Катана для Органа

Глава 1

Италия, Неаполь, начало 1970-х

— Смелее, маэстро, смелее! – ободряюще произнес синьор Мокинелли, распахивая перед молодым человеком дверь и привычным взмахом головы встряхивая свою пышную седую шевелюру. – Признаться, я тоже, впервые представ перед оркестром, скорчил от страха такую гримасу, что меня приняли за налогового инспектора.

Молодой человек, в адрес которого были произнесены эти слова, решительно шагнул в репетиционный зал, испытывая те же ощущения, что и купальщик, впервые входящий в море и преодолевающий натиск волн. Прошла всего одна неделя, как он приехал в Неаполь из Бари, где недавно закончил учебу в консерватории, и всего три недели с того дня, как он получил от синьора Мокинелли письмо с приглашением. И всё это произошло потому, что пару месяцев назад он разослал в разные известные оркестры письма с просьбой о стажировке в качестве начинающего дирижёра.

Конечно же, он надеялся получить положительный ответ от нескольких адресатов, чтобы потом можно было выбирать. Ну, хотя бы, между Триестом и Венецией, или между Неаполем и Миланом (в Ла Скала, ему хотелось попасть больше всего). К счастью или к несчастью, но трудности мучительного выбора его миновали совершенно, ибо ответ на веер его писем пришёл всего один. Один!!! Хорошо, один. Но зато из Неаполя! Из Неаполя, да. Но отнюдь не из театра Сан-Карло. А вовсе даже от какого-то совершенно не известного ему Католического симфонического оркестра. Точнее, от руководящего этим оркестром маэстро Сержио Мокинелли (о котором ни он, ни кто-либо из его знакомых в консерватории ранее не слышал).

В письме синьор Мокинелли сообщал некоторые детали. Что в его оркестре двадцать шесть музыкантов, и он частично спонсируется Архиепархией Неаполя. Что, так как объявлено о создании Симфонического оркестра Итальянского радио в Неаполе (звучит неплохо!), перед его коллективом поставлена амбициозная цель – войти в основной состав этогоформирующегося оркестра. Что для этого нужно победить на конкурсе своих конкурентов в лице другого муниципального оркестра (столь же неизвестного здесь, в Бари). И что им нужен молодой и энергичный концертмейстер/дирижёр для репетиций, пока сам Мокинелли «по уши занят организационными делами», связанными с подготовкой к конкурсу. Наконец, что работа эта неоплачиваемая, но он даёт честное слово, что что-нибудь придумает (чтобы концертмейстер-дирижёр не умер с голоду до конкурса).

Выбор у свежеиспечённого выпускника Conservatorio di Musica Niccolo Piccinni Bari, разумеется, был. Он мог, например, поискать место дирижёра церковного хора в какой-нибудь Казории или в Кремоне. Или начать преподавать в сельской музыкальной школе, как ему советовала мама. Лучше держаться подальше от больших городов, где теперь творится сущий ад, говорила она, имея в виду вооруженные столкновения ультралевых, ультраправых, анархистов, мафиози и прочих террористов, о которых каждый день писали газеты.

Мама, конечно, была права. Менять la camorra barese на la camorra napoletana3 смысла не имело никакого, а в маленьких городках и нравы поспокойнее. Но... Молодая и бурлящая эмоциями душа просила большего. Хотелось яркого света, громких звуков и вулканической энергии большого города. И он направился в сторону Везувия.

На первой встрече двух маэстро три дня назад они понравились друг другу. Мокинелли расспросил молодого человека о музыкальных пристрастиях, рассказал о конкурсной программе и передал ему копии партитур трёх произведений, которые он отобрал для конкурса (из них только одно было знакомо молодому маэстро). Затем Мокинелли сообщил адрес театра Политеама, который безвозмездно предоставлял оркестру помещение для репетиций, и дату встречи. Роберто понимал, что изучить партитуры за оставшееся до репетиции время было практически невозможно, но такая героическая попытка всё же была им предпринята.

Итак, молодой человек решительно вошёл в репетиционный зал. Отсчитав про себя четыре шага, он мужественно посмотрел в сторону оркестрантов, думая, что все их взгляды нацелены на него. Увы! Его дерзкое вторжение осталось практически незамеченным – духовики резались в карты, струнники громко и оживленно обсуждали вчерашний матч Napoli и Roma, а представительницы прекрасной половины оркестра, отгородившись от остальных музыкантов поднятой крышкой рояля, кажется, что-то примеряли. Один лишь ударник, с большим аппетитом уплетавший завтрак, составные части которого удобно располагались на салфетках, постеленных на литаврах, заметил вошедших и, указав на них половинкой огурца (вторая половинка была только что помещена за щеку), громко пробухтел: «Метроном привёл ассистента».

Последовавшей за этим объявлением восьмитактовой паузы хватило на то, чтобы музыканты поспешили на свои места, а их дирижёр – синьор Мокинелли – мог начать свою несколько напыщенную речь.

— Друзья! – торжественно начал он красивым бархатным баритоном, — представляю вам этого молодого дирижёра, синьора Роберто Кармини. Он будет проходить у нас стажировку, помогая нам готовиться к конкурсу, а мы, что совершенно естественно, будем во всем помогать ему, не правда ли, синьор Дженти? – последнее относилось к первой скрипке – небольшого роста лысеющему мужчине, лет за сорок.

– Я уверен, что вы легко найдете с синьором Кармини общий язык, ибо наш общий язык – это Музыка. Итак, с вашего позволения, сегодня репетицию проведёт мой коллега, маэстро Кармини! – после сказанных таким тоном слов сами собой напрашивались бурные аплодисменты. Однако оваций не последовало, и Мокинелли подвел молодого человека к дирижёрскому пульту в тишине.

— Погоняйте с ними увертюру, – вполголоса сказал Мокинелли молодому человеку и удалился, попрощавшись со всеми царственным жестом. Роберто выдохнул – именно с этим произведением он успел познакомиться лучше всего. Взгляд Роберто скользил по лицам и фигурам музыкантов, а мозг производил несложный подсчёт.

Двенадцать струнников (маловато), шесть деревянных духовых, семь медников (ничего себе!), литавры – всего двадцать шесть. И это называется симфонический оркестр?

Музыканты, не спеша готовясь играть, тоже поглядывали на молодого человека и негромко обсуждали его внешний вид. Вид этот был не слишком импозантным: молодой человек выглядел довольно высоким, отчасти потому, что держался очень прямо, и был скорее худым, чем стройным. Темно-русые слегка вьющиеся волосы обрамляли его бледное лицо, на котором выделялись большие темно-серые глаза. В глазах читалось смущение и любопытство.

— Похож на испанский восклицательный знак, – низким, прокуренным голосом подытожила дама неопределенного возраста. Это была синьора Гуччо – вторая виолончель.

— Добрый день, синьорины и синьоры, – начал синьор Кармини негромко.

— Очень рад с вами познакомиться, если вы готовы, давайте начнём с увертюры. Прошу вас, – он взял палочку и поднял руки.

Музыканты приготовились. Наступила тишина.

Взмах палочки, и комната вдруг наполнилась тревожными бегущими по небу облаками, подсвеченными драматическим светом кровавого заката, рождённого музыкой увертюры к опере Винченцо Перуджа «Мона Лиза».

Роберто обожал самый первый момент рождения звука из ничего, из тишины. Это, по его мнению, было сродни Большому Взрыву. Вот только что во Вселенной не было ничего, ни пространства, ни времени, да и самой Вселенной ещё не было. И вдруг она зарождалась вместе со звуком и из звука! Конечно, если звук этот был правильным.

Однако в этот раз звук был не совсем правильным, и молодой дирижёр, видимо, обладающий абсолютным слухом, быстро понял, почему.

— Я прошу прощения, один момент, синьоры, – он остановил оркестр. – Это же не ре мажор!

— Ну вот, начинается, – проворчала синьора Гуччо.

— Синьор Кармини, позвольте, я объясню, – сказал синьор Дженти, вставая и кладя скрипку и смычок на стул, чтобы освободить для разговора обе руки. – Мы начинали репетиции именно в ре мажоре, как в оригинале у автора, однако у синьоры Гуччо с этой тональностью связаны настолько неприятные личные воспоминания, что начинается мигрень, в общем, она попросила синьора Мокинелли сменить тональность на любую другую, и он был так великодушен, что не смог ей отказать. Поэтому да, мы играем в ми бемоль. Все мы согласились, ведь не очень гуманно ради всего лишь полутона доставлять головную боль уважаемой даме, – голос и жестикуляция одновременно закончилась, и Дженти, легонько поклонившись, взял свой инструмент и снова сел.

Кармини посмотрел на синьору Гуччо. Весь её облик говорил: «Да, это правда, я ужасно страдала. Ужасно. И только посмей мне возразить, щенок!»

— Ну, хорошо, – растерялся Кармини, – он снова взмахнул палочкой. – Продолжим. От цифры четыре,

На этот раз музыка продолжалась на несколько тактов дольше. Когда Кармини взглянул на ударника, который должен был вступить в следующее мгновение, тот одной рукой вытирал салфеткой поверхность литавры, а у другой облизывал пальцы.

— Buon appetito, – сказал дирижёр вежливо, останавливая оркестр. – Нам подождать, пока вы закончите трапезу, или можно продолжать? – в интонации Кармини не было и намёка на иронию, но его выдавало выражение лица.

— О! Спасибо. Продолжайте, я вас догоню, – ничуть не смутившись, ответил ударник, хватая палочки. – Нет проблем.

— Простите, как вас зовут? – обратился он к ударнику.

— Можете называть меня Бартоломео, – важно ответил тот.

— Теперь вы готовы, синьор Бартоломео? Давайте-ка, – Кармини заглянул в партитуру, — сразу с 25-го такта.

Взмах палочки, и гром литавр прокатился по залу словно пушечное ядро. Громовое соло продолжалось четыре такта несмотря на то, что уже на втором Кармини опустил руки и с нескрываемым ужасом уставился на ударника. Тот, не обращая внимания на дирижёра, поскольку его глаза были закрыты, продолжал самозабвенно лупить по литаврам, словно пытался проверить на прочность натянутую на них кожу, пока не завершил своё соло картинным взмахом обеих рук, и не открыл глаза. Оркестранты перестали зажимать уши и как ни в чём не бывало снова взяли инструменты.

Возникла пауза, которую нарушил Кармини.

— А вы не обратили внимание, синьор Бартоломео, что там стоит знак «piano»?

— А что, по-вашему, я играл? – снисходительно вопросил ударник.

— Аха, это и было piano!? – уточнил Кармини. – Если бы вы соизволили вдруг узнать моё мнение, то это больше похоже на sforzando. А вы как считаете? – обратился он ко всем музыкантам.

— Синьор Кармини, ну что вы сразу придираетесь? – подняла смычок синьора Гуччо. — Это ведь единственное место во всей увертюре, где Бартоломео может показать себя. Когда мы будем выступать перед публикой, придёт его мама, ей 87 лет, и она почти не слышит, и знаете, что она скажет, когда её сын будет играть piano? Она скажет, что её слуховой аппарат ни на что не годится, и она не может услышать игру собственного сына! А вы знаете сколько стоит новый слуховой аппарат?

Этого Кармини не знал. Однако, имея некоторое представление (впрочем, вполне возможно, ошибочное) о том, что такое игра оркестра, он знал, как он должен звучать вообще и в этом произведении, в частности.

— Синьоры, – начал он немного взволнованно. – Я допускаю, что у нас с вами несколько разный… Оркестр – это единое целое. Это не совокупность отдельных инструментов и музыкантов. То есть… если мы собрались, чтобы исполнить Произведение… целое должно превалировать над частью. Иначе не получится… Не будет правильного звука… не будет магии…ничего…

— Я вас умоляю, синьор Кармини, – взмахнула смычком синьора Гуччо. – Бросьте вы эти теоретические условности! Кто тут из нас целое, а кто часть – это тот ещё вопрос.

— Простите, синьор Кармини, – синьор Дженти снова встал. – Можно вас попросить двигаться дальше, не останавливаясь пока на мелочах? Иначе у вас может так и не сложиться общей картины. Того целого, которое, как вы справедливо заметили, мы должны вместе создать.

Это звучало вполне резонно, и Кармини решил, не обращая внимания на возможные ошибки, пройти всю увертюру целиком. — Хорошо, синьоры, давайте сыграем с начала и до конца, – и он взмахнул руками.

Музыка вновь наполнила воздух. Местами она звучала сносно, местами ухо маэстро коробили неточности, однако он не останавливал музыкантов, стараясь запомнить как можно больше их ошибок, чтобы потом разобрать каждую из них. Музыканты, как ему казалось, играли формально, если не сказать равнодушно.

Так ученики обычно играют скучные гаммы. Они вполне уверенно держали темп, но слаженности в оттенках не было, как не было и однородного полотна звука. Звуковая картинка была похожа больше на заросший сорняками пустырь, чем на мягкие изгибы постриженного на склоне газона, каким, по ощущению маэстро, могло бы выглядеть изображение исполняемой мелодии, сумей он её нарисовать.

И всё же, когда отзвучал финальный аккорд, Роберто передумал говорить об ошибках. Ему пришла в голову мысль, что это будет бесполезно, может быть, не вообще, но именно сейчас, в первый день знакомства с оркестром. Он осознавал, что ему не достаёт опыта руководства реальным коллективом оркестра, и партитура вряд ли могла тут помочь. Нужно было импровизировать и оставаться дипломатичным, что предполагало, в том числе, и неискренность, которая была неизбежной обратной стороной тактичности. От этого ему было не по себе – он не умел и не любил кривить душой.

— Ну что же, синьоры музыканты…. Это было… Вполне… Я должен сказать… Нет… Могу я вас спросить? Вам самим, насколько это понравилось? Ваше исполнение? Что вы чувствуете? Какие эмоции вызывает у вас это звучание?

Оркестранты переглянулись, что-то бормоча, -казалось, каждый что-то произнёс, но даже по тону невозможно было понять, есть ли общее мнение и какое оно. Единственное, что он разобрал, была чья-то отчетливая фраза: «ну мы же не Берлинский филармонический оркестр, да и вы не фон Караян».

И ещё Бартоломео поделился мнением, что пора бы уже прерваться на обед.

— Синьор Кармини! – это опять была синьора Гуччо, – если вам не понравилось, вы так и скажите, и нас это опять-таки не удивит.

— Отчего же? – тут Роберто задумался – что бы он сейчас ни сказал, это могло прозвучать фальшивыми штампами из американских фильмов про «единую команду», «совместные усилия», «общие цели», вперёд и ура. — Давайте не будем тратить время на разговоры, мы же не политики, – сказал он совершенно другим тоном, удивляясь самому себе. – Сейчас я попрошу сыграть то же самое, но в два раза медленнее и в три раза тише, включая вас, синьор Бартоломео. Только один раз. Покажите мне пиано. Представьте, что вы…мм…решили ограбить банк и крадётесь ночью вдоль высокого забора.

Музыканты заиграли вновь. На последних тактах дверь в зал открылась, и вошёл синьор Мокинелли. Его лицо изображало наигранное недоумение.

— Прошу прощения, синьор Кармини, — сказал он громким шепотом, когда музыка стихла. — Синьоры? Что это было? Создаёте саундтрек для детектива? Или мне это только показалось, будто вы крадётесь по ночной улице? – он встал на цыпочки, вжал голову в плечи и изобразил крадущуюся походку.

Все рассмеялись. Кармини облегченно вздохнул. Мозаика звуковой картинки, пусть и в виде упражнения, но сложилась, хотя с первоначальным замыслом автора её, пожалуй, роднили, разве что те же ноты.

— Если бы Перуджа услышал это, — тихо сказал Мокинелли своему молодому коллеге, слегка притянув его за лацкан пиджака, – он перевернулся бы в гробу.

Кармини не смог определить, шутит маэстро или нет.

После небольшого перерыва репетиция возобновилась. Напряжение, державшее молодого человека с самого начала, несколько спало. Это дало ему возможность расширить фокус своего внимания. Успокоившись, он смог наблюдать не только за игрой, но и за двадцатью шестью оркестрантами, постепенно улавливая некоторые странности в их поведении.

Так, например, он заметил, что синьор Дженти время от времени закрывает один глаз – правый, будто прицеливался своей скрипкой как ружьём. А синьора Гуччо умудрялась помимо игры делать множество «вспомогательных» операций – поправлять прическу, подправлять бретельку, сморкаться в платочек, трогать виски с гримасой, должно быть означающей головную боль, и поглядывать на часы, висящие позади Кармини на стене. На молодого дирижёра она при этом почти не смотрела, что, впрочем, не так волновало молодого человека, как взгляд тубиста – короткостриженого крепыша, сидящего в заднем ряду справа. Казалось, он внимательно следил за дирижёром, однако по презрительному выражению его лица было ясно, что следит он отнюдь не для того, чтобы наиболее точно следовать указаниям маэстро. Скорее он смотрел на дирижёра как на мошенника, случайно занявшего несвойственное ему место. По крайней мере, мнительному Кармини так казалось.

Этот откровенно недружелюбный взгляд заставлял молодого человека нервничать. И чтобы не отвлекаться на переживания по этому поводу, он расфокусировал свой взгляд, стараясь смотреть сразу на всех оркестрантов, но ни на кого конкретно. Это было нетрудно хотя бы потому, что ни одного симпатичного лица среди них он пока не обнаружил.

Когда время репетиции вышло, Роберто чувствовал себя как выжатый лимон. Он простился с музыкантами, делая вид, что продолжает изучать партитуры, а после того, как последний из них вышел, опустился на стул и закрыл глаза. Мгновенно заснув, он очевидно потерял равновесие и завалился набок. Удар неприветливого дощатого пола пришёлся на правое ухо и щёку, разбудив маэстро. Первое мгновение он не понимал, где находится, растирая ладонью щёку и слушая зуммер си третьей октавы, которым звенело ухо.

Вот именно в этом состоянии сидящий на полу и потирающий ухо стажёр предстал перед маэстро Мокинелли, который в этот момент зашёл в зал.

— Я всегда говорил, синьор Кармини, что хорошая увертюра способна буквально сбить с ног, — пошутил он своим театральным баритоном. – Если вам там не очень комфортно сидеть, то предлагаю переместиться в более мягкую обстановку – отметим ваш первый день в оркестре. Разумеется, я угощаю.

— Спасибо, — Роберто поднялся с пола и отряхнул брюки и рукав пиджака. – Сочту за честь.

«Da Clementina» на Виа Санта Лючия действительно оказался очень уютным ресторанчиком, в котором синьор Мокинелли, похоже, был завсегдатаем – столик на двоих быстро «нашёлся», несмотря на полную загруженность.

— Синьор Мокинелли, — обратился к собеседнику Роберто, когда они сделали заказ, — можно вас попросить поделиться впечатлением от сегодняшней репетиции?

— Друг мой, это же первая репетиция, так сказать, пристрелка. Ещё рано делать какие-либо выводы.

— И всё же. Мне важно ваше мнение. Понимаете, я не почувствовал такого контакта с музыкантами, на который внутренне рассчитывал. Хотя от первой встречи трудно ожидать…

— Ну, разумеется, разумеется. Вы же не ожидаете от первой встречи с девушкой интимной близости? Впрочем, это неудачный пример. Если говорить о впечатлении… То, что музыканты, которые впервые видят вас, вам не доверяют – совершенно естественно, да? Но вот почему вы не доверяете им? Это было заметно.

— У меня не было недоверия априори. Лишь когда я услышал небрежность в игре и попытался её себе объяснить…

— Небрежность? Это не то, что вы могли услышать. Это уже ярлык – ваша оценка. Услышать вы могли неточность – гармонические гуляния, кашицу, тембровый расползон – все, что угодно. Но с чего вы взяли, что причиной этих неточностей является именно небрежность? Даже очень старательный и прилежный ученик может допустить ошибку, не так ли? Небрежностью её можно объяснить только в том случае, если вы точно знаете, что он, умея делать безошибочно, витает мыслями где-то вовне или не старается, или ему что-то не нравится, например.

Роберто задумался над словами маэстро. Потом сказал:

— Не могу не согласиться, вы безусловно правы. В целом. Но вот если в частности… Когда музыкант вовремя не вступает, потому что в этот момент, извините, жр… принимает пищу, это, по-вашему, неточность, небрежность или… вызов?

— Вы конечно же о Бартоломео Стоцци, – улыбнулся Мокинелли. – Взгляните на это под другим углом, для дирижёра это бывает полезно.

Роберто хотел в ответ сказать что-то едкое, но сдержался.

— У него в партитуре всего несколько тактов. Естественно, свою партию он знает наизусть, и лично ему нет нужды репетировать. Так что он приходит на репетиции исключительно ради всех остальных, чтобы оркестр звучал так, как он должен звучать – с литаврами. Большую часть репетиционного времени он просто ничего не делает, слушает повторы игры других. А разве вы по себе не замечали, что когда делать особенно нечего, то всё время хочется перекусить, пожевать, полакомиться чем-то?

— Нет, не замечал. Наверное, потому что у меня никогда под рукой не было такого количества съестных припасов.

В этот момент официант принёс блюда.

— Ну вот теперь они у вас появились! – рассмеялся Мокинелли. — Buon appetito. Хороший аппетит – это всегда признак хорошего здоровья, — Мокинелли приподнял бокал, – Alla vostra! В прошлом году мы разучивали Первую симфонию Брамса – наверное, помните – там на литаврах не заскучаешь. Так Бартоломео успевал за репетицию так проголодаться, что становился злым как собака. Впрочем, это неудачное сравнение. После этого я стал искать произведения, где у него было бы время подкрепиться.

— Между прочим, знаете, как они меня называют за глаза? – спросил Мокинелли.

— Нет, – соврал Роберто, краснея и выдавая себя.

– Бросьте, вы же слышали сегодня. Метрономом. Как вы думаете, это комплимент или оскорбление для дирижёра?

— Не берусь судить, — уклонился от ответа Роберто, — по крайней мере, это относится к музыке, а не к письму.

— К письму?

– Да, дама-виолончель сравнила меня с восклицательным знаком наоборот. Вслух. Не стал выяснять, что она имела в виду.

— Антуанетта Гуччо, – кивнул Мокинелли, — дама с тяжелым прошлым. Не обращайте внимания.

— А что у неё за странная аллергия на ре мажор, которой вы, по её словам, благоволите?

— Иногда приходится уступать в мелочах, чтобы настоять на своём в чём-то существенном. Она может прекрасно играть, несмотря на своеобразный характер.

— Тональность – это разве мелочи?

— Когда я был в вашем возрасте, Роберто, я понимал принцип как абсолют. Но с годами и принципы становятся относительной величиной. Да и кто имеет право на единственно верный ответ? Если мы транспонируем арию под конкретного вокалиста, почему нельзя сделать это и в других случаях? Играй мы, скажем, симфонию Моцарта соль минор, разумеется, никто бы не покусился. А увертюра к опере, о которой мало кто знает…

— Да, — снова вынужден был согласиться Роберто, — я чувствую, что мне ещё учиться и учиться.

— Боже мой, какие ваши годы! Вы позволите мне обратить ваше внимание ещё на один аспект? Скажите, что сегодня было для вас наиболее сложным? Притирка? Психология, так? Не музыка и не её исполнение, я имею в виду.

Роберто задумался. Сложным ему казалось буквально всё.

— Сначала я не мог понять, почему в таком небольшом оркестре такая большая группа медных духовых. Они диссонируют…

— Это не имеет отношения к музыке, – отмахнулся Мокинелли.

— Как это?

— Вопрос финансов. Камерный струнный ансамбль и городской духовой оркестр власти решили объединить, просто чтобы сократить расходы на аренду помещения. А когда театр предложил нам одну из своих комнат для репетиций за спасибо, экономия бюджета получилась и вовсе заметной. Кстати, о медной группе. Вы уже успели заметить во второй партитуре моё маленькое преступление против великих композиторов?

— Нет. К сожалению, у меня было мало времени.

Напустив на себя вид заговорщика, за которым следят, Мокинелли осторожно посмотрел налево и направо, потом наклонился над столом и сказал:

— Благодаря мне, Чайковский вступил в интимную связь с Брамсом, которого он ненавидел.

— Я понимаю, что вы шутите, синьор Мокинелли, но не понимаю о чём.

— Какие могут быть шутки, – произнёс маэстро понизив голос, — я не мог допустить, чтобы мой духовой оркестр скучал, иначе бы они стали резаться в карты прямо во время игры. Поэтому я взял интермедию из Четвертой симфонии Чайковского, где сплошные фанфары, и совокупил её с адажио до мажор Брамса в четвертой части.

— Но… простите, насколько я помню, у Чайковского же фа минор!

— Именно! Получается совершенно умопомрачительная каденция. И главное, все вовлечены в процесс соития... Впрочем, это, наверное, не очень подходящая аллегория, – добавил он лукаво. – А вы чью-нибудь игру отметили?

— Не могу выделить кого-то одного, – осторожно высказался Роберто. – Впрочем, нет. Наверное, синьор Дженти. Я услышал в нём большого профессионала.

— Да, это так, – подтвердил Мокинелли. – Но я бы хотел обратить ваше внимание на основной язык, на котором вам придётся говорить с музыкантами во время исполнения – движения.

— О! Можете не продолжать! Я прекрасно понимаю и чувствую свою деревянную ограниченность в этом.

— Ну-ка поподробнее. Ничего, если я буду в это время жевать?

Роберто бы и сам насладился вкусом еды, тем более что за целый день он изрядно проголодался, но рассуждать о высоких материях с набитым ртом он не мог себе позволить. Поэтому он лишь отпил немного воды из стакана.

— Нас учили, что язык движений дирижёра – это не такие естественные для человека движения, как походка, работа рук или ног при занятии спортом или даже в танцах. Поэтому и не сложилось единого языка. Это раз. Но если каждый будет выражать музыкальную мысль своим собственным невербальным набором, то как же его поймут оркестранты, особенно в случае с приглашённым дирижёром?

— Вы не упомянули, что у каждого оркестранта тоже имеется свой собственный опыт восприятия дирижёров и выражения эмоций. И соответственно свои ожидания.

— Значит, музыканты и дирижёр уже до первой встречи должны иметь какое-то базовое общее понимание произведения, на основе которого можно уже далее спорить и договариваться о вариантах в интерпретации, если таковая вообще возможна – ведь композитор мог быть настолько однозначным, что исполнять его произведение по-другому – значит оскорбить его… или его память…Это два. Что остаётся? Остаётся лишь эмоция, которую я должен передать языком тела. А если у нас разный темперамент? Для исполнителя-холерика поднятая бровь всё равно, что окрик. А для флегматика хоть ты подпрыгни с поднятыми руками и сломай в воздухе палочку – он лишь чуть добавит громкости. Разве не так?

— Вы действительно пробовали так прыгать? – сыронизировал Мокинелли.

— Нет, это…метафора.

— Я уверен, что от меня они точно не ожидают пируэта в воздухе. Поэтому если я себе такое позволю, их реакция будет самой непредсказуемой. Я, правда, не собираюсь… На самом деле, магия, если и существует, то вовсе не в движениях дирижёра, а в его авторитете на репетиции, потому что для хорошего звучания оркестра нужно всего лишь репетировать, репетировать и репетировать. А всё, что вы хотите получить от музыкантов, нужно говорить словами. В конце концов, даже собаки понимают язык людей, чего уж говорить об оркестрантах. Впрочем, это неудачный пример.

У Роберто оставалось ещё много вопросов к синьору Мокинелли, но понимая, что ужин заканчивается, он в ускоренном темпе работал челюстями, иногда кивая головой, в знак согласия. «Пусть я представляю сейчас жалкое зрелище», – думал он, – «но хотя бы не лягу спать голодным».

Глава 2

Маленькая комнатушка, которую Роберто снимал на пятом этаже дома на углу Виа Бари и Виа Павия, имела одно окно, выходившее во двор-колодец. Вид из окна при всем воображении нельзя было назвать вдохновляющим, поскольку кроме унылой стены грязно-жёлтого цвета в четырёх метрах от окна ничего не было видно. Но если подойти вплотную к окну и задрать голову вверх, то можно было обнаружить квадратный клочок белесого неба, в котором иногда угадывалась синева, а поздно ночью можно даже было разглядеть пару звёздочек.

Роберто всегда самым серьёзным образом готовился к репетициям. Утром, после обязательной молитвы и завтрака наспех, он погружался в музыку, пытаясь найти свою собственную трактовку звучания произведений. Однако какие варианты прочтения он ни пробовал, что-то его всё время не устраивало. На своём дешёвом проигрывателе он часами прослушивал пластинки с записями разных оркестров и дирижёров. Он читал партитуру, проигрывая внутренним слухом основные темы, партии отдельных инструментов и всё вместе. Он пытался сфокусироваться на тех эмоциях, которые у него вызывала эта музыка, усилить их, увеличить их амплитуду, почувствовать внутреннюю энергию, подчеркнуть скрытую силу, чтобы она выплеснулась из его сердца волной, которая добежала бы до кончиков его пальцев или до палочки и передалась бы сначала оркестру, а потом и слушателям.

Что в этих упражнениях ему мешало больше всего, так это то, что он никак не мог отделаться от образа полного зала и восторженных лиц, которые взирали на него с трепетом. Хотя он прекрасно понимал, что пока не может вызвать этот восторг, но ему так этого хотелось, что эта назойливая картинка появлялась перед мысленным взором всякий раз где-то на первой трети любого произведения, а потом расплывалась.

Временами ему казалось, что он нашёл верную эмоцию, и тогда мурашки бежали по телу, и он чувствовал себя словно внутри фонтанов звука. Но тут же его выбрасывало из этого ощущения, и тогда он оказывался уже не внутри музыки, а где-то сбоку. Всё это охватывающее его лихорадочное возбуждение, сменяемое спадами, было похоже на приступы музыкальной малярии – широко распространённому несуществующему заболеванию.

Вторая встреча с оркестром обещала стать для Кармини уже не такой драматичной, как первая. Мы уже познакомились, успокаивал он себя, хотя ещё и не подружились. У нас даже кое-что получилось в плане звучания. И, может быть, коленки не будут дрожать как в прошлый раз.

Стоя у стены перед узким длинным зеркалом, он отрабатывал движения рук, стараясь найти тот единственно верный баланс между простотой и выразительностью, который позволил бы и ему и музыкантам объединиться в понимании и воплощении произведения. Сосредоточившись на движениях рук, он сначала не обращал внимания на выражение своего лица, пока не заметил его в отражении. Руки его тотчас опустились.

– С такой физиономией ты ничего не добьёшься, – сказал он вслух зеркальному себе. С таким выражением можно заниматься в спортзале. Менять пробитое колесо. Стирать бельё. Но никак не дирижировать оркестром. Надо расслабить мышцы лица. Или нет. Надо мысленно сосредоточиться не на движении рук, а на самой музыке.

Она заполняет тебя, ты её перевариваешь…

нет, пропускаешь через себя…

нет, ты окрашиваешь её своими вибрациями, добавляешь в неё свою индивидуальность, дополняешь её звучанием струн твоей души…

и только затем передаёшь её музыкантам посредством глаз, мимики, наклона тела… и, конечно же, движения рук.

Движение рук! Преподаватель в консерватории всегда повторял ему одно и то же слово – «мягче!» и никогда не был доволен результатом. Что бы ни делал Роберто – как ни разминал кисти, как ни растирал ладонями пальцы и предплечья, как ни крутил по несколько раз в день все суставы рук – он не мог добиться такой плавности движения, как у преподавателя. Роберто даже выстроил целую теорию, пытаясь объяснить свой неуспех. Если ты родился в Италии, и все твои предки были итальянцами, которые начинают жестикулировать раньше, чем говорить, у тебя и получается «мягче», легко и непринужденно. И гены другие, и практика подольше. А Роберто (тогда ещё Роберт) переехал жить в Италию подростком, когда его мама повторно вышла замуж за итальянца, фамилию которого он теперь носил. Наверное, поэтому «più morbido!» никак и не получалось.

Позже, когда Роберто посмотрел, как работает Герберт Фон Караян, он прекратил дальнейшее развитие своей нативной теории. С одной стороны, да, Караян не был итальянцем и действительно часто двигал руками так, будто накачивал шину автомобильным насосом. Но, с другой стороны, отсутствие в его движениях итальянской «мягкости» совершенно не мешало его оркестру звучать настолько потрясающе, что сделало дирижёра мировой знаменитостью. Этим Роберто и стал успокаивать себя, перестав обращать внимание на непрекращающиеся призывы «più morbido!».

Впрочем, вспоминая ту необыкновенную гибкость рук, которую давеча демонстрировал синьор Дженти, разговаривая руками, Роберто всё же возобновил свои упражнения по развитию гибкости. Если овладеть более мягкими движениями, сказал он себе, тогда и лицо, может быть, примет более естественное и одухотворённое выражение. Но лицо… Лицо не хотело подчиняться этому самогипнозу. Или же следовало сдаться и признать, что эта постоянно напряжённая физиономия и была самым естественным выражением его, Роберто, персоналии.

Во время учебы, при посещении концертов он наблюдал за лицами многих дирижёров. Одни гримасничали как обезьяны. Лица других были всегда строги и сосредоточены. Кто-то улыбался, кто-то дирижировал с закрытыми глазами или избегал зрительного контакта с музыкантами. Удивительно, что при таких совершенно разных способах и приемах, хорошие оркестранты умудрялись понять, что от них хочет тот или иной дирижёр, и воплощать это в звуках, а иногда даже с первого раза.

Его учили, что дирижёр должен-де «услышать» музыку раньше, чем оркестранты её сыграют. Что она должна прозвучать в нём нужным образом, заранее, и он должен успеть показать им своё видение звукового пейзажа за мгновение, достаточное для того, чтобы они успели это расшифровать, понять, согласиться и сыграть. Для расшифровки нужны совместные репетиции. Для понимания нужно доверие. А для согласия с концепцией дирижёра нужна близкая музыкальная культура, схожие принципы и общность, которая возникает либо после многих лет совместного труда, либо как внезапное интуитивное озарение. Но как, Святая Мария, он может их озарить вот таким вот выражением лица? Молодой человек вздыхал, потом пытался расслабить лицо, и снова опускал тонарм на пластинку.

Поздно вечером, чтобы не беспокоить соседей громкими звуками классической музыки (о нет, далеко не все неаполитанцы прирождённые музыканты), он надевал наушники, садился в кресло и заучивал партитуру. Затем старался повторить всё с начала до конца, уже не глядя в партитуру, с закрытыми глазами.

Обычно он засыпал задолго до финала, потом, вслед за продолжавшей дёргаться рукой, он частично просыпался, тщетно борясь с тяжелой глиной сна, налипшей на колёса застрявшего грузовика его сознания под повторяющийся кусочек мелодии заевшей пластинки, и наконец окончательно проваливался в бездну темноты, продолжавшей звенеть колоколами собора за окном.

Да, вторая встреча с оркестром должна была стать для Кармини уже не такой волнительной, как первая. Он надеялся на это. Он верил в это. Ему почти удалось себя в этом убедить. И в день репетиции он шагал по узким улицам Неаполя вполне уверенно, уповая на то, что «старые знакомые» окажут ему сегодня более дружелюбный прием, несмотря на отсутствие синьора Метрономо, который был в отъезде.

Придав своему лицу максимально непринуждённое выражение, синьор Кармини уверенно шагнул в зал, где собрался оркестр. Сорвавшееся с его губ бодрое «buongiorno», предназначавшееся для двух дюжин музыкантов, погасло в тишине, словно излучаемой пустым помещением, в котором скромно и почти незаметно ютился всего один обитатель – синьор Дженти, первая скрипка.

Дженти встал и с лёгким поклоном поприветствовал молодого дирижёра.

– Остальных пока нет, было неочевидно. – виновато произнёс он, как будто это

– А…они придут? Что-нибудь случилось? Забастовка дорожников? Или что?

– Не хочется вас разочаровывать, синьор Кармини, но… понимаете… поскольку все узнали, что синьор Мокинелли уехал…

Роберто сел рядом с музыкантом, не зная, что сказать. Вид у него был потерянный.

– Мы можем порепетировать, – неуверенно предложил Дженти, – хотя я не гарантирую, что буду звучать как весь оркестр.

– Синьор, Дженти, а… почему же вы не пошли по своим делам?

Хотя это звучало немного как обвинение, синьор Дженти ответил.

– А у меня нет особых дел, синьор Кармини. Ну, то есть, настолько важных, чтобы заменить ими репетицию. И хотя мне тоже страшно выходить на улицу из-за этих банд ультралевых и ультраправых… Но я живу один, так что от тоски меня спасает только музыка… Хотите я угощу вас кофе? Тут поблизости есть замечательное кафе.

Роберто помолчал четыре такта, размышляя. Потом сказал:

– У меня встречное предложение. Мы можем с вами сделать вид, будто все остальные музыканты присутствуют? А потом вы честно поделитесь своими впечатлениями о том, как у меня получается. Ну, а потом можно и кофе.

– Я не против, – согласился Дженти, нисколько не удивившись. – Почему бы и нет. – Он достал партитуру, разложил её и взял в руки скрипку. Роберто встал за пульт.

