Каталина

Глава 1

Что страшнее тьмы?

— Притворяться, что её нет.

22 ноября 2020 года. Лондон. Поздняя осень.

Порывистый ветер с дождём гнул деревья, заставляя редких прохожих зябко прижимать плечи. Волосы Каталины намокли и прилипли к щекам и шее. Воздух был тяжёлым, сырым, с терпким запахом мокрой земли и прелых листьев.

Она стояла у могилы родителей, не пытаясь укрыться от дождя. Вода стекала по надгробиям тонкими струйками. Каменные ангелы казались особенно неподвижными в этом полумраке — равнодушные свидетели чужой скорби.

Костяшки её пальцев побелели, сжимая влажную землю так крепко, что, казалось, она рассыплется у неё в ладони. Дрожь в руках была не от холода. Каталина бросила горсть земли, а затем медленно подняла голову к небу. Ледяные капли резали кожу, но она не шевелилась.

Мысли возвращались к одному: «Почему? За что их убили в собственном доме? Ещё вчера они звонили, обещали приехать. А теперь тишина. И две могилы».

Скорбь не сломала её. В ней было что-то неподвижное, твёрдое, как камень. Черные волосы падали на лицо, а зеленые глаза оставались сухими даже в такой момент. Резкие скулы, бледная кожа, прямой взгляд. Она походила на статую, вырезанную из холодного мрамора: идеальную, но неживую, источающую могильный холод.

— Я найду того, кто это сделал, — произнесла она едва слышно, давая клятву.

Позади раздались шаги. Лёгкое прикосновение к спине вывело её из неподвижности. Она обернулась — перед ней стояла Аника — подруга. Единственный человек, кому она могла доверять. Полная противоположность. Живой свет.

— Пора идти, — прошептала Аника, тревожно глядя на неё. — Ты промокла до костей.

— Я догоню. Дай мне немного времени, — ответила Каталина.

Та не стала спорить. Слегка коснулась её плеча — короткий, тёплый жест поддержки — и направилась к пекарне неподалёку.

Дождь стихал. Небо, низкое и тяжёлое, светлело, окрашиваясь в тусклые оттенки заката. Каталина шагнула назад, собираясь уйти. В этот момент она почувствовала на плечах тяжесть чужого пальто.

— Аника, я же сказала… — начала она, но голос оборвался.

Перед ней стоял Джон Хейз — мужчина из её прошлого. Тот, кого она надеялась больше никогда не увидеть. Он изменился: стал старше, серьёзнее. Волосы аккуратно зачёсаны назад, в пальцах — сигарета, дым которой тянулся к небу. Взгляд тяжёлый, в лице появилась усталость, которой раньше она не замечала.

— Здравствуй, Каталина, — откашлявшись, произнёс он.Она ответила холодным взглядом:

— Что ты здесь делаешь?

— Приехал поддержать тебя, — сказал он, шагнув ближе.

Она тихо усмехнулась, беззвучно, но с явным презрением:

— Поддержать? После стольких лет молчания? Мы с тобой чужие, Джон. Всегда ими были.

Он затянулся, выдохнул дым в сторону.

— Но чужими мы стали не сразу. И всё же… мне жаль. Жаль, что меня не было рядом. И жаль, что это случилось с твоими родителями.

— Ты отсутствовал тогда. Отсутствуешь и сейчас. Не стоило возвращаться лишь для того, чтобы напомнить об этом.

— Ты всегда умела резать словами, — произнёс он. — Думаешь, сама без изъянов? Ты жестока. Но тебе давали шанс снова и снова. Люди тянулись к тебе, несмотря ни на что. Может, стоит научиться делать то же самое?

В памяти вспыхнула ледяная гладь озера: зимний день, обжигающий воздух, вода, поглощающая тело. Она медленно уходит на дно, и над всем этим лишь его взгляд, его руки, толкнувшие её в холод.

— Ты ищешь прощения? От меня? — её голос был тихим, но острым. — Шанс у тебя был. И ты бросил его в ту же воду, где оставил меня.

Окурок был раздавлен каблуком. На мгновение показалось, что он услышал глухой плеск той воды.

— Мы ещё увидимся. Надеюсь, в другой атмосфере.

— Эта встреча была последней, — отрезала она. — Другой не будет.

Он кивнул, будто принял слова, но уходил неторопливо, оставляя в воздухе ощущение недосказанности. Каталина стояла неподвижно, в чужом пальто. Его тепло казалось обманом — памятью, которая должна исчезнуть вместе с дымом.

Она не обернулась. Только сильнее сжала зубы и вдохнула холодный воздух Лондона.

***

Чтобы отвлечься, Аника зашла в пекарню — ту самую, куда они с Каталиной часто ходили за вишнёвым пирогом. Здесь было тепло и спокойно. Воздух пах свежим хлебом и корицей. Лампы мягко освещали зал. Пекарня казалась отрезанной от мира — место, где не спешат. Радио играло что-то старое. Несколько посетителей бросили на неё короткие взгляды — как на человека, которого давно не видели. Бариста — высокий парень с почти чёрными волосами, стянутыми в хвост, и отрешённым лицом — поднял на неё взгляд.

— Вишнёвый? — спросил он, уже дотягиваясь за коробкой.

— Два, пожалуйста, — ответила Аника.

Голос был спокойный, чуть тише обычного. Он молча принялся заворачивать пироги — ловко, но аккуратно. Пальцы двигались уверенно, без лишних жестов, словно он привык делать всё без суеты.

Он давно знал Анику. Знал, когда она приходила со светом в глазах, а когда — из-за усталости. Он не задавал лишних вопросов. Его работа была проста: сделать так, чтобы люди уходили с чем-то большим, чем еда.

— Всё в порядке? — тихо спросил он, когда заметил, что её взгляд задержался на окне.

Она кивнула:

— День выдался непростым. Не страшно.

Он улыбнулся, но в его глазах на секунду мелькнула тревожная забота.

— Слушай, — начал он осторожно, — может, сходим куда-нибудь вместе? Выпьем кофе, поговорим.

Аника устало улыбнулась:

— Спасибо, Марк. Я подумаю. Сейчас не лучшее время.

Он кивнул, принимая отказ, но взгляд не отпускал её. Там проскальзывало что-то другое — едва заметное, почти неуловимое: тревога, забота… и чувство, которое он скрывал даже от себя. Каждое её движение оставляло след в груди, невидимый, но тяжёлый.

— Хорошо. Береги себя.

Когда Аника ушла, Марк ещё долго стоял, глядя на закрытую дверь. Её тёплое присутствие, как след, оставалось в комнате, мягко давя на сердце. Он не мог отвести взгляд, не мог отпустить мысль о ней. Внутри что-то тихо горело — едва заметное пламя, которое он называл терпением, но на самом деле это была осторожная нежность, скрытая за привычной холодностью.

На улице уже темнело. Сумерки растекались по мокрым тротуарам, огни витрин дрожали в лужах. Аника свернула за угол и ускорила шаг. С пирогами в руках она спешила домой, надеясь, что Каталина уже вернулась. Но, подходя к дому, вдруг заметила мальчика лет десяти. Он стоял у калитки и оглядывался — будто не знал, можно ли ему здесь быть.

Заметив Анику, он сразу направился к ней.

— Это для мисс Каталины Ланкастер, — сказал он, протягивая конверт.

Тот был сложен аккуратно. Бумага — плотная, старая, но чистая. На ней не было адреса отправителя. Аника осторожно взяла письмо.

— Кто передал?

Но мальчик только покачал головой и быстро убежал, не оборачиваясь. Его след быстро затерялся в темнеющей улице.

Аника остановилась у калитки. В одной руке — коробка с пирогами, в другой — письмо. Настоящее, бумажное, с выцветшими чернилами. В 2020 году таким способом уже никто не общался. Почерк — чёткий, аккуратный, чужой. Она посмотрела на запечатанный конверт, как на нечто неуместное. Словно кто-то из прошлого передал послание.

***

Комната была тёплой, но воздух в ней застыл — осень оставила свою тень даже здесь. Каталина молча сняла пальто Джона, повесила на спинку стула и села. Аника уже ждала — спокойная, чуткая, давно готовая к разговору.

— Джон вернулся, — отрешённо сказала Каталина. — Я встретила его. На кладбище.

— Что он хотел?

— Шанса, — равнодушно ответила она. — Говорит, изменился. Но в нём есть что-то… не то. Будто он вернулся не просто так.

Во взгляде Аники мелькнуло то, что она не решилась озвучить.

— Может, он и правда изменился.

Каталина уловила интонацию, но промолчала.

— Ты слышала про его младшего брата? — спросила Аника.

Каталина чуть напряглась.

— Что с ним?

— Исчез. В том же городе, где… — она запнулась. — Где умерли твои родители.

Вечер за окном стал холоднее.

— Он сам ищет его, — продолжила Аника. — Копается в материалах, ищет зацепки. Часто ездит в ваш город. Следователь рассказал отцу, что Хейз буквально не даёт ему покоя — требует отчёты, записи, показания. Всё, что касается тех событий, он считает, что смерть твоих родителей как-то связана с этим.

Взгляд Каталины стал напряжённым — будто всё услышанное выстраивалось в цепочку. Она молчала, не выдавая ни эмоций, ни планов, уже созревших в голове. Она поедет в Гриндлтон — искать убийцу. Пропажа Лиама лишь подтверждала: в городе происходит что-то странное.

Аника встала, подошла к полке. Вспомнив, обернулась:

— Тебе передали письмо. Сегодня. Я чуть не забыла.

Она протянула конверт. Бумага была влажной, но плотной. Почерк — знакомый до боли. Пальцы дрогнули. Каталина вскрыла край, вытянула лист. Комната внезапно стала слишком тихой.

Письмо было написано рукой её матери и датировано сегодняшним числом.

Начала читать, медленно, почти беззвучно:

“Каталина,

моя прекрасная лилия,

Ответы ждут там, где всё началось.

И там всё закончится.

Люди начинают исчезать.

Ты можешь остановить это.

Тот, кто причастен к нашей смерти и к исчезновениям, опасен, береги себя.

«Если же семя пшеницы, упав на землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». — Евангелие от Иоанна, 12:24”.

Пальцы её сжались так сильно, что край бумаги хрустнул. Лицо стало маской: побелевшей, застывшей и не выражающей ничего, кроме ледяной сосредоточенности.

— Письмо от мамы, — пробормотала она, не мигая.

Слова повисли в воздухе. Аника не сразу нашла, что сказать. Когда заговорила — почти шёпотом:

— Может… она написала его заранее? Хотела, чтобы ты получила его именно теперь?

— Похоже, не один Лиам пропал. Ты знаешь, как давно он исчез? — тихо спросила Каталина.

— Вроде как несколько дней назад.

Каталина молчала, пытаясь ухватиться за факты.

— Странно это, когда кто-то пытается тебя напугать, цитируя Библию… и знает о пропаже людей… — прошептала Аника.

Каталина подняла на неё взгляд. Страха в нём не было — лишь холодная, окаменевшая ярость.

— Я верю, — сказала она медленно. — Этот город… слишком стар, чтобы смерть семьи и пропажа человека были случайностью.

Она чуть наклонилась к окну. За стеклом сгущались сумерки — вязкие, влажные.

— Если кто-то решил втянуть меня обратно, значит, думает, что я всё ещё та, кем была, — её голос был низким, спокойным. — У меня нечего отнять. А у тех, у кого не осталось ничего, нет нужды в искуплении. Я способна на многое.

Аника отступила на полшага, сердце билось неровно.

Каталина снова взглянула на письмо:

— Мама никогда не была религиозной, — сказала Каталина. — Думаю, это не послание. Это предупреждение.

Она перевернула письмо.

На обороте — надпись: Гриндлтон. Ланкашир.

— Там всё и началось. Там всё и закончится. Это не просто место. Это — рана, которая гноится. Город, где время остановилось. Где прошлое не умирает, а продолжает жить. Родители перевезли меня сюда, в Лондон, к тёте Монике, когда мне исполнилось четырнадцать. Сказали — ради будущего. Они пытались отгородить меня от чего-то.

Каталина подняла взгляд. В нём не было света.

Иногда, в приступах гнева, отец называл её бездушной. Говорил, что если девочка останется в Гриндлтоне, в ней не останется ни тепла, ни милосердия. Город вытянет всё человеческое, оставив пустоту.

Каталина перевернула лист. Внизу — символ: крест, вокруг которого сплетены две змеи. Живая — с раскрытой пастью и узорчатой чешуёй и мёртвая — костяная, повторяющая линии первой. Символ казался выгравированным, чуждым времени. Каталина провела по нему пальцем, поверхность оказалась шершавой.

— Я видела его раньше, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — На дневнике. Отец хранил его в сейфе. Как-то раз я зашла в кабинет, а он быстро закрыл его. Но я запомнила. Символ был вырезан прямо на обложке. А потом они сожгли почти всё — документы, коробки, даже фото. И только одну вещь я не видела в огне — тот самый дневник. Мама сказала, что он „избавляется от лишнего“. Теперь понимаю — он что-то скрывал.

— Думаешь, это связано с их смертью?

— Да. И то, что они скрывали, — не личное. Это символ культа — я слышала о нём. Он всё ещё существует.

Каталина резко поднялась, подошла к полке с коробками. Она стала быстро перебирать содержимое, почти машинально. Наконец — старая тетрадь с фотографиями. Почти в самом конце, в узком кармашке, чёрно-белая фотография отца. Он стоял у двери особняка, в руках — тот самый дневник. Символ был виден отчётливо, как клеймо.

— Дневник всё ещё может быть там, я должна найти его.

Она замолчала, затем сказала спокойно:

— Нужно рассказать Джону. Что бы ни было между нами… если это поможет найти брата — я не имею права молчать. Он сам решит, что делать с этим. Но он должен знать. А потом… я поеду в Гриндлтон.

Аника оторопела.

— Одна? Нет. Я тебя не отпущу. Мы поедем вместе. Даже если мне будет страшно.

Каталина посмотрела на неё.

— Я знаю, что ты не сможешь переубедить меня остаться, — твёрдо сказала Аника.

— Это может быть опасно.

— Так же опасно, как и для тебя. Я не позволю тебе пройти через это одной.

Тихий, но решительный звон нарушил тишину комнаты. Сама судьба давала сигнал к началу чего-то неминуемого. Каталина вздохнула, зная, что обратного пути нет. Они отправятся в Гриндлтон.

За окном окончательно стемнело. Ветер завывал, словно оплакивая тех, кто уже стал жертвой Гриндлтона. Каталина чувствовала, что страх не парализует её, но знала: впереди погружение в самое сердце древнего зла. И на кону стояла не только её жизнь и жизнь Аники, но и души тех, кто попал в сети этого культа.

Глава 2

Каталина стояла у окна, держа телефон в руке. Пальцы застыли над экраном — одно движение, и всё изменится. Назад дороги не будет. За стеклом серел рассвет — глухой и бесцветный. В этом свете всё казалось чужим: улицы, небо, даже собственные мысли.

«Я не знаю, что скажет Джон. Не знаю, поверит ли. Он опирается на факты, а я — на интуицию и страшный голос, который приходит ко мне в самые тяжёлые часы и шепчет то, что не должны знать люди».

Она коротко выдохнула, будто вместе с воздухом уходило что-то лишнее. Набрала:

«Джон, нам нужно поговорить. Сегодня. Это важно».

Сообщение ушло, глухо ударив по внутренней тишине. Каталина опустилась на край кровати. Телефон в руке казался холодным камнем. «Джон». Одно имя, но в нём — вес прошлого, как шрам: кажется, зажил, но стоит коснуться — и боль снова поднимается.

«Втягиваю ли я его во что-то опасное?»

Рука медленно скользнула по лицу от напряжения, которое не отпускало всю ночь.

«Почему я вообще волнуюсь за него? После всего, что было? Он никто для меня. Никто!»

***

Он ждал её на набережной, где серая Темза казалась особенно вязкой и чёрной. Ветер бил в лицо, пробираясь под воротник — ноябрь напоминал, что осень кончается. В этом холоде было что-то уместное.

Каталина стояла чуть в стороне, оставляя между ними осторожную дистанцию. Джон тоже не приближался — был рядом, но без намёка на вторжение. Его взгляд был спокойным, собранным, как у следователя на допросе, тот самый, который когда-то встречал свидетелей на месте преступления. Он уже давно не носил форму, но привычки остались.

Она достала из внутреннего кармана пальто помятый конверт и молча протянула ему.

— Это пришло вчера, письмо… от моей матери, — сказала она.

Он принял конверт, кратко взглянул на неё и раскрыл письмо. Прочёл без спешки, но и без задержек. Лицо не изменилось.

— Ты уверена, что это её почерк?

— Узнаю его безошибочно. Но… содержание. Эти религиозные отсылки… Не похоже на неё.

Она замолчала, подбирая слова.

— Она предупреждает о ком-то, кто причастен в их гибели.

Мужчина аккуратно свернул лист и вернул обратно. Вопросов не последовало.

— Я поеду в Гриндлтон, — спокойно сказала Каталина. — Я должна выяснить, что произошло.

Джон кивнул, будто подтверждая собственную догадку.

— Я знал, что ты так скажешь, — произнёс он, глядя в воду. — И знал, что поедешь, даже если я попрошу тебя не делать этого.

На мгновение он утих, затем добавил:

— Там творится что-то странное, Кэти. Люди исчезают. Целая цепочка. Сначала подросток, потом женщина, теперь — мой брат. Полиция разводит руками, в городе паника. Люди прячутся по домам. И ещё смерть твоих родителей… Всё складывается в одно: там орудует какой-то маньяк.

Каталина сжала пальцы на перилах, ощущая холодок, бегущий по спине.

— Культ.

— Прости? — Джон поднял брови.

— Там не маньяк, а древний культ.

— Откуда такая уверенность? — Он смотрел прямо, но в голосе проскользнула осторожность.

— Просто знаю. — Она не собиралась объяснять, что уверенность приходит к ней в приступах боли. — Я еду в Гриндлтон выяснить, что случилось. Я буду не одна, Аника поедет со мной.

Джон выдохнул, его плечи напряглись.

— Просто знаешь? — Его голос стал жёстче. — Каталина… это не шутки. Если тебе есть что сказать — говори. Ехать туда вам опасно. Ты втянешь себя и подругу во что-то, чего даже представить не можешь.

В её взгляде была ясность позиции.

— Со мной всё будет в порядке. Я хочу знать, кто убил моих родителей. — Джон чуть сдвинулся, хотел дотронуться до её руки, но передумал.

— Ты правда не понимаешь, что это может стоить тебе жизни? — Его голос сорвался на полтона.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь! — Джон шагнул ближе, пытаясь заставить её посмотреть в лицо. — Ты привыкла думать, что храбрость делает тебя неуязвимой, но это не так. Это голод. Жажда мести, которую ты выдаёшь за силу.

Она медленно встретила его взгляд.

— Я тебе уже сказала, Джон.

— Там загадка, которая не под силу двум женщинам. Ты писательница, Кэти, не детектив. У вас нет подготовки, нет опыта. Это не игра в сыщиков, там люди исчезают, настоящие люди! Вы вдвоём не справитесь.

Каталина подняла голову и прищурилась.

— Двум женщинам? — холодно уточнила она. — Или двум непрофессионалам?

Он замолчал, понимая, что сказал лишнее. Она не дала ему отступить.

— А у тебя есть? — В голосе прозвучал ядовитый холод. — Может, у полиции Гриндлтона? Если есть, то почему расследование стоит на месте? Почему все молчат?

— Чёрт, Каталина, прекрати так бездумно распоряжаться своей жизнью!

— А кому ещё, кроме меня, ей распоряжаться? — резко развернулась Каталина. — Тебе? Родителям? Они мертвы, Джон. Им больше не нужна моя жизнь.

Она выдержала паузу, не отводя взгляда.

— А мне нужна. Потому что теперь единственное, что у меня есть: цель.

Джон замер, её слова попали без промаха. На секунду он отвернулся, сцепив руки, чтобы не сказать лишнего.

— Ты не изменишь решения, да? — спросил он глухо, без попытки спорить.

— Да.

— Ладно. Тогда я поеду с вами. Возможно, там появились новые улики. Но пообещай мне одно. Не лезь туда, куда не нужно. Слушай меня. Если станет опасно — не геройствуй. Ясно?

Девушка коротко кивнула — жест для виду. Его голос звучал спокойно, без давления, но именно в этом спокойствии ощущалась твёрдость, которую она хотела почувствовать.

— Каталина, я не думаю, что ты бездушная, — тихо сказал он, без упрёка. — Скорее наоборот. В тебе слишком много всего. Просто ты не позволяешь никому увидеть, что там под поверхностью.

Он посмотрел на неё открыто, без защиты:

— Чего ты боишься? Не мира — его ты не боишься. А близости. Ты прячешь свои раны. Такие, что не хочешь, чтобы кто-то вроде меня стоял рядом и видел их.

Он немного отступил, уважая дистанцию:

— И я понимаю. Ты не обязана мне верить. И, честно говоря, я не уверен, что веришь. Ни сейчас, ни раньше. Но я всё равно останусь. Потому что важно не то, что когда-то случилось между нами. Важно то, что может случиться, если кто-то сорвётся, и всё начнёт рушиться. И в этот момент нужно быть рядом, чтобы удержать. Или хотя бы попытаться.

В её взгляде что-то мелькнуло, но то была усталость.

— Думаешь, удержишь? — безрадостно усмехнулась она. — Гриндлтон меняет всех. Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Каталина задержала взгляд на мутной воде Темзы, а затем отошла от перил.

— Завтра утром, в восемь. Кингс-Кросс. Не опаздывай.

Она уже собиралась уйти, но, обернувшись наполовину, добавила коротко и равнодушно:

— И больше не называй меня Кэти.

Слова прозвучали не как просьба — как окончательный вердикт. Она сделала несколько шагов, когда за спиной раздалось:

— Тогда… на озере.

Каталина остановилась. Не оборачиваясь.

— Я не жалею, — сказал Джон, почти отстранённо. — Тогда это было правильно. Даже если ты так и не поняла, зачем.

— Я знаю, что не жалеешь.

Между ними вновь образовалась пропасть.

— Ничего ты не поняла, Кэти, — едва слышно пробормотал он.

Она не остановилась. Но её плечи на долю секунды дрогнули, почти неуловимо. И этого было достаточно, чтобы он увидел.

***

Ночь выдалась глухой и тёмной. Каталина лежала на спине, не засыпая. Свет не горел, но глаза не отдыхали — взгляд упирался в пустоту. В комнате всё застыло: воздух, тень, время. Только внутреннее напряжение, медленно скапливающееся у основания черепа, выдавало приближение.

Мигрень пришла почти бесшумно — как всегда. Сначала лёгкий гул, будто чей-то шёпот на границе восприятия. Потом — пульсирующая боль, вспышками отдающая в висок. Каталина крепко сжала пальцы на простыне. Ещё несколько секунд — и комната начала искажаться.

Темнота стала гуще. Она почувствовала его присутствие — как всегда: первым был запах. Тяжёлый, металлический, как кровь и мокрая земля. Он был здесь.

Голос зазвучал сразу в голове — чужой, холодный, не похожий ни на один из знакомых. Слова шли неразборчиво, как шум прибоя: обрывки фраз, полуслова.

«Бойся зеркал, Каталина… бойся не того, что увидишь в себе, а того, чего не разглядишь…»

Каталина зажмурилась, сдавленно выдохнув. Шёпот не прекращался. Он царапал изнутри, впиваясь в мозг.

«Ты дитя не той крови… ты должна была умереть, но ты осталась. И я знаю. Сколько бы твоя мать ни прятала тебя… теперь я приду. И ты не спрячешься от меня.»

Боль стала невыносимой. Веки подрагивали, тело дрожало. Но она не кричала. Никогда не кричала. Только позволяла голосу говорить — зная, что за этими фразами всегда скрыта правда.

«Ты ищешь разгадку… Но что, если всё это — не цепь случайностей, а чья-то воля? Один голос, что и тогда шептал в темноте, и теперь продолжает звать. Они не ушли случайно, Кэти. Их уводили. Одного за другим. Ровно так же, как увели твоих родных.»

В голове вспыхнули образы: тёмный силуэт у двери, мерцание свечей, чей-то тихий плач. Вспышки видений, которые он показывал.

«Ты вернёшься туда. Не потому, что хочешь, а потому, что пора. Всё повторится. Но в этот раз, Каталина… боль будет твоей.»

Она прикусила губу до крови. Боль отзывалась по телу живым огнём, но не давала облегчения. Сознание затопила густая, раскалённая смола. И только тогда — тишина. Резкая. Мёртвая. Голос исчез. Всё исчезло. Осталась только мигрень и комната — та же, тёмная и пустая, вытесненная из времени.

Каталина лежала, выровняв дыхание, глядя в потолок, будто тот мог дать опору. Не плакала. Только ощущала под кожей, в венах, — холодный, скользящий след, как будто что-то незримое прошло внутри и оставило метку.

Она качнулась, сжав крестик на шее до хруста в пальцах. Лёд металла обжигал, он был не символом спасения, а наказанием. Тело выгнулось в судорожной вспышке. В голове — тяжесть, череп заливало свинцом. Ещё секунда — и он снова вернётся. Существо из глубины. Не бред. Не иллюзия. Что-то другое. Древнее. Безымянное. Он не жил в ней. Не подчинял её волю. Но в моменты слабости — вторгался, как хищник, чующий кровь.

— Он тебе не поможет, — прошипел голос. Глухой, как треск углей, как кости, ломающиеся под кожей. Ниоткуда — и отовсюду. — И тот, кто рядом… он сломается первым. Не ты.

Каталина зажмурилась. Дыхание сбилось в рывках. Крестик в руке пульсировал жаром, как раскалённое железо. Сердце билось в грудную клетку, пытаясь выскочить из этого тела. И тогда — сквозь ярость, сквозь страх — она начала шептать, почти беззвучно, но каждое слово было выдрано изнутри:

— Pater noster, qui es in caelis… sanctificetur nomen tuum…

(Отче наш, сущий на небесах… да святится имя Твоё…)

Это был не зов. Это был акт выживания.

— Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra…

(Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…)

Слова срывались с губ, как боль. Губы побелели, пальцы дрожали. Под веками — красные вспышки боли. Мигрень стучала в череп, как гвоздь в гроб.

Дверь распахнулась. Вбежала Аника — бледная, испуганная, но решительная. Ни крика, ни вопросов. Она подбежала, села рядом, обняла Каталину за плечи. Крепко, как якорь.

Каталина не оттолкнула. Даже не посмотрела. Только продолжала бормотать сквозь зубы — срывающимся голосом, как будто каждая фраза удерживала её здесь:

— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie… et dimitte nobis debita nostra…

(Хлеб наш насущный дай нам на сей день… и прости нам долги наши…)

Аника ничего не понимала — но слышала суть. И видела: Каталина не сумасшедшая. Не одержимая. Она борется. Из последних сил. И борется одна. Аника ещё крепче прижала её к себе. Голос был почти неслышным — но в нём дрожала решимость:

— Ты не одна, — тихо сказала она. — Не одна.

***

Раннее утро. Город ещё не проснулся, но в квартире уже слышны были тихие движения: гул фена, скрип молнии на дорожной сумке, шаги по комнатам. Каталина стояла у окна, глядя сквозь стекло на безликую тень улицы. В руке —кружка ароматного кофе, остывающая, как и всё вокруг. Она не пила. Просто держала. Смотрела в пустоту, будто в ней можно было разглядеть что-то важное.

Аника в другой комнате проверяла билеты и шептала себе под нос, пересчитывая вещи, будто старалась отвлечься. Но её глаза выдавали — она почти не спала. Всю ночь просидела на краю кровати, чувствуя, как подрагивал матрас от слабых судорог Каталины, как она шепчет молитвы сквозь боль, сжав крестик до крови. Теперь же, глядя на неё из кухни, Аника прикусила губу.

— Ты точно готова? — спросила она тихо. — Может, стоит отложить всё на один день? Просто один день.

Каталина не обернулась. Только спокойно сказала:

— Времени нет. Если мы не поедем сегодня — может быть, будет поздно.

Аника хотела возразить, но промолчала. Каталина не звучала как человек, принявший импульсивное решение. Она говорила как та, кто слышала что-то, чего другим не дано, и знала цену промедления.

Зазвонил дверной звонок. Они обе вздрогнули. Каталина поставила кружку на подоконник и пошла открывать. За дверью стоял Марк — бариста из кофейни на углу. Его тёмная куртка была влажной от тумана, глаза — чуть покрасневшие, будто не спал.

— Прости, что так рано, — сказал он виновато. — Это… для тебя. Кто-то оставил это у нас вчера, поздно вечером. На твоё имя. Просто… показалось, это важно.

Он протянул ей простой серый конверт, без марки, без обратного адреса. Лишь её имя — выведено тонкими чёрными чернилами. Почерк был незнакомым.

— Спасибо, Марк, — тихо произнесла Каталина.

Он кивнул, задержав взгляд на Анике, которая стояла чуть поодаль.

— Уезжаете? — спросил он с лёгким любопытством.

— В деревню, часа три пути, — ответила Аника, не останавливаясь: её руки продолжали методично складывать вещи.

— А вы надолго?

— Как пойдёт, — спокойно ответила Каталина, не желая продолжать диалог.

— Семейное? Или…

— Просто в город, — торопливо перебила Аника, стараясь говорить легко. — У Кэт есть дело, а я за компанию.

— Ясно, — кивнул парень и замялся. Было видно, как он переминается с ноги на ногу, будто что-то вспоминает.

— Знаешь… — произнёс он наконец, после короткой паузы. — Я думаю обновить интерьер кофейни. Сделать светлее. Добавить деталей — уюта, но без излишней мишуры. А ты ведь дизайнер, верно?

Аника слегка удивилась, но кивнула.

— Да. Хотя я больше работаю в другом направлении… Но если хочешь, могу помочь.

— Было бы замечательно. Не сейчас, конечно, потом, когда вернётесь, — Марк неуверенно улыбнулся, опустил глаза и, словно собираясь с духом, полез в карман за телефоном. — Я… могу записать твой номер?

Аника, чуть улыбнувшись, продиктовала цифры. Тот записывал внимательно, неторопливо, дважды переспросил — боясь ошибиться. Каталина молчала, не вмешиваясь. Но её взгляд стал пристальнее — не враждебным, скорее как у того, кто замечает детали.

Марк убрал телефон, смущённо поправив волосы.

— Хорошей поездки. Будьте аккуратны, — сказал он, обращаясь к Анике. Но через мгновение его взгляд метнулся к Каталине и задержался на ней дольше обычного.

Каталина чуть приподняла бровь, собиралась что-то ответить, но передумала, и выдала холодное:

— Спасибо, Марк.

Он кивнул, ещё раз попрощался и вскоре растворился в утреннем полумраке за дверью.

Каталина закрыла дверь и медленно разорвала край конверта. Внутри оказался кулон: тот же символ — крест, оплетённый двумя змеями, что и на письме её матери. Вместо глаз зияли два крошечных чёрных камня, матовые, будто поглощающие свет. Крест был тяжёлый, отдающий могильным холодом.

— Обсидиан, — тихо сказала Каталина.

Аника подошла ближе, не скрывая любопытства.

— Откуда ты знаешь?

— В доме было много вещей из обсидиана. Мама коллекционировала его.

Аника медленно кивнула, но тревога в её глазах не исчезла.

— Это выглядит очень странно: сначала письмо, потом кулон с каким-то символом, и всё это совпадает с исчезновениями… — голос дрогнул. В нём был страх. Тот самый, который появляется, когда боишься не за себя, а за другого.

Каталина задержала на ней серьёзный взгляд.

— Аника, тебе лучше остаться здесь.

— Даже не думай, Кэт. От меня так просто не отделаешься. Как ты без меня будешь? Кто будет смешить тебя и отговаривать от безумных идей? — сказала она с мягким, чуть озорным смехом.

Она внезапно обняла её — дружеский порыв, тихое обещание, что рядом будет кто-то, кто поддержит, даже когда станет тяжело.

Каталина сомкнула руки на её спине. Так они и стояли — две фигуры посреди комнаты, пытаясь на мгновение укрыться от того, что ждёт впереди.

— Тебе не кажется Марк странным? — спросила Каталина, глядя на неё с тенью любопытства.

Аника фыркнула, чуть нахмурив брови:

— Не страннее тебя, между прочим.

— Серьёзно?

— Ну да, он… милый. И, кажется, немного теряется рядом со мной. Это даже забавно.

— Забавно? — усмехнулась Каталина. — Он выглядел так, будто вот-вот уронит телефон, пока записывал твой номер.

— Ты склонна преувеличивать, Кэт. Каждый раз, когда кто-то задерживает на мне взгляд, ты спешишь найти в нём все грехи, какие существуют на свете, — сказала она с досадой, но в её словах слышалось тепло — то дружеское раздражение, которое могут позволить себе только близкие люди.

— Я наблюдательна, — лениво бросила Каталина, словно это было не пороком, а естественной частью её природы.

— Ты параноик, — поправила Аника и легонько ткнула её в плечо. Затем звонко рассмеялась — её смех наполнил комнату светом, точно по углам разлилось тёплое солнце.

На миг стало легко, время ненадолго уступило им право забыть о реальности. Каталина тоже рассмеялась — смех оказался заразительным, искренним. И в этих нескольких секундах было что-то до боли правильное: близость, дружба, жизнь такой, какой она могла бы быть. Но в глубине души она знала: это — последние беззаботные мгновения. Смех постепенно стих, и вместе с ним ушло ощущение света. Внутри поднималась тяжесть — предчувствие того, что с приездом в Гриндлтон всё изменится.

***

Город всё ещё спал, воздух был сырой, как после долгой ночной грозы. На Кингс-Кросс их уже ждал Джон.

Он стоял немного в стороне, спиной к вокзалу. Высокий, в тёмном пальто, воротник поднят не столько от холода, сколько по привычке. Ветер цеплялся за ткань, не трогая лицо. На плечах — тонкий налёт изморози. Волосы растрёпаны — не успел или не захотел их пригладить. Под глазами — следы бессонной ночи, но вместо того, чтобы портить его облик, они лишь придавали ему особый, притягательный шарм.

Когда он заметил девушек, медленно выпрямился, снял перчатки и убрал телефон в карман. Его взгляд скользнул по Каталине — как будто просто отметив её в пространстве, но задержался чуть дольше, чем нужно. Внешне — спокойный, сдержанный; и всё же в глазах скрывалось что-то иное, что-то, что до конца не отпускало её.

Каталина стояла чуть в стороне, в приталенном чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы. Тёмные прямые волосы лежали распущенно, без лишней укладки. Чёрные перчатки, плотные брюки, ботинки на низком ходу — всё точно, как она сама: закрыто, просто, функционально. В этом была её холодная элегантность. Рядом с ней, даже молча, трудно было оставаться равнодушным.

— Готовы? — спросил он. Голос был ниже обычного, слегка охрипший, после долгой тишины или недосыпа.

Он не стал смотреть ей в глаза, ему это и нужно. Он видел всё: лёгкий изгиб плеч, скрытое волнение, маску уверенности, и нарочито равнодушный взгляд, направленный на него.

— Едем, — коротко ответила Каталина.

Глава 3

Поезд шёл на север, и за окнами постепенно серела земля. Город растворялся позади, уступая место равнинам. Пейзаж казался знакомым и чужим одновременно — как сон, который когда-то видел, но не можешь вспомнить деталей.

В вагоне было тепло и немного душно. Каталина сидела у окна, следя за тем, как капли дождя расползаются по стеклу и исчезают под напором скорости. Пальцы едва заметно дрожали, но лицо оставалось собранным. Джон устроился напротив, молча поставив на стол три кружки горячего чая. Аника, поправив волосы, села рядом с подругой.

— Я всё ещё не понимаю, почему ты решила поселиться в поместье, — первой заговорила Аника, нарушая тишину в купе.

— Потому что оно моё, — тихо отозвалась та,— Я не собираюсь прятаться от реальности только потому, что их там убили. Да, всё произошло в тех стенах. Но там же — может оказаться разгадка.

— Там ведь пусто? — уточнил Джон, не отрываясь от книги.

Каталина кивнула, глядя в окно:

— Да. С момента их смерти дом стоит закрытым. Но там много комнат. Всем хватит места.

Аника прикусила губу, потом вскинула взгляд на подругу:

— Подожди… ты хочешь сказать, что мы будем жить там? Все вместе?

— А где ещё? — Каталина всё же обернулась. — Ты предпочитаешь гостиницу?

— Ну нет, — нервно фыркнула Аника. — Одна в гостинице я не останусь. Лучше уж в доме с приведениями. — Она попыталась улыбнуться, но смех вышел немного истеричным.

Каталина спокойно продолжила:

— Для убийцы поместье пустует. У него нет причин туда приходить. И потом, нас всё-таки трое… с нами будет Джон. Кэт бросила на него быстрый взгляд. Он кивнул, слегка улыбнувшись, и в его движении чувствовалась уверенность.

— Ты так говоришь, будто всё просчитала, — вспыхнула Аника. — Но ты сама видела это письмо! Этот крест! Кто-то явно ждет тебя, Кэт. Ты серьёзно думаешь, что стены дома остановят его?

— Гостиница — куда хуже, — вмешался Джон, наконец подняв взгляд от страниц. Его голос был сух и ровен, без оттенка сомнений. — Первое исчезновение произошло именно там. Пропала горничная.

Аника замерла, её глаза расширились. Она прижала ладонь к губам, будто сдерживая возглас.

— Господи… — прошептала она, едва слышно.

Каталина уловила её испуг и ответила ровно, без тени иронии:

— Вот и выходит: из всех мест в городе безопаснее всего — в доме, где уже произошло убийство.

Джон посмотрел на неё пристально. Его лицо оставалось холодным, но кривой, едва заметной улыбкой он выдал мягкость и сочувствие. Она почувствовала это, но никак не отреагировала. Снова повернулась к окну.

— Я не против, чтобы вы остались. Столько, сколько нужно.

Молчание снова повисло между ними, густое, насыщенное страхами, которые никто не решался произнести.

Аника опустила глаза, прижав руки к коленям. Ей показалось, что Джон чуть дольше смотрит на Каталину. В груди что-то ёкнуло, и она почувствовала странную дрожь — быструю, внезапную. Не то чтобы ей хотелось ревновать… но маленькая, почти детская тревога подпрыгнула в груди. Она чувствовала себя девочкой, которой хочется быть рядом с тем, кто важен, но страшно показывать свои чувства. С тихим вздохом Аника отогнала эти мысли.

Джон всё-таки заговорил:

— Ты не упоминала… Монику. Как она?

Каталина чуть повернула голову:

— Умерла. Несколько месяцев назад. В психиатрической лечебнице. — Она не отрывала взгляда от окна.

Слова прозвучали сухо, как констатация факта. Ни сожаления, ни жалости, ни защиты.

Аника заговорила быстро, чуть запинаясь. — Кэт, она всё время проводила там с ней. Бедная Моника… Я тоже навещала её. Санитары рассказывали, что она бредила и говорила, что видит Дьявола. И всё время с ним разговаривает, представляешь? — Её слова сыпались, как мелкие камушки. — Представляешь, с ним… прямо до самой смерти. А Каталина была там… Ужасно застать смерть тёти вот так.

Каталина резко метнула на неё взгляд. Аника замолчала, слегка покраснев.

— Прости, — тихо, но твёрдо сказал Джон.

Она чуть наклонила голову — знак, что услышала.

— Всё в порядке, — медленно переведя взгляд на него. Джон встретил его, не пряча. — Ты ведь продал дом в Гриндлтоне? — тихо спросила Кэт, будто только сейчас вспомнив.

— Да, — кивнул он. — Когда уехал в Штаты, продал всё, что мог. Купил квартиру брату, недалеко от университета. Гриндлтон давил на меня, я решил не возвращаться.

— Давил, — повторила Каталина. — Но всё равно тянет назад. Странно, правда?

Поезд замедлился, скрипя тормозами. За окнами пейзаж сменился: густой туман, облупленные вывески, старый перрон. Гриндлтон. Он будто не менялся. Или просто никогда не выглядел живым. Каменные здания, низкое небо, мрак, который не рассеивался даже днем. Здесь воздух казался тяжелее, как будто и его нужно было не просто вдыхать, а терпеть.

***

Каталина встала первой. Лицо — собранное, будто она возвращалась не в родной город, а к плахе. Джон поднял их чемоданы, не дожидаясь просьбы. Аника шла последней, чуть замедлив шаг, всматриваясь вдаль, боять что вот-вот из тумана что-то проявится. У всех было ощущение, что с этого момента начинается уже другая жизнь.

— Вот я и дома… — пробормотала Каталина, глядя вперёд. Голос звучал ровно, но где-то под ним чувствовался тонкий дрожащий слой.

В этот момент Аника взглянула на телефон. Там высветилось новое сообщение от Марка:

«Привет, Аника! Надеюсь, дорога прошла хорошо. Уже жду твоего возвращения в Лондон — хочу показать идеи для кофейни… и пригласить на ужин. Надеюсь, ты согласишься :) Береги себя и не забывай, что кто-то здесь уже считает дни до встречи с тобой.»

Она заулыбалась, почувствовав приятное смущение, которое пронизывало эти слова. В простом сообщении сквозила не только дружелюбность, но и деликатный намёк — на свидание. Связь едва ловила, Аника быстро набрала ответ, и убрала телефон.

Такси медленно двигалось по извилистой дороге — от вокзала к окраине Гриндлтона. За окнами тянулись серые поля, заросшие вереском, склоны покрывал лёгкий туман.

Каталина сидела молча, наблюдая за природой. По одну сторону — унылые пустоши. По другую — каменные домики с покосившимися крышами, узкие улицы с газовыми фонарями. На обочинах — редкие фигуры: старик с тростью в потёртом плаще, женщина в чёрном капоре с корзиной, юноша в сюртуке, поразительно неподвижный, как-будто ждал кого-то. Всё было неуместно, будто город застрял не просто во времени — в чужой эпохе.

— Точно как в театральной постановке, — сказала Аника, поправляя воротник. — словно мы вернулись в викторианскую Англию.

—Здесь мало что меняется, — тихо отозвалась Каталина. Такси свернуло с основной дороги и покатилось вдоль изгороди, за которой уже виднелось поместье — массивное, с потемневшими стенами, высокими окнами. Плющ обвивал фасад так плотно, что казалось — задушит его, как что-то живое. Двор — заросший, неухоженный, с облупленными статуями по краям. Он не казался заброшенным, но и не был обжитым. Скорее — ожидающим. В стороне от города, вне времени.

Машина остановилось у ржавых ворот. Металл давно облез, на каменных столбах сидели вороны — неподвижно, как будто ждали.

Шагнув на гравийную дорожку — под ногами сухо хрустнула щебёнка. Внутри дома было прохладно. Воздух застыл в тишине, с тех пор, как здесь в последний раз закрыли дверь полицейские. Ничего не менялось. Холл был просторным, с высокими потолками, полосами света от приоткрытых портьер. Деревянные половицы под ногами то и дело скрипели, обои на стенах поблекли, картины в рамках хранили лица — одинаково строгие, будто рисовали их против воли.

Гостиная оказалась больше, чем выглядела снаружи. Мебель — выцветшая, книги — без корешков. Не было следов запустения, но и жизни — тоже.

— Комнат много, — сказала Каталина. — Выбирайте любые. Здесь всё ещё почти как было.

Джон выбрал комнату с видом на дорогу, чтобы в случае чего первым заметить непрошеных гостей. Аника — поближе к подруге, в спальню, имевшую камин и кровать с балдахином. Каталина поднялась наверх, открыв ту самую комнату, где жила в детстве. Всё было знакомо до боли — и всё же словно воспоминание, к которому страшно прикоснуться.

Она медленно прошлась по комнате. Картина на стене — семейный портрет — притягивала взгляд. Строгое, но справедливое лицо отца, немного измученная, но миловидная улыбающаяся мать… и она сама, крошечная, с безжизненным лицом, где читалось всё, что она хотела сказать, но словно никто этого не заметил или не захотел понять.

Каталина протянула руку к холсту. Пальцы встретили не пыль, а нечто густое, слегка липкое. Металлический запах ударил в нос и подсказал первое: кровь. Но крови не было.

Вспышка — и мир вокруг сорвался в ослепительные обрывки. Кладбище, тяжёлые каменные кресты. Тонкие змеи на кресте её шеи сверкнули в темноте. Маленькая девочка — она — бежит по заснеженному лесу, дыхание сбивается. Шорох ветвей, звонкий хруст льда под ногами. Видение оборвалось так резко, что грудь будто сжали изнутри. Она провела ладонями по лицу, пытаясь отогнать дрожь и прийти в себя. Шум шагов и приглушённые голоса в холле медленно возвращали её в реальность.

***

В доме было странно спокойно. Почти хорошо. Но это "почти" жгло: именно в этих стенах убили её родителей. Мысль об этом каждый раз придавала лицу Каталины жёсткость. Она не позволяла себе утонуть в воспоминаниях. Нет — она должна узнать правду. И сделать это как можно скорее.

Позже, когда все обустроились, они собрались в гостиной. Огонь в камине трещал, чайник кипел. И стало даже уютнее.

— Завтра сходим в город, — сказал Джон, — Нужно поговорить с местными.

Каталина кивнула. Аника пробормотала что-то про одежду — скорее себе под нос. Тишина уже не давила.

— А сегодня? — спросила Аника.

Кэт положила на стол кулон, письмо и фотографию. Металл чуть звякнул.

— Сегодня нужно собирать всё, что у нас есть. Смотрите внимательно. Всё может быть важно. Даже то, что на первый взгляд — нет.

После небольшого перерыва на обед приступили к поискам.

Они молча раскладывали вещи, изучали бумаги. Свет камина плясал по лицам. Аника перебирала журналы и газетные вырезки, Джон обходил дом и двор в поисках улик. Кабинет отца встретил Каталину густым запахом старой бумаги и древесины. Плотные шторы почти не пропускали свет. Здесь всё было как раньше: тяжёлое кресло с чуть стёртыми подлокотниками, стопки аккуратно подшитых дел, книги с закладками, пожелтевшие записи.

На стене — дипломы и грамоты. В золотистых рамках: “Доктор Джеймс Ланкастер”. Его медицинская практика занимала особое место в жизни семьи. Для всех он был врачом, для неё — человеком, который всегда лечил не только телесную боль, но и умел найти слова, чтобы залечить душевную.

На столе, среди хаоса бумаг, стояла фотография — она, ещё подросток, рядом с отцом и матерью. Он смотрел прямо в камеру, взгляд строгий, но в уголках глаз — то мягкое тепло, которое Каталина всегда чувствовала рядом с ним. Она задержала взгляд на снимке: внутри болезненно сжалось, будто всё случившееся до сих пор было кошмаром, от которого нельзя проснуться.

И всё же в беспорядке было что-то странное. Некоторые бумаги выглядели сдвинутыми, словно их недавно перелистывали чужие руки. По ковру тянулся еле заметный след пыли, как будто ящик под столом открывали совсем недавно.

Девушка опустилась на колени и, осторожно проведя пальцами по внутренней панели ящика, почувствовала зазор. Второе дно. Сердце ударило чаще. Она поддела край ногтями — и нашла письмо.

Бумага дрожала в её руках, когда она разворачивала её. Каждое слово впивалось в сознание, и с каждой строкой внутри поднимался ледяной ужас. Она слышала голос отца, словно он читал рядом.

“Дорогой Честер,

Я не знаю, кому ещё могу доверить эти слова, поэтому обращаюсь к тебе напрямую. У меня есть серьёзные подозрения относительно Томаса Миллера. Он… занимается темными делами. Я не могу это доказать, но и не могу оставаться в стороне.

За последний месяц исчезли уже три человека: горничная из местной гостиницы и двое подростков — студенты. Мэр закрывает на это глаза и объясняет всё просто — будто они уехали сами. Но я знаю, что это не так.

Сейчас я всё больше чувствую опасность для себя и моей жены. Кажется, Томас начинает догадываться, что я знаю и не буду молчать. Если он додумается, к чему я склоняюсь, последствия могут быть ужасными.

Пожалуйста, если есть возможность, приедь со своей группой, уверен он многое скрывает. Я понимаю, что это может поставить тебя в сложное положение, но больше некуда обратиться.

С уважением,

Джеймс Ланкастер,

Гриндлтон, Ланкашир”

Пальцы Каталины сжались так, что бумага едва не порвалась. Слова прыгали перед глазами, но смысл был кристально ясен: родители были не случайной жертвой — они знали. И мысль ударила, как нож: врач, всю жизнь спасавший чужие жизни, не смог уберечь собственную семью.

Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть. Слишком много лет она прожила в пустоте и молчании; теперь это письмо — ниточка из прошлого, с которой всё начнётся. Сжимая его в руках, она снова посмотрела на фотографию и прошептала едва слышно:

— Я обещаю… я не остановлюсь.

Позже, когда книги на столе уже едва помещались, а дом затих, Каталина спустилась по лестнице с письмом в руках. Темнота окутывала пространство, но ей не было страшно. Лишь увереное спокойствие. Этот дом — её. Теперь знала имя первого подозреваемого: Томас Миллер.

Она поделилась находкой с остальными. Джон, удивлённо нахмурившись, отметил, что мэр города действительно может легко скрывать важные детали. Сказав, что завтра первым делом собирается поговорить с ним и незаметно осмотреть кабинет, он добавил: что в саду заметил едва различимые засохшие следы крови. Кто-то выбегал с заднего двора, раненый, возможно — в спешке.

Он нахмурился, словно возвращаясь мыслями к увиденному.

— Кровь совсем недавняя, — произнёс он медленно. — В этом климате следы держатся недолго. Туман, дожди… всё смывается быстро. А эти — будто оставлены лишь вчера.

Аника, осторожно предположила:

— Это может быть животное? Какое-то зверьё могло пораниться о забор…

Но в её голосе не было уверенности, да и у остальных её тоже не возникло, поэтому никто не стал высказывать свои догадки вслух.

Чувствуя, как нарастает головная боль, они решили прекратить поиски на сегодня и немного отдохнуть.

Перед сном они ещё немного посидели вместе в гостиной. В полутьме огня разговор получился лёгким, словно между делом.

— Надеюсь, призраки твоих родителей не придут ко мне ночью, — усмехнулась Аника, закутавшись в плед.

Джон посмотрел на неё с осуждением.

— Ну прости, но мне уже жутко.

Каталина улыбнулась уголком губ.

— Если они и вернутся, — сказала она ровно, — ты, милая, будешь последним человеком, которого они захотят испугать.

Аника фыркнула, и напряжение немного спало.

— Расскажи о брате. Как так вышло, что ты жил в Штатах, а он — нет? — повернулась к Джону Каталина.

— Лиаму семнадцать, младший, но уж точно умнее меня. Учится в университете Ланкашира. Не захотел бросать всё и переезжать, как я. Я горжусь тем, что он не поддался уговорам, но и ненавижу себя за то, что не настоял на его переезде. В нашу последнюю встречу я поссорился с ним — уже не помню из-за чего. А теперь думаю… хотелось бы сказать ему, что ничего из этого не важно, что он вправе распоряжаться своей жизнью как хочет, и главное — чтобы он был жив и здоров.

Каталина откинулась на спинку кресла. И голос прозвучал негромко, но чётко:

— Ты найдёшь его. И скажешь, лично.

Джон тепло улыбнулся ей — искренне, без слов.

— Тебе уже писал Марк? — спросила Каталина, переводя взгляд на Анику.

Та растерянно обернулась:

— Как ты узнала?

— Видела твою реакцию, когда ты смотрела в телефон.

Аника улыбнулась смущенно, заворачиваясь еще больше в плед:

— Я… пока не знаю. Думаю он мил так со всеми.

Но взгляд, который она бросила на Джона, был слишком выразительным, чтобы остаться незамеченным.

— Марк Хадсон… это бариста в вашей пекарне? — уточнил Джон, приподняв бровь. — Не спрашивайте, откуда я знаю, — усмехнулся он, подняв руки, словно сдаваясь. — Мы с его отцом работаем в одном отделе. Пересекались пару раз. А потом я заметил его возле вашего дома. Вот и разузнал. Славный парень. Как вы познакомились?

Аника залилась румянцем.

— В кафе рядом с квартирой Каталины. Я часто остаюсь у неё — кажется, уже переехала. Марк всё время запоминал, какой кофе я беру, и откладывал для меня свежий круассан.

Она запнулась, но потом заговорила быстрее, с огоньком, будто не могла больше сдерживаться:

— Он смешной и вежливый, иногда чересчур. Любит обсуждать книги. А однажды, когда я долго не приходила, передал мне записку через знакомых: «Если не придёшь завтра утром, я украду твою любимую кружку, скажу, что она всегда была моей и перестану наливать в неё кофе».

Аника засмеялась:

— Это было глупо. Но мило.

Каталина обменялась взглядом с Джоном. Оба невольно улыбнулись — как взрослые, наблюдающие за первой влюблённостью. В этом было что-то наивное — и трогательное.

— Да уж, Марк, — протянул Джон. — Ну что ж… надеюсь, кружку он всё-таки не украдёт.

— Нет, — рассмеялась Аника. — Она у меня в рюкзаке. Он подарил мне такую же. Сказал: будем пить кофе из одинаковых кружек, и ты будешь вспоминать обо мне.

Сказала это она слишком буднично, будто старалась скрыть, как много для неё значил этот жест. Каталина мягко усмехнулась, а Джон лишь покачал головой — с тёплой усмешкой, будто поддразнивал младшую сестру.

Разговор ещё немного тянулся — лёгкий, неспешный, но вскоре стих. Кто-то зевнул, кто-то убрал кружки. Усталость брала своё. Они разошлись по комнатам, а в гостиной ещё долго трещал камин, удерживая остаток тепла старого дома.

Глава 4

Ночь прошла спокойно, непривычно для этого места, словно дом — позволил им просто отдохнуть. Без шорохов, без глухих звуков за стенами, без ощущения, что кто-то рядом, наблюдает. Тишина не давила, а укрывала.

Каталина проснулась до рассвета. Комната была полутемной, с тусклой полосой света, пробивающейся сквозь щель в ставнях. Она не сразу пошевелилась — просто лежала, слушая утреннюю тишину. Сегодня не было приступов, и впервые за долгое время она выспалась. Воздух был свежим, влажным. Было спокойно. Без признаков угрозы — по крайней мере, пока.

Кухня встретила её скрипом половиц и запахом крепкого чая. Джон уже сидел у окна, задумчиво разглядывая задний двор. Увидев Каталину, коротко кивнул. Аника появилась чуть позже, с тенью сна в глазах и слегка растрепанными волосами.

— Пора встретиться с Томасом, — сказал Джон, глядя в сторону пустоши. Голос был спокойный, ровный. Каталина слушала молча.

— Кроме него, стоит заглянуть к Генри из архива, — добавил он. — И к тем, кто помнит твою семью. Если у отца были подозрения, у других тоже могли быть.

— Думаешь, скажут прямо? — спросила Аника, опираясь на край стола.

— Будет видно,если скрывают — Главное, не выглядеть чужаками.

Они переглянулись. Решение было принято — раствориться в городе, стать его тенью.

Позже, в лавке, они перебирали одежду. Каталина выбрала простое чёрное платье: плотная ткань, узкий ворот, длинные рукава, тугой корсет. Ни блеска, ни лишних деталей. Но, стоя в нём, она будто сама становилась акцентом — строгим, непривычно притягательным.

Джон посмотрел на неё и чуть улыбнулся краем губ:

— Ты же хотела не выделяться. А теперь похожа на хозяйку этих земель. Такую, чьё имя боятся произносить.

Он говорил почти насмешливо, но в голосе прозвучала мягкость, которую он, кажется, не успел спрятать.

— Возможно, она и есть, — заметила Аника, делая вид, что занята платьями на вешалке.

Каталина едва улыбнулась, разглаживая складки на юбке. Только посмотрела в зеркало — и замерла, словно пытаясь разглядеть не себя, а кого-то другого. Плечи чуть дрогнули, будто от неловкости.

Аника уловила это и почему-то задержала взгляд. Потом отвернулась, будто увлечённая серым платьем в витрине. Но внутри кольнуло — тонко, неприятно. Чувство знакомое, но оттого ещё более тяжёлое. Она понимала, что лишняя в этом моменте между ними.

Джон стоял рядом с Каталиной ближе, чем обычно. Смотрел на неё чуть внимательнее. В его спокойствии была тень игры, лёгкий намёк на то, что сказано не всерьёз, и всё же с подтекстом.

Аника заставила себя улыбнуться — почти машинально, почти для себя. Привычка: спрятать всё лишнее глубже и не показывать. Только внутри оставалось ощущение, будто стоишь рядом не как друг, а как случайный свидетель.

После они зашли в маленькую закусочную — тихую, с немного прокуренными стенами и запахом жареного хлеба. Устроились у окна. Каталина взяла только чай и пирог, больше слушала, чем говорила. Джон что-то рассказывал. Аника пила кофе, горячий, горький. В этом утре было что-то простое и настоящее. Возможно, это и было главное — редкий момент, когда всё казалось почти нормальным.

За завтраком они договорились: день посвятить поискам. Джон направился к мэру, Каталина — на рынок, Аника — в библиотеку. Разделиться было разумно — так проще подслушать и собрать больше информации. Вечером — встретиться в доме и всё сложить воедино.

***

Здание ратуши стояло на возвышении, рядом с площадью. Серое, простое, с облупленными перилами и знакомым скрипом дверей. Джон вошёл без стука. Внутри почти ничего не изменилось: те же блеклые стены, тот же человек на входе — теперь поседевший, но всё так же молчаливый. Он кивнул Джону, не задавая лишних вопросов, и указал наверх.

Томас Миллер — мэр Гриндлтона — сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его движения были ленивыми, но в этой ленивости чувствовалось что-то выверенное, как будто он подбирал каждую позу, каждое слово.

— Джон, — сказал он, приподняв взгляд. — Значит, всё-таки приехал.

— Времена такие, — сухо отозвался Джон, садясь напротив. — Я приехал узнать, как продвигается дело о пропаже людей.

Он не стал обходить углы:

— Может, появилось что-то по делу родителей Каталины? Есть зацепки? Отпечатки, подозреваемые?

Мэр чуть повёл бровью, и уголок губ дрогнул в неприятной усмешке.

— Ни следов взлома, ни шума ночью — всё чисто. Будто кто-то знал, куда и когда идти. У полиции нет ни одной зацепки. Официально всё выглядит как самоубийство. Возможно так и есть, кто знает, в последнее время мы с Джеймсом мало общались.

Сказано это было ровно, но слишком уж заученно. Словно он повторял чужую инструкцию. Джон не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть, а сам медленно обвёл взглядом кабинет. На столе — стопки бумаг, папки, привычный беспорядок. Но под парой сдвинутых листов он заметил знакомый чёрный корпус телефона. Телефон Лиама. Джон был уверен — он узнал царапину у разъёма. Он снова поднял взгляд на мэра:

— А Лиам? Его кто-то видел?

Томас пожал плечами так небрежно, что стало ясно — ответ уже готов, — Нет. Я всё ещё подозреваю, что молодые люди просто решили… развлечься. Поехали колесить по стране. Это же их возраст.

— И вы просто… ничего не делаете? — голос Джона стал ниже, жестче. — Что у полиции нового?

— Ничего нет, — Томас развёл руками. — После твоего приезда обозначили, что "ведут поиски". Но… — он чуть наклонился вперёд, и в голосе прозвучала скользкая насмешка. — Иногда может дело в семье, а не в городе. Может ты наговорил что-то парнишке, он обиделся и решил так тебя проучить, уехать далеко. Понимаешь?

Джон яростно посмотрел прямо на него, не моргнув. Мэр выдержал взгляд, но его пальцы машинально постучали по крышке папки, словно выдали нервозность.

— Джон, — тихо сказал он. — Ходят слухи, что люди уходят в лес и пропадают. Будто их загрызают волки.— Он позволил себе лёгкий смешок, но глаза остались холодными.

— Томас, мне нужны не слухи, а факты. Если ты что-то знаешь — говори. Пока ещё можно найти Лиама и остальных.

Миллер кивнул в сторону окна. На холме чернела церковь — чужая, как будто нарочно отстранившаяся от города.

— Отец Уильям. Через него проходят почти все. Если кто-то что-то слышал — то он может знать.

Молчание снова затянулось.

— Каталина тоже здесь? — спросил он почти лениво, но голос тянулся слишком медленно, с ненужной мягкостью, будто пробовал её имя на вкус.

Джон уловил это сразу. Взгляд его стал жёстким. Скулы напряглись, пальцы сжались на краю стола.

— Здесь, — коротко бросил он.

Томас чуть приподнял брови, словно играя, и кивнул. Будто отметил что-то про себя. Но глаза его задержались. На мгновение Джону показалось, что этот взгляд скользнул по комнате так же, как мог бы — по самой Каталине. И от этого внутри поднялось злое, тёмное чувство, которое он удержал лишь усилием воли.

Взгляд Томаса остановился на стене. Там, под стеклом, висела старая гравюра — достояние города, хранившееся здесь не одно десятилетие. На ней была запечатлена площадь: высокий костёр, человеческая фигура в огне. Под изображением — фамилия: Миллер. Подпись судьи. И палача.

Горожане называли это «очистительным костром». Символ правосудия, память о былых временах, когда город избавлялся от «зла». Но для Джона в этой сцене не было ничего торжественного. Только гнусная демонстрация того, что чужая жизнь здесь всегда могла стать дровами для чужой власти.

Томас поднялся, ясно показывая, что разговор окончен. Но прежде чем отвернуться, бросил вполголоса, будто случайно:

— И, Джон… будь осторожен с Каталиной. Никогда не знаешь, что скрывает человек с таким прошлым.

Джон не ответил. Только его взгляд стал еще темнее. Он медленно выдохнул сквозь нос. Разговор окончен. Но выходя, он заметил, как мэр торопливо прикрыл папку — ту самую, под которой лежал телефон Лиама.

И уже на лестнице Джон снова почувствовал взгляд. Тяжёлый, оценивающий. Томас Миллер смотрел ему вслед так, словно проверял: догадался ли он?

***

Каталина двигалась неторопливо, будто без цели, но глаза выхватывали нужное: обрывки разговоров, жесты, взгляды. Рынок был шумным, как всегда — гул голосов, запах сухих трав, специй. Люди говорили больше, когда думали, что их не слушают. Местные были насторожены. Кто-то замолкал, завидев её. Кто-то отворачивался. Её здесь не ждали.

Она заметила пёстрый шатёр почти случайно — в тени старого вяза, между лавками с сушёной рыбой и фарфоровой посудой. Люди обходили его стороной, словно там пряталось что-то недоброе. Каталина остановилась, медленно отдёрнула полог и вошла.

Внутри было темно. Пахло воском и горькими травами, будто в воздухе тлел чей-то забытый сон. За низким столом сидела женщина. Её лицо было в морщинах, но глаза — ясные, острые.

Каталина не успела заговорить. Женщина подняла глаза и сразу произнесла:

— Ты пришла, Каталина.

Она чуть наклонила голову.

— Знаешь меня?

— Знаю, — гадалка усмехнулась, в её смехе прозвучала ехидная нотка. — Пришла узнать про любовь, как и все девушки…

— Нет, это мне не интересно — спокойно ответила Каталина. — Я пришла за другим.

Гадалка резко подняла руку, прерывая её. Её взгляд потемнел, сосредоточился где-то в пустоте, будто она вслушивалась не в слова Каталины, а в иной, невидимый голос. Некоторое время она молчала, потом заговорила медленно, точно подбирая слова:

— Я вижу три дороги, — сказала она глухо. — И на каждой — мужчина, что держит часть твоего сердца.

Она вытянула руку в сторону, касалась очертаний, видимых только ей.

— Первый… — её голос стал ровнее, почти спокойным. — Высокий. Сильный. Его шаги тяжёлые, но рядом с ним тише внутри. Он — опора, защита, стена, за которой можно спрятаться. Он умеет беречь. Если ты отдашь ему свое сердце, он примет это как клятву и не предаст её. Но в нём живёт тьма, о которой он не говорит даже самому себе. Он не знает её имени и боится узнать. Его свет не способен согреть твою тьму, Каталина. Этот путь… слишком ровный. Он убаюкает тебя, но не спасёт.

Женщина моргнула. Зрачки расширились, а дыхание сбилось. Когда она заговорила снова, в голосе появилась напряжённая острота:

— Второй опаснее, чем кажется. Он не давит — он привыкает. Он входит в твою жизнь тихо, как будто всегда был её частью. Он запоминает твои жесты, привычки, взгляды. Ты для него — необходимость, а не желание. Он не требует. Он ждёт. И это ожидание медленно становится клеткой. Его забота не знает границ: внимание превращается в контроль, а близость — в зависимость. Он уверен, что время на его стороне. Он не причинит боли сразу. Он позволит тебе жить, пока ты живёшь для него. Он не отнимет сердце силой. Он просто не вернёт его обратно.

Гадалка резко втянула воздух. Рука дёрнулась, словно её обожгло. Лицо побледнело, а черты исказились.

— А третий… — прошептала она, и голос уже стал чужим, ломким. — Его нельзя увидеть. Его нельзя выбрать. Он не стоит на дороге. Он всегда идёт рядом.

Её пальцы сжались в пустоте.

— Он не из плоти и не из крови. Он — тень за твоей спиной, холод в висках, и шёпот, что звучит, когда ты одна. Он знает тебя глубже, чем ты сама. Он видел твои страхи до того, как ты научилась их скрывать. Он не может быть с тобой. Этот союз невозможен — не для мира, не для тебя. Но именно поэтому он жаждет тебя сильнее остальных.

Гадалка закашлялась:

— Он не просит сердца. Он хочет всё. Если ты пойдёшь к нему — погибнешь. Если отвернёшься — он всё равно останется. Он будет ждать. Всегда. Потому что ты — единственное, что ему никогда не дано удержать целиком.

Она резко отдёрнула руку, будто порвала невидимую нить, и прошептала с ужасом:

— Ты уже связана с ним, Каталина. Ты просто ещё не признала это.

С этими словами полог шатра вздрогнул, будто от внезапного порыва ветра. Пламя свечей колыхнулось и пригасло, тени вытянулись по стенам, исказившись, словно ожили. За пределами шатра небо стремительно заволокло тучами — и стало казаться, что само время замедлило шаг. Тишина повисла тяжёлой завесой, давящей, почти осязаемой. Каталина нахмурилась, но не произнесла ни слова.

Женщина вдруг торопливо наклонилась, достала из-под стола свёрток. Старая ткань, завязанная крест-накрест. Разворачивая, шепнула:

— Я знала твоего отца. Он хотел, чтобы это досталось тебе.

Каталина осторожно развернула свёрток. Внутри лежал дневник — потёртый, в кожаном переплете. На первой странице — змеи, обвивающие крест. Она узнала его.

— Здесь многое, — прошептала гадалка. — Не всё поймёшь сразу. Но кое-что — узнаешь. Или… вспомнишь.

В этот миг воздух в шатре изменился. Кто-то невидимый шагнул ближе. Женщина вздрогнула, глаза её закатились. Голос сорвался, стал низким, чужим:

— Ты пришла слишком рано, Каталина. Всё должно было начаться позже. Но теперь —охота началась.

Пауза. Давящая, почти невыносимая.

— Я приду, когда ты будешь одна. Не отвернись. Не закрывай глаза. Я — часть тебя. Я — всё, что ты боишься вспомнить.

Каталина стиснула книгу, едва удерживая дыхание.

Гадалка вскрикнула и рухнула вперёд. Несколько секунд — тишина. Потом она подняла голову, моргнула, глядя на Каталину потерянно, как после дурного сна.

— Ты… что-то хотела?

Каталина молча поднялась. Она вышла, ощущая, что несёт не просто книгу — а нечто гораздо более ценное, почти священное. Ветер ударил порывом, с неба нависли первые грозовые тучи. Раскаты грома и вспышки молний приближались к городу, словно сама погода отзывалась на появление демона.

Торговцы поспешно сворачивали палатки, рынок быстро пустел, и по улицам разносился глухой шум голосов и бега. Несколько мальчишек с большими мешками мчались прочь, один из них едва не налетел на Каталину. Она ступила на неровный камень и пошатнулась. Книга выскользнула, пальцы не сразу среагировали — но ей не дали упасть. Чья-то рука — быстрая, уверенная — обвила её за талию, прижимая к себе, удерживая без усилия, но крепко.

— Осторожно, — прошептал голос — глубокий, бархатистый, с лёгкой игривой насмешкой. — Было бы обидно, если бы такая красота разбилась прямо у моих ног.

Каталина подняла глаза. Перед ней стоял юноша — высокий, с рыжими волосами, которые будто ловили свет и играли золотом. Его осанка была раскованной, без тени напряжения, а в улыбке мелькала та самая лёгкая, но притягательная дерзость — словно он знал нечто, недоступное другим. Его глаза — глубокие, янтарные, с искрой живого интереса — смотрели прямо на неё, вызывая одновременно вызов и притяжение запретного. Ладонь его всё ещё лежала на её талии, не спеша отпускать.

— Спасибо, — сказала Каталина сдержанно, выпрямляясь. Лёгкое напряжение проскользнуло в голосе, но тон остался ровным.

— Не стоит, — он улыбнулся шире, — хотя надеялся, что ты скажешь это чуть мягче.

Он слегка склонил голову, не отводя взгляда.

— Ты не из этих мест. Это сразу видно. У нас таких не бывает. Ни лиц, ни глаз. Я бы запомнил.

— Я просто прохожу мимо.

— Не похоже, — его улыбка стала мягче, но осталась загадочной. — Не каждый день из магического шатра появляется таинственная незнакомка. Может, ты из другой эпохи…

Каталина уже хотела было язвительно ответить, что, мол, они все здесь словно из другой эпохи, но остановилась. Встреча была слишком странной, слишком внезапной, словно кто-то давно её поджидал.

Он протянул ей розу — тёмную, почти чёрную, словно ночное небо, и воздух вокруг будто напрягся. Его присутствие одновременно привлекало и тревожило, как магнетическая сила.

— Я буду молиться о том, чтобы ты не оказалась миражом и не растворилась с наступлением дня. Надеюсь, мы ещё встретимся, — сказал он, слегка подмигнув, с едва уловимой игривостью в голосе.

— Тогда молитесь, — спокойно ответила Каталина, принимая розу.

Он тихо рассмеялся, коротко, словно оценив её остроумие.

— До встречи, загадочная незнакомка.

И растворился в толпе — быстро, почти бесшумно, словно тень, оставляя после себя лишь лёгкий ветер и аромат розы.

Глава 5

Поместье встретило их глухой, выжидающей тишиной. Внутри было прохладно; воздух пах пылью, старой древесиной и застоем. Дом хранил это дыхание годами, не выпуская наружу ни тепло, ни помыслы. Тени в углах лежали густо, и даже шаги звучали приглушённо, как если бы сами полы не желали выдавать присутствие живых.

— Я была в библиотеке, — начала Аника, снимая плащ и машинально поправляя выбившиеся пряди.

Голос её звучал тише прежнего. День вытянул из неё силы до последней капли: под глазами пролегли тени, кожа казалась тонкой, почти хрупкой. И всё же в глубине взгляда оставался упрямый огонёк — любопытство не позволило ему погаснуть.

— Я познакомилась с девушкой. Мари — дочь прачки, — продолжила она после короткой паузы, тщательно подбирая слова. — Она работает там. Показала, где искать хроники. Так обрадовалась, что я из Лондона.

Аника отвела взгляд.

— Она мечтает уехать, но город их не отпускает. Здесь все глубоко верующие. Поколения растут на одной земле, держатся за неё. Люди укоренились, и на тех, кто пытается уйти, смотрят… иначе…

— С жалостью — как на тех, кто не понимает, где их место, — продолжила Каталина.

— Да, именно так она и сказала.

Аника открыла блокнот. На стол легла фотография из старой газеты: выцветшая сцена — девушка, привязанная к столбу, застывшие языки пламени, тёмная толпа вокруг. Лица стерты временем, превращены в бесформенные пятна, и от этого изображение выглядело ещё страшнее — жестокость принадлежала не месту, а людям.

— Это одна из зарисовок, связанных с городом. Если такое спокойно печатали в газетах, значит, город позволял существовать культу, о котором говорила, Каталина.

Она подняла глаза.

— Под иллюстрацией сохранились подписи, среди них — фамилия Миллер. Совпадение? — спросила Аника.

— Это его предок — Барнаби Миллер, — нарушил тишину Джон.

Мужчина стоял у окна, отделённый от остальных темнотой, но голос прозвучал довольно сурово.

— Один из основателей «Искупления». Со временем оно перестало быть движением, а стало культом.

Он отвернулся, и на лице мелькнуло выражение, напоминающее горечь, оставшуюся после дурного вина.

— Предки Томаса Миллера были культистами, значит, он не может быть сторонним наблюдателем. Такая кровь не отрекается от себя без последствий.

Джон медленно сжал пальцы, скользнув взглядом по Каталине.

— Бесчеловечно сжигать всех, кто не вписывается...

Он прошёлся по комнате резкими шагами. В каждом движении чувствовалась попытка стряхнуть с себя это знание. Это уже не были слухи. Всё было зафиксировано — бумагой и официальной памятью.

— Я говорил с несколькими людьми, — продолжил он. — Все повторяли одно и то же: «Он ни при чём», «Это слухи», «Кто-то должен держать город под контролем».

Он без радости усмехнулся.

— Местные боятся даже допустить мысль о его вине. Но почти каждый упоминал лес. — Он обернулся. — Говорят, там обитает нечто нечеловеческое. Туда не ходя, но и пропавших не ищут. Ни полиция, ни сами жители.

Он сжал ладонь в кулак.

— Удобная легенда. Если людей забрало «нечто», значит, искать бессмысленно. Ответственность исчезает сама собой.

Пауза между словами оказалась тяжелее самих слов.

— Послезавтра мне нужно уехать в Лондон. Всего на день, за ордером на арест Томаса Миллера.

Аника резко вдохнула.

— Твой отец был прав, — сказал Джон, тяжело переводя взгляд на Каталину. — Томас многое скрывает… Когда вернусь, привезу специалистов с полномочиями.

Он замолчал, сжал кулаки, и голос сорвался на едва заметную дрожь. — Я допустил ошибку… Раскрыл Миллеру, что ты здесь. Вдруг он решит проникнуть в поместье? Мне… мне не нравится оставлять вас одних. У меня плохое предчувствие.

Каталина задумалась лишь на мгновение.

— Делай, что должен. Это всего на день, так ведь? — произнесла она, без малейшей дрожи. — К ночи ты вернёшься. Не тревожься за нас.

Холод её интонации был непроницаем, почти строг, и в этой строгости читалась уверенность. Её спокойствие обволакивало Джона, удерживая тревогу за пределами сознания и даруя чувство, что всё под контролем.

Он кивнул, но волнение не покидало его глаз. В них мерцала тихая, мягкая забота — едва уловимая, как лёгкий ветерок в жаркий полдень, который приносит прохладу, но не снимает тяжести зноя.

Каталина направилась в столовую, расставляя приборы и подготавливая ужин. Каждое её движение было точным, сосредоточенным, но за этим скрывалась лёгкая усталость — день оставил свой след в напряжении мышц и взгляде.

Джон выждал несколько минут, обменявшись парой слов с Аникой, но вскоре последовал за Каталиной.

Когда она расставляла тарелки, он мягко перехватил её запястье, достал складной нож и осторожно вложил его в её ладонь. Металл был холодным, от него шёл лёгкий блеск.

Его пальцы легкой, но ощутимой тяжестью накрыли её руку сверху, задержались на костяшках — проверяя, ощущая, запоминая.

Каталина заметила гравировку на лезвии: аккуратные буквы «К. Л.»,

— Чьи это инициалы? — спросила она тихо, с лёгкой заинтересованностью.

Джон отвёл взгляд, смущение мелькнуло в глазах, но он быстро собрался, принимая привычную отрешённую стойку.

— Я нашёл этот нож ещё в детстве, — заверил он. — Не знал, кому он принадлежал, но с тех пор он всегда со мной — можно сказать, мой оберег.

Он посмотрел на гравировку, и тень улыбки коснулась губ.

— Довольно мило, — проговорил он тихо, почти себе. — Когда смотрю на эти буквы, представляю тебя… Каталина Ланкастер.

Девушка сжала нож и произнесла:

— Если это талисман, разве не лучше, чтобы он остался у его обладателя?

Джон на мгновение остановил взгляд на её лице. В тишине, полной скрытой недосказанности и тихой тревоги, он скривил губы в лёгкой усмешке и произнёс с решимостью:

— Нет. Пусть лучше обладательница этих инициалов останется с ним, а не нож.

Каталина слегка опустила глаза, сжимая нож, и чувствуя странное движение в груди. Джон же, будто щёлкнув выключателем, сразу надел маску равнодушия, потушив на мгновение ту искру настоящего, которую позволил себе показать.

***

Ужин был простым: мясо, хлеб, тушёные овощи. Вино — сухое, терпкое. Они ели молча, каждый погружён в свои мысли.

— Нашёл ещё кое-что, — сказал Джон, когда тарелки опустели.

Он замялся, слова давались тяжело:

— К югу от площади есть старый архив. У хранителя долгов больше, чем совести, так что завтра у меня будет полный доступ к документам. Среди них есть упоминания о культе. А после схожу в лес.

Аника оживилась, наклонилась вперёд, глаза блестели надеждой:

— Можно с тобой?

Он посмотрел на неё дольше, чем обычно. Джон ожидал этого вопроса, но не от неё.

— В лес? — Нет. В архив — как хочешь.

Голос вышел холодным, резким, даже для него самого.

Аника улыбнулась, пытаясь удержать радость, но внутри что-то осело пустотой.

Джон сделал глоток вина и перевёл взгляд на Каталину.

— А ты? Что-то узнала?

Каталина уже отложила приборы. На камине лежала роза — он заметил её ещё с порога. Перевёл взгляд с цветка на неё.

— Это тоже с рынка? — перебил он, сдержанно, но с лёгкой насмешкой.

— В каком-то смысле. Там был человек. Он помог мне, когда я оступилась и подарил розу.

Джон нахмурился, голос его прозвучал сухо, почти сдержанно:

— Очаровательный незнакомец.

Она подняла на него холодный взгляд, без эмоций:

— Почему такая реакция?

— На что? — он резко оборвал вопрос, едва сдерживая раздражение.

Пауза растянулась, наполняя комнату тягучим напряжением. Каталина слегка приподняла бровь, заставляя его почувствовать тяжесть собственного тона.

— Я насторожен, — сказал он наконец тоном, полным тревоги. — За нами следят, а ты приносишь домой подарок от человека, чьё имя даже не знаешь.

Она отвела взгляд, спокойная, непроницаемая. Его тревога осталась с ним.

Каталина достала из сумки книгу и осторожно положила её на стол.

— Вот это главное. Не цветок, — начала она, и лёгкая, почти издевательская улыбка коснулась губ. — Книга от женщины с рынка. Она знала моего отца и передала его дневник мне.

— Тот самый? — глаза Аники вспыхнули живым любопытством.

Девушка уже раскрыла дневник. Медленно, выверяя каждое слово, она скользила взглядом по страницам и читала вслух:

— «Записи доктора Джеймса Ланкастера. Первое, что он писал, это лечение людей со странными симптомами: физически они оставались полностью здоровы, но их тела и разум находились под воздействием какой-то внешней силы, и в любой момент это состояние могло закончиться внезапной смертью…»

— Что это была за болезнь? —тихо спросила Аника.

Каталина провела пальцем по строкам.

— Похоже, он считал это расстройством психики… и особым восприятием веры, — она помедлила. — Здесь описаны и методы лечения.

Она замолчала. Пауза затянулась тенью в углу комнаты.

— Лоботомия. Электрошоковая терапия. Инъекции сульфозина… Всё изложено подробно. С пугающей тщательностью.

— Какие ужасы он, должно быть, оставил на этих страницах… — Аника вздрогнула, как от сквозняка, и поднялась со стула. — Нет. Перед сном я этого не вынесу.

У двери она остановилась, не оборачиваясь, словно чувствовала, что за её спиной осталось нечто пугающее.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась мягко, но в комнате стало холоднее, чем прежде.

— Ты правда собираешься читать это сейчас? — нарушил тишину Джон.

В его голосе слышались забота и сдержанная строгость.

— Да. Он уже у меня, — ответила Каталина, не отрывая взгляда от строк.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Оставь до утра. День был тяжёлый. Тебе нужно отдохнуть.

Мужчина подошёл ближе, осторожно взял дневник и отложил его в сторону. Его пальцы задержались на потёртой обложке. Жест был простым, но в нём читалось обещание: книга в безопасности. И она — тоже.

— Ладно, — согласилась Каталина, умеряя свой пыл.

— Я провожу тебя.

Коридор погрузился в полумрак. Лампа в руке Джона отбрасывала дрожащие тени на стены, скрип половиц отдавался в груди тяжёлым ударом.

Он не смотрел на неё прямо, но следил за каждым её движением, каждым отблеском в глазах. Каталина заметила напряжение в его позе.

У двери он замедлил шаг, продлевая мгновение близости.

— Спокойной ночи, Каталина, — произнёс он тихо, голос дрожал, почти беззащитный. В нём слышалась тревога, которую он пытался скрыть строгой уверенностью, и желание, которое не удавалось сдержать полностью.

Она задержалась в проёме, внимательно всматриваясь в него, ощущая его внутреннюю тягу, его потребность сохранить этот момент. Но в её глазах горела холодная сосредоточенность; интерес полностью принадлежал миссии, а не человеку перед ней. Она не отвечала на его стремление, лишь молча закрыла дверь.

Тишина комнаты стала спасительной, обволакивая мысли о прошлом и будущем. Она вспомнила слова гадалки:

«Его свет не способен согреть твою тьму».

— Мою тьму… — прошептала она. Лёгкая улыбка вечера исчезла, оставив холодное спокойствие и тревожное предчувствие, как предвестие грозы, нависшей над домом и городом, готовой разразиться в любой момент.

***

Ночь опустилась на дом тяжёлой, чёрной завесой. Луна проникала в комнату холодным серебристым светом, ложась на лицо Каталины и обнажая каждую черту, каждую линию напряжения. Она ворочалась в постели, сны возвращали фрагменты детства: строгие голоса учителей, холодные кабинеты, одинокие прогулки по лесу. Затем вспыхивал огонь — яркий, прожигающий, ослепляющий. Сердце сжималось, дыхание рвалось, кровь бурлила в висках.

Головная боль пришла постепенно, сначала едва заметная, затем сдавливающая и режущая. Каталина открыла глаза. В ушах прозвенел глухой звон, и в воздухе донёсся шёпот, холодный и близкий:

— Я хочу быть ближе…

Холод выступил на коже, сердце начало стучать бешено. Она вскочила и бросилась к окну. Ноябрьский ветер обжигал щёки, волосы слипались, дыхание рвалось прерывистыми порывами, а мороз проникал до костей.

Оперевшись на подоконник, наполняя ледяным воздухом легкие, Каталина пыталась унять трепет сердца. Тьма за окном была густой, каждое движение деревьев играло с воображением. Среди колышущейся травы возник силуэт. Он двигался медленно, почти неестественно. Внутри все сжалось, в венах закипала смесь ужаса и любопытного напряжения.

— Аника!? — вскрикнула Каталина, но ветер срывал слова.

Фигура осталась не повернулась. Паника сжала грудь. Каталина схватила плед и бросилась к подруге. Вереск царапал ноги, морозный ветер рвал одежду и волосы, не позволяя дышать. Каждый шаг давался с усилием. Она звала Анику, но голос растворялся во тьме.

Девушка в белом медленно отходила в даль. Каталина достигла Аники, едва не задыхаясь. Осторожно взяла её за локоть, повернула лицом к себе.

Лицо Аники было мертвенно-белым, глаза — чёрные, стеклянные. Каталина вздрогнула, но не отпускала подругу, удерживая её на грани между жизнью и смертью.

— Милая, что с тобой!? — кричала она, стараясь обхватить подругу руками, удерживая её от падения.

На лице Аники медленно расползлась чуждая, зловещая улыбка. Тело дернулось в судорогах, дыхание стало прерывистым и хриплым. Холодный туман опустился на плечи Каталины, стягивая её с собой в напряжённую тьму.

— Думаешь, церковь спасёт её? — низкий, мужской голос раздался из уст Аники, густой и опасный. — Хочешь помолиться за неё? Иди… молись. Но знай, ты недостойна спасения! Твоя душа не для молитвы… а для меня!

Каталина ошарашено всматривалась на подругу, которая неестественно вывернулась на ее руках. Следующие слова пробирались в самое сердце, оставляя там частичку страха.

— Только я решаю, будет ли твоя подруга дышать дальше или её сердце остановится. И если ты хочешь спасти её… — голос стал глубже и плотнее; он вторгался в сознание, сбивал дыхание, сжимал грудь и разум Каталины до боли. — Сними этот крест! Сейчас! И больше никогда к нему не прикасайся!

Каталина замерла на мгновение, забыв о том, что украшение покоилось у нее на шее с первого дня приезда. Не раздумывая, она сорвала с себя крест, оплетённый змеями, и, чувствуя острое напряжение в воздухе, бросила его в заросли черники, вглубь темноты, где он исчез. Опасность затмила все мысли. Всё внимание переключилось на подругу, тело которой продолжало бороться с невидимой силой.

Конвульсии постепенно утихали, дрожь спадала, а дыхание Аники становилось ровнее, медленнее. Каталина, удерживая подругу в своих объятиях, чувствовала, как напряжение уходит вместе с крестом, но след демона оставался ощутимым, холодным и опасным одновременно.

— Теперь… — произнёс тот же голос, глубокий, властный, — ничто не удержит меня от тебя.

С этими словами Аника потеряла сознание и обмякла в объятиях Каталины. Девушка мгновенно проверила дыхание подруги, ловя каждое дрожание тела. Сердце стучало бешено, пальцы онемели от холода и страха.

Через мгновение Аника открыла растерянные глаза:

— Где я?

Каталина помогла ей подняться, укрыла пледом, взяла за руку и медленно повела обратно в дом. Внутри всё нарастало: страх, тревога, которая выходила за рамки обычного.

Уложив Анику в кровать, Каталина села рядом, держа руку на плече подруги, пытаясь передать хоть частицу защиты. Сон не приходил; каждый шорох за окном казался предвестником новой угрозы, каждый гул на улице скрывал опасность.

Спустившись в гостиную, она направилась к столику, рассчитывая увидеть там дневник. Но поверхность была пуста. Холод прошёл по спине и обжёг ладонь, которая должна была коснуться кожаного переплёта. Она проверила полки, обошла комнату, заглянула в каждый угол, однако дневник исчез бесследно.

Сердце сжалось. Ощущение обречённости стало острым и тяжёлым. Всё, что могло пролить свет на тайны культа и исчезновения людей, ушло вместе с ним.

Темнота давила, собираясь в плотную, почти осязаемую тяжесть. Ветер за окнами шептал, страх за Анику не отпускал, а мысль о демоне, впервые заговорившем не в её сознании, а через самого близкого человека, лишала покоя. Всё это сливалось в глухую внутреннюю пустоту.

Оставалось одно: дневник был её единственным ориентиром.

И теперь его не существовало.

***

Утро встретило дом тусклым, бледным и холодным светом; солнце не решалось проникнуть в эти стены. Аника медленно села на кровать, её движения были плавны и необычно точны. Она подошла к зеркалу и несколько секунд неподвижно всматривалась в отражение, пытаясь узнать саму себя. Глаза на мгновение потемнели, в них мелькнула чёрная тень и исчезла. Лёгкая, чуждая улыбка коснулась её губ. Она поправила волосы, заправив прядь за ухо, задержала взгляд на отражении и тихо выдохнула, проявив тихое удовлетворение. Затем повернулась, расправила плечи и направилась в гостиную. Каждый шаг отдавался странной, непреложной уверенностью, вселившейся в неё извне.

Глава 6

Джон проснулся первым — и сразу понял: что-то не так. Отсутствие чего-то важного, или кого-то. Комната Каталины была пуста. Дверь — не заперта. На столе — записка.

«Пошла на утреннюю службу. Хочу поговорить со священником. Вернусь до обеда. Не волнуйтесь.»

Аккуратный почерк. Ни одного лишнего слова. Он ещё не успел отложить лист, как за спиной тихо раздались шаги. Аника. Свежа и красива, будто и не помнила ночной «прогулки». Лицо собранное, взгляд — цепкий.

— Даже не разбудила нас, — прозвучало от неё не как вопрос, а как упрёк.

— Кэт знает, что делает, и не обязана всё докладывать, — глухо отозвался Джон, невольно оправдывая её.

На мгновение воцарилась тишина. Их взгляды встретились, и в этом коротком пересечении скрылось больше слов, чем они могли произнести.

— Пойдём в архив? — голос Аники оставался ровным, но в нём скользила едва сдерживаемая нетерпеливость.

— Да. Нужно проверить кое-что, — ответил Джон, не отрывая взгляда от её лица.

Они вышли на улицу. Туман стелился низко, скрывая мостовую, придавая Гриндлтону вид города, оставленного людьми. Лишь издалека доносился звон колокола, протягивая над улицами тихую, пустую мелодию. Джон шёл вперёд, сжимая ключи от архива, мысли невольно возвращались к записке девушки: «Не волнуйтесь». Но как удержаться от волнения, когда речь шла о Каталине?

Аника шла рядом, точно повторяя каждый его шаг. Лицо её оставалось спокойным, почти идеальным, но глаза выдали настороженность и острую наблюдательность. Она изучала его, проверяя слабые места, фиксируя малейшие движения, как исследователь, читающий чужую душу.

Архив встретил их гулкой тишиной и пронизывающим холодом. Воздух был густ от запаха старой бумаги и железа. Джон шёл уверенно, пальцы безошибочно тянулись к нужным книгам, как будто знали, где хранится каждый ответ. Аника следовала за ним, не нарушая тишины, не привлекая к себе внимания. Первое утро вдвоём без Каталины, без её пристального взгляда, что всегда вызывало одновременно раздражение и тревогу.

Джон остановился у массивного дубового шкафа, провёл пальцем по выцветшей книге.

— Не жалеешь, что пошла? — спросил он тихо.

— Нет. Хочу понять, с чем мы имеем дело. А ещё… — её взгляд задержался на его лице — интересно было, какой ты без Каталины.

Он обернулся:

— И какой же?

— Холоднее, — усмехнулась та. — Но внимательнее. И всё такой же спокойный.

Джон наткнулся на символ креста на одном из томов. Аника кивнула, но бумаги волновали её меньше, чем он.

— Ревнуешь её к тому незнакомцу?

Взгляд встретился с его.

— Просто, не доверяю тем, кто появляется из ниоткуда.

— А ей доверяешь?

— Всегда.

Сказано было без колебаний, твёрдо и окончательно. Аника шагнула ближе, улыбка играла на губах, а глаза остро и наблюдательно блеснули.

— Ты защищаешь её, — произнесла она тихо, дразня. — Похвально, но ты действительно думаешь, что подходишь ей? Нет, пожалуй, ей нужен другой. Сильнее, умнее, злее. Тот, кто готов на всё ради неё и даже больше. И поверь, это не ты.

Джон сжал пальцы на книге, и тон его прозвучал с издевкой:

— Что же… у неё уже есть на примете такой?

Аника хихикнула:

— Может и есть.

Сердце Джона учащённо застучало. Он чувствовал не просто провокацию, а испытание — проверку своих чувств и готовность защитить Каталину перед лицом чужой воли, пронзающей Анику.

— Думаешь, я не смогу защитить её?

— Не гневайся, Джон, — шагнула она ближе, и в голосе зазвенела ледяная искра. — Я говорю лишь то, что ей нужен тот, кто сильнее и яростнее. Тот, кто рядом, должен быть зверем, а не славным ягнёнком, что послушно ляжет на обеденный стол. А ты… ты слишком чист и слишком предсказуем. Она требует вкус крови, не нежности.— Каталина не такая.— Джон, — добавила она тихо, с тёмной улыбкой, — давай будем честны, ты даже не знаешь, какая она на самом деле… и чего хочет.

Аника слегка наклонила голову, держа его в напряжении:

— Посмотрим, через сколько уступишь место тому, кто сильнее.

В глубине архива резко захлопнулось окно, отозвавшись пустым гулом. Тишина стала гуще, и каждое слово для Джона стало мучением.

— Она многое скрывает, — продолжила Аника. — И делает это слишком часто.

— Мы все что-то скрываем. Иногда, — произнёс Джон, — мне кажется, ты скрываешь намного больше чем она.

— Иногда, — отозвался мягкий голос.

Взгляд скользнул по Анике — наблюдательный, изучающий, впервые видящий её такую. Под его спокойствием пряталось напряжённое ожидание.

— Ты не замечаешь? — тихо спросила Аника. — Иногда Каталина… уходит в себя. Её нет рядом, даже если она в комнате.

— О чём ты?

— Не знаю, как это назвать, но рядом с ней кто-то есть. Как будто смотрит изнутри. И самое страшное — она не пытается оттолкнуть это.

Аника замолчала, прислушиваясь к себе.

— Чужие глаза — в её глазах. Она чувствует это, и, может быть, поэтому холодна к тебе.

— Осторожно, Аника, — голос Джона стал ледяным.

— Я не обвиняю, — поспешно оправдалась она. — Я лишь пытаюсь понять, что с ней происходит. Ты, похоже, не хочешь этого видеть. Может, стоит оставить её в покое?

— Каталина сильнее, чем ты думаешь, — его голос был твёрд и непоколебим. — Если с ней что-то происходит — она справится.

— А если не справится? — ядовито бросила Аника. — Ты всё ещё будешь рядом, цепляясь за веру в ту девочку, которую когда-то чуть не убил? А может, узнав её лучше, решишь убить наверняка?

Мужчина медленно повернул голову, взгляд его стал опасным:

— Откуда ты это…?

— Знаю, — спокойно продолжила Аника. — Всё, что люди предпочитают скрывать. Ты правда считаешь, что Кэти — агнец божий?

Она продолжала безразлично листать страницы, и тишина опустилась на комнату тяжёлым, гнетущим покровом. Спустя мгновение она медленно подняла глаза, не поднимая головы. Взгляд её пронизывал Джона насквозь, вскрывая каждый скрытый порыв и тёмную мысль. В этой неподвижной, ледяной оцепенелости она казалась тенью самой себя, странно пугающей.

— Я подожду, — выдохнул Джон. — Пока она сама не решит рассказать. Без давления, не потому что должна, а потому что доверяет мне. И я буду рядом в этот момент.

Он отошёл к столу, вернувшись к документам.

— А от тебя жду другого. Если ты ей подруга — не ищи трещины. Храни то, что осталось целым. Даже если не понимаешь, особенно если не понимаешь.

Аника прищурилась.

— Я не хотела её очернить, — сказала она, сдерживая раздражение. — Лишь показать, кто есть кто. А ты… слишком спокоен, будто всё в порядке.

— Всё не в порядке, — резко ответил Джон. — Но пока Каталина сражается — она не проиграла.

— Иногда тьма выглядит как сила, и уже не понимаешь, за что борешься.

— Я понимаю, — твёрдо сказал он. — Очень хорошо понимаю.

Он снова склонился над записями, перебирая бумаги быстро и точно, притворяясь, что разговор его не задел. Но едва заметное движение бровей выдало обратное. Разговор был окончен.

Аника посмотрела на него оценивающе, с лёгким разочарованием, проверяя, выдержит ли он то, что должно было его подкосить. Она наклонилась к полке, достала свёрнутый пергамент и положила на стол перед ним.

— Вот оно… — произнёс Джон вполголоса, медленно развернув пергамент и задержав взгляд на первых строках. На листе вырисовывались слова: «Культ Святого Искупления». В записях говорилось, что следы культа тянутся сквозь века, хотя точная дата основания нигде не зафиксирована. Иерархия скрывалась под маской церковной общины, а в основе учения лежала странная догма: искупление грехов народа ценой принесённых жизней.

— Раз в несколько веков, — голос Джона звучал ровно, почти безэмоционально, — на этой земле рождается человек с «меткой тьмы». Его тело, его разум… они становятся чужими ему. Культ утверждает, что подобное существо следует уничтожить, ибо иначе разрушается всё, что удерживает мир от тьмы.

Он сделал паузу, пальцы скользнули по пожелтевшим страницам.

— Для поддержания мнимого равновесия проводят «Ритуал Искупления» — сожжение жертвы на костре. Одна смерть возвращает порядок. Но за этой видимой гармонией скрывается смертельная правда: жизнь одного становится валютой для жизни множества.

Он поднял глаза на Анику. В её лице мелькнуло мгновение резкого отвращения, тьма, скрытая в ней, протестовала против упоминания культа, но быстро уступила место привычной маске спокойствия.

— Выбирая меньшее зло, они не замечают, что это всё ещё зло, — тихо заверил Джон.

— Что произойдёт, если жертва не будет принесена? — спросила Аника, голос её был равнодушным, но напряжение в нём сжимало пространство вокруг.

— Здесь есть запись за сороковые годы позапрошлого столетия, — произнёс Джон, опуская взгляд на пожелтевший пергамент. — Мужчину сочли одержимым демоном. Ритуал не завершили, ему удалось сбежать. Сила, которую пытались обуздать, только возросла. Последствия коснулись всего города: смерть, бедствия, пожары…

Аника молчала. Пальцы медленно скользили по краю стола, уголки губ дрогнули, и на них появилась тень улыбки — холодная и едва заметная.

— Похоже, история повторяется, — прошептала она тихо, едва слышно хихикнув.

Джон продолжил листать свитки. Его взгляд наткнулся на изображение креста, обвитого двумя змеями.

— Крест со змеями — знак «Искупления» и вечного баланса, — произнёс он, пальцы скользнули по рисунку. — Две змеи оплетают перекладину: одна мертва, другая живая. Мертвая — жертва, чья жизнь уходит в огонь; живая — те, кому дарована жизнь. Если одна погибает, другая сохраняет жизнь, но обе составляют единое целое; без них крест теряет силу. Подобно кресту, город жив только тогда, когда кто-то платит цену.

На полях дрожащей рукой дописано: «Они покупают процветание кровью».

Аника вздрогнула. Слабость разлилась по мышцам, пальцы побелели, тело дрожало, мысли путались, дыхание рвалось на куски. Она сжимала руки в кулаки, пытаясь удержать себя, но ощущение чуждости и беззащитности охватило её целиком.

«Что… что это было?» — шептало сознание, холодя изнутри.«Это не я… не совсем я».

Постепенно сознание возвращалось кусочек за кусочком. «Я здесь. Это я… это я», — убеждала она себя, собирая себя обратно. Слабость отступала, а разум снова обретал контроль.

Опершись спиной о полку, глубоко вдохнув, она закрыла глаза на мгновение. «Что это? Почему я не могу вспомнить полностью?» — шептала внутренняя тревога.

Собравшись, Аника подошла к Джону, и шаги её звучали в архиве едва слышно, как сквозняк.

— Я пойду, — пробормотала она, голос дрожал на краю шёпота, боясь нарушить тяжёлую тьму, что висела в воздухе.

Джон не сразу поднял взгляд.

— Всё хорошо?

— Да… просто устала.

Он молча кивнул, но в глазах его застыл лёгкий отблеск тревоги. Аника повернулась, и её силуэт растворился в полумраке коридора, тихий, как тень, скользящая по холодному каменному полу. Она остановилась на ступенях, глядя в пустоту, где тьма, казалось, сгущалась сама по себе.

И внезапно пришла ясная, ужасающая мысль:

— Может, это и была настоящая я.

***

Дорога до поместья заняла пятнадцать минут. Для Аники — вечность. Небо было бесцветным, лишённым оттенков, мёртвым. Тишина не звенела — она давила, спрессовывалась в груди, как перед катастрофой, о которой тело знает раньше разума.

Когда она вошла, дом встретил её пустотой. Полумрак лежал на лестнице, дерево под ногами скрипело глухо и недовольно, как живое. Сняв пальто, она прошла глубже — и остановилась.

Что‑то изменилось.

Не воздух. Само пространство.

Напряжение стало густым, липким и обволакивающим. Дом сжался вокруг неё, втянул внутрь, замкнул выходы. Комнаты больше не были просто комнатами — они наблюдали. Стены дышали, потолок давил, а углы хранили ожидание. Это было чувство, уже знакомое телу: за мгновение до боли, которая разрывает сознание изнутри. Что‑то выжидало, и что‑то внутри неё уже знало — она не одна.

— Ты Боишься?

Голос был низким, чужим. Он шёл снизу — из-под пола, из основания дома, из грешной земли. Внутри всё сжалось резким, животным страхом.

Аника резко обернулась. Пусто. Сердце забилось так громко, что заглушало мысли.

— Кто здесь?

— Тот, кто сегодня отлично провел время. Ты накормила меня досыта своими страхами. Своей завистью… Ревностью... Притворством... Ты звала — и я пришёл.

Голос стал ближе. Опасно близко, он зазвучал почти у уха.

— Ты ведь всегда знала, что однажды это случится. Кого ты боишься? Её… или себя?

Слова впивались в виски, царапали череп изнутри, оставляя жгучий след.

— Что скрывается в этой очаровательной головке? Какие мысли ты кормишь, пока улыбаешься?

Аника пошатнулась. Всё в ней кричало: БЕГИ!. Но ноги не слушались. Они вросли в паркет гостиной, став частью пола.

— Ты ненавидишь её, потому что она стала той, кем ты не смогла. Ты изображаешь свет, но я вижу, как ты тухнешь. Ты знаешь, что гниёшь. Медленно и неторопливо. Я лишь пришёл посмотреть, как ты распадёшься до конца.

В углах зашевелились тени. Не формы — намёки на них. Без лиц, без тел. Что‑то недочеловеческое, лишённое очертаний.

— Ты не особенная, Аника. Никогда не была. Джон смотрит на тебя как на очередную надоедливую мошку, на Каталину он смотрит иначе: ради неё готов на многое, простить ей всё, принять её. А ты… тебе достаточно оступиться всего раз — и его взгляд изменится. От нежности не останется ничего, только холод и отвращение. Такова участь нелюбимых: жить в тени, сдерживать себя и знать что — никогда не станешь центром чьего-то сердца.

Воздух исчез. Сердце застряло в горле, билось там, как пойманный зверёк. Пальцы сжались в кулаки, а ногти впились в ладони до боли.

— Знаешь, когда Каталина услышала меня впервые, ей было четырнадцать. Она не закричала, не убегала, а просто спросила: «Ты — смерть?» И была готова принять ответ. А ты бы выла. Как щенок. Потому что ты — не сталь. Ты — воск.

Боль вспыхнула под глазницей — резкая, ледяная, как вбитый гвоздь. Мир дрогнул. Пол ушёл из‑под ног.

— Ты кормила зависть. Лелеяла её. Надеялась, что никто не заметит. А я заметил. И я здесь. Я пришёл смотреть, как ты пожираешь себя заживо.

Она рухнула на колени. Дыхание оборвалось, как перерезанная струна. Голова трещала, разрывалась изнутри.

— Что ты… что ты такое?..

— Не бойся, — Смех прокатился по комнате, оставляя дрожь в воздухе, будто сама тьма вздыхала и извивалась. — Так утешают ангелы… Ты веришь в их сияние, в их чистоту? Ха! Я покажу тебе, что скрыто за их благими обещаниями. Они играют с душами, обещая свет, а оставляют лишь пустоту, холод и пустой шёпот, что пожирает надежду.

— Я могу быть твоим, и ангелом, и зеркалом. — продолжил голос. — Я не утешаю. Я открываю глаза. Я говорю правду, в отличие от первых, чьи крылья таят ложь и чьи улыбки лишь предвестники падения.

Тени зашевелились. Проползли по полу, по стенам. Шёпот поднимался по венам.

— Ты мне не интересна. Но твоё разрушение — да. Оно будет долгим и очаровательным. Я рядом. И ты больше никогда не будешь одна. Даже во сне.

Смех разорвал тишину, глухой, рвущий, как ткань.

— В этом и есть твоя правда: ты всегда хотела быть ею. Но ты — тень. И ею останешься.

Аника закричала — звук вырвался из неё резко, надломленно, как крик животного, загнанного в ловушку. Она сорвалась с места и побежала вверх по лестнице, спотыкаясь, и теряя равновесие. Пальцы срывались с перил, дерево впивалось в кожу, оставляя жгучую боль, но страх был сильнее — он заглушал всё, превращая тело в слепой инструмент бегства.

Дверь распахнулась с глухим ударом. Она ворвалась в комнату, захлопнула её за собой и, задыхаясь, трижды провернула ключ, как будто каждое движение могло удержать нечто по ту сторону. Затем ноги отказали. Она рухнула к стене и медленно сползла вниз, забиваясь в угол. Колени прижала к груди, руками сжала их до боли, словно это могло сохранить её, не дать рассыпаться.

Наступила тишина. Густая, давящая. Лишённая утешения. Но она не была пустой. Внутри головы продолжало звучать. Не снаружи — из глубины черепа, из самого основания мыслей. Шёпот был тихим и уверенным, не требующим усилий.

— Ты от меня не спрячешься.

Слова проникли глубже, чем страх. От них стало невыносимо. Возникло дикое, отчаянное желание вырвать из груди сердце, лишь бы прекратить это присутствие. Аника завопила — крик перешёл в судорожный, истерический вой. Она сжала голову руками, прижимая ладони к вискам, надеясь раздавить голос, заглушить его болью, сломать его напором собственного отчаяния.

Но он не исчез.

Он был терпелив.

И он ждал.

***

Церковь стояла в стороне от главной улицы — старая, потемневшая от времени. Фасад местами облупился, в трещинах застряла грязь, плющ обвил основание, придавая зданию вид могильного памятника. Двор был вычищен, трава подстрижена, но её цвет выдавал не жизнь, а угасание — серо-зеленая, сухая, лишённая корней. На лавках у входа лежали засохшие венки, в которых больше не осталось ни аромата, ни красоты. Внутри пахло воском, пылью и чем-то тёплым, почти телесным — как будто остатки чужих молитв впитались в камень. Свечи едва мерцали, бросая зыбкий свет на иконы: краски на них потускнели, а лики почти стерлись.

Каталина вошла бесшумно, скользнула по проходу, как тень. С каждым шагом её не покидала мысль о дневнике. Где он теперь? Если бы она только забрала его в комнату, а не оставила в холле… Представление, что ночью кто-то мог проникнуть в дом, вызывала в ней тошнотворный холод.

Несколько человек уже сидели в полумраке — старики, женщина с ребёнком, двое мужчин. И фигура в дальнем углу…Она узнала его сразу. Юноша сидел в тени колонны, не двигаясь. Не ждал, а отчетливо знал, что она придёт.

— Доброе утро, — раздалось неподалёку.

Священник. Высокий, с круглым лицом и лёгкой добродушной улыбкой, сразу притягивающей взгляд. На вид лет сорок пять — пятьдесят. Глаза ясные, тёплые, полные искренней преданности — такие видят скрытое и понимают без слов. В нём ощущалась доброта, выстраданная годами, закалённая терпением и заботой о людях.

Каждое движение было аккуратным: он не спешил, не давил присутствием, а внушал доверие. Излучал лёгкий, почти ощутимый свет, мягко согревающий даже в такое холодное утро.

— Доброе утро, Святой отец, — ответела она, и в голосе отозвалась надежда на спокойствие.

Он кивнул, улыбка не сходила с лица. Казалось, рядом с ним невозможно бояться, здесь можно быть собой.

— Вы не местная, — заверил он. — Но привело вас сюда не любопытство.

Каталина слегка кивнула.

— Мне нужно немного тишины. И, может… разговор после службы.

— Тогда вы пришли правильно, — вежливым жестом приглашая занять место. — Здесь умеют слушать.

Она села ближе к центру. Спина прямая, плечи неподвижны. На несколько мгновений почувствовала благодать — всё тело расслабилось, напряжение исчезло. Но вскоре ощутила: из тени за ней кто-то наблюдает.

Проповедь началась. Голос священника был мягким, — как у человека, который говорит сам с собой, а остальные просто слушают. Он говорил о страхе, о боли, о свете.

— Боль — не враг, — начал он, глядя на собравшихся. — Она приходит к каждому. И кто-то пытается её избегать, кто-то прячет. Но она наш учитель. Она открывает глаза на то, что мы скрываем в себе.

Он делал паузы, давая людям время прочувствовать каждое слово.

— Сердце, что страдает, учится сострадать. Душа, что ломается, становится прочнее. Через боль мы узнаём цену радости, вкус света после темноты. Не убегайте от страданий. Не прячьте их. Примите их — и позвольте им показать путь к себе самому.

Он наклонил голову чуть вперёд, голос стал мягче, но проникновеннее:

— Каждый из нас несёт свои раны, и в них скрыта сила. В них — истина. И когда мы учимся смотреть на боль прямо, когда позволяем себе чувствовать её до конца, мы открываем дверь к состраданию и к настоящему миру в себе.

— Смотреть в глаза своему страху — значит понимать себя. Прятаться от него — значит терять часть себя. Смелость рождается не там, где нет страха, а там, где мы учимся идти через него.

И в этот момент — Боль. Медленная и острая. Как будто череп сдавили изнутри. Свет в церкви поблёк, лица утратили очертания, превратившись в пятна. Мир отступил, стал далёким. Каталина не шелохнулась, лишь пальцы сильнее вцепились в ткань юбки, удерживая её здесь, среди живых.

— Ты скучала по мне, Кэти? — прошептало что-то в голове, непозволительно близко, с ленивой насмешкой. — Твоя вера… всего лишь ещё один повод для моей улыбки.

В его словах не было злобы — только уверенность того, кто давно знает исход всего. Каталина не ответила. Она знала: любое слово может выдать её. Но кто-то всё же заметил. Незнакомец на дальней скамье. Его голова повернулась едва заметно — не резко, не полностью, а как у зверя, который почуял угрозу.

— Он смотрит, на нас — произнес демон. — Почти как Джон, но не из очарования, а из интереса. Как хищник наблюдающий другого хищника.

Каталина моргнула, медленно выравнивая дыхание. Голос священника, ровный и отрешённый, вытянул её обратно, к скамье, к теплому дереву, к запаху ладана. Боль отступила, но оставила после себя тягучий след, как память о прикосновении, которого не должно было быть.

Служба подошла к концу. Люди начали расходиться. Женщины кивали Каталине — сдержанно, почтительно, с тем особым уважением, которое рождается из неясного узнавания. Каталина осталась стоять. Церковь пустела, и каждый звук шагов отдавался эхом, усиливая одиночество пространства.

У алтаря тьма застыла плотным слоем, как копоть от давно погасших свечей.

— Мисс?

Голос был мягкий, чуть сдержанный. Она обернулась. Священник подошёл бесшумно. Ступал, как человек, привыкший к тишине.

— Вы хотели поговорить после службы. Меня зовут отец Уильям.

— Рада познакомиться. Моё имя — Каталина Ланкастер.

Его взгляд прошёл сквозь неё без усилия, задержался, как будто он узнал её задолго до этой встречи.

Глава 7

Он долго всматривался в неё, не отводя взгляда, точно пытался различить в её лице черту, знакомую и утраченную, след из прошлого, который всё ещё отзывался в нём болью. Молчание между ними не тяготило — он позволял ему длиться, не подталкивая разговор, не заполняя паузу пустыми словами.

— Я… знал ваших родителей, — наконец произнёс он. — Примите мои соболезнования.

Каталина чуть сжала пальцы, удерживая спокойствие.

— Почему их похоронили не здесь? — спросила она после короткой паузы. — Этот вопрос давно не даёт мне покоя.

Он опустил взгляд, словно сверяясь с памятью.

— Так распорядился мэр, — ответил тихо. — Когда они общались с Джоном Миллером, тот не раз подчёркивал: в случае их смерти — Лондон. Это было настойчивое решение.

Каталина медленно выдохнула.

— Я ничего об этом не знала… — голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Значит, Миллер повлиял.

Плотная тишина снова легла между ними. Он глубоко вдохнул, и по этому движению стало ясно: воспоминания до сих пор причиняли ему боль.

— Это были хорошие люди, — сказал он наконец. — Мудрые. Редкой душевной чистоты. Ваш отец… — он на миг задумался, — был из тех, кто предпочитает слушать. Он видел в людях больше, чем они готовы были показать. И как врач… он спасал не только тела. Он поддерживал город тогда, когда тот сам в себя не верил.

Голос его оставался ровным, почти сдержанным, но в каждом слове чувствовалась искренность.

— А ваша мать… Джулия, — он чуть замедлился, и в этом замешательстве проступило тепло. — В ней был свет. Не показной, не громкий. Такой, который остаётся с тобой надолго, даже когда человека больше нет.

Он снова посмотрел на Каталину — внимательно, пристально, будто искал подтверждение своим словам.

— В вас есть что-то от неё, — сказал он почти невольно. — В том, как вы держитесь. В вашем взгляде. Вы холодны, но отвести глаза трудно.

Он тут же опомнился и слегка склонил голову.

— Простите. Я не хотел быть нескромным. Вы хотели поговорить о ком-то?

Каталина кивнула. На губах мелькнула едва заметная улыбка — скорее жест вежливости, чем выражение чувств.

— Мне кажется, человек, который мне дорог, несёт тяжесть, — сказала она. — Такую, которую сам не осознаёт. Его тянет куда-то в темноту. Я боюсь ошибиться… но молчать уже не могу.

Отец Уильям слушал внимательно, не перебивая. Затем слегка наклонил голову.

— Забота о ближнем — не слабость, — ответил он мягко. — Часто человек несёт ношу не потому, что он сломлен, а потому что слишком долго был один. Это не всегда тьма. Чаще — одиночество. И в нём ищут хоть что-то, что удержит от падения.

Он сделал шаг ближе. Его голос не давил — в нём звучала уверенность того кто привык говорить с болью лицом к лицу.

— Попробуйте быть рядом. Словом, тишиной, простым присутствием — иногда, этого бывает достаточно. А если захотите… приведите его сюда. Порой человеку нужен не судья. Ему нужен тот, кто услышит.

Каталина приподняла подбородок, но глаза остались настороженными.

— А если он откажется?

— Тогда просто оставайтесь рядом с ним, — ответил он без колебаний. — Это уже половина пути.

Он замолчал, затем посмотрел на неё внимательнее.

— Но скажите… что ищете именно вы?

— Справедливости.

Священник задумался. Взгляд его стал серьёзнее, строже, словно он понял, о какой именно справедливости идёт речь.

— Ищите себя, Каталина, — произнёс он мягко. — Жажда справедливости легко оборачивается жаждой возмездия. Не позволяйте ей отравить ваше сердце. Некоторые пути выглядят праведными лишь до первого шага.

Он чуть наклонил голову, собираясь продолжить, но в этот миг у входа произошло едва уловимое движение. Пламя свечей дрогнуло, вытянулось, ощутив чужое присутствие. Дверь раскрылась медленно, без скрипа, и тьма из коридора вошла в храм первой.

В проёме стоял высокий мужчина. Свет не спешил касаться его лица, оставляя черты в полутени, точно отказываясь брать на себя эту обязанность. Он двигался неторопливо, с уверенностью человека, который не сомневается в своём праве находиться здесь. В его походке не было ни смущения, ни почтения — только спокойное знание границ, которые для него не существовали.

— Прошу прощения за вмешательство, — произнёс он, обращаясь к отцу Уильяму. Голос звучал мягко, и именно в этой мягкости скрывался холод. — Если мисс Ланкастер не будет против… я хотел бы предложить ей небольшую прогулку. После вашей беседы, разумеется.

Слова были безупречно вежливы. Интонация — слишком выверенная, чтобы быть искренней. Так говорят люди, для которых учтивость — инструмент, а не чувство.

Каталина ощутила его запах раньше, чем полностью осознала присутствие: свежий, резкий, с тонкой древесной пряностью. Он не навязывался, но постепенно заполнял пространство, заставляя воздух казаться плотнее.

Отец Уильям не выразил удивления. Лишь короткая тень промелькнула в его взгляде. Он отступил на шаг, улыбнувшись мягко и открыто.

— Конечно, — сказал он. — Если что, я буду здесь. — Затем повернулся к Каталине: — Рад был познакомиться. Мы ещё поговорим.

Он помедлил, обдумывая, стоит ли добавлять, и всё же продолжил:

— Мне бы хотелось представить вам моего сына. Недавно вернулся из семинарии. Интересуется наследием города, потому и решил остаться здесь, помогать мне.

Каталина кивнула едва заметно — и в этот миг её накрыла боль. Вспышка, резкая и жгучая, как прикосновение раскалённого металла к виску. Она не отшатнулась, но пальцы сами поднялись, коснувшись кожи.

— Священник на священнике… — прошептал голос в глубине сознания. — Ты так старательно меня отвергаешь, что готова окружить себя ими. Ещё немного — и они начнут крестить тебя по очереди, с усердием, как воду в колодце.

Он рассмеялся тихо, даже ласково, но от этого смеха внутри у девушки всё сжалось.

Каталина выдохнула. Боль отступила так же внезапно, как пришла. Демон исчез, и никто, кажется, ничего не заметил.

— Он здесь служит? — спросила она, заполняя паузу.

— Иногда помогает, — ответил Уильям. — Не так часто, как хотелось бы. Зато он умеет слушать. И быстро учится.

Она поблагодарила его и пообещала заглянуть в ближайшие дни. Когда они с незнакомцем остались одни, её взгляд потемнел, стал сосредоточеннее. Юноша заметил это сразу. Он наклонился ближе, не нарушая расстояния, но изменив саму плотность воздуха между ними.

— Мисс Ланкастер, — произнёс он. Голос стал ниже, тёплым, с лёгкой хрипотцой. В нём слышалась ленивая уверенность. — Ваша экскурсия по храму завершается подозрительно быстро. Эти стены не приносят облегчения вашей душе? Или одна её часть всё же тянется к ним?

Каталина чуть приподняла уголок губ.

— Вы всегда так внимательно разбираете людей?

Он склонил голову, взгляд задержался на ней дольше допустимого.

— Только тех, кто сам состоит из противоречий, — ответил он с тенью улыбки.

— Вы следите за мной? — в её голосе прозвучала резкая настороженность.

Он улыбнулся чуть заметнее, так, как улыбаются, услышав ожидаемый вопрос.

— Я не настолько скучен, чтобы следить. Я ждал.

Он сделал полшага вперёд. Движение было мягким, точным. Он знал границу — и не переступал её. Пока.

— С того момента, как вы исчезли с рынка, у меня возникло чувство, что мы ещё встретимся. Вопрос был лишь в месте.

Он протянул руку. Жест был выверен, почти изящен.

— Габриэль. Только имя. Фамилия не пережила меня.

Каталина не коснулась ладони, лишь кивнула коротко и холодно.

— Каталина, — ответила ровно. — Фамилия моя вам уже знакома.

***

Они вышли из церкви, и дневной свет обрушился резко, без пощады, выхватывая каждую трещину в камне, каждую складку на одежде. Воздух показался непривычно свежим после полумрака.

Габриэль смотрел на Каталину пристально, не пряча интереса. В его взгляде мелькнуло нечто хищное, но лишённое грубости — внимательное, взвешенное, как у существа, которое уже решило, что перед ним не добыча, но всё ещё изучает форму костей и плоть под кожей.

— Часто заходишь в церковь, Каталина? — спросил он, не отводя глаз.

— Когда нужно, — ответила она коротко.

Он ласково провёл пальцами по чугунной решётке у входа, будто касался живого.

— Святые места опасны, — произнёс он негромко. — Здесь редко живёт вера. Гораздо чаще — обман.

В его голосе звучала мягкая ирония человека, говорящего о знакомых вещах.

Он повернул к ней голову.

— Значит, ты ищешь справедливости? Я мог бы помочь.

Каталина напряглась.

— И как именно?

— Например, найти убийцу твоих родителей. — Он сказал это совсем буднично. — Ты ведь за этим вернулась в город.

Она резко повернула голову.

— Что ты знаешь... кто ты?

Он ответил лёгкой улыбкой, не затронувшей глаз.

— Тот, кто оказывается рядом в нужный момент. И видит то, от чего другие предпочитают отворачиваться.

— Звучит туманно, — холодно сказала она. — И что ты хочешь взамен?

Габриэль медленно растянул улыбку, предлагая игру.

— Может, душу?

Молчание повисло плотным узлом. Каталина приподняла бровь, пальцы едва дрогнули.

Он рассмеялся внезапно, громко, почти весело.

— Поверила? — сказал он. — Надо было видеть твоё лицо.

Её усмешка вышла короткой и горькой. Смех Габриэля оборвался. Он наклонил голову, голос стал ниже и серьёзнее.

— Мне она не нужна, душечка, — произнёс он с тихой насмешкой, — она уже занята. Мне любопытно лишь одно: кем именно. Его имя — вот и вся моя цена. Скажи мне, разве это слишком дорого за ту помощь, что я могу предложить?

Каталина сделала шаг назад, плечи слегка напряглись, глаза сжались.

— Мне не нужна твоя помощь, — сказала она сдержанно, — и цена твоя слишком странная, чтобы я могла согласиться.

— А я уверен в обратном, — ответил он мягко. — Хочешь, расскажу кое-что? Чтобы ты поверила.

Она прищурилась.

— Говори.

— Дневник твоего отца сейчас у Миллера. В его кабинете. В нижнем ящике стола, рядом с сейфом.

В его интонации не было сомнений.

— Как он там оказался? — спросила она сухо.

Он пожал плечами, не отводя взгляда.

— Кто-то плохо следил за вещами. Или за людьми.

Его усмешка тянулась медленно, проверяя её на слабость. Каталина не дрогнула. Подбородок был приподнят, взгляд прямой и острый.

Габриэль поймал себя на том, что не может отвести глаз. Он хотел надавить — и не нашёл точки опоры.

— Не играй со мной, — сказала она спокойно.

Воздух между ними стал гуще. Его улыбка медленно исчезла, оставив за собой тень ожидания..

— Смелая?, — произнёс он тихо. В слове смешались предупреждение. — Другие давно покинули бы этот город. А ты… ты позволяешь жажде справедливости затмить инстинкт самосохранения.

Он медленно шагнул ближе. Его тень легла на неё.

— Если я захочу, — сказал он ровно, — ты не покинешь этот город живой.

В его голосе не было злости, только факт.

Каталина не отступила.

— Попробуй, Габриэль — ответила она с вызовом.

Юноша всматривался в неё, как в неразгаданную загадку. На миг губы дрогнули — усмешка или удивление, трудно было сказать.

— Ты совсем не та, кого я ждал, но тем интереснее будет.

Он наклонил голову, взгляд стал внимательнее, без привычного налёта игры.

— Будь осторожна, — его усмешка была почти ленивой. — Те, кто не страшится огня… рано или поздно сами превращаются в пепел.

Она первой отвернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Шаги её звучали уверенно, как отказ продолжать игру на чужих условиях.

Габриэль последовал за ней. Во взгляде больше не было легкомысленной насмешки; он стал прямым, внимательным, почти тяжёлым. Они шли по узким улицам, где дома стояли слишком близко друг к другу, и тень ложилась на камень густыми полосами, пряча всё лишнее.

Некоторое время он молчал, давая словам осесть. Затем заговорил, негромко, но так, что вопрос невозможно было не услышать:

— Почему ты не носишь крест? Ты ведь верующая.

Каталина машинально коснулась пальцами шеи — пустого места, где ещё недавно ощущался холод металла.

— Не люблю украшения.

Он усмехнулся едва заметно, но без веселья.

— Не тогда, когда это просто украшение. Но это был особый символ. Значит, причина его снять всё же была?

Она остановилась и повернулась к нему.

— Расскажи что ты знаешь, Габриэль?

Он выдержал паузу, затем ответил спокойно, почти устало:

— Он сделан из чистого серебра и обсидиана. Я видел такие, несколько раз. Это знак культа — крест со змеями, думаю тебе это уже известно. Архивы оставляют удобную версию, ту, что не пугает. Истина куда страшнее...

Он снова двинулся вперёд, и Каталина пошла рядом, не задавая вопросов. Камень под ногами хранил дневное тепло, но воздух становился тяжелее с каждым его словом, точно город сам прислушивался к ним.

— Давным-давно, — начал Габриэль негромко, — здесь появилась группа людей. Они называли себя освободителями Гриндлтона. Им казалось, что они выше страха и греха. Они хотели порядка, власти и благополучия — и нашли того, кто согласился дать им это.

Он усмехнулся, коротко и без радости.

— Они не просили милости. Они предложили плату страшному существу. Раз в сто лет — один человек становился целью зла. Рождённый на этой земле, связанный с ней кровью. Демон сам выбирал тело, правильнее сказать — оболочку, в которой мог жить и действовать.

Он замолчал. В его взгляде что-то потухло. Пространство вокруг сжалось, и резкий крик птицы за кованой решёткой прозвучал как предупреждение.

— Они поняли цену не сразу, — продолжил он. — С каждым столетием существо, над ними господствовавшее, росло в силе. Оно не подчинялось, не внимало их правилам и клятвам. Люди пытались обуздать его, заключить в ритуалах и молитвах, но каждый раз это оборачивалось гибелью. Каждая попытка — новое проклятие, новое разрушение, и ничто не могло удержать его ярость.

Он говорил ровно, но дыхание стало глубже.

— Однажды, всё превратилось в кошмар. Сын настоятеля оказался выбранным демоном. Молодой парень, воспитанный в вере, чистый и покорный. Демон овладел его разумом и телом. И плоть его стала оружием. Он разрушал дома, убивал невинных людей, без жалости. Не узнавал родных лиц, не слышал имён. Его отец видел это, и понял, что сына больше нет. Осталась лишь оболочка. Настоятель сам развёл огонь, читал молитву и смотрел, как горит то, что когда-то звалось его ребёнком.

Каталина почувствовала, как холод поднимается от камней.

— После этого наступил век тишины, — продолжил он, и в его голосе проступила усталость, пережившая не одно поколение. — Люди уверовали, что нашли спасение. Они решили, что зло не имеет собственной воли, что оно приходит в мир только через человеческую плоть. Значит, уничтожить нужно плоть. Быстро и без колебаний. Они перестали видеть в избранных людей. Их вычеркивали из списка живых первыми. Оставалась лишь клеймо — сосуд для зла. Его выводили на площадь, окружали древними молитвами, связывали верёвками, пропитанными смолой, и зажигали огонь с чистой совестью.

Габриэль сжал пальцы.

— Только пламя и пепел. Всё ради того, чтобы удержать чудище во тьме, не дать ему разорвать мир. Они называли это искуплением, потому что иначе пришлось бы признать: страх стал их законом, а жестокость — привычкой.

Он сделал шаг ближе. В его лице проступила не показная усталость.

— Но в 1940 году один из них не пришёл к костру. Он уехал в Лондон. Приехал туда, где, как ему казалось, жизнь начинается заново. Танцевальное общежитие, репетиции до изнеможения и разговоры о будущем. Мальчишка с мечтой о балете. Слишком лёгкий для города, в котором вырос, и слишком живой для его жёстких правил.

Он ненадолго замолчал, глядя куда-то поверх крыш.

— Война настигла его не сразу. Сначала тревожные ночи, затем сирены, а потом — бомбёжка, пятьдесят семь дней без паузы. Один из снарядов упал прямо на общежитие. Огонь, крики, все, кто был рядом с ним, погибли. Все! Его нашли на следующий день под обломками. Ни ожогов, ни ран. Он открыл глаза в пыли и крови, и понял, что жив. Тогда он решил, что это знак, что его уберегли. Он поверил в благословение божие, в ангелов, в особую милость. Ему казалось, что сама рука небес отвела смерть. Тогда он ещё не знал, как ошибался.

Его голос стал тише.

— Но то были не ангелы, это было само зло. Тогда он понял: смерть под обстрелом стала бы высшей милостью и спасением для него. Потому что появился Демон. Тот, кто выбрал его задолго до Лондона и войны. С того дня память юноши стала рваться. Годы исчезали, события стирались, оставались только обрывки — те, которые разум позволял удержать, чтобы не сойти с ума.

Он сжал пальцы, словно проверяя, настоящие ли они.

— Он мог за несколько часов вычеркнуть с лица земли целую деревню на севере Йоркшира. Не в ярости, не в безумии, а в хладной, острой ясности ума. Он ощущал смерть каждого, и эта власть опьяняла молодой разум, как мед, тягучий и ядовитый. А утром, очнувшись среди пепла, среди обугленных тел, он не помнил ничего из ночного кошмара. Так шло снова и снова, день за днём.

Габриэль продолжил, не глядя на Каталину:

— Он скитался, переезжал из города в город. Люди начинали узнавать его, начинали шептаться, прогонять, но он привык уходить раньше, чем его заметят.

Пауза затянулась.

— Спустя десятилетия он вернулся в Гриндлтон, в родной дом. Здесь знали клеймо тьмы; жители узнавали его, и страх вспыхнул в их глазах. Настоятель не колебался. Костёр был подготовлен быстро, с привычной сноровкой. В городе давно понимали порядок таких вещей. Страшнее всего — не видеть лица того, кто подносит к тебе факел. Лицо настоятеля оставалось тайной. Никто не видел его, а страх и власть его рук ощущались повсюду, проникая в каждый уголок.Он замолчал на мгновение, взгляд потух. Слово за словом вызывало воспоминания, которые обжигали, и он понял, что погрузился глубже, чем намеревался.

— Но самое удивительное случилось позже, — произнёс он после небольшой паузы. — Когда пламя коснулось ног юноши, небо разверзлось. Ливень обрушился стеной, гнул деревья до треска, крыши летели прочь, дома стонали, не выдерживая натиска. Демон к тому времени обрел силу, превышающую человеческое понимание. Он не допустил, чтобы его сосуд сгорел. Вырвал его из огня. Не из сострадания, из жадности. Из стремления сохранить то, что принадлежало ему по праву.

Он медленно поднял взгляд, глаза сверкнули холодной отчётливостью.

— Так один человек избежал казни. Только потому, что оказался слишком ценным для другой жизни.

Каталина смотрела на него долго. Его слова не требовали доказательств.

— Этот юноша… — произнесла она тихо. — Ты говоришь о себе?

Габриэль приоткрыл губы, но слова не сорвались. Резкий стук шагов разорвал тишину. Они оба обернулись: по мостовой приближался мэр Томас Миллер. Его походка была неуклюжей, напоминая пингвина, но взгляд скользил по улицам, каждый раз, задерживаясь на мужчине, в нём читалась настороженность. Габриэль шумно выдохнул, не отводя взгляда от мэра — ответ на вопрос Каталины придётся отложить.

Миллер подошёл, спокойно, с неизменной аккуратностью в пальто, на лице отточенная, почти натянутая улыбка.

— Габриэль, Мисс Ланкастер! — произнёс он с тщательно выстроенной теплотой, скользящей, как лёгкая тень. — Как приятно вас видеть. Какая редкость — молодёжь на старой площади. Здесь, говорят, остались лишь фонтан и призраки.

Его взгляд пронзал Габриэля, затем вернулся к Каталине, задерживаясь на каждом изгибе лица, на каждом её движении. В этом взгляде таилась мерзкая смесь доброжелательности и скрытой угрозы — как у того кто всё знает и испытывает удовольствие, удерживая тайну, словно драгоценность.

— Я всё хотел с вами пересечься. Вы теперь снова в городе. Заходите ко мне как-нибудь — на чай. Без формальностей, просто поговорить. Уверен, тем найдётся немало.

Каталина сдержанно улыбнулась. Вежливо, но натянуто.

— Благодарю. Если будет время, — ответила она ровно.

Миллер слегка наклонил голову, улыбка на губах стала ещё тоньше, с едва заметным оттенком насмешки.

— Кстати, через пару дней в городе будет праздник, в честь… а, не важно, — сказал он, бросив Каталине осторожный взгляд. — Фейерверки, музыка… и, конечно, огненное представление. — Его глаза на мгновение задержались на ней. — Вы с Джоном ведь придёте? Такое лучше не пропускать.

В его тоне не было просто шутки. Там проскальзывал намёк на нечто более тёмное, скрытое за фасадом веселья.

Каталина едва заметно напряглась, сердце сделало маленький скачок. Она улыбалась ровно, вежливость была маской. Внутри она раскладывала всё по полкам: кабинет мэра, дневник отца. План нужен без права на ошибку.

***

Полдень растекался по старому поместью тяжёлым светом. Холл встречал Каталину гробовой тишиной, точно воздух сам впитал в себя годы забвения и потери. Она сняла пальто, сбросила перчатки на тумбу — звук удара казался слишком громким, разрывая пространство, которое ещё мгновение назад дышало молчанием.

Мысли о Габриэле не отпускали её. Его слова о юноше избежавшем смерти, давали странное ощущение: каждое его описание, каждое чувство — как будто рассказывали о самом Габриэле. Но размышления оборвала гробовая тишина, проникшая в каждый уголок дома, сдавив грудь тяжестью ожидания.

На столе лежала записка от Джона: "Кэт, прости, мне пришлось уехать. Когда ты прочтешь это, я уже буду в Лондоне. Постараюсь приехать ближе к ночи. Обстоятельства изменились, медлить нельзя."

Каталина прислонилась к холодной стене, ощущая, как разум стягивает все нити. Всё это — путь, единственный правильный путь, по которому нельзя идти иначе. На мгновение проскочила тень сожаления: об Анике. Она не спросила, не поддержала. И мысленно приговорила себя: «Каталина, ты плохая подруга». Тяжёлые слова повисли в воздухе, безжалостные, как лёд, вонзающийся в грудь.

Поместье казалось пустым. Воздух неподвижный, старые полы скрипели под собственным весом, а каждый звук отдавался эхом, будто стены наблюдали и судили. Обычно Аника наполняла дом живостью, смехом, которые разбивали паутину молчания. Теперь всё было пусто и безжизненно.

Каталина медленно поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался в груди, как предупреждение. На втором этаже темнота была плотной, почти материальной. Тьма сгущалась вокруг, обволакивая её, неразборчиво шепча о том, что скрыто за дверьми.

Под дверью комнаты Аники пробивалась тонкая полоса света — слабое, зыбкое напоминание о жизни. Каталина осторожно потянулась к ручке.

— Аника? — голос её был без нажима, она не желала напугать её. — Всё в порядке?

Ответа не последовало. Только холод молчания,пронизывающий до костей. Ручка не поддалась — дверь заперта.

В глубине души Каталина цеплялась за надежду, но понимала правду. За дверью было худшее. Он. Присутствие, которое не требует приглашения, дыхание, скользящее по нервам, тьма, что жила внутри неё с детства и теперь находилась в комнате Аники. Тот, кто проникал в мысли — он уже был здесь. И тишина — лишь преддверие того, что наступает.

Каждое мгновение, проведённое перед этой дверью, было наполнено холодом, отчаянием и предчувствием боли, которую невозможно было оттолкнуть, и убежать от неё невозможно было. Каталина знала: сейчас она стоит на грани, одной ногой в реальности, другой — в кошмаре, готовом проглотить всё.

Глава 8

Воздух в коридоре сгустился. Он вернулся. Боль ударила в висок — резкая, точная, как укол ножа.

— Не стоит её будить, — прошептал голос. Он звучал так, будто демон стоял по ту сторону двери, уже внутри комнаты, и слова его скользили по стенам, впитывались в дерево, оседая в щелях. Голос был низкий, но мягкий — и оттого особенно холодный.

— Ты чувствуешь это. Она разлагается, медленно, в тепле. Внутри уже шевелится то, что любит тишину и темноту.

Каталина сильнее прижалась плечом к двери, пытаясь открыть её. Пальцы скользнули по холодной ручке. Плечи напряглись, дыхание стало короче.

— Что ты с ней сделал? — спросила она глухо.

— Ничего, чего бы она сама не хотела, — ответил он почти нежно. — Я подошёл ближе. Улыбнулся. И показал ей отражение. Настоящее!

Он сделал паузу. Каталина чувствовала, как он вслушивается в её страх, смакует его.

— Как я ждал этого, — продолжил он. — Так долго... Чтобы ты заговорила со мной не сквозь молитвы и отвращение. Не отворачиваясь от меня. А просто говорила.

В этот момент девушку поразило странное, пугающее ощущение: не власть и не угроза, а страх, но не её. Его! Он боялся потерять этот разговор.

— Ты навредил ей? — голос Каталины стал холоднее, но в нём дрогнула тень тревоги.

— Я был осторожен, — сказал демон. — Она хрупкая, ломкая, не такая как ты. Я лишь назвал вещи своими именами. Ту правду, которую она носила годами. Она звала меня. Не словами, а завистью и страхом, ненавистью к себе. Этого всегда достаточно.

— Она не звала тебя.

— Все зовут. Только называют это по-разному. Страх, зависть, ненависть. Всё это — двери. А она… всегда стояла за одной из них. Знаешь, какие мысли приходили к ней и кормили её неокрепший ум? Каждый раз, когда она пыталась отвернуться, эти мысли находили новый путь, как корни под землёй, медленно проникая в сознание. Они растили в ней монстра, которого она сама боялась — загнанного, испуганного, но готового сорваться в любую минуту.

Каталина опустила взгляд. Тень боли в глазах — еле заметная, дрожащая.

— Нет, она…

— …прекрасна в своей лжи, — прошептал демон, смакуя каждое слово. — Смотри, как умирает та, кого ты называла подругой.

Каталина толкнула дверь сильнее. Замок щёлкнул — неожиданно легко, как по чьей-то воле.

Комната была освещена тусклым светом лампы. Аника сидела на кровати, сжавшись, закрыв лицо ладонями. Плечи дрожали. Вся её поза говорила о сломе — не телесном, а глубоком, внутреннем. Каталина присела рядом, не прикасаясь к ней. Аника не поднимала головы, словно боялась увидеть кого-то ещё.

Запах в комнате был тяжёлым: ладан, чужие духи и густой, липкий страх. Демон молчал, но его присутствие стояло рядом, плотное и внимательное.

Каталина села на край кровати. Матрас прогнулся под её весом, и это движение оказалось единственным признаком жизни в комнате. Аника сидела, согнувшись, руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, не находя покоя. Взгляд её метался, каждый раз возвращаясь с усилием, как если бы само зрение причиняло боль.

— Прости… — выдохнула она. Слово сорвалось, почти рассыпалось. Губы пересохли, а голос ломался. — Прости меня, Кэти. Я… я не понимала. Всегда думала — это твоя странность, твои приступы. Я убеждала себя, что ты просто хочешь, чтобы на тебя смотрели. А теперь… теперь я слышала его.

Она всхлипнула, покачнулась, прижала ладонь ко рту, сдерживая крик, который рвался наружу. В глазах стояли слёзы и страх — тяжёлый, липкий, без выхода.

— Он говорил страшные вещи, о которых никто не знал. То, что я прятала даже от себя. Он видел это. Там, глубоко внутри. Разрывал мою душу, словно сдирая с меня кожу, оставляя уязвимой и беззащитной.

Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их. Сидела сгорбившись, уменьшившись, как человек, который решил, что больше не имеет права занимать место в мире.

— Я завидовала тебе, — продолжила она сквозь слёзы. — Всегда завидовала. Хотела быть тобой. Потом… потом хотела, чтобы ты исчезла. Не из ненависти, Кэти. Я устала. Устала рядом с тобой чувствовать себя пустой, ненужной. Я всё время старалась стать лучше — умнее, красивее. И всё равно не дотягивалась. До тебя — никогда. Я знала, что Джон никогда не выберет меня, никогда не посмотрит так как на тебя.

Каталина смотрела на неё долго. В её взгляде не было ни упрёка, ни холодной отстранённости. Только жалость — глубокая, мучительная, та, что приходит не от превосходства, а от понимания боли.

— Никто не свят, — сказала она тихо. — Ты не одна. Он не создал твою тьму. Он лишь заставил тебя увидеть её. Ты жила с ней каждый день.

Аника содрогнулась, обхватила колени, снова заплакала — уже не сдерживаясь.

— Это гниль… — слова рвались, путались. — Он сказал, что я гнию. И я чувствую это. Я притворялась правильной. А теперь знаю: внутри пусто, одна ложь. Хуже, чем я могла вынести.

Каталина наклонилась и обняла её. Движение было сдержанным, почти осторожным, как если бы она боялась сломать не тело, а остатки воли.

— Знаешь, что страшнее тьмы? — Притворяться, что её нет.

— Интересно, — раздался голос. Бархатный, низкий, он заполнял пространство, прикасался к стенам, коже. — Ты говоришь красиво, Каталина. Но я слышу правду. Ты жалеешь её, но это относится и к тебе.

Каталина застыла. Воздух осел пеплом в горле.

— Признай, — голос стал ближе, настойчивее. — Ты хочешь, чтобы я остался! Я — твоя тьма! Я не враг. Со мной ты не будешь бояться, со мной ты целая, настоящая, сильная.

Аника зажмурилась, всхлипывая. Тело её дрожало, почти в судороге. Каталина смотрела на неё — без маски, без холода. В этот миг в ней не было силы, только единственное решение.

— Оставь её, — произнесла она тихо. — Ей достаточно. Она не выдержит.

Пауза растягивалась. Он молчал, вбирая каждое слово, наслаждаясь его сладостью.

— А если я не захочу? — спросил он наконец, и в голосе появилась насмешка. — Мы вроде неплохо проводили время.

Каталина опустила взгляд на Анику. Та больше не плакала. Пальцы сжимались до побелевших костяшек, удерживая реальность из последних сил.

— Тогда будь со мной, — сказала Каталина. — Не только в боли. Всегда! Я открою дверь в своё сознание, но к ней ты не вернёшься.

Тишина стала глубже. Насмешка исчезла. Рядом, почти у самого уха, раздался голос — серьёзный, лишённый игры:

— Я оставляю её. Ты дала мне куда больше.

Воздух дрогнул. Сделака была заключена. Давление исчезло, как отступающая волна. Комната стала тише.

Аника выпрямилась, моргнула. Сделала медленный вдох — и впервые за долгое время её тело не дрожало.

— Он… ушёл?, — прошептала она. — Я это чувствую. Его нет в моей голове.

Она повернулась к Каталине. В её взгляде была благодарность и понимание, горькое и ясное.

— Что ты наделала?

Каталина отвела глаза.

— Он теперь с тобой? — спросила Аника. — Всегда?

Ответа не последовало. Только едва заметный кивок.

— Зачем… — голос Аники сорвался. — Зачем ты это сделала?

— Потому что ты мне не враг... И никогда им не станешь.

Аника расплакалась, но уже не от страха, а от стыда. От того, что не увидела раньше. Любовь Каталины была не в мягких словах и ежедневных жестах — а в готовности сгореть за неё в адском огне, если придётся. И именно эта жертва была неизмеримо ценнее всего, что можно было назвать любовью. Каталина укулата ее пледом и наклонившить ближе, замерла в несткольких сантиметров от ее уха.

Каталина накрыв подругу одеялом и, наклонившись ближе, замерла в нескольких сантиметрах от её уха.

— Спи. Он больше не тронет тебя. Только… никому об этом не говори. Ни слова. Я разберусь сама.

Дверь закрылась. В коридоре стояла густая тьма. Она задержалась на лестнице, и впервые за всю жизнь не ощутила болезненной пустоты. Воздух уплотнился — в нём теперь было чужое дыхание. Демон больше не рвался в её сознание — дверь была распахнута. Его победа здесь была полной: он не сломал Каталину физически, но занял место в её душе, заставил почувствовать, что её воля, её холодная решимость, больше не являются защитой от него. На миг она была полностью его, пусть и пока только в пределах собственного разума.

***

Каталина тихо закрыла за собой дверь. В комнате стояла прохладная тишина, впитавшая в себя запах старого дерева и пыли. Она села на край кровати, и время распалось — остаток дня исчез, не оставив и следа.

За окном лежал Гриндлтон в начале зимы. Вересковые поля тянулись до горизонта, выцветшие, суровые и безмолвные. Иней держался за траву тонкими иглами, а ветер приносил в дом холод, от которого стекло теряло надёжность, становясь тонким как лист бумаги. Луна висела низко, её свет медленно стекал по полу, задерживался в углах, касался стен, и оставляя на них тусклые блики.

Издали донёсся детский плач: тихий, стертый расстоянием, он всё же проник ей под кожу, нашёл путь к её сердцу. Каталина подошла к окну, вглядываясь в неподвижный пейзаж, но поля молчали. Отвернувшись она села за туалетный столик. Лунный свет лёг на её лицо, и отражение показалось чужим — черты были знакомы, но принадлежали не ей, а кому-то, кто смотрел из глубины. Медленно, почти ритуально, она начала расчесывать волосы.

Сквозняк с открытого окна приносил в комнату сырой, ночной ветер, от чего пальцы ног мгновенно становились ледяными. Ткань занавески трепетала, будто кто-то невидимый касался её пальцами.

Ни шагов, ни голосов, лишь редкое потрескивание лампы. Каталина подняла глаза к зеркалу. Он стоял за ней. Высокий силуэт, собранный плотной и живой тьмы. Его форма не была окончательной, черты медлили, не желая становиться человеческими. Только глаза оставались неизменными — тёмные и внимательные. Он смотрел прямо на неё и знал: она его видит.

Каталина не обернулась. Выдох вышел немного рваным.

— Ты говорил, что будешь рядом, — произнесла она тихо. — Но мы не договаривались, что ты будешь показываться мне.

Он наклонил голову, движение вышло медленным, почти насмешливым.

— Я всегда рядом, — ответил он мягко. — И надеюсь, однажды это будет не только в мыслях. Каталина, ты открыла дверь, не жалуйся, что я вошёл.

— Теперь я слышу тебя без приступов боли?

Она прислушалась к себе. Виски были спокойны, кровь в венах не стучала, и тело не било дрожью.

В его взгляде мелькнуло удовлетворение.

— Теперь — да.

— Почему не раньше?

— Ты отталкивала меня. — Его голос стал тёплым, обволакивающим. — Ты не слушала. Мне приходилось ломать тишину, чтобы быть услышанным. Сейчас этого не требуется.

Он сделал шаг ближе. Воздух за её спиной стал плотнее, насыщеннее.

— И ты наконец стоишь там, где должна, — произнёс он медленно.

— Где?

— Рядом со мной.

Каталина подняла подбородок, снова взглянув ему в глаза.

— Тебе вдруг наскучило причинять боль?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Я никогда не хотел этого. Боль была языком, который ты понимала. Теперь ты слышишь и без него.

Она смотрела на отражение, не отводя взгляда.

— Зачем ты втянул в это Анику?

— Чтобы исчезло расстояние между нами, — произнёс он, не отрывая взгляда. — Разве ты ещё не поняла? Ты бы никогда согласилась, если бы у тебя был выбор. А твоя подруга стала идеальным рычагом, лишив тебя этого выбора.

Он склонил голову. В нём не было ни зверя, ни человека — лишь тень, знавшая обе стороны и не принадлежавшая ни одной.

— Для чего я тебе?

Его улыбка стала глубже, опаснее.

— Ты спрашиваешь не о том. Важнее — что я могу тебе дать. Без меня ты не увидишь правду и не найдёшь тех, кого ищешь.

Тишина сгустилась.

— Я буду говорить с тобой, — продолжал он, понижая голос, приближаясь каждым словом. — Я знаю людей лучше, чем они сами. Я расскажу тебе всё.

— Зачем? — спросила она спокойно.

— Понимаешь… я связан с тобой. — Он сделал паузу. — Пока ты жива, существую и я. Твоя безопасность — мой прямой интерес. Он задержал взгляд. В нём скользнула ленивая насмешка. — А правду ты всё равно не найдёшь без меня. Так что я помогу. Из скуки.

Каталина отложила расчёску.

— Ты ведь тоже хочешь что-то взамен? — почти иронично. — Может, душу? Она, видимо, всем так нужна.

Тень стала гуще. Он приблизился, и отражение заполнило зеркало. Его присутствие коснулось её волос, невидимо, но ощутимо. Комната затаилась.

— Я сам возьму то, что мне нужно, — голос раздался властно, как раскат грома, заполняющий комнату.

Каталина резко обернулась. Пусто. Ни тени, ни пронзающего взгляда. Но пустота не приносила облегчения — сердце продолжало биться с предчувствием, что он всё ещё где- то здесь, совсем близко.

***

Каталина провела большую часть дня в своей комнате, погружённая в написание книги. Страница за страницей, строка за строкой — она вкладывала в текст всё, что редко позволяла себе переживать вслух: тревогу, воспоминания, страхи, тьму, которая никогда не покидала её. В этом занятии она находила тот покой, который редко приходил, ощущение контроля над миром, которого ей так не хватало в реальности. Чернила на бумаге становились ей собеседниками, а слова — оружием и броней одновременно.

Между ней и Аникой воцарилась тишина. После вчерашнего разговора та держалась на расстоянии — не из страха, а из уважения или осторожности. Каталина не делала попыток приблизиться, понимая: некоторые паузы должны оставаться нетронутыми, как пустые строки в книге, где читатель сам решает, что происходит между словами.

Когда солнце стало опускаться, окрашивая двор в выцветшее золото, она вышла до двор. Трава была влажной, воздух — пустым, даже птиц почти не слышно. Она уже собиралась возвращаться, когда заметила что-то в почтовом ящике. Письмо, на конверте — её имя, почерк знакомый. На мгновение сердце застучало быстрее: письмо от матери.

Внутри лежал лист:

«Ты идёшь по тонкому льду, моя лилия. Ещё шаг — и ты снова упадешь. Не верь людям с мертвыми глазами. Слушайся меня — и доживёшь до весны».

Каталина прочитала строки дважды. Слова пахли угрозой, и в них было что-то личное — будто кто-то наблюдал за ней.

— Скоро будут гости, — голос раздался прямо у уха, и Каталина вздрогнула. Резко обернулась — пусто. Но холодное знание подсказало: демон здесь. В саду, среди деревьев, где свет не касался ветвей, клубилась его тень.

Каталина шагнула ближе, и слова сами сорвались с губ:

— Почему ты прячешься? Ты же обещал помогать. Так помоги… расскажи откуда это?

Но вдруг раздался гул приближающейся машины. На секунду она отвлеклась, и этого хватило: тень дрогнула и рассыпалась в темноте, будто её никогда не было.

У ворот раздался сигнал. Каталина подошла ближе, следом из дома вышла Аника. Возле каменого ограждения стоял Джон, а рядом с ним — кто-то ещё: выше ростом, с тёмными волосами собранными в хвост, в черной куртке. Спокойный взгляд, чуть небрежная походка.

— Связь здесь отвратительная, — коротко заверил Джон, убирая телефон. — Хотел предупредить, что еду не один. В участке встретил Марка и его отца. Выяснилось, что он едет в Гриндлтон, к брату. Я решил его подбросить.

Марк шагнул ближе.

— Простите за внезапный визит, — произнёс он, слегка наклоняя голову. — Джон рассказал, что происходит. Я подумал, что могу быть полезен. И… — он сделал паузу, — брата давно не видел.

Аника улыбнулась сразу, не скрывая радости.

— Я рада, что ты приехал.

Он ответил ей осторожной улыбкой.

— Проходите в дом, — спокойно пригласила Каталина. — У нас ужин почти готов.

Когда все зашли в гостинную, Джон задержал Каталину за руку, дождался, пока дверь закроется, и тихо, почти шёпотом, спросил:

— Как ты?

Девушка на мгновение замерла, сжав пальцы в кулак. Потом медленно выдохнула и сухо ответила:

— Нормально, Джон. Иначе быть не может.

Она отдёрнула руку и пошла в столовую. Холодный фасад, за которым никто не должен был догадаться, что на самом деле внутри.

В доме было тепло, стол накрыт просто, но со вкусом. Они ели, говорили об исчезновениях, о приближающем празднике, о том, что готовится в городе. Атмосфера постепенно становилась мягче, но ощущение чего-то скрытого не уходило.

Аника не выдержала первой — тишина за столом начала её тяготить.

— Марк… — она улыбнулась чуть ярче, чем нужно. — Ты ведь придёшь на праздник? С нами?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Конечно. Я буду рад.

Каталина откинулась на спинку стула, скрестив руки. Голос её прозвучал спокойно, почти рассеянно:

— Ты говорил, что приехал к брату. Он давно живёт здесь?

— Давно, — ответил Марк. — Он не захотел уезжать в Лондон. Говорит, здесь ему легче жить.

Он сделал паузу, сдвинул брови.

— В последнее время Морт часто болеет. Я решил приехать. Проверить, всё ли с ним в порядке.

Каталина слушала, не перебивая. Но внутри неё поднималось раздражение — резкое, чуждое, слишком сильное для простой беседы. Оно не принадлежало ей целиком, и она это знала.

Она посмотрела на Марка пристально, не скрывая интереса. Затем сказала, мягко, с опасной вежливостью:

— Марк и Морт...

Она позволила паузе растянуться.

— Как интересно. Родители решили сыграть в символизм? Или, может, ты был более желанным ребёнком, чем брат?

Аника резко сжала пальцы на колене. Улыбка её погасла.

— Каталина… о чем ты? — начала она, но Джон вмешался раньше.

— Имена — это просто имена, — сказал он поспешно. — Люди часто не вкладывают в них ничего особенного.

Марк медленно поднял голову. Его лицо изменилось — улыбка осталась, но в ней появилась жёсткость.

— Нет, — произнёс он спокойно. — Ты права. В нашем случае действительно вкладывали.

Он задержал взгляд на Каталине, прямо и пронзительно.

—— Моё имя значит «посвящённый Богу войны», — продолжил он, — а имя Морт означает «смерть».

Каталина неспешно взяла нож, лениво повертела его в пальцах, проверяя равновесие металла, и не сводя глаз с парня, произнесла:

— Как корабль назовёшь, так он и поплывёт, не так ли?

Их взгляды встретились, задержались. В комнате стало тише, даже стук приборов вдруг прекратился.

Марк чуть улыбнулся уголком губ, но глаза его оставались холодными, с оттенком непонимания.

— Не всем дано быть чистыми, Каталина.

Он смотрел на неё, изучая.

— Родители всегда нас разделяли. Не только в именах.

Та холодно отозвалась, почти с усмешкой:

— Значит, история здесь куда глубже, чем кажется.

Марк снова взглянул на неё из-подлобья, и в его спокойствии ощущалась странная настойчивость — как будто каждое слово обращалось только к ней:

— Несравнимо глубже, Каталина.

Девушка почувствовала, как раздражение берёт верх. Она резко отодвинула стул. Нож с сухим звуком лёг на стол.

— Простите.

Каталина поднялась и вышла поспешно, не оборачиваясь. Тишина за столом стала гуще, тяжелей, чем прежде. Никто не торопился заговорить. Первым её прервал Марк. В его голосе не было насмешки — наоборот, лёгкая осторожность:

— Я её обидел?

Аника поспешно качнула головой.

— Нет, нет. Каталину трудно обидеть. Почти невозможно.

Она улыбнулась слишком быстро, стараясь вернуть разговору прежний тон.

— В университете однажды пытались вывести её из себя — целый месяц. Она даже не заметила...

Марк слушал, но его внимание постепенно ускользало от слов. Улыбка стёрлась с лица, черты стали жёстче, сосредоточеннее. Взгляд потемнел. Он откинулся на спинку стула, сжал ладонь под столом так сильно, что она побелела.

— И всё же… — произнёс он медленнее. — Пойду проверю. Может, мои слова прозвучали не так, как я хотел.

Джон нахмурился.

— Может, стоит дать ей время?

Но Марк уже положил салфетку на стол и поднялся. Его движения утратили прежнюю лёгкость — в них появилась сдержанность, почти робость.

В ванной Каталина стояла, опершись руками о раковину. Вода стекала по лицу, забирая с собой жар и усталость, но не тревогу. Она подняла взгляд — и увидела в зеркале тень за плечом.

Он был там. Не полностью, не до конца, но присутствие ощущалось кожей.

— Что происходит? — спросила она тихо, не оборачиваясь. — Не смей управлять мной! Никогда!

— Я захотел, — холодно ответил он. Голос звучал близко, слишком близко. — Я вижу, как он смотрит на тебя. Ни одно его движение не ускользнет от меня. Ни одно слово, которое он удерживает в себе.

По позвоночнику прошёл холод.

— Я сама решаю, — сказала Каталина, сжимая край раковины. — Что говорить и что чувствовать!

Она подняла голову выше.

— Не прикасайся ко мне! Ни к мыслям! Ни к телу!

В зеркале отражался его силуэт — высокий, почти человеческий, но лишённый тепла живого. Она смотрела прямо в его глаза, злилась, но держала себя под контролем. Каталина закрыла кран резким движением и распахнула дверь.

Марк стоял прямо перед ней. Их взгляды встретились, и на мгновение время остановилось. Она шагнула вправо — он тоже. Влево — и снова их движения совпали. Марк замер, на лице не было иронии, лишь болезненная печаль. Он хотел что-то сказать. Это было видно. Слова тяжело лежали в нём, не находя выхода. Но эта внутренняя тяга к ней ощущалась почти физически: воздух дрожал между ними, как будто она могла ощутить все его тайны каждой клеткой своего тела.

— Прости… — начал он и замолчал.

Губы дрогнули.

— Здесь… уборная?

Каталина молча кивнула и отступила.

Он прошёл мимо, слегка задевая её плечо. Они разошлись, но странное чувство не исчезло. Он ушёл с вопросами, которые не смог задать, и с чем-то ещё — глубоко спрятанным, непонятым даже им самим.

Что он скрывает?

***

Джон продолжал говорить о предстоящем задержании мэра, его слова, сухие и деловые, казались чужими в мягком свете свечей, отражавшемся в стеклах, пока за столом шла трапеза. Разговоры прерывались на обрывки смеха, на редкие улыбки, но ничто не могло согреть пространство, полное скрытой настороженности.

Когда ужин подошёл к концу, первым поднялся Марк. Он встал, и движение его казалось одновременно уверенным и осторожным.

— Спасибо за ужин, — произнёс он, обращаясь к Каталине.

Она слегка кивнула, холодный свет её глаз пересёкся с его взглядом, не раскрывая ни радости, ни приветливости, лишь тонкий, ледяной отблеск рассудка.

— Передай Морту, пусть поправляется, — сказала она тихо, улыбка не тронула глубины её взгляда.

Марк кивнул. И на миг в его взгляде мелькнула искра — неуловимый личный интерес.

Аника тоже поднялась:

— Я провожу, — сказала она тихо, и в её голосе звучало больше, чем простая вежливость.

Вдвоём они вышли, шаги их отдавались мягким эхом на пустынной дорожке. Ночной воздух сжимал плечи, пробираясь под одежду, делая паузу между ними ещё ощутимее.

Он молчал. Держал её ладонь в своей — осторожно, боясь спугнуть. Не смотрел прямо, словно скрывал то, что хотел сказать на самом деле.

— Я скучал, Ка… — сорвалось у него, но он резко оборвал себя, едва заметно сжав её пальцы. Секунда тишины. — …Аника. — Голос дрогнул, стал теплее. — Без твоей улыбки работать было тоскливо, — сказал он, не поднимая взгляда.

Он поднял её руку к губам и слегка коснулся пальцев — не галантно, а наигранно нежно. Аника слегка опустила глаза, и улыбка зажглась на её лице.

— Доброй ночи, — прошептала она, всё ещё не отпуская его руку.

— Спокойной, — ответил Марк и вышел в темноту.

Глава 9

Утро легло на город тяжёлым, непроснувшимся грузом. Туман не отступал, держался низко, цепляясь за крыши и ветви, через которые скупо и неохотно пробивался бледный свет. Дом дышал тишиной. Половицы отзывались глухим скрипом на редкие шаги, на кухне звякнула чашка — звук вышел резко, но сразу погас.

Каталина сидела у окна. Она не шевелилась, не меняла позы, и можно было подумать, что она там уже давно. Взгляд её уходил в сад — мокрый, потемневший, с листьями, прижатыми к земле сыростью. В этом взгляде не было рассеянности; он озорял сад, вылавливая красоту умирающей природы.

Внезапный звонок в дверь разрезал тишину, вырвав поместье из забытья. Джон вышел в прихожую и вскоре вернулся не один. С ним был Марк. Он остановился у порога гостиной, вошёл не сразу, оглядел комнату, остановив свой взгляд на Каталине. Лицо его было напряжено, глаза горели слишком ярко для спокойного утра, а движения резали воздух — резкие и едва сдерживаемые усилием воли.

Сев за стол, Каталина начала разливать чай — руки не выдавали напряжения, но в глазах мелькнула едва заметная искра нетерпения.

— Вчера вечером, — начал Марк, слова срывались одно за другим, — Морт почувствовал себя лучше, и мы решили пройтись немного. Без цели, просто шагали, разговаривали… И вдруг поняли, что оказались прямо у края леса. И там… — он замялся. — Мы увидели горничную из гостиницы. Ту, что пропала.

Аника подняла голову. Пальцы её сжались на чашке.

— Ты уверен? — спросила она. — Ты правда уверен, что это была она?

— Да, без сомнений, — кивнул Марк. — Это была она. Морт сразу узнал её. Но едва она нас заметила, сорвалась и исчезла — так быстро, что мы просто не успели среагировать.

— И вы её не догнали? — Джон нахмурился. Раздражение прозвучало резко, почти обвиняюще.

— Морт бы не выдержал погони, — ответил Марк жёстко. Челюсть его напряглась. — А оставить его одного я не мог. Я не знал, что там, в лесу и кто ещё может быть рядом.

Джон медленно покачал головой.

— Я осматривал этот лес перед отъездом в Лондон. Не один раз. Прошёлся вдоль и поперёк. Никаких следов! Ни малейших признаков, что там кто-то скрывается.

— Значит, ты что-то упустил, — сказал Марк без упрёка, но с тяжёлой уверенностью.

Каталина подняла взгляд от чашки и задержала его на Марке. Мысль не отпускала её: его появление здесь было слишком своевременным, а то, что он заметил, — слишком точным. Он видел то, что ускользало от остальных, и это начинало напрягать её.

Марк заметил её взгляд и устало выдохнул.

— Понимаю, как это выглядит. Бариста из Лондона вдруг сунулся в чужие тайны. Но я переживаю за брата. Он слаб, болен... Он не сможет защититься, если за ним придут. И если есть хоть малейшая вероятность, что он станет следующим, я не смогу это пережить. Если я могу помочь — я помогу.

— Хорошо. Если ты действительно хочешь помочь, — произнесла Каталина, — мне нужно попасть в кабинет мэра. Забрать кое-что.

Она повернулась к остальным.

— Кто сможет его отвлечь?

— Отвлечь? — приподнял бровь Джон.

— Скажи, что проверяешь безопасность праздника. Или что поступила срочная жалоба. Ты умеешь находить причины.

Джон скрестил руки на груди, прищурился.

— Каталина, чего ты добиваешься?

— Мне нужно забрать то, что принадлежит мне, — коротко ответила она.

— И ты не хочешь объяснить?

— Не сейчас.

— Но…, — нахмурился Джон.

— Это займёт несколько минут, — перебила она спокойно. — Мне нужно только это. Я не прошу большего.

Она замолчала, задержав дыхание, и стало ясно: объяснений не будет.

— Я пойду с тобой, — неожиданно вызвался Марк. — Вдвоем мы сделаем это намного быстрее, ну и если придётся выносить тебя из кабинета, я буду рядом и сделаю это.

Каталина чуть склонила голову.

— Я не дама в беде. Меня не нужно выносить.

— Отлично, — ответил Марк с лёгкой усмешкой. — Тогда я буду просто лишним раздражающим фактором.

Джон нахмурился, его взгляд остановился на Марке.

— Лишний раздражающий фактор? — холодно проговорил он. — А ты не думаешь, что здесь важнее, чтобы мы работали слаженно, а не создавали лишнего шума?

— Поверь, шума не будет, — спокойно ответил Марк, даже не взглянув на мужчину. — Всё пройдёт тихо.

— А я? — тихо спросила Аника.

Она всё это время сидела в стороне, и в её голосе теперь отчётливо звучала обида.

— Мне отведена роль зрителя? Просто сидеть здесь, пока вы решаете всё без меня?

Марк взглянул на неё мягко, но в голосе не было уступчивости:

— Аника, это может быть опасно. Вдруг что-то пойдёт не так, в доме хоть кто-то должен остаться.

— Прекрасно, — прохрипела она. — Значит, мне досталась роль сиделки у камина.

— Ты сама понимаешь, — вмешался Джон. — Лучше, если ты останешься. Мы ненадолго.

Аника отвернулась, упрямо скрестив руки на груди. За окном туман сгущался, медленно расползался по городу, плотный и молчаливый, похожий на ядовитый дым, под которым шевелились старые тайны.

***

Они пришли к ратуше ближе к полудню. Джон ждал у ступеней: улыбка вежливая, но пустая, а взгляд был прикован к двери — человек, привыкший отвечать за других, редко позволял себе расслабиться.

— Томас, — начал он, перехватывая мэра. — Нужно обсудить безопасность на празднике.

Мэр кивнул и, устало скользнув взглядом по нему, позволил себя отвести.

В это время Марк распахнул дверь и уступил Каталине путь. Коридоры ответили глухой тишиной. Он шёл впереди, проверяя путь.

— Сюда, — тихо сказал он, открывая дверь кабинета.

В комнате пахло старой бумагой, кофе и табаком, въевшимся в стены и занавески. Воздух был спертым, будто здесь долго никто не открывал окна. Марк стоял у стекла, силуэт его отражался в мутной поверхности, и от этого казалось, будто их двое. Он молчал, но взгляд его не отрывался от улицы.

Каталина продвигалась почти беззвучно, переходя от одного шкафа к другому. Каждый её шаг был быстрым и точным, но внутри всё сжималось от тревоги. Сердце гремело, страх быть пойманной обжигал, заставляя каждое движение казаться одновременно необходимым и опасным.

Время подгоняло. Шорох бумаги резал слух, каждый слишком резкий вдох казалось выдаст их присутствие. Нервы были натянуты до предела; любое промедление могло стоить слишком дорого.

Каталина перебирала папки быстро, но аккуратно. Пальцы скользили по плотной бумаге, по затёртым корешкам, на которых годы оставили следы чужих рук. Названия мелькали и тут же исчезали из поля зрения — пустые, не те. Она чувствовала это почти физически: нужное где-то рядом.

И вдруг — тонкий журнал, спрятанный глубже остальных, задвинутый так, чтобы на него не падал взгляд. Он выбивался из общего порядка: совсем другой формат, другая бумага.

Каталина открыла его, и взгляд зацепился за страницу, исписанную ровными строками. Чёткие, холодные записи — будто списки инвентаря, а не имена.

— Дориан Филч — ритуал не пройден / мёртв.

— Ханна Уотсон — готова к ритуалу.

— Лиам Хейз — готов к ритуалу.

— Каталина Ланкастер — не найдена.

Журнал дрогнул у неё в руках. Сначала взгляд остановился на имени Лиама, и сердце болезненно сжалось. Она чуть не уронила его, но тут же наткнулась на своё имя. Холод прошёл по коже, воздух в комнате стал плотным. В висках зашумело.

— Быстрее, — прошептал Марк, заметив в окне силуэт мэра, поднимающегося по ступеням.

Она поспешно спрятала журнал в сумку и направилась к шкафу у сейфа. В нижнем ящике лежал дневник отца. Габриэль не солгал, мелькнуло в голове. Каталина положила находку к журналу. Шаги раздались прямо у двери. Марк шагнул вперёд, заслоняя её собой.

— В шкаф! Быстро!

Они втиснулись в тёмный отсек. Дверь захлопнулась, и узкое пространство наполнилось тяжёлым запахом верхней одежды. Марк наклонился, слишком близко, но не из осторожности, а потому что иначе было невозможно. Их лица оказались почти вплотную.

Дыхание Марка коснулось её шеи. Он задержал его, затем выдохнул снова — с усилием, сдерживая что-то куда более опасное, чем шум. Каталина почувствовала это сразу: напряжение в нём было плотным, и оттого почти ощутимым кожей.

Сквозь щели шкафа полосы света ложились на её лицо. Марк видел это отчётливо — слишком отчётливо: Линию губ, тень от ресниц. То, как она держится прямо даже здесь, зажатая между стенкой и его телом.

Он отвёл взгляд на долю секунды — и тут же вернул обратно, злясь на себя за эту слабость.

Каждый её вдох отзывался в нём резким, нетерпеливым желанием сократить это расстояние, стереть его вовсе. Руки непроизвольно сжались в кулак, потом разжались медленно, с усилием.

Снаружи скрипнула ручка двери. Каталина испуганно напряглась. Он почувствовал это мгновенно — не через движение, а через изменение её дыхания, оно было слишком громким.

Марк действовал прежде, чем успел осознать. Ладонь легла на её губы — резко, но не грубо. Его пальцы были холодными, напряжёнными; он прикасался к ней так, как прикасаются к чему-то ценному, не позволяя ни звуку, ни дрожи вырваться наружу.

Он склонился ближе, почти касаясь лбом её виска. Тишина между ними стала оглушающей.

Шаги приближались, а секунды тянулись мучительно долго. Марк с пугающей ясностью и раздражением на самого себя осознал: всё его внимание сосредоточилось не на двери и не на мэре, настороженно оглядывающем кабинет, а на её пульсе под пальцами. Каждый удар отдавался в нём острым, едва сдерживаемым желанием — отстраниться, но удерживать её рядом. Он скривился, недовольный собственной неспособностью контролировать импульс.

Марк сжал челюсти, плечи напряглись, каждая мышца готова была к резкому движению. Он видел, как мэр медленно тянется к двери шкафа. И вдруг, в окне мелькнуло движение — лёгкая тень, едва заметная, но достаточно, чтобы забрать всё его внимание.

Мэр замер на полшага, бровь приподнята. Его взгляд быстро скользнул по кабинету: стол, бумаги, сейф — но ни на чём не задержался. Ещё один взгляд на окно, затем на дверь шкафа. Чувство тревоги скользнуло по нему, — предчувствие, что он не один.

— Томас! — прозвучал громкий голос из коридора. — Нужно обсудить музыкантов на завтра!

Мэр выругался, едва сдержав раздражение. Резко вышел из кабинета, захлопнув дверь.

Марк не убирал руку сразу, вслушивался в тишину, пока не убедился, что опасность миновала. Его пальцы скользнули с её губ медленно, против воли задержавшись на мгновение дольше, чем требовалось.

— Пора, — сказал он тихо. Голос вышел хриплым.

Они вышли почти одновременно. Сердце билось слишком громко, слишком быстро. Узкая лестница, чёрный ход — и город принял их холодным воздухом и тесными дворами.

Марк вёл её быстро, не оглядываясь. Иногда его рука находила её — касания были краткими, почти случайными, но в них оставалось то же напряжение, что и в шкафу.

Хватит позволять ему касаться тебя, — холодно прошипел демон в голове. — Он просто ищет повод.

— За нами никто не бежит, — оборачиваясь, произнесла Каталина.

— Да? — Марк усмехнулся. — Мне показалось, охранник побежал за нами.

Она видела, как он смотрит на неё. Его взгляд был сосредоточенным, пронзительным, каждое её движение и каждый вдох фиксировались им полностью.

— Ты нашла то, что искала? — его голос был ровным, как будто он уже знал ответ.

— Не говори про дневник, — снова раздался голос демона.

— Нашла кое-что, — Каталина достала журнал. Руки дрожали, но взгляд оставался холодным.

Сзади раздался резкий топот. Джон догнал их, дыхание тяжёлое, глаза настороженные.

— Куда вы так рванули? — голос звучал холодно. — Никто за вами не гнался.

Каталина раскрыла страницы. Джон взял журнал в руки. Его взгляд скользнул по строкам, и лицо побледнело.

— Лиам Хейз?… — слова слетели с его губ как глухой шёпот. — "Готов к ритуалу".

Джон сжал журнал так, что бумага скрипнула.

Он опустил взгляд ниже, брови сошлись, дыхание стало прерывистым.

— Каталина… — голос дрогнул, и он поднял на неё глаза. — Что это значит? Что за ритуалы?

Марк шагнул ближе. Его тень легла на страницы. Голос был ровный, но в нём звучала холодная уверенность: — Откуда она может это знать, Джон? Там и её имя. Похоже, это учёт жертв. Значит, ещё есть шанс. Нужно найти место проведения ритуалов.

— Лиам среди них, — сказал Джон, глаза горели яростью. — А теперь и Каталина. Почему именно она? Что им нужно?

Каталина молчала. Внутри всё кипело — страх, злость, предчувствие, — но лицо оставалось холодным и неподвижным.

— Если найдём место, — спокойно сказал Марк, не отрывая взгляда от страниц, — сможем сорвать их план.

— Ты слишком уверен, — перебил Джон, глаза сверкали опасностью. — Откуда тебе это известно?

— У тебя есть план лучше? — усмехнулся Марк. — Слепая ярость не ведёт к успеху. Нужна холодная голова. Сейчас ты не в состоянии контролировать даже себя.

Они стояли лицом к лицу, взгляды столкнулись, как клинки. Джон сжал журнал, а Марк сделал шаг вперёд, сокращая пространство.

— Хватит! — рявкнул Джон. — Это не место для игр!

— Игры? — усмехнулся Марк, не отводя взгляда. — Я говорю о том, что реально важно. Ты слишком эмоционален, Джон. Остынь!

Джон сделал шаг ещё ближе. Их лица оказались на расстоянии вытянутой руки. В глазах обоих — напряжение, готовность к столкновению.

— Что ты знаешь, а? — выплюнул Джон, кулаки сжаты. — Говори!

— Я знаю ровно столько же, сколько и ты, — холодно сказал Марк. — Только я умею отключать ярость и мыслить ясно. Холодная голова — единственный шанс что-то решить. Нужно взять себя в руки и искать!

И тогда раздался шёпот в её голове, проскользнувший как змеиный язык:

— Не ищи их. Они сами найдут тебя. Я буду рядом. Я не дам тебя в обиду.

Каталина сжала сумку, чувствуя, как в глубине бьётся дневник, словно чужое сердце. Её волновало только то, что таилось на его страницах.

***

Они вернулись быстро — то ли потому, что дорога занимала всего пятнадцать минут, то ли из-за резкого всплеска адреналина. Каталина отгородилась от остального мира, погрузившись в свои мысли. Джон с Марком обсуждали ночную вылазку в лес, их голоса отдалялись, пока она проходила мимо них.

Не произнеся ни слова, она вошла в сад с сумкой в руках. Села на каменную скамью и сжала сердце, открывая дневник отца.

Но теперь, среди множества строк, глаза её находили то, чего она ждала годами — строки, написанные для неё. Строки, которые должны были быть увидены ею раньше, но открылись лишь сейчас, обжигая сердце теплом и болью одновременно.

Она открыла первую страницу, адресованную ей, и почувствовала, как каждое слово оживает под пальцами. Это было то, что она так долго ждала: слова, которые могли объяснить, оправдать, пожалеть. В его записках чувствовалась тяжесть эмоций, о которых он не решался говорить вслух. Каталина читала, и мир вокруг сжимался, оставляя только её и эти строки, наполненные тем, чего она так долго была лишена.

Дневник Джеймса Ланкастера

8 ноября 1995

"Я жду её. Считаю дни. Джулия говорит, что всё будет хорошо. Я верю. Никогда ещё я так не ждал ничего в жизни."

16 ноября 1995

"Сегодня я держал её на руках. Наша дочь, Каталина. Слёзы душили меня, но я не стыдился. Обещал себе и Богу: я буду защищать её всегда. Моя жизнь теперь принадлежит ей. Дочь… я люблю её так сильно, что ничто не сможет изменить это."

12 августа 1997

"Первый смех. Лёгкий, прозрачный. Я слышал его и плакал. Джулия смеётся вместе со мной. Каждый день с ними — дар. Я так хочу защитить Каталину от всего мира."

24 мая 2000

"Иногда я испытываю страх. Каталина... её взгляд… в нём что-то, чего я не понимаю. Джулия говорит, что она особенная, и нужно принять это. Порой кажется, что Каталина слишком взрослая для своего возраста. Сегодня она смотрела на меня дольше обычного. Я почувствовал странное напряжение, словно она видела мои мысли. Любовь моя к Джулии и дочери — единственное, что удерживает меня от страшных сыслей."

12 декабря 2001

"Сегодня она ударила ребёнка. Я был потрясён — с какой жестокостью это произошло. Я всегда мечтал видеть в ней ангела, но теперь понимаю: это был лишь образ, который я сам создал в своём сердце. В её движениях — сила, которой не должно быть. Она жестока и не знает сострадания. Джулия говорит, что это всё нужно переждать. Но я не могу отделаться от чувства, что внутри неё скрыто нечто страшное, что нельзя понять."

16 июля 2002

"Снова психотерапевт. Каталина молчит. Ни слова. Уже почти семь лет. Джулия устала. Её глаза красные от бессонницы. Я боюсь за них обеих."

4 мая 2003

"Джулия говорит, что всё пройдёт. Но я не знаю, что думать. Эта девочка… словно дьявол. В ней нет тепла, нет доброты — только ледяная пустота, которая сжимает сердце. Я боюсь, что она не ребёнок, что внутри неё скрыто нечто чуждое, не поддающееся моему пониманию. И всё же… я её отец. Я должен быть сильным ради них. Но я не понимаю её! Я боюсь её!"

15 сентября 2004

"Сегодня она второй раз в жизни рассмеялась так, что слёзы навернулись и у меня. Джулия удивилась. Я понял: даже в холоде есть тлеющий уголёк тепла. Но отчаяние сжимало грудь — что, если это тепло погаснет? Что, если оно исчезнет, прежде чем я успею его сохранить? Я хочу найти способ удержать его, но чувствую собственную беспомощность перед тем, что скрыто в её сердце."

9 декабря 2007

"Приходил священник. Говорит, здесь ей хуже, что Гриндлтон душит её. Говорит, нужно другое место. Я не верю в это, но тревога гложет меня изнутри, сжимает грудь, не отпуская ни на минуту. Каждый раз, когда вижу Джулию, замечаю, как Каталина реагирует на её голос — внимание дочери сосредоточено слишком остро, будто она видит то, что скрыто от меня. Страх, тревога, беспомощность переплетаются с тихой, едва уловимой гордостью: пусть хоть Джулия умеет дотянуться до этого закрытого сердца, пусть хоть кто-то может проникнуть сквозь лёд, который я сам не могу растопить."

11 января 2008

"Зимой она исчезла. Обыскали весь город и лес. Нашли на пирсе — босую, в пижаме, со стеклянными глазами. Я не понимал, что с ней происходит, и это разрывало меня изнутри. Её взгляд это зеркало чужого мира. Никогда не видел ничего подобного, и это пугает меня до глубины души."

26 октября 2009

"Перевезли её в Лондон — к моей сестре Монике. Через месяц она заговорила, словно раньше просто не хотела. Проблеск надежды: может, она сможет быть как все? Я наблюдал за ней каждый день. Если это цена её счастья — я заплачу. Молиться не смог; вся моя вера теперь — в то, что Каталина станет обычной."

14 февраля 2010

"Сегодня Каталина нарисовала картину. Не обычную — она нарисовала ад. Линии точные, резкие, краски тёмные. Я вижу её внутренний мир — странный, зловещий. На мой вопрос, что здесь изображено, она спокойно ответила: что там ее дом. Джулия будто не замечает, или ей так же больно, как и мне. Я не понимаю, что происходит внутри неё, и тревога сжимает грудь, но я стараюсь принять это."

6 апреля 2010

"Каталина растёт. Она красавица, но всё так же холодна — мир её почти не касается. Со своей подругой Аникой она мягче. Иногда улыбается, порой смеётся. Я благодарен, что она нашла кого-то, с кем может быть другой. Иногда ловлю себя на мысли: что если я не смогу защитить её? Но когда смотрю на Джулию, понимаю — вместе мы справимся. И в этом есть надежда: что даже её холодное сердце способно открыть кусочек тепла, если рядом будет любовь и забота."

15 декабря 2011

"Сегодня звонили из больницы. Каталина лежит без сознания. Говорят, её кто-то вытащил из озера. Сердце разорвало от страха. Когда увидел её — белая, холодная, с мокрыми волосами — впервые подумал, что могу её потерять. Она дышит, открыла глаза… но смотрит мимо меня. Снова пустота, снова пугает. Любовь моя к ней — моя сила и наказание одновременно."

Перевернув страницу, сердце Каталины пропустило глухой удар. Строчки плыли перед глазами, каждая буква обжигала, открывая правду, отдававшуюся болью где-то в грудной клетке. Она ощутила одновременно шок и пустоту.

2 марта 2013

"Сегодня я узнал правду. Случайно услышал разговор Джулии и отца Уильяма. Они говорили почти шёпотом, но каждое слово пробивало меня насквозь. Джулия пыталась донести, что он не имеет права вмешиваться в её жизнь после того, как оставил её беременной. Я застыл. В груди застрял камень, и я не мог сделать вдох. Тогда я осознал: Каталина не моя родная дочь... Они увидели меня. И всё раскрылась. А я… я всю жизнь думал, что Каталина — мой ребёнок. Любовь к Джулии была сильнее этого. Каждый раз, когда Уильям приходил с советами и видимым участием, я сдерживал гнев, сомнения, ревность. Не смел упрекнуть Джулию. И всё же… я люблю Каталину. Люблю и Джулию. Я стою перед ними разорванный, бессильный, и ощущение утраты, предательства и собственной беспомощности давит на меня с каждой секундой. "

18 ноября 2020

"Джулия, слишком ранимая и слабая, я боюсь что не сумею уберечь её от..."

На этом запись прерывается.

Лицо Каталины оставалось непроницаемым, руки с силой сжимали дневник.

Она медленно подняла взгляд на вересковую пустошь, ветер пронизывал её молчание, касался каждого уголка сознания. Снаружи она была равнодушна и неподвижна, но Демон ощущал каждое движение её души — тихое, почти неслышное. Боль, обида, сомнение, недоверие к миру и к самой себе жили в ней, скрытые за холодной маской.

— От кого отец пытался уберечь маму?

— От тебя, — не скрывая правды ответил демон.

Каталина не ответила. Её глаза устремились в сад, на серую траву и каменные дорожки. Лицо оставалось неподвижным, ни один мускул не дрогнул.

— Теперь ты другая, — продолжил Демон. — Ты изменилась, Кэти, — голос смягчился, стал осторожным, — правда о твоём происхождении… теперь ты знаешь.

На лице Каталины не появилось ни тени эмоции. Лишь холод, абсолютная твердость.

— И внутри тебя… — голос Демона смягчился, — ты всё равно чувствуешь боль, я знаю. Раздирает, пугает… Ты хотела бы кричать, рвать, разбрасывать всё вокруг, но не можешь. Не будь той, от которой ты избавилась.

Каталина опустила взгляд на дневник.

— Что мне чувствовать? — тихо спросила Каталина. — Что мне с этим делать… я даже не знаю, что должна ощущать.

— То, что захочешь, — ответил Демон. — Но равнодушие хуже всего. Ты можешь прятаться за маской от кого угодно, Кэти. Но не от меня.

Он сделал паузу.

— Иногда достаточно выпустить малую часть боли. Не копить её, а позволить чувствам выйти.

— Мне незачем показывать это кому-либо, — сказала она тихо, почти себе. — Никто не поймёт. Никто не имеет права понять.

— Я и не говорю о других, — мягко поправил он. — Только для себя, ты можешь чувствовать.

Голос стал спокойнее.

— Захочешь злиться — злись. Я удержу тебя, если дело дойдёт до убийств и разрушения деревень, — в голосе мелькнула теплая насмешка. — Не бойся.

Каталина молчала. Её лицо оставалось неподвижным, руки крепко сжимали дневник. Она ощущала внутри ядовитую смесь непонятную для неё. Она не могла кричать, не могла плакать, не могла дать выход эмоциям. Но сейчас, рядом с ним, она позволяла себе чувствовать, и этого уже хватало. Он разделял тишину вместе с ней.

— Я не помню своего детства, — произнесла она глухо. — Я правда была такой, как он писал?.. — голос дрогнул на слове.

Тишина затянулась.

— Ты была не как все, — произнёс он наконец. — Не от мира сего. В тебе было то, что обычно пугает людей. То, что есть в каждом, но у тебя… этого было больше.

— Чего? — тихо спросила Каталина.

— Тьмы. Но то, что было тогда, не решает, что будет дальше.

Она кивнула, почти незаметно. В этом кивке был смысл, не требующий слов.

— Тогда… под водой я слышала голос, — сказала она, поднимая глаза к горизонту. — Это был ты?

— Да… с того момента я стал приходить к тебе, — почти шёпотом. В его голосе скользнула тень нежности, как тихое признание.

Каталина всматривалась в тень деревьев, туда, где темнота сгущалась в едва различимый силуэт человека. Он был там. Она ощущала его взгляд — глубокий и почти невидимый, но пронзающий насквозь.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он мягко. — Сегодня будет спокойная ночь. За "дружков" не беспокойся… они всё равно ничего не найдут. Иди спать.

В его голосе промелькнула мягкая, почти чуждая ему нотка заботы. Каталина уловила её, бросив взгляд в темноту и зависнув на его глазах, но не сказала ни слова. Всё её тело ощущало это: лёгкое давление воздуха рядом, тонкое тепло его присутствия. Даже если она потеряет всех остальных, он останется рядом.

У неё не осталось сил спрашивать, спорить, искать объяснения. Она позволила себе быть уставшей, надломленной, не сопротивляться этому состоянию. Девушка медленно обвела взглядом поля. Серые, выжженные, лишённые цвета. Ветер выдувал из них всё живое. И в этой стерильной, мёртвой пустоте было что-то болезненно родное. Внутри — только пустота, холодная и прозрачная, и в ней странным образом было безопасно.

Глава 10

День праздника был необычайно тёплым для конца ноября. Каталина стояла на веранде, прислонившись к перилам, и взгляд её невольно упал на две фигуры в саду: Аника шла рядом с Марком. Он говорил много, смех его звучал легко, уверенно, но жесты казались немного театральными. Аника ловила каждое его слово, её улыбка была неподдельной, и в этом сиянии Каталина ощутила то, чего сама никогда не могла коснуться — странное, почти болезненное чувство чужой, непостижимой радости.

Девушка отвела взгляд, когда Аника заметила её.

— Ты пойдёшь с нами? — Аника подняла руку в лёгком жесте, привлекая внимание. — Мы хотим пройтись по окрестностям.

В её голосе не было давления, лишь искреннее желание, чтобы Каталина согласилась на прогулку.

Марк молчал, но смотрел прямо на Каталину — взгляд был внимательным, выжидающим. Она почувствовала лёгкий укол вины. В памяти всплыло признание Аники — растерянность, чувства к Джону, её уязвимость. Она знала: Марк видит её иначе, и не хотела снова быть причиной чужой боли.

— Нет, — спокойно ответила Каталина. — Я останусь. Хочу побыть в библиотеке.

Нахмурившись Аника повернулась к Марку:

— Переубеди её! Нельзя всё время сидеть дома. Откуда ей черпать вдохновение для своей книги?

— Есть дела важнее, чем это, — заверила Каталина.

— Аника права, — сказал юноша. — Тем более, ты будешь дома одна. Лучше держаться вместе… не хочу чтобы Джон обвинял меня в том, что я не уследил за дамами.

Каталина колебалась. Её взгляд невольно упал на Анику — в глазах подруги горела почти детская надежда, и именно это, больше чем слова или уговоры, стало решающим.

— Идёшь, Каталина? — спросил Марк, не оставляя ни малейшего пространства для сомнений.

— Я…

— Решено, идёт! — перебила Аника, подбегая и хватая её за руку. — Даже не подумаю оставить тебя одну.

Каталина глубоко вздохнула и позволила себя увлечь. Возможно, это именно то, что ей нужно сейчас.

Гриндлтон встречал их спокойной, выцветшей красотой. Листья опадали плотным ковром, каменные дорожки блестели после дождя, а бледное солнце пробивалось сквозь голые ветви, как лживое обещание тепла. Аника шла впереди, оживлённая и разговорчивая, Каталина — рядом с ней, внимательная и молчаливая; Марк замыкал их, позволяя девушкам быть вдвоём, но каждое его движение и взгляд были точно выверены.

— Посмотри, — сказала Аника, наклоняясь к листьям и собирая из них небольшой золотой букет. — Разве не прекрасно? Я не думала, что осень здесь может быть настолько живой.

Каталина кивнула и продолжила наблюдать за старинными фасадами, фонарями, аллеями, где в углах густо скаптивались тени. Пальцы её зябли, и внутри было тревожно, каждый шаг вызывал ощущение, что сама природа шепчет свои секреты.

— Каталина, ты веришь, что мне здесь нравится? — спросила Аника, повернув голову к ней. — Даже несмотря на всё, что происходит.

— Я вижу, — тихо ответила Каталина. — Ты счастлива?

— Да! — Аника улыбнулась. Улыбка была яркая, но в ней сквозила какая-то хрупкость.

Взгляд Марка постоянно возвращался к ним, острый и внимательный, и Каталина ощущала каждый, как лёгкое прикосновение, которое вызывает тревогу.

— Смогли бы вы здесь остаться жить? — голос Марка прозвучал тихо, задумчиво, почти умиротворённо.

— Нет, — мгновенно ответила Аника, и её улыбка дрогнула. — Мне нужен Лондон. Там моя жизнь: коллеги, семья, любимая кофейня.

Марк медленно повернул голову к Каталине. Его взгляд был острым, пронизывающим, скользил по ней, изучая её. — А ты что думаешь?

Каталина глубоко вдохнула, но сердце стучало слишком быстро.

— Думаю, этот город чем-то похож на меня, — сказала она тихо. — И несмотря на всё, мне здесь спокойно.

— Да, место не так важно, — продолжил Марк. — Важно, с кем ты. — Он на мгновение с теплотой посмотрел на Анику, проверяя её реакцию, но сразу вернул привычное, равнодушное выражение лица.

Аника покраснела, смущённая, а Каталина почувствовала холод, проступивший по спине. Она старалась отвлечься наблюдая за природой — хрупкой, уставшей, но всё ещё живой, и одновременно ощущала давление взгляда Марка. Его внимание было полностью сосредоточено на ней.

С каждой секундой это внимание стало ощутимым физически: оно обволакивало кожу, стягивало плечи, сжимало грудь так, что дыхание становилось поверхностным. Сердце стучало резко, а ноги подкашивались от странного ощущения преследования. Каталина никогда раньше не чувствовала ничего подобного, острое жжение в груди, которое нельзя было отогнать и нельзя было игнорировать.

Шаги Марка за спиной звучали методично, каждый удар отдавался в висках. Она пыталась сосредоточиться на чём угодно, но холодный запах сырой земли и влажного мха лишь усиливал ощущение, что она — жертва, что каждая её мысль находится под пристальным наблюдением. Тело реагировало раньше разума: плечи каменели, дыхание сбивалось, пальцы сами сжимались в кулаки.

И вдруг в сознании прозвучал тихий бархатный голос, знакомый до дрожи:

— Каталина, ты сладкий мёд. Почему вокруг тебя всегда кружат осы? Как у тебя это получается?

Облегчение ворвалось в грудь мгновенно. Сердце перестало стучать в панике, напряжение отступило, и голос вырвал её из оцепенения, освободив воздух для вдоха.

Каталина замедлила шаг и чуть отстала, чтобы её никто не слышал.

— Значит, ты тоже оса? — прошептала она.

Раздался бархатный, низкий смех, тихий и уверенный:

— Нет, Кэти. Я хуже. Я тот, кто убивает ос за свой мёд.

В этот момент страх, что сжимал её грудь, начал растворяться. Марк оставался рядом, Аника смеялась, но Каталина ощущала опору, зыбкую и необычную, и мир вокруг казался чуть легче, холод осени всё ещё ощущался на коже, но тревога уступала место ощущению присутствия того, кто всегда рядом.

Они вышли к центру Гриндлтона. Аника оживилась почти сразу. Она останавливалась у каждой лавки — с пряностями, с шерстяными платками, с безделушками, которые не имели практического смысла, но создавали настроение. Марк терпеливо следовал за ними, иногда что-то покупал, иногда просто стоял рядом. Каталина замечала одно: его внимание неизменно возвращалось к ней, как магнит.

Она шла чуть позади, давая им пространство, отступая в тень. И тогда она увидела шатёр.

Тёмно-фиолетовый, выцветший, с золотистой бахромой, которая едва колыхалась на ветру. В этот раз он стоял между лавкой с антикварными книгами и закрытым ателье.

Каталина замедлила шаг.

Аника мгновенно обернулась, её глаза загорелись живым любопытством.

— Каталина, это шатёр гадалки, где ты была?

— Да, — тихо ответила та, — только раньше он стоял в другом месте.

— Правда? — улыбка вспыхнула мгновенно. — Тогда это знак. Мне тоже нужно туда попасть.

— Это глупости, — резко воскликнул Марк. — Шарлатанство!

— Ну, пожалуйста… — Аника потянула его за рукав, смех её был лёгким и настойчивым. — Не будь таким скучным. Мы просто развлечёмся.

Но он не шел на уступки, оставаясь холодным и решительным. Каталина окинула шатёр, её внутреннее напряжение росло, словно сама атмосфера вокруг сгущала воздух.

— Если хочешь, можешь не заходить. — Спокойно заявила Каталина.

Его глаза скользнули по её чертам, оценивая.

— А ты?

— Я… зайду.

Этого оказалось достаточно.

Все трое вошли внутрь. Тусклая лампа отбрасывала жёлтый свет на стол, накрытый тёмной, почти чёрной скатертью. В этом затхлом пространстве время казалось остановившимся, дожидаясь лишь их прихода.

Гадалка подняла глаза на мгновение и сразу отвела взгляд, будто не желала встречаться с их душами напрямую.

— Кто первый? — хрипло спросила она.

— Я! — Аника села, плечи её напряглись, но улыбка не покидала лица.

Карты легли на стол одна за другой, каждый звук шелестящей бумаги отдавался эхом в груди каждого.

— Вытяни одну карту, милая.

Аника провела пальцем, остановилась, и вытаскивая карту. Гадалка медленно перевернула её. Взгляд её был устремлён куда-то сквозь стол, в глубину, за пределы времени. На тёмном картоне проступила фигура женщины с завязанными глазами. Вокруг — мечи, воткнутые в землю, холодные и неумолимые.

Гадалка тихо выдохнула.

— Восьмёрка мечей.

Аника нахмурилась, но улыбка все еще держалась на лице.

— Это… плохо?

Гадалка наконец посмотрела на неё, внимательно.

— Это карта ловушки, — сказала она спокойно, но в голосе дрожала тяжесть. — Возможно не тела даже, а разума. Ты словно будешь лишена выбора.

Аника напряглась, пальцы сжались на краю стола.

— Но я… справлюсь?

Гадалка накрыла карту ладонью, и тень её руки усилила странное напряжение.

— Мечи не касаются её. Они стоят рядом, но не ранят. Повязка на глазах — лишь повязка. Её можно снять.

— Значит, не всё так страшно? — с надеждой спросила Аника.

Гадалка склонила голову, глаза её скрылись в полутени.

— Очень страшно, — прошептала та, — но самые значимые моменты в нашей жизни не проходят без страха. Тебе помогут.

Аника молчала. Улыбка ушла, оставив растерянность.

— Кто? — шепотом.

Гадалка перевела взгляд мимо неё, и на мгновение показалось, что глаза её смотрят прямо на Каталину.

— Тот, кто сможет. Судьба неизбежна. Пути Господни неисповедимы.

— Ну и бред, — попыталась шуткой скрыть тревогу Аника, вставая. — Похоже на какой-то жуткий сон.

— Твоя очередь, — сообщила Аника слишком быстро, почти толкнув Марка.

— Нет. Я же сказал…

— Садись, — неожиданно вмешалась Каталина.

Он посмотрел на неё — взгляд острый, с раздражением, но с интересом и с чем-то тёмным, непостижимым.

— Ты хочешь этого?

— Да.

Он сел, пальцы коснулись края стола, верхняя карта сдвинулась вперёд. Гадалка замерла, дыхание в комнате стало плотным, почти слышимым. Она медленно перевернула карту.

Дьявол. Фигура сидела уверенно, цепляясь руками и ногами за массивные оковы, глаза блестели хитро и непредсказуемо. Вокруг — символы соблазна и привязанности.

Гадалка резко подняла глаза. Не на Марка — на Каталину. Всего мгновение, но этого хватило. Каталина почувствовала странное сжатие внутри, холод, который проникал до костей. Взгляд гадалки был полон молчаливого знания, и узнавания без слов.

Марк уловил это сразу. В глубине его взгляда вспыхнуло нечто острое, подтверждение давно принятого решения.

— И что? — спокойно спросил он. — Выходит я дьявол?

— Ты не дьявол. Ты игрок. Тот, кто идёт за тем, что считает своей целью, кто цепляется за тень, не замечая реальности.

— Что-нибудь ещё?

— Ты следуешь за чем-то страшным, — тихо сказала она. —— Это держит тебя крепче любой воли. Ты думаешь, что выбираешь сам, но на самом деле уже идёшь следом. Вопрос лишь в том, кого ты потянешь за собой, когда не сможешь остановиться.

Марк усмехнулся.

— Какая же чушь.

— Осторожнее, — возразила она. — Ты уже сделал выбор. Теперь осталось заплатить.

Он встал. На мгновение замер, хотел что-то сказать, но промолчал.

Аника нервно рассмеялась:

— По крайней мере, у тебя не всё так мрачно, как у меня.

Марк не ответил, но чувствовалось как он начинает злится, не в движениях и словах, а в самой глубине глаз. Медленно повернулся к Каталине.

— Теперь твоя очередь, — низко сказал он. — Интресно какаую карту ты вытянешь.

— Я уже была здесь.

Гадалка подняла руку, будто ставя границу.

— Я не гадаю дважды.

Марк ухмыльнулся, достал из кармана пачку денег и положил их перед гадалкой.

— Если уж правила так важны, — низко сказал он, — сделаем исключение.

Гадалка посмотрела на деньги, затем подняла взгляд на него. В её глазах мелькнуло предостережение, но деньги сделали своё дело.

— Хорошо, — сухо произнесла она. — Пусть вытягивает карту.

Каталина подошла, руки дрожали, карты скользили у неё под пальцами. Она потянулась за одной, но вслед за ней сама собой вышла вторая.

— Это не случайность, — сухо пробормотала гадалка. — Две карты — две силы в твоей судьбе.

На первой карте возвышалось огромное строение которое рушилось, молнии били в его вершину, куски камня падали в пропасть. Вокруг лишь хаос и разрушение.

— Башня, — тихо сказала гадалка. — Разрушение старого мира и конец привычного порядка. Иногда это внезапный удар судьбы, лишающий опоры, иногда — катастрофа, через которую человек вынужден взглянуть на себя и на мир по-новому.

На второй карте тёмная комната. Фигура, сидящая на краю постели, лицо скрыто в ладонях. Над ней — ряды мечей, нависших, не касающихся, но неотвратимых.

Гадалка на мгновение замолчала.

— Это... ад, — сказала она наконец. — Который начинается внутри тебя. Ночи без сна. Мысли, которые режут глубже любого клинка. Вина, страх, память — всё, от чего невозможно отвернуться. Человек остаётся с этим один на один.

Тишина повисла. Каталина ощутила холод по спине, сердце сжалось.

Марк тихо провёл взглядом по картам, затем посмотрел на Каталину. В его глазах мелькнуло что-то необычное — испуг, едва скрытая тревога. Он шагнул назад.

— Да… — пробормотал он, почти с усмешкой, — впечатляет. Настоящий театр.

Он положил руку на её спину, легко, почти защитно. Аника заметила напряжение и взяла обеих под руки. Они вышли из шатра. Свежий воздух ударил в лицо резко, отрезвляюще. Мир вокруг вспыхнул красками и звуками: голоса, шаги, смех, движение. Центр Гриндлтона оказался ослепительно обычными и безопасным после густого полумрака внутри.

***

Праздник в Гриндлтоне походил на маскарад, устроенный для мёртвых. Узкие улицы, вырезанные из серого камня век назад, дышали холодом, и даже гирлянды из еловых ветвей не могли скрыть эту сырость. Лампы с живым огнём трепетали под ветром, отбрасывая по стенам длинные, искажённые тени, похожие на руки, тянущиеся к прохожим. На удивление, конец ноября был необычно тёплым.

Электричество сюда не доходило, город не признавал нового света — здесь горел только старый.

Витрины сияли стеклом и сладкой лихорадкой: имбирные пряники, кексы, пирожные, анисовые конфеты — всё выстроено так аккуратно, будто их ставили не для продажи, а напоказ. Всё было красиво, даже слишком. Красота в этом городе имела привкус болезни: она прятала гниль под глазурью. Гриндлтон улыбался, но пустота смотрела из его глазниц.

На площади возле фонтана играли музыканты. Скрипки и трубы звучали бодро, но в каждой ноте дрожала фальшь. Толпа двигалась ритмично, чуть неестественно, будто её вела невидимая дирижёрская палочка. Торговцы выкрикивали привычные фразы, предлагали вино, печёные каштаны, мёд и другие сладости. Все эти голоса сплетались в один гул — приторный и утомительный.

Люди улыбались — одинаково, вежливо, с тем странным усилием, с каким улыбаются манекены в витринах. Никто не смотрел друг другу в глаза. Даже дети, что бегали с фонариками, смеялись нарочито громко.

Каталина стояла в тени. Ветер играл краем её тёмного-зеленого платья — старомодного, тяжёлого, с узким лифом и длинной юбкой. Перчатки закрывали руки до локтей, волосы были собраны высоко. В этом наряде она не выделялась — напротив, казалось, город признал её своей.

Её бледное лицо повторяло черты города: сдержанное и напряжённое, тревожно красивое и чуть мертвое.

Рядом смеялась Аника — в платье цвета сливочного мороженого. На её фоне праздник выглядел довольно живым. Она могла быть дочерью здешнего торговца, могла бы здесь остаться — и никто не заметил бы подмены.

Джон стоял чуть в стороне, прямой, напряжённый, в строгом сюртуке. Его взгляд постоянно возвращался к толпе, как у часового, ожидающего нападения. Он чувствовал себя здесь чужим — и город отвечал ему тем же.

Марк, напротив, казался частью этой сцены. Его безупречная улыбка и идеально сидящий костюм выглядели естественно, как элемент декора. Человек, которому идёт игра. Человек, который однозначно знает правила.

Праздник втягивал их в себя, в вязкую, искусственную радость. В воздухе стояло предчувствие беды. Каталина ощущала это. Чувствовала взгляд, прилипший к затылку, дыхание, которое нельзя услышать, но можно ощутить кожей. Толпа сгущалась, шум усиливался, свет резал глаза, и всё же под этим хаосом простиралось что-то иное — мёртвая тишина, холодная и неподвижная.

Где-то у сцены стоял Джон. Он не двигался, сжимая руки за спиной, взгляд упёрт в толпу. Через несколько минут они должны арестовать Миллера — если всё пойдёт по плану. Каталина смотрела на него — и на миг ей почудилось, что за спиной Джона, в глубине сцены, кто-то стоит. Или медленно смещается, не выходя к свету. Ветер донёс запах горелого воска и она отвлеклась от тени. Один из фонарей дрогнул и погас, оставив после себя короткий всплеск темноты, но толпа не заметила. Смех продолжался, а музыка не сбилась ни на ноту.

Она отвернулась.

Витрина антикварной лавки встречала мутным стеклом, покрытым сетью мелких трещин. За ним лежали потемневшие броши, цепочки, серьги — вещи, которые видели слишком много судеб. Среди них едва заметно мерцало кольцо с красным камнем. Он не притягивал блеском, его глубина была спокойной и холодной, лишённой игры света. Каталина задержала на нём взгляд. И в этом мгновении, впервые за весь вечер, что-то щёлкнуло внутри неё. Появилось ощущение — тихое, почти пугающее: желание. Ей впервые что-то по-настоящему понравилось.

Она шагнула к двери.

— Каталина!

Голос Аники вырвал её из неподвижности. Та подбежала быстро, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, пахнущими цветами и сладким вином.

— Что ты здесь делаешь одна? — рассмеялась она. — Среди этого хлама.

Каталина слегка опустила взгляд, затем снова подняла его на витрину.

— Мне понравилось это кольцо. Я хотела купить его.

Аника проследила за её взглядом и нахмурилась — без резкости, с искренним недоумением.

— Это? — она покачала головой. — Оно же мрачное. Совсем не привлекательное.

В её голосе не было насмешки, она говорила совершенно искренне.

— Знаешь что сейчас в моде? Что- то светлое. Золото, голубые камни, тёплый цвет.

Каталина не ответила. Она всё ещё смотрела на кольцо.

В стекле, поверх отражений огней и движущихся фигур, возник он. Чёткий контур, тёмный силуэт демона. Лицо обращено к ней, взгляд прямой и сосредоточенный. Он не приближался, не говорил, не шептал сладких слов. Сейчас он просто смотрел на неё, без колкостей и игр. Он не нарушал границы — позволял себе быть замеченным.

Каталина не отводила глаз.

Дыхание замедлилось. Площадь, музыка, голоса — всё сузилось до отражения в мутном стекле. Стоило отвернуться — и он исчез бы. Но сейчас именно он казался реальнее всего вокруг, чем свет, чем смех, чем люди. Его взгляд удерживал её так же долго, как и её — его. В этом молчании было больше смысла, чем во всех громких словах мира.

— Каталина? — настойчивый голос Аники прозвучал совсем рядом. — Я с тобой разговариваю!

Каталина не сразу ответила.

— Ты что там увидела? — Аника заглянула в стекло, но различила только своё отражение.

Каталина моргнула и отвела глаза. Силуэт исчез. Музыка вновь стала громче, а фонари — ярче. Она повернулась к Анике.

— Ничего.

— Пойдём, — Аника взяла её за руку. — Завтра мы с тобой сходим в город и купим тебе что-нибудь красивое. Обещаю.

Она рассмеялась и, не давая времени возразить, потянула Каталину к площади. Толпа сомкнулась. Музыка сраху подхватила их. Аника обняла её на ходу — легко и искренне, позволяя ритму вести себя.

Каталина не танцевала. Она остановилась среди людей. Музыка проходила сквозь неё, не задерживаясь.

Она вспомнила строки из дневника отца:

«Город охватила странная болезнь».

Каталина смотрела на людей и не могла понять, о чём он писал. Они были румяны и веселы. Их лица не несли следов недуга. Если это и была болезнь, она не уродовала тела. Она не оставляла пятен и не лишала сил.

Значит, она жила не в телах?

Тогда где?

В момент рассуждений её взгляд снова скользнул по площади — и остановился. Отец Уильям. Он стоял в стороне, в тени фонаря, наблюдая за праздником. Прямая спина, чёрное пальто, лицо спокойное. Каталина почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. И вместе с тем, что-то чужое, дрожащее внутри. Вчера она узнала правду: он её настоящий отец. Отец, который оставил мать и её саму, спрятался за сутаной и маской праведника. И теперь он стоял здесь, всего в нескольких шагах, не подозревая, что она уже знает правду.

— Не лучшее время для выяснения семейных проблем, — голос демона мягко скользнул в её мысли.

— И не собиралась. Возможно, я никогда не захочу поднимать эту тему. Пусть пока это останеться тайной.

Каталина посмотрела на Уильяма — и впервые заметила, как он смотрит. Усталость в каждом жесте, мягкость движений, запах дерева и воска, как от старого дома. Всё это отзывалось в ней чем-то смутно знакомым.

— Мисс Ланкастер, — священник заметил её и кивнул. Его улыбка была теплее, чем в первую встречу. — Рад видеть вас здесь.

— Странно наблюдать вас среди всей этой суеты, — сказала она сухо, на мгновение скользнув взглядом по толпе.

— Я здесь не ради праздника. Я обещал Вас представить одному человеку.

Он шагнул к фонарю. Там стоял юноша — светловолосый, простой, с открытым взглядом, без тени притворства.

— Это мой сын, Эдвард. Он недавно вернулся из Эдинбурга.

— Рад познакомиться, — произнёс юноша, протягивая руку.

Каталина ответила на рукопожатие, и когда их пальцы соприкоснулись, внутри что-то дрогнуло — тень узнавания. Словно перед ней поставили зеркало, в котором отражалась не внешность, а суть. Та часть, что когда-то утратилась — или, может быть, никогда и не принадлежала ей, но откликнулась.

— Бывали здесь раньше? — спросила она лишь для того, чтобы услышать его голос вновь.

— Нет. Я учился в другом городе. Теперь хочу помогать отцу здесь.

Она перевела взгляд на Уильяма. Его взгляд, линии лица, даже тишина, что исходила от него — всё это был её отец. Правда, больше не нуждавшаяся в доказательствах.

Интересно, почему я была лишней, а Эдвард — нет?

Взгляд скользнул к молодому парню, и в ней должны были вспыхнуть обида и боль. Слово рвалось наружу, готовое вырваться в крик или обвинение, но внутри — пустота. Не было ни слёз, ни стыда, ни обжигающего чувства предательства. Её тело, разум и сердце словно наблюдали со стороны, оценивая, но не чувствуя.

Ей хотелось почувствовать что-то. Она знала, что должна — сожаление, раскаяние, скорбь — но пустота оставалась нетронутой. Она знала правду. И, возможно, именно это дарило ей власть и хладнокровие. Стоило ей лишь слегка повернуть голову, как её взгляд остановился на Джоне: тот уверенно вел мэра в наручниках к зданию.

***

Тем временем Джон с Томасом Миллером и несколькими сержантами спускались по узким бетонным ступенькам. Каждый шаг отзывался глухим, влажным эхом, а низкие коридоры сжимались, давя сверху. Подвал старого участка напоминал глотку зверя — холодную, ржавую, вечно голодную. Воздух стоял вязкий, пахло мокрым камнем, железом и чем-то ещё — сладковатым, как застоявшаяся кровь. Лампа под потолком дрожала, изредка моргала, будто сердце умирало на проводах. Тень Джона растягивалась по стене, как чужая фигура, больше и мрачнее, чем он сам.

Мэр сидел, опустив плечи. Лицо в сером свете выглядело опухшим и блестело потом. Руки сцеплены так крепко, будто он боялся, что они начнут дрожать. Когда Джон заговорил, его голос был спокойным — почти ровным, но в нём звенело что-то острое, неумолимое. Он бросил папку на стол: список имён. Бумага шлёпнулась с глухим звуком, будто удар пришёлся прямо в сердце.

— Нашли в вашем шкафу.

Мэр дернулся, как от удара током. Губы затряслись, глаза метались. Он пытался выглядеть человеком, у которого есть объяснение. Но объяснение уже не имело значения.

— Её… подкинули. Я не знал, — сипел он. — Кто-то хочет, чтобы я…

— Почерк ваш. — Джон сказал это без интонации, просто как факт. — Его тоже подделали? А телефон Лиама — тоже кто-то подкинул?

— Я не знаю! — мэр вскинул глаза, в них мелькнуло что-то истеричное. — Пропавшие… я не знаю, где они!

Джон наклонился ближе. — Кто убил родителей Каталины?

Мэр застыл. Губы задрожали, взгляд метался, словно искал спасение среди сержантов.

— Я… я не знаю… Никто не видел… — слова захлёбывались страхом.

— Ты лжёшь, Томас! — рявкнул Джон, ударив ладонью по столу.

— Не знаю… — сиплый голос мэра сорвался. — Последнее время меня самого преследуют… Письма… записки…

— Где они? — резко.

Мэр дрожащей рукой показал на сумку у ног. — Там… достаньте… два листка…

Джон открыл сумку. Изнутри пахнуло потом, бумагой и чем-то гниющим. Он достал два сложенных листа. Бумага была влажной, отпечатки пальцев въелись в неё, как грязные следы.

На первом было выведено чётким, уверенным почерком: «Прощение нужно лишь тем, кто ошибся, а я никогда не ошибаюсь».

На втором — короче, но страшнее: «Всё, что ты можешь сделать без моего наставления и благословения, Томас — это покончить с собой».

Джон поднял взгляд. Мэр отвёл глаза, сжался, словно мальчик, которому читают приговор. Лампа дрожала, свет плясал по ржавым стенам. Из угла подвала текла вода, капли падали, как отсчёт — медленный, безжалостный, будто время само приготовилось остановиться.

Тишина после этих слов растянулась. Даже лампа будто перестала качаться. Мэр поднял голову. Лицо его расплылось в каком-то странном выражении — смесь ужаса и… облегчения? Потом пришла пустота. Та самая, что появляется в глазах людей, у которых всё уже кончилось.

— Я знал, — прошептал он. — Я знал, что так будет. Они всегда забирают. