покажешь делом, — жестко отозвался Виктор, кивнув на прощание. — До завтра. Маша проводит тебя в кассу — получишь подъемные.

И он снова потянулся к интеркому.

На улице пахло приближающимся дождем, и я вдохнул полной грудью прохладный влажный воздух. В груди у меня поднимались одновременно облегчение и азарт: я получил работу — не подачку, а настоящее дело, где пригодятся мои навыки, а простор для карьерного роста, как уверял меня Костян, был просто безграничен.

А еще я получил очень важный урок, не стоит размениваться на мелочи.

***

Я навсегда запомнил этот урок. И теперь пришло время применить эти знания в жизни!

Спокойно глядя в глаза молодого дворянчика, швырнул монету ему обратно и произнес на чистом французском:

— Мне следовало бы считать себя оскорбленным, если бы я не был осведомлен, что вы, месье, находитесь относительно меня в плену заблуждения!

Глаза Левицкого раскрылись от изумления. Ведь я, арестант с рязанскою рожей и в обычной серой робе, говорил с ним по-французски.

Трудно передать словами ту перемену, которая случилась с бедным Левицким буквально за нескольких секунд. Если до того он совершенно не замечал моей укутанной в серый халат фигуры, смотрел сквозь меня, будто я был стеклянный, то теперь глядел круглыми от изумления глазами.

И только я собрался продолжить, как впереди раздался шум, крики, и все шедшие каторжники замерли и вытянули головы вверх, пытаясь рассмотреть произошедшее, а солдат ухватил меня за плечо и потянул в сторону кандальников, где я должен был быть прикован.

— Эй, да отпусти меня. Я же сегодня без кандалов, — возмутился я, даже не пытаясь вырваться.

Нет, в принципе, шанс сбежать был хороший, вот только условия выживания так себе. Вокруг снег, зима, а местные вряд ли будут мне рады. Вот было бы лето, я, даже не задумываясь, рванул бы куда подальше.

— Погуляешь ишшо, вот сейчас утихомирится, — буркнул Наумкин. — И без глупостей! — Мне в спину уперлось ружейное дуло.

— Даже и в мыслях не было, служивый, — с серьезным видом заверил я его. — Как же я подвести тебя могу за доброту твою несусветную?!

Солдат, не распознав в моем голосе сарказма, расслабился и дуло от спины отвел.

— Чаво, нагулялся ужо? — с усмешкой встретил меня Фомич.

— Как собака на цепи, — поддержал я его шутку. — А чего происходит-то? — кивнул я вперед, и тут раздалось несколько выстрелов.

— Чаво-чаво, стреляют! — философски заметил Фомич.

— Может, сбежать кто попытался или таки напал на солдат. В общем, что-то такое-эдакое, — раздался задумчивый голос нашего еврея.

— Стоять! — хлестко прозвучала впереди команда. Мы тут же замерли и, лишь вытягивая шеи, крутили головами, пытаясь понять, что же там произошло.

Я же времени зря не терял и активно думал, что сказать Левицкому о себе, ведь наверняка поинтересуется.

Не прошло и десяти минут, как появились слухи о произошедшем: «Драка началась», — шептался народ. Две цепи подрались, и крепко, а после пустили колонну в путь.

Слухи распространялись быстрее, чем зимний ветер:

— Говорят, один каторжник у другого пайку хлеба стащил... — Врешь! Из-за бабы подрались! Там одна бабенка в цепи идет... — Да нее, слыхал я, варнаки не поделились...

Я прислушивался к этим пересудам, пряча усмешку. Как всегда, правда тонула в потоке домыслов. Впереди действительно произошла драка, но причина была куда прозаичнее — два арестанта из разных партий не поделили вчера место у печки в бараке. Тут вечно дерутся из-за ерунды.

Левицкий между тем не сводил с меня глаз, и взгляд его выражал смесь любопытства и недоумения. Когда шум немного утих, он приказал извозчику приблизиться.

— Эй, с... сударь. Вы... вы говорите по-французски? — спросил он на том же языке, понизив голос.

— Comme vous voyez, monsieur, — ответил я с легким поклоном. — И не только.

Его брови поползли вверх. Знание французского среди простолюдинов было чем-то из ряда вон выходящим.

— Но как... кто вы? — растерянно пробормотал он.

Я же оглянулся по сторонам и покосился на идущих вокруг меня каторжников.

Левицкий правильно понял, вот только в его взгляде появилось сомнение, с которым он справился буквально за пару мгновений.

— Садитесь ко мне, в сани, так будет удобнее. — И я тут же на ходу полез в сани.

— Куды! Куды лезешь, ирод?! — всполошился ямщик.

— Умолкни, халдей! — грубо оборвал его Левицкий.

— Ваше благородие, так лошади и так уж тяжко, вишь, на подъем дорога идет! — не сдавался ямщик.

— Заткнись или схлопочешь сейчас! — нисколько не стесняясь, заявил Левицкий.

Солдат же лишь недобро на меня глянул и снял с плеча ружье, видимо, на всякий случай. Я, усмехнувшись, набросил на себя заснеженную меховую накидку и устроился поудобней возле Левицкого, который, учуяв исходящий от меня запах, едва заметно скривился.

Левицкий отодвинулся на пол-аршина, но любопытство явно пересиливало брезгливость.

— Alors, qui êtes-vous, monsieur? — повторил он, на этот раз с оттенком нетерпения.

Я позволил себе усмехнуться.

— Un homme qui a eu le malheur de se trouver au mauvais moment et au mauvais endroit, — ответил я, намеренно используя старомодный оборот.

Его глаза расширились.

— И что это значит? Не в том месте и не в то время, — медленно произнес он, я только усмехнулся.

— Вот так шел своей дорогой и попал на каторгу, — грустно усмехнулся я.

— Но так не бывает, — с жаром воскликнул Левицкий

— Бывает! Здесь я значусь как Пантелей, но это не мое имя. Его даже никто не спросил.

— А как же вас тогда зовут? И откуда вы знаете французский? Я не поверю, что вы простой крестьянин.

— Сергей Сергеевич, — назвал я свое настоящее имя. — Я получил очень хорошее образование, а потом случилось так, что стал предоставлен сам себе. Попал в парочку передряг, остался без документов, и мой путь пересекся со здешним этапом. Я никого не убивал и ничего предосудительного не делал, — легко ответил я, отделываясь общими словами.

— О, кажется, я понял, — закивал Левицкий. — Ваши родители умерли, но успели дать образование. Отец наверняка личный дворянин и не смог передать его вам по наследству, — протянул Левицкий.

Я только развел руками, мне даже врать не пришлось.

— Но то, что вы оказались здесь, — это вопиющая несправедливость, — горячо произнес. — Я должен переговорить с Рукавишниковым, и вас не переменно освободят.

— Не стоит, мой друг. Вы позволите себя так называть? — И Левицкий кивнул. — Боюсь, вы этим только навлечете на себя неприятности. Оставьте все как есть, моя жизнь еще не закончена, да и каторга дело такое… — И я повертел рукой в воздухе.

— Да вы фаталист, Серж, — усмехнулся Левицкий и на пару минут замолк, а его взор затуманился.

Мне же стало понятно, что мой французский здесь на уровне, да и говорю я соответствующе, если что, могу и за дворянина сойти.

— Никогда не думал, что окажусь на каторге, — задумчиво заговорил Левицкий. — И теперь, глядя на этих всех бедолаг, у меня возникла мысль, что общество их не только должно наказывать, но и обязано исправлять, пытаясь вернуть на путь праведный. А вы что думаете, месье Серж?

— Отчасти я с вами согласен, — усмехнулся я.

— И почему же только отчасти? — серьезно посмотрел он на меня.

— Все ли достойны второго шанса? Думаю, далеко не все. Здесь разный народ и за разные злодеяния. Возьмем, например, Ваньку: ему пятнадцать годков, а на каторге оказался из-за того, что воровал. Воровал от нужды, ибо была у него маленькая сестренка, а мать заболела и не могла работать. Его поймал городовой, Ванька пару раз ударил его, и вот он на каторге. Думаю, ему можно даровать второй шанс.

Левицкий меня не перебивал и слушал внимательно, лишь его лоб сморщился.

— Или взять того же молотобойца Тита. На него напал пьяный сын старосты в его селе, ну, он и ударил в ответ, да зашиб, и вот он на каторге. Это лишь одна часть несчастных. Есть же и другая, тот же Петрушка от скуки мальчонку пятилетнего заманил игрушкой в проулок и убил, а теперь ходит и гордится этим. Можно ли такого исправить? Я думаю, нет. Это наказание, и оно должно быть таким, чтобы подобные негодяи от одной возможности очутиться здесь тряслись в страхе.

— Кажется, я тебя понял, Серж, интересная мысль. Есть на этапе здесь Вахетов, бывший дворянин, что ныне лишен всех прав, мот и кутила, родного отца убил из-за денег. Ни один приличный человек ему руку не подаст, хотя можно ли меня теперь считать приличным, — горько усмехнулся он.

Весь оставшийся путь мы проболтали на разные темы, и, когда уже приближались к тюремному острогу, солдат Наумкин напомнил о себе:

— Пора, иди на место уже.

Попрощавшись с Левицким, я вернулся на свое место.

— С барчуком язык нашел. Так ты теперь тоже барчук, что ле? А, подкидыш? — И народ рассмеялся над немудреной шуткой.

Когда всех расковали, нас завели в очередной барак, который был уже натоплен. Умостившись на нарах, я прикрыл глаза, но спустя минут пять возле печки раздался шум и крики.

— О, сейчас опять подерутся, да и не только они, многим бока-то намяли, — заметил Фомич.

— Подерутся, и чего? Наше-то какое дело? — протянул один из соседей.

— Ну, не скажи, второй случай как-никак. Ужина, поди, лишат, да на холод выгонят, всю ночь стоять придется, а там и с утра не покормят, — пробурчал Фомич.

«Ужина лишат, да и ночь всю на холоде стоять придется. Жрать хочется, а на холоде стоять совсем нет!» — пробежали у меня мысли в голове.

— Эх, — со вздохом поднялся я, разминаясь, и даже пару ударов провел. Джеб, джеб, крос, — вышло не совсем правильно и непривычно, все-таки тело было не готово, но знания-то, как бить, никуда не делись, и я направился в сторону криков.

— А ты куда пошел-то? — раздался сзади возглас Фомича…

Глава 7

Глава 7

— Жрать хочу, а из-за этих полудурков еще голодным оставаться, — хмыкнул я и продолжил путь.

Сзади раздалась какая-то возня и я услышал шаги

— Ей, Тит, а ты-то куда лезешь? — вновь раздался сзади возглас Фомича.

— А я тоже есть хочу! — буркнул наш здоровяк.

Возле печки уже собралась кучка зевак. В центре стоял один из новеньких, что присоединились к нам в Нижнем, и смотрел на всех исподлобья. Звали его, кажется, Трофимом. Перед ним замерли двое здоровенных мужиков: Сенька и его дружок Гришка. Оба из нашей партии, оба привыкли считать себя первыми парнями на деревне и решать все вопросы кулаками. И, видимо, после дневной драки решили взять реванш.

— Ну чо, ты так и не понял, что здесь наше место? — Сенька толкнул Трофима в грудь. — Мы те вчера по-хорошему, а ты, видать, все не поймешь!

Трошка, хоть и был щуплым, не отступал:

— Общее здесь место, кто успел, тот и сел! — И несколько возгласов из толпы его поддержали.

— О, смотри-ка, заговорил! — засмеялся Гришка. — Да мы тебя...

Я втиснулся между ними, аккуратно отодвинув щуплого нижегородца за спину.

— Утихните уже, расшумелись.

Сенька ухмыльнулся:

— О, кто тут вылез из-под лавки! Да я тебя одной соплей перешибу! О, точно! Соплей и будешь! — и Сенька расхохотался.

Толпа загудела. Кто-то крикнул:

— Да дай им, Сенька!

Другие перешептывались, ожидая развязки.

— Это ты ошибаешься дружочек, — оскалился я.

Гришка фыркнул:

— Ой, Подкидыш такой смелый! А ну-ка, «сопля», покажи, как ты в своей деревне хвосты коровам крутил!

Он сделал выпад, пытаясь схватить меня за грудки.

Я заблокировал его руку и тут же, скрутив корпус, прописал ему правый боковой, полностью вложившись в удар, который пришелся прямо в челюсть, Гришка поплыл и зашатался, а после и рухнул на пол.

Пока он заваливался, я уже стремительно разворачиваюсь к Сеньке: в этом деле скорость важнее всего! Тот уже замахивался, но я успел поймать его руку, резко дернул на себя и ударил коленом в живот.

— Уфф!

Сенька сложился пополам, Гришка, же поднявшись на заплетающих ногах, с криком бросился снова.

Уклон в сторону, захват за шею сзади — и его же собственным весом вталкиваюя лицом в нары. Раздался глухой стук.

Тишина.

Все так и смотрели на меня выпученными глазами

— Все, — демонстративно вытер ладони о штаны. — Кто еще хочет ужин потерять?

— Ну ты и хват! Здоров кулаками махать, паря! Я в жизни такого не видывал! — донеслось из толпы.

Сенька, держась за живот, злобно пробурчал:

— Да ты... ты же...

Тут же к нему подошел уже Тит и пристально так посмотрел, а Фомич, уже стоявший в толпе, вдруг громко рассмеялся:

— Заткнись, дурак, пока цел! Сейчас тебе один объяснил, а может, и все обчество приголубить!

В этот момент дверь барака со скрипом открылась. На пороге стоял унтер с двумя солдатами, тащившими котел с кашей.

— Чего тут у вас? — Унтер прищурился, окидывая толпу взглядом.

Тит, стоявший рядом, невозмутимо ответил:

— Да так... беседуем. Ребята грелись да поскользнулись, — он показал на Сеньку и Гришку, которые как раз пытались подняться.

Унтер фыркнул и внимательно прошелся по всей толпе взглядом, понуждая арестантов опускать перед ним глаза, а после кивнул солдатам ставить котел:

— Ладно, разбирайтесь сами. Только чтоб к утру все ходить могли!

Когда конвой скрылся, Трофим робко тронул меня за руку:

— Спасибо, братец. Вот не ждал!

— Да ты и сам не из робких, — хлопнул я его по плечу.

Фомич, разливая кашу по мискам, хрипло рассмеялся:

— Смотри, сударик да соколик! Теперь ты у нас и кашу делить будешь, и драки мирить. Не иначе, в «иваны» метишь!

— В «иваны» — нет, — улыбнулся я, забирая свою порцию. — А вот кандалы бы сменил — это да!

В углу, где сидели «поскользнувшиеся», кто-то злобно буркнул:

— Щас мы тебе кандалы сменим, жди...

Но даже он умолк, когда Тит, не отрываясь от еды, протянул в его сторону ложку — словно штык.

А Изя-Зосим, наблюдавший за всем из-за своих круглых очков, философски заметил:

— Ой, ну я вас умоляю! Разве можно так драться? Это же не по-людски! Надо было просто дать им по рублю — и все были бы довольны!

Народ заржал. Даже Сенька с Гришкой невольно ухмыльнулись.

Так и сидели — кто с синяками, кто со смехом, но все с полными мисками и сытые.

С утра после переклички я вновь заплатил унтеру две копейки и избавился от кандалов, стеречь меня поставили уже другого солдатика. Многие смотрели на меня с откровенной завистью и злобой. Зато Левицкий, увидев меня без кандалов, вновь гостеприимно пригласил в свои сани, где мы и продолжили коротать путь за беседой. Мне было любопытно узнать, как он здесь очутился, но тут не принято спрашивать. Кто захочеть, сам расскажет, да и корнет об обстоятельствах своего осуждения отзывался очень скупо, обмолвившись лишь, что на каторге он проведет следующие пятнадцать лет, если раньше не помрет от чахотки или иной болезни.

Уже подъезжая к очередному острогу, я вспомнил о нашем еврейчике, настоятельно рекомендовавшем ознакомиться с Уложением о каторжанах.

— А вы, корнет, могли бы со своей стороны оказать мне содействие? Нет, речь не о деньгах, — тут же поправился я, когда Левицкий вздернул бровь. — Вы общаетесь с нашим офицером, Рукавишниковым. Он держит вас за равного, да и в острогах коменданты тоже с вами считаются! Может, у них найдется экземпляр Устава о содержании под стражей. Очень уж хочется ознакомиться с таким важным для нас документом, — и вопросительно посмотрел на дворянина.

Левицкий наморщил лоб, не сразу ответив мне.

— Интересная просьба, Серж, да и что сказать, неожиданная! Постараюсь что-нибудь сделать, но, сами понимаете, обещать не могу, — задумчиво произнес он.

— Мне и этого более чем достаточно, — улыбнулся я.

И действительно, в первом же попавшемся нам остроге — в Чебоксарах — комендант оказался весьма любезен с нашим привилегированным арестантом. И предоставил ему книгу, а там и я смог до нее добраться и, продираясь через «фиты» и «яти», ее прочитал. И открыл для себя много нового!

Не вся книга была полезная, но кое-что нам сгодится, например: вес кандалов для мужчин должен быть от пяти до пяти с половиной фунтов. А мы таскаем тяжеленые полупудовые железяки! Было там и про кружку для пожертвований, которую каждый раз по поступлении в город партии арестантов опустошается и деньги пускают на вспомоществование арестантам. Да и про довольствование говорилось, арестантам благородного звания выдаются кормовые по двадцать копеек в сутки, а у остальных устанавливается солдатское довольствие. Если же выдачу пищи по каким-то причинам не производили, должны были выдать по десять копеек на нос, дабы каторжные могли купить себе что-нибудь сами у мелких разносчиков-торговцев. Да вот только ничего из этого мы не видели!

— Вот же ж суки жадные, — сквозь зубы протянул я, с благодарностью вернул книгу Левицкому, и он проводил меня в барак.

Прежде чем что-то предпринимать, я решил посоветоваться с Фомичом. Тот, выслушав все, выразительно крякнул, а затем с хитрым прищуром в лукавых глазах посоветовал:

— Ты, паря, особенно перед начальством-то не распинайся! А то, чего доброго, отомстит тебе охфицер-то! Пусть обчество теперь пошумит, авось что и выговорим себе со сквалыги этого! А ты, сударик да соколик, теперя сховайси и на рожон не лезь. А от обчества тебе наше удовольствие: вишь, каку важную бумагу нашел! Наш брат арестант ни в жисть до такого не дотумкал бы!

— Таки да, но ради священной истины хотелось бы напомнить окружающим, что мысль такою подал не кто иной, как Изя Шнеерсон, то есть таки я! — тут же выскочил Изя-Зосим.

— Ладно, никшни! — добродушно ответил ему Фомич. — Надумать-то мы много всего можем, а ты попробуй-ка сделать! Я вот, к примеру, надумал намедни хрустальный мост через море Байкал перекинуть для обчества нашего, и генеральшу какую за толсту жопу потрогать, да тока где тот Байкал и где та генеральша?

— Да, генеральшу бы не помешало… да хоть бы и полковничиху! — загомонили, посмеиваясь, арестанты, оставив безо всякого внимания идею с мостом.

Тем временем в партии усилиями Фомича началось брожение. Арестанты прослышали, что нам явно недодают паек и вообще притесняют. Начался ропот.

— Слышь, наш подкидыш-то читал вумную книжку, что нам должны паек солдатский давать, раз в неделю мясную порцию, чарку тож… — рассказывал всем желающим Софрон Чурис.

— Все в карман себе кладут, гады! — авторитетно подтвердил Фомич. — Как есть, зажимают нас. Самим бы им пудовые железа наши надеть!

Слухи поползли, и напряжение начало нарастать. Утренняя перекличка пошла не совсем в обычном русле. Вместо четкого и ясного выкрикивания своих имен, арестанты вдруг начали гудеть, поднимая невнятный шум, из которого доносились отдельные выкрики:

— Кормют плохо!

— Отчего голиц нам нет?

— Бараки вечно нетопленые!

— Кандалы долой! Тяжесть таку таскаем!

— Это что такое? — нахмурившись, спросил Рукавишников и грозно окинул взглядом передние ряды арестантов. — И кто тут жалуется?

Каторжники смешались. Я понял задумку офицера: он хотел увидеть зачинщиков беспорядков, чтобы потом примерно их наказать. Арестантам, понятно, этого не хотелось, и потому все старались горланить из-за спин товарищей, чтобы начальству не было видно кричащего.

— Богослужений чего нет? — пискнул кто-то из задних рядов. Солдаты тотчас бросились искать кричавшего, но все, понятное дело, отнекивались.

— Вспомоществований от благотворителей в глаза не видим! — тут же донесся выкрик с другого конца строя. — Куды все деваетси?

Глядя на все это, Рукавишников покраснел, глаза его налились кровью.

Кровь, прилившая к лицу Рукавишникова, сделала его похожим на помидор. Ноздри раздувались, а рука легла на эфес сабли — верный признак того, что офицер был на грани.

— Молчать! — рявкнул он так, что даже солдаты конвоя вздрогнули. — Я спрашиваю, кто недоволен? Шаг вперед! Ну!

Он вперил горящий взгляд в первые ряды, пытаясь выхватить глазами хоть одного смутьяна. Но арестанты, хоть и притихли на мгновение от грозного окрика, вперед не выходили. Вместо этого гул возобновился, чуть тише, но упрямее. Голоса по-прежнему доносились из глубины строя, теряясь в общем шуме.

— Паек где наш, на ровню как со служивыми? — донеслось снова откуда-то справа.

Рукавишников побагровел еще сильнее.

— Бунт?! Решили бунтовать, сволочи?! — Он шагнул вперед, прямо к строю. — Унтер, взять зачинщиков! Видишь кого — хватай! Всех поркой проучу!

Унтер и несколько солдат шагнули было вперед, растерянно оглядываясь. Но кого хватать? Толпа стояла плотно, лиц почти не разобрать, а кричали явно не те, кто стоял впереди. Я видел, как Фомич в третьем ряду незаметно кашлянул и подмигнул соседу, гул тут же слегка усилился. Офицер метался взглядом, понимая, что выдернуть наугад — значит, спровоцировать еще больший беспорядок, а зачинщиков не видно.

Я стоял, стараясь не привлекать внимания, но чувствовал, как по спине ползет холодок. Понимал: моя затея с Уставом стала детонатором, и, если Рукавишников узнает, кто принес эту «заразу» в партию, мне не поздоровится. Он задержал на мне взгляд на секунду, но тут же его внимание отвлек новый выкрик про холодные бараки.

Наконец, поняв, что сиюминутно ничего не добиться, Рукавишников резко обернулся к унтеру:

— Ладно! Поговорим иначе! — прошипел он сквозь зубы. — После перехода разберемся. Всех переписать! Шагом марш! Живо!

Он зло сплюнул и отошел в сторону, давая дорогу. Унтер скомандовал, и колонна каторжан неохотно тронулась с места. Перекличка закончилась, но напряжение висело в воздухе плотнее утреннего тумана.

Шли молча. Обычные пересуды и шутки стихли. Слышен был только лязг кандалов да тяжелое дыхание. Солдаты конвоя шли по бокам, заметно подобравшись, их взгляды стали жестче, а руки крепче сжимали ружья. Чувствовалось, что приказ «разобраться» они восприняли всерьез.

В этот день я даже и не думал выкупать освобождение от кандалов, слишком уж рисково будет.

День тянулся бесконечно долго. Тишина в колонне была тяжелее железа. Каждый понимал: утренний протест не прошел даром. Рукавишников не простит такого неповиновения. Вопрос был лишь в том, когда и как он нанесет ответный удар. И кто окажется под этим ударом первым?

К вечеру мы добрались до очередного этапного острога — грязного, пропахшего сыростью и отчаянием места, ничем не лучше предыдущих. Усталость после долгого перехода под пристальным и злым надзором конвоя смешивалась с глухой тревогой. Никто не знал, чего ждать от Рукавишникова.

В бараке было тише обычного. Даже самые горластые приумолкли. Арестанты разбирали места на нарах, жевали скудный ужин — все ту же размазню — и старались не встречаться взглядами с солдатами, которые сегодня заглядывали в барак чаще обычного, словно выискивая что-то или кого-то. Сенька с Гришкой сидели в углу, злобно перешептываясь, но открыто задираться не лезли — видимо, тоже чувствовали общую опасность и не хотели лишний раз попадаться на глаза начальству.

Дождавшись, когда основная масса каторжан займется едой, я подошел к Фомичу, который устроился на нарах подальше от входа. Софрон сидел рядом, молча ковыряя ложкой в миске.

— Ну что, Фомич, как думаешь, пронесет? — тихо спросил я, присаживаясь рядом.

Фомич перестал жевать, посмотрел на меня своими хитрыми глазами.

— Пронесет — не пронесет… кто ж его знат, соколик. Охфицер нонича, как собака, зол. Видал, как он на тебя зыркал? Ты ему кость в горле с Уставом энтим.

— Что делать-то будем? Ждать? — задумчиво произнес я.

— А что нам остается? — вмешался Софрон, до этого молчавший. Голос у него был ровный, но тяжелый. — Шумнули утром — и будет пока. Надо переждать. Рукавишников пар выпустит, накажет кого для острастки да поостынет. Главное — под горячую руку не лезть. Особенно тебе. — Он кивнул в мою сторону.

Фомич согласно крякнул:

— Софрон дело говорит. Схоронись пока. Не высовывайся. Обчество пошумело, показало, что не совсем скоты бессловесные. Может, чего и добьемся помаленьку, если с умом подойти. А щас — тише воды ниже травы. Про Устав пока забудь. Время придет — напомним.

— А если он решит всех наказать? Или пайки урежет? — не унимался я. Мысль о том, что моя затея приведет к ухудшению положения для всех, не давала покоя.

— А вот тогда и будем думать, — пожал плечами Фомич. — Может, тогда и обчество снова голос подаст. А пока сиди тихо. Ты свое дело сделал — показал нам, где правда писана. Теперь наша забота — как этой правдой воспользоваться, да чтоб без большой крови.

Я помолчал, глядя на свои руки. Свободные от железа. Фомич прав, Софрон прав. Сейчас лезть на рожон — чистое самоубийство. Рукавишников ищет повод, и я — идеальная мишень.

Сам эту кашу заварил, сам и расхлебаю, надо что-то такое придумать, что успокоит партию и Руковишникову не дать вызвериться, и это можно провернуть только через одного человека - Левицкого.

Со вздохом поднявшись, я направился на выход из барака.

Возле двери дежурили двое солдат с ружьями наперевес.

— Эй, куда прешь? — тут же уставилось на меня дуло.

Глава 8

Глава 8

— Эй, куда прешь? — уставилось на меня дуло ружья одного из солдат. Второй тоже развернулся, с мрачным видом преграждая путь.

— К корнету Левицкому, — стараясь говорить спокойно, ответил я. — Он просил зайти вечером, ждет меня.

Солдаты переглянулись. Тот, что встал передо мною, усмехнулся:

— Ишь ты, важная птица! Ажно цельный корнет его ждет! Не велено никого выпускать после ужина. Приказ господина офицера. Мало ли что вы тут затеяли!

— Да какой затеяли, говорю же, господин Левицкий ждет. — Я старался не показывать нетерпения, хотя внутри все кипело. — Разговор у нас.

— Ждет, говоришь? — Первый солдат чуть опустил ружье, но взгляд его остался цепким и неприятным. — И что нам с того, что он ждет? Нам за это не плотют, а вот за лишнее беспокойство… могли бы и накинуть.

Он выразительно посмотрел на меня, потом на своего напарника. Тот понимающе хмыкнул. Понятно. Обычное дело. Без взятки тут и шагу не ступишь, особенно сегодня, когда начальство злое.

Я вздохнул, мысленно пытаясь примириться с необходимостью очередного расставания с деньгами. Спорить бесполезно, только хуже сделаешь… Порывшись за пазухой, я нащупал монетку. — Вот, — протянул копейку первому солдату. — За беспокойство. Ведите.

Солдат ловко подхватил монету, и она тут же исчезла в его кулаке. Выражение его лица немного смягчилось.

— То-то же! — Он кивнул напарнику. — Ты тут постой, а я провожу. Давай, арестант, шевелись. И чтоб быстро!

Он подтолкнул меня прикладом в спину, и мы вышли из душного барака на относительно свежий воздух тюремного двора. Прошли к небольшой пристройке, где, по слухам, иногда размещали «благородных» или тех, кто мог заплатить за отдельные условия. Солдат постучал в дверь.

— Кто там? — раздался знакомый голос Левицкого.

— Арестанта к вам привел, вашблагородие! Просился очень, — отрапортовал солдат.

— А, Серж? Впустите, — последовал ответ.

Солдат открыл дверь и снова подтолкнул меня внутрь, а сам остался стоять на пороге, наблюдая.

Левицкий сидел за небольшим столом при свете огарка свечи. Он поднял на меня глаза, и я увидел в них вопрос и легкое удивление.

— Что-то стряслось, Серж? — спросил он, откладывая книгу, которую читал. — Вид у тебя… встревоженный.

— Стряслось, — я шагнул к столу, понизив голос, чтобы солдат у двери не расслышал. — Беда может приключиться со всей партией после утреннего… И началось все с моей подачи, с того Устава. Вы один можете помочь… повлиять как-то на Рукавишникова, может, слово замолвить? Он ведь к вам прислушивается…

— Я, конечно, рад бы помочь, могу с ним поговорить, но даже и не знаю, что ему сказать, — развел руками Левицкий.

— Ну-у, — протянул я, — да хоть бы объясните, что если он будет так же давить, то партия действительно может взбунтоваться! Наш конвой, конечно, одолеет скованных арестантов, да только в процессе усмирения, может, кого-то и подстрелят или еще чего… В общем, он бы от греха подальше сделал какие-нибудь послабления, чтоб не шумели они! Люди оценят и успокоятся. Много и не надо, так, чтобы страсти утихли! — предложил я.

— Интересно вот только, что предложить, — озадаченно протянул Левицкий, видимо, ему эта мысль понравилась.

— Да хоть баню устроить. Люди погреются, помоются, и то хорошо, — предложил я.

— Баня, баня… Да, пожалуй, я переговорю с Александром Валерьяновичем и попробую склонить к этому. Он мне показался человеком весьма здравомыслящим, — медленно ответил Левицкий.

— Премного благодарен… — кивнул я.

— Да ну что вы, — отмахнулся он, но было видно, что ему приятно. Распрощавшись с ним, я вернулся в барак. Теперь оставалось только ждать.

С утра на перекличке было тихо, никто не бузил и ничего не требовал, и Рукавишников, напряженно следивший за партией, немного успокоился.

Как выяснилось вечером, офицер действительно внял совету, пошел нам навстречу и разрешил устроить баню.

Отгородив рогожами часть острожного барака, арестанты, возбужденно галдя от нечаянной радости, натаскали целую сажень сухих березовых дров. Чтобы пар не убегал, щелястую крышу законопатили ветошью и утеплили лапником. Принесли откуда-то железный ухват и две дюжины кирпичей, прикатили десяток тяжеленых чугунных ядер. Потом назначенные истопниками арестанты, включая меня, долго калили эти кирпичи и ядра, то и дело доставая их из печи ухватом и обдавая ледяной водой, нагоняя пар. А с ближайшего колодца таскали воду в две небольшие бочки, та была холодная, и мыться в ней не хотелось, но это лучше, чем ничего.

Наконец, раскалив кирпичи и ядра до нужной степени, мы, назначенные истопниками, объявили, что пар готов. Первыми запустили нашу, мужскую, часть партии — человек по двадцать за раз. Пространство за рогожей тут же наполнилось гомоном, плеском и фырканьем. Моя задача, как и других истопников, была следить за паром, подливать воду на раскаленные камни и ворочать их ухватом.

Стоя возле импровизированной каменки, я ощущал жар, смешанный с ледяными сквозняками. Воздух был густым и влажным. Шум стоял невообразимый: плеск, шипение, гогот, ругань и бесконечные шутки в адрес нас, истопников. Подтрунивали постоянно: то пар не такой, то вода слишком холодна, то слишком медленно работаем.

— А ну поддай еще, — расслышал я голос Фомича и плеснул воды на раскаленные камни.

— Куда еще?! И так дышать нечем! Ты нас сварить тут решил, что ли? — тут же возмутился кто-то.

— А жар костей не ломит! Погрейся, пока дают! — отвечали ему.

— Воды! Воды в бочку добавьте! Кончилась уже! — требовали от нас.

— Да откуда я ее возьму, из пальца высосу? Таскайте сами, коль такие прыткие! — огрызался один из наших, вытирая пот со лба.

Рядом кряхтел и отдувался Фомич, энергично растираясь. — Ну, сударик да соколик, хороша работа! — подмигнул он мне сквозь пар. — Почти как в настоящей бане! Стараешься!

— Ой, я вас умоляю! — донесся голос Изи-Зосима, который пытался греться, стоя в облаке пара подальше от ледяных брызг. — Разве ж это баня? Холодно, сыро, пар глаза ест! Да в Одессе на Привозе рыбу в лучших условиях моют! Может, скинемся по копейке, господин истопник нам хоть веничек раздобудет, а?

Это не было злой издевкой, скорее, обычным каторжанским способом выпустить пар и снять напряжение — грубоватым, но без настоящей злобы. Даже Сенька с Гришкой, быстро ополоснувшись, на выходе буркнули что-то вроде: «Смотри не усни тут у своей печки».

Между сменами партий мне удалось быстро ополоснуться самому. Ледяная вода обожгла разгоряченную кожу, но смыла пот и сажу.

Когда последние мужики выскочили, унтер скомандовал запускать женщин. Никто из нас, истопников-мужчин, не ушел — приказа не было, да и пар требовалось поддерживать. Девки и бабы с детьми гурьбой завалились за рогожу, и атмосфера мгновенно изменилась. Стало еще громче, но шум был другим — визги от холодной воды, высокий смех, перебранки.

Мы продолжали делать свою работу: подбрасывали дрова, ворочали камни, подливали воду, стараясь особо не смотреть по сторонам, хотя в такой тесноте и суматохе это было почти невозможно. Голые женские тела мелькали в клубах пара. Девки, освоившись, оказались не менее языкастыми, чем мужики, и тут же принялись подтрунивать над нами:

— Эй, истопник, который помоложе! — крикнула одна разбитная бабенка, указывая на меня. — А ну поддай парку, да так, чтоб до костей пробрало! Небось сам-то уже напарился?

— И водички бы нам теплой! Что ж вы девок морозите, ироды! — вторила ей другая.

— Смотри, как зыркает! — хихикнула третья, обращаясь к подруге, но так, чтобы мы слышали. — Испугался, что ли? Или девок голых не видал?

— Молодой ишшо, куда ему! Кроме мамкиной сиськи ничего и не видывал! — донеслось от баб.

— Дай ему ковш, пусть сам нас польет, раз такой стеснительный! — предложила очередная арестантка под общий смех.

Мне самому было не по себе от этой ситуации — столько баб и ничего не сделать, оставалось только отшучиваться. Я старался смотреть на камни, на воду, на свои руки, но все равно ловил обрывки разговоров, смех, ощущал на себе любопытные взгляды.

Когда женщины закончили мыться и последняя из них выскочила из-за рогожи, мы еще какое-то время прибирались у потухшей печи. Я вышел оттуда мокрый, распаренный, но довольный. В бараке было шумно, но атмосфера неуловимо изменилась. Арестанты выглядели посвежевшими, напряжение на лицах слегка спало.

На следующий день я опять оплатил отсутствие кандалов. Рубцы на руках и ногах еще не зажили, и я решил дать своим конечностям еще один день отдыха и заживления и прогуливался вдоль колоны, наслаждаясь мнимой свободой.

— Вот этот вот, вихрастый! Да-да, он нам баню-то сподобил! — вдруг раздались бабьи толки, и я не сразу понял, что речь идет обо мне.

— Это ты, что ли, начальство-то уговорил? — улыбаясь мне ласково, спросила женщина, шедшая с краю колонны арестантов.

— Ну, вроде того! — ответил я, не без интереса косясь на нее.

Местные женщины вообще не блистали красотою. Действительно хороша была Ольга, сестра Левицкого, которую я видел в Нижегородском остроге. А бабы из арестантской партии казались совсем непривлекательными: бледные, замученные лица, обветренная кожа. За полтора месяца, видимо, немного привык к тому, что меня здесь окружает, а может, остатки подсознания моего рецепиента имели свое мнение по поводу того, что я видел вокруг, да и молодое тело давало о себе знать и гормоны давили на мозги. Но факт есть факт: вот эта конкретная бабенка показалась мне вдруг чудо какой прелестной!

Румяная от мороза, аккуратный, чуть вздернутый носик, русые волосы, выбивающиеся из-под тюремного платка. Поверх халата — тулуп с прорехами. И, главное, улыбается мне, задорно и обещающе. Давно уже мне никто так не улыбался!

— А что ты, собственно, хочешь-то? — хмыкнув, спросил я.

— Да вот, спасибо сказать хочу, — она оглянулась на идущую рядом полноватую чернобровую бабенку, и обе залились смехом.

— Ишь, красавчик какой! — откровенно бросила она. — Ма-алоденькой!

Гм. Я вдруг задумался о том, что никогда не видел собственного лица. Я знал лишь, что молод, росту среднего, у меня светлые волосы и, кажется, курносый нос. Увы, ни одного зеркала тут я не видел, да и луж пока не попадалось, а потому иные подробности относительно собственного внешнего вида оставались для меня тайной. Ну, говорят «красавчик» — пусть будет так…

— Тебя звать-то как? — спросила тем временем улыбчивая молодка.

— Подкидышем тут кличут! — ответил я, решив не раскрывать своего имени, да и какое использовать Терентий? Иван? Сергей?

— А я Агафья, — продолжая улыбаться, сообщила русая прелестница.

О чем-то быстро перемолвившись с товаркой, она с некоторым смущением оборотилась ко мне.

— Ты не подумай, касатик, что я гулящая какая! Нет, я была мужняя жена, вот только теперь вдовствую да на чужбину бреду. Пожалел бы ты меня, горькую вдовицу!

Я поначалу не нашелся даже, что ответить, тем более даже и не представлял, о чем здесь с ними говорить и как флиртовать в этом времени. Впрочем, здесь все, кажется, было просто, заигрывали со вполне конкретными намерениями.

Сказать, что мне хотелось женщину — это не сказать ровно ничего. Вчера, пока парились арестантки, ух, как у меня дымились уши и как я себя сдерживал, чтобы откровенно не пялиться. Но весь предыдущий опыт говорил мне: осторожно! Да и венерические заболевания явно в этом времени существуют! К тому же дамочка такая веселая, могла быть слаба на передок, небось, не одному мне кидала эти недвусмысленнее намеки! Черт. Черт, черт… и хочется и колется.

Видя мои терзания, молодка, кажется, немного обиделась, однако с надеждой в голосе произнесла:

— Ежели что, завтра проси, чтобы кандалы с тебя сняли, да приходи к нашей бабьей партии, авось, о чем сговоримся!

На том и расстались.

Не видя другого выхода, я решил посоветоваться с опытным во всех делах Фомичом, про средства контрацепции спрашивать не стал, но вот насчет другого просветиться надо было.

— А срамные болезни-то присутствуют? — тихонько спросил я, дабы другие не расслышали наш разговор.

— А то! — хмыкнул старик.

— Понятно… — протянул я.

— А ты чиво интересуешси?

Ну, я и объяснил. Фомич лишь плечами пожал.

— Смотри, паря, дело твое. Только тут бабы все убивцы!

— Чего? — не совсем понял я.

— А ты думал, отчего она вдовая-то? А? Так это она сама мужа своего и ухайдакала!

— Да ну! — только и протянул я. В голове как-то не складывался образ совсем молодой еще, улыбчивой курносой девчонки и хладнокровной убийцы, хотя жизнь штука странная, а тем более здесь кого только не встретишь

— Да истинно так! Они почти все тут по этакому делу: иль мужа убила, иль ребенка своего. Аль с разбойниками якшалась, но энто нечасто выходит. Так что срамная хворь у нее вряд ли есть, разве что от мужа.

«А девчонка-то хороша», — промелькнуло у меня в мыслях, когда я поудобней устроился на нарах.

Очередные две копейки, и вновь кандалы были сняты, а я свободен, не считая солдата, таскающегося следом. Больше, чем я могу себе позволить: небогатые накопления стремительно тают, но что значат деньги, когда душа изнывает и от телесного, и от душевного холода? Заклепка, выбитая из кандалов, упала в снег, ледяные железные цепи соскользнули с ног, и я, разминая руки, шагнул в сторону женской колонны, пока вьюга завывала над нашими головами.

Агафья стояла, кутаясь в ободранный тулуп, из-под которого выглядывал уголок темного платка. Лицо ее, обветренное суровыми зимними вьюгами, показалось мне будто выточенным из камня, а в глазах светилась усталость, такая же, как и у всех нас. Когда я подошел, она посмотрела на меня с подозрением, будто уже пожалела о вчерашней откровенности: однако во взгляде ее не было ни страха, ни неприязни.

— Чего тебе? — Голос прозвучал хрипло, но не грубо.

— Греешься? — Я попытался улыбнуться, хотя губы уже и не помнили, как это делается.

— Как видишь! — Она вздернула подбородок и отвернулась, но не отошла. Я стоял рядом, вслушиваясь в треск снега под ногами охраны, в гулкие удары колокола далекой деревни. Слова дались мне не сразу.

— Говорят, за мужика своего пошла? — решил я для себя расставить все точки над i. Не стоило, конечно, так начинать разговор с девушкой, хоть и с каторжницей, но мне хотелось узнать правду и прав ли Фомич.

Я произнес это тихо, но она все равно вздрогнула.

— А ты что, судить меня вздумал? — Ее голос стал низким, словно выдох ветра, но в нем слышался вызов.

— Нет. Только спрашиваю. Правда убила?

Она посмотрела на меня исподлобья, потом глубоко вздохнула, изобразив на лице что-то похожее на усталую, ледяную усмешку.

— А сам-то ты ни к чьей смерти руку не приложил? Аль ты здесь один невиновный страдаешь? — зло донеслось от нее.

И я вздрогнул от нахлынувших воспоминаний.

Глава 9

Глава 9

Интерлюдия

Грозный, декабрь 1999 года.

Даже снег в этом городе пах гарью. Он таял на броне, превращаясь в черную жижу, пропитанную копотью, солярой и чем-то еще — тем, чему так сразу даже не находилось названия. Предчувствие опасности и близкой смерти так и било по нервам, заставляя крепче держать автомат.

Мы с парнями из моего отделения сидели в тесном десантно-боевом отделении бэтээра, вглядываясь в амбразуру поверх мушки автомата. Снайпер мог быть где угодно. Гранатометчик — тем более. Это чувство постоянной тревоги подстегивало и выматывало одновременно.

— Смотри, смотри, едет! Стреляй! — завопил вдруг кто-то над ухом.

Когда в амбразуру я увидел грязно-белый жигуль, вылетевший из-за поворота, у меня не возникло ни капли сомнений. Нам рассказывали, что еще в первую чеченскую вот так вот на неприметных гражданских авто разъезжали дудаевские гранатометчики. Все произошло чисто, быстро, на рефлексах: я и подумать не успел, как мой автомат загремел, а горячие гильзы посыпались на пол. Стекло в жигуле побелело от множества трещин и рассыпалось, от кузова полетели искры, колеса вильнули по изрытому траками асфальту, прежде чем машина, прокатившись еще пару метров, врезалась в разбитый бетонный забор.

Я выдохнул.

Грохот боя остался где-то за спиной, все вокруг сузилось до одной точки — неподвижной, простреленной машины.

— Выходим! Покинуть машину! — заорал рядом лейтенант. Раскрылись люки, впуская внутрь сероватый свет зимнего дня, и мотпехи горохом посыпались наружу, привычно проклиная узкие двери нашей «брони».

— Чисто! — крикнул Санек Маленкин, наш старший стрелок, первым подбегая машине и оглядывая ее.

Когда подскочил и я, сзади кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся. Вася, наш пулеметчик, уставился на меня глазами человека, слишком много повидавшего к своим двадцати годам.

— Отлично сработал, Курила! Смертник это. Иногда попадаются!

— По машинам! — раздался зычный голос комвзвода: нашу боевую задачу никто не отменял. — Молодец, Курильский, — бросил он мне на ходу. — Это война, бдительность нам здесь нужна!

Отправляясь обратно, я бросил последний взгляд на простреленный жигуль. Ветер завывал в развалинах разбитых еще четыре года назад девятиэтажек. Пахло гарью, пороховым дымом и чем-то еще — тем, чему не так просто найти название...

***

Видение первой смерти, причиненной моими руками, растаяло. Впрочем, Агафья как будто и не ждала от меня ответа, думая о чем-то своем. От уголков ее рта пролегла глубокая складка, на лице отразилась горечь воспоминаний.

Я и не ответил. Что было, то было!

Она вдруг хмыкнула и тихо сказала:

— Муж мой… слаб был. По-мужицки слаб. Оттого злился, волком на меня все смотрел, будто я в чем ему виновата, и места себе не находил. А ревновал — как оглашенный! Как что померещится ему, заподозрит, — тут голос ее зазвенел бабьими сухими слезами, — и бил, смертным боем бил… Хоть бы за дело, а то ведь просто так, чтоб душу свою лютую отвести. Я год терпела, два терпела… Да все терпение кончается. Вот и мое, значится, кончилось.

Я молчал, да и она тоже. Потом спросила:

— Ну что, нравлюсь тебе? Хочешь, приласкаю?

Я взглянул на нее, на ее холодные пальцы, что стискивали края тулупа, на трещинки на губах, в глаза, в которых не осталось слез.

— Да, хочу, — наконец, ответил я.

Она бросила на меня долгий взгляд, потом кивнула.

— Где? — прошептала она.

Я обернулся, вглядываясь в ряды цепных, в спины солдат.

— Найдем место, — и сжал кулак, в котором все еще чувствовался холод от прикосновения к железу. — Последний привал перед острогом. В сторону отойдем; я конвоирам мзду дам.

Агафья кивнула. В ее взгляде не было ни стыда, ни ожидания — только немая, животная потребность согреться, забыться, пусть даже на короткий миг почувствовать себя живой и кому-то нужной.

Когда зимнее солнце покатилось на убыль, унтер-офицер впереди заорал:

— Прива-ал! До острога рукой подать!

Так, привал перед очередной ночевкой! В голове щелкнул тумблер «Пора действовать».

Колонна неохотно рассыпалась. Арестанты — плюх на снег, солдаты над ними. Все как обычно, но для меня это шанс.

Взглядом нашел Агафью — стоит, кутается, смотрит вдаль, будто там Мальдивы, а не сугробы. Быстрый кивок в сторону елок — поняла, лишь плечом дернула. Теперь конвой. Ага, вот мой старый знакомый, который к Левицкому провожал. Глаза уставшие, а карман пустой — идеальный клиент! Дождался, пока он отошел «по нужде» за еловые лапы.

— Слышь, служивый, — проговорил шепотом, сунув под нос пару монет. — Дело есть. Десять минут смотришь на ворон, понял? И другим шепни.

Он зыркнул на деньги, на меня, снова на деньги. Жадность борется со страхом — классика!

— Бежать, бродяга?! Пристрелю! — прошипел, а рука уже потянулась взвести ружье.

— С бабой отойду. Погреться, — бросил я. — Никто не уйдет. Десять минут!

Секундная пауза… и монеты исчезли у него за пазухой.

— Десять минут! Тихо! Унтер увидит — шкуру спущу! Валите вон за ту ель поваленную!

Есть контакт! Кивок Агафье — мол, погнали, экскурсия за елки! Нырнули в сугробы, пока никто не видит. Ну а там — экспресс-сеанс «согрей ближнего своего». Не курорт, конечно: под задницей снег, ветер свищет, на фоне — лязг цепей. Чисто обмен эмоциями, калориями и экзистенциальной тоской. Быстро, деловито. Без прелюдий, без сантиментов.

Обратно в строй — шмыг! — пока начальство не пересчитало поголовье. Солдатик сально ухмыльнулся. Подглядывал, извращуга! Агафья поправила тулуп с видом «я тут просто мимо проходила». Унтер уже орал: «Подъем, рвань!» Потопали дальше. Острог ждет!

После случившего Агафья даже смотреть на меня перестала, в особенности первые три дня. А потом, когда мы пересекались, я ловил ее протяжные взгляды, а там и перемолвились и даже пару раз повторили, пока мои денежные фонды не начали показывать дно, так что курортный наш роман сам собою сошел на нет.

***

Наш путь уже шел по Казанской губернии, и конвой сменился. Навстречу нам вместо русских розвальней стали попадаться татарские арбы, а на предложения встречным путешественникам «Подайте ради Христа» вместо пожертвований арестанты все чаще стали встречать недоуменные взгляды. Стало очень холодно: приближались крещенские морозы.

— Эх, не повезло же нам, что зимой идем! — пожаловался Тит.

— Что ты, что ты! Зимой еще не так плохо! Хуже всего идти осенью: как дождь пройдет, так все мокрые, а сушиться негде! Вот тут-то наш брат арестант и мрет как муха. А когда сухой снег, так это ничего: отряхнул его, да и вся недолга! Да и это, скажем так, не мороз — вот в Сибири ежели зимою идтить, там да — жуть что бывает! Морозяка, ветер ледянющий в харю со всей силы так и шпарит, а ты даже морду укрыть не могешь: руки-то скованы! Так что ты Бога-то не гневи!

Тем не менее холод продирал до костей, когда поднимался ветер, наши шерстяные халаты продувались насквозь. Многие из арестантов — те, у кого водились деньги, — стали покупать у татар овчинные безрукавки и поддевать ихпод свои арестантские халаты. Мне тоже захотелось купить такую одежду. Заодно неплохо было бы раздобыть и нормальные варежки, но все это стоило весьма дорого, и оставалось только вздыхать.

— Дальше еще хуже будет? — спросил я у Фомича.

— Само собой! — кивнул он.

— Так, а что нас там дальше-то ждет? — продолжил я.

— Ну, дойдем до Перми. Потом до Екатеринбурга. Дальше — Тобольск и Омск. Там, наверное, месяца полтора-два просидим.

— И зачем? — хмыкнул я.

— А реки как раз раскроютси. Там река Иртыш, а за ним и Обь — ух, широки! А разлив будет — все вокруг затопит, будто бы море разольется!

— Просто будем сидеть и ничего не делать? — не поверил я.

— Ничего, сударик да соколик, не будем мы там делать. В остроге сидеть будем, — вдохнул Фомич.

— А может, и спать стоя, — буркнул я, не понравился мне этот опыт.

— Ну, на то каторга! Эт тебе не фунт изюма! — поделился со мной очередной мудростью Фомич.

Тут я задумался. По расчету времени выходило, что мы попадаем в Тобольск или Омск аккурат ранней весной, то есть можем загреметь в местный острог на два месяца. Просто тупо там сидеть столько времени! Это прям тоска смертная!

— Слушай, может, там можно, не знаю, заработать как-то? На лесозаготовках, к примеру? — выдвинул я очередную идею, все-таки при побеге иметь деньги на кармане лучше, чем не иметь.

— Какие лесорубы, что ты! Нет, сударик да соколик, там в разлив носу в тайгу не высунешь! Всюду топко! Там и так-то кругом болота, а уж весною… — прогремел кандалами Фомич.

— Я таки осмелюсь влезть в ваш ученый спор, — вдруг раздался над головой гнусавый голос Изи Шнересона, — но если вы желаете поработать, то нет лучше места, чем Уральские заводы в славном городе Екатеринбург, куда мы и держим путь! Там все на свете есть — и рудники, и плавка меди, и золото, и домны, даже монету там-таки печатают! Про бумажные и стекольные заводы я таки и во молчу.

— Ну, эт ты прям Америку нам открыл! — сообщил я настырному еврею, недовольный тем, что он нас подслушал.

— А и славно было бы действительно подзаработать каких ни на есть денех на долгий путь! — вдруг размечтался Тит. — Я ведь молотобоец, могу хоть железо ковать, хоть гвозди делать, подковы там…

— Ну, тебе-то хорошо. А вот остальным-то чего там делать? — скептически скривился Софрон Чурисенок.

— Да найдется всякая работа, на заводе-то, — отозвался Фомич. — Я когда на Нерчинских заводах вкалывал, там чего только мы не делали! Кого из партии нашей на рудники отправили, кого — уголь жечь в леса, погрузка, опять же, да много всего!

— Надобно первым делом поспрошать местных, что и как! — произнес я. — А там уж видно будет. Да и Рукавишникова уломать как-то надо, чтобы позволил нам здесь поработать, а не тащил сразу в Тобольск.

И вот, когда в феврале мы прибыли наконец в Екатеринбург, первым делом я решил порасспросить местных сидельцев, что тут и как. Как я и думал, в отведенном нам бараке оказалось несколько «екатеринбургских» арестантов. Один из них — мрачный сгорбленный мужик неопределенного возраста по имени Трофим, другой — явно нерусской внешности молодой молчаливый арестант.

Мы первым делом пристали к Трофиму.

— Ты, что ли, местный?

— Ну да. Тутошний я!

— За что сидишь?

— Управителя задушить хотел!

— От те раз! А где?

— На заводе...

Сказано это было таким тоном, будто Трофим хотел сказать «в аду».

— Ну и как оно, на заводе-то? — продолжил расспрашивать я.

— Худо! Маета! — невесело отозвался тот.

— Тяжко? — влез в разговор Чурис.

— Да уж не мед! Управитель на заводе у нас был — зверь! Все следил, чтоб мы не находились без дела, мол, от большей занятости мы не оскудеем! — глянул на нас исподлобья Трофим.

— А денег-то как — плотют ли? — заинтересованно спросил Фомич.

— Ну, сам суди. За выковку чистого полосового железа мастер получает гривенник, подмастерье — пятак, работник-молотобоец — алтын! — мрачно ответил Трофим.

— Негусто. А на других работах как? — спросил уже я.

— Ну, как… За сажень вырубленных дров урочнику платят двугривенный. Так же в каменоломне: один человек дол­жон в день наломать сто пудов известкового камня. И все это — молотком да кайлом! А известняк-то он разный ведь: иной раз ну такой твердый попадется, хоть плачь! И за этакой надсадный труд рудобоец получает не более двугривенного в день.

— Понятно. А что еще делаете? — продолжился расспрос.

— Уголь жгем. На вырубке дров урочник должен за девятнадцать недель заготовить сорок куренных саженей, свозить их в кучи, осыпать, одернить, «пересидеть в уголь», переломать, убрать и доставить на завод. За короб выжженного угля платят семьдесят копеек.

Гм. Похоже, такая работа нам не подойдет. Долго все это очень — пока нарубишь, пока пережжешь, а там уж нашей партии и идти надо будет дальше, по своим надобностям! Не успеем мы угля нажечь. Да и не отпустят нас в лес без охраны!

— Что еще? — прилетел новый вопрос.

— Кирпичи делать. На кирпичной работе урок дается двум человекам из расчета выделывать в день пятьсот штук кирпича шестивершковой меры, так чтобы один мял глину, а другой занимался деланьем. Тут кто хошь разберется. Тока платят мало — хорошо если двугривенный в день!

— А где платят хорошо? — тут же влез с интересовавшим всех вопросом Чурис.

Трофим хмыкнул, будто говоря про себя: «Вот ты фрукт! Хорошо чтобы платили ему, колоднику!»

— Ну, ежели с управителями сговоришься, может, и заплатят хорошо. Но такое ток с мастерами бывает, — скривился Трофим, а расспросы продолжились. Все ж таки это Урал. Заводов много, заводы разные, как и их хозяева с порядками.

Чтобы поговорить насчет найма, понятное дело, надо было попасть в контору при заводе и увидеться с управляющим. Тот же Трофим хорошо отзывался о металлургическом железоделательном Верх-Исетском заводе Яковлевых, что находился в двух верстах от города.

Но как это сделать? Мы здесь, в остроге. А они, выходит, там, на заводе в конторе. И как это, спрашивается, сделать?

— Да что тут гадать, — насмешливо протянул Фомич, — денюх надоть пообещать кому следует, да и все.

— Вот это ты верно придумал. А ну, народ, расступись! Мне к двери надо протиснуться, порадеть за обчество!

Подойдя к обшарпанной, но крепкой двери в нашу камеру, я позвал охранников.

— Ну? — Солдат подошел, открыл маленькое смотровое окно.

— Слышь, служивый, позови ради Христа Наумкина, он один из тех, что нас сюда привели! — попросил я позвать того самого знакомого из солдат, что не раз помогал мне с Агафьей и уже вполне лояльно ко мне относился.

— Тебе надо, ты и зови, — нагло ухмыльнулся он и уже собирался закрыть смотровую.

— Позови, — тяжело глянул я на него. А то мы тут такую бучу поднимем, что сюда все начальство сбежится. Оно тебе надо?

— Как поднимешь, так и получишь, — уже не так уверенно ответил.

— Получим, но и тебе достанется, а уж чего начальству сказать, мы найдем. Позови, не жмись давай!

Пару секунд он смотрел на нас злым взглядом и только пробурчал, перед тем как захлопнуть смотровое окно:

— Ладно, жди.

Подождать пришлось не меньше чем полчаса, когда дверь наконец не открылась и на пороге не появился этот самый Наумкин, причем рожа у него была явно недовольная.

— Чего тебе, Подкидыш?

— Слышь, нам в город надо. Потолковать кое с кем. Смогешь устроить?

Солдат широко ухмыльнулся.

— Ты где водки-то тут нашел, что с утрева с самого так нализалси? Да глупости такие говоришь, еще и меня от отдыха отрываешь.

— Да не, я серьезно! Давай заплатим! — предложил я.

— Ха, а не сбежишь? — с сомнением спросил он.

— Ну ты ж меня знаешь! Когда я пытался, хоть и без железа шел не один день! Даже повода не давал, — открестился я.

— Да кто тебе знает! — с таким же сомнением ответил Наумкин.

— Я честный каторжанин, свое отбыть — и ладно. Гривенник дам! — посулил я.

— Не, мало! — зевнул Наумкин.

Черт. А у меня денег больше не было.

— Полтину дадим! — вдруг вызвался Фомич. — Тока нам вдвоем надоть!

Услышав про полтину, солдат задумчиво поскреб небритый подбородок.

— Ну ладно, пойдем. Только, если что, я сразу стреляю! — пригрозил он.

— Не боись, все будет ровно! — твердо пообещал я.

Наконец, решившись, Наумкин позвал унтера и обговорил с ним нашу прогулку. Степенно приняв подношение, тот провел нас на улицу через дверь в караульное помещение. Сопровождать нас отправили пару солдат — Наумкина и еще одного.

Солдатики, похоже, тоже рады были оказаться на воле — они вовсю озирались по сторонам, откровенно разглядывая и улицы города, и попадающихся навстречу людей.

Спросив прохожих, где тут находится Верх-Исетский завод, мы пошли в его сторону. Он располагался чуть за городом, где в морозный воздух уходили столбы густого дыма. Проследовав в заданном направлении, мы вскоре оказались у мрачного прокопченного здания заводоуправления.

«Верх-Исетский завод» — было написано на входе.

Постучав в заводские ворота, я сообщил, что мы ищем работу. Покосившись на стоящих поодаль солдат с ружьями, сторож неохотно открыл в воротах калитку.

— А это что за служилые?

— Это с нами. Мы с каторги просто! — правдиво ответил.

— А-а… — протянул тот, видимо, не особенно удивившись.

Пройдя через закопченный, запруженный подводами двор, мы оказались у приземистого здания заводоуправления. Наши конвоиры, хлюпая сапогами по весеннему снегу, грустно плелись за нами следом.

Тут наш провожатый приказал нам обождать.

— Сейчас выйдет Спиридон Матвеич. Авось на что и сговоритеся!

Действительно, через пару минут на крыльце появился лысоватый приземистый господин в синем сюртуке.

— Чего надо? — лаконично спросил он, едва окинув нас взглядом.

— Извольте видеть, мы тут представляем партию арестантов в сто две фигуры мужеска полу и двадцать шесть — женскога, — скороговоркой выпалил я текст, подготовленный еще по пути на завод. — В городе задержимся на два месяца, можем в это время поработать, ежели условия нас устроят!

Посмотрев на меня внимательнее, управляющий с уважением в голосе произнес:

— Сто два, говорите? Это замечательно… Ну, пойдемте внутрь, обсудим условия.

В темноватом кабинете, куда солнечный свет едва пробивался сквозь украшенное морозными узорами окно, присутствовал еще один человек.

— Вот, Аристарх Степанович, вольнонаемные пришли! Работой интересуются. В сто лиц артель у них, говорят!

— Да и где бы повыгоднее нам пристроится? — тут же спросил Фомич.

Тот, кого звали Аристархом Степановичем, задумчиво осмотрел нас с ног до головы.

— Ну, на извозе сейчас все. Тут наш завод и вольнонаемных берет, и башкир даже. За восемьдесят пу­дов вывезенной руды платим двугривенный, с условием делать по сорок верст в день, а чтоб переезд был в час по четыре версты, а свалка и нагребка по одному часу. Или железо возить на Уткинскую пристань, шестьдесят копеек в один конец. Тока надо сани и лошадь, а так — пожалуйста!

— По извозу не получится! — покачал я головой. — На самом заводе какие работы есть?

— Ну, на заводе дел всегда много! Только что вы умеете-то?

— Один у нас молотобойцем был! — вспомнил я про молодого Тита.

— Ну, это дело. А остальные что умеют? — уточнил Аристрах Степанович.

— Другие научатся. Долго ли? — заявил я с уверенностью, которой на самом деле совсем не испытывал.

Управляющие переглянулись.

— Ну ладно, что-нибудь придумаем. У нас дел-то много! — выдал он.

— Ты толком скажи, сразу! Нам надобно, чтобы охфицер разрешил, и конвой выделил нам! — продолжал наседать Фомич.

— Какой конвой? — не сразу понял Аристарх Степанович.

— Мы каторжные. Проходом тут. Застряли на два месяца! — ответил я.

На лице заводского начальника отразилось удивление.

— И как вы тут будете… — с удивлением произнес он.

— Под конвоем нас водить будут. В остальном все как и у всех остальных, — объяснил я.

— Гм, ну, нам, собственно, главное, чтобы дело делалось. Работы много. Домны надобно загружать. Если завтрева человек десять будет от вас, то хорошо, а там уж решим. У складов снег надобно чистить. Погрузка на сани железа из складов, выгрузка угля со двора в цех, — перечислял Спиридон Матвеевич.

— А платить сколько будете? — перешел я к главному вопросу.

— Пятнадцать копеек положим! — переглянувшись с Аристархом Степановичем, решил Спиридон Матвеевич.

Фомич тут же отрицательно покачал головой.

— Давай хоть бы двадцать, как всем! — заявил он Спиридону Матвеевичу.

— Они умеют, оттого им такая плата положена. А ваши оглоеды неизвестно сколько наработают! — уперся тот.

После долгого торга сошлись на восемнадцати.

Осталось всего ничего — убедить Рукавишникова задержаться в городе на два месяца и отпустить нас на завод.

***

К этому вопросу я решил подключить еще и Левицкого, и мы пошли к офицеру втроем: Левицкий, я и Фомич.

Капитан оказался в гостях у коменданта острога: сидя на краю сильно засаленной кушетки, он бренчал на гитаре, и получалось, на мой взгляд, у него так себе.

Увидев Левицкого, он поднялся и поприветствовал его как равного. Покосившись на нас с Фомичом, ничего не сказал.

— Александр Валерьянович, мы всем обчеством работу себе нашли! Не извольте отказать! — степенно начал Фомич. — Просим задержаться в городе на два месяца, а то весна, пока до Тобола или Омска дойдем, там застрянем по распутице.

Рукавишников оглядел Фомича и, скривившись, произнес:

— Ну а мне какой интерес?

— Уж мы вам обчеством поклонимся! — важно проговорил Фомич.

— Сколько? — с презрением выплюнул офицер.

Я задумался. У нас в партии сто с лишком человек. Если мы проработаем два месяца — это за вычетом прогульных дней выйдет на круг пять тыщ мордо-дней. Это мы заработаем на всех тысячу рублей. Негусто, с учётом, что это на всех и за два месяца.

— Двести целковых! — выдохнул Фомич, видимо, успевший произвести те же подсчеты.

— Пошли вон отсюда! — тотчас отвернулся от нас капитан.

Глава 10

Глава 10

— Триста! — сделал следующее предложение Фомич.

— Нет. Мало! — Рукавишников по-прежнему к нам не развернулся.

— Подумайте, капитан! — включился в разговор я. — Отчего бы вам не получить эти деньги, тем более что от вас при этом почти что ничего и не потребуется!

— Право, Александр Валерьянович! — вмешался Левицкий. — Пусть себе работают — от безделья один разврат среди них, право слово! Или еще чего удумают, что здесь нам два месяца провести, что в Тобольске или еще где. Но тут город хоть приличный.

— Это точно! — согласился Рукавишников.

— И то верно, — поддакнул Фомич, — когда нашему брату делать неча, он дуреет и всякие глупости выдумывать начинат!

— Ну ладно, — смилостивился Рукавишников. — Только если хоть одна сволочь попытается сбежать — шкуры спущу с обоих. А теперь пошли вон, — глянул он на нас с Фомичом. — Владимир Сергеевич останьтесь, послушайте. Я новую песню выучил, только, к сожалению, пара аккордов не дается, — тут же подобрел офицер и обратился к корнету.

Я и тут бы мог влезть, так как прекрасно умел играть на гитаре в прошлой жизни, но посчитал преждевременным.

Когда мы возвращались в барак, Фомич тихонько шепнул мне:

— Кажи, что четыреста!

— В смысле? — не понял было я. Старый варнак выразительно закатил глаза.

— Я скажу обчеству, что капитану четыреста рублев обещались. Поделим лишку! — И выразительно подмигнул мне, улыбаясь весело и лукаво.

Я какое-то время колебался, все-таки обирать таких же, как и я, ну такое. А потом понял, что все провернули мы с Фомичом, и работу нашли, и с офицером договорились, и если нам достанется чуть больше, чем остальным, то ничего страшного. В конце концов, именно мы с ним рискуем своими шкурами, поручаясь за этих сволочей. Да и они все же заработают по три рубля или больше, что для нашего брата арестанта совсем не плохие деньжата.

***

На следующее утро пришлось проснуться раньше обычного. Пора было идти на первую смену!

Недовольный, не выспавшийся урядник и несколько солдат, привычно матерясь, отвели на завод первый десяток, в который попали я и мои знакомые, включая Фомича, Тита и Чуриса с евреем.

Пройдя через тяжелые деревянные ворота, мы оказались на заднем заводском дворе. Кругом лежали кучи угля, золы, шлака и руды, снег вокруг, насколько охватывал взор, был буквально черным от пепла. Надо всем этим возвышались здоровенные, пузатые печи. Их было четыре штуки: две дымились, еще две стояли холодными, хотя по закопченным стенкам видно было, что работа в них остановлена недавно. На вершину трубы каждой из них вели длинные деревянные эстакады. Несколько мужиков в треухах тачками что-то возили по этим эстакадам, забираясь на самый верх и сваливали в жерло печи.

— А вот и новые работнички. — Подошедший мастер, одетый в темно-серую поддевку, оглядел нас с нескрываемым скепсисом. — Гляди, будете домны загружать! Вот отсюда бери уголь и вози вместе со всеми!

Меня подвели к огромной заснеженной куче и вручили деревянную, окованную железом лопату.

— Грузи уголь в тачку и вози вон туда!

И начался натуральный Сизифов труд. Туда-сюда. Туда-сюда. Сначала мы возили сыплющийся мелкой черной пылью древесный уголь, затем — похожую на ржавые камни руду. Иногда с рудой зачем-то мешали известняк. И все вручную, деревянной лопатой и похожим на кирку «кайлом».

В итоге я предложил:

— Давайте-ка один грузит, а другие возят. И меняемся — то один грузит, то другой.

Устали мы в первый день просто неимоверно. Не помню, как я добрался до барака — ноги тряслись от нагрузки, плечи и спина с непривычки страшно болели. Но, как оказалось, оставшиеся без работы арестанты страшно нам завидовали!

— Слышь, Подкидыш, а мож, и нас как-нито можно пристроить? — первым делом спросил меня молодой арестант Федька. — Мочи нету тут сидеть зазря — мож, хоть бы силы разомну!

— Попробуем! — изображая, что делаю страшное одолжение, произнес я.

— Ну, это мы понимаем! — загудели арестанты.

На следующий день охоту работать выразили все, кроме больных.

Несколько дней мы трудились на домнах. Затем нас перевели на горны — в железоделательный цех.

Нас отправили в здоровенный цех, такие тут называют балаганами. Стены и все вокруг были покрыты слоем сажи и какой-то серой пыли, в которой не без труда я узнал графит. Здесь, в чаде, среди отсветов огня, суетились в одних рубашках работные люди. По крайней мере, тут не было холодно — от здоровенных печей шел мощный жар.

Вдруг здание наполнилось гулом: огромный механический молот лупил по соломенно-желтому железному слитку, который двое работных удерживали щипцами на наковальне. Постепенно под ударами бесформенный кусок железа превращался в правильную полосу.

Меня подвели к так и пышущей жаром здоровенной печи.

— Вот тебе кочерга, мешай чугун! — И мастер указал на двухметровую черную кочергу.

От этой фразы я оторопел. Глядя на оранжевую массу, покрытую кусками плавающего поверх нее шлака, я пытался осознать, что к этой штуке надо подойти и «мешать» ее длиннющим железным ломом, прямо как повариха перемешивает борщ.

— Ну что встал давай! — тут же пихнули меня в бок.

«Ни о какой технике безопасности здесь и не слышали», — промелькнула у меня мысль. Впрочем, окружающих это ничуть не заботило.

Взяв в руки тяжелый кованый железный прут, я всунул его в окошко над пылающей ванной металла и начал перемешивать булькающую густую и тяжелую раскаленную массу. Действительность подтвердила предположение, что это будет тяжело. Нет. Не так. ТЯЖЕЛО.

Очень скоро я заметил, что моя «кочерга» тоже раскалилась докрасна и стала гнуться, как разваренная макаронина. Через рукавицы я чувствовал исходящий от нее жар.

— Чего клюв раззявил, ворона? — злобно ощерившись, выкрикнул мне в лицо один из рабочих. — Меняй кочергу!

Вырвав у меня из рук раскаленную железяку, он тут же сунул ее в огромную бадью. Раздалось громкое шипение, вырвался пар, и раскаленная красная полоса под темной водой медленно погасла.

— Бери другую и работай, мать твою за ногу! — буркнул он.

Сообразив, что надо делать дальше, я достал из бадьи другую кочергу и всунул ее в окошко. С минуту мы напряженно перемешивали пузырящийся чугун: я с одной стороны, мастер — с другой, — а затем снова поменяли раскалившиеся ломики. Затем мастер бросил мне:

— Так, ты тута продолжай пока, а я жар скину! — полез к топке печи и начал выбрасывать пылающие угли прямо на пол.

— Вот так! Примечай, паря — скидывай жар, чтоб совсем чугунину не разжижить!

Затем мы еще несколько минут перемешивали металл со шлаком, причем кочергу периодически приходилось окунать в бадью с водой. Со страшным шипением она остужалась, и можно было вновь перемешивать чугун. Через некоторое время я заметил, что ворочать становится все труднее, как будто горячее желез липло к кочерге.

Вскоре я разобрался, что мы, собственно, делаем. Суть работы заключалась в переделке чугуна в сталь. Со склада привозили чушки, которые надо было сначала разогреть, для этого мы закладывали их в подогревательное пространство, и они раскалялись так, что светились соломенно-белым светом. На период плавки смотровое окошко надо было для снижения жара прикрыть металлической заслонкой.

После этого тяжелыми железными щипцами их переносили на подину, в рабочее пространство. Примерно через полчаса чугун начинал плавиться, и мне надо было пощупать чушку кочергой, не осталось ли где не размягчившихся частей. Требовалось, чтобы весь металл стал оранжево-красным и мягким, как тесто.

Дальше необходимо было снизить температуру, чтобы чугун не стал совсем жидким. Для этого излишки угля надо было попросту сбросить с колосников на пол, а иногда даже плеснуть на металл водой из кадки. Мастер по цвету металла определял, что он достиг нужной температуры, после чего мы начинали перемешивать чугун ломами. В процессе углерод выгорал, а чугун превращался в сталь.

Когда металл начинал липнуть к кочерге, мастеру становилось понятно, что пора завершать плавку, и он приступал к формированию шматов стали. Для этого мы разделяли его на более-менее подъемные куски, вытаскивали их щипцами и передавали кузнецам.

Дальше следовало выжать из крицы шлак и превратить ее в плотный металл. Для этого ее и отправляли под молот, где после проковки частицы шлака выпадали, а оставалась более-менее чистая сталь. Но это уже была не моя забота — проковкой занимались работавшие рядом кузнецы.

Через несколько дней я уже так выучился, что меня оставили на печи за старшего. Но работка оказалась адова! Жар, тяжеленные ломы, вонь раскаленного металла и пота — к концу смены выматывался так, что еле ноги волочил.

И вот, вернувшись в очередной раз в барак, падая от усталости, я обнаружил там пополнение. Барак, и без того не напоминавший царские хоромы, стал еще теснее — прибыла новая партия бедолаг, которых присоединили к нашему этапу. Сразу было видно — отличались они от жителей центральных губерний, говор другой, лица скуластые, раскосые у многих. Оказалось, все из Казанской губернии — татары, башкиры, мордва, кого там только нет. Еще три десятка ртов на казенный паек.

Новенькие, сгрудившись у нар, с опаской озирались по сторонам, но быстро смекнули, что к чему. Когда прошел слух, что мы ходим на завод и даже получаем за это какие-никакие деньги, глаза у казанских новичков загорелись. На следующее утро с десяток самых крепких и отчаянных подошли к нам с Фомичем и тоже попросились на работы.

Ну, мы и не против — больше денег останется, после того как отдадим офицеру его долю. По прибытии на завод семерых быстро разобрали на разные участки, а троих подвели ко мне.

— Вот, Подкидыш, тебе помощники. Обучишь у своей печки. Покажешь, что да как. Ответственность на тебе, — сказал один из мастеров, что распределял по работам.

«Отлично, — подумал я, разглядывая троицу. — Мало мне своей работы, так еще и в няньки записали». Двое были обычные деревенские парни, перепуганные и крепкие. Третий же выделялся — невысокий, жилистый, с узкими, внимательными глазами и спокойным лицом. Башкир, как потом выяснилось. Звали Сафар.

— Ну, орлы, пошли, покажу вам наш отдых, — буркнул я и повел их на завод, к своей уже ставшей родной домне.

Едва мы подошли к пышущей жаром печи, как нас окружила предыдущая смена — местные вольнонаемные работяги, здоровенные мужики с угрюмыми лицами. Они уже давно косились на нас, арестантов, работающих рядом с ними, да еще и за плату.

— А ну, стоять, арестантская шваль! — рявкнул один из них, плечистый детина с рыжей бородой. — Понаехали тут, работу у честных людей отбираете!

— Теперь порядки новые будут, — поддакнул второй, криво ухмыляясь.

— Хотите тут пахать, деньгу зашибать? Пущай кажный по пятаку в день отстегивает нам, признанным мастеровым.

— Это за что это? — насупился один из новичков.

— За право работать, вот за что! А ты, — он ткнул пальцем в меня, — за них ручательство примешь и следить будешь, чтоб платили справно. С тебя весь спрос!

Я усмехнулся. Пять копеек с носа? За эту адскую работу? Каким-то хмырям? Да они охренели вконец.

— Слышь ты, господин признанный мастеровой, — процедил я, глядя прямо в глаза рыжебородому. — А не пойти бы тебе… на хрен? Вместе со своими порядками?

Секундная тишина, а потом воздух взорвался руганью, и рыжий первым кинулся на меня с кулаками. Четверо его дружков тут же полезли на моих новичков. Завязалась драка — быстрая, злая, под рев печи и лязг железа.

Я отмахнулся от рыжего, успев подставить локоть под его удар, и врезать ему коленом в бок. Местные дрались грязно, но без особого умения. Двое моих казанских парней сперва растерялись, но потом тоже начали отбиваться, хоть и неуклюже. А вот Сафар… Башкир двигался совершенно иначе. Легко, пружинисто уходя от ударов, и бил в ответ, сильно и четко. Он не лез на рожон, но действовал умно и правильно. К этому времени я уже отправил рыжего отдохнуть и пришел на помощь к товарищам по несчастью.

Через полминуты все было кончено. Местные работяги, получив по соплям и поняв, что легкой победы не будет, начали подниматься, утирая кровавые сопли и злобно на нас зыркая.

— Молодец, Сафар! — выдохнул я, хлопая башкира по плечу.

Тот лишь молча кивнул, поправляя съехавшую шапку.

— Ловко ты его! Откуда такой прыткий?

Он только открыл рот, чтобы ответить, как раздался грозный рев:

— ЭТО ЧТО ЗДЕСЬ ТАКОЕ?!

На пороге цеха стоял мастер — низенький, коренастый мужик с вечно недовольным лицом. Сейчас оно было багровым от злости. Он обвел взглядом побоище: нас, растрепанных и злых, следы борьбы на полу и сменщиков…

— Я спрашиваю, что здесь случилось?! — повторил он, надвигаясь на нас.

Глава 11

Глава 11

Я только открыл рот, чтобы ответить, как сразу же вперед выступил тот самый рыжебородый детина из местных, опережая меня:

— Мастер! Они первые начали! — заголосил он, тыча пальцем в нашу сторону. — Арестанты проклятые! Мы им слова не сказали, просто мимо шли, а они, как собаки цепные, накинулись! Этот вот, — палец уставился на меня, — главный их, он и скомандовал! Науськал на нас!

Его дружки тут же поддакнули, наперебой жалуясь на арестантский беспредел и требуя защиты для «честных тружеников».

— Врешь, боров! — рявкнул я, перекрывая гвалт и чувствуя, как бешенство снова готово накрыть меня.

— Эти сволочи сами полезли! С нас по пять копеек затребовали за то, что дышать тут рядом смеем!

Мастер слушал то нас, то их, и его лицо мрачнело с каждой секундой.

Чья версия ему ближе — своих работяг или «арестантской швали»? Вопрос риторический.

— ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! — гаркнул он так, что даже печь, казалось, притихла. — Мне плевать, кто там первый кулаками замахал! Мне работа нужна! С меня шкуру спустят! Дело стоит из-за ваших собачьих драк!

Он ткнул пальцем в сторону местных:

— Вы — пошли отсюда! Ваша смена кончилась! Еще раз увижу здесь в нерабочее время, отправлю в углежоги!

Затем он впился в меня и моих новичков взглядом:

— А вы! Чтобы через пять минут все было убрано и работа кипела! Еще одна жалоба, еще одна драка — выпорю всех показательно, а с тебя, Подкидыш, три шкуры спущу! И за простой вычту со всех вас до копейки! Ясно?!

С этими словами он круто развернулся и ушел в каморку, оставив нас разбираться с последствиями. Местные, злобно шипя, удалились.

— Слыхали? — буркнул я своим подопечным, подбирая брошенную кочергу. — Теперь у нас тут не только работа адова, но и «добрые» соседи. Работаем молча, смотрим в оба. А ты, Сафар… молодец!

Работа возобновилась. Жар от печи снова начал обжигать лицо, тяжелая кочерга наливалась свинцом в руках. Но теперь к физической усталости добавилось неприятное ожидание — чем ответят местные и как скоро мастер снова найдет повод для гнева.

Вопреки моим ожиданиям, следующие дни прошли на удивление спокойно. Видимо, нагоняй от мастера и наша неожиданная прыть во время драки подействовали на местных работяг отрезвляюще. Они держались поодаль, бросали косые, неприязненные взгляды, но в открытый конфликт больше не лезли. Работенка у печи шла своей адовой колеей — та же изнуряющая жара, тот же лязг железа, тот же едкий дым и пот, ручьями текущий по спине под арестантской робой.

Мы с моими тремя «казанскими» подопечными притерлись друг к другу. Двое деревенских парней оказались толковыми, хоть и не быстрыми — втянулись, молча делали, что велено. А Сафар… Сафар работал сосредоточенно, и в каждом его движении, будь то ворочание кочергой или перетаскивание чугунных чушек, чувствовалась какая-то скрытая сила и точность, та же самая, что проявилась в той драке.

Вопрос о его навыках не давал мне покоя. Как-то вечером после работы, когда мы сидели на нарах в относительном затишье барака, я подошел к нему поближе. Он как раз чинил свой лапоть, сосредоточенно ковыряя шилом лыко.

— Слушай, Сафар, — начал я вполголоса, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Все хотел спросить еще тогда, у печи… Откуда ты так драться умеешь? Не похоже это на простую драку стенка на стенку. Четко работаешь, быстро.Башкир поднял на меня свои узкие, внимательные глаза. Помолчал секунду, словно взвешивая ответ.

— Учили, — коротко ответил он и снова уткнулся в лапоть.

— Кто учил? Где? — не отставал я.

Он снова помедлил, потом кивнул.

— Старшие учили, отец учил, дед учил. Конем владеть учили, саблей, кулаком биться. Мужчина должен уметь за себя постоять.

— Ловко тебя научили, ничего не скажешь. А сюда-то как угодил? – поинтересовался я, не надеясь на ответ, скорее так для проформы.

Сафар вздохнул, отложил лапоть.

— Землю нашу отбирать хотели. Начальство армейское с купцами сговорилось да с соседями, они всегда заглядывались. Лес под корень рубить начали, пастбища занимать. Старики наши жаловались — не слушал никто. Ну, мы, молодые, решили сами поговорить… Слово за слово, они с нагайками, ну и мы… не стерпели.

Я лишь молча кивал, слушая парня.

— Офицеру одному врезал сильно, когда он на старика замахнулся. Не насмерть, но знатно. Вот и весь сказ. А там бунт и каторга. Многих тогда забрали.

Он говорил спокойно, без надрыва, как о чем-то давно решенном и неизбежном. В его голосе не было жалости к себе, только глухая констатация факта. Стало понятно, откуда это спокойствие и точность в движениях — он привык драться не ради забавы, а когда на кону стояло нечто большее.

— Ясно, — кивнул я. — Значит, тоже за справедливость боролся… по-своему.

Мы помолчали. Кажется, между нами протянулась тонкая нить понимания. Оба — загнанные сюда несправедливостью системы, пытающиеся выжить в этом аду.

— Здесь тоже надо уметь за себя стоять, — сказал я тихо. — Понадобится — зови.

Сафар посмотрел на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на удивление или даже уважение. Он просто кивнул. Разговор был окончен, но я чувствовал, что теперь у меня появился не просто подопечный, а, возможно, надежный союзник в этом Богом забытом месте.

Мы проработали на Верх-Исетском заводе почти до конца марта, ожидая, когда схлынет обильное сибирское половодье, затем двинулись по этапу дальше. Тяжелая работа и относительное спокойствие последних недель сменились тяготами долгого пути.

У каждого работавшего на заводе арестанта набралось под пять-семь рублей заработанных денег. Мы с Фомичом разделили лишнюю сотню, так что у меня в шапке лежало десять синеватых пятирублевых ассигнатов. Сумма по здешним меркам немалая, грела душу и подкладку шапки. Как я и предполагал, часть каторжников, едва получив на руки деньги, бросилась их пропивать еще на выходе из заводского поселка, скупая ушлых местных баб и мужиков, вечно крутившихся рядом с этапом в надежде на наживу. Оттого в партии то и дело возникали пьяные ссоры и драки. Мы с Фомичом и замучились усмирять буйных сотоварищей по несчастью.

Зато мы с Титом, Чурисом и Софроном успели по совету Фомича у местных сапожников заказать нормальные сапоги — ядреные, из хорошей кожи. Встало, конечно, дорого — целый рубль за пару! — но я об этой трате не жалел потом ни разу, особенно когда началась весенняя распутица.

Первые дни пути после завода выдались сухими, и настроение в партии было приподнятое. Но, когда мы проходили через одну из крупных деревень, еще не успев углубиться в дикую тайгу, нас встретили далеко не хлебом-солью. Местные мужики высыпали за околицу, провожая нас угрюмыми, полными ненависти взглядами. Бабы плевались и крестились, прижимая к себе детей, будто мы были чумной колонной. Из одного двора в нашу сторону даже полетел камень, угодив кому-то из арестантов в спину. Конвоиры лениво отогнали мужика прикладом, но общего настроения это не изменило. Стало ясно: для вольного люда мы не просто преступники, мы — отверженные, зараза, от которой лучше держаться подальше. Даже здесь, за тысячи верст от дома, мы были чужими и никому не нужными.

Спустя день это забылись и все начали радоваться весеннему солнцу и теплу. После заводской гари и морозов апрельский воздух казался пьянящим.

— Вот ведь, братцы, наконец-то! Солнышко! Весна! — восхищался Софрон Чурисенок, щурясь на яркий свет. — Я уж думал, сосулькой стану вконец от холодрыги энтой!

Ему вторили остальные, смеялись, строили планы на будущее, словно забыв, что впереди еще тысячи верст под конвоем.

Но радость была недолгой. Сибирская весна показала свой капризный нрав. Начались холодные дожди, затяжные, пронизывающие до костей. Особенно скверно получалось, когда ледяной дождь к вечеру сменялся мокрым снегом. Мы в наших суконных арестантских робах в таких случаях буквально маялись от холода, они промокали насквозь за час. Остановиться и высушить одежду у костра нам, естественно, не позволялось. Так и приходилось брести дальше, а потом спать в мокром, нестерпимо воняющем прелой овчиной и моченой шерстью казенном обмундировании. Несколько человек на этапе схватило «лихоманку» — кашляли так, что легкие выворачивало, горели в жару. Одного бедолагу, совсем молодого паренька, осужденного за конокрадство, так и не довезли до этапа — тихо угас на телеге для больных. А на этапе Руковишников вместе с комендантом этапа ругались, что придется составлять бумагу, и сетовали, что доктора тут нет, на которого можно было бы спихнуть это дело.

Дорога превратилась в сплошное месиво из грязи и талого снега. Мы брели по колено в хлюпающей жиже, проклиная все на свете. И тут случился конфуз с Софроном Чурисенком. Он, гордо щеголявший своими новыми сапогами за целый рубль, угодил одной ногой в особо глубокую яму с грязью. Рванулся вперед, чтобы не упасть, и вылетел из ямы... но уже без сапога! Новенький, еще почти не ношеный сапог остался там, в вязкой трясине.

— Ой, батюшки! Сапог! Мой сапог! — запричитал Софрон, пытаясь на одной ноге допрыгнуть обратно к яме. Народ вокруг загоготал, несмотря на усталость. Картина была и правда комичная: Чурисенок скачет на одной ноге, а из грязи сиротливо торчит голенище его сокровища.

— Тащи его, дурень! — крикнул Фомич. Софрон попытался ухватить сапог, но лишь глубже увяз сам. Конвоир недовольно рявкнул, поторапливая. В итоге сапог так и остался в той яме — вытащить его быстро не представлялось возможным, а ждать никто не собирался. Даже я попытался, но чертов сапог лишь глубже уходил в грязь, будто его засасывала трясина.

Остаток пути до следующего привала Чурисенок ковылял босой на одну ногу, обмотав ее какой-то тряпицей, с самым несчастным видом на свете, то и дело спотыкаясь и вызывая новую волну смешков и сочувственных вздохов.

А как только дорога немного подсохла, к маю месяцу нас одолела новая напасть — мошка. Вот это был сущий ад, почище любой работы у домны! Мелкая, злющая, она лезла повсюду: в глаза, в нос, в уши, в рот, забивалась под воротник, под штанины. Тучи этой дряни вились над колонной, не давая ни секунды покоя. А руки-то у большинства скованы! Попробуй отмахнись! Изгалялись мы по-всякому: ломали ветки подлиннее, чтобы хоть как-то обмахивать лицо, держа руки на уровне пояса.

Фомич где-то раздобыл дегтя и предложил намазаться им для отпугивания — мол, верное средство. Намазались. Вонища стояла такая, что конвоиры шарахались, а мошка, кажется, только обрадовалась — липла к этому дегтю еще сильнее! Ходили мы все черные, блестящие и покусанные, как черти. Сам Фомич, глядя на результат своего «изобретения», только крякал и чесался, вызывая хохот даже у самых угрюмых каторжан. К концу дня у всех распухли лица, губы стали толстые, как вареники, кожа горела и зудела нестерпимо. В общем, тут возможность избавиться от ручных кандалов за две копейки в день, оказалась особенно ценной — хоть отмахиваться можно было по-человечески!

Как-то на привале, когда все сидели облепленные мошкой и тихо матерились, молчаливый до этого Тит вдруг выдал:

— А ведь ей, мошке этой, все едино — что вор ты, что убивец, что за правду стоишь… Жрет всех одинаково. Справедливая тварь.

Народ сначала опешил, а потом как-то нервно засмеялся — до того точно и абсурдно это прозвучало в нашей ситуации. Даже сквозь укусы и усталость пробивался этот черный юмор каторги — единственное, что помогало не сойти с ума.

Через две недели такой вот полной приключений дороги мы пришли в Тобольск. После долгого пути среди болот и мрачного сибирского леса перед нами вдруг распахнулась бескрайняя, ветреная долина реки Иртыш, на высоком правом берегу которого лежал этот древний, приземистый город — первая столица Сибири.

Нас переправили на пароме и, проведя по пыльным улицам под любопытными взглядами горожан, поселили в Тобольской каторжной тюрьме, или, как ее тут называли, в Тюремном замке. Новое место — новые порядки.

К моему удивлению, в городе оказалось немало каменных зданий. Каменным оказался и тобольский Тюремный замок, куда нас привели под вечер.

— Ты что?! Тобольск — это сила! Тут сам губернатор сидит! — среагировал на мое удивление многоопытный Фомич. — Ты, сударик да соколик, не сумлевайси: городок энтот — высший шик!

Тобольский тюремный замок был довольно-таки новым строением. Его закончили буквально в прошлом году. Тут, в отличие от многих других острогов, виденных мной по пути, имелись мастерские, где арестанты с утра до вечера изготовляли различную продукцию на продажу. Каторжники занимались столярной, резной работой, делали изделия из пеньки и прочее. Помимо труда в мастерских, осужденные в тюрьме привлекались на всякие хозяйственные работы: чистили снег, укладывали дрова, подвозили воду.

«Ну, хоть какая-то цивилизация, — подумал я тогда. — Может, и тут удастся пристроиться к делу, заработать копейку, а не просто тухнуть на нарах».

И это сыграло со мной злую шутку.

Нас, прибывших с этапом, поначалу определили на самую простую хозяйственную работу во дворе — разбирать и укладывать в поленницы огромные кучи привезенных еще по зиме дров. Работа несложная, хоть и муторная, но на свежем воздухе и под присмотром не самых лютых надзирателей. Я работал вместе с Сафаром и двумя другими казанскими парнями, стараясь не отсвечивать и присмотреться к местным тюремным порядкам.

Но долго присматриваться не дали. Уже на второй день, когда мы таскали поленья, к нам неспешно подошла группа арестантов из «старожилов». Вид у них был уверенный, даже нагловатый, одежда почище нашей этапной, и держались они особняком. Возглавлял их невысокий, но широкоплечий тип с плоским, будто расплющенным носом и тяжелым взглядом мутных глаз. Звали его, как я потом узнал, Крюк.

— Слышь, этапники, — пробасил Крюк, останавливаясь перед нами и скрещивая руки на груди. Его дружки встали полукругом, отрезая нам путь. — Прибыли, значит? Ну, здорово. Порядки местные знаете?

— Какие порядки? — настороженно спросил я, выпуская полено из рук. Сафар рядом тоже замер.

— А такие, — ухмыльнулся Крюк. — Новенькие завсегда делятся. Старшим уважение оказывают. У вас деньжата с завода водятся, мы знаем. И сапоги вон какие справили. — Он кивнул на мою обувь. — Не по чину этапному. Так что давай, сымай сапоги, да делитесь деньжатой, она нам нужнее здесь, — осклабился Крюк.

Глава 12

— Ну, поделиться с ближним своим, да еще коли так вежливо просит — мы всегда за, — ухмыльнулся я, внутри кипело бешенство, и я едва сдерживался. Многозначительно переглянувшись со своими товарищами, в их глазах я увидел готовность к драке.

Крюк и его подпевалы на секунду расслабились, криво ухмыльнулись — этапная шелупонь, испугались, сейчас все отдадут. Думали, наверное, сапоги мои примерять будут. Ага, щас! Разбежались!

— Только делиться будем ПО-НАШЕМУ! — что есть силы рявкнул я и, не дожидаясь ответа, метнулся к штабелю дров, где уже заприметил отличное, крепкое березовое полено — как раз по руке. Одновременно с моим криком, тотчас сообразив, что к чему, как по команде рванули и мои товарищи.

Сафар легкой тенью ушел от замаха одного из прихвостней Крюка, нырнул под руку и врезал под дых, а следом и по морде. Амбал согнулся как вопросительный знак и завалился на бок, издавая неприличные хрипы.

Тит, ревя как медведь, попер напролом на второго здоровяка. Тот попытался встретить его кулаком, но Тит, кажется, этого даже не заметил. В следующую секунду он уже сгреб своего противника в медвежьи объятия, поднял над собою и с утробным рыком швырнул на землю. Раздался хруст и такой вскрик, будто кошке на хвост наступили.

Чурис, самый невзрачный из нас, схлестнулся с третьим. И он явно недооценил нашего тихоню, но Софрон, отскочив с неожиданной прытью, пробил ему прямо между ног. От такого «приветствия» бедолага взвыл, а Чурис еще и кулаком добавил для ровного счета. Культурная программа, так сказать.

Все это — секунды.

Крюк, опешивший от такой слаженной и дерзкой атаки, только развернулся ко мне, его лицо исказила ярость.

— Ты, сука этапная! Порву! — взревел он и шагнул ко мне.

А я уже ждал. Полено приятно лежало в руке — увесистое, надежное.

— Поздно пить боржоми, — усмехнулся я.

Когда он оказался на расстоянии удара, я вложил всю силу и злость в замах. Березовое полено со свистом рассекло воздух и с глухим, тошнотворным звуком ударило Крюка прямо по бритой башке. Звук был такой, будто по переспелому арбузу стукнули.

Глаза Крюка закатились. Он не вскрикнул, не охнул — просто как-то нелепо качнулся и мешком рухнул на землю, лицом в грязь и опилки, оставшись лежать неподвижно. Кровь медленно начала расплываться темным пятном вокруг его головы.

«Надеюсь, башка крепкая, — мелькнула не очень добрая мысль. — Хотя…»

Наступила оглушающая тишина. Последний из дружков Крюка, которому я уже примеривался дать поленом, видевший, как его главаря только что «угостили», а товарищей раскидали, резко побледнел, развернулся и дал такого деру, что только пятки засверкали. Видимо, решил, что здоровье дороже.

Мы стояли посреди двора — я с поленом в руке, тяжело дыша, Сафар, Тит и Чурис рядом. У наших ног — поверженный Крюк и его банда в состоянии легкой некондиции. Остальные арестанты, что также работали во дворе, замерли. Кто смотрел с интересом, а кто-то со страхом — видимо, ставили ставки, кто кого.

И тут тишину разорвал пронзительный, истеричный крик надзирателя, к которому тут же присоединились другие.

— ДРАКА! ТРЕВОГА! ВСЕМ СТОЯТЬ! СВОЛОЧИ!

Со всех сторон, от ворот и стен, к нам уже неслись тюремщики. Их лица были злыми и решительными.

«Похоже, знакомство с "высшим обществом" Тобольского замка не задалось, — промелькнула у меня мысль. — Надо было сразу визитки раздавать».

Повязали нас махом, с умением, да еще и по мордасам прошлись для лучшего понимания ситуации. Воспитательная работа, не иначе.

— А этот чего, мертв? — склонив голову, местный унтер ткнул сапогом Крюка. Тот как раз картинно застонал.

— Да не, жив вроде, — шмыгнул носом служивый, что особенно усердно проходился по моим ребрам. — Дышит пока. Крепкий попался.

— Ну, в барак его, коли к вечеру жив будет. Дохтура позовем, если вспомним. — Унтер обернулся к нам: — И кто же его так поленом-то приголубил, а, сволота?

«Промолчать? Так всех заметелят, тут ребята простые, без затей», — мелькнула мысль.

— Я, — ответил, разлепив разбитые губы. — Угощал гостя.

— А ты, любезный? Ну, уважил! Посиди-ка в карцере, охолони от гостеприимства. Эй, Дмитрук!

В поле моего зрения тотчас появился местный надзиратель — толстый тип с благообразной усатой физиономией и водянистыми злыми глазами.

— Отведи-ка вот этого молодца в «холодную»! — А коли тот рыжий, — Крюк скорее был бурым, чем рыжим, но, как говорится, начальству виднее, — помрет, не избежать тебе палок!

Как оказалось, карцеры тут были на любой вкус — настоящий санаторий. В «горячем» стена примыкала к печке — летом там, наверное, можно было вялить рыбу прямо на себе. «Холодный» же отопления вовсе не имел. И хотя на улице давно уже цвела весна, стены до сих пор дышали зимней стужей. Три дня у меня зуб на зуб не попадал, так я задрыг, что от холода едва мог спать. Но зато мысли сидение в «холодной» прочищало отлично. Спустя три дня меня вернули обратно в общий барак — без дополнительного наказания, а значит, Крюк, к счастью или сожалению, оклемался.

На другой день я увидел его на работах. Выглядел он, правда, так себе — башка перевязана, взгляд мутный. Явно поленом по голове получать ему не понравилось. Зато на когнитивных способностях этого типа касание волшебной березовой палочки дало самый что ни на есть положительный эффект: и сам он ходил теперь тише воды, ниже травы, и банда его тоже притихла.

— Это что! — приветствовал меня по возвращении Фомич, который за эти три дня успел разузнать все местные тюремные сплетни. — Тебе еще повезло, Подкидыш! Тут, сказывают, есть стакан-карцер — там только стоять можно! А самый скверный, сказывают, «горбатый» карцер. Там и в рост не станешь — ходишь буквой «зю»! Так что считай, повезло!

Спустя неделю нас снова выгнали на этап. Тобольск мы покидали спокойно, провожаемые опасливыми взглядами бывших недругов. Нас больше никто не пытался задирать и тем более обобрать — видать, слух о драке и полене сделал свое дело. Как обычно, нас строили на острожном дворе, пересчитывали. Заметно было, что партия поредела: часть арестантов осталась в Тобольске отбывать срок или лечить переломы. Остальные эпатировались в Омск.

Освободившись за две копейки от оков, я поспешил увидеться с Агафьей — все-таки соскучился. Однако, как ни вглядывался я в бабьи ряды, так и не увидел знакомого платка.

— Это ты, милок? — вдруг услышал я игривый голос. Обернувшись — увидел Глафиру, полноватую подружку моей пассии.

— С утра я был. А где Агафья-то? — прямо спросил я.

— Дак осталася она в Тобольске! — проворковала Глаша, усмехаясь лукаво и со значением поглядывая на меня из-под платка. — Непутевая она у нас!

— А что вдруг?

— Дак понесла она, вот и оставили ее тута! Показалась дохтору, он и постановил — на сносях по этапу не гнать! Снисхождение ей вышло!

Меня как обухом ударило. На сносях? Ребенка ждет, а отец кто? Я? Вот так вот, на этапе? Мозг отказывался верить.

Глафира же, видя мое ошеломленное лицо, придвинулась ближе:

— Да не кручинься ты, мил человек. Будут ишшо бабы-то у тебя. Может, и я на что сгожусь? А? Чем не замена?

— Может, и сгодишься, — потерянно ответил я, отстраняясь. Вот уж спасибо за предложение! Вернулся к своим, стараясь не встречаться с ней взглядом. До самого острога шел, ни с кем не общаясь. Мысль о ребенке, который, возможно, мой, и которого я, скорее всего, никогда не увижу, сверлила мозг. Ну, это если у Агафьи никого не было.

Не выдержав, вечером я поделился случившимся с Фомичом.

— Дак ведь это, сударик да соколик, дело-то житейское! — авторитетно заявил он, пожевывая сухарь. — Баба если на сносях или с ребятенком малым, ей сразу же снисхождение! В тепле, на легкой работе, а то и вовсе могут оставить до самых родов. Вот они, бестии, и стараются, не отказываются обзавестись пузом-то! Умная баба твоя Агафья оказалась, хитрая! Аха-ха!

Тут я понял окончательно: ушлая баба меня просто провела. Сознательно пошла на это, чтобы получить «послабления». Теперь она останется в Тобольске, а если и поедет дальше, то уже не пешком, а с комфортом, на телеге. Стало обидно и тяжко — не за себя, а за ту прошлую жизнь, где мне так и не довелось стать отцом…

Спустя пару дней я смирился — что толку переживать? Только дал себе слово: когда выберусь, найду ее и ребенка. А пока — надо двигаться дальше. Путь лежал на юго-восток, вдоль широкого, полноводного Иртыша, через бесконечную Барабинскую степь.

Сибирское лето встретило нас неласково. Днем солнце жарило так, что воздух плавился над пыльной дорогой, а серая арестантская роба превращалась в парилку. Ночью же налетал холодный степной ветер. Вонючий деготь Фомича от мошки уже не спасал — к ней добавились тучи комаров и гнуса. Лица и руки снова распухли.

Особенно скверно приходилось каторжникам, скованным по рукам и ногам — ведь у них не было возможности даже отмахнуться от мошки по-человечески! Каждое утро мы надирали веток, достаточно длинных, чтобы, держа их в руках, скованных на уровне пояса, обмахивать лицо, но ладони и шея при этом оставалась беззащитны.

— Да как же тут люди вообще живут? Фомич, тут же никакого спасу нет от этого гнуса!

— Как-как… Личины лыковые носят, али грязью натираются. Слышал я, еще травки есть, что помогают, но их знать надо!

— Ух ты! Вот народ-то мучается здесь! — поразился простодушный Тит.

— Да, такая она, Сибирь-матушка! А зимой сызнова личину надевают — только берестовую.

— Ну, слава тебе Господи березовой коры в Сибири на сто лет запасено! — философский заметил Изя Шнеерсон, кивая на великолепные стволы, окаймлявшие дорогу.

Деревья эти я приметил еще в Предуралье. Уже не один месяц сопровождали они наш путь. Причем было заметно, что это не дикорастущие деревья они были высажены специально. По весне мы даже пару раз даже пили из них березовый сок, попросив солдат проколоть белоснежную кору штыками.

— Ведь кто-то же дорогу всю сплошь обсадил! — удивлялся Софрон.

— Так это сама матушка-царица Екатерина Великая велела. Чтобы нам, арестантикам бедным, идти, значится, с комфортом, по тенечку! — снова объяснил Фомич, невольно взявший на себя роль гида по Сибирскому тракту. — Знаешь, как ее киргизы кличут? Царь-бабушка! Да только с этим неустойка вышла: березу-то сажать и дорогу поправлять, видишь, местных поставили, а они же все вольные, не крепостные! Так вот они и взяли манеру селиться подальше от тракта! Видите, как мало сел-то здесь?

Уже после Тобольска селения стали попадаться нам все реже и реже. Дошло до смешного: имея на кармане деньги, мы с Фомичом не могли купить себе провианта — его просто не у кого было спросить.

Нас выручил случай.

Однажды во время привала мимо проезжало несколько кибиток. Эти скрипучие повозки, груженые товаром, нередко попадались нам на пути. В этот раз ее сопровождали, видимо, киргизы из какого-то северного жуза. Сафар окликнул их и о чем-то стал говорить.

Степняки переглянулись, остановили свои повозки, подъехали ближе и затеяли с нашим башкиром разговор. Заметно было, что они с трудом понимают друг друга, но все же как-то могли наладить общий язык.

— Ты о чем с ними балакал-то? — строго спросил у Сафара один из унтеров.

— Сказал — пусть пришлют соплеменников торговать. Баранов купим, каймак купим! — неохотно ответил тот.

— Ты энто брось! — злобно ощерился унтер-офицер. — А то наведешь на нас степных разбойников — нападут да всех вырежут под корень! Все вы нехристи одним миром мазаны!

Сафар нахмурился и больше не пытался заговорить с проезжавшими мимо торговцами. Однако через несколько дней нас действительно нагнали торговцы-казахи. Два степняка — видимо, отец и сын — на нескольких вьючных лошадях привезли нам две бараньи туши, мешок сушеного творога и несколько кирпичей чая. После долгого торга сделка совершилась ко взаимному удовлетворению сторон, и торговцы стали периодически наведываться к нам, продавая разные товары. Одну тушу барана мы презентовали Руковишникову, а другую разделили пополам, одну на костре пожарили для себя, а другая пошла уже в арестантский котел, а то очень уж зло на нас смотрели, так что приходилось делиться.

Веселья, впрочем, было мало. Начались проблемы с водой. Речки попадались мутные, солоноватые, после питья животы бунтовали так, что некоторые арестанты проводили больше времени в придорожных кустах, чем на тракте. «Хоть от конвоя отдохну!» — мрачно шутил один из них. Жажда мучила страшно. Чистые источники были редкостью, и за глоток свежей воды порой вспыхивали драки.

Как-то утром мы проснулись в густом тумане. Шли медленно, как ежики в молоке.

Постепенно однообразная степь начала меняться. Появились холмы, овраги, леса стали гуще. Омск, по слухам, был уже недалеко — дня три-четыре ходу. Мы шли по узкой дороге, зажатой между высоким речным берегом и густым лесом. Место было тихое, даже слишком.

— Чуешь, Подкидыш? — шепнул мне Сафар, идущий рядом. — Не нравится мне тут. Тихо слишком. Как перед грозой. А я грозу не люблю. Особенно такую.

Я тоже почувствовал это. Воздух стал плотным, давящим. Обычные звуки тракта приглушились. Лес стоял мертвой стеной. «Только засады тут не хватало для полного счастья», — мелькнула у меня мысль. Я напряг зрение, вглядываясь в тени. Инстинкты орали дурным голосом. Рядом напряглись Тит и Чурис. Даже Фомич перестал бубнить про «темный народ» и завертел головой. Конвойные тоже явно нервничали. Передний всадник то и дело оглядывался, унтер что-то тихо говорил Рукавишникову.

Мы прошли еще с полверсты в этой звенящей тишине. Дорога делала небольшой изгиб. И именно в тот момент, когда голова колонны начала выходить из-за этого поворота, вдруг раздался протяжный скрип. Затем оглушительный треск, и огромное старое дерево с сухими ветвями, стоявшее у самой дороги, медленно накренилось и с грохотом рухнуло прямо перед передним конным конвоиром, перегораживая путь и поднимая облако пыли и гнилой трухи.

Глава 13

Лошадь под казаком взвилась на дыбы, едва не скинув седока.. Арестанты шарахнулись назад, кто-то взвизгнул. Все напряглись до предела, ожидая неминуемой атаки из леса — ну, или хотя бы чего-то поинтереснее монотонного шагания.

— ЗАСАДА! К БОЮ! — что есть мочи заорал Рукавишников, одним махом выдергивая саблю из ножен.

«Герой! Орден ему за отвагу в бою против кустов» — невольно подумалось мне.

— Стрелять по кустам! Арестантам — стоять! На месте, сволочи! А то хуже будет!

Конвоиры забегали, как тараканы при свете, вскидывая ружья, целясь в подозрительные тени. Несколько выстрелов разорвали тишину, пули с треском ушли в листву — белки и дятлы, наверное, были в шоке от такой внезапной артподготовки.

Мы с Фомичом, не прикованные к общей цепи на тот момент, рухнули за ближайшую телегу. Остальные бедолаги, удерживаемые кандалами и продольной цепью, стояли на месте. Кто с истовой молитвой, кто с отборным матом, крутя наполовину бритыми башками. Я лихорадочно шарил глазами в поисках чего-нибудь тяжелого: булыжника, полена, дохлой вороны, — чем можно было бы отбиваться, если вдруг из кустов полезут не белки, а кто посерьезнее. Адреналин бил в голову, почти как тогда, в Чаде, когда наша колонна угодила в засаду.

Прошла минута, другая. Вечность. Солдаты, торопливо перезаряжаясь, продолжали палить в многострадальный лес — видимо, решив выкосить всю флору и фауну в радиусе ста метров. Рукавишников выкрикивал команды, полные отваги и воинского пыла. Унтер матерился, пытаясь угомонить паникующих арестантов, которые мешали ему наслаждаться этой героической обороной.

Но… ничего не происходило. Ни ответных выстрелов, ни стрел, ни диких криков джунгар, или кого там еще рисовало воспаленное воображение капитана. Тишина, нарушаемая лишь эхом выстрелов да испуганным ржанием лошадей, которым вся эта комедия явно не нравилась.

Рукавишников осекся на полуслове, недоуменно глядя на неподвижный, молчащий лес. Видимо, противник испугался его грозного вида и решил отступить. Капитан махнул рукой двум казакам:

— Осмотреть! Осторожно! А то вдруг там засада!

Те, спешившись и держа ружья наизготовку, как заправские следопыты, медленно подошли к упавшему дереву, опасливо заглядывая за ствол. Через минуту один из них обернулся и крикнул, явно сбитый с толку:

— Никого, господин капитан! Дерево просто… упало!

Рукавишников сам подъехал ближе, спешился и подошел к основанию поверженного врага. Он пнул сапогом трухлявый ствол, от которого отвалился большой кусок гнилой древесины.

— Тьфу ты, пропасть! — сплюнул капитан, с достоинством убирая шашку в ножны. — Сгнило, старое… Кажись, само и упало!

По колонне пронесся вздох облегчения, смешанный с разочарованием и нервными смешками. Оказалось, чуть не обделались со страху из-за старой гнилушки!

— Вот те и засада… Дров наломало только, — проворчал унтер, явно недовольный тем, что зря напрягал голосовые связки.

— А ну, канальи! Живо растащить эту колоду с дороги! Шевелись! Нечего тут прохлаждаться!

Пришлось браться за топоры и пилы. Настроение было мерзкое: напряжение спало, но осталась неприятная усталость и злость от ложной тревоги и собственной глупости. Зато хоть какое-то развлечение в этом бесконечном туре «Золотое кольцо Сибири для особо опасных». Отмахиваясь топором, я поймал взгляд Сафара — тот едва заметно усмехнулся. Кажется, этот фарс позабавил даже его, непроницаемого башкира.

На расчистку завала ушло больше часа нудной работы. Солнце уже начало припекать, гнус, ободренный нашей занятостью, активизировался с новой силой. Напоминая, что деревья — это так, мелочи, а настоящие враги, мелкие и назойливые, всегда с нами. Наконец путь был свободен. Под понукания конвоиров наша колонна снова потянулась по тракту. Вот только не успели мы пройти далеко как грянул гром, а небо мгновенно затянуло, и на нас обрушился холодный ливень, сплошной стеной.

Инцидент с деревом быстро забылся, уступив место привычной рутине — шаг за шагом, верста за верстой, под бодрый аккомпанемент лязга цепей и неумолчное жужжание насекомых.

Происшествие, однако, заставило задуматься. Как же мы беззащитны, скованные одной цепью! А если бы напали по-настоящему? По колонне тут и там пробегали страшилки про нападения «немирных» киргиз-кайсаков, для которых человеческая добыча — до сих пор ликвидный товар. А еще могли нагрянуть джунгары, тангуты и прочие экзотические ребята не знающие ничего о человеческих правах.

Кроме того, гнус доставал все больше и больше. Маски из тряпья, которые мы мастерили на привалах, помогали слабо — эта дрянь лезла везде.

Кто не успел пропить заработанные на заводе деньги, платил конвою за снятие ручных кандалов, чтобы хоть как-то отмахиваться. Остальные лишь злобно зыркали на «богатеев» и яростно чесались, насколько позволяли цепи.

Остаток пути до Омска прошел без особых потрясений, если не считать вечных спутников этапа — усталости до дрожи в коленках, голода и мелких стычек просто от хренового настроения. На одном из полуэтапов случился очередной кулинарный сюрприз от интендантов. Вместо ожидаемой муки или крупы нам выдали несколько мешков… сушеной рыбы. Твердой, как камень, и соленой до невозможности.

— Во! Закуска знатная! — обрадовался поначалу Фомич, вечный оптимист. — Кваску бы сейчас… или еще чего покрепче! Жаль, не выдают.

Но разгрызть эту «закуску» оказалось не под силу даже самым крепким зубам. Попытка размочить ее и сварить привела к появлению такой вонючей и соленой бурды, что даже самые отчаявшиеся гурманы каторги воротили нос.

— Импортозамещение, видать, — философски заметил я, глядя, как Фомич с брезгливым видом выливает это варево на землю. — Жрите, что дают, дорогие товарищи заключенные, и не выпендривайтесь.

Наконец, вдали показались дымки Омска. Город раскинулся на высоком берегу Иртыша — большая крепость, каменные дома, церкви, казармы. Чувствовался административный центр, военная мощь — тут вам не деревня Гадюкино. Омский острог — очередной «пятизвездочный отель» нашей системы — оказался еще больше и мрачнее Тобольского замка. Настоящий муравейник, набитый сотнями таких же «отдыхающих» со всех концов необъятной империи.

Здесь нас продержали неделю. Бесплатный фитнес на свежем воздухе — копали рвы, строили какие-то валы для крепости. Работа тяжелая, тупая, но хоть не в камере. Порядки в остроге были жесткие, но слухи о наших «подвигах» в Тобольске, видимо, бежали впереди этапа. И нас особо не трогали. Держались особняком, сверлили друг друга недобрыми взглядами, но на рожон не лезли — видимо, понимали, что с нами шутки плохи, да и делить особо нечего, кроме вшей и казенной пайки.

Именно здесь, в Омске, при взгляде на бескрайние просторы за стенами крепости в моей голове окончательно оформилась мысль о побеге. Я совершенно отчетливо понял, что впереди, на каторге, мне решительно ничего не светило. Маши кайлом, пока не сдохнешь, и, может быть, лет через двадцать выйдешь на свободу немощным стариком с исполосованной кнутом шкурой и пустыми деснами от выпавших из-за цинги зубов.

К тому же я немного освоился, обзавелся командой мечты. Сафар, с его знанием природы и навыками, был бы идеальным напарником. Тит — ходячая гора мышц. Фомич — хитрость и опыт старого каторжного волка. Даже Чурис, если не будет кашлять, мог пригодиться. Мысли о побеге приятно щекотали нервы холодными ночами в этом «санатории».

Предстоял путь до Красноярска — еще сотни верст через тайгу и предгорья. Самый тяжелый участок, но, возможно, именно там, в глуши, и появится шанс. Я начал прикидывать варианты, присматриваться к конвою, к местности. Планирование побега — единственное, что не давало окончательно скиснуть.

Снова потянулись унылые дни пути.

Во время переправы через широкую, холодную Обь на старом, скрипучем пароме, случился очередной цирковой номер. Один из конвойных казаков, молодой и, видимо, не обремененный интеллектом, плохо привязал свою лошадь. Та, испугавшись волн и скрипа парома или просто решив сменить обстановку, взбрыкнула и сиганула прямо в ледяную воду. Под дружный гогот арестантов, даже конвоиры ржали, казачок-герой, недолго думая, прыгнул следом. Барахтался он в воде минут пять, пока его, мокрого, злого и униженного, не вытащили на паром. Премия Дарвина почти нашла своего лауреата. Лошадь же, проявив больше сообразительности, благополучно выбралась на другой берег сама. Казачок потом долго сушился у костра под наши остроты. Хоть какое-то развлечение.

Но шутки, как всегда, быстро кончились. Погода решила добавить драмы. Зарядили долгие, холодные дожди. Несмотря на лето, ночи были пробирающими до костей. Мокрая одежда не просыхала, холод лез под халат. Начались болезни. Стандартная программа «все включено».

И вот тут мой гениальный план побега дал трещину. Или, скорее, две трещины.

Сначала серьезно захворал Софрон Чурисенок. Его вечный кашель перешел в сильную лихорадку. Он горел, бредил, дышал так, будто пытался выплюнуть легкие. В ближайшем этапном остроге местный эскулап, глянув на него издалека, поставил диагноз «местная лихоманка» — универсальное название для любой хвори, от которой тут дохли пачками. Софрона кинули на телегу для больных, но вид у него был — хоть сразу заказывай деревянный макинтош.

Следом случилась беда и с Фомичом. В одном из острогов устроили «растаг», местный термин для обозначения «отдыха», обычно означавший тупую и тяжелую работу. Нас погнали на лесозаготовку под бдительным присмотром конвоя. Фомич с Титом валили очередное дерево. Видимо, с сопроматом у них было не очень, потому что ствол рухнул не туда, куда целились. Тяжелой веткой Фомичу знатно приложило ногу и разодрало бок. Сам он выбраться не смог, здоровяк Тит еле-еле его вытащил. Последствия не замедлили сказаться: нога распухла, да и ребра, судя по стонам, тоже приказали долго жить. Короче говоря, выглядел старый варнак крайне хреново.

Теперь у меня в команде мечты было двое тяжело больных. Почти инвалидов. Чурис метался в бреду на телеге, как на дискотеке. Фомич стонал рядом, теряя сознание от боли при каждом толчке. Идеальные спутники для побега, нечего сказать. Бежать сейчас — означало бросить их на верную смерть. Чисто по-товарищески бросить я их не мог, привык к их компании. Фомич — старый хрен, но не раз выручал. Чурис — простоват, но свой. Солдат, опять же, почти коллега...

«Ладно, — решил я с тяжелым сердцем, проклиная сибирскую медицину, технику безопасности и собственную невезучесть. Побег откладывается. Начинается акция “Спаси рядового Чуриса и Фомича”. Сначала дотащим их хотя бы до Красноярска. А там… там посмотрим, может, они решат помереть в более комфортных условиях, чем острог».

Путь до Красноярска, проходивший под палящим летним солнцем, теперь обещал быть не просто долгим и трудным, а поистине адским. Чурисенок горел в лихорадке на телеге для больных, его дыхание стало прерывистым и хриплым, а летняя духота и тучи пыли явно не способствовали выздоровлению. Фомич стонал при каждом толчке разбитой дороги, его нога и бок ныли, а раны гноились от жары и грязи.

Ну твою мать! Пришлось включить режим «матери Терезы».

Забота о ближнем — мое новое хобби. Я старался делать все, что мог, в рамках каторжной системы «все для человека». Доставал воду, которая через час превращалась в теплую мочу, но других вариантов не было. Сафар, не говоря ни слова, находил какие-то подозрительные травы, делал примочки Фомичу, от которых тот морщился, но терпел, и заваривал отвары для Чуриса, пытаясь сбить жар.

А потом я сообразил, что легче нанять бабу какую, чтобы ухаживала за больными, да и толку больше будет, чем мне им сопли утирать.

Нашел Глашку — бабу из вольных, которой помог еще по зиме. Она согласилась присматривать за нашими страдальцами — менять примочки, поить водой, отгонять мух. Я ей даже плату положил по копейке в день. Толку от нее было явно больше, чем от моих неумелых попыток изобразить сестру милосердия.

С каждым днем жара становилась все невыносимее. Над трактом пыль стояла столбом. Гнус пировал. Состояние больных плавало где-то между «очень плохо» и «совсем хреново». Телега тряслась. Конвойные поторапливали. Стандартный набор арестантских развлечений...

Наконец, измученные, полуживые, мы добрели до Красноярска. Город встретил удушающей жарой и пылью. Деревянные дома, раскаленные улицы. Острог — еще один филиал ада на земле, душный и грязный. Нас запихнули в переполненные камеры с тяжелым запахом пота, нечистот и тоски. Добро пожаловать на очередной сибирский курорт!

И здесь мы застряли. Карантин! Видите ли, холера или дизентерия разбушевались. Лето, жара — самое время для эпидемий, особенно в местах скопления немытого народа вроде острога. Этапное движение приостановили на неделю. Застрять в этом пекле из-за заразы — какая ирония! Но, как ни странно, эта задержка дала нам шанс.

Первым делом — доктор! Снова пришлось подмазать унтера, новый конвой — новые тарифы. Местный фельдшер, светило красноярской медицины, согласился осмотреть моих «подопечных».

Диагноз — ожидаемо хреновый. У Чуриса — «грудная болезнь» в полном расцвете, спасибо жаре и пыли. У Фомича — перелом ноги, ребер и букет инфекций в ранах.

— Тут бы в тень да чистоту, — вздохнул эскулап, но какие-то порошки все же оставил. Видимо, универсальные, от всего сразу. И посоветовал обмывать раны Фомича отваром ромашки. Гениально!

Сафар, как ни странно, нашел эту ромашку где-то в окрестностях острога. Я выменял тряпье и кипяток. Глашка продолжила свою работу сиделки. Тит отгонял мух. Чурис то горел, то приходил в себя. Фомич матерился сквозь зубы, но терпел.

Неделя карантина тянулась, как сопля по морозу. Жара, вонь, мухи, скудная жратва. Фомич уже морально готовился к встрече с апостолом Петром. Но, видимо, русские организмы — штука крепкая. Оба пошли на поправку! Медленно, со скрипом, но жар у Чуриса спал, кашлять стал меньше. Фомич все еще страдал, но воспаление уменьшилось, кости вроде начали срастаться под сделанной мной шиной и крепкой повязкой на ребрах.

Когда карантин сняли и пришел приказ топать дальше, на Енисейск, оба были те еще развалюхи, но дорогу на телеге перенести могли. Снова погрузка, снова этап, снова тайга, реки и палящее солнце. Тур продолжается!

Енисейск оказался небольшим заштатным городком, по сути, форменная дыра. Но жизнь кипела: купцы, казаки, охотники, ссыльные — все смешалось. Острог деревянный, тесный, но после красноярского ада показался почти приличным.

Продержали нас тут пару дней — передышка перед следующим марш-броском в никуда. И вот тут-то, когда мы сидели на завалинке у барака, пытаясь не расплавиться на солнце, к нам и подкатил он. Изя Шнеерсон, он же Зосим собственной персоной. Приблизился к нам с лицом таинственным и гордым, будто отыскал где-то свое еврейское счастье и теперь снизошел до нас — поделиться краешком.

— Доброго дня, уважаемые господа каторжане! — с неизменной хитрой улыбкой на лице пропел он, чортом подгребая к нашей живописной группе. — Таки я вижу, компания солидная, господа хорошие! Люди дела! А у меня как раз есть одно предложение для солидных господ… чистый гешефт! Лето, жара, деньги кончаются, а жить как-то надо, а? Не желаете ли немного поправить финансовое здоровье, пока начальство дремлет? Дело верное, риску — мизер, а выгода… какая выгода!