Наверное, со стороны это выглядело довольно странно – дирижёр и одинокий скрипач. Но Роберто привык дирижировать невидимым оркестром у себя дома, а Дженти, было всё равно, так как он давно свыкся с тем, что каждый дирижёр сходит с ума по-своему. Однако в процессе игры, видя с какой искренностью Кармини работает за пультом, он тоже увлёкся, представив себе полный состав оркестра, который тотчас же зазвучал в его голове. Для музыканта это было нетрудно. Чтобы подыграть молодому человеку в его рвении, Дженти даже решил усилить эффект присутствия и где-то в середине увертюры стал морщиться, слегка повернув голову в сторону того места, где обычно сидела синьора Гуччо.

Роберто понял намёк и остановил невидимых музыкантов.

– Синьора Гуччо, будьте добры, подтяните вторую струну. Синьор Дженти, дайте ре пожалуйста. Да, я это уже слышал, синьора, но тогда вообще снимите эту струну с инструмента и играйте на трёх. Или используйте скордатуру. Спасибо, продолжим, с того же такта, первая доля.

– Ну что же, сегодня вы звучите намного лучше, почти хорошо! – с фальшивым воодушевлением сказал Роберто, когда они дошли до финала увертюры. – А… ваше мнение, синьор Дженти?

– Я ведь не дирижёр, синьор Кармини, – вежливо начал Дженти.

– И всё же. Я вас очень прошу.

– Ну…На мой субъективный взгляд… вы… – Он положил скрипку, освобождая руки. – Я не могу давать вам советы, синьор Кармини, но такое впечатление, что вы хотите услышать от нас совершенный звук, который вы себе несомненно представляете, но поскольку мы к этому ещё не готовы… большинство из нас, по крайней мере…это вызывает у вас внутреннее напряжение. А оно, в свою очередь, может трактоваться музыкантами как недовольство. Со всеми вытекающими последствиями.

– И как мне от этого избавиться? – подавляя раздражение, спросил Роберто.

– Я не знаю. Это очень индивидуально.

– У вас такого никогда не бывает? – Поначалу бывало… Но я давно уже перестал быть перфекционистом. Это вредит общению.

– Синьор Дженти, но нельзя же играть равнодушно или небрежно. Это же будет настолько очевидно, что и публика это услышит. Мы же в Неаполе!

– Синьор Кармини, что вы хотите от городского оркестра? Посмотрите вон на оркестр Театра Сан-Карло, что у них творится. Они – профи, а как их лихорадит. Извините, но мне кажется… Я бы на вашем месте, несколько опустил планку, для начала. Вот синьор Мокинелли, он не…

– Да-да, – перебил его молодой дирижёр, – я примерно знаю, что вы скажете. Такое спокойствие, уверенность, доверие…а где результат? Если впереди конкурс, то где амбиции?

– Синьор Кармини, для моих коллег это ведь не работа, а хобби. Ну какие могут быть амбиции за тысячу лир в час? Скажите спасибо, что у них вообще есть желание тратить своё личное время на эти репетиции.

– Да уж… Это заметно, Желание прямо-таки налицо… – показал Роберто на пустой зал.

– Дженти лишь развел руками.

В этот момент раздался стук в дверь, затем она открылась и на пороге появилась девушка.

– Простите, синьоры, здесь репетирует католический симфонический оркестр города Неаполя?

– Да, синьорина, и он перед вами практически в полном составе! – Роберто и не пытался скрыть своё настроение.

– Бонджорно, синьорина, – намного более вежливо произнёс Дженти, вставая.

– Меня зовут Лорена Ианцу, – девушка говорила с небольшим румынским акцентом, – и я приехала к вам для стажировки. Флейта, – она сделала лёгкий реверанс.

Роберто встал со стула и только теперь заметил в руках девушки небольшой футляр для музыкального инструмента. Рядом с футляром он также обнаружил стройные ноги в обтягивающих джинсах. А когда его взгляд скользнул вдоль них снизу вверх и застрял на полпути от тонкой талии к лицу, то ему пришлось волевым усилием заставить себя смотреть девушке в глаза, а не на её грудь. Глаза её были светло-серые и смеющиеся.

– Синьор Кармини шутит, синьорина Ианцу, – сказал Дженти, не глядя на девушку, – просто мы сегодня работаем в малом составе, – он слегка поклонился, – Паоло Дженти. А это наш маэстро, Роберто Кармини.

– Очень приятно, – улыбнулась Лорена, подходя ближе и протягивая руку сначала дирижёру, потом Дженти.

– Рады познакомиться, – пробормотал Роберто, стараясь не опускать взгляд ниже. О, это было чертовски трудно! Потому что пока она шагала от двери, генерируя соблазнительные мягкие волны, прокатывающиеся по ткани её блузки от естественных колебаний груди, выдававших отсутствие нижнего белья, его воображение успело дорисовать и совершенную форму, и размеры, и… В общем, было трудно.

– Откуда вы к нам приехали, синьорина? – спросил Дженти.

– Из Румынии, консерватория имени Порумбеску. Наш профессор знаком с синьором Мокинелли, и…

– Ах вот оно что, – сказал Роберто таким тоном, будто только что постиг тайны Вселенной, – ну тогда вам придётся подождать его возвращения. Когда он вернётся, синьор Дженти? – повернулся он к скрипачу.

– Обещал в субботу, – ответил Дженти, теперь не отрывая взгляда от блузки.

– Вы успеете выучить свою партию до субботы? – спросил Роберто.

– Я хорошо читаю с листа. Но если бы вы мне одолжили партитуру на вечер…

«Я готов весь вечер помогать вам в разучивании, синьорина!» – завопили гормоны, несущиеся в кровяном русле по сосудам молодого человека. Но вслух он был вынужден сказать совсем другое:

– Да, возьмите, только принесите её пожалуйста на репетицию.

– Непременно, – заверила Лорена, глядя на Роберто смеющимися глазами.

Роберто смутился и снова повернулся к Дженти.

– Теперь покажете ваше замечательное кафе, синьор Дженти?

– Вы с нами? – спросил скрипач девушку, поднимая, наконец, взгляд.

– А можно? Я с удовольствием! Я впервые в Неаполе и ещё ничего не видела.

– Ну-у, это легко поправимо, – придал своему голосу энтузиазма большой знаток города Роберто, совершенно не представляя себе, что делать дальше в этом направлении… равно как и в каком-либо другом.

Они втроём направились к двери зала, и в заунывной мелодии дня, фоном звучавшей в подсознании Роберто, запиликали игривые нотки большой флейты, что немедленно придало его походке упругости, движениям рук – раскованности, а глазам – блеска.

– Слушаю тебя, сын мой, – сказал голос из-за перегородки, когда Роберто встал на колени в конфессионале церкви Санта Кьяра, куда он пришёл для исповеди через несколько дней.

– Отче, я работаю с оркестром и, каюсь, мне трудно относиться с любовью к тем, кто плохо репетирует, не старается, фальшивит, не учит партии и не хочет совершенствоваться. Но из-за этого я и сам на себя злюсь. Злюсь, что не могу достичь желаемого результата, и что не умею преодолеть вялость музыкантов, воодушевить их.

– Ты испытываешь гнев?

– Ну… не бурный гнев. Раздражение. Я стараюсь его не показывать, но, наверное, меня выдает лицо.

– Гнев – это тяжелый грех, раздражение – это маленький гнев, значит и грех обыденный, – скучающим тоном произнес священник за перегородкой, – это всё?

– Нет. Ещё к нам в оркестр недавно приехала новая флейтистка, и она мне сразу очень понравилась… но…боюсь, что причиной этого является не её душа, о которой я пока ничего не знаю, а её облик – у неё такие потрясающие смеющиеся глаза, и такая грудь, а если бы вы видели её стройные…

– Постой, сын мой, не нужно таких подробностей! Скажи, в чём твой грех. Мужчина не может не любоваться женщиной, а если ты не женат, и она не замужем, ничего плохого здесь нет.

– Но когда она теперь передо мной сидит на репетиции оркестра, я думаю больше о ней, чем о музыке. Точнее, я думаю о музыке совсем по-другому.

– Так это мешает тебе или помогает?

– И мешает, и помогает…не знаю. Мне, наверное, хочется ей понравиться, а для этого я должен проявить себя как дирижёр. А для этого я должен добиться правильного звучания оркестра. А для этого должен убедить всех до одного играть правильно и с энтузиазмом, а для этого…я должен быть спокойным и авторитетным, а не влюблённым и сумасбродным, а для этого…я не знаю…

– Сын мой, когда человек влюбляется и чувствует себя окрылённым, то у него часто всё получается гораздо лучше, чем в спокойном состоянии. Если у тебя не возникает греховных мыслей, отвращающих тебя от пути добра, если ты не стал больше лениться, раздражаться, желать зла тем, кто не соответствует твоим представлениям о музыке или об её исполнении, то всё хорошо. Бог прощает тебя. Но если твои мысли полны похоти, если твоё воодушевление не даёт тебе самому заниматься музыкой так, как это от тебя требуется, то как ты обретаешь необходимый тебе душевный баланс?

– Я молюсь. Но это не всегда помогает.

– А когда ты молишься?

– Утром и вечером. Изредка днём…

– Видишь ли, сын мой, то, чем ты занимаешься, когда ты не молишься, то есть твои мирские дела и заботы, идут как бы сами по себе, наполненные сиюминутными тревогами, желаниями, мыслями, потребностями и эмоциями, которые терзают твою молодую душу. А один-два раза в день ты пытаешься через обращение к Богу снова обрести правильный путь по прямой. Это всё равно, что ехать в повозке, запряжённой шестёркой лошадей, каждая из которых норовит свернуть в свою сторону, и пытаться управлять ею, только два раза в день дергая за вожжи.

– Простите, отче, но я же не монах и не могу молиться целыми днями.

– Диалог с Господом возможен не только посредством молитвы. Всё, чем ты занимаешься в течение дня и даже ночи, может быть осознанным и правильно направленным, если ты делаешь свою работу как можно лучше для служения людям и из любви к Богу. Этим ты будешь освящать свою работу, себя на работе и окружающих через свою работу… А что это за оркестр, о котором ты говорил?

– Католический симфонический оркестр города.

– А! – за перегородкой послышалось шевеление, – но ты совсем не похож на синьора Мокинелли!

– Я его ассистент.

Наступило молчание. Потом голос спросил:

– Умеешь ли ты играть на органе?

– Конечно, в консерватории у меня был класс по органу.

– Нет лучше средства для обретения внутреннего баланса, чем исполнение органной музыки. Сделай вот что. Возьми сборник «Flores de Musica» и в свободное время играй всё подряд.

– Отче, у меня дома нет даже пианино.

– Разве я сказал пианино? Ступай в кафедральный собор Сан Дженнаро, спроси там отца Фабио и скажи ему, что тебя прислал брат Джованни. Он всё устроит… Итак, я освобождаю тебя от твоих грехов во имя Господа, и Сына, и Святого Духа. Иди с миром.

– Благодарение Богу, – Роберто перекрестился и встал.

Выйдя на улицу, он немного постоял под моросящим дождём, раздумывая, куда ему сейчас лучше направиться. Решив, что не стоит откладывать в долгий ящик епитимью отца Джованни, он поднял воротник пиджака и поспешил в направлении кафедрального собора.

Отец Фабио оказался монахом францисканцем. Это если судить по одежде – традиционной сутане с веревкой на поясе. Правда, по не очень смиренному выражению лица, с которым он подозрительно рассматривал промокшего молодого человека, обратившегося к нему, он больше походил на переодетого полицейского. Однако, как только он узнал, что Роберто пришёл от брата Джованни, лицо монаха сразу стало приветливым, а взгляд участливым. А после того, как Роберто рассказал о наложенной на него епитимьи, отец Фабио поведал, что он является хранителем органа и попросил следовать за ним.

Удивлённый и заинтригованный Роберто пошёл за монахом, который привёл его в комнату, где стояла органная консоль и несколько шкафов с нотами. Достав один альбом, отец Фабио поставил его перед Роберто и попросил сыграть с листа, предварительно подвигав рукоятки регистров инструмента.

Роберто с минуту растирал ладонями пальцы, согревая суставы, потом уважительно взглянул на деревянные педали, с тревогой – на свои мокрые ботинки и вопросительно – на отца Фабио.

– Какой у вас размер обуви, сын мой? – спросил тот, с внутренним удовлетворением отметив, что молодой человек знает, что касаться педалей инструмента можно не любой обувью.

– Сорок шестой, – вздохнул Роберто обречённо.

– Тогда сделаем так, – отец Фабио достал из-за шкафа лист толстого картона и накрыл им педали, – играйте без нижних регистров.

Роберто сел на скамью спиной к мануалам, потом развернулся, подняв колени, выпрямил спину, взглянул на ноты и коснулся клавиш. Орган ожил и задышал звуками флейт. Когда первая страница была сыграна, отец Фабио остановил его.

– Хорошо, сын мой. Пьесы найдёшь в этом шкафу. Можешь приходить играть после десяти вечера и до шести утра. Ключ от этой комнаты я дам, а вот правильные туфли придётся подыскать самому. Пойдём, я провожу тебя.

Так для Роберто начался поиск внутреннего баланса. В ночные часы с помощью целительного дыхания органа ему почти удавалось его находить, по крайней мере, никакие чувства и мысли не беспокоили его во время игры, благодаря чему он достигал состояния медитативной отрешённости. Но эффект был, увы, непродолжительным. Наступал день, просыпался город и оживали смятение и раздражение, желания и неудовлетворённость, сомнения и возбуждение, которые сменяли друг друга в произвольном порядке, расшатывая непрочную ночную конструкцию умиротворённости, выстроенную бессонными часами аудиенции с органом.

Пожалуй, даже больше, чем игра на органе в одиночестве, Роберто отвлекали и развлекали почасовые уроки музыки, которые он был вынужден давать в свободное время всем желающим, откликавшимся на его объявления. Поскольку Мокинелли, обещавший на их первой встрече «что-нибудь придумать» для улучшения материального положения стажёра, видимо, забыл об этом, Роберто пришлось зарабатывать на жизнь преподаванием игры на пианино или, изредка, настройкой.

Чаще всего такие уроки требовались школьникам, которые совершенно не желали заниматься сами. И хотя их капризы приходилось терпеть, зато их родители обычно милостиво предлагали Роберто помимо оплаты за урок присоединиться к ним за трапезой, от чего Роберто никогда не отказывался. Хуже обстояло дело со взрослыми учениками, точнее ученицами, так как в лучшем случае можно было надеяться только на кофе, а в худшем – на угрожающе-подозрительные взгляды их папаш или ревнивых мужей.

Самыми лучшими, но наиболее редкими учениками оказались обеспеченные одинокие дамы пенсионного возраста. Для них урок музыки был лишь поводом к тому, чтобы рассказать с мельчайшими подробностями о своей жизни, о впечатлениях от ужасных газетных новостей, или пожаловаться на всё и вся. Но зато, если Роберто выдерживал эти монологи, вкусный обед в финале был почти гарантирован. И похоже, именно он придавал Роберто больше всего сил для последующей органной медитации в ночи.

Глава 3

Роман молодого дирижёра с Лореной, если попытаться изобразить его нотами музыкальной пьесы, не продвинулся дальше второго такта, как будто прямо во время её исполнения ноты в этом такте были ограничены двумя репризами – спереди и сзади. Роберто повторял одни и те же попытки развить музыкальную тему, но знак репризы каждый раз отбрасывал его к началу такта. Таким знаком служило странное поведение Лорены.

Уже, наверное, все в оркестре обратили внимание на то, какими глазами смотрит на неё Роберто, хотя ему и казалось, что он это тщательно скрывает. Да и она вовсе не делала вид, что не замечает этого. Выражением глаз, тенью улыбки и несметным количеством других секретных средств, которыми обладают все привлекательные женщины, она давала понять, что ей это нравится. И отнюдь не каждый раз она отказывалась пойти с ним в кафе после репетиции. Дважды они даже гуляли вдвоем по Неаполю, и она рассказывала о своей семье, об учёбе, с интересом расспрашивала Роберто о нём самом и, казалось, что ещё немного и создаваемая ими совместно мелодия наконец-то перейдёт в следующий такт, с неизвестной пока гармонией, но… нет.

Робкие или чуть более смелые попытки Роберто обнять и поцеловать Лорену при прощании возле дома, где она жила, очень мягко и от этого очень соблазнительно, но пресекались нежным прикосновением её пальцев, движением плеча, или ласковым взглядом, или нелукавой улыбкой, или ещё чем-нибудь из всё того же неограниченного арсенала приёмов, которым девушек никто не обучает, но которыми они так прекрасно владеют.

Может показаться странным, но не топтание на месте в отношениях с Лореной приводило Роберто в отчаяние. Неудовлетворённость от отсутствия прогресса на любовном фронте становилась для него той призмой, через которую он рассматривал результаты репетиций с оркестром. Ему и в голову не приходило, что одно связано с другим, и, хотя с оркестром дело двигалось, слишком медленный (по его мнению) темп этого движения заставлял его нервничать. Несмотря на это, он не мог не признать, что звучание оркестра улучшалось и что музыканты к нему вроде бы привыкли.

Не в последнюю очередь это было связано с моральной поддержкой со стороны Мокинелли. По крайней мере, так это оценивал и объяснял себе сам Роберто. Даже синьора Гуччо, которая поначалу казалась Роберто ленивой симулянткой, не скрывающей своей антипатии к нему с момента их первой встречи, теперь смотрела на него не так вызывающе, в её взгляде даже сквозило что-то похожее на снисхождение, что Роберто приписывал исключительно волшебному воздействию музыки… ну, может быть, слегка приправленному его талантом дирижёра.

«Проблемным» оставался для Роберто лишь Орсино, тубист. Он сменил тактику, и не сверлил дирижёра немигающим взглядом, полным презрения, как было в самом начале. И он (надо отдать должное) весьма неплохо справлялся со своей партией. Поэтому Роберто чаще всего удавалось не обращать на него внимания. И всё же несколько раз за репетицию он ловил на себе его особенный взгляд. Что же в нём было такого особенного?

Насмешка? Вызов? Снисхождение? Точное слово Роберто подобрать не мог, но было очевидно, что Орсино намеренно смотрит на него так. Со смыслом. Со значением. С издёвкой.

Противоядием от этого была всё та же Лорена. Роберто, разумеется, не мог смотреть на неё всё время, Боже упаси! Ведь взгляд дирижёра – это не менее важное средство управления оркестром, чем движения рук. Но посматривать, как бы невзначай, лишний разок скользнуть взглядом, чтобы никто не заметил…

Как же! Все всё давно уже заметили. Однажды Лорена без предупреждения пропустила репетицию, её отсутствие немедленно сказалось на настроении дирижёра и на качестве творческого процесса. Впоследствии, отвечая на вопрос Роберто, она сообщила, что навещала больного родственника, однако выглядела при этом такой счастливой, что можно было подумать, что этим родственником был никто иной как повторно воскресший Лазарь.

Конечно же оркестранты давно уже всё заметили, и единственный, кто об этом не догадывался, был сам Роберто. Поэтому он был очень удивлен, когда синьор Дженти после очередной репетиции, как раз когда Роберто хотел предложить Лорене зайти куда-нибудь поужинать или просто проводить её домой, попросил его остаться и «помочь разобраться с одним местом в третьей части». Скрывая досаду на непредвиденное препятствие, Роберто был вынужден согласиться, и смог проводить Лорену только до двери и только лишь грустным взглядом.

Пока музыканты выходили из зала, Дженти – сама озабоченность – листал партитуру, стоя рядом с дирижёром, но как только они остались одни, он захлопнул тетрадь и прямо глядя в глаза Роберто заявил:

– Синьор Кармини, извините, но мне нужно с вами серьёзно поговорить! Давайте присядем. От такого неожиданного вступления, неприятный холодок пробежал по спине Роберто, и он сел.

– Вы действительно ничего не замечаете? – спросил Дженти.

– Вы об Орсино? О том, как он пытается меня загипнотизировать? – попытался пошутить Роберто. – Вот уж наплевать.

– Я о Лорене.

Неприятный холодок пробежал по спине Роберто ещё отчетливее, и сердце стало биться чаще.

– На что вы намекаете, синьор Дженти? – строго спросил он.

– Синьор Кармини, вы – хороший человек и я верю, что вас ждёт блестящая профессиональная карьера. Кроме того, я, как вы, может быть, успели заметить, очень хочу, чтобы мы победили на конкурсе, и меня взяли бы в оркестр Итальянского радио, – произнося эти слова, Дженти как всегда активно жестикулировал. – Поэтому мне не безразлично ваше состояние, ваше настроение и…

– Синьор Дженти, – перебил Роберто, – давайте обойдёмся без увертюры!

– Хорошо… Синьор Кармини, вас… водят за нос. И об этом знают все, кроме вас.

– В каком смысле? – спросил Роберто, с ужасом начиная догадываться, куда может вести мелодию скрипач.

– Извините, но только вы всё ещё не знаете…, – Дженти опустил глаза, – что синьорина Ианцу – любовница синьора Мокинелли.

Лицо Роберто посерело. Он мгновенно понял, что Дженти говорит правду.

– И давно? – выдавил он из себя.

– Я не знаю, когда это началось. Но знаю, что когда её не было на репетиции, помните? Они с Метрономом, извините, с синьором Мокинелли, ездили в Сорренто, их там видели. Италия – маленькая страна… Мне очень жаль…

Роберто помолчал, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Не получилось.

– А где же они встречаются в Неаполе? Он ведь, насколько я знаю, женат.

– Синьор Кармини, я бы очень не советовал вам в этом копаться. Вы навредите прежде всего самому себе. Просто… перешагните через… эту ситуацию, и двигайтесь дальше. Такое случается нередко, – он вздохнул, – я тоже когда-то через подобное проходил. А кто из нас не проходил? Вы ещё так молоды.

– Синьор Дженти, – голос Роберто дрожал, – я прошу вас сказать, если вы знаете.

Дженти вздохнул.

– Хорошо, но только при одном условии. Обещайте, что вы не будете делать никаких глупостей. Врываться, бить стекла, устраивать сцены.

– Обещаю.

Дженти продолжал молча смотреть на Роберто.

– Обещаю! – более твёрдо повторил тот.

– Знаете, где находится ресторан «Клементина»?

– Да.

– Они сегодня ужинают там.

– Откуда вы это знаете?

– Просто примите это к сведению. И лучше последуйте моему совету – идите домой.

Домой Роберто, разумеется, не пошёл. А направился он, разумеется, туда, где вспыхнувший в нём мазохистский огонь ревности жаждал получить ещё больше топлива. И он его получил. Прячась от внезапного дождя под деревом на противоположной от входа в ресторан стороне улицы, Роберто через полтора часа ожиданий увидел выходящую под хмурое плачущее небо «сладкую парочку». Лорена смеялась, держа Мокинелли за руку. Он что-то рассказывал ей своим бархатным баритоном и выглядел очень бравым, словно никогда не воевавший отставной генерал. Они сели в такси (вместе, на заднее сиденье), такси отъехало, и только минут через пятнадцать после этого Роберто нашёл в себе силы, чтобы брести домой, сдержав своё обещание Дженти не делать глупостей.

Следующие репетиции будут другими, решил он для себя. Он ВООБЩЕ не будет на неё смотреть. Всё, её больше нет. Звук флейты? Это фонограмма. Нет, даже ещё лучше. Он будет смотреть в глаза тубиста Орсино. Прямо, холодно. Со смыслом, со значением. С издёвкой. Дуэль взглядов! К барьеру!!!

Но что же будет тогда с музыкой? С подготовкой оркестра к конкурсу? Разве не это главное, чем он занимается? Разве не для этого он приехал сюда, в Неаполь? Нет, он должен прежде всего добиться успеха как дирижёр, оркестр должен выиграть конкурс, тогда-то она поймет… А что она поймет? Наоборот, тогда все лавры достанутся не ему, а, разумеется, руководителю Католического симфонического оркестра – маэстро Мокинелли.

А вот если будет провал, то виноватым будет кто? Конечно же молодой концертмейстер (ну, что вы, какой он дирижёр!), который не продемонстрировал требуемую от него энергичность, не сумел овладеть сложным искусством управления живым оркестром, не справился, не достиг, не оправдал, не удовлетворил, не сфокусировался, не смог, не…

Роберто охватил гнев отчаяния. Он остановился возле какой-то исписанной граффити двери и со всей силы врезал по ней кулаком. С дверью ничего не произошло, а вот с кулаком наоборот. Острая боль заставила молодого человека вскрикнуть. Но зато он тут же забыл про всё остальное и побежал домой спасать руку.

Через час он ворвался в кафедральный собор с перебинтованной рукой.

– Отец Фабио, прошу вас, можете меня исповедать? П-прямо сейчас! Здесь!

– Садись. Слушаю тебя, сын мой.

– Отче, я хочу покаяться. К-каюсь в гневе.

– Это тяжелый грех.

– Да, отче… И поэтому мне самому тяжело. Вдвойне…

– Ты никого не убил?

– Нет! Она… Я сам виноват, что был настолько слеп.

– Что было причиной твоего гнева?

– Ревность.

– Ревность – это разновидность зависти. Это тоже тяжёлый грех. Ты ревновал свою жену к мужчине?

– Нет. Мы не женаты.

– Помолвлены?

– Нет. Но я просто… Отче, мне она…Я хотел…В общем, я случайно узнал, что у неё роман с другим. И об этом знали все, кроме меня. Но она мне ничего не говорила и вела себя так, будто со временем я смогу… Во всяком случае, мне так казалось.

– И с кем ты подрался? – отец Фабио кивнул на забинтованную кисть Роберто.

– С дверью.

– Ты пытался ворваться к ним?

– Нет, что вы. Это была случайная дверь…Меня охватило такое отчаяние… потому что я не знаю, как мне быть дальше. Со мной такое впервые.

– То есть раньше ты не пытался пробивать дверь кулаком?

– Конечно нет! – Роберто не заметил иронии.

– Этому тоже нужно учиться, – авторитетно вымолвил отец Фабио, словно в обязанности хранителя органа входили и уроки по проламыванию дверей. – Так, допустим, на органе ты можешь поиграть и одной левой рукой, но как же ты собираешься дирижировать?

– Я не собираюсь. Вернусь в Бари. Пусть он готовит свой оркестр к конкурсу сам.

– Что?! Сын мой, ты не хочешь помогать нашему католическому оркестру? А ты понимаешь, что в таком случае к твоим уже совершённым двум тяжёлым грехам добавятся ещё лень и уныние? Может сразу стоит покаяться и в них? Хм…А не стоит ли за всем этим ещё и вожделение? Или гордыня?! – сурово вопросил монах.

Роберто молчал, опустив голову.

– Чего бы ты больше желал, – уже спокойнее спросил монах, – чтобы она была счастлива, или чтобы она провалилась в тартарары, вместе со своим избранником?

– Не знаю. Теперь мне всё равно.

– А, ну слава Богу, значит это не любовь.

– Откуда вы знаете? – подняв глаза на отца Фабио, Роберто увидел, что тот смеётся.

– Если ты выучил партитуру, откуда ты знаешь, что после ноты до нужно играть соль? Или ты думаешь, что ты первый кающийся грешник в моей жизни? Следуй за мной, – Фабио встал и пошёл в дальний левый угол собора.

Роберто понуро пошёл за ним. Отец Фабио подошёл к незаметной дверце за колонной, достал из спрятанного в складках рясы кармана ключ, открыл её, пропустил перед собой Роберто и снова запер замок изнутри. За дверцей обнаружилась тускло освещённая винтовая лестница вниз, спустившись по которой, они оказались ещё перед одной дверью. Когда монах отворил и её и зажег свет, Роберто с удивлением огляделся.

Они находились в большой комнате, которая представляла собой диковинную смесь мастерской, склада, библиотеки, офиса, спортзала и лазарета. Последний был представлен стеклянным шкафом с медикаментами и больничной кушеткой.

– Сядь сюда, – приказал монах, указывая на кушетку. – Начнём с врачевания твоей руки, а спасением души займёмся после этого.

Глава 4

Конечно, на исповеди, как это часто и бывает, Роберто был искренен не до конца. Размышляя о последнем вопросе отца Фабио, он был вынужден признаться самому себе, что нет, всё-таки ему было не всё равно. И если быть совсем уж честным, он не хотел бы, чтобы Лорена была счастлива с другим. По крайней мере, вот с этим другим. И правильнее было бы ответить отцу Фабио, что да, он хотел бы, чтобы этот старый ловелас провалился в тартарары. Ну, не в буквальном смысле, а чтобы, например, его похитили «Красные бригады», о которых писали каждый день газеты.

Но они пока что похищали только тех, за кого можно получить хороший выкуп. А Мокинелли? Он не капиталист и не лидер профсоюза, что с него взять? Однако признаться в таком означало поставить на себе самом клеймо грешника. Причём неисправимого. Ибо покаяние Роберто, не было искренним раскаянием в своих мыслях и чувствах, оно скорее было…жалобой. Обидой, которой хотелось поделиться, чтобы ожоги, нанесенные самому себе огнём ревности, не так болели. Почему он признавался в этом самому себе теперь, а не отцу Фабио там? Ну…потому что… не настолько же он плохой католик?

Вот, например, хотел бы он, Роберто Кармини, чтобы этот… синьор упал со сцены в оркестровую яму и сломал себе ноги? Вовсе нет. Во-первых, потому что никакой оркестровой ямы в зале для репетиций нет. А во-вторых, он, Роберто Кармини, совсем не кровожадный. Да и с какой стати желать зла человеку, который лично тебе ничего плохого не сделал?

Я вообще оказался в Неаполе лишь благодаря ему! Отец Фабио прав. Мы с Лореной не женаты, не помолвлены. Мы даже не «мы». И я даже не рогоносец… Но почему же так тошно? Только ли из-за обмана? Или из-за того, что она меня выставила перед остальными таким дураком? Или из-за чувства своей никчёмности, которое возникло из-за этого? Но тогда что это, если не гордыня, которая считается самым страшным грехом?

Мучимому этими вопросами Роберто было трудно думать о музыке и продолжать репетиции. Но и отец Джованни, и отец Фабио запретили ему уезжать назад в Бари. «Это твой долг не перед синьором Мокинелли», – говорил отец Джованни, – «и даже не перед оркестром. Это твой долг перед Господом, который дал тебе талант вместе с обязанностью служить Музыке, и это - долг перед самим собой, если ты стремишься быть чем-то большим, чем просто одним из миллионов влюбленных глупцов».

Чтобы помочь заблудшему получить прощение, духовные отцы предписали ему каждый свою епитимью. Отец Джованни велел в качестве покаяния и искупления петь ежедневно пять псалмов (хотя разрешил делать это не в полный голос, опасаясь как за самого Роберто, так и за его соседей по дому).

А отец Фабио, травяные компрессы которого (фу, какой у них отвратительный запах, хуже, чем из колодцев в Пеццуло!) за два дня сняли отек на пальцах и запястье Роберто, поручил ему искоренять грех более радикальным способом, который совсем не походил на традиционную духовную практику. Неординарная епитимья отца Фабио состояла из двух заданий.

Первое – продолжать дирижировать дома с палочкой. Но не со своей невесомой баттутой, а с той, которую ему вручил отец Фабио. «Палочка» оказалась полуметровым ломиком, который весил килограмма два, и строгий, не терпящий возражения взгляд отца Фабио, которым тот сопроводил вручение этого подарка, недвусмысленно показал Роберто, что монах не шутит.

Второе задание было ещё неожиданней. Спустившись в подземелье под главным нефом собора, отец Фабио привёл Роберто в келью с ещё одной органной консолью. Два её мануала выглядели обычно, если не считать чёрную окраску тоновых и белую полутоновых клавиш, что говорило о древности инструмента. Необычным же оказалось то, что играть на нём Роберто не смог – клавиши не нажимались! Словно весь мануал был выпилен из цельного куска древесины и просто раскрашен в виде клавиш.

Роберто снова с негодованием подумал, что отец Фабио решил подшутить над ним. Однако после неудачной попытки молодого человека тот сам сел на скамью и спокойно сыграл несколько аккордов и арпеджио. Изумлению Роберто не было предела.

– В чём здесь фокус? – спросил он.

– Никакого фокуса, – ответил отец Фабио. – Просто в твоих пальцах мало силы. Здесь используется механическая трактура, и к каждой клавише идёт не одна тяга, открывающая клапан, а две. Вторая прикреплена к пружинам и грузам, вес которых можно менять, увеличивая или уменьшая силу нажатия клавиш. Эту трактуру разработали специально для тренировки силы пальцев и кисти. Педали для ног устроены по такому же принципу. Видишь, они не деревянные, а латунные. Так что продавить играючи пятьдесят килограммов веса груза без тренировки не получится.

Роберто недоверчиво подошёл к мануалу и нажал на клавишу ребром ладони левой руки, навалившись на него всем своим весом. Клавиша действительно поддалась и раздался звук.

Роберто испытующе посмотрел на отца Фабио.

– Кто вы, отец Фабио?

– Будешь постепенно осваивать, – ответил монах, вручая ему ключ от комнаты. – Хотя не все францисканцы разделяют это мнение, но подобная физическая активность хорошо дополняет молитву в качестве средства для врачевания душевных недугов. И, кстати, твоей дирижёрской практике это тоже не повредит. Надеюсь, ты понимаешь, что кроме всего прочего тебе придётся самостоятельно поработать над своей физической формой. И не забывай, что я доверяю тебе секреты, которые должны ими и оставаться, – монах дополнил последние слова жестом, означавшим рот на замке.

Следующая репетиция с оркестром состоялась только через две недели. Очередную репетицию пришлось отменить из-за забастовки транспортников, сделавшей невозможным приезд на репетицию большинства музыкантов. А вторая пришлась на празднование Дня Республики, и хотя на референдуме 1946 года подавляющее большинство неаполитанцев голосовало не за республиканскую форму правления, а за продолжение монархии, за тридцать прошедших лет к празднику привыкли. Возможно, не настолько, чтобы маршировать по улицам с оркестром, как в Риме, но по крайней мере настолько, чтобы отказ от работы выглядел оправданным.

За две недели Роберто удалось обрести некоторое душевное успокоение. Если первые ночи после вспышки ревности он совершенно не мог заснуть, то теперь он проваливался в глубокий сон, едва голова касалась подушки, чему в немалой степени способствовали физические упражнения, в которые превратились его самостоятельные репетиции. Утром после молитвы и лёгкого завтрака он отжимался от пола на ладонях, кулаках и пальцах, приседал, держа десятилитровую бутыль с водой, а потом неподвижно стоял с ломиком отца Фабио в вытянутой руке, пока она не начинала дрожать и ломик не выпадал на положенную под ним на пол подушку (о последнем упражнении он узнал от случайного посетителя в кафе, который занимался спортивной стрельбой из пистолета и рассказывал о своих тренировках друзьям).

Все физические упражнения Роберто совмещал с пением указанных отцом Джованни пяти псалмов, пытаясь подстроить под их размер ритм своих движений. Дыхания для этого поначалу не хватало, поэтому то, что начиналось как пение, довольно быстро переходило в шепот на выдохе. Но прогресс всё же был.

Чтобы ускорить его, Роберто стал перемещаться между домом и собором не прогулочным шагом, а лёгким бегом, переходя на шаг только при приближении к конечной точке маршрута, чтобы не вызывать испуга у прохожих или подозрения у полицейских. Размеренный ритм бега придавал псалмам, которые на бегу продолжал воспроизводить Роберто, форму рок-н-ролла, но его и это не смущало. Зато, вполне вероятно, могло отпугнуть лихих людей, активизирующихся по ночам – кому охота связываться с психом?

Ночные бдения были посвящены попыткам преодолеть силу сопротивления клавиш в подземной келье. В первые дни все такие попытки были безнадёжными. Однако потом клавиши стали понемногу поддаваться усилиям. Хотя, возможно, хитрый отец Фабио просто ослабил пружины или установил на тягах меньшие веса грузов. По мере того, как клавиши тренажёра уступали пальцам органиста, Роберто снова смог сосредоточиться на мелодике произведений, которые он исполнял. И тут его ожидали поразительные открытия, заставившие его ещё быстрее забыть о ранах первой ревности.

Произведения, входившие в несколько томов «Flores de musica», были разными по сложности и стилю, поскольку принадлежали разным (большей частью оставшимся неизвестными) авторам. Разбирая и исполняя их в случайном порядке, Роберто обнаружил, что их звучание производит на него широчайший спектр эмоционального воздействия. Некоторые оставляли его спокойным, почти равнодушным. Другие давали совсем иное ощущение покоя, в котором не было равнодушного безучастия, а присутствовало возвышенное умиротворение. Какие-то музыкальные фразы вызывали у него непроизвольную улыбку – их звуки порождали спонтанную радость и желание дышать полной грудью. Но встречались и такие сочинения, которые производили на Роберто ни с чем не сравнимый эффект. Даже на стадии разбора нот они уже начинали действовать вопреки его первоначальному настроению, наперекор желанию или воле музыканта – губы начинали дрожать, пульс учащался, а в носу щипало. Когда же Роберто был готов уверенно и без остановки исполнить такое сочинение с начала и до конца, воздействие мелодии было настолько ярким, что ему приходилось останавливаться – его душили слёзы!

Многократные повторы исполнения не были актом самоистязания, он всего лишь хотел сыграть произведение полностью. Раз за разом этот эффект повторялся, хотя и с меньшей силой, и только через несколько десятков повторов он был способен дойти до финала без остановок и без рыданий.

Этот опыт заставил Роберто с большим интересом анализировать сочинения сборника. В чём их алхимия? Где именно прячется звуковая магия? Если звучание каждой отдельно взятой ноты воспринимается спокойно, то почему их сочетание, темп и ритмический рисунок производят такой мощный эффект? Действует ли это на всех одинаково или только на некоторых особенно чувствительных людей? Связано ли это с культурным кодом и с вероисповеданием слушателя или нет?

Вопросов было много. Но если они возникали не только у Роберто, почему об этом никто не рассказывал во время учёбы в консерватории? Роберто обратился за помощью к хранителю органа – отцу Фабио. Тот не воспринял энтузиазм молодого человека всерьёз, попытавшись отделаться комментарием о неустойчивой психике, свойственной возрасту, рекомендацией больше времени посвящать молитве, а также, видимо, добавил утяжелений к клавишам «спецоргáна», чтобы его подопечный быстрее уставал и меньше задавал вопросов.

Однако пытливость Роберто это не остановило, и он задал те же вопросы отцу Джованни. Тот посоветовал ему почитать древних и на следующую встречу принес ему копию средневекового фолианта на латыни, который назывался «Музыка небесных сфер», сказав, что в нём есть все ответы.

Читать на латыни Роберто не умел. Ограничившись из вежливости просмотром рисунков с какими-то кругами и многоугольниками, вписанными друг в друга, он закрыл фолиант и взмолился.

– Отец Джованни, а не могли бы вы как-то попроще, своими словами?

Отец Джованни вздохнул, но всё же уступил.

– Разумеется, ты не первый, на кого музыка оказывает такое сильное влияние. Это явление известно с глубокой древности, и попытки понять механизмы этого воздействия предпринимались и Пифагором, и Птолемеем, и Кеплером. Великий Иоганн Себастьян Бах всю жизнь тоже искал ключ к объединению верхней и нижней небесной последовательности звуков, и в некоторых его произведениях ему этого удалось добиться.

Сохранились свидетельства того, что при правильном темпе исполнения и подобающем настрое самого исполнителя Небеса буквально разверзаются и у слушателей возникают разнообразные видения. Однако это происходило не каждый раз.

– А что это за верхняя и нижняя последовательность небесных звуков? Какая-то мелодия?

– Эти термины встречаются в древних учениях, речь идёт о двух ветвях божественных звуковых образов – восходящей и нисходящей, то есть об особых сочетаниях звуков, которые, сливаясь в определённой пропорции, вступают в резонанс с внутренними вибрациями мозга, сердца и нервных сплетений человеческого тела, что вызывает эмоциональный и физиологический ответ у большинства людей, хотя не у всех. При полной синхронизации происходит то, что в разных культурах называется просветлением, катарсисом, божественным откровением, экстазом и т.п. Люди в таком состоянии чувствуют, что соприкасаются с Богом, видят ангелов, воспринимают другие измерения, у них полностью исчезает тревога или агрессия…в общем, это очень яркое и сильное переживание, после которого человек может радикально измениться. Хотя может остаться таким же, каким и был. К сожалению, тут нет никаких гарантий.

– Неужели этого состояния можно достичь всего лишь правильно подобранной мелодией?

– Не обязательно мелодией, звуком вообще, в том числе междузвучиями – паузами и цезурами. Мелодия – это один из вариантов сочетания звуков, а созвучие – это всего лишь одно из воплощений гармонии сфер, наиболее доступное для непосредственного восприятия непосвященными. Ощутить вселенскую гармонию, а точнее, синхронизироваться с ней, можно и с помощью других специальных техник, которым нужно долго учиться. Кому-то удается достичь этого посредством молитвы. Кому-то через практику медитации. Но на простого человека без специальной подготовки только музыка способна оказать схожее воздействие. Раньше, до изобретения выразительных музыкальных инструментов, было не так просто вовлечь массы людей в нужное психическое состояние. Однако всё изменилось с появлением органа. С ним музыка стала самодостаточной.

– А кто-нибудь из великих смог записать нотами такой универсальный звуковой эликсир? Который действует сразу, как таблетка?

– Насколько я знаю, нет. Многие пробовали, Бах подошёл очень близко. А тот же Бузони , когда делал его транскрипции, не смог достигнуть даже такого эффекта, несмотря на всё своё мастерство.

– Да, я читал его «Эскиз17». Не согласен с его утверждением, что все искусства стремятся к отражению природы и передаче человеческих чувств. Я разделяю точку зрения Швейцера о том, что для музыки нет мира действительности, что она – отображение мира невидимого. Мы стремимся музыкой передать то божественное, что снисходит к человеку и проходит через его душу.

– Ну… я не вижу здесь противоречия. Святой Дух, если ты говоришь о Нём, слишком огромная категория, чтобы выразить Его нотной формулой. Бузони как раз и говорил о том, что ограничения формы противоречат закону вечной гармонии. Хотя что такое любой закон, если не те же самые границы?

– Но если Абсолютная Музыка, а мы говорим о ней, существует, то почему её нельзя сыграть, а значит и записать?

– Судя по всему, это так не работает. Даже в пилюлю помимо действующего вещества фармацевты добавляют различные вспомогательные компоненты. Иначе лекарство либо не подействует, либо отравит тебя. Нужный звук проникает сразу в мозг. Но для создания нужного эффекта мозг следует сперва подготовить, и этой цели служат другие звуки. В том-то и секрет, что только правильное сочетание – последовательность, ритм, высота, темп, эмоция, даже мысли исполнителя и прочие ингредиенты – может произвести взрывной эффект откровения. Чуть-чуть ошибся, что-то не учёл – и формула не работает.

– Даже если записать идеальное исполнение на пластинке?

– Ты можешь отличить звук на записи от живого звука?

– Конечно.

– Тогда ты сам ответил на свой вопрос. Видишь ли, молитва – это ведь не разовое лекарство, это постоянный диалог с Господом. Музыка – это тоже постоянный диалог с Господом. Если пауза в диалоге слишком затянулась, то нить теряется… Что делать? Жизнь идёт, подбрасывает дровишек в костер, на котором мы все жаримся, оттого и продолжают возникать сомнения и вопросы, несмотря на то что ответы на них, казалось бы, давным-давно получены.

Роберто думал над словами отца Джованни всю дорогу до дома, за своим скромным ужином и, видимо, даже после того, как заснул. Потому что ему приснилось продолжение этого разговора.

– Простите, отец Джованни, могу я задать ещё один вопрос, который может показаться еретическим?

– Сейчас вроде бы перестали сжигать еретиков на костре – временно, разумеется.

– Отец… есть ли Бог?

Отец Джованни не ответил сразу. Он собирался с мыслями, глядя на огонь свечи, потом спросил сам:

– А есть ли ты сам?

– Я себя чувствую, значит я есть.

– Но есть ли ты для других?

– Конечно, я же дирижирую оркестром, и они отвечают на мои усилия так или иначе.

– Хорошо. Допустим, что ты просто спишь, тебе всё это снится, и никаким оркестром в реальности ты не управляешь. Никто не знает о твоем существовании. Как ты докажешь людям, что ты есть?

– Я приду к ним и скажу – вот он я!

– Этого никто не увидит и не услышит, как это бывает, когда ты спишь. Ты придешь ко мне в своём сне, но я-то в это время нахожусь в другом месте, может быть в своём собственном сне!

– Я приведу свидетелей – людей, которые меня знают, – уже не так уверенно сказал Роберто. – Не все же они спят?

– Этого достаточно, чтобы убедить других в своём существовании?

– Я могу сделать с ними что-нибудь! Вступить с ними во взаимодействие. Крикнуть, сыграть, построить, ударить. Что?

– И ты считаешь, что этого достаточно, чтобы люди поверили, что ты есть?

– Это не вопрос веры, если все они не слепы и не глухи, то они смогут меня воспринимать своими органами чувств, то есть физически.

– Если ты считаешь, что этого достаточно, то чего тебе не хватает в вопросе о Боге? Он Сам сказал, что Он есть. Тому есть свидетели, с которыми Он вступил во взаимодействие. Он создал, крикнул, построил и даже ударил. Вполне физически. Будет ли через 300 лет после твоей смерти для твоих правнуков вопрос о твоем существовании как причины их появления на свет вопросом веры? Нет? Так отчего же, если ты сам существуешь, у тебя может возникать сомнение в существовании Творца?

– Но разве недостаточно того, что есть Вселенная?

– Давай зайдем с другого конца. Абсолютно всё, что мы видим в течение жизни, имеет начало и конец. Будет ли после конца Вселенной, когда исчезнет всё, иметь смысл вопрос «Есть ли Бог»?

– Допустим, да.

– Но для кого? Никого же нет.

– Но до тех пор, пока Вселенная есть, то есть сегодня, этот вопрос имеет смысл?

– Если он лишь сегодня имеет смысл, то получается, что Бог неотделим от людей, которые сегодня задают себе этот вопрос. И существует только в этом вопросе.

– Но сама Вселенная? Она же может существовать и без человека и наверняка существовала!

– Если нет человека, то не имеет никакого значения, есть или нет Вселенная, поскольку нет ни вопросов, ни ответов, ни значений.

– Но Вселенная – это же не плод коллективного ума!

– А вот это лишь предположение, которое нельзя проверить. Пока люди существуют, у них есть Вселенная. Не будет людей – не будет ни самого вопроса, ни понятия, ни смысла.

– Значит… и Бог, пока я живу, есть, по крайней мере для меня.

– Пожалуйста.

– И помогает мне жить.

– Если ты действительно чувствуешь это.

– И тогда Бог будет во мне!

– И как ты в таком случае ответишь мне на вопрос «Есть ли Бог»?

– Я скажу, что… Если Он кому-то нужен, значит Он есть.

– Иди с миром, сын мой. Ты на верном пути.

Проснувшись утром, Роберто не смог вспомнить ничего, кроме того, что он говорил о чём-то важном. Однако потом он обратил внимание на то, что в его голове независимо от его воли крутилась, не переставая, одна и та же строчка из песни, которую он никогда не слышал раньше: «Ты на верном пути, ты на верном пути». И он решил, что это знак свыше.

Итак, на репетицию через две недели (куда Роберто захватил с собой свою прежнюю палочку, а не булаву отца Фабио, чтобы не пугать оркестрантов), он пришёл чувствуя, что его тело находится в гораздо лучшей форме, чем душа, по которой всё ещё бродил призрак тревожности относительно того, как он будет общаться с Мокинелли, и какими глазами сможет смотреть на Лорену.

Войдя в холл здания театра, Роберто был остановлен незнакомым синьором с портфелем, имевшим вид чиновника, каковой Роберто научился безошибочно определять по сочетанию дешёвой одежды и выражения собственной значимости, въевшегося в черты лица.

– Синьор Кармини? – обратился незнакомец к Роберто, и получив подтверждение, представился, – Дино Бернарди, секретарь попечительского совета. Мы курируем оркестр, в котором вы имеете честь проводить репетиции, – тут он сделал паузу, чтобы молодой человек смог осознать масштаб той социальной дистанции, которая лежала между ними.

На Роберто это не произвело никакого впечатления по той простой причине, что он давно сформулировал для себя простое житейское правило: если кто-то к тебе обращается, значит это нужно ему, а не тебе.

Приняв молчание молодого человека за оторопь от высоты, на которой находилась позиция секретаря попечительского совета, синьор Бернарди продолжил:

– Нам нужно, чтобы вы подписали формальное согласие на подготовку оркестра к конкурсу в качестве дирижёра, – с этими словами он извлёк из портфеля папку с документами.

– Синьор Бернарди, вы обращаетесь не по адресу. Хотя я уже несколько недель работаю с оркестром, но делаю это за честное слово и без каких-либо формальностей. Руководителем является синьор Мокинелли, обратитесь пожалуйста к нему.

– Вы, наверное, слишком увлечены музыкой или чем там ещё, если не осведомлены о положении вещей, молодой человек. Да будет вам известно, что по ходатайству Архиепархии города синьор Мокинелли третьего дня отстранен от управления оркестром. Иначе с чего бы это я обращался к вам? Думаете, мне больше нечем заняться?

– Отстранен? – ошарашенно переспросил Роберто, пытаясь справиться с волнением и возникшим в голове броуновским движением мыслей.

– Именно. Что касается финансовой части, то мне известно, что, синьор Мокинелли выхлопотал для вас небольшую стипендию, которую, согласно располагаемым мною документам, вы получаете еженедельно.

Эта информация была для Роберто ещё более неожиданной, так что он не смог сдержать нервного смеха, заставившего чиновника поднять брови.

– Извините, синьор Бернарди, но здесь в Неаполе я чувствую себя полным идиотом, потому что я постоянно оказываюсь единственным, кто не знает, что со мной происходит! Всему остальному населению, похоже, это известно. Нет, я впервые слышу о стипендии.

Бернарди нахмурился, вытащил из нагрудного кармана авторучку и сделал пометку в блокноте.

– Если это правда, то это будет предметом дополнительного разбирательства в нашем совете. А сейчас пожалуйста подпишите этот документ.

Роберто взял протянутые ему страницы и пробежал по ним глазами. Документ представлял собой договор, согласно которому Роберто становился временным дирижёром Католического симфонического оркестра на период его подготовки к конкурсу Национального радио Италии.

Обязанности, включающие сроки, количество и качество (!) репетиций и прочие формальности, были уравновешены правом получать жалование, в расчете за каждую репетицию, а также обещанием дополнительного гонорара в случае победы на конкурсе.

– А кто же вместо синьора Мокинелли будет заниматься административными и организационными вопросами?

– Управленческие функции временно возложены на меня, – холодно сообщил Бернарди, – а творческие – на вас.

– А… теперь понятно… Тогда я бы хотел внести исправления в текст договора.

– Это нежелательно, если только у вас нет серьёзных оснований. А что вас не устраивает?

– Меня не устраивает указанное жалование.

– То есть вы считаете его недостаточным.

– Не угадали. Я считаю необходимым от него отказаться. Впрочем, бонус в случае победы на конкурсе можно оставить, только давайте напишем, что его передадут всем музыкантам оркестра.

– Мне сообщали, что вы очень странный молодой человек!

– Ну, какой есть, позвольте, – Роберто выхватил из руки Бернарди ручку, сделал в тексте исправления и расписался внизу.

– Вот, держите. Не хотите поприсутствовать на репетиции, синьор Бернарди?

– Нет. Я предпочитаю употреблять готовые продукты, а не полуфабрикаты. Успехов вам, маэстро, – он вручил Роберто свою визитную карточку, – мы ещё увидимся.

Войдя в зал для репетиций, Роберто не стал изображать из себя нового дирижёра, а повел себя как равный с равными. Поздоровался за руку с Дженти, шепнув ему на ухо, что хочет с ним поговорить, помахал рукой жующему что-то Бартоломео, улыбнулся синьоре Гуччо, что вызвало у неё ответную улыбку, слегка поклонился другим синьорам и синьоринам и встал за пульт. Он специально решил не привлекать к себе лишнего внимания, чтобы оценить, повлияло ли изменение его формального статуса на поведение оркестрантов.

Музыканты расселись по местам довольно быстро. Это было хорошим знаком. Ещё одним хорошим знаком было то, что Лорены в зале не было.

– Только сегодня узнал, что у нас, оказывается, есть попечительский совет и внешний управляющий, – начал Роберто, – и что он уполномочен диктовать нам не только количество репетиций, но и как их проводить. Наверное, у них есть чему поучиться, если они придут, – Роберто не скрывал иронии в голосе.

– Ещё как придут! – сразу же откликнулась синьора Гуччо, — устроят нам генеральный просмотр, и будут изображать из себя жюри конкурса.

– В таком случае нам тем более нужно постараться и сыграть так, чтобы ни у кого из них не возникло сомнений, что мы лучшие. Как нам это сделать, ваше мнение, синьоры?

Мнения оркестрантов разделились. Их недружный аккорд прозвучал примерно так:

– Вот вы нам и скажите, кто из нас тут маэстро?

– Лучше играть медленнее, но точнее.

– Давайте разучим что-то одно, но хорошо.

– За такие деньги это невозможно.

– Вот только демократии нам сейчас не хватало, хотите, чтобы мы тут передрались как анархисты с коммунистами в Милане?

– Нужно просто этого захотеть!

Заключительная фраза исходила от синьора Дженти, но Роберто услышал и все предыдущие. Поэтому он улыбнулся:

– Отлично! А теперь пусть каждый из вас сыграет так, как он это сказал.

Музыканты переглянулись в недоумении, и в наступившей тишине раздался голос Бартоломео:

– В смысле уже можно идти на обед?

Это вызвало взрыв смеха. Роберто подождал, когда музыканты отсмеются и сказал:

– Зафиксируйте это своё эмоциональное состояние сейчас, и попробуем не потерять его по дороге. Шестая страница, первая строка. Раз, два, три, четыре!

Палочка взметнулась вверх и чуть не вылетела из руки! Привыкнув к работе с тяжёлым ломиком, руки Роберто хотели двигаться с таким размахом, которому мог бы позавидовать любой матрос с сигнальными флажками. Но Роберто мгновенно вспомнил наставления своего преподавателя, который говорил, что чрезмерные движения, будоражат зрителей и запугивают музыкантов, поэтому ему пришлось сосредоточиться на обуздании самого себя.

Сочетание распирающего его желания взлететь и видимое всем сдерживание, чтобы не дать этому случиться, оказало на оркестр такой эффект, что результат превзошёл все ожидания – музыканты сыграли весело, непринужденно и необычайно синхронно.

Роберто не мог скрыть своего восторга, и он передался всем.

– А ещё раз так же слабó? – он взмахнул руками и чудо снова повторилось.

– Ну? И кто сказал, что это невозможно?

– Вы как-то стали по-другому дирижировать, – озадаченно предположил кто-то.

– А я думаю, вы стали по-другому чувствовать музыку, – искренне выразил своё настроение Роберто, обводя взглядом оркестр и удивляясь, как это он раньше не замечал, что у всех оркестрантов такие приятные и симпатичные лица. Почти у всех.

Но только не у Орсино, чёрт бы его побрал.

Во время перерыва, чувствуя воодушевление и решив расставить все точки над i, Роберто решительно направился прямиком к Орсино. Здоровяк только что поставил свою тубу на стул и стоял спиной к дирижёру, отчего не заметил, как тот подошёл к нему вплотную. Поэтому обернувшись, он вздрогнул.

Но лицо его при этом не изменило выражения.

– Маэстро? Что-то не так?

А вот Роберто после этой фразы изменился в лице, чувствуя смущение и стыд. Причиной этой внутренней перемены было то, что он увидел, что половина лица Орсино не двигалась, когда тот говорил. При этом никакой злобы или ненависти в глазах не читалось, как ему казалось издалека. Поняв, что с музыкантом что-то не то, Роберто растерялся и стал импровизировать отступление.

– Всё отлично, синьор Декампо. Спасибо вам. Не очень быстрый для вас темп?

– Нет, вполне справляюсь. Я надеюсь, что к выступлению на конкурсе мышцы лица станут ещё чуть подвижнее, и я вас не подведу. Во всяком случае, доктор меня обнадёживает.

– Простите, Орсино, я не знал, что у вас…проблемы…

– Да ничего. Это же не инсульт, слава Богу! Случается. Тройничный нерв – то ли застудил, то ли инфекция и всё, пол-лица не хочет шевелиться. Но доктор сказал, что играть нужно продолжать, это должно помочь ускорить восстановление. Хотя губам поначалу было очень трудно адаптироваться к мундштуку. Сейчас-то уже привык. Только не могу привыкнуть, что публика при встрече пугается – рожа-то стала как у Фантомаса – видели этот французский фильм? – Орсино улыбнулся одним уголком рта.

– Нет, не видел. Вам можно чем-нибудь помочь? У меня есть знакомый монах, у него какие-то свои монастырские рецепты лекарств, спрошу его?

– Спасибо, синьор Кармини. Не хочу вас утруждать.

Роберто протянул Орсино руку, улыбнулся и пожелал скорейшего выздоровления. Когда он отходил от него, ему не хватало словарного запаса крепких выражений, чтобы отругать самого себя за свою мнительность, эгоцентричность, невнимательность, предубеждение, слепоту, глухоту и прочие дурные качества, которые нуждались в немедленном лечении гораздо больше, чем тройничный нерв оркестранта. Воистину, тех средств, которые были предложены для искупления грехов двумя духовными отцами, недостаточно. Нужно было добавить к ним что-то самобичующее. Или наоборот, самопрощающее?

По окончании репетиции синьор Дженти терпеливо дожидался Роберто в коридоре.

– Синьор Дженти, дорогой мой! Может вы теперь расскажете мне, что такого произошло за две недели моего затворничества и привело ко мне этого чинушу из попечительского совета?

– Охотно, синьор Кармини. Хотя это, конечно, будет выглядеть как сплетни, но вы всё-таки заинтересованное лицо, как ни крути. Итак, супруга нашего уважаемого синьора Мокинелли заметила какие-то изменившиеся нюансы поведения своего мужа – вы вряд ли знаете, но женщины в этом значительно превосходят мужчин – и не стала сидеть, сложа руки. Она наняла частного детектива, можете себе представить?! Детективу не составило никакого труда выследить наших… мм… общих знакомых, которые потеряли всякую осторожность, сделать фото и вручить, так сказать, досье синьоре Мокинелли. После чего что, по-вашему, делает оскорблённая супруга?

– Ни малейшего понятия. Наверное, устраивает сцену, бьёт посуду. В общем, как это обычно показывают в кино.

– Что вы такое говорите! Никаких сцен. Всё чинно, культурно, вежливо, я бы даже сказал с претензией на аристократичность. Нет-нет. Ни слова не говоря, синьора Мокинелли пишет письма в попечительский совет и в Архиепархию, приложив материалы из досье, и задается как бы риторическим вопросом, может ли Католический симфонический оркестр называться таковым, если человек, им управляющий, замечен в тяжёлом грехе блуда и не собирается ни останавливаться, ни каяться?

Реакция как церкви, так и совета была однозначной и жесткой, тем более что на носу конкурс, и выходить на такой уровень общественного интереса с такого рода, я извиняюсь, ароматом, значит поставить на нашем оркестре крест, – Дженти быстро перекрестился, – не в священном смысле этого слова.

– И они его отстранили. Каким образом?

– О, это делается очень элегантно и пианиссимо. Допустим, синьор Мокинелли приходит, как всегда в последнее время, с опозданием домой, а там его вдруг встречают случайно зашедшие на огонёк председатель попечительского совета и представитель диоцеза… Я не знаю, что в таком случае говорят и как именно, я при этом не присутствовал, так что можете пофантазировать самостоятельно, если у вас есть на то желание.

– Никакого! – честно признался Роберто. Ему больше хотелось спросить про то, где теперь Лорена, но он смог подавить в себе это желание, быстро и жестоко визуализировав это волевое усилие в виде скользнувшей вниз гильотины и чем-то неопределённым, откатившимся в сторону. Визуализация получилась столь яркой, что он поёжился.

– Ну, тогда не будем злорадствовать и ограничимся просто фактом. «Король умер, да здравствует король», хотя никто, к счастью, не умер. Но вы, маэстро, сегодня очевидно были воодушевлены. Не иначе как после разговора с этой рыбой Бернарди.

– Отнюдь! Поверьте, что источником моего воодушевления являются совсем другие процессы, и синьор Бернарди не смог мне испортить то крещендо, которое я ощущаю благодаря им. Я даже отказался от жалования, которое он мне предлагал на время подготовки к конкурсу.

– А вот это вряд ли разумно при сегодняшней инфляции. Или вы получили наследство, а? Или нашли богатую невесту и уже успели понравиться ее папаше?

– Я нашёл кое-что поинтереснее. Хотите поделюсь?

Глава 5

Начать с того, что синьор Дженти отнесся к словам Роберто скептически. Это если выражаться вежливо и тактично. Проще говоря, он ему не поверил. А если называть вещи совсем уж прямо, то очевидно, что молодой маэстро свихнулся. Что, в общем-то, понятно – столько событий, плюс молодой неокрепший организм…

Какие ещё небесные последовательности звуков? Пифагор? Где квадрат гипотенузы и где восприятие музыки? Дженти совершенно не любил спорить. Когда тема не задевала его за живое. Но эта тема задевала ещё как! И всё же он спохватился, пока разговор не успел перейти в горячую стадию, когда окружающие вдруг замолкают и начинают смотреть на дискутирующих с ужасом, осуждением или желанием вызвать полицию. Тем более, что они сидели в такой микроскопической траттории, где звук следовало постоянно удерживать mezzo-piano сообразно объему помещения. Поэтому Дженти перестал возражать и сказал:

– Синьор Кармини, вы – дирижёр, и пусть ваше слово будет последним, но у меня сложилось своё представление о том, как музыка связана с психикой, политикой, экономикой, геометрией и астрономией.

– Ну…я не настолько авторитетен, чтобы навязывать вам своё мнение, – сказал Роберто, – я лишь прошу просто посмотреть на факты, те же самые факты, но под другим углом. Кроме того, я же не возражаю, что наступление рок-музыки – это деградация. Но разве можем мы противопоставить ей классическую музыку при той социальной базе, которая у нас теперь сложилась? Представьте на минуту, что мы бесплатно раздадим членам «Красных бригад» или NAR билеты на самый лучший в мире симфонический оркестр, думаете они пойдут его слушать?

– Не пойдут. Но если их привязать к креслам и всё-таки заставить прослушать Вивальди или Баха, почему вы уверены, что они превратятся в ангелов? – парировал Дженти.

– Тогда о чём мы спорим? Я просто поделился с вами собственным, сугубо личным переживанием - оно заставило меня заняться поиском универсальных причин. Но мне кажется, что я нащупал секретный ключ, который подходит не только к моему индивидуальному замку. Всё, о чём я вас прошу, это помочь мне опробовать его на других, а именно на вас. Если вы ничего в себе не ощутите, не заметите никакого резонанса, значит и на других не подействует. Значит я ошибся. Ну ничего, будем играть так же, как и раньше – строго по нотам.

– Если дело только в этом, то я, разумеется, могу попробовать… Кстати, зависит ли эффект от того, насколько скептически настроен исполнитель?

– Вот заодно и узнаем, – пожал плечами Роберто. – Только для чистоты эксперимента вам придется играть с листа, без подготовки.

– Не проблема! Давайте встретимся завтра на свежем воздухе.

Уединенный сквер с пальмами возле Пьяццетто Мондрагоне, в которым на следующий день встретились синьор Кармини и синьор Дженти, вполне подходил под понятие «свежий воздух». Сверху было только синее небо. С трёх сторон сквер был окружен старинными домами, но только один из них приветствовал его окнами и балконами, два же других игнорировали сочную зелень, повернувшись к нему спинами своих глухих облупленных стен.

В былые времена двух мужчин в таком месте могли бы принять за дуэлянтов. Однако, если сейчас это и была дуэль, то вооружены наши гладиаторы были в очень разной степени – Дженти держал футляр со скрипкой, тогда как у Роберто была лишь папка с нотами.

Достав инструмент и проверив настройку, Дженти сказал: «Я готов». Он был совершенно спокоен. Маэстро, заняв позицию в метре от скрипача и держа палец между страницами нотной тетради, первым сделал выпад. Он распахнул тетрадь перед глазами музыканта и задал темп:

– Раз, два, три, четыре!

При слове «раз» скрипач поднял смычок словно рапиру и вперил взгляд в ноты, чтобы успеть сориентироваться и начать играть вовремя.

В сквере стоял полуденный штиль, так что скрипка запела достаточно громко, чтобы дуэлянты одинаково хорошо её слышали, но при этом и не настолько громко, чтобы привлечь толпы любопытных свидетелей.

Роберто внимательно смотрел на лицо Дженти. Тот начал играть с подчеркнутым равнодушием, лишь слегка окрашенным возбуждением профессионала, которому приходится с листа играть незнакомую вещь, однако, когда его глаза вскинулись ко второй странице, равнодушие стало исчезать, уступив место интересу, загоревшемуся в его глазах. Коварный капкан своего нотного магистериума Роберто разместил на третьей странице, чтобы усилить элемент неожиданности тем мгновением, которое нужно было для перелистывания.

Взгляд Роберто, которым он гипнотизировал своего коллегу, словно мысленно дирижируя им, вспыхнул ярче в предвкушении кульминации. Смычок ускорил движения, наращивая плотность звука, мелодия взметнулась вверх, и вдруг Дженти…закричал!

– Ааа! – глаза его стали бешеными, на лице отразилась гримаса страдания, он продолжал играть и кричать одновременно, будто хотел остановиться, но какая-то сила не давала ему сделать этого. Потом он вздрогнул всем телом и остановился, не доиграв до конца две строчки. Смычок выпал из его руки в траву, рука бессильно опустилась. Дженти перевёл полный недоумения и отчаяния взгляд на Роберто, который беззвучно смеялся.

– У меня такое впечатление, что в вас только что вселился дух Никколо Паганини,– поделился Роберто. – А какие ощущения у вас?

Дженти достал платок и вытер пот с лица. Потом он поднял смычок и хотел было что-то ответить, но вдруг замер с открытым ртом, глядя через плечо Роберто. Тот, медленно обернулся, чтоб посмотреть, не стоит ли за ним сам воскресший Никколо Паганини, и тоже застыл.

На каждом балконе и почти в каждом окне дома, который был обращен к скверу «лицом», стояли люди. Они были разного возраста, по-разному одеты, и тем не менее в этом своём неподвижном разнообразии представляли собой нечто единое – все они молча и внимательно взирали на Кармини и Дженти и не шевелились, словно над ними только что пронеслась Медуза Горгона.

Роберто поклонился неожиданно возникшей публике. Дженти сделал тоже самое. Никто их зрителей не пошевелился.

– Пожалуй, лучше смотаться отсюда поскорее, – вполголоса произнес Дженти, убирая трясущимися руками скрипку в футляр.

– Пожалуй,– согласился Роберто.

Теперь, когда клиническое испытание «музыкопатического средства», созданного Роберто, показало на одном пациенте положительный результат по сравнению с плацебо (правда, что именно считать плацебо в данном случае, музыканты договориться не смогли), было решено расширить эксперимент «на остальных морских свинок» (как выразился синьор Дженти).

Здесь, однако, возникла серьёзная проблема. Добавить в авторские партитуры конкурсных произведений свой экспериментальный продукт, было бы преступлением. Исполнить его отдельным произведением тоже было невозможно – программа была утверждена. Просто так сыграть на репетиции в виде разминки не хотелось из-за разного уровня подготовленности оркестрантов.

– Если это формула действует как своего рода лекарственное средство, то какое у него действующее вещество? – пытался развить фармацевтическую аналогию скрипач. – Какая именно нота является триггером? Давайте ею и выстрелим где-нибудь во второй половине.

– Это так не работает, – уверял Роберто. – Здесь нет одного главного вещества. Это сложнейший комплекс разных компонентов, каждый из которых – вполне обычный ингредиент.

– Но я же помню, что закричал, когда взял верхнее соль бемоль!

– Боюсь, что если даже вы будете кричать каждый раз, беря соль бемоль, на оркестр это произведет прямо противоположное впечатление, – пошутил маэстро. – Кроме того, результаты будут несопоставимыми из-за разных условий проведения эксперимента, а это ненаучно.

– А почему вы вообще считаете это наукой? Того же Паганини никто ведь не считал учёным, скорее дьяволом, – Дженти перекрестился. – И вообще, я склонен подозревать, что весь этот экзерсис удался только потому, что вы умудрились меня загипнотизировать, тогда и формула тут ни при чём.

– Если бы я умел гипнотизировать, поверьте, я начал бы не с вас, – сказал Роберто с явной грустью в голосе. – Так что скорее можно предположить, что это у вас случился приступ самогипноза.

– Да? А эти зомби-зрители на балконах? – напомнил Дженти.

– Чёрт! Об этом я и не подумал!

– Что такое?

– Жюри конкурса. Если они войдут в такой же ступор, что они тогда решат? Не-не-не! Придётся отложить наши эксперименты на потом.

– Синьор Кармини, а как насчёт такой сумасшедшей идеи? – взмахнув руками, воскликнул Дженти после пятисекундной паузы.

– Какой сумасшедшей идеи? – попробовал повторить его тон и жесты Роберто.

– Вы же как-никак дирижёр!

– Как-никак, и что?

– Кто определяет, как именно играть оркестру?

– Не понимаю, куда вы клоните.

– Я играл по вашим нотам. В них скрыта секретная звуковая формула, алгоритм. Но исполнение алгоритма состоит не только из воспроизведения нотных знаков, а из многих компонентов. А если мы говорим об оркестре, их ещё больше.

– И?

– В их числе есть и та функция, которую вы выполняете как дирижёр.

– И?

– ПРОДИРИЖИРУЙТЕ свою формулу! Разве нельзя промодулировать этим алгоритмом любую звуковую волну?!

– Синьор Дженти, я совершенно перестал понимать ваш неаполитанский диалект. Переведите пожалуйста на итальянский.

– Подержите пожалуйста, – он передал свой футляр Роберто, после чего встал в позу дирижёра и изобразил руками невообразимую гамму движений в сопровождении мимики, из которых Роберто смог понять, что все, кто слушал управляемый скрипачом оркестр, попадали в обморок.

– Теперь понятно?

Как ни странно, Роберто уловил мысль своего коллеги и задумался.

– Вряд ли это сработает, – неуверенно сказал он, – когда я играю на органе, никаких движений, по крайней мере видимых, которыми управляется звук, ведь нет. А эффект есть.

– А чем симфонический оркестр отличается от органа? В этом смысле ничем.

– Ну-у…это уж слишком смелое предположение. В нашей оркестровой клавиатуре всего двадцать шесть клавиш…

– Я буду играть за двоих!

– Флейта осталась одна…

– Зато Бартоломео будет играть за четверых!

Представив, как это будет звучать, они оба рассмеялись.

– Я попробую, – сказал на прощание Роберто. – Увидимся на репетиции.

Роберто действительно попробовал. Но то, что он попробовал, не относилось к той музыке, которую выбрали для конкурса. Взяв за основу те сочинения, которые доводили его до крайней степени эмоционального возбуждения, он попытался трансформировать их в свои движения. Это не он дирижировал мысленным оркестром, наоборот, это оркестр стал играть роль хореографа, управляющего движениями Роберто. В зеркало Роберто старался не смотреть, чтобы воспроизводить только те ощущения, которые шли из глубины его души, запоминая те движения, которые полнее и точнее отражали эти эмоции.

Естественно, он понимал, что со стороны его танец может показаться слишком вычурным и не слишком грациозным, поэтому в качестве ограничителя средств выражения самого себя в движениях он решил воспользоваться всё тем же ломиком отца Фабио. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что железная баттута стала слишком лёгкой и больше не могла выполнять функцию смирительной рубашки.

Решением могло стать использование лома побольше, который он опробовал в строительном магазине, испугав продавца. Однако эта железяка была слишком тяжёлой даже для заметно окрепших рук дирижёра – сил хватало лишь на четверть произведения, звучавшего в его голове. Перепробовав разные черенки, рукоятки, гвоздодеры, монтировки и даже гантели, одну из которых он-таки уронил себе на ногу, Роберто остановился на резиновых жгутах, которые к тому же стоили недорого.

Притащив домой с дюжину мотков, он прикрепил их концы к дверным ручкам и ножкам кровати, собрав в кулаках столько жгутов, чтобы их сопротивление при растяжении было в меру сильным, но в то же время достаточно преодолеваемым, чтобы дойти до финала. Со стороны получившаяся из Роберто живая скульптура отдаленно напоминала борьбу Лаокоона со змеями и была бы отличной иллюстрацией для учебника медицинских вузов по клинической психиатрии. Но к счастью для Роберто, за ним никто не наблюдал.

Самому молодому человеку нестандартное применение резиновых жгутов казалось настоящим прорывом в оттачивании техники дирижирования. К тому же эта технология была свободна от рисков уронить лом на пол, или, того хуже, себе на ногу. Одна дверная ручка, правда, всё же в конце концов оторвалась, но любезно пролетела мимо головы дирижёра, так что на репетиции он смог появиться скорее как Гарибальди, чем как Монури.

«Теперь», – мысленно беседовал сам с собой Роберто, шагая, слегка прихрамывая, к театру, – «нужно как-то наложить (нет, «наложить» звучит нехорошо), встроить этот алгоритм оплодотворенных (нет, лучше одухотворенных!) движений в звуковое полотно наших композиций, с тем чтобы оно преобразовалось словно…гадкий утенок в прекрасного лебедя (нет, лебедь, тот ещё певец)… словно Галатея из скульптуры…(тоже не то – она разве пела?)…в общем, придать страсти», – закруглил Роберто свои размышления, поскольку уже подошёл к залу.

Честно говоря, сомнения в успехе эксперимента так и не оставили Роберто. Однако взгляд синьора Дженти, выражающий твердую решимость идти со своим дирижёром до конца, придал ему уверенности. Он даже счёл излишним объяснять музыкантам гипотезу новоявленного доктора наук Паоло Дженти о «модулировании движениями дирижёра звуковой волны оркестра», и начал репетицию как обычно, с прогона.

То, что эксперимент провалился, синьор Кармини понял уже к середине первого конкурсного произведения. Судя по отчетливо слышимому дисбалансу, струнники и духовики прочитывали динамические нововведения дирижёра прямо противоположным образом, причём и те, и другие играли не так, как хотел бы услышать маэстро. Даже начальный энтузиазм Дженти быстро уступил место смущению.

Роберто был вынужден остановить исполнение. В глазах музыкантов читался общий вопрос. И Роберто был вынужден честно на него ответить.

– Друзья, зачеркнём эту попытку. Это была целиком и полностью моя ошибка. Вы тут ни при чём.

– Синьор Кармини, если вы себя неважно чувствуете…– начала синьора Гуччо.

– Нет–нет, всё в порядке. Давайте сейчас поработаем отдельно с духовыми. Прошу вас, с третьего такта.

Генеральный просмотр перед представителями попечительского совета был назначен на полдень вторника – ровно за два дня до конкурса. Роберто при поддержке Дженти уговорил оркестрантов на внеочередную репетицию, к концу которой стало ясно, что потолок возможностей данных музыкантов с данным дирижёром при исполнении данных произведений достигнут. Оркестр звучал уверенно, динамично, практически без ошибок, но… Не было ни куража, ни вдохновения, ни праздника. Возможно потому, что все устали. Или личные внутренние проблемы каждого не позволяли полностью отрешиться и сосредоточиться на музыке. Или ещё почему, но… При этом ни волнения, ни переживаний по поводу готовности оркестра почти ни у кого из оркестрантов внешне не наблюдалось. Похоже, что никто не верил, что результаты конкурса, какими бы они ни были, как-то могут повлиять на их судьбу.

Роберто старался быть максимально искренним, подбадривая и поощряя музыкантов. Но лицедеем он был весьма посредственным, и его наигранный энтузиазм не передавался оркестру. Утром перед генеральным просмотром он посвятил добрый час молитве, благодаря чему его нервное возбуждение уступило место более уравновешенному состоянию, хотя полного спокойствия достичь всё же не удалось. «Ну, хотя бы не буду зевать», – подбодрил он себя.

Высокая комиссия прибыла с опозданием на сорок минут. Она состояла из трёх человек, одним из которых был уже знакомый синьор Бернарди, он и представил своих коллег – синьору Томази из городского совета Неаполя и синьора Фирелли, должность которого он не назвал. Все трое держались высокомерно и отстранённо, словно Парки. Они чинно расположились на стульях вдоль стены слева от дирижёра. Хотя стоя лицом к оркестру, Роберто мог их видеть только краем глаза, но скептический, если не враждебный, настрой, исходивший от них словно холод из склепа, он при этом прекрасно чувствовал. Или ему так казалось. Понимая, что это может повлиять и на музыкантов, которые начнут нервничать и ошибаться, Роберто решил отсадить гостей чуть подальше. Но как это сделать? Если их просто попросить, то они скорее всего откажутся, из-за завышенной самооценки своего статуса. Авантюрная идея родилась быстро. Роберто нагнулся к уху синьора Дженти:

– Сейчас я покажу на потолок над нашими гостями, а вы можете своими красноречивыми жестами продемонстрировать своё несогласие и возмущение?

– Нет проблем, синьор Кармини.

– Тогда вот видите? – Роберто показал на потолок как раз над стульями членов комиссии и поводил рукой вверх-вниз. – Мне кажется он не должен рухнуть им на головы.

В ответ Дженти настолько убедительно возмутился, покрутив головой, пожав плечами и разведя руки, что и сам Роберто поверил в неминуемую катастрофу. Приняв озабоченный и слегка испуганный вид, что ему удалось гораздо лучше фальшивого энтузиазма, он подошёл к синьору Бернарди.

– Уважаемые синьоры, позавчера вот такой кусок штукатурки с потолка отвалился и упал как раз на то место, где вы сидите. И хотя рабочие быстро и на вид аккуратно заделали дыру, но мало ли что. Впрочем, вы можете сидеть там, где вам больше нравится.

Все трое членов комиссии задрали головы и стали скрупулезно рассматривать потолок зала.

– Да, я вижу трещины, – сказала синьора Томази.

– Разумеется, раствор не мог так быстро застыть, - подтвердил великий знаток фальшивых ремонтов Бернарди. Лучше пересесть от этого опасного места подальше!

Они взяли стулья и переместились за спину дирижёра, чего тот и добивался. Этот трюк поднял Роберто настроение, он подмигнул Дженти и дал музыкантам знак подстроить инструменты.

– Играем сначала вторую, потом третью, а потом первую,– громко сказал он.

– Синьор Кармини, – сразу же раздался голос сзади, – а почему в такой последовательности?

Роберто, предполагавший, что такой вопрос может возникнуть, повернулся и объяснил:

– Второй номер программы – самый продолжительный и тяжёлый для восприятия, поэтому я поставил её в начало, пока ваше восприятие свежо и беспристрастно. Поскольку вы – наши первые слушатели, мне хотелось бы, чтобы у вас была возможность…

– Синьор Кармини, – прервала его синьора Томази, – мы благодарим вас за заботу о нашем терпении, но давайте всё-таки начнём в том порядке, как это указано в программе, а там посмотрим.

Синьор Кармини поклонился в знак безоговорочного согласия, повернулся к музыкантам и с торжественной улыбкой, означающей ещё одну маленькую победу (первый номер был лучше всего отрепетирован), объявил о новом порядке исполнения. Оркестранты тоже заметно оживились.

Дав полный ауфтакт, Роберто задал темп чуть медленнее обычного, чтобы дать возможность справиться с волнением тем, кому оно мешало, а потом понемногу ускорился, словно серфер, поймавший волну. Оркестр играл даже лучше, чем на репетиции, что воодушевляло и радовало Роберто, однако, никак не отражалось на лицах присутствующей судейской коллегии.

Синьора Томази смотрела исключительно на движения молодого дирижёра, думая о том, можно ли их считать хоть сколь-нибудь эротическими даже под такую несоответствующую музыку. Синьор Бернарди слушал внимательно, с видом знатока переводя взгляд с одного музыканта на другого и иногда кивал головой, как бы говоря «да», а иногда качал ею же, как бы говоря «нет». Когда его блуждающий взгляд случайно наткнулся на встречный гипнотизирующий взгляд Орсино, синьор Бернарди вздрогнул и перестал сканировать оркестр, зато стал чаще покачивать, чем кивать головой. Действительно неподдельный интерес светился только в глазах синьора Фирелли, который не только слушал, но и делал какие-то пометки в блокноте.

Из всех оркестрантов, только Бартоломео мог бы в долгих паузах своей партии как следует разглядеть жюри. Но, поскольку у судей в руках не было попкорна, они были ему не интересны.

Закончив первый номер полновесным аккордом с ферматой, дав возможность счастливому Бартоломео сгенерировать на литаврах рокот, от которого почти наверняка сошла лавина в далеких от Неаполя Альпах, Роберто сделал паузу, живо представив себе овации и крики «браво» в зале, и обернулся, чтобы раскланяться перед потрясенной публикой в его воображении.

В отличие от этой воображаемой публики, представители попечительского совета не аплодировали. Синьор Фирелли что-то тихо говорил синьоре Томазо, которая, видимо, была главной судьей, а синьор Бернарди очевидно зевал, прикрывая рот рукой.

– Вторая часть! – громко объявил Роберто комиссии, – адажио до мажор четвертой части симфонии…

– Синьор Кармини, одну секундочку! – остановил его синьор Бернарди.

– Что такое? – повернулся к ним Роберто, – Вы бы хотели перейти сразу к третьей части? Повторить первую? Мы готовы к любому развитию событий.

– Да, мы заметили,– сказала синьора Томазо. – Но, пожалуй, достаточно. Мы в целом удовлетворены результатом, который вам и синьору Мокинелли, несмотря ни на что, удалось достигнуть. Но у меня лично к вам есть одно замечание.

– Я весь внимание, – поклонился Роберто.

– Извините, но этот ваш пиджак… – она довольно брезгливо смерила молодого человека с головы до ног, – я вам настоятельно рекомендую раздобыть для конкурса фрак. Убеждена, что от этого перфоманс выиграет в целом.

– Я бы ещё позволил себе добавить, синьор Кармини, – встрял Бернарди, – что великий Берлиоз сравнивал дирижёра с капитаном корабля. Так вот в вашем случае у меня пока не возникает таких ассоциаций.

Синьор Фирелли не добавил никаких колкостей. Его улыбка была вежливой и почти дружелюбной.

Когда высокая комиссия имела честь отбыть, и дверь за ними закрылась, оркестранты неожиданно зааплодировали своему дирижёру, таким образом компенсировав те моральные травмы, которые причинили ему члены попечительского совета. Роберто рассмеялся со слезами на глазах. Глядя на их такие милые и симпатичные лица, он сто раз поблагодарил музыкантов.

– А кто-нибудь знает, кто этот вежливый господин, синьор Фирелли, единственный воспитанный представитель этой странной группы?

– Конечно, – ответил Дженти. – Маэстро Фирелли – дирижёр муниципального оркестра, нашего главного и единственного конкурента на предстоящем конкурсе.

– Вот это да! – растерялся Роберто. – Зачем же они пригласили его сюда? Это же нечестно. Разве они не должны защищать наши интересы?

– Чьи интересы они на самом деле защищают, никто кроме них не знает. – Лично я совсем не удивлюсь, если они затевают какую-то пакость, – мрачно добавила синьора Гуччо. – Я бы с удовольствием подарила вам фрак, синьор Кармини, но, к сожалению, у меня нет даже плаща…

– Фрак – это не проблема, – подошёл Орсино к дирижёру. – Мой кузен, Марио, работает костюмером в театре. Он вам что-нибудь подберёт. Можем поехать прямо сейчас.

– Можно было бы к фраку ещё подобрать капитанскую фуражку, но этот Бернарди перебьётся и без неё! – добавил Бартоломео, тотчас же рассмеявшись своей шутке.

Роберто никогда не видел себя во фраке. Поэтому не сразу осознал, что стройная фигура денди в зеркале – это отражение его самого – синьора Кармини, дирижёра Католического симфонического оркестра города Неаполя. Пусть и временного.

Белый жилет был слегка потрепан на краях, но и Орсино, и его брат уверяли, что издали это совершенно незаметно, зато пуговицы переливались перламутром, а манишка была почти новой. Неприятные ощущения вызывал только жесткий стоячий воротник, который противно давил на шею при каждом повороте головы, но с этим ничего нельзя было поделать. Подходящих лакированных туфель не нашлось, однако Роберто решил, что те, что он купил для игры на органе, вполне подойдут.

Если в положении неподвижного манекена Роберто чувствовал себя более-менее комфортно, то любое движение в этом облачении сразу всколыхнули воспоминания о раннем детстве, когда мама впервые надела на него сшитую ею рубашку из модного нейлона. Даже просто неспешная ходьба по костюмерной вызывала желание расстегнуть все пуговицы, а уж попытка подвигать руками и вовсе вела к нестерпимому порыву сорвать с себя этот маскарадный костюм.

– Да, к фраку нужно привыкнуть, – философски заметил Марио, глядя на гримасы Роберто,– опытные актеры рассказывали, что лучше всего для этого пожить в нём пару суток, не снимая ни днём, ни ночью. Правда, потом перед спектаклем его приходится снова приводить в порядок.

Роберто решил для себя, что спать во фраке он не будет точно. Однако дирижировать в полном облачении было совершенно необходимо, чем он и занялся, оказавшись дома. Свободные и раскованные движения, которые он так долго тренировал, во фраке стали невозможными, зато пригодился опыт, наработанный с резиновыми жгутами. При девятом повторе программы он почти перестал обращать внимание на фрак, но тот сам напомнил о себе характерным треском рвущейся подмышкой ткани. К счастью, рукав не оторвался, лишь немного разошёлся внутренний шов.

Ещё несколько десятков раз за оставшееся до выступления время Роберто продирижировал программными произведениями без фрака, попеременно меняя в руке палочку на ломик и облачаясь в разные предметы своего небогатого гардероба, чтобы избавиться от психологического дискомфорта, связанного с менее удобной одеждой.

Ночью перед конкурсным выступлением Роберто долго не мог заснуть. Когда это ему всё же удалось, он услышал ворчливые голоса великих дирижёров, цитаты которых его возбуждённый мозг почему-то воспроизводил с не осознаваемыми им искажениями.

«Я могу дирижировать, лишь когда слышу музыку за пределами нот»

«Это Господь говорит мне, как нужно исполнять, а я всего лишь миссионер…»

«Я бьюсь головой о стены, и партитуры рушатся…»

«Если критикам это не нравится, пускай дирижёры берут себе лом!»

«Жизнь ничего не стоит, если она не поётся»

Утром следующего дня Роберто шёл на выступление с большой сумкой, в которой уместились тщательно сложенный фрак, чёрные лакированные туфли, партитуры и дирижёрская палочка. Несмотря на бессонную ночь, настроение у Роберто было приподнятым. Отчасти потому, что, как и при любых других волнительных событиях, можно было успокаивать себя тем, что всего через несколько часов всё будет уже позади. Отчасти потому, что он сделал всё, что было в его силах, и ему не в чем было себя упрекнуть. И совсем немного потому, что он надеялся на успех и признание. В чём именно этот успех должен выражаться, Роберто не позволял себе представить, а возникающий перед мысленным взором эскиз изображения полного зала рукоплещущих зрителей быстро и старательно вымарывал из своего воображения, не давая ему превратиться в многоцветную картину или кинокадры со звуком. Чтобы не сглазить.

И может быть, он в этом даже перестарался. Может, стоило, наоборот, дать разгуляться воображению, чтобы оно материализовалось и трансформировалось в реальность. Кто знает? Что точнее связывает сценарии желаемого и действительного, умирающая последней надежда или ее изначальное отсутствие? Наличие проработанного плана или спонтанные реактивные действия? Осознанность всего сущего или небрежная пустота неожидаемого?

В любом случае, никогда и ни за что сценарий того дня, утром которого Роберто воодушевленно шагал по улицам Неаполя, он бы не смог представить себе таким, каким он в итоге оказался.

Глава 6

Опытный дирижёр обычно чувствует ауру зала за несколько секунд до выхода. Разрозненные звуки, запахи, возможно даже мысли и эмоциональное состояние каждого, сливаясь в общее настроение публики, которое создает особую атмосферу предвкушения, ожидания и торжественности, или (не дай Бог!) скуки и безразличия, мистическим образом проникают через занавес и сквозь стены комнат закулисья и улавливаются неизвестными медицине рецепторами дирижёра, давая ему не только представление о том, какая публика его ждёт, но и возможность быстро и привычно на это отреагировать собственным настроем.

Дирижёра Католического симфонического оркестра города Неаполя маэстро Роберто Кармини, очевидно, нельзя ещё было отнести к категории опытных дирижёров. Однако он вступил на сцену основного зала театра Политеама уверенно, непринужденно, чувствуя огромные крылья за спиной и совершенно не ощущая стесняющего движения фрака, в который он только что облачился. За кулисами он не встретил никого из своих оркестрантов, но не придал этому значения. Наверное, все уже на сцене, решил он.

Однако и на сцене никого не оказалось, там стояло лишь несколько стульев и пюпитров. И, что было немного странным, там не было даже подиума для дирижёра, хотя до начала прослушивания оставалось всего полчаса. Окинув орлиным взором зал, Роберто увидел в центре партера группу людей, очевидно представляющую жюри, поскольку среди них он распознал синьору Томази. Он приветливо помахал ей рукой, та ответила аналогичным жестом, но потом, разглядев, кто ее поприветствовал, отвела взгляд и стала что-то говорить коллегам. Своих музыкантов Роберто тоже увидел. Все они сидели в правой части партера. Спускаясь к ним, Роберто сразу заметил, отсутствие воодушевления на их лицах. Более того, вид у них был растерянный, если не подавленный.

Синьор Дженти поднялся ему навстречу, но не успел ничего сказать, потому что дирижёра окликнула синьора Томази. Роберто жестом извинился перед скрипачом и направился к ней.

– Синьор Кармини, я должна извиниться, что мы не смогли предупредить вас заранее, – её голос звучал вполне искренне. – Мне поручено сообщить вам, что представители Итальянского радио решили изменить формат конкурса. К сожалению, они сообщили нам об этом только вчера.

Роберто ничего не понимал и молча смотрел в глаза женщины. Он вдруг почувствовал, что крыльев за спиной уже нет – ни огромных, ни даже маленьких – никаких. И что фрак как-то неуютно сковывает его, даже если он не двигается.

– Видите ли в чём дело, – продолжала синьора Томази, – оркестр решено сделать полноразмерным, – её руки описали в воздухе большой круг, – поэтому они сочли, что было бы неразумно сталкивать лбами ваших музыкантов с их коллегами из другого.. ээ… муниципального коллектива – проще их объединить, отсеяв лишь самых слабых или.. мм…недостаточно мотивированных, не так ли? Мне такое решение представляется вполне логичным. Исходя из такого решения, жюри сегодня будет прослушивать каждого музыканта в отдельности, а если останется время, то, возможно, и группы инструментов.

– Но… тогда в чём же моя роль? – всё ещё не понимал Роберто.

– Вот! Об этом я и хотела вам сказать, – с искусственной улыбкой ответила синьора Томази. – Поскольку радио уже решило, что объединенным оркестром будет руководить опытный дирижёр маэстро Фирелли, то сегодня вы можете расслабиться и просто спокойно послушать из зала, как звучат и на что способны ваши оркестранты и их коллеги. А впоследствии, я уверена, вы сможете претендовать на должность ассистента дирижёра, разумеется, если таковую утвердит новая дирекция.

Роберто наконец понял. У него закружилась голова, потемнело в глазах и заколотилось сердце, что вынудило его схватиться за спинку кресла. Возможно, вид молодого человека был настолько несчастным, что синьора Томази решила его подбодрить:

– Кстати, должна отметить, синьор Кармини, что фрак вам очень к лицу, выглядите benissimo!

– Спасибо, – пробормотал Роберто, – вы тоже.

Он медленно повернулся и направился к своим музыкантам. Там он опустился в кресло рядом с синьором Дженти, который что-то ему говорил, мельтеша руками. Ещё несколько музыкантов подходили к нему и тоже что-то говорили. Наверное, что-то доброе, судя по сочувствующему выражению их лиц. Но он, хотя и слышал их слова, но не мог сложить из них единое целое, имеющее смысл, и воспринимал эти звуки лишь как шум, который никак не хотел складываться в какую-либо мелодию или хотя бы ритм. Застыв в этом состоянии отрешённости и дезинтеграции, он неподвижно сидел почти всё время, пока на сцену, сменяя друг друга, выходили разные музыканты со своими инструментами, что-то беззвучно играли, кланялись жюри и скрывались за кулисами.

Постепенно к Роберто стало возвращаться восприятие реальности. Сначала он услышал внешние звуки, словно вытащил из ушей восковые затычки. Сразу же после этого он почувствовал невыносимую тесноту фрака и развязал душивший его белый бант. Следующей стадией его выхода из душевной комы стало ощущение невероятной жажды. Он вскочил и быстрыми шагами направился в туалет. Там он умыл холодной водой лицо и напился воды из-под крана, набирая её в сложенные ладони.

Посмотрев в зеркало, он увидел очень неприятный взгляд незнакомца. Первым инстинктивным желанием Роберто было врезать этому незнакомцу кулаком по роже. Он уже замахнулся, чтобы сделать это, но в последний момент вспомнил про свой кулачный бой с дверью и, изменив движение, направил удар на себя. Удар по щеке ему неожиданно понравился, и, раскрыв ладонь, он ударил себя по щекам ещё несколько раз, правда несильно. Это привело его в чувство, но вызвало волну злости, прокатившуюся из груди к голове и породившую острую потребность немедленного действия и движения.

Роберто расправил плечи, хрустнул шеей, сжал кулаки и поспешил обратно в зал, чувствуя себя могучим быком на Маэстранса. Шумно дыша, он распахнул двери.

Увы! В зале было пусто и тихо. Сражаться было не с кем. Доказывать что-либо было некому. Сцена тоже была пуста, хотя свет рампы ещё горел. Роберто обвел взглядом кресла партера и тут заметил свою палочку, которую он, очевидно, обронил и которую кто-то заботливо поднял и положил на подлокотник кресла. Тогда он медленно и тщательно снова завязал бант, взял в руку палочку, словно это был меч, и уверенными шагами направился к сцене.

Вокруг стали происходить перемены. С каждым шагом дирижёра его движения становились всё более лёгкими, а в ушах из ниоткуда родился и стал усиливаться шум. Совершенно очевидно это был шум, который создает зал, полный людей – той самой публики, которая находится в состоянии предвкушения, ожидания и торжественности. Когда Роберто поставил ногу на первую ступеньку, ведущую на сцену, раздались аплодисменты, перешедшие в овации, когда он поднялся на сцену и повернулся лицом к залу. Да, зал был полным! Публика стояла и воодушевлённо хлопала ему, маэстро Кармини.

Роберто улыбнулся, сделал несколько лёгких поклонов, держа палочку двумя руками, после чего повернулся к своему оркестру. Все были на своих местах в полной боевой готовности, все взгляды на нём в ожидании его команды. Маэстро подбодрил музыкантов улыбкой, поднял руки, взмахнул палочкой и… сотворил звук.

Это был самый лучший, самый правильный, самый эмоциональный звук оркестра за всё время его работы с ним. Музыканты играли бесподобно. Роберто чувствовал небывалую свободу в движениях. Радость и наслаждение отражались на его лице, когда он подавал взглядом знаки музыкантам. Он не смотрел в партитуру, дирижируя по памяти, и осознание своей способности делать это так же, как и все большие дирижёры, добавляло ему удовольствия. Музыканты раскачивались в такт музыки, а волны мелодии раскачивали слушателей в зале. Роберто чувствовал это спиной как никогда раньше, и эмоциональный отклик невидимого зала возвращался к нему теплыми лучами, будоражил его, придавал ему силы и помогал звучать оркестру ещё проникновеннее, ещё точнее, ещё волшебнее!

Финал и кода были настолько филигранно исполнены, что Роберто подержал последний аккорд дольше обычного, чтобы насладиться этим звучанием, выжать из него до последней капли весь живительный сок, которым он был наполнен, затем взмахом руки снял этот звук и от избытка чувств высоко подпрыгнул вверх, развернулся в воздухе, ломая свою палочку, и швырнул её обломки в зал, ревущий словно трибуны стадиона.

Овации не смолкали долго. Роберто, приложив руку к сердцу, кланялся, ослеплённый светом рампы, не видя, но вполне чувствуя слезы счастья на лицах зрителей. Потом он просто стоял с закрытыми глазами, слушая, как шум стихает. Когда он снова открыл их, зал был по-прежнему пуст и наполнен тишиной. Роберто нашёл свою сумку, закинул её на плечо и вышел, как был во фраке, на улицу.

Был уже вечер. Роберто дошёл до ближайшего перекрестка и остановился, забыв, куда ему теперь нужно идти и нужно ли вообще идти куда-нибудь. Сзади взревел мотор скутера, и в следующее мгновение кто-то сильно дернул за его сумку, пытаясь вырвать её из рук.

Натренированные пальцы Роберто не разжались, но похититель был на мотороллере, и рывок заставил Роберто потерять равновесие. Чтобы не упасть, он быстро сделал два прыжка вперед, потом согнул корпус и резко повернулся. Человек на скутере вылетел из седла, выпустив сумку из рук, и упал на мостовую. Его сообщник, сидевший за рулём, затормозил, остановился и помог товарищу встать. Роберто замер, обняв сумку двумя руками и не представляя, что делать дальше.

В двух метрах перед ним находились двое молодых парней в кожаных куртках. Лица у них были совсем недружелюбные.

– Что, красавчик, у тебя там что ли куча денежек? – спросил один из них, доставая из кармана нож и эффектным движением раскрывая его.

Вид ножа сразу вывел Роберто из оцепенения, и он бросился бежать по пустынной улице. Фрак и узкие брюки были не лучшей спортивной формой для спринта. Это Роберто понял сразу, слыша, как звук мотороллера приближается к нему сзади. Но ещё более неподходящими для бега были его туфли на тонкой подошве, которая проскальзывала на камнях, не давая ему бежать быстрее. Он свернул наугад направо и побежал вдоль стены, потом прыжком сделал маневр влево и увидел, что оказался в западне – впереди был тупик и запертая калитка из толстых металлических прутьев.

Через секунду показался скутер. Два парня слезли с него и не спеша направились к Роберто, теперь и у второго в руке тоже был виден нож.

– Какие мы прыткие! – кривляясь, сказал один из них.

– Ты танцор? Сейчас мы с тобой потанцуем вместе.

Роберто прислонился спиной к калитке и покрепче ухватил ручки сумки, надеясь использовать лежащую в ней пачку партитур и одежду в качестве щита.

– Дети мои, – вдруг раздался дребезжащий старческий голос сзади парней, – не хотите ли исповедаться?

Парни обернулись и уставились на фигуру монаха-францисканца, которая возникла неизвестно откуда. Лицо монаха скрывал капюшон. Мелкими семенящими шагами монах приближался к ним, огибая их скутер.

– А мы безгрешны. Отбирать деньги у богатых — это разве грех? – они развернулись к монаху, не упуская из виду и Роберто.

– Нашли богатого, идиоты! – крикнул им Роберто, но они не обратили на него внимания.

– Ты, видно, хочешь добавить себе стигматов, святоша? – выкрикнул один из них, сверкнув ножом.

Францисканец остановился и положил руки на белую веревку с тремя узлами, которой был подпоясан его хабит. Его странное в такой ситуации спокойствие не смутило парней, и они сделали к нему ещё два шага. Монах чуть шевельнулся. Его веревка соскользнула с талии и неуловимым броском кобры метнулась вперед, обмотавшись вокруг руки с ножом одного из нападающих. В следующее мгновение этот нож улетел в небо, парень, вскрикнув, упал, а второй конец веревки оказался на шее второго хулигана, причём его рука вместе с ножом была заломлена за спину. Монах нажал на запястье, раздался хруст, вопль, второй нож выпал на землю и был отброшен ногой монаха далеко в сторону. Ещё через три секунды оба парня оказались на коленях перед монахом с затянутыми на их шеях верёвочными петлями, которые он продолжал тянуть одной рукой, в то время как вторая рука вполне профессионально обыскивала их карманы. Кастет, вынутый из кармана одного из парней, тоже улетел в небо, коротко брякнув где-то на крыше.

Парень разразился ругательствами и угрозами, но монах чуть сильнее потянул за верёвку и ругань прекратилась, уступив место хрипу.

– Сын мой, – обратился монах к Роберто тем же старческим голосом, который совершенно не вязался с его театральной позой в живописной группе из него самого и двух «кающихся грешников» на коленях, – подойди сюда пожалуйста.

Роберто приблизился.

– Сделай доброе дело, вынь ремни из их брюк и дай мне. Роберто положил сумку, затем расстегнул и извлёк ремни.

– Могу предложить ещё кушак, сказал Роберто, только он не мой, я его взял на прокат вместе с фраком.

– Подержи вот так, только не тяни сильно, а то сломаешь им шеи, – монах протянул молодому дирижёру конец толстой верёвки, а сам быстро связал молодчикам руки ремнями, после чего верёвочный удав снова спокойно уснул, обернувшись вокруг его талии.

– Сын мой, снова обратился монах к Роберто, – окажи милость, проводи смиренного слугу Бога до дома. Улицы Неаполя стали нынче слишком небезопасными для мирных граждан.

– Отче, в тон ему ответил Роберто,– хотя ему было смешно, может быть эти молодые люди выкажут вам уважение и разрешат воспользоваться их «Веспой»?

– И в самом деле. Я как-то об этом не подумал. Дети мои, – обернулся монах к молодчикам, один из которых стонал, а второй беззвучно ругался, бросая на него полные ненависти взгляды, – с вашего разрешения я оставлю вашего ослика возле полиции на Виа Санта Лючия-а-Монте. Если он действительно принадлежит вам, заберёте его там завтра, хорошо? Спасибо!

Монах сел за руль и завёл скутер.

– Садись, сын мой.

Роберто подхватил свою сумку, закинул её за плечи, потом подобрал фалды фрака и схватился за верёвочный пояс францисканца. Скутер помчался вниз по улице.

Монах за рулем «Веспы» и молодой человек во фраке сзади выглядели не совсем обычно даже для улиц древнего Неаполя. Эта странная парочка вполне могла бы послужить символом меняющегося мира. Если бы кто-нибудь, глядя на эдакий символ, смог сказать, в какую сторону этот мир меняется.

Несколько минут спустя, всадники скутера остановились возле отделения полиции и спешились. Скутер монах, как и обещал, оставил возле дверей участка.

– Отче, не знаю как вас и благодарить, – сказал Роберто.

– Ну, можешь в знак благодарности сыграть мне на органе прелюдию си минор, – ответил монах знакомым голосом, откидывая капюшон с лица.

– Отец Фабио! – воскликнул поражённый Роберто. – Откуда? Как???

– Я узнал, что у тебя был тяжёлый день, сын мой. Решил на всякий случай присмотреть за тобой. Когда человек теряет баланс, он может упасть и ушибиться. Идёшь со мной?

– Да, разумеется, – ответил Роберто, поборов в себе желание в очередной раз задать монаху вопрос «Кто вы?», на который тот за всё время их знакомства ещё ни разу ему не ответил.

Глава 7

Подземный зал был просторным и высоким. Купол его свода напоминал огромный дуршлаг – через множество круглых окошек падали лучи солнечного света, делая контрастно-полосатым убранство помещения. Из-за этого контрастного освещения глаз не сразу мог распознать предметы, составляющие интерьер этого зала.

У одной из стен на полу было разбросано несколько циновок из рисовой соломы. Над ними возвышался двухметровый макет красных ворот в японском стиле – торий, а под ними на подставке из отполированного чёрного дерева застыл необычный предмет.

– А это что за кривая палка? Неужели настоящий меч?

– Да, это катана. Попробовал бы ты назвать палкой меч самурая в семнадцатом веке. Был бы разрублен пополам. Или даже на четыре части.

– Четыре четверти? Мой любимый размер. Как-то этот угол и особенно эта штуковина не вяжется с вашим обликом францисканского монаха!

– Облик поменять нетрудно, – отец Фабио подошёл к подставке, осторожно, двумя руками снял с неё меч, подержал его на вытянутых руках, потом совершил какое-то хитрое движение, в результате чего меч нырнул за верёвку, которой был подпоясан его хабит, и остался там висеть. Затем, сделав на полусогнутых ногах два широких крадущихся шага вправо, он опустился на циновку, уселся на собственные пятки и выпрямил спину, переместив меч вперёд и положив его на свои бедра. Это было как в театре – человек не сменил внешность, не переоделся, но перед Роберто больше не было монаха-францисканца! Сейчас перед ним сидел самый настоящий японский самурай, которых он видел только в фильмах Куросавы.

– В Японии меч катана – это не оружие! – произнёс самурай хрипло и отрывисто выстреливая словами. – Это воплощение Духа воина! Мужчина, женщина – всё равно! Конечно, воин – не только меч. Можно убить и камнем и просто рукой. Поэтому меч – это не значит убивать, это значит постоянная готовность сражаться и умереть. Символ, понятный всем. Самый лучший воин тот, кто не сражается. Сражение – это всегда слабость – ведь ты не смог его предотвратить. Но не всегда всё зависит от тебя – даже боги сражались.

Зачем мастера древности старались изготовить совершенный меч? На это уходил год, иногда два года. Зачем? Чтобы потом на лезвии остались сколы? Чтобы зеркальная полировка клинка была обезображена царапинами и испачкана кровью? Нет. Чтобы обладать таким мечом, твоя степень совершенства должна быть такой же, как у этого меча. Великий мастер Горо Нюдо Масамунэ (по прозвищу Белый Мастер), который жил в 14 веке, это знал. Десять его учеников тоже знали. Их мечи – благородные мечи для благородных воинов.

Но однажды родился другой мастер, Мурасама. Он научился ковать мечи, тоже совершенные, но по-другому. Он сказал: «Это же не совершенная кастрюля? Это совершенный меч!» и спросил своих учеников: «Какой нож самый лучший? Тот, что самый острый и лучше режет, да? Катана – это лишь большой нож. Зачем он? Просто чтобы убивать. Значит совершенный меч – тот, который убивает лучше всех».

Так он думал. Но он забыл про Дух. Человек – это тело и Дух. Меч связан и с тем, и с другим. Если ты делаешь совершенный меч, в нём воплотится Дух Воина. А если ты делаешь просто «большой нож», то в нём будет Дух Крови. Вот почему мечи Мурасамы были прокляты – они всё время требовали крови, убийства, сражения. А кто самый лучший воин?

– Тот, кто не сражается? – ответил Роберто.

– Хай! – самурай кивнул, затем поморщился и проворчал: – Терпеть не могу сидеть в позе сэйдза – после чего встал, и пересел в кресло, предварительно вернув меч на подставку и снова превратившись в глазах Роберто в монаха, отца Фабио.

– Так вот. Самые лучшие мечи обоих мастеров были настолько совершенными, что имели свои собственные имена, как люди, и передавались владельцами по наследству из поколения в поколение. Проклятые мечи Мурасамы и его учеников были всё время в работе, поэтому их путь проследить проще. Благородные мечи Масамунэ появлялись лишь в исключительных случаях, ибо их пускали в ход только по необходимости и в честном поединке. Поэтому об этих мечах сохранилось больше легенд, чем фактов.

В 1550 году какие-то из этих легенд или фактов достигли Европы. Дело в том, что за год до этого один из основателей ордена иезуитов, Франциско Хавьер, стал первым католическим миссионером в Японии. Поскольку он прибыл туда как представитель португальского короля, ему разрешили там остаться на какое-то время и проповедовать. Там он подружился с местным дворянином и самураем – Андзиро, который, наверное, стал первым японцем-католиком. Правда, это не помешало ему в конце жизни стать морским пиратом. Судя по всему, именно этот Андзиро рассказывал Хавьеру разные истории и легенды о знаменитых мечах великих мастеров. А Франциско Хавьер потом записывал ермин для обозначения одного из традиционных способов эти истории и отправлял их в Португалию среди прочих писем, часть которых сохранилась в церковных архивах.

В 1588 японский правитель Тоётоми Хидэёси объявил об охоте за мечами. Он издал указ об изъятии мечей у населения, наверное, боялся восстаний. Мечи разрешалось оставить только тем, кто принадлежал к самурайскому сословию, и давал клятву верности. Организовали учет и перепись всех самых известных мечей, включая те самые, с именами. Оригинала списка до сегодняшнего дня не сохранилось, только три копии. В двух из них именных мечей перечислено 10, а в третьей – 11.

В 1948 в Японии образовали общество, цель которого сохранить историческое и художественное наследие в виде мечей. Энтузиасты провели большую работу по систематизации и удостоверению подлинности разных мечей и, судя по их спискам, признали национальным достоянием штук двадцать. В их списке из того первоначального списка десяти оказалось всего четыре. Один сейчас находится в национальном музее Японии, три – в частных коллекциях, а остальные, – отец Фабио развел руками, – считаются утерянными – о них ничего не известно вот уже сотни лет. Многие исследователи пытались найти следы остальных мечей, но безуспешно. А вот что касается одиннадцатого меча, то его никто и не искал.

– Почему?

– Поскольку в двух других копиях он не был упомянут, большинство исследователей сочли, что это приписка, или ошибка писца.

– Или, может быть, шутка? – предположил Роберто.

– Японцы, а тем более самураи не умеют шутить. Особенно, если это касается таких материй.

– А какое имя было у этого одиннадцатого меча, оно сохранилось?

– Сохранилось. Но об этом в сегодняшнем мире знает всего несколько человек. Не потому, что это великая тайна, нет. Просто никому не интересен меч-призрак.

– Но я чувствую, что вы-то как раз это имя знаете, да?

– Ты хочешь его узнать? И не боишься?

– Почему я должен бояться?

– Возможно, что Франциска Хавьеру отравили, потому что он слишком много узнал от Андзиро.

– Его убили?!

– Не исключено. Человек обладал отменным здоровьем, долго жил в Индии, в Японии… Направляясь с поручением в Китай, остановился по пути на острове Шанчуань… И вдруг умер. Ему было всего 46 лет.

– На всё Божья воля, – смиренно произнес Роберто, – я не боюсь.

– Ну что ж, это твой выбор. Имя меча…– отец Фабио сделал театральную паузу, – СНЕЖНАЯ… МОЛНИЯ!

При открытии сей страшной тайны пламя свечей не дрогнуло, гром не грянул и землетрясения тоже не случилось.

Роберто тихонько выдохнул (видимо, он всё-таки немного боялся).

– А может быть такого меча действительно нет, – сказал он нарочито бодро.

– Может быть. Но почти через полтора века после смерти Хавьера знаменитый поэт Мацуо Басё написал такое трёхстишье – хокку:

Сверкнул и погас

Росчерк снежной молнии

Словно смерти глаз

– И всё? Такой короткий и нескладный? Какой же это стих?

– Короткий, да. Японский минимализм – это же не барокко. Но нескладный – нет. Для японского уха он, должно быть, звучал как музыка. Долгое время на этот стих никто не обращал особого внимания, поскольку все думали, что это, как и другие подобные хокку, написано о редком погодном явлении – зимней грозе.

Первым о возможно другом смысле стиха догадался монах-францисканец, который был моим пра-пра-пра. Он провел несколько лет в Японии, изучал японскую культуру, а позже получил доступ к архиву писем своего предшественника – Франциско Хавьера. В одном из этих писем он и наткнулся на изложение легенд и на список – внимание! – одиннадцати великих мечей. То есть Хавьера должно быть держал в руках третью копию! И вот, увидев необычное имя, которое теперь знакомо и тебе, он решил, что где-то его уже встречал. Но где? И он вспомнил! В только что процитированном мною хокку Басё. Сопоставив одно с другим, он подумал, а правильно ли записан перевод стиха? И предложил свой вариант второй строки: «Росчерк «Снежной Молнии», предположив, что Басё, который тоже происходил из рода самураев, имел в виду не простую непогоду, а имя собственное того самого одиннадцатого меча. Тогда становилось понятным, почему в хокку прямо упоминается смерть, что нехарактерно для поэтической лирики Басё.

Мой прапрадед считал, что этот стих о том, как меч мгновенно вытаскивается и снова прячется в ножны, делая своё дело настолько быстро, что остается белоснежным, то есть не испачканным кровью. Если это правильная догадка, то меч мог быть сделан только мастером школы Масамунэ, ну, или одним из его десяти учеников – «великих клинков».

Что мы имеем в итоге? То, что упоминание одиннадцатого именного меча сохранилось в трёх документах: в одной из копий инвентарного списка, в письме Хавьера и, наконец, в хокку Басё. Больше ни в одном источнике это имя не найдено. Вот такая у нас в семье хранится история. А ты говоришь «палка».

– А! Я понял! – воскликнул Роберто. – Так значит это и есть та самая Снежная Молния?

– Что ты! – рассмеялся монах, – конечно же нет! Этот – совершенно рядовой самурайский меч 18 века, хотя и неплохой. Те, великие мечи, внешне отличались от других чем-то совершенно особенным. Надписью на клинке, особым блеском, а иногда наоборот подчеркнутой простотой. Что касается Снежной Молнии, то если такой меч действительно существовал… Вряд ли он имел невзрачный вид. Лично мне представляется, что клинок с таким ярким именем должен был быть белым. И не просто белым, а ослепительно белым. Сверкающим!

– Отец Фабио, всё это должно быть интересно, но, сказать по правде, я никак не могу соединить в одно целое сопровождающий вас калейдоскоп совершенно несопоставимых образов – монаха, органиста… теперь ещё и самурая… И постоянно меняющихся как в театральной постановке декораций – то кафедральный собор, то эта подземная обитель, не очень-то похожая на монастырскую келью, а?

– Сын мой, мир сложнее, чем кажется, и каким мы привыкли его видеть. Я же не родился сразу монахом. В юности мне хотелось стать пианистом, и я посвящал музыке много часов в день. Но у родителей не хватало денег на моё обучение, так что мне пришлось работать самому, занимаясь вещами, настолько далекими от музыки, что о ней пришлось на какое-то время забыть. Потом была служба в армии, где я стал помощником капеллана, потом служил кантором, потом стал миссионером… В общем, пересказ моей биографии может занять несколько дней, поэтому давай лучше поговорим о тебе. Тебя ещё прельщает карьера дирижёра? Ты бы хотел попробовать свои силы на этом поприще где-нибудь ещё?

– Только не сейчас. Думаю, мне нужен перерыв, чтобы я мог спокойно рассуждать на эту тему. Но в любом случае, без музыки я не представляю себе свою жизнь.

– Музыка – это голос Бога, – наставительно произнес монах, – правда, если это хорошая музыка, – добавил он с хитрой улыбкой. – Ты испытываешь блаженство во время игры на органе?

– Конечно.

– А смог бы ты играть на органе в Страсбургском соборе во времена Парижской коммуны, когда запретили католическое богослужение, а в храме стали устраивать фестивали «богини разума»?

– Когда я играю на органе, мой разум растворяется в чём-то более великом и не мешает мне. Но эта музыка неразрывно связана с католической службой. Так что вряд ли я стал бы участником шоу, о котором вы говорите. А с чем связана такая странная постановка вопроса?

– Я хочу понять, имеешь ли ты представление о своём призвании и насколько оно прочно на сегодняшний день.

– Боюсь, что не смогу ответить вам на этот вопрос готовым рассказом наподобие вашей красивой истории о японских мечах, – попытался отшутиться Роберто. – Могу с определённостью сказать лишь о том, что желания стать астронавтом или рабочим на заводе «Фиат» у меня пока не появилось.

– А послужить церкви?

– Хотите предложить мне должность кантора в Гамбурге?

– Не совсем. Есть целых два обстоятельства, которые позволяют мне предложить тебе сделать достаточно крутой вираж в твоей карьере, если уместно называть карьерой твой небольшой жизненный путь. Первое обстоятельство – это твоя преданность музыке и способность чувствовать её всем своим существом. Это уже сейчас можно применить не только для развития твоей души, но и для совершенствования твоих физических навыков.

– Что вы имеете в виду? Что если на меня нападут на улице, я должен буду отбиваться пением псалмов?

– Вот скажи, какая самая страшная нота, по твоим ощущениям?

– Страшная? – задумался молодой человек, – пожалуй, с наибольшей жутью звучит фа контроктавы, если хорошо сыграть.

– А нота наивысшей энергии, как ты её ощущаешь? Кульминации?

– Ну, не знаю. Разве это не зависит от произведения?

– Ceteris paribus.

– Ну… скажем си бемоль третьей октавы. Или даже ми бемоль четвертой.

– Хорошо. А теперь представь, что тебе нужно со всей силы швырнуть копьё, или ударить ногой по мячу. Или даже кулаком в дверь.

– Кулаком в дверь больше не хочу, уже пробовал.

– Ты же пробовал без музыки, не так ли?

– Мне тогда было совсем не до музыки.

– А вот если бы ты делал это под аккомпанемент, хотя бы внутренний, то той двери бы не поздоровилось.

– Вы опять шутите, отец Фабио.

– Нисколько. Ты разве не замечал, что балерины под музыку прыгают выше, чем без неё?

– Зато футболисты «Наполи» прекрасно обходятся без оперных арий во время игры.

– Откуда ты знаешь? Может во время удара по воротам они как раз берут ноту, в точности соответствующую цели, куда они метятся.

– Что же они тогда так часто промахиваются?

– А мажут как раз те, кто фальшивит, – рассмеялся отец Фабио. – Вот давай проверим мою теорию на тебе. Не пугайся, ломать двери не придётся!

Он встал и принес несколько буковых щепок разной толщины. Выбрав одну из них, вручил её Роберто.

– Сможешь сломать руками?

Роберто взял щепку, её толщина в середине была около четырёх сантиметров. Он осторожно уперся в неё большими пальцами и попытался переломить. Щепка не поддалась. Тогда он крепко зажал её в кулаках и с видимым усилием повторил попытку. Снова ничего не вышло, только ладоням стало больно от впившихся в кожу ребер палки. Он протянул её назад отцу Фабио: – Не смогу.

– Нет-нет. Попробуй ещё раз. Только теперь подключи своё воображение и слух. Представь, что ты дирижируешь оркестром. Сначала пусть сыграют басы – контрабасы и фаготы – потом разгони звук виолончелями и альтами, сделай крещендо скрипками и флейтами, а потом сфорцандо на верхней си бемоль, и в этот момент ломай! Темп выбери сам.

Роберто послушно встал, сосредоточился, закрыв глаза. Когда через четыре секунды он открыл их, оркестр был перед ним в полном составе. Он начал вращательные движения руками, что скорее выглядело как раскручивание спортсменом молота, чем дирижирование, но угрожающие басы, тем не менее, стали набирать обороты, следуя его движениям, и он слышал их всё отчетливее и отчетливее. Ещё несколько тактов, звуковая мощь нарастала, больше, больше, больше, наконец знак к грозовому сфорцандо и молния! Удар смычками по струнам, рывок!

Раздался треск, и в кулаках Роберто оказались две палки, вместо одной.

Наградой новоявленному спортсмену-музыканту послужили громкие (но редкие) аплодисменты отца Фабио.

– Браво, маэстро! Вы на правильном пути!

Отец Фабио взял у Роберто одну половинку щепки, вложил её между пальцами и без видимого усилия переломил силой одного лишь среднего пальца, словно карандаш.

Серые глаза Роберто округлились.

– Это какую же ноту вы сейчас про себя пропели? – ошарашенно спросил он.

– Я пропел цезуру, – важно промолвил отец Фабио. – Иногда она мощнее любой ноты. Присядем... С первым обстоятельством, надеюсь, стало чуть более понятно. Второе обстоятельство – это твоя принадлежность католической вере.

– Извините, отец Фабио, но становиться монахом я пока не готов, даже таким экстраординарным, как вы.

– Нет, конечно нет! Речь вовсе не об этом. «Если твоя вера является приличной грудой пшеницы, всё будет взято штурмом полчища мышей. Если она является костюмом, сотня рук будет пытаться его порвать. Если она является домом, кирка захочет разрушить его по кирпичику. Сегодня вера сохраняется только та, что защищается».

– Кто это сказал?

– Это слова одного епископа, моего близкого друга. У него бывают видения, которые он считает откровениями свыше, и в одном из таких видений ему открылся образ человека, музыканта, судьба которого каким-то образом сопричастна с его собственной. Он мне рассказал это некоторое время назад, и я бы скорее всего забыл об этом рассказе… Если бы через день после этого ко мне не заявился ты, с приветом от брата Джованни. И это главная причина, по который ты в данный момент находишься здесь.

Роберто рассмеялся нервным смехом, но быстро овладел собой, видя, что лицо монаха абсолютно серьёзно.

– И каким образом я, никому не известный музыкант, могу способствовать защите веры? Я ведь даже не священник.

– Вообрази, что тебе нужно управлять оркестром из трёхсот тысяч музыкантов, живущих на пяти континентах. И каждый из этих музыкантов представляет более трёх тысяч слушателей, заинтересованных в том, чтобы исполняемая музыка была красивой, понятной, современной и соответствовала их вкусам.

Роберто попытался вообразить такой оркестр, но не смог определиться с размерами площади, на которой они бы разместились. А отец Фабио продолжил.

– Что музыканты, несмотря на то что играют в этом оркестре по одной и той же партитуре, имеют множество разнообразных мнений о том, как надо играть, что имел в виду композитор, как именно интерпретировать знаки дирижёра и насколько точно следует их выполнять. Что сотня или две из этих оркестрантов спят и видят, как бы им занять место дирижёра. И что сотни миллионов обывателей за пределами этого оркестра не только не хотят слушать его музыку, но и делают всё, чтобы мешать тем миллионам слушателей, которые этого хотят. Как бы ты управлял таким оркестром?

– О нет! Такая задача мне не по зубам. И я сомневаюсь, что она в принципе выполнима кем-либо из смертных.

– И тем не менее, примерно такую задачу и решает каждый смертный, которого время от времени выбирают римским папой.

— Ах, вот вы о чём! Никогда не думал об этом в таком ключе… Однако сразу замечу, что тот оркестр, о котором вы сказали, репетирует не год и не десять, а уже почти две тысячи лет, и пока ещё не все слушатели разбежались.

– Это потому, что несмотря на все трудности и соблазны, несмотря на ужасающие ошибки и фальшь в игре, несмотря на бесконечную чехарду великих и откровенно дрянных дирижёров, постоянно и непостижимо появляются самоотверженные, бескорыстные и преданные музыке личности, противодействующие полчищам мышей, защищающие дом от ударов кирки и тем самым сохраняющие надежду на божественную музыку. Хочу поведать тебе, что одной из таких личностей, благодарение Господу, как раз и является тот епископ, слова которого я тебе привёл, и которого я знаю с детства.

– Неужели человеку с такими высокими качествами, как вы описали, может чем-то помочь обычный мирянин, скромный музыкант?

– У меня никогда не случалось видений, и мне остается только верить тем, кто обладает таким даром. Мне лишь поручено передать тебе его просьбу о личной встрече. Так что…Если ты не возражаешь, давай съездим в Венецию. А после этого ты сам решишь, сойдутся или разойдутся ваши звёзды.

Глава 8

Неаполь. Понедельник, 4 сентября 1978

Внезапный дождь, брызгал на заспанное лицо предрассветного Неаполя, словно пытаясь привести его в чувство. Капли весело выбивали стаккато по красным крышам имостовым, водосточные трубы фаготами и кларнетами изливали партии бурлящих ручейков, а ритм этому мокрому оркестру, возможно, задавали беззвучные в общем шуме шаги единственного прохожего, спокойно и размеренно идущего под большим чёрным зонтом по узким пустынным улицам от набережной в сторону кафедрального собора Сан Дженнаро.

Звучание симфонии дождя не могло проникнуть под величественные своды собора, там всё ещё царила во мраке прозрачная тишина. Но глубокая ферматная пауза ночного покоя подошла к концу, когда в восточном углу едва слышно затворилась внутренняя дверь, и застывшее пространство лёгкой рябью пропустило сквозь себя звук всё тех же размеренных шагов, каждый из которых сопровождался эхом отголосков, испуганным шёпотом разлетающихся по нефам. Шаги вошедшего простучали сначала справа от мраморных ступеней, ведущих в основной зал, потом налево к центру и замерли возле органной консоли. Сонные колонны основного зала снова укутала тишина. Теперь, однако, она властвовала недолго.

Высокий сочный звук Grande Organo Ruffatti солнечной стрелой пронзил холодную полутьму и, рассыпавшись между колоннами, стряхнул невидимую паутину сна со статуй и фресок, словно оживляя лики святых. А вслед за ним торжественный аккорд тяжело и уверенно раздвинул эфир, чтобы впустить мощные волны божественной мелодии. Музыка органа взорвала пространство и время словно сверхновая звезда. Ее потоки, льющиеся со всех сторон, мерцали и пульсировали, наполняя воздух таким светом, таким восторгом, который мог бы ощутить всем телом даже глухой, если бы он оказался здесь в этот момент.

Но никого другого из смертных в этот час в соборе не было. Органист был единственным исполнителем и единственным внимающим, да и был ли он смертным в эти мгновенья? Кто знает?

Он играл и слушал, закрыв глаза. Его сильные пальцы уверенно касались клавиш, заставляя орган дышать и окутывать всё вокруг плотными струями поющих регистров. Только Бог. Только Бах. В этот миг великого откровения больше ничего не существовало в целой Вселенной. Даже время приостановило свой бег, чтобы послушать.

Наконец, заключительная трель, словно нехотя, увенчалась торжественным мажорным аккордом, завершающим этот утренний гимн, и его затухающие волны унеслись в разверзнутые небеса словно стая белых птиц. Наступила тишина. Но странно, эта тишина была уже другой. Она была живой, светлой и солнечной, несмотря на темноту и продолжавшийся за окнами дождь.

Органист открыл глаза и взглянул вверх. Там светло-золотистым хороводом кружились и беззвучно смеялись шесть ангелов. Глаза его улыбнулись, как улыбаются, когда встречают старых знакомых.

– Господи, спасибо тебе за новый день, – сказал он тихо, затем осенил себя крестным знамением и медленно встал. Его высокая фигура двинулась к выходу. Через минуту где-то справа внизу еле слышно захлопнулась дверь, и всё стихло.

Большинство неаполитанцев знает, что часть подземного Неаполя, уходящая на глубину свыше пятидесяти метров под землю, оборудована и доступна для посещения. Многие бывали в подземельях и катакомбах по несколько раз.

Лишь некоторые любители приключений знают, как попасть в те участки подземелий, которые закрыты для массового посещения, и что интересного там можно найти и увидеть.

Ещё более узкому кругу экспертов доступны знания о том, что можно переместиться из одной точки города в другую, вообще не выходя на поверхность и не пользуясь метро.

Наконец, почти никто не знает, какие возможности и тайны сокрыты в недоступных частях нижнего города, о самом существовании которых известно лишь единицам посвященных. Но даже они не знают, кто, когда и зачем создал такие возможности.

Тот же самый человек, шаги которого ранее звучали в соборе, а теперь – в темноте подземных коридоров, очевидно был одним из таких посвященных. Маршрут был знаком ему настолько, что он мог позволить себе перемещаться в кромешной тьме без остановок, лишь изредка подсвечивая себе фонариком на тех перекрестках, где соединялось более трёх коридоров.

На всём белом свете только три человека имели представление о действительном роде занятий этого подземного пешехода, причём одним из этих трёх был он сам. За пределами этой троицы даже те немногие, кто допускал хотя бы теоретическую возможность существования таких занятий, да ещё и в такой сфере, не смогли бы определить, должность ли это, функция, добровольный обет, или просто ещё один из многочисленных мифов и слухов, которые всегда кружились вокруг организации под названием Ватикан.

Дойдя до конечной точки своего маршрута, человек нащупал в нише стены свечку и с помощью зажигалки зажег её, сразу спроецировав на противоположную стену огромную тень своей фигуры. Свет ещё нескольких свечей осветил всё квадратное помещение с двумя выходами и теряющимся в бесконечной темноте арочным сводом. Ещё из одной ниши он достал два раскладных стула, на один из которых сел сам, а второй поставил напротив. После этого он посмотрел на часы и прислушался. Его чуткий слух уловил далекие шаги, по ритму которых он понял, что идёт именно тот человек, которого он ожидал. Шаги эти были такими же равномерными и спокойными, как и у него, что говорило о том, что тот, кто направлялся сюда, не хуже него знаком с лабиринтом.

Через несколько минут в комнату вошёл второй человек. Увидев его, первый встал ему навстречу. Они обнялись. Потом рассмотрели друг друга.

– Вы не меняетесь, Ваше Высокопреосвященство!

– Если бы! Как долго мы не виделись, Христофор?

Они сели.

– Почти год.

– Да, верно… Ты играешь? Про остальное не спрашиваю – вижу и так. Натуральный медведь.

– Каждый день. Это уже стало такой же потребностью, как пища, молитва или тренировка.

– Когда необходимость становится сначала потребностью, а потом и удовольствием, даже раб обретает свободу.

– Вы опять говорите загадками.

– Я не специально. Ты уже в курсе наших последних новостей?

– Только официальных. Итак, его высокопреосвященство стал Его Святейшеством?

– Да, я верил и надеялся, что Папой выберут именно его.

– Я тоже очень рад, по-моему, это справедливо. Его кроткая улыбка сразу располагает к себе.

– И не только это. Его видения, это даётся далеко не каждому. Особенно когда они сбываются.

– Я могу лишь немного посетовать, что его видения иногда слишком…расплывчатые. Будь они поточнее, я бы в прошлый раз подготовился лучше.

– Понимаю, о чём ты. Но слава Богу, что всё обошлось. Однако, ты прав. В этот раз тебе нужно будет действительно подготовиться получше.

– Что, опять? Снова было видение? Мессия?

– Он не уверен. Сказал, что в его видении четко прозвучала фраза «посланник Неба» и название страны.

– Ну, с географией в его видениях гораздо лучше, чем с персоналиями предполагаемых посланников, – улыбнулся Христофор. – И куда нужно будет отправиться на этот раз?

– Север.

– Альпы? Шотландия? Норвегия?

Собеседник покачал головой.

Христофор догадался и изменился в лице.

– Туда???

– Зато тебе не понадобится учить язык.

– Придётся освежить. Нужно избавляться от итальянского акцента – сам-то я его не слышу, но там он сразу же будет заметен.

– Безусловно. Подготовиться нужно самым наилучшим образом. Я прослежу, чтобы тебе было доступно любое снаряжение. В том числе и самое-самое.

– Я пришлю список. А есть какие-то ориентиры по времени и месту возможной встречи?

– По поводу времени, он предполагает, что это должно произойти скоро. Иначе…

– Понимаю. А иначе можно ли считать пророчеством то, что произойдёт неизвестно когда. А место? Где конкретно? Слишком огромная территория, не набегаешься.

– К сожалению, не открылось. Но у меня есть одно соображение. Совершенно неважно, где конкретно он явит себя изначально. Потому что, учитывая особенности этой страны, его дальнейший маршрут зависит от того, насколько его поведение впишется в местный социальный контекст и станет резонансным.

– О да! Если это снова будет какой-нибудь механический гомункулус, то шума будет столько, что я успею узнать об этом и унести ноги, не вступая в контакт. Но если в этот раз и в самом деле окажется Мессия…

– Если Мессия, то он, вероятно, начнет проповедовать… А иначе зачем?

– Проповедовать там? Этим безбожникам? Боюсь, в таком случае мы об этом просто не узнаем.

– Почему же не узнаем? Будем следить за прессой. Если возникнет какая-нибудь турбулентность, разве об этом не напишут в газетах?

– Конечно же нет! Его по-тихому арестуют и посадят в тюрьму.

– Но там же осталась церковь, и официально она не запрещена. За что же его посадят?

– За так называемую антисоветскую пропаганду – эта универсальная формулировка используется у них для любого случая. Проповедовать можно только то, что совпадает с генеральной линией их партии. И только таким образом, как это предписано ею же. Любое отклонение и хлоп! статья 70 уголовного кодекса. Разве что… Разве Он позволит себя арестовать?

– Иисус дал себя схватить.

– Зачем Ему делать это второй раз?

– Не нам судить, сын мой… Впрочем, если Он окажется в местах заключения, мы сможем узнать это по своим каналам, через их же спецслужбы. И передадим тебе точные координаты.

– В чём моя задача? Встретиться с Ним?

– Да, Его Святейшество попросил просто встретиться. Вступить в контакт. Он считает, что этого достаточно. Дальнейшее должно открыться само, и тебе всё станет понятно. Что именно откроется, не знаю, но Его Святейшество полностью доверяет тебе. Будешь его апостолом.

– Спасибо. Его доверие меня окрыляет.

– Нам нужно продумать возможность ещё одного варианта. Что, если посланник окажется и не Мессией, и не гомункулусом.

– А кем же тогда?

– Не знаю. У меня никогда не было видений, только обычные сны, поэтому я могу рассуждать лишь как обыватель, знакомый с работами Джордано Бруно о бесконечных мирах. И на этом основании предположить, что «посланник неба» может оказаться совершенно случайным путником. Пилигримом.

– В смысле путешественником? Туристом?

– Например.

– Хо-хо, тогда его судьбе не позавидуешь. Его схватят как иностранного шпиона, будут пытать, а потом бросят в тюрьму!

– Господи! За что?

– Ну, хотя бы за то, что он вторгся за "железный занавес" без разрешения. Или у него будет официальная виза? – рассмеялся Христофор. – Вот представьте, вы иностранный турист, к вам подходят громилы в штатском и просят показать документы? И как бы вы поступили?

– Я бы сразу честно ответил, что документов у меня с собой нет, но я никакой не шпион. Что я… мм…

– Посланник неба, – подсказал Христофор, показывая пальцем вверх. – И вас тут же спросят: «куда ты, сволочь, спрятал парашют?» (последнюю фразу Христофор произнес на русском языке).

– Хм… Боюсь, ты прав. Ему не поверят. И неизвестно, как он вообще сможет с ними общаться. Как будет выглядеть, на каком языке с ними говорить и, главное, что он будет делать! Если это Мессия, то Он скажет о Себе правду. И что, за это его сразу упекут в тюрьму? Там же есть какие-никакие суды?

– Конечно. Суды, разумеется, есть. Но любой судебный процесс требует времени и соблюдения протокола. А зачем тратить время, когда есть более быстрый и эффективный способ? Который гораздо хуже, чем тюрьма.

– Что может быть хуже? Лагеря?

– Нет, «психушка»!

– Что это? Звучит зловеще, как шипение змеи.

– Un ospedale psichiatrico, – повторил Христофор на итальянском. – В тюрьму сажают на определённый установленный законом срок и только по решению суда. А в психбольницу помещают просто так, без лишних формальностей. И остаться там можно навсегда...

– А много ли там таких больниц? Я имею в виду, насколько реально проверить каждую?

– Вот это мне и предстоит узнать. Задача облегчается тем, что частных больниц там нет, только государственные, и всё очень централизовано. Значит, вся информация должна сходиться и аккумулироваться в одной точке, в одном ведомстве, скорее всего в столице.

Они оба помолчали, размышляя.

– Если окажется, что посланник не Мессия, что я должен делать после встречи?

– Хороший вопрос… Действовать по обстановке. Но не будем забывать, кому ниспослано это видение. А это означает, что явление посланника в любом случае должно возыметь последствия, что-то изменить. Быть может, в мире в целом, или только в той стране… а может быть, в нас, в нашей вере, в нашей судьбе… Иначе зачем бы это ему открылось? А поскольку он решил обратиться за помощью именно к тебе…

– Конечно, конечно, отец Фабио, его просьба… этого достаточно, чтобы я сделал всё, что от меня зависит.

– О, я нисколько в тебе не сомневаюсь, Христофор, – он как-то странно посмотрел на него.

— Что?

– Ты же помнишь это забавное высказывание, которое приписывают Бенджамину Франклину?

— Трое могут сохранить тайну, только если двое из них мертвы?

– Да. О тебе и твоей миссии по-прежнему знают только трое.

— О нет, я не считаюсь. Так что вас двое, а значит поговорка не подходит.

– Пусть так. Займись подготовкой. А я пришлю тебе снаряжение и всё остальное, – отец Фабио поднялся, благословил Христофора, на какое-то мгновение задержал на нём прощальный взгляд и шагнул в темноту одного из туннелей.

Христофор снова опустился на стул, слушая диминуэндо перкуссии шагов своего старшего друга. Когда его острый слух уже не мог уловить ничего, кроме равномерного стука собственного сердца, он встал, быстро убрал стулья в нишу, погасил свечи и тоже направился в обратный путь. На этот раз темп его шагов был в три раза быстрее, а фонарик он не включал совсем, ведя подсчет шагов и безошибочно поворачивая на развилках.Скоро он добежал до массивной решетки, закрывающей проход в смежные подземные залы, освещаемые электрическим светом. Христофор легко приподнял решетку, словно она была сделана не из чугуна, а из картона, и бесшумно опустил её за собой. Пройдя ещё несколько коридоров, он открыл совершенно неразличимую на фоне стены потайную дверцу, протиснулся в проём и оказался в середине лестницы, огибающей бездонную квадратную шахту. Он прислушался.

Вдалеке слышалась речь экскурсовода, который вел очередную группу туристов к подземному театру, в котором якобы выступал сам император Нерон. Взбежав по лестнице и открыв ещё одну потайную дверь, он оказался в коротком коридоре, в конце которого, словно огромная сцена при поднятии занавеса, вдруг возникал зал.

Падающие наискосок откуда-то сверху солнечные лучи пронизывали пространство зала словно прожекторы. Христофор на секунду остановился, прислушиваясь и принюхиваясь, будто олень перед выходом из чащи леса на поляну. Хотя теперь это была его обитель, его дом, его берлога, привычка к осторожности стала биологическим инстинктом. С того времени, как это жилище сменило хозяина – то есть с тех пор, как отца Фабио перевели в Рим – в прежней обстановке мало что изменилось. Поэтому часто, закрывая за собой дверь и останавливаясь у входа, Христофор вспоминал свои ощущения в тот далекий день, когда он оказался здесь впервые.

Точнее сказать, вспоминал он скорее об этих ощущениях, поскольку теперь он бы не смог их воссоздать в своей душе – слишком огромным был контраст между ним сегодняшним и молодым человеком по имени Роберто Кармини, тем начинающим дирижёром, который когда-то разочаровался в выборе своего Пути…

Глава 9

Советский Союз, областной центр. Тот же день.

Давно, ещё на службе в армии, Глеб Борисович Пуляев, теперь полковник милиции, перенял у своего старшины привычку чётко, по-военному, проговаривать самому себе всё, что он делает – словно зачитывал инструкцию перед строем. Делал он это, правда, не вслух, как товарищ старшина, а про себя, но тем не менее с подобающим выражением – раскатывая дробью букву «р» и выделяя ударением последний слог, словно щелкая каблуком. Это, считал он, помогает ему быть сосредоточенным и держаться в командном тонусе, поскольку был он не какой-нибудь там хрен-с-горы, или отставной козы барабанщик, а служил в должности начальника РУВД Центрального района в областном центре.

Понедельник для полковника начинался, как и должен был начинаться типичный понедельник – чётко, строго, как положено. Согласно рраспорядкА, рабочий день начинался в 8-00 рровнА. В данный момент малая стрелка часов была рровнА между цифрами семь и восемь, а большая – внизу – на шести рровнА. Корроче, часы показывали 7-30 рровнА!

Полковник Пуляев находился в своём кресле, за своим рабочим столом, в своём кабинете, в своём РУВД своего города и в своей любимой стране. Это чрезвычайно удачное сочетание условий придавало его самоощущению такую степень удовлетворённости, что начало новой рабочей недели воспринималось не как будни, а как праздник. Он давно взял за правило не спеша идти на работу пешком, чтобы приходить в 7-30 рровнА.

Во-первых, чтобы спокойно выпить чай (с лимоном, три ложки сахару); во-вторых, из стакана в начищенном до блеска серебряном подстаканнике с гербом СССР (подарили на 50-летие); в третьих, чтобы успеть до оперативки просмотреть бумаги, которые ложены были на его стол секретарем в 7 утра (рровнА).

В этот раз поверх аккуратной стопки бумаг находилась тонкая серая папка с двумя белыми завязками. Полковник развязал завязки – ать-два! – открыл папку, сказал «Так!», потом сделал глоток чая, поставил стакан в подстаканнике на стол и вынул из папки документ в виде нескольких рыхлых страниц, сколотых стальной скрепкой. В верхнем углу был приклеен плотный листок–«бегунок», на котором размашистым почерком генерала, толстыми голубыми линиями чернильной авторучки было написано:

«Полковнику Пуляеву:

Г. Б.! Оперативно разберись и доложи.

Генерал-майор П.П. Стрельников».

Есть оперативно разобраться и доложить! (Оперативно означало в десятидневный срок). РразберемсЯ! Однако ж… Что за народ, а? На один божий день нельзя оставить!

В прошлую пятницу полковнику пришлось смотаться в область. На обратном пути на его УАЗике пробило колесо, из-за чего в город он вернулся поздно, на работу уже не поехал, но позвонил дежурному – узнать обстановку. И дежурный, сукин сын, доложил ведь, что «особняков» не было, всё, сказал, «боле-мене тихо».

С чего же это вдруг «оперативно разобраться и доложить»? Не, ну что за народ, а?

Полковник открепил скрепку, положил ее в магнитное блюдечко и взял первую страницу. Необычного вида, надо сказать, страницу. Это был ранее смятый, но затем, кое-как разглаженный, тетрадный листок. В линейку. На листке: стррочки хорошо рразличимы, написаны шариковой рручкой, стало быть, от рруки. Снизу имеется бурое пятно. Чем-то, значит, капнули. Полковник понюхал лист. Хм…Чаем. Похоже, что лист достали из мусорной корзины. Так. И что? Полковник начал читать.

Так. Даты нет. Подписи нет. Похоже на черновик. Капитана Войнова полковник Пуляев помнил. Перевели из Казахстана, три года назад. Нормальный офицер. Не оставил пост. Молодец. Однако ж... Это что ещё за нападение? Генерал уже в курсе, а я ещё нет, мать вашу! Так. А где рапорт Рукастого? Ага, вот он.

Полковник взял следующий лист. Это был машинописный текст на тонкой желтоватой бумаге, второй сорт. Такую бумагу централизованно получали все отделения.

Начальнику РУВД Центрального района г. Т-ска

Полковнику Пуляеву Г.Б.

Рапорт

Докладываю, что за прошедшие сутки на вверенной мне для охраны правопорядка территории района ни одного правонарушения не зарегистрировано, за исключением трёх мелких, о которых дежурный докладал ещё в пятницу. По факту поломатой в отделении мебели мною, начальником отделения №6 подполковником Рукастым В.И., проведено внутреннее расследование.

Установлено, шо 18 мая в 18-00 в районе пивного ресторана на ул. Ново-Садовой д.14, нашим нарядом ППС был задержан и доставлен в отделение для установления личности гражданин, который выглядел подозрительно (был трезвым). Со слов задержанного, его имя Икар, фамилию назвать не смог, документов при себе не имел. Под имеющиеся в наличииориентировки задержанный не подходил. Во время регистрации факта привода в книге учета задержанный внезапно повел себя агрессивно, оттолкнул сержанта ППС стулом и выбежал на улицу. Поиски по горячим следам, немедленно организованные капитаном Войновым, за отсутствием у гражданина особых примет, результатов не дали. Последующих происшествий или противоправных действий в связи с этим на территории района не отмечено, жалоб со стороны населения не поступало.

Помощнику дежурного, лейтенанту Круглых, объявлен выговор.

Дата. Подпись.

Ну вот, совсем другое дело, Василий Игнатыч. Чётко и ясно. А то нападение! Икар, Икар... Это что-то с авиацией связано. Как пить дать, из Средней Азии парень, это там такие имена любят детям давать. Помню, был один такой под Уральском – Трактор Моторович… А Круглых, Круглых – это который недавно к нам из училища? Так точно. Ну и в чём сыр-бор?

Последний лист также был напечатан на машинке, но явно не на раздолбанной служебной — это сразу бросалось в глаза. Мелкие аккуратные буквы в строке шли слишком уж ровно, как строй гвардейцев на параде. Похоже на импортную – гэдээровскую или даже югославскую.

Начальнику ГУВД г.Т-ска Генерал-майору Стрельникову П.П.

копия: начальнику РУВД Центрального района полковнику Пуляеву Г.Б.

Рапорт

Товарищ генерал-майор!

Довожу до Вашего сведения, что начальник о/м №6 Центрального района подполковник Рукастый В.И. объявил мне выговор получается только за то, что я пошёл в туалет, на что я по Уставу имею полное право. А там, где у нас запасный выход, все двери были заперты – я сам проверял перед заступлением. Поэтому я так считаю, что стулом швырнули на самом деле никакие не хулиганы, а самый настоящий ПОЛТЕРГЕЙСТ! О чём я сразу доложил подполковнику Рукастому, потому что я был недавно на лекции об этом редком явлении в обществе «Знание», и всё совпадает.

В подтверждение, моих слов, что я не виноват, вот черновик рапорта капитана Войнова, который он в нарушение инструкции не уничтожил как положено. Кроме того, это именно мной было найдено на полу в отделении оторванное ухо этого задержанного, а это – вещдок. А мне вместо благодарности – выговор! Прошу поручить объективно разобраться.

Лейтенант о/м №6 Центрального района, член ВЛКСМ Круглых Д.Р.

Дата. Подпись.

— Сукины дети! – сказал вслух полковник Пуляев,– это что же они, ухо ему оторвали? Это же сто четырнадцатая! ЁКЛМН, и главное, генерал Пиф-Паф уже в курсе! Ну, Крруглых! Ну, Ррукастый! Услужили, мать вашу!

Полковник встал и зашагал по кабинету. Общество «Знание»! Умник! И откуда у тебя, советского, понимаешь, милиционера импортная пишущая машинка? Руками писать вас не научили в училище? Или это в училище вас теперь учат в мусорных корзинах копаться и доносы через головы строчить? А Рукастый? Тоже! Ладно, я ему… – Пуляев посмотрел на часы – было без двух восемь.

Он подошёл к столу, сложил бумаги назад в серую папку и уже собрался закрыть её и завязать, но тут увидел на внутренней стороне обложки надпись, которую не заметил сразу. Начертанная красным цветом генеральского карандаша, она состояла из трёх слов и одного вопросительного знака: «Дело Ван Гога?»

Полковник взял было стакан, потом поставил его и задумался. Все знали, что генерал Стрельников увлекался разгадыванием кроссвордов и обожал придумывать для новых дел заковыристые рабочие названия, которые потом в разговорах использовались вместо длинных порядковых номеров. Красно-карандашная заметка генерала неофициально как бы намекала, что, может, и новое дело придётся открывать, раз события выглядят как-то странновато, и что ежели открывать, то вот я вам и рабочее название уже придумал.

Полковник стал перебирать в памяти всех криминальных элементов по кличке Гога. Таковых вспомнилось несколько, но среди них не было ни одного Вана или Вано. Гога Седой был. Гога Чёрный был. А Вана Гоги… нет, не было.

Он снова сел, оторвал от перекидного календаря листок и написал на нём «ванна-гога». Затем сложил листок вдвое, положил его в нагрудный карман рубашки, застегнул на пуговку и слегка прихлопнул – ать-два!

— Разрешите? – дверь открылась, и в кабинет стали заходить начальники отделений Центрального района.

Оперативка заняла 27 минут. Из них промывание мозгов начальнику ОВД подполковнику Рукастому (без свидетелей, конечно) – 7 минут рровнА. После чего полковник снова остался наедине с собой и своей ответственностью. Он допил остывший чай, сделал несколько телефонных звонков и подписал несколько документов. До обеда оставалось ещё о-го-го, и полковник решил осуществить уже высказанное Рукастому намерение, а именно – лично приехать и проверить шестое отделение. А то распустились, понимаешь…

Пронзительный звонок прервал боевой ход мыслей полковника и заставил его посмотреть на столик, на котором стояло несколько телефонов. Звонил белый, с золотистым гербом на диске. АТС-2. Пуляев встал, дождался второго звонка и снял трубку.

— Полковник Пуляев!

— Из Комитета беспокоят, – раздался в трубке вкрадчивый голос.

— Узнал, Сергей Сергеевич,– полковник снова сел за стол и взял в руку карандаш, приготовившись записывать.

— Нет, записывать не надо, – сказал голос из трубки. – Постарайся просто запомнить, Глеб Борисович… В общем, у нас к тебе просьба. На заводе, на Пятом, у главного инженера кресло сπ....ли. Ты не поверишь – прямо из кабинета. Нужно поискать, может, где в городе всплывёт. Но неофициально так, по-тихому.

— Понял... Поищем.

— Да-да, именно по-тихому. Поручи кому-нибудь, лично. Чтобы слухов не было никаких. Ты ведь знаешь, что такое Пятый завод.

— Никак нет, – на всякий случай ответил полковник, хотя, разумеется, прекрасно знал.

— Вот именно. Ориентировку даю: кресло югославское, фабрики «Стол Камник», крутится вокруг оси, светло–коричневая обивка под кожу, ножки крестом, металлические, снизу колёсики. Сзади на спинке значится инвентарный номер: триста двадцать один, дефис, пэ, как «пуля». Повторить, Глеб Борисович?

— Да, если можно.

— Три, два, один, потом чёрточка и буква «п», как пуля.

— Запомнил, Сергей Сергеевич, три-два-один… три-два-один-пуск! Так-так.

— Если будут зацепки – сразу же позвони, – и в трубке вдруг стало тихо-тихо, как в зимнем лесу ночью.

Полковник медленно положил трубку на место. Потом подышал на золотистый герб на номеронабирателе и слегка полакировал манжетой мундира. Он думал. Кресло? На кой ляд оно кому сдалось? И вообще, как это с номерного завода можно что-то вынести?! Там же охраны, как в тюрьме! Машины досматривают, сумки запрещены… Нет, вынести не могли.

Значит, оно осталось там… Просто кто-то решил подшутить? Над главным инженером, ага. Кто может посметь подшутить над вторым лицом предприятия? Правильно, только первое лицо. Директор завода. Зачем? Бред какой-то…

Глеб Борисович подошёл к окну. Потом назад к столу и снова к окну. А рапортовали, стало быть, сразу в Комитет, а не в милицию. Значит, внутри завода коллеги из КГБ уже ищут сами. А нас попросили, так сказать, снаружи посмотреть, на всякий случай… Так-так-так-так-та-ак. Раз-два-три, огонь пали…

Полковник подошёл к двери, приоткрыл её и коротко бросил:

— ТТ ко мне!

Через две минуты на пороге бесшумно возник ТТ – так в управлении называли майора Крюкова, следователя по особо важным делам. Откуда и когда взялось это прозвище – никто не помнил. Но все называли его именно так. То ли из-за его любимого личного оружия, то ли из-за его имени – Тимур Тенгизович, то ли ещё почему. На майора милиции ТТ внешне не походил ну никак, скорее на фарцовщика. Невысокий, плечистый, по–кошачьи гибкий в движениях, с симпатичным лицом, но с нескромным взглядом карих глаз, он был одет в обтягивающие его мускулистые бедра дефицитные импортные джинсы и в отечественную (но сделанную под зарубежную) тёмно-синюю футболку с белыми иностранными буквами «Sovintorg» на груди. Ноги же были вызывающе украшены ещё более дефицитными кроссовками «Адидас» с тремя полосками.

Майор не спеша приблизился к столу, плавным движением не столько сел, сколько переместился на стул напротив полковника, потом замер и пристально посмотрел ему в глаза.

— В-общем так, – негромко, но строго начал Пуляев. – Надо кресло одно поискать, импортное. Неофициальный запрос оттуда (он показал глазами наверх). Краденое. Коричневая кожа. На ножках колесики, и к тому же крутится, так вот, – полковник нарисовал пальцем в воздухе над столом два круга – по часовой и против часовой стрелки. – В комиссионках посмотри, в ремонте мебели. Объявления «куплю-продам» и все такое. Выяснить местоположение, короче. Только надо, чтобы все было по-тихому, никого не трогать, никого чтобы не спугнуть. Да, чуть не забыл! Ещё там сзади на спинке кресла номерок может быть, простой такой…щас…как бишь его…чёрт. А! Раз-два-три-огонь-пали, вот! Да, точно. Один два три. Потому что сπ…ли его аккурат на нашем ракетном заводе. Вопросы есть? Тогда свободен.

ТТ медленно помотал головой, не мигая глядя в глаза полковнику, потом, всё так же молча и грациозно, перетёк из сидячего положения в вертикальное и бесшумно вышел.

«Кошак хренов!» – подумал полковник, провожая его глазами, – «хоть бы мяукнул что ли в ответ!» Потом он встал, взял фуражку с вешалки возле двери и вышел из кабинета.

— Я в шестое, – сказал он дежурному офицеру.

Подполковник Рукастый времени зря не терял: пол в отделении был свежепомыт, корзины для мусора – пустые, пахло гуталином. Никакого наличия последствий нападения неустановленных хулиганов, а тем более полтергейста, не наблюдалось.

Рукастый провёл начальство в свой кабинет и предложил ему коньяку (армянского, пять звёзд). Начальство не отказалось.

— Личный состав собрать? – спросил он доверительным тоном после первой.

— Пока не надо, – полковник был сух и строг. – Ты вот что… Давай ухо показывай, где оно у тебя?

— Здесь, в сейфе.

— Открывай!

Под суровым взглядом начальника Рукастый вынул из нижнего ящика стола ключ, открыл им верхний ящик стола, оттуда достал другой ключ, которым отпер замок сейфа. Открыв дверку сейфа, он достал из него полиэтиленовый пакет, а из него – небольшой бумажный сверток. Поместив его на стол перед начальником, он очень аккуратно его развернул.

Уха внутри свертка не оказалось. Внутри оказался порошок. С полпригоршни. Беловато-розоватый. Похожий на стиральный, но без запаха.

Полковник и подполковник подняли головы, посмотрели друг на друга и одновременно произнесли:

— Что за х…ня?!

Тридцать минут спустя, дверь кабинета открылась, и в коридор высунулась голова Василия Игнатьевича с изрядно раскрасневшимся лицом.

— Лейтенанта Круглых ко мне! – мощно гаркнула голова и снова исчезла за дверью.

Когда лейтенант вошёл в кабинет и вытянулся – повашприказприбыл! – сквозь табачный дым с примесью запаха спиртного он разглядел над столом два красных лица, направленных на него словно две пушки главного калибра.

— Ухо было левое или правое? – спросило одно красное лицо.

Лейтенант задумался, сделал несколько движений руками, словно примеряя воображаемое ухо к своей голове, и неуверенно ответил:

– Кажись, левое.

— Ага. Ну и где оно? – спросило другое красное лицо.

— Так товарищ подполковник, вы же ж сами… Я же ж сам вам… Не могу знать!

— Не можешь знать, а шо тогда генералу кляузы строчишь?!

— Это не кляузы, тов…

— А импортную машинку ты, случайно, где достал, писарь? – перебил его полковник Пуляев вкрадчиво.

— У маминого дяди одолжил, тащполковник. Он на ней мемуары пишет, а ему подарили на юбилей.

— Ишь ты! – ехидно произнес Пуляев, обращаясь к Рукастому. — Значит, у него там вся семья такая…писательская!

— Никак нет! Деда, то есть Прохор Пафнутьевич, он не писатель, он тоже из органов.

Начальники переглянулись.

— Погоди-ка, а фамилия его, случайно не…

— Так точно, Стрельников…Генерал-майор! – лейтенант Круглых явно был доволен, сообщая эту информацию начальству, хотя и пытался придать лицу невинно-глуповатое выражение.

Возникла неловкая пауза, в ходе которой полковник продолжал пристально смотреть на подполковника, а тот, не менее пристально – в окно. В окне сквозь листву сияло чистое небо. В клеточку.

— Ну вот, что, лейтенант, – наконец сказал полковник Пуляев, встав и подойдя вплотную к Круглых. – Выговор я с тебя снимаю. Объявляю благодарность за…мм.. наблюдательность и рвение. Но приказываю. Нет, прошу. Больше никакого сора из избы не выносить. Понял меня, сынок? Если для тебя честь мундира что-то значит.

— Так точно, товарищ полковник!

— Так. И что, по-твоему, я должен доложить товарищу генерал-майору?

— Не могу знать!

— Ну иди, орёл.

Лейтенант вышел и закрыл дверь. Полковник, всё ещё стоя возле двери, повернулся и задумчиво посмотрел на Василия Игнатьевича, старательно делавшего вид, что всё это его не очень касается. Потом похлопал себя по нагрудному карману и спросил:

— Василий, а ты…про ванну Гоги слышал когда-нибудь?

— Шо? Ванну Гоги? Нет… Ремонт квартиры, что ли, затеял?

Полковник не успел ответить. Дверь вдруг приоткрылась, и в неё просунулась голова лейтенанта Круглых, который, совершенно очевидно, подслушивал за дверью.

— Я, я слышал, товарищ полковник! На лекции рассказывали! Они, короче, в этой ванне его водой лечили. В

психушке.

— Кого?!

– Ну, Ван Гога! Ну, это был голландский художник такой, но жил во Франции – псих! И он уже давно умер. Застрелился случайно! А перед этим взял бритву и – хрясь! – ухо себе! Отхватил! Псих был в общем, но его картины…

— Круглых!!! – вдруг заорал Рукастый.

— Я!

— Головка от х**! Шагом марш отсюда, умник!

Ещё через полчаса «внезапная» проверка шестого отделения благополучно завершилась: коньяк был весь выпит, странный порошок из сейфа утилизирован в виде водного раствора в кадку с фикусом, все распоряжения были даны, а соответствующие обязательства взяты.

Вернувшись к себе, остаток рабочего дня и ещё пару часов после его окончания полковник Пуляев потратил на написание рапорта генералу Стрельникову. Невозможно передать, как он ненавидел писать вообще, а рапорты в особенности. После того, как он израсходовал на черновики все двенадцать листов школьной тетрадки и плюс к тому две обоймы патронов (спускался в подвальный тир, чтобы отвести душу), ему, наконец, удалось выдавить из себя полстраницы текста, глядя на который он сказал самому себе:

«Стой! Раз-два!», что означало «хватит, лучше всё равно уже не получится».

Затем рапорт был напечатан двумя указательными пальцами собственноручно на печатной машинке «Башкирия» (секретарша, Зоя Филипповна, была отпущена домой в восемнадцать часов рровнА). Наконец, вынув сэндвич из двух листов с копиркой между ними из машинки, полковник перечитал свой труд и, вздохнув, поставил под ним свою подпись.

Начальнику ГУВД г. Т-ска, генералу-майору П.П. Стрельникову

от начальника РУВД Центрального р-на полковника Пуляева Г.Б.

Рапорт

Уважаемый Прохор Пафнутьевич!

Согласно Вашего поручения от 20.05. мною собственноручно проведена беседа с руководством и личным составом о/м №6 и проверены факты, изложенные в рапортах подполковника Рукастого и лейтенанта Круглых. Установлено, что в пятницу наряд ППС осуществил привод в указанное о/м гражданина для установления его личности. Личность была установлена капитаном отделения Войновым, при этом занесена в журнал привода под неразборчивой фамилией Икаш или Имар.

Гражданин был трезв, но не подходил под описание разыскиваемых лиц, а поскольку претензий к сотрудникам ППС не заявлял, в силу чего был отпущен по месту жительства.

Сведения относительно действий хулигана по кличке «Полтергейст» и прочих нештатных ситуаций фактами не подтвердились. Капитан Войнов официального рапорта начальнику отделения не подавал. Вся казённая мебель в отделении согласно инвентарной книге налицо в удовлетворительном состоянии.

Также установлено, что кусок лейкопластыря с пола (впоследствии утилизирован), который по ошибке был принят лейтенантом Круглых за анатомическую часть тела (ухо), как таковой частью тела предполагаемого иностранного гражданина Вана Гога являться никак не мог, ввиду того, что указанный гражданин давно умер, причем вообще даже не у нас, а за рубежом, предположительно в капиталистической Франции, да ещё и практически до Великой Октябрьской Революции.

Исходя из результатов проверки, мною отданы распоряжения и приняты следующие меры:

1. Л-ту Круглых объявлена благодарность за проявленную бдительность.

2. К-ну Войнову сделано замечание за неразборчивый почерк при занесении записей в журнал привода.

3. Подполковнику Рукастому поставлено на вид, чтобы он тщательнее соблюдал инструкции по управлению молодыми кадрами при работе с личным составом отделения.

Дата. Подпись.

Шёл десятый час вечера. День выдался каким-то нескладным, впрочем, как всегда. «Такая у нас служба», – сказал сам себе Глеб Борисович устало, покидая кабинет и не чувствуя удовлетворения от проделанной за день работы. Что-то тревожило его, то ли какая-то ускользнувшая мысль, то ли что-то недосказанное. Он пару секунд постоял возле двери, пытаясь понять, что же это именно, но озарения не случилось. «Ладно, завтра», – махнул он рукой.

Глава 10

Майор Крюков (в миру – ТТ) шёл по широкому тротуару прогулочным шагом сытого леопарда, старательно разглядывая каждую встречную кошечку. Этот процесс был инстинктивным и практически не затрагивал его сознания. Сначала его зрительные детекторы дальнего привода выявляли из толпы прохожих женскую фигуру, фильтруя основные параметры – рост, объем, наличие талии, стиль одежды. Затем, если объект проходил первую степень фильтрации, взгляд сканировал приближающуюся особу снизу-вверх на предмет наиболее привлекательных женских черт – бедра, бюст и общая грациозность движений. Попутно, в фоновом режиме, периферическое зрение оценивало помехи – например, наличие рядом с прохожей сопровождающего мужского пола и степень его маскулинности – так, на всякий случай, тут ТТ не особо волновался – его спортивное тело в сочетании с удостоверением майора милиции могло быстро поставить (или уложить!) на место любого ревнивца.

Наконец, когда женская особь подходила ещё ближе, включались детекторы ближнего привода, которые быстро оценивали возраст, черты лица, выражение глаз и запах, интегрируя всю полученную информацию в цельный образ. Заодно происходило дешифрирование того, был ли он сам аналогичным образом замечен и проанализирован и произвёл ли какой-либо эффект. А точнее удостовериться, что эффект этот по-прежнему ожидаемый и соответствующий.

Нет, конечно же, никто из дам не поворачивал головы и тем более не оглядывался. Но за жалюзи напускного равнодушия, обычно прикрывающими женские молниеносные взгляды, ТТ умел безошибочно считывать нечто большее. В автоматическом режиме распознавая нюансы мимики, его мозг со скоростью ЭВМ выдавал результат, причём – как и ЭВМ – в двоичной системе. Только вместо единицы и нуля анализатор ТТ использовал пару «даст» или «не даст». Женщины из второй категории ТТ практически не попадались. Возможно, они выпадали из его поля зрения ещё на дальних подступах. Или же незамысловатая программа, управляющая поведением ТТ, выдавала желаемое за действительное. Впрочем, внушительная коллекция трофеев позволяла ТТ полагать, что он был просто неотразимым.

Задание полковника его совершенно не вдохновило. Какое ещё кресло? Что за хрень!? Что он, ОБХССник что ли, ворованную мебель искать? Совсем, старый пень, уже свихнулся. Нашёл старьёвщика по комкам42 ходить. Хотя… Хотя в комиссионку можно было бы и заглянуть. Туда изредка морячки японские двухкассетные «Шарпы» сдают на продажу – такие монстры! ТТ мечтал купить такой многоцелевой комбайн. Во-первых, это – вещь! Признак особого статуса владельца. (Конечно, японский цветной телевизор в этом плане ещё лучше, но и цена…). Во-вторых, на двухкассетнике можно быстро модную песню у кого-нибудь переписать. А самое главное! На него можно тайно записывать сладостные стоны своих одноразовых или многоразовых подружек. Поставил на подоконник за занавеской, кнопку нажал и вперёд. Зачем? А затем, что потом эту коллекцию вздохов и повизгиваний можно на музыку наложить. Должно получиться не хуже, чем у того парняги, который записал звуки китов, как они под водой гудят. (ТТ прочёл об этом в журнале «Ровесник»). Тот добавил к китам музыкальный фон и стал продавать пластинки. Диск, помнится, так и назывался «Песни китов». А у него будет называться ещё лучше – «Песни сирен» (даром что ли мент?!).

Солнце всё это время пригревало на совесть. Поэтому, когда после пересечения с Ново-Садовой слева показалось приземистое здание популярного пивного ресторана «Золотой колос», ТТ решил, что, пожалуй, можно совместить приятное с полезным, а именно хлебнуть пивка и заодно послушать, о чём судачит городское народонаселение.

Рабочий день ещё не кончился, поэтому очередь на улице была небольшая – всего человек в тридцать, но в пивной все столики были уже заняты трудящимися, словно это и были их рабочие места. Войдя без очереди по служебному удостоверению, майор приблизился к стойке, над которой висел огромный плакат: «ВЫШЕ культуру обслуживания!», а под ним господствовала мощная фигура тёти Клавы. Любой промышленный робот будущего сгорел бы от зависти, если бы увидел, как в проворных руках тети Клавы одновременно передвигалось, ополаскивалось и вновь наполнялось пенным напитком пять-шесть пивных кружек.

В отличие от других пивных, «Золотой колос» носил гордый статус ресторана, поэтому пивных кружек в нём всегда хватало, вода для их ополаскивания не иссякала, а со своими банками и бидонами посетители внутрь не допускались – пиво можно было пить только внутри.

ТТ расположился с кружкой «Ячменного колоса» в гуще любителей культурного отдыха и стал слушать, напустив на себя самый равнодушный вид. Однако в шуме из обрывочных фраз он не услышал ничего интересного, и допив пиво, снова подошёл к стойке.

– Аскольдыч у себя? – спросил он, возвращая кружку.

Тётя Клава, не прерывая жонглирование кружками, кивнула, и ТТ прошёл вглубь заведения, где располагался кабинет директора – Семёна Аскольдовича Зауербаума, бывшего одноклассника ТТ.

Семён Аскольдович стоял в своём кабинете возле огромного аквариума, кормил рыб и задумчиво улыбался. В белом халате и в очках в тонкой золотистой оправе, Семён Аскольдович был больше похож на врача, а не на директора пивного ресторана. А всё потому, что изначально он являлся дипломированным биологом-ихтиологом и работал несколько лет старшим научным сотрудником в рыбохозяйственном НИИ. А к пивному делу был приставлен только после того, как удачно женился на дочке директора Облторга.

Освоив секреты управления пивными услугами (секреты эти сводились к правильному регулированию плотности напитка), любимого рыбного дела он не забросил и успешно выращивал для себя и для особо приближённых закуску к пиву прямо в возглавляемом им питейном заведении. Для этого на заказ и по его чертежам на одном из местных заводов было изготовлено два аквариума на 1000 литров каждый, которые затем были укомплектованы компрессорами, фильтрами, лампами и прочими атрибутами, необходимыми для того, чтобы каспийская вобла чувствовала себя как дома. Вобла, видимо, так себя и чувствовала – жирные рыбины лениво перемещались в толще воды, лишь иногда всплывая ближе к кормушке, куда Семён Аскольдович бросал щепотки корма.

С некоторых пор процесс кормления рыбы вызывал у него улыбку из-за ассоциаций, связанных с одним весьма забавным случаем. Дело в том, что его супруга работала врачом-физиотерапевтом в новой областной клинике, физиотерапевтическое отделение которой было хорошо оборудованным. В частности, там был установлен специальный бассейн для различных водных процедур, о котором мало кто знал, ибо доступ к нему был только у очень узкого круга избранных советских граждан. Естественно, сами медработники в этот круг входили. А иногда (после закрытия) входили и члены их семей. Причём с друзьями. Например, чтобы отпраздновать какое-нибудь событие.

И вот во время одной из таких тусовок, когда все уже неплохо выпили, кому-то из друзей Семёна Аскольдовича пришла в голову идея использовать этот сугубо терапевтический бассейн для такой не предусмотренной правилами лечебной процедуры, как игра в дельфинов.

Идея была встречена с восторгом. Все разделись догола и плюхнулись в тёплую воду бассейна, чтобы изображать дельфинов, выпрыгивающих из воды, а Семёна Аскольдовича, как единственного в компании ихтиолога, назначили их дрессировщиком, который должен был поощрять удачные прыжки рыбой. В качестве корма не нашлось ничего, кроме шпрот из консервной банки. Цирковой номер нового дельфинария выглядел так. Опустившись на колени и схватившись одной рукой за поручни, Семён Аскольдович другой рукой брал из банки шпротинку и помахивал ею вверх-вниз над поверхностью воды, а задача пьяных друзей-«дельфинов» была подпрыгнуть в воде как можно выше и схватить её ртом.

Номер получился невероятно зрелищным и чудовищно смешным. От смеха некоторые «дельфины» чуть не захлебнулись, но к счастью, всё обошлось. Вот только ловкости и грации морских млекопитающих достигнуть никому из участников шоуне удалось, несмотря на все их старания. Так что всё вполне ожидаемо закончилось тем, что шпроты из банки, можно сказать, вернулись в родную водную среду. Вместе с маслом, которое пятнами расползлось по поверхности уникального терапевтического бассейна. А чужеродный медицинскому учреждению аромат консервированных шпрот не удалось устранить даже и после того, как последняя из них была с большим трудом отловлена самодельным неводом из марли, а воду в бассейне сменили…

Вот эти-то воспоминания и вызывали у Семёна Аскольдовича улыбку каждый раз, когда он кормил свою воблу. Так было и теперь, когда ТТ бесшумно возник на пороге кабинета и увидел знакомую фигуру директора в белом халате, стоящего к двери спиной.

— А, Тимур Тенгизович, заходи дорогой! – поприветствовал майора Семён Аскольдович, не оборачиваясь, словно он, как камбала, видел вокруг на 360 градусов. Бросив последнюю порцию корма в воду, он вытер руки об халат, повернулся и радушно потряс руку майора обеими руками сразу.

— Как тебе моя Rutilus caspicus? Видал как вымахала? – кивнул он на аквариум. — Скоро буду сушить. Первоклассная вобла будет. Пива, кстати, не хочешь, нормального?

— А там что, ненормальное было? – ТТ кивнул в направлении зала, откуда доносился гул посетителей.

— Там было сделанное по ГОСТу и разлитое согласно инструкции, — назидательно сказал Семён Аскольдович. — А нормальное – это сваренное по совести, а разлитое как положено. Ну ладно, я тебе с собой дам. В грелке, чтобы никто ничего. С чем пожаловал, Тимур? Просто шёл мимо и решил поздороваться, отгадал? – Семён Аскольдович смеялся, но взгляд его стал серьёзным.

— Да, в общем, так и есть, — немного лениво ответил ТТ.

— Ну, давай тогда присядем, – предложил Семён Аскольдович, усаживаясь за свой стол, на котором лежали стопкой журналы «Рыбоводство и рыболовство».

— Как оно вообще, всё нормально? – спросил ТТ, мельком оглядев обстановку в кабинете. – Ничего нового?

— Да всё по-старому. Та же щука, да под хреном. Пьют, ругаются, ругают, иногда подерутся слегка – не без этого – но в общем, всё культурно.

— Понятно, – в тоне и взгляде ТТ почувствовалось лёгкое сомнение.

— Если бы что-то было серьёзное, я бы знал, – не без гордости сказал Семён Аскольдович. – У нашей тёти Клавы глаз-алмаз, муха не пролетит незамеченной. Всё, что в этих стенах творится, я тут же…

— А за стенами? – ТТ сделал вид, что подавил зевок.

— За стенами извиняйте, уже не моя епархия. Я же не райисполком. Там как раз твои коллеги на боевом дежурстве. Так сказать, бдят, я извиняюсь.

— И хорошо они это…бдят?

— Бдительно бдят. Не жалуемся. Могу пример привести. Не далее, как в пятницу. Стоит очередь. Большая. И, как всегда, кому-то больше всех надо – нагло лезет без очереди, мол, инвалид, но документ не показывает. Ну, его кто-то возьми, да и толкни, типа, куда прёшь, а тот в ответ коляской своей ему по спине! Так патруль ваш сразу же вмешался – свинтил инвалида этого и увёз, только кресло оставил – не влезло в машину.

— Какое кресло? – насторожился ТТ.

— Ну, коляска его, инвалида этого.

— И куда оно делось?

— Да никуда, я его в подсобку сам потом отнес, не бросать же на улице.

— А ну-ка, пойдём взглянем! – оживился Тимур. Меня дед мой как раз просил инвалидное кресло достать.

— Он разве у тебя тоже инвалид?

— Что ты! Здоров как бык! Нет, он задумал его в аренду сдавать, попрошайкам. А достать не может – там за ними очередь по записи года на два.

Они вместе вышли из кабинета, прошли по коридору и подошли к обитой железным листом двери подсобного помещения. Семён Аскольдович достал из кармана халата ключ, отпер замок, щёлкнул выключателем на стене и распахнул дверь. ТТ с порога быстро заглянул внутрь, пробежался глазами по стеллажам с бутылками, коробками и пакетами и вопросительно посмотрел на Семёна Аскольдовича.

Тот выглядел озадаченным.

— Странно… Сам лично ставил его вот буквально сюда, в пятницу.

— А ключ…

— Ключ только у меня.

ТТ внимательно посмотрел на замок и пощупал ответную планку.

— Не взламывали, – уверенно сказал он.

— Ещё не хватало!

— Аскольдыч, а ты это…рисовать умеешь?

— Только рыб разве что. Ты серьёзно?

Они заперли подсобку и вернулись в кабинет. Там майор попросил своего бывшего одноклассника нарисовать пропавшее кресло-коляску. Под заинтересованным взглядом майора тот промучился минут пять, и наконец изобразил нечто. Оно было похоже на матрёшку без головы, нанизанную на вал с гребным винтом.

— А это что? – показал ТТ на вал.

— Ножка.

— Одна?

— Ну да, а снизу колесики – показал на гребной винт Семён Аскольдович. – Я же говорю, я только рыб могу рисовать.

— Как-то не очень похож на инвалидную коляску. У инвалидных сбоку большие колеса, как у велосипеда.

— Да? Нет, у этого точно больших не было.

— А цвета какого оно было, белого?

— Цвет был темный… Или чёрный или коричневый.

— Особые приметы?

— Тимур, да не разглядывал я, оно мне нужно, как рыбе велосипед! Вот если ты меня про воблу спросишь, я тебе все анатомические детали опишу.

— Ну ладно. Заявление будешь подавать о пропаже?

— А что, надо? – испугался Семён Аскольдович.

— Да нет, я пошутил. Ребята откуда были, местные?

— Наряд-то? Да наши, из шестого отделения.

— Ага…Знаешь что…

— Мм?

— Слушай, ты как это спиной узнаешь, кто к тебе вошёл? Тётя Клава что ли телепатические сигналы подает?

Семён Аскольдович неожиданно расхохотался.

— Нет, это не я тебя узнаю. Это они.

— Кто «они»?

— Рыбы! Вот подойди сюда. – Он встал и подошёл к аквариумам.

– Подходи медленно и смотри на рыб.

Сознавая, что над ним насмехаются, ТТ всё же приблизился к первому аквариуму, подозрительно глядя на скользящих в толще воды жирных рыбин. Неожиданно четыре из них развернулись головами к стеклу и, казалось, стали поглядывать на ТТ, открыв рты.

— Видишь? Вот эти четыре самки, похоже, тебя знают. Ты – единственный, на кого они так реагируют. Больше ни на кого. Наблюдал много раз. Кстати, ты веришь в переселение душ?

— Смеёшься? А это точно самки?

— Абсолютно. Уж в рыбах-то я разбираюсь. Ты, кстати, зря думаешь, что рыбы глупые. Они не только могут лица распознавать и запоминать, а ещё и выход из лабиринта находят быстрее, чем крысы. Доказано в экспериментах.

— Да брехня это всё. Как это рыб вместе с крысами можно в один лабиринт поместить?

Семён Аскольдович с сожалением посмотрел на приятеля, но все же ответил:

— Вместе вовсе не обязательно. По отдельности, конечно. Хочешь подробно расскажу, как ставили этот эксперимент? Это ужасно интересно!

— Не, не надо. В следующий раз. Ладно. Я, может, на днях зайду ещё. За грелками твоими, — и, погрозив рыбам кулаком, ТТ скрылся за дверью.

А Семён Аскольдович, проводив друга, сел за свой стол и задумался ни о чём, глядя на свой рисунок. Он уже не улыбался. Хорошее настроение уступило место невнятной тревоге. Она пришла откуда-то изнутри, холодным дуновением, неявным намёком, словно косой взгляд прохожего, на который вроде и не обратил внимания, но потом он будто догоняет тебя в воспоминании или в воображении.

За окном по-прежнему был солнечный день. Реальный, вполне физически осязаемый и научно объяснимый. Для человека, который, если бы не удачная женитьба, мог бы стать кандидатом биологических наук, непонятные вещи подлежали обязательному объяснению. Семён Аскольдович прекрасно помнил, как в пятницу после инцидента в очереди самолично отнёс кресло в подсобку и запер её, и тем не менее…

Он решил проверить ещё раз. Дошёл до кладовки, отпер дверь, включил свет. Внимательнейшим образом рассмотрел все полки и уголки. Всё привычное содержимое подсобки находилось на своих привычных местах. Даже дефицитный товар – мешок с гречневой крупой и банки с прибалтийской тушенкой. Даже коробка с сушеной астраханской воблой! Даже блок сигарет «Marlboro»! Какой нормальный человек – с ключом! – имеющий возможность незаметно проникнуть в sancta sanctorum – подсобку пивного заведения – заберёт оттуда ТОЛЬКО никому не нужное кресло?

Одно из двух. Или это у меня спонтанная амнезия (верить в это человеку, которому ещё не было и тридцати пяти, как-то не хотелось) или… что? Но на то и щука в море, чтобы карась не дремал – Тимур-то, видать, не просто так заглянул. Смотри как оживился – в кладовку полез, никогда до этого не проявлял интереса, а тут пожалуйста… Те, значит, оставили, этот ищет…А кто-то ещё водит их всех за нос. Но причём тут я? И кто же этот третий, который шастает в моей пивной?

Семён Аскольдович хотя и не так давно перешёл из сферы уважаемой советской науки в сферу ещё более уважаемой советской торговли, но основные принципы её беспосадочного развития схватывал налету, тем более что наставником ему в этом процессе служил многоопытный тесть.

«Один карась сорвётся, а другой попадётся», — сказал он вслух самому себе. Затем, заперев кабинет и выйдя через заднюю дверь на улицу, он сел в свой ушастый «Запорожец» и поехал в Облторг к тестю – посоветоваться.

Через 24 часа, отправив себя своим же приказом в отпуск (и не забыв поручить тёте Клаве кормить рыб и отпустить известному товарищу пару грелок «нормального», если он вдруг заглянет), Семён Аскольдович уже ехал с супругой — на её «Жигулях» — в сторону Анапы.

Так, на всякий случай.

Глава 11

Гриня сидел в своей мастерской, которую он оборудовал в подвале пятиэтажки, взаимовыгодно договорившись с начальником ЖЭКа, и не спеша занимался изготовлением своего очередного шедевра. Нет, Гриня не был дипломированным художником или скульптором. Не мог он похвастаться и охватившим его высшим образованием конструктора или инженера. А был он с послешколья немного слесарем, немного токарем, а ещё плотником, столяром, маляром и электриком. Но с врожденной смекалкой, искрившейся в глазах, и с творческой жилкой, которые проявлялись в нём таким образом, что, если взглянуть с полувековой высоты на его трудовую биографию, то стал он всё же и художником, и скульптором, и конструктором, и инженером – всеми по чуть-чуть и одновременно.

А началось всё с чего? С того, что талантом ежели Бог кого наградил, то рано или поздно будет оный индивид от других отличие иметь. Например, все будут одной дорогой ходить, на одно и то же смотреть и ничего не замечать. А один посмотрит и вдруг что-то новое углядит, идею какую из глубин ума своего наружу вытащит, да и применит её потом, приладит к чему-то полезному. У древних греков это «эврика» называлось. Так вот и Гриня наш, ходил-ходил по городу, глазел на двери учреждений, заведений или на витрины магазинов и вдруг углядел новаторские возможности в обыденности повседневной.

Что простой советский человек видел чаще всего? Нет, не на крышах, где лозунги и призывы, а на уровне глаз? А видел он примерно одно и то же адресованное ему сообщение, посыл, так сказать. Потому что посылало его, простого советского человека, сообщение это куда подальше. В том смысле, что иди отсюда, не останавливайся!

«Мест нет»

«Мяса нет»

«Пива нет»

«Билетов нет»

«Путёвок нет»

«Бензина нет»

«Приёма нет»

И всё в таком же роде в разных вариантах. То бишь предупреждали товарищи из сферы торговли и услуг сограждан своих, что, мол, не отвлекайтесь, идите себе на завод или фабрику, работайте как следует, производите больше товаров, а к нам заходить не надо – чего время зря тратить и нам работать мешать?

Такие простые по форме и безнадёжные по содержанию послания встречались повсеместно, и никто внимания на них не обращал. А Гриня вот обратил. Узрела его художественная натура несовершенство оформления и несоответствие его той великой социалистической истине, которую сообщения эти в народ транслировали. Ибо таблички эти бесталанно изготовлены были, вкривь и вкось написаны на картонках от коробок или вовсе на тетрадных листках, а прилеплены или вывешены как попало, без вкуса, изыска и красоты. А без красоты оно что? Оно никакого действия возыметь на интеллигентного человека не может.

Хоть и вывесили табличку «НЕТ», а всяк всё равно норовит зайти да спросить: «А может есть? Что, совсем нет? Может где осталось? Мне очень надо, может найдёте?» – и всё в таком же ключе. Что на это можно такому недоверчивому типу ответить?

При всём богатстве русского языка вариантов было не так уж и много.

– ТЫ ЧЁ, НЕГРАМОТНЫЙ?

– ЧИТАТЬ УМЕЕШЬ?

– ВОН ЖЕ НАПИСАНО!

– ВЫЙДИ И ПОСМОТРИ НА ДВЕРИ!

Это если только вежливые варианты брать. А в грубой форме заприлавочный работник заведения просто молча поворачивался жирной спиной к несчастному посетителю и уплывал вглубь своих служебных тылов, где всё то, чего как бы «нет совсем», как раз и хранилось в достаточном количестве. Только предназначались эти запасы не для всех, а для узкого круга избранников и не по той цене, которую государство так опрометчиво и централизованно установило.

Всё это Гриня прекрасно знал, ко всему этому привык и считал это таким же натуральным свойством окружающего мира, как и смена погоды или сезонов в умеренном климатическом поясе. Только уж больно коробило его тонкое восприятие отсутствие эстетики. У природы-то всё красиво выходит, что летом, что зимой. Даже дождь свою красоту имеет, иначе с чего бы художники городские лужи на своих картинах рисовали. А объявления эти самопальные и разношёрстные усладой для глаз не были, а больше на визуальный мусор смахивали. Поэтому и решил Гриня, что надо бы это дело поправить ради эстетизации городского облика.

Для начала изготовил он несколько НЕТ-табличек. Сделал их на картоне белом, какие перьями плакатными гуашью красной шрифтом красивым начертал, а какие с помощью самодельного трафарета закрасил; потом для них основу из фанерки сделал – короче, получилось стильно, взгляду любезно и гораздо понятнее, чем квадрат Малевича пресловутый. Знай Гриня, что тридцать лет спустя такие штуковины, как он сварганил, станут в музеях за деньги показывать и инсталляциями величать, возгордился бы. Но в те годы ему это было ещё неведомо, так что шёл он к светлому своему будущему наощупь. И добрёл ощупью со своими художественными произведениями до продуктового магазина, куда народ чаще тычется в поисках еды. Прошёл сразу к директору (спросив у продавцов, как её звать-величать) и выложил на стол всю свою красоту. В хорошем смысле.

– Советские люди, Наталья Степановна, не чужды культуре, – объяснил он свой жест, – и имеют законное право на эстетичное оформление даже таких, к сожалению, наших негативных временных проявлений, как нехватка товаров и услуг. А поскольку ГОСТа на уведомление об отсутствии наличия товаров ещё не изобрели, то у вас есть возможность стать образцовым социалистическим предприятием хотя бы в этом.

Директор призадумалась, пытаясь понять, хорошо это или плохо, чем это может грозить и что этот незнакомый ей «искусствовед» за это запросит.

– Понимаю вас прекрасно, – продолжал Гриня, – потому я вам это всё оставлю, вы опробуйте и сами решите, как оно пойдёт. Взамен ничего не прошу, просто радею за культурный внешний облик нашей торговли. Но если потребуется, могу привлечь в качестве поддержки инициативы товарищей из райкома, курирующих искусство, – последнее было чистейшим блефом, личных знакомых у Грини в райкоме не было. Но он давно понял, что все пружины городского механизма крепятся там. Самолично испытал это, позвонив как-то вечером из телефона-автомата дежурному в райком (а дежурство там было круглосуточным), когда по осени замерзал в своей квартире из-за холодных батарей отопления. Уже через полчаса после его звонка аварийная бригада (заметьте, трезвая!) примчалась и всё наладила – вот что такое был тогда райком!

Директор магазина идею не отвергла и даже вежливо попрощалась, а спустя две недели встретила Гриню уже как хорошего знакомого. Коллектив торговых работников пользу отфутболивающего искусства соцреализма оценил и одобрил, а Гриня получил мотивационный импульс для расширения своей творческой инновации. Расширение требовало вложений, которых у Грини не было, так что ему пришлось помимо ЖЭКа устроиться в два детских сада дворником-сторожем, где он мог и ночевать (несмотря на то, что спать там ночью было запрещено и негде, кое-как прикорнуть в тепле возможность была), и утром получать порцию пшённой каши от поварихи, естественно, с одобрения заведующей.

Огромные усилия, затраченные на получение дюжины справок, необходимых для ночной работы в детском учреждении (в отсутствие детей) окончательно убедило Гриню, что быть свободным художником – это насущная необходимость, к коей должен стремиться любой человек, который независимость ценит выше голода.

После изготовления кустарным способом, но с невиданным доселе мастерством изделий, после их успешной апробации в двух универсамах дело пошло. Сарафанное радио стало постепенно формировать на Гринины НЕТ-таблички спрос. Нужные для изготовления табличек материалы находились на свалках промотходов, что не требовало затрат, но и не могло обеспечить стабильных поставок, поэтому следующим шагом Грини было найти надёжных поставщиков полуфабрикатов – картона, фанеры, а потом и досок. Параллельно удалось под эгидой ЖЭКа (чтобы ни возникало лишних вопросов у жильцов) оборудовать под склад-мастерскую подвальное помещение одного из жилых домов.

Решение этих задач позволило Грине охватить предметами НЕТ-искусства кафе и рестораны, которые в отличие от магазинов, претендовали на более зажиточных клиентов, но при этом тоже не избежали парадоксов плановой экономики. Их претензии на эксклюзив требовали солидности в интерьере, и в качестве символа такой солидности Гриня предложил монументальный жанр в виде вырезанных в цельном куске дерева и обрамлённых витиеватым орнаментом досок формата 50х30 см. Вывешиваемые на бронзовых ручках входных дверей на красивой толстой верёвке или даже на цепи, эти бескомпромиссные барельефы «МЕСТ НЕТ» были призваны одним своим видом отсечь очередь из не успевших вовремя забронировать места второсортных лиц, желающих попасть внутрь первосортного заведения.

Если таблички для магазинов дали Грине возможность покупать там некоторые товары, которые отсутствовали на витринах, то резьба по дереву для ресторанов и кафе стала приносить ему реальный доход, выраженный в денежных знаках. Это позволило ему отказаться от уборки снега в детсадах и открыло возможности покорения дальнейших сегментов рынка его творческих услуг. Самым многообещающим по масштабу направлением, по мнению Грини, могло бы стать изготовление табличек для инвентарных номеров.

Во всех учреждениях по требованию бухгалтерий номера эти уродливыми каракулями писались масляной краской прямо на мебели, оборудовании, на приборах и бытовой технике, на стремянках и оцинкованных ведрах, на станках, табуретках и всей прочей государственной собственности. Делалось это для «всемерного учета и контроля», то есть для того, чтобы воспрепятствовать растаскиванию всенародной собственности по личным карманам и квартирам отдельно взятых трудящихся. В свою очередь, советские труженики часто совершенно искренне не могли понять анизотропный характер взаимосвязи слов «всеобщее» и «личное». Да и как можно было его понять? Ведь если личный вклад в общее дело считался правильным, необходимым и всячески поощряемым, то почему же отщипнуть себе кусочек результата этого общего дела полагалось вредным и всячески порицалось? Вот поэтому-то одни отщипывали и отвинчивали, а другие обезображивали и уродовали, надеясь, что с клеймом не стащат.

Гриня нашёл компромиссное решение этого диалектического противоречия. Номера необходимость? Хорошо. Но почему обязательно уродливые? Ведь если «красота может спасти мир», почему бы не начать его спасение с красивых инвентарных номеров? Потенциальный спрос на изысканные аккуратные номерки, которые бы не ухудшали и без того неказистые предметы казённой обстановки, был в понимании Грини безграничным.

Если бы только удалось предварительно привить чувство прекрасного всем тем, у кого это чувство почему-то дома проявлялось, а на казённой работе – никогда! Разумеется, начинать прививать это чувство нужно было сверху, то есть начиная с начальства. И по этому поводу у Грини тоже были кое-какие задумки. Обладая врожденным дедуктивным мышлением, он рассуждал примерно так.

Все женщины любят цветы. Этим объяснялось, что большинство женского персонала в научных институтах, заводоуправлениях, библиотеках и в приёмных старались украсить свои рабочие помещения комнатными цветами, для чего несли их из дома, размножали отростками, поливали, рассаживали и даже жертвовали на покупку горшков свои собственные деньги. Помещения бухгалтерий, а также приёмных разнообразных начальников своей пышной декоративной зеленью больше соответствовали представлениям об образе райских кущ, чем стены прочих производственных помещений (которые отличались от воображаемых интерьеров ада, пожалуй, только наличием плакатов по технике безопасности). А значит можно было именно при посредничестве женщин донести до понимания руководящих работников высокие культур-мультур идеалы. И в виде чего? Правильно, в виде аккуратно изготовленных табличек для инвентарных номеров (разумеется, с учетом возможного впоследствии дохода Грини).

Вот с такими думами о прекрасном будущем Гриня и трудился в своей мастерской, неспешно и с удовольствием воплощая недавний заказ – большущий короб из оргстекла с подсветкой и надписью «РЫБЫ НЕТ», который планировалось установить прямо на фасаде фирменного магазина «Океан». Работа с оргстеклом была приятной во всем, кроме незначительного специфического запаха. Лист оргстекла легко пилился, а детали можно было быстро склеивать с помощью хлороформа, который Гриня доставал через знакомого врача-хирурга.

Гриня как раз закончил склейку последних двух граней короба, когда услышал шаги и увидел, как по лестнице к нему спускается мужчина. Мужчина не был похож на обычных заказчиков табличек. А на кого он был похож, Гриня догадался сразу же, как только вместо того, чтобы поздороваться, тот утвердительным тоном произнес, словно не спрашивал, а просто зачитывал первую страницу паспорта:

– Розенблюм Григорий Зиновьевич.

– Да это я, – подтвердил Гриня, чем могу быть полезен, товарищ… извините, не знаю, кто вы там по званию?

Гость двумя руками быстро развернул и свернул перед глазами Грини служебное удостоверение, на котором мелькнула фотография в военной форме.

– Олег Олегович, – произнёс пришелец, усаживаясь на стул напротив.

– Извиняюсь, не совсем понял, Олег Олегович — это имя или звание?

Вошедший проигнорировал вопрос. Некоторое время он оглядывал помещение мастерской, потом достал из кармана плаща конверт и вынул из него прямоугольник из оргстекла, на котором были аккуратно выгравированы и залиты краской буквы и цифры: «Инв.№123..». Крепко держа его в своих пальцах, он показал его Грине, пристально глядя ему в глаза:

– Вам знакома эта штучка?

– Конечно. Только это никакая не «штучка», это образец инвентарного номера нового формата, как на нём легко можно прочитать. Хотите, сделаю вам такой же. У вас есть свой кабинет? Стол? Стул? Может быть шкаф?

– А для кого вы это делали?

– Для соседки. На нашем же этаже живёт, только напротив.

– Соседка. Заказала вам. Инвентарный номер, – опять это по тону было утверждение, а не вопрос.

– Не совсем. Я сам предложил ей.

– Можно поинтересоваться с какой целью?

– Отчего же нельзя? Вот посмотрите на мой стол, на стул, на котором вы сидите. Взгляните, взгляните! Видите? Точно такие же номерки. Красиво? Ну, разумеется, красиво! А вот у вас в конторе на мебелях красивые номера? Не знаете? А вы обратите внимание! Обычно в наших учреждениях это просто кошмар – инвентарные номера пишут на самом видном месте! краской!! да ещё как курица лапой!!! Ну вот скажите, почему нельзя хотя бы по линеечке? В школе же всех учили писать ровненько! Вот у меня и возникла идея – повысить, так сказать, эстетику советских производственных интерьеров путём замены этих каракулей на вот такие аккуратные номерки. Я где-то читал, что от этого и производительность труда вырастет. Сделал сначала себе – понравилось. Теперь хочу зарегистрировать это как рацпредложение и распространить на наши учреждения. Между прочим, я – отличник ВОИР, у меня даже значок есть.

– Что ещё за ВОИР?

– Всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов! – гордо доложил Гриня. – Показать удостоверение?

– И как же вы прошли на военный завод? По этому удостоверению? – вдруг грозно спросил Олег Олегович, пытаясь застать врасплох неизвестно в чём подозреваемого собеседника.

– Какой ещё завод? Боже сохрани! Что я там забыл?

– Номерок, Григорий Зиновьевич, который вы только что опознали, был обнаружен на оборонном заводе.

– И что тут страшного? Номерок я сделал соседке. Она и моя жена, Соня, подруги, а её брат – какая-то шишка, проще говоря большой начальник.

– Брат вашей жены?

– Нет, брат этой соседки! Вот я ей и говорю (то есть не жене, Соне, а соседке говорю нашей), раз твой брат начальник, наверняка у него есть кабинет, стол, стул и т.п. Давай я ему сделаю в подарок красивые новые инвентарные номера, а если ему понравится...

– Обождите, – перебил Олег Олегович, – в подарок значит. А взамен что вы хотели у него выведать? Просто так ведь подарки не делают.

– Почему же не делают? – удивился Гриня, – вы разве своей жене не делаете подарки просто так?

– Но разве брат вашей соседки подруги вашей жены является вам женой? – нахмурился Олег Олегович.

– Брат… жены?.. Это в смысле шурин? Тьфу! Что вы меня путаете! – рассмеялся Гриня, отчего его гость нахмурился ещё больше. – Давайте по порядку. У нашей соседки есть брат. Моя жена – Соня – с соседкой общается, по-соседски, ну то есть как соседи обычно на одной лестничной клетке. А её брат, не жены, который, а соседки, он какой-то начальник, и живёт не с сестрой, которая наша соседка, а где-то в другом районе, я не знаю где. Но то, что он начальник, это я от неё слышал. От соседки. Потому и решил подарить ему через его сестру, которая наша соседка, инвентарный номер нового образца для его кабинета. Чтобы узнать…

При слове «узнать» собеседник насторожился.

– Чтобы узнать, подойдёт ли эстетически такой образец для его мебели. Может ему захочется другой формы, или другой размер – я же не знаю, какой длины у них там инвентарные номера!

Олег Олегович торжествующе, словно только что ухватил за хвост момент истины, вытащил из кармана тот же самый прямоугольник из оргстекла, снова издали показал его Грине и с садистской усмешкой произнёс:

– Тогда как же, Григорий Зиновьевич, вы сделали вот этот номер, если не знали, какой у этого номера номер?!

– Очень просто. С помощью Дремеля, – не моргнув глазом ответил Гриня.

– Кто такой Дремель? – выкрикнул Олег Олегович, вскакивая и чувствуя возбуждение охотника, напавшего на след иностранной шпионской сети. – Его адрес!

«Псих какой-то!» – и вправду испугался Гриня, но постарался ответить спокойно:

– Дремель – это вот это устройство, – показал он на прибор со шнуром, похожий на электродрель, – он для гравировки. А цифры я взял просто от балды – раз два три. Это же образец! Вот смотрите, – Гриня достал из ящика несколько табличек разной формы, на всех был указан один и тот же номер.

Возникла пауза, во время которой каждый смотрел на другого с выражением полного непонимания. У Грини было непонимание того, что этот тип вообще от него хочет, а у товарища в штатском – непонимание того, хитрец Гриня или же простак.

Наконец Олег Олегович вернул табличку в конверт, а конверт в карман и спросил:

– Как вы говорите зовут этого брата начальника?

– А у него есть ещё и брат? – не понял Гриня, – я не знал.

– Нет! Брата соседки, который сам по себе начальник!

– А, этого?! Шут его знает. Соседку зовут Варвара. Хотите, поднимемся к ней, и сами её допросите. Только я не понимаю, что вообще случилось-то? Вам что, мой макет не нравится или что? Я могу другой для вас сделать, могу и по вашему эскизу, делов-то. Можно вместо оргстекла металлические номерки делать, выбивать на них знаки – всё аккуратнее будет, чем эта ваша мазня…

– А давно вы этот самый номер соседке передали для её брата?

– Ой, уже, наверное, больше месяца прошло. Надо кстати ей напомнить, спасибо, что спросили.

– Пожалуйста, – неожиданно стал вежливым Олег Олегович. – Пожалуйста о моём визите и нашей беседе, никому не говорите. Это вопрос государственной тайны. Имейте в виду.

– Что и жене тоже нельзя?

– Я же сказал, ни-ко-му, – Олег Олегович поднялся и направился к лестнице.

– Ладно, а я думал вас к нам на чай позвать. У меня мятный есть, знаете он успокаивает…

Но нервный гость уже ушёл.

Гриня, разумеется, жене всё рассказал, так как не имел от неё никаких государственных тайн. Ночью они почти не спали, шёпотом обсуждая неожиданно возникшую ситуацию. Взвешивали разные варианты, даже такие радикальные, как фиктивный развод и эмиграцию в Израиль. Но в конце концов остановились на более мягком сценарии, который и претворили в жизнь в течение следующей недели.

Во-первых, жена Грини, имея на себе несчастное после бессонной ночи лицо, сообщила начальнику ЖЭКа, в штате которого её муж состоял (и которому жертвовал ради этого почетного статуса свою зарплату), что у Грини ночью случился сердечный приступ, и его увезла скорая.

Во-вторых, была заготовлена следующая порция резервной информации, которая могла понадобиться в случае, если кто-то вдруг захотел бы посетить больного. Легенда заключалась в том, что Грине стало хуже, и по большому блату удалось устроить его перевод в московскую клинику.

В-третьих, Гриня, слава Богу нисколько не больной, с двумя чемоданами своих самых необходимых для работы инструментов успешно добрался до железнодорожного вокзала (таки действительно на скорой помощи! – знакомый хирург помог), откуда и уехал первым же подходящим поездом на юг к сестре (у сестры благодаря замужеству была не настолько очевидная фамилия).

В-четвертых, прежде чем воссоединиться с мужем, Соне нужно было собраться. За двое суток непрерывных сборов, подбадривая себя пением одной и той же песенной строчки: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз!», она с этим заданием справилась на отлично. А через два дня, передавая той самой соседке Варваре ключи от квартиры (вместе с просьбой поливать раз в неделю цветы), Соня сообщила ей, что их сын-моряк, который живет во Владивостоке (на самом деле в Калининграде), просил приехать – понадобилась её помощь в связи с рождением их первой внученьки! Так что она поживёт у него во Владике, побудет бабушкой.

В-пятых, выкупив целое купе в поезде, Соня доставила и погрузила туда упакованные в мешки вещи. После чего, закрыв шторку на окне и лузгая семечки, чтобы унять волнение, отбыла в Ростов. Так, на всякий случай.

Глава 12

Конспиративная квартира на последнем этаже одного из дореволюционных домов в Рязанском переулке была примечательна по двум причинам. Во-первых, окна квартиры всегда были зашторены. Во-вторых, в квартиру можно было попасть двумя путями – по общей лестнице и по лестнице чёрного хода, о существовании которого никто из современных жильцов дома не знал.

Посетителями квартиры в этот дождливый день были двое мужчин – один постарше, другой помоложе – сидевшие за большим столом напротив друг друга. Зелёный абажур старинной настольной лампы освещал лежащие на столе бумаги, составляющие содержимое всего одной распахнутой папки, лица же мужчин оставались в глубокой тени.

– …Также мною были неофициально привлечены ответственные сотрудники местной милиции, – продолжал доклад мужчина помоложе. – Естественно, им была дана очень ограниченная информация, и на их помощь я особенно не рассчитывал. Однако кое-что им всё же удалось собрать. Именно благодаря им мы узнали о двух других похожих случаях, произошедших примерно в это же время. Так, например, выяснилось, что своего кресла лишился директор городского универмага…

– Уволили? По какой статье? – спросил мужчина постарше.

– Нет, с самим директором ничего не случилось. Исчезло только его кресло, в буквальном смысле – пропало прямо у него на глазах. А точнее прямо из-под него, как он утверждал.

– Разумеется, – саркастически заметил мужчина постарше, – и оно импортное, дорогое и стоит теперь у него на даче.

Мужчина помоложе взял со стола один из листков и прочел: – Изготовлено на предприятии «УЗ-62» в Горьковской области, цена 24 рубля 50 копеек. Прямо скажем, не царский трон. Позднее оно было изъято милицией у главаря фураг и возвращено директору.

– Что ещё за фураги?

– Местное явление. Работяги с окраин, банды мелких хулиганов, но с претензией. Носят самодельные вязаные кепки, за что и получили такое прозвище.

– Сергей Сергеевич, а вам не кажется, что если мы будем все случаи пропажи мебели притягивать за уши, то станем посмешищем как этот ваш…милицейский коллега?

– Так точно, Виктор Викторович, кажется. Точнее казалось. Вы вовремя сказали про уши. Потому что это самое интересное.

– Продолжайте.

– Среди приближённых к главарю фураг есть наш сотрудник. Так вот, он был там в тот момент, когда к ним попало это кресло, ну, директора универмага. Оно на них якобы свалилось, когда они хотели побить какого-то прохожего, который на свою беду забрел в их парк, – Сергей Сергеевич взял из папки листок, написанный от руки. – Вот рапорт, читаю: «что-то большое прилетело и врезалось в нас, повалив несколько человек, а когда мы поднялись, прохожий убежал, а на траве стояло кресло и на нём оторванное ухо».

– Ухо директора магазина, – саркастически заметил Виктор Викторович.

– Если бы! – неудачно выразился Сергей Сергеевич, будто он хотел, чтобы директору универмага был нанесён вред. Поняв, как это прозвучало, он поспешил добавить:

– Уши директора на месте, мы проверили. И у фураг тоже никто на увечье вроде не жаловался, хотя проверить их всех трудно – чуть не полгорода в этих кепках ходит.

– Это всё? – Виктор Викторович посмотрел на часы.

– Не совсем. Кресло главного инженера завода ему, с его слов, скоро подбросили назад. А вот табличка с инвентарным номером кресла нашлась как раз возле той самой пивной.

– Какая-то чушь. Главный инженер… пятница, стресс, устал, оторвал в сердцах с кресла инвентарный номер, пошёл в пивную и потерял его там.

– В пивную он не ходил. Проверили.

– А кресло проверили?

– Конечно! Сразу же отдали на экспертизу. Проверили всё досконально – и соскобы брали и даже радиацию замерили – ничего необычного не обнаружили. Зато третий случай…

– Да-да, дебошир в милиции, это я уже слышал. Какое это-то имеет отношение…

– Самое прямое. Поскольку там тоже было обнаружено оторванное (или отрезанное) ухо.

– Но там не пропадало кресло, – веско заметил Виктор Викторович.

– Так точно. А вот ухо…мм…пропадало. А потом… как бы…нашлось. Если можно так выразиться, – Сергей Сергеевич вытащил из папки цветную фотографию и страницу с описанием и передал собеседнику. Тот взглянул на фото. Потом достал из кармана футляр, вынул из него очки, надел их и посмотрел на фото ещё раз, более внимательно. Видимо, и вторым осмотром Виктор Викторович остался не удовлетворён, потому что он достал из другого кармана ещё одни очки, надел их поверх предыдущих и вгляделся в фотографию и описание ещё раз. Наконец, он бросил документ на стол и неожиданно грязно выругался, в том смысле, что, мол, удивлён, обескуражен и раздражён одновременно.

– Вот-вот, и я, когда это увидел, сказал тоже самое – слово в слово, – доложил Сергей Сергеевич.

– А где сейчас…этот… начальник отделения…как его, Рукавин?

– Рукастый. Обследуется. После нервного срыва. В психоневрологическом.

– Эдак, скоро и мы к нему присоединимся, – мрачно заметил Виктор Викторович, снимая очки. – Давайте подытожим. В кабинет к главному инженеру секретного завода приходит некто, очевидно не в своём уме, и просит непонятно что. Его выпроваживает, но почему-то не задерживает охрана. Через какое-то время из этого кабинета исчезает кресло инженера. Так?

– Так.

– К директору универмага также приходит некто – может быть, этот же, а может быть, и другой шизофреник – задает какие-то нелепые вопросы, уходит, а через некоторое время из-под директора выскакивает кресло, на котором он сидит, стоимостью 24 руб…

– и 50 копеек…– уточнил Сергей Сергеевич.

– … и позднее обнаруживается в километре от магазина в городском парке у местной братвы. Так?

– Так.

– В тот же день патруль задерживает возле пивной какого-то бузотёра, привозит в отделение, откуда тот то ли сбегает, раскидав милиционеров стулом, то ли спокойно уходит, как утверждают они сами… И ты предполагаешь, что можно связать все эти случайные события между собой только потому, что кто-то якобы видел два оставленных уха…

– Причём оба раза левых уха! – опять уточнил Сергей Сергеевич.

– Причём вполне возможно муляжи, если иное не доказано! – поправил коллегу Виктор Викторович. – А ещё потому, что никто – ни директор, ни инженер, ни охрана, ни братва, ни милиционеры – не смогли запомнить внешность посетителя или прохожего, назовём его так, хотя…

– Все они вспомнили только то, что это молодой мужчина, парень, без особых примет, и всё, – вставил Сергей Сергеевич.

– …хотя можно, я допускаю, не заметить, что у человека, который стоит прямо перед тобой, оба уха как бы левые… но не обратить внимания – днём! – на то, что у него вообще нет одного уха, или даже обоих ушей, этого я допустить не могу. Разве что все перечисленные свидетели были очень нетрезвыми. Очень!

– Кажется, это была пятница, – уточнил Сергей Сергеевич со вздохом сожаления.

– При этом состав какого-либо преступления не просматривается, – продолжал Виктор Викторович, – поскольку похищенное вернулось их владельцам – это раз; никого не убили – это два; и никаких следов шпионской деятельности в связи с заводом нами не обнаружено – это три. Следовательно, всё, что мы имеем на сегодня по нашему профилю, это две зацепки, которые, на мой взгляд, могут с равной вероятностью быть или чем-то очень серьёзным – и тогда нужно принимать меры – или абсолютно случайной ерундой. И тогда можно обо всем этом забыть, не делать из мухи слона.

– Первая зацепка — это фикус, – сказал Сергей Сергеевич, кивая на фотографию на столе. А вторая какая, Виктор Викторович?

– А вторая – это наш безухий «прохожий».

– «Пьер Безухов», – пошутил Сергей Сергеевич без тени улыбки, – но почему он?

– Когда после встречи лицом к лицу никто не может вспомнить внешность визави, это может означать… что мы имеем дело с профессионалом самого высокого класса. Именно это отличает настоящего шпиона от киношного Джеймса Бонда. Неприметность.

– Или что все товарищи в пятницу были пьяные, – напомнил Сергей Сергеевич.

– Или да… Вот что. Оставляйте это всё мне и идите, – Виктор Викторович показал на стол, и его коллега быстро сложил все документы в папку. Когда он закрыл её, на обложке стало видно название папки – «Дело Ван Гога».

– Ван Гога? Это кто же так кудряво назвал?

– Генерал-майор Стрельников.

– А, Проша! – усмехнулся Виктор Викторович. – Всегда любил сострить. Мы вместе в академии учились, – пояснил он.

Сергей Сергеевич поднялся, попрощался с начальником и исчез в темноте квартиры. Вдали щёлкнул замок двери. Виктор Викторович достал серебряный портсигар и закурил сигарету. Потом он вытащил из папки лист с цветной фотографией, надел очки и рассмотрел её ещё раз.

На фотографии было изображено обычное комнатное растение, похожее на фикус, в обычной деревянной кадке. Необычной была всего одна деталь этого растения. Из пазухи одного из листьев торчал тонкий светло-зелёный стебель, конец которого украшало нечто розовое, что можно было бы принять за бутон цветка или за плод. Если бы не его форма. По форме (да и по размеру тоже) эта штуковина на конце стебля была идентична ушной раковине человека. Говоря простым языком, на фикусе «росло» человеческое ухо. Левое.

К фотографии было прикреплено на отдельной странице заключение экспертизы.

«Всесоюзный институт прикладной молекулярной биологии и генетики

В лабораторию №3 на экспертизу был представлен биоматериал в виде комнатного растения Ficus elastica с плодовым телом в форме ушной раковины (auricula) человека.

Установлено, что плодовое тело является органической частью растения, состоящей из растительных клеток, которые были модифицированы с использованием генетического материала, предположительно стволовых клеток человека, по неизвестной нам в настоящее время технологии генной инженерии.

Институт, к сожалению, не располагает оборудованием и кадрами, которые позволили бы расшифровать геном данного образца без привлечения партнёрских зарубежных лабораторий.

Отвечая на ваш запрос, мы также не можем достоверно утверждать, либо отрицать, позволяет ли физиология данного генно-модифицированного растения улавливать, обрабатывать, либо передавать звуковую информацию (что в норме свойственно органам слуха человека), или же сходство данного плодового тела с ухом ограничивается только формой. Для ответа на эти вопросы нужны дополнительные исследования.

Примерная смета для организации внепланового проекта постановки таких исследований может быть представлена в течение 30 дней по получению официального письменного запроса от компетентных органов.

Директор Института, академик ХХХ».

– Или что абсолютно все товарищи в пятницу были пьяные, – задумчиво повторил Виктор Викторович сакраментальную фразу, завязывая тесёмки на папке и убирая её в свой кожаный портфель.

Следующие дни ознаменовались появлением в информационном пространстве Советского Союза двух новых документов, о которых знали только те, кому было положено о них знать.

Первым документом был приказ о создании 6-го управления КГБ СССР, в обязанности которого вменялась борьба с преступностью на промышленных объектах, в преамбуле которого упоминались «участившиеся случаи хищений на оборонных предприятиях материалов, приборов и даже мебели».

Вторым документом было подписанное председателем Комитета письмо, которым запрещалось держать на секретных объектах и в служебных помещениях учреждений, связанных с государственной тайной, живые комнатные растения. Письмо обязывало удалить все имеющиеся горшки с цветами с территории таких объектов в трёхдневный срок, в том числе фикусы – немедленно по получении письма.

Глава 13

Седельный тягач «КамАЗ 5410», в длиннющем полуприцепе которого валетом лежали ещё два таких же полуприцепа, бодро и неутомимо мчался на запад. В кабине машины, украшенной натуральным туркменским ковром (последний писк моды дальнобойщиков), ровное рычание мотора смешивалось с бодрыми ритмами магнитолы, вот уже третий час подряд воспроизводившей одну и ту же кассету. Звонкий голос пел:

Бака–бака–банг, дор у'йнанг

Если упадёшь – не плачь, а встань.

Бака–бака–банг, дор у'йнанг

Если упадёшь – не плачь, а встань!

Перекрывая этот звуковой фон, свою партию речитатива энергично исполнял черноволосый мужчина в рассвете лет, восседавший за «штурвалом» сухопутного корабля. Звали его Руслан, и был он (по его собственным словам) смелым, но скромным, спокойным, но горячим, предприимчивым, но работящим, добродушным, но весёлым – в общем, настоящим Джигитом, настоящим Кавказцем, настоящим Мужчиной! (Дядя Вартан всегда говорил, что настоящий мужчина начинается после восьмидесяти килограмм. Во мне сто пять. Какие могут быть вопросы, слушай?).

Мужская партия Руслана была так хорошо разучена и прекрасно отрепетирована, что исполнялась им лишь с незначительными вариациями перед любой публикой, коей служили чаще всего случайные попутчицы, реже одинокие попутчики и только иногда пары. Надо признать, что истории были вполне занимательными: Руслан красочно рассказывал о себе любимом, о машине (которую он называл своей личной) и о различных ситуациях, в которых ему приходилось оказываться во время бесконечных перемещений по дорогам страны.

– Как не моя? Если я в ней за свои собственные бабки уже всё поменял – и колеса, и двигатель, и кабину. Как можно столько заработать? Дорогой, получить как получку нельзя, а заработать как раз можно. Всё можно, как говорил дядя Заурбек… Если правильно договориться… Вот я сейчас из Красноярска еду, по пути туда взял левак – 25 тонн абрикосов (больше не влезло). Там выгрузил, а в Сосновоборске полуприцепы погрузил, и не один, как все, а сразу два. Заметил, как я их ловко упаковал один в один? Нет? Потом, когда остановимся, покажу.

- Без напарника? Есть у меня напарник, самый надёжный – он тут у меня под сиденьем всегда лежит. Зовут «Калаш», понял, о чём я, да? Я без него на трассу не выезжаю…

Сейчас Сызрань проедем, нужно будет водкой затариться, потому что дальше, в Ульяновской области у них там вааще полный атас – сухой закон ввёл этот их первый секретарь. В магазинах не продают просто наотрез! А тут недалеко я одно место знаю, сельпо, там в трёхлитровых банках водку продают, как всё равно берёзовый сок, вот клянусь, только этикетка другая, ну, и цена. Это местные власти так придумали, чтобы колхозники не могли купить, потому что дорого и для одного, и для троих, и даже для пятерых. А для меня в самый раз. Потом в Ульяновской мы её обменяем на что хочешь – на соляру, на картошку – на всё. А то тут всё по талонам. Слушай, эти талоны – на них как прожить? Триста граммов колбасы в месяц! Посмотри на меня, ну? Мне это на один раз, да? Ты, кстати, есть хочешь? Захочешь – скажи. Через 80 км шашлычная будет, нормальная, там перекусим. Не любишь шашлык? Первый раз вижу мужика, который шашлык не любит! А что любишь? Рыбу? Э-э, за рыбой надо было к плотине ехать, там браконьеры продают, но мне не по пути. С рыбой мороки много, вот фрукты-овощи – другое дело. Сейчас абрикосы, потом сливы, потом арбузы, дыни из Астрахани – очень хорошо идёт. Можно за одно лето на «Волгу» заработать. У меня тоже была – продал. Вай, когда мне на ней ездить?

Это если с ГАИ повезёт. А мне всегда везёт! Не было ещё таких, с кем нельзя договориться. А если заартачатся, так, у меня ещё спецпропуск есть. У бандитов купил, но пока ещё ни разу не пользовался. Ну, а на самый крайняк – ну, мало ли? – видишь эту кнопочку? Вот эта, да. Если её нажать, там сзади баллон с отработанным маслом под о-очень большим давлением. Из сопла на двадцать метров херачит! Мало не покажется, это если кому за мной погоняться захочется.

Вот скажи, милиция она вообще зачем нужна? ГАИ та же. Если их на дорогах не будет, что, аварий больше станет? Наоборот, меньше. Они же только мешают. Останавливают, проверяют, смотрят, к чему бы прицепиться. Чего проверяют? Чего смотрят? Я, знаешь, такую закономерность обнаружил. Можно даже сказать новый закон – закон бандыцанеров. Вот смотри. Когда бандитов больше, чем милиции, они ментов подкупают, и те начинают работать на них, то есть сами становятся бандитами. Преступность растёт, государство – набирает больше милиционеров. Больше, больше, пока не станет столько, что подкупать их становится невыгодно. Преступность снижается. Но ментов-то меньше не стало! Чем им заниматься, когда их стало больше, чем бандитов? Сами начинают безобразничать – сначала поборы, а там и грабежи. К тому же те бандюки, что помельче, сами в менты идут. Работа почти такая же, а риска меньше. Вот это и есть закон бандыцанеров. Круговорот ментов и бандюков.

А ты в столицу за колбасой или так, посмотреть? Какой хрен? И-за-френ? Даже я о таком не слышал. Ну, в Москве, может, и есть, там чего только нет. Но я бы лучше напрямую с завода купил, быстрее получится. Был уже? И что, не смог договориться? Ну, не знаю… По мне так к начальникам бессмысленно ходить. Они на самом деле ничего не решают. Если надо дефицит достать, то лучше с работягами договариваться, чтобы со склада вынесли, без всяких там начальников. А если просить, то к самому большому начальнику надо идти. На самый верх – в Кремль! А ещё лучше в Мавзолей!!! – и Руслан рассмеялся над собственной шуткой.

– Знаешь, говорят, что если обратиться прямо туда, то вопрос решают положительно… Я лично не пробовал, мне как-то проще с работягами…

По мере приближения к столице картинка за окном менялась. Дорога стала пошире и поровнее, дома – повыше и покирпичнее, а плакатов и лозунгов на этих домах – побольше. Читая эти вездесущие надписи с восклицательными знаками, человек, только начавший изучать русский язык, мог бы предположить, что слово «СЛАВА» можно поставить перед любым другим, хотя значение получающихся комбинаций не становилось от этого более понятным. Также возникало подозрение, что слова «коммунизм», «партия», «мир» и «электрификация» каким-то затейливым образом связаны между собой. При этом смысл наиболее часто встречающегося слова «ТРУДУ» оставался совершенно недоступным. Зато стало более-менее очевидно, что многочисленные изображения головы человека с бородой изображали некоего Ленина, и что он был ещё жив.

Когда КамАз оказался среди легковых автомобилей на улицах Москвы, Руслан стал чувствовать себя словно слон в посудной лавке. Он прекратил свои рассказы и время от времени негромко ругался, то и дело нажимая на педаль тормоза. Через некоторое время он остановился возле автобусной остановки и сказал своему молчаливому попутчику:

– Всё, дальше сам двигай. Видишь, вон там впереди буква «М»? Это метро. На нём можешь доехать хоть куда, хоть до Красной площади! Удачи, парень!

Стайки разноцветных групп, предводимые экскурсоводами с микрофонами и сумками-громкоговорителями, из которых звучала их речь на разных языках; тысячи людей, застывшие толстым червяком очереди к Мавзолею; отдельные жители и гости столицы, солдаты, милиционеры, дети – всё это отдаленно напоминало атмосферу ярмарок, когда-то проводившихся на Красной площади, хотя ни торговых рядов, ни торговли теперь здесь не наблюдалось.

За «сердцем столицы» тщательно присматривали рассеянные по всей площади сотрудники невидимого фронта невидимой борьбы с невидимым врагом. При этом они больше внимания обращали не на организованные группы, а на отдельных стоящих или идущих граждан, высматривая ранние признаки нестандартного поведения. Вот их внимание привлёк своим необычным нарядом длинноволосый молодой человек в красных брюках и ярко-жёлтой рубашке. Он пересекал площадь по-деловому – не глядя по сторонам. Ему удалось пройти больше половины пути от ГУМа до Васильевского спуска, когда с ним поравнялись двое мужчин и, аккуратно преградив ему дорогу, попросили показать паспорт. Молодой человек достал из сумки свой паспорт СССР и спокойно вручил его товарищам в штатском. Это послужило началом следующей беседы.

– Гражданин Гедиминас Бурбулис?

– Да.

– А почему вы здесь находитесь в таком виде?

– В каком «таком» виде?

– В такой вызывающей одежде.

– Чем же это она вызывающая? Нормальная верхняя одежда.

– Ну, в красных брюках ведь никто у нас не ходит. Вы что этим хотите продемонстрировать?

– Я ничего не хочу продемонстрировать, я же не на демонстрации, я просто здесь иду – мне через площадь ближе. Это ведь не запрещено?

– Идти можно, но на главной площади столицы в таком виде для советского гражданина…

– Что-то я не припомню, где написано, что советский гражданин не может одеть штаны того цвета, который ему нравится? Вам, что не нравится красный цвет, товарищ?

– Это цвет нашего государственного знамени, и использовать его для штанов…

– То есть вы утверждаете, что советские законы разрешают использовать красный цвет исключительно для государственной символики? А красить в этот цвет одежду у нас запрещено? Можно узнать в каком нормативно-правовом документе это опубликовано, я уточню в Ленинской библиотеке?

– Вы что, студент?

– Я похож на студента?

– Пройдёмте с нами.

– Без проблем, – сказал молодой человек погромче, – мне даже любопытно, что вы попытаетесь мне инкриминировать, и как потом будете это обосновывать юридически при таком количестве иностранных свидетелей.

Как раз в этот момент мимо них проходила группа иностранных туристов, отличающихся от окружающих советских граждан своей более чистой, более разноцветной и более хорошо сидящей на них одеждой. Одна девушка из этой группы – яркая блондинка с бирюзовыми глазами в коротком белоснежном платье – приостановилась, навела свой «Nikon» на молодого человека в красных брюках, щёлкнула затвором и мило улыбнулась ему.

– Вы что её знаете? – спросил товарищ в штатском.

– Кого?

– Эту иностранку.

– Если бы! – произнес молодой человек с явным сожалением.

– А почему она тогда вам улыбнулась?

– Так давайте её и спросим об этом! Miss! – обратился он к иностранке, – Excuse me, miss! Could you please explain these comrades why are you smiling?

– Why not? – ответила девушка, сверкая голливудской улыбкой. Голос у неё был приятный, но с небольшой хрипотцой. – Everything’s just fine, isn’t it?

– Вот, видите, она говорит, что ей просто хорошо. Вы разве не замечали, что когда НОРМАЛЬНОМУ человеку хорошо, он улыбается? Вот вам, товарищи, судя по всему, не вполне хорошо, да? Служба, я понимаю.

– Слишком много разговариваете, – с угрозой в голосе сказал второй мужчина в штатском, который до этого хранил молчание.

– Так вы же сами меня остановили поговорить! А до этого, заметьте, я шёл себе молча. И даже не улыбался.

– Ладно, идите, – сказал первый, возвращая молодому человеку паспорт.

Тот взял паспорт, внимательно проверил его, пролистав все страницы документа, затем убрал его в сумку и, обернувшись к удаляющейся иностранке, крикнул, не обращая внимания на стоящих рядом с ним соглядатаев:

– Have a nice day! – после чего продолжил свой путь в первоначальном направлении.

– Я бы его, б****, щас отвел в отделение и, б****… – проговорил сквозь зубы второй.

– Шура, не горячись, ты ведь уже не в милиции работаешь, – рассеянно произнес первый, провожая взглядом стройную фигурку блондинки. В нейронах его мозга происходила химическая реакция, самопроизвольно запустившая процесс трансформации его чёрно-белого сознания. Кто-то как будто нажал на кнопку магнитофона, зазвучала строчка из песни про «стройную фигурку цвета шоколада», и резко расхотелось продолжать это грёбанное дежурство на этой грёбанной площади. Но продолжать, сука, было нужно. Эта коллизия так разозлила его, что для возврата в штатный режим своего служебного настроения, он обратился к напарнику:

— Вот ты, Шура, надел бы на себя красные штаны?

— Что я мудак что ли?! – возмутился тот.

— То-то и оно…– как-то двусмысленно подытожил первый, и они снова смешались с толпой.

Между тем толстая очередь жаждущих попасть в Мавзолей очень медленно, но продвигалась. После поворота на 90 градусов, она втягивалась в центральный чёрный проём между двумя солдатами почётного караула, а через некоторое время вытекала более тонкой струйкой из дверей сбоку сооружения. За выходом людей присматривал лишь один человек в милицейской форме, хотя, разумеется, тех, кто вёл скрытое наблюдение, было много больше.

Посторонний зритель, который вдруг (чисто теоретически) оказался бы в точно определенное время в точно определённом месте, был бы сильно удивлен, узнав, что очень многие среди всех этих гидов, солдат, туристов, пионеров, пенсионеров, провинциальных мамаш с детьми, продавцов мороженого и просто «случайных» прохожих были связаны между собой сетью непрекращающегося ни на минуту взаимного наблюдения, не всегда осознаваемого даже ими самими. И тем не менее, почти никто из выходящих из Мавзолея или находившихся на Красной площади людей не обратил внимания на то, что к одному из вышедших из боковых дверей посетителю советской святыни через несколько метров его пути присоединились ещё двое, и что после этого они уже втроём стали двигаться по направлению к гостинице «Москва», где и сели в припаркованную возле неё чёрную «Волгу».

Машина, однако, никуда не тронулась, оставаясь на своём месте до тех пор, пока к ней не подъехал «РАФик» скорой помощи. Два рослых санитара в униформе деловито выдвинули из «РАФика» носилки и погрузили на них тело, которое вытащили из чёрной «Волги». После чего скорая помощь включила сирену и скрылась в потоке машин на Тверской улице.

Да, верно, почти никто внимания на это не обратил, но всё же как минимум два человека за этим актом переноса тела в пространстве внимательно наблюдали. Одним из них была та самая стройная девушка, которую ранее можно было увидеть с фотоаппаратом в группе иностранных туристов. Правда, узнать её было бы очень непросто, так как теперь это была брюнетка, одетая во всё чёрное. Выражение её лица было трагически-строгим, а в руках она держала четыре красные гвоздики. Скрытая за колонной у входа в гостиницу, она равнодушно проводила взглядом промчавшуюся мимо неё машину скорой помощи и посмотрела на часы. Потом она достала сигарету и закурила, время от времени бросая быстрые как зеленые молнии взгляды в одну и ту же точку в нескольких десятках метров от себя. Там, впрочем, не было ничего примечательного, если не считать дородного продавца мороженого, который копошился в недрах своего передвижного сундука-холодильника, словно искал там последнее эскимо.

Что касается второго наблюдателя, то возможно его и не было. Ну, если не считать всё того же продавца мороженого.

Глава 14

Это сейчас электронные письма через секунду после отправления попадают куда следует (включая, как правило, и лицо, которому они адресованы). А в прежние времена письмо, написанное или напечатанное на бумаге, помещалось в специальный конверт с почтовой маркой, адреса на нём указывались в соответствии с правилами, конверт заклеивался, и его опускали в почтовый ящик. Оттуда его забирали почтовые работники для последующей сортировки и перевозки в нужный населенный пункт с помощью самолета, поезда, автобуса, лошадей, оленей или же пеших почтальонов, находящихся на службе, руководимой Главным управлением почтовой связи Министерства связи СССР. Поэтому время путешествия письма могло занимать редко несколько дней, чаще всего пару недель, иногда месяцы, а то и вечность. Чем тоньше было письмо в конверте, тем больше было шансов, что оно дойдёт до места назначения.

Толстые письма всегда вызывали у почтовых работников подозрения, любопытство и искушение посмотреть, о чём это можно так много писать, или не вложено ли в конверт чего-нибудь ценного, чем можно было бы поживиться. Чтобы не вскрывать все письма подряд, что официально, естественно, не разрешалось, в почтовом отделении стояла мощная лампа, с помощью которой конверт просвечивался почти как рентгеном. Если наивные граждане вкладывали в письмо деньги, это немедленно обнаруживалось, и деньги «терялись» по пути. Ухищрения в виде фразы в письме типа «посылаю тебе с этим письмом десять рублей» не помогали, так как доказать, что отправитель действительно вложил в конверт купюры, всё равно никто бы не смог. Не помогали ни картонки, ни чёрная упаковка от фотобумаги, вставляемые в конверт некоторыми несознательными гражданами, не доверявшими Почте СССР, в надежде, что при просмотре на свет ничего не будет видно. Раз ничего не видно, значит точно там что-то есть! Вот и вся премудрость, которой руководствовались почтовые работники, смело вскрывая подобные конверты. После вскрытия конверт снова заклеивался с помощью густого казеинового клея и продолжал путь как ни в чём не бывало.

Но иногда совершенно невинное, но многостраничное письмо так раздувало конверт, что каждое следующее звено в почтовой цепи его перемещения вызывало у пытливых исследователей Министерства связи желание проверить, а вдруг предыдущий коллега был скромным или (ну, вдруг?) честным и забрал не всё, что там было ценного? Многоразовое вторжение в целостность такого конверта приводила к его механическому разрушению, что было чревато его попаданием вместе с письмом в урну (нужно будет – ещё напишут!), либо, если повезёт, помещением порванного конверта в новый конверт большего размера, на котором работнику приходилось собственноручно воспроизводить адрес со штампом почтового отделения и припиской, что, мол, письмо к нам попало уже в растерзанном состоянии, поэтому вот, получите в таком виде. Типа, извиняйте. Или скажите спасибо, что-таки дошло.

Естественно, документы, представляющие важность, пересылались той же почтовой службой, но не простыми, а заказными или ценными письмами с описью вложений, дорогими марками на конверте или даже с сургучными печатями. А совсем уж секретные бумаги перевозились не какими-то там почтальонами, а курьерами Управления фельдъегерской службы при Министерстве связи СССР. Эти крепкие ребята отвечали за доставку головой, имели право на ношение оружия и гарантировали результат. Но даже они не могли гарантировать кратчайшие сроки этой доставки.

Так что прошло некоторое количество времени, прежде чем совокупность исходящих и входящих служебных документов, проделав запутанный путь по городам и весям страны, оказалась сложенной стопкой в одной служебной папке, лежащей на одном казённом столе в одном казённом кабинете.

К очень непростому хозяину этого казённого стола и кабинета коллеги обращались очень просто – Виктор Викторович.

Служба Коменданта Московского Кремля

9-го Управления КГБ СССР

для служебного пользования

Руководителям государственных

ведомств и учреждений (по списку)

Настоящим просим рассмотреть прилагаемую расшифровку обращения, оставленного на парапете саркофага В.И. Ленина, на предмет соответствия профилю вашей организации (учреждения) и направить своё мнение по существу вопроса в НИИМС Госснаба СССР (свод).

В Мавзолей Ленину

дорогой Владимир Ильич мне сказали ты самый главный учитель начальник над остальными начальниками и надежда много человек идут к тебе за помощью и мне тоже пришёл к тебе с просьбой чтобы ты велел остальным дать мне совсем небольшое количество 3–4 кг (неразб. – стеклоизофрена?) необходимого мне для восстановления главной (неразб. – барконий? барионной?) пружины я просил его и у местных людей и в магазине и на заводе никто не давал кроме агрессии так что одна надежда на тебя остается спасибо с приветом Ишар

НИИ Ядерной физики

МГУ им. М.В. Ломоносова (НИИЯФ МГУ)

В ответ на запрос № хххх от хххх сообщаем, что используемые в запросе термины «барионная пружина» и «стеклоизофрен» в современной отечественной и зарубежной научной литературе, относящейся к профилю исследований нашего Института, не встречаются и, по мнению ученых Института, не имеют какого-либо научного смысла.

Для справки: обычно термин «барионный» (вне сочетания со словом «пружина») означает «относящийся к барионам», т.е. тяжёлым элементарным частицам из группы фермионов и адронов.

Директор НИИЯФ МГУ, профессор ХХХХХ

ХХХХХХ

ххххххххххх ххххххх Секретно

Лаборатория №ХХ–ххх–хххх провела анализ представленного обращения (вх.№ ххххххх) и сообщает:

По результатам комплексной почерковедческой экспертизы установлено, что текст написан за один раз человеком, для которого русский язык не является родным, и уровень общего образования которого, скорее всего, не превышает начальной школы. По структуре текста можно предположить, что текст написан со слов другого человека (под диктовку).

Использование в тексте отсутствующих или неупотребляемых в русском языке слов и словосочетаний может говорить о том, что автор текста не смог подобрать к некоторым услышанным словам соответствующих эквивалентов в русском и использовал корни, близкие по звучанию, что невозможно с точностью определить без понимания контекста.

По нашему мнению, способ передачи данного текста исключает возможность того, что он является закодированным сообщением, и может свидетельствовать о том, что автор текста страдает психическим заболеванием. Это косвенно подтверждается использованием слова «агрессия», с которым такой больной может быть знаком. Рекомендуем для проверки этой гипотезы привлечь к анализу документа специалистов в области психиатрии.

Донесение №41

Пациент под кодовым именем Ван Гог поступил в специальное отделение Психиатрической больницы №11 такого-то числа связанным. При проведении стандартных первичных процедур в приемном отделении было отмечено полное отсутствие у пациента левой ушной раковины. Взяты отпечатки пальцев. Пациент вел себя не агрессивно и был помещён в палату №7 к «тихим» с диагнозом вялотекущая шизофрения без медикаментозного лечения. Называет себя Ишар, но также отзывается на такие обращения к нему медперсонала, как «Пьер Безухов», «Одноухий», «Урод», «Чурка» и на любые другие, (если понимает, что обращаются именно к нему). При этом не конфликтен.

Реальной фамилии, года и места рождения не называет, вопросов не понимает, но охотно отвечает на них, при этом говорит с иностранным акцентом. В ответах независимо от вопросов повторяет в разных сочетаниях одни и те же фразы: «стеклоизофрен», «главная пружина», «Ленин жив нет», «три четыре кило» и «барионий».

Важно! При случайном сравнении отпечатков пальцев, взятых у пациента при поступлении, с повторно взятыми у него же через неделю (т.к. те, первые, затерялись, а потом нашлись) совпадений папиллярных линий не обнаружено. Кроме того, персоналом было замечено, что ушная раковина пациента за неделю полностью восстановилась, т.е. ухо как бы регенерировалось. Так как этого не может быть, куратор от Комитета майор Черных рекомендовал провести служебную проверку фальсификации записей в приемном отделении. Однако главврач ПБ Снегович считает, что проще и быстрее ампутировать у пациента 50% уха и понаблюдать, действительно ли произойдёт регенерация ткани или нет. Кроме того, он считает, что по психотипу пациент идеально подходит для проведения опытов по испытанию препарата №4–pz (намечены на следующей неделе).

Парторг ПБ №11 Барулин С.Т.

Генерал-майору ***

от полковника **

Рапорт

Докладываю, что силами вверенного мне личного состава Управления проведены оперативные действия по расследованию инцидента и его последствий в спецотделении Психиатрической больницы №11. Установлено, что пациент ВГ, первично помещённый в стационар двумя неделями ранее с диагнозом «вялотекущая шизофрения», всё это время не проявлял какой-либо социально опасной активности, свидетельствующей об обострении болезни, однако не мог быть выписан по месту жительства, поскольку ни его личность, ни его место жительства не были установлены.

По согласованию с куратором от Комитета майором Черных пациент был включен в список для клинического испытания разработанного по заказу [––] препарата №4-pz. После инъекции этого препарата в течение 5 минут должен был наступить характерный бурный ответ организма, описанный в прилагаемой справке №[–], однако в случае с ВГ ожидаемые симптомы реакции не только не проявились в течение 60 минут, но пациент, наоборот уснул (или потерял сознание). После введения антидота, он пришёл в себя, открыл глаза и сказал одну фразу: «так устроена наша цивилизация» – подобная реакция на препарат зарегистрирована впервые. После этого пациент был развязан и возвращен в свою палату. Утром в койке его не обнаружили, хотя дверь в палату была заперта, и санитары всю ночь дежурили в коридоре. Позднее в этот день пациент был случайно обнаружен в Красном уголке на первом этаже больницы, где по утрам обычно проходит политинформация для младшего персонала. При попытке принудительно отвести пациента обратно в палату он, по словам свидетелей, выпрыгнул в окно, и убежал.

Расследование показало:

1) пациент не мог самостоятельно и незаметно для дежурных переместиться ночью из охраняемого отделения на шестом этаже в Красный уголок на первом этаже, так как все двери переходов на ночь запираются (таких дверей по пути следования 14, следов взлома не обнаружено);

2) ни один из 8 дежуривших охранников, мимо которых пациент должен был бы пройти, его не видел, также все они отрицают, что спали;

3) дверь Красного уголка обычно не запирается, так как вся мебель там привинчена к полу, а решеток на окне нет, поскольку окно выходит в закрытый внутренний дворик, где оборудовано место для курения – две скамейки и урна (все три предмета вмонтированы в бетонную плиту). Доступ во дворик – только через одну дверь из кухни, а железная дверь из кухни в коридор на ночь запирается, следов взлома нет. Проникнуть во внутренний дворик с улицы и наоборот можно только через крышу по вертикальной стене здания, используя специальное снаряжение, однако очевидцы побега отрицают наличие у пациента такого снаряжения в момент побега;

4) показания шести непосредственных очевидцев побега (см. список в приложении) из Красного уголка сильно разнятся: трое утверждают, что окно было выбито взрывной волной снаружи вовнутрь, двое – что оно было выбито скамейкой, ещё один услышал только грохот, в подтверждение этого все указывают на влетевшую в окно скамейку (ранее вмонтированную снаружи в бетонную плиту), которая сбила их с ног и помешала преследованию. При этом никто из очевидцев не смог однозначно вспомнить, что произошло раньше – прыжок пациента в окно или влёт влетение прилёт скамейки (со взрывом или без);

5) следов взрывчатых веществ и/или взрыва экспертами на месте происшествия не обнаружено; по моему приказанию был проведен следственный эксперимент со второй скамейкой, оставшейся нетронутой. Скамейку не удалось вырвать из бетонного основания скоординированными усилиями четырех санитаров. Это удалось сделать только с помощью лома рабочему в течение одного часа. Вес демонтированной таким образом скамейки составил 80 кг. Те же четверо санитаров, раскачав эту скамейку, с трудом смогли подкинуть ее на высоту окна. Тогда как первая скамейка, выбив окно, пролетела внутри комнаты ещё 3 метра, сбив с ног шесть человек словно кегли;

6) никаких отпечатков пальцев или следов не обнаружено ни на окне, ни во дворике, ни на скамейке, розыскная собака также не смогла взять след за пределами палаты, в которой находился ВГ;

7) врачи стационара категорически отрицают возможность такого воздействия препарата №4-pz на психику или тело, которое бы позволило человеку совершить побег без специальных навыков и снаряжения. Однако в экспериментах, проводившихся ранее на животных, как вспомнил главный врач, «вроде бы что-то подобное наблюдалось». Источники назвать не смог, так как все работы с препаратом были засекречены.

Версии и выводы:

1) если считать все собранные свидетельства правдой, то пациент ВГ должен обладать сверхспособностями, чтобы совершить побег из спецотделения ПБ описанным образом, однако обладая таковыми, непонятно, почему он не сбежал сразу же, когда был задержан и доставлен.

2) если принять первый вывод за невозможный, то в подготовке и осуществлении побега пациента ВГ должны были принимать непосредственное участие работники стационара, но тогда происшествие в Красном уголке является инсценировкой. В таком случае совершенно непонятна цель такого спектакля.

3) если принять за маловероятный и второй вывод, то пациент ВГ был похищен, либо его побег был тщательно организован неустановленными лицами, вероятнее всего иностранными, поскольку сам ВГ говорил с явным акцентом.

В любой из трёх версий очевидно, что пациент ВГ – не тот, за кого он себя выдавал, с той только оговоркой, что он ни за кого себя и не выдавал.

Полковник ** Дата ****

Все эти материалы были прочитаны Виктором Викторовичем не один раз. И не два. И даже не три. Однако несмотря на то, что находились они в одной папке, в его голове они никак не могли сложиться во что-то единое и цельное. Временами ему казалось, что какая-то связь между всеми этими сообщениями действительно есть. Но чаще всё же довлела подспудная уверенность, что нет. Нет тут никакой связи. При определённом настрое и желании во всем видеть тайные связующие нити можно связать любые два абсолютно случайных события или факта, которые совпали по времени… последовательно шли один за другим…или даже могли бы случиться, но не случились. Впрочем… о чём это я? Если они не случились, то какие же это факты? А тем более события!

Сбежать из спецотделения психбольницы… Если человек способен на такое, как он дал себя туда поместить? И зачем? Значит, было нужно туда попасть. Зачем? Узнать об испытаниях наших психотропов? Глупо. Им проще подкупить лаборантов. Вытащить оттуда кого-то из диссидентов? Никого не вытащили. Тогда зачем? Если не примешивать сюда никакой чертовщины, то единственным рациональным объяснением могло быть только то, что это проверка на профпригодность. Кто-то «копает». Хотят собрать компромат, а потом обоснуют служебное несоответствие и начнут реформировать – одних увольнять, других назначать – как обычно. Чистка.

Но тогда какой-то слишком дилетантский повод придумали. Что это за вводная такая с креслами и ушами? Ни убийства, ни взрыва, ни пожара, как нас учили. Ещё бы инопланетян каких-нибудь сюда приплели…

Виктор Викторович закурил, глядя как дым от сигареты привидением расползается в воздухе кабинета, и усмехнулся, подумав о внуке, который в свои 10 лет обожал читать научную фантастику про инопланетян, предпочитая ее литературе из школьной программы. Вдруг он замер, и поперхнувшись дымом, закашлялся. Мысль, которая пришла ему в голову была совершенно нелепой, но… Но!!!

Он посмотрел на часы – было 22-32 – подошёл к телефону с золотым гербом и набрал номер.

– Центр управления полетами. Дежурный подполковник Иванов, – отрапортовала трубка.

– Добрый вечер, подполковник Иванов, из Комитета беспокоят, – этот совершенно особый, будто тщательно отрепетированный вкрадчивый тон, в сочетании со словом «комитет» и внерабочим для большинства людей временем звонка обычно распознавался на другом конце специальной телефонной линии мгновенно, не нужно было даже представляться. – Нас интересует, были ли какие-либо нештатные ситуации на орбите за последние полгода. Не обязательно с нашими объектами.

— Так точно, были. Как раз с нашими. 22 апреля. В газеты даже попало.

— Это та, с «Союзом»?

— Так точно.

— А причина сбойной ситуации установлена?

— Согласно акту о расследовании, антенна системы сближения не раскрылась…

— Это нам известно, что не раскрылась. Вопрос в том, почему не раскрылась. Не было ли там внешнего воздействия.

— Не могу знать. Вам лучше у руководства полный отчет запросить, официально.

— Хорошо, спасибо, подполковник Иванов.

— Служу Советскому Союзу!

Положив трубку, Виктор Викторович сдвинул крышку на маленьком столике, открыв ряд кнопок, и нажал одну из них. В стене справа с жужжанием отъехала декоративная панель, закрывающая ряды десятков картотечных ящиков. Подойдя к ним, он выдвинул ящик, на котором было написано «Особо важные донесения», и извлёк оттуда папку. Бегло просмотрев содержание папки, напечатанное на первом листе, он нашёл то, что искал. Это было короткое сообщение и многостраничный аналитический отчет о программе СОИ («Звездных войн»). В аналитическом отчёте, в частности, было сказано, что программа уже реализована больше, чем наполовину. Тогда немудрено, что антенна системы сближения на «Союзе» не раскрылась. Вполне вероятно, что ей просто не дали раскрыться американцы, мягко намекнув на технические возможности своей новой программы.

«И никаких тебе инопланетян, – Виктор Викторович убрал папки с документами на место. «Хотя…хотя. Что он, этот фантомный инопланетянин, не мог приземлиться и без ДТП на орбите? Мог, вполне. Летел-летел, от нехрен делать приземлился… Сломался при посадке… Пошёл за помощью… в народ... а куда ещё идти? И попал как кур в ощип… Если у нас где-нибудь в сельской местности сломаешься или застрянешь в грязи, куда пойдешь? Пойдёшь трактор искать – значит, к дому тракториста...

И всё же версия с американцами выглядит привлекательнее, потому что привычнее, а значит для начальства убедительнее и перспективнее! Во всех смыслах».

И он достал из своего серебряного портсигара ещё одну сигарету.

Глава 15

– Простите, вы не ушиблись?

Худой молодой человек в рваной больничной пижаме, к которому был обращен этот вопрос, ответил не сразу - он, казалось, ещё приходил в себя: потрогал мочку своего уха, потом осмотрел помещение, в котором они находились и только потом перевел взгляд на крепкого сложения мужчину, во взгляде выразительных серых глаз которого читалась искренняя озабоченность.

– Повреждений нет, – ответил он с бесстрастностью индейца из старых вестернов.

– Ну слава Богу. Хотите что-нибудь? Может быть поесть? Попить?

– Стеклоизофрен!

– Простите?

– Нужен стеклоизофрен. Активировать главную барионную пружину.

– Да-да, непременно, – Христофор лихорадочно соображал. Не ошибся ли он? Действительно ли этот псих с, мягко говоря, неодухотворённым лицом – тот самый посланник Неба, которого он искал, или он перепутал и вытащил из больницы кого-то другого? Правда, и на гомункулуса он тоже не походил. И на том спасибо.

– Простите, – снова обратился Христофор к человеку в рваной пижаме. – Как я могу вас называть?

– Называть Иш’ар.

– Очень приятно, Ишар.

– Ишак, икар, вангог, пьербезухий, урод – неправильно. Иш’ар – правильно.

– Хорошо, Иш’ар, я вас понял, спасибо. Давайте сначала найдём более безопасное место, а потом я помогу найти ваш изофрен, хорошо?

– Стеклоизофрен. Хорошо. Нет стеклоизофрена – плохо.

Пока что план Христофора выполнялся с точностью арифмометра «Феликс». Они находились в костюмерной одного из столичных театров, куда Христофор, одетый как врач-хирург во время операции, спокойно прошёл вместе с «больным» через служебный вход мимо вахтёра, который не обратил на них никакого внимания, так как тут то и дело выходили покурить революционные матросы, барышни в кринолинах, мушкетеры, крестьяне в лаптях и прочие персонажи из репертуара. То же произошло и через несколько минут, когда из дверей служебного входа вышли двое рабочих метрополитена в новеньких спецовках. Для вахтёра, который главным образом следил, чтобы из театра не вынесли ничего крупного, они были неинтересны – ведь у них в руках ничего не было.

Спустившись в метро и пройдя возле контролера в обход турникетов, «рабочие» направились в одно из заводских общежитий на другом конце Москвы. Там Христофор временно обустроил свою штаб-квартиру, для чего, известным способом договорившись с комендантом, переоборудовал пару арендованных им комнат на первом этаже в соответствии со своим представлением об уюте и безопасности.

Решетки на окнах были заменены, появилась запасная дверь в соседнюю комнату (о которой живущие там рабочие не догадывались, так как с их стороны вид стены остался без изменений). Огромный старый сейф, который много лет стоял без дела в кабинете коменданта просто потому, что у него не было возможности нанять кран, чтобы извлечь его через окно и отвезти в металлолом, невообразимым образом перекочевал к входной двери штаб–квартиры, чтобы в случае стрельбы его можно было использовать в качестве броневого щита. Из расположенного с другой стороны от штаб-квартиры общего на весь этаж туалета были выведены трубы и оборудован собственный санузел с душем. Наконец, в комиссионном магазине была куплена и установлена неплохая импортная мебель, включая крепкую железную кровать (также пригодную для расшвыривания пехоты), зелёного дивана и ярко жёлтого кресла – последние два предмета исключительно для красоты.

Всё время, пока они ехали из точки А в точку Б, Христофор наблюдал за своим подопечным, пытаясь понять, прочувствовать, как-то постичь или хотя бы вообразить то, что сейчас было для него самым важным вопросом, – является ли человек, которого он сопровождает, новым Мессией. Но пока что у него не было уверенности даже в том, что этот странный тип, постоянно трогающий своё левое ухо, словно пытаясь убедиться, что оно ещё на месте, вообще нормальный.

Однако к тому моменту, когда они добрались до штаб-квартиры, Иш’ар как будто бы изменился в лучшую сторону – лицо его стало не настолько тупо-сосредоточенным, в потухшем взгляде показался намёк на искру, и он наконец перестал ощупывать своё ухо. А когда Христофор усадил его за стол и предложил ему отведать вареной картошки с запеченным палтусом, салат из купленных на Даниловском рынке помидоров и огурцов (под майонезом) и индийский чай с маковым бубликом и вареньем, Иш’ар не только не отказался, но и с видимым удовольствием всё это умял до последней крошки. После чего, к радости Христофора, он, если и не стал похожим на небесного посланника (как они должны выглядеть, Христофор всё равно не знал) то, во всяком случае, перестал походить на среднестатистического идиота.

– Вам лучше? – с участием спросил Христофор.

– Да… что такое спасибо?

«Вот те раз. Мессия не задал бы подобного вопроса», – подумал Христофор, а вслух попытался объяснить:

– Это слово обозначает не предмет, а благодарность, вежливость… положительное отношение одного человека к другому....

– Зачем?

– Ну, чтобы показать отсутствие агрессии, например.

– Нет агрессии – ясно без слов. Чувствуется тут, – Иш’ар показал на своё левое ухо.

– В каком смысле? – не понял Христофор.

– Агрессия растёт, ухо болит. Больше растёт – больше болит. Опасный уровень – ухо падает. Защита.

– Куда падает?

– Вниз падает. Гравитация. Если не падает – невесомость!

– И, что, часто падает?

– Часто.

Христофор подумал, что теперь, наверное, на идиота стал похож он сам, благо он себя не видел. А собеседник, похоже, не шутил и даже не врал, а скорее фантазировал или…псих он и есть псих!

– Простите, Иш’ар, но я же вижу, что ухо-то у вас на месте…

– Возобновляемый ресурс.

Христофор решил попробовать вывести собеседника на чистую воду.

– А почему у меня не падает? Я, между прочим, много раз находился в очень агрессивной среде.

– Другое устройство.

«Устройство?!»

– Физиология или анатомия? – уточнил Христофор, – что именно другое?

– Концепция другая. Психосоматика.

«Ого, какие словечки он, оказывается, знает! Наслушался в психушке?».

– Ну, может быть, – согласился Христофор (он знал, что с психами лучше не спорить). – Хотя внешне мы вроде похожи…

(Фуу, как фальшиво это прозвучало! Всё равно, что объявить похожими друг на друга пони и слона).

– Не вроде похожи. Знать мало слов, чтобы объяснять.

После этой вполне разумной фразы Христофор склонился к тому, что перед ним всё-таки не псих. Это побудило его пойти ва-банк.

– Скажите, Иш’ар, а из какой страны вы прибыли?

– Из другой страны. Там, – он показал глазами вверх. – Земля!

– Друг мой, – улыбнулся Христофор, – Земля, вообще-то под нами, – и Христофор показал глазами вниз.

– Другая земля.

– Do you mean America? – перешёл Христофор на английский, – or what?

В ответ Иш’ар неожиданно воспроизвел набор звуков, очень похожих на радиопомехи в коротковолновом радиоприемнике, после чего произнес хриплым женским голосом с английским акцентом:

– Вы слушаете голос Америки из Вашингтона, дистрикт Колумбия.

«Чёрт возьми, мне положительно не хватает медицинского образования», – подумал Христофор, – «не понимаю, как вообще в наше время можно отличить психа от нормального».

– Послушайте, вы же видите, что я искренне хочу вам помочь. Но пока мне сложно понять, как это сделать. Не могли бы вы дать мне больше информации? Пожалуйста!

В ответ Иш’ар поднялся со стула, внимательно посмотрел на зелёный диван и на ярко-жёлтое кресло, выбрал второе, уселся в него, вздохнул и стал говорить. Начал он с главной темы: взаимоотношения двух героев – стеклоизофрена и главной барионной пружины. Далеко не сразу, путём многократно повторяемых наводящих (как казалось Христофору) вопросов и неизменно скудных из-за ограниченного словарного запаса рассказчика ответов, но Христофор сообразил, что слова Иш’ара не нужно воспринимать буквально.

Значения слов относятся к предметам, понятиям и явлениям. Но если один человек не знаком с самим явлением, а другой использует для его описания слова, придуманные для совершенно других вещей, то они не смогут понять друг друга. В процессе разговора Христофор вспомнил поговорку о диалоге слепого с глухим. Как можно объяснить слепому, что такое радуга? Наверное, проще объяснить дикарям, дудящим в морские раковины, как устроен церковный орган, которого они никогда не видели и не слышали. Это можно было бы сделать на основе такого общего понятия как звук.

Христофору, наконец, стало очевидно, что «пружина», на самом деле, никакая не пружина. Просто в словарном запасе Иш’ара не нашлось более подходящего слова для объяснения свойств или функций чего-то такого, что он подразумевал. Картина начала немного проясняться, когда выяснилось, что активация «пружины» была необходима для «прыжка», под которым подразумевался взлёт? возвращение? вознесение? возрождение? восхождение? (Иш’ар не мог подобрать нужного слова) – в общем, восстановление какого-то исходного статуса Иш’ара, либо завершение (пути?), либо окончание чего-то. Короче, как упрощенно сформулировал для себя Христофор, для достижения цели, какой бы она ни была.

Для активации «пружины», в свою очередь, был необходим стеклоизофрен – так Иш’ар, по-видимому, называл какое-то специфическое вещество или материал, или, может быть, прибор, или оборудование, а может быть и горючее. (Чтобы было проще визуализировать эту галиматью, Христофор представил себе огромную пружину с трещиной посередине, каковую можно починить, заклеив трещину этим изофреном, словно пластилином). Так выглядела техническая, наименее понятная сторона истории Иш’ара.

Социально-психологическая сторона его истории выглядела гораздо проще, была более предсказуемой и поэтому не вызывала удивления. Неизвестно как попав в какой-то город, Иш’ар попытался решить свою задачу наиболее простым и потому самым глупейшим способом – стал спрашивать про стеклоизофрен буквально всех подряд. Совершенно естественно, что все подряд граждане, не понимая, о чём идёт речь, советовали искать «это» кто в магазинах, кто на складах, а кто прямо на заводах. Однако многие граждане в ответ на его вопросы привычно посылали его на три буквы, а некоторые даже пытались побить. Удавались ли эти попытки, осталось Христофору не совсем понятным, по крайней мере, видимых следов травм на Иш’аре заметно не было.

Наконец, один умник подсказал ему, что искать надо в столице, «где есть всё». В результате Иш’ар отправился в Москву, причём не куда-нибудь, а прямиком к вождю мирового пролетариата, которого, благодаря вводящим в заблуждение повсеместным портретам и лозунгам, он посчитал живым и здравствующим. Иш’ар, как ему посоветовал тот шутник, даже захватил с собой письмо для вождя (которое написал под его диктовку какой-то добрый человек, видимо, на почте). Оказавшись внутри Мавзолея, он оставил письмо на «каменной кровати», однако быстро распознав, что текущее состояние вождя вряд ли позволит ему выполнить просьбу заявителя, Иш’ар попытался забрать письмо назад, чем, очевидно, привлёк внимание людей, находящихся при исполнении.

О дальнейшей судьбе Иш’ара Христофор уже знал, поскольку разработанный им план поиска и перехвата посланника предполагал именно такой вариант развития событий в качестве наиболее вероятного сценария. Свой наблюдательный пункт для регулярного дежурства на площади Христофор оборудовал в виде передвижного ларька с мороженым.

Христофор видел, как двое в штатском под руки повели какого-то горемыку от Мавзолея в сторону площади 50-летия Октября и, естественно, предположил, что это мог быть искомый им субъект, но не смог сразу же последовать за ними из-за какой-то массовой суматохи, возникшей в этот момент в толпе. В результате время было упущено, и он лишь издали успел увидеть, как задержанный и двое его конвоиров садятся в чёрную «Волгу», стоявшую возле гостиницы «Москва».

Совершенно непонятными для Христофора оказались сентенции Иш’ара о том, что раньше (когда раньше? где раньше?) у него таких проблем не возникало, ибо обычно (??) все (кто это «все»? где эти «все»?) понимали, о чём речь, и действительно подсказывали, где искать то, что он искал. В результате он находил то, что нужно, и всё (?) заканчивалось благополучно. Здесь же (где это «здесь»?) он убедился, что прежний способ совершенно не работает.

На вопрос Христофора, как выглядит стеклоизофрен, и на просьбу нарисовать его Иш’ар ответил, что на бумаге бессмысленно изображать то, что обладает многомерными характеристиками, которые воспринимает только он. Но в принципе, сказал он, настоящий стеклоизофрен должен обнаружить себя сам, если он окажется недалеко от него, Иш’ара.

– Это как? Он что, закричит? – не удержался от сарказма Христофор.

– Нет. Я его почувствую, по-другому. Это как…, – Иш’ар запнулся, пытаясь найти правильное слово, – как запах.

– Запах? – удивился Христофор. – И чем он пахнет?

– Ну, не совсем запах, в другом смысле…просто… так же невозможно точно описать.

Это был тупик, Христофор отказался от дальнейших расспросов и стал размышлять. Из всего сказанного можно было сделать два вывода.

Первый и самый важный состоял в том, что Иш’ар – точно не Мессия (по крайней мере, в том смысле, который предполагался изначально). Он ничего не проповедовал, никого не учил, ни к чему не призывал. Кто он при этом – психически больной местный гражданин, или не очень адекватный представитель другой страны – не имело значения. В любом случае, выполнение первоначального задания на этом можно было прекращать. Точка.

Вторым выводом была оценка необходимости по-христиански помочь этому горемыке избежать возвращения в психушку. Забрать его с собой в Европу было невозможно технически. Что же оставалось? Искать вместе с ним «изофрен»? Но для этого нужно было поверить в рассказ Иш’ара, а как можно поверить в то, что не поддается ни пониманию, ни проверке?

«Вера – высшая форма знания», – вспомнилась Христофору фраза, которую он не раз слышал. Но это ведь касается веры, основанной на божественном откровении, а не на любой информации. Нельзя же верить всем подряд! Кроме того, как можно вести поиски, основываясь на такой неполной информации? Пойди туда-не-знаю-куда, принеси то-не-знаю-что? Не говоря уже о том, что Иш’ара самого теперь будут разыскивать…

Итак, одно из двух – или Иш’ар псих или нет. Допустим, он не псих. Трудно поверить, но допустим. Но тогда одно из двух – или он врёт или говорит правду. Может человек не быть психом, но при этом врать? Запросто! Зачем? Ну, например, чтобы косить под дурачка и скрываться от кого-то. Бегать от алиментов, от закона… Но прямиком в Мавзолей? Скрываться в психушке от тюрьмы? Да никогда в жизни. Значит, он не врёт.

Тогда опять одно из двух – или он идиот, или нет. Может человек не быть психом, но при этом быть идиотом? Да легко! А употребляют идиоты такие слова, как «психосоматика» и «многомерные характеристики» в правильном контексте? Вряд ли… Что тогда получается? Если человек не псих, не идиот и говорит правду, когда сообщает, что он «из другой страны» … Ведь приехать сюда из другой страны без паспорта невозможно. Граница на замке. Профессиональный шпион? Не смешно. Вот и остается только один вариант — Иш’ар действительно «посланник неба». Ну, или всё же псих (то есть, опять-таки одно из двух).

Да, но… если даже он и «с неба», то никакой не «посланник». У посланника, в понимании Христофора, должна быть миссия – четко поставленная задача, которую продумывают, планируют, к которой тщательно готовятся. А если ты со своей глупой пружиной попадаешь прямиком в психушку, тогда ты кто? Правильно. Безмозглый турист. Существуют ли в природе глупые инопланетные туристы? Почему нет? Вселенная бесконечна. И разве земные туристы блещут умом, когда, разинув рот, ходят по Неаполю, а потом оказываются без сумок и кошельков?

Пока Христофор размышлял, Иш’ар тихонько дремал в его жёлтом кресле и был похож на переутомившегося от учёбы студента-«ботаника». Глядя на его тщедушную фигуру, Христофор не мог испытывать ничего, кроме жалости и сочувствия.

«Так кто же ты – псих или глупый турист?» – подумал Христофор.

Как раз в этот момент Ишар пошевелился, громко произнёс: «Так устроена наша цивилизация!» и открыл глаза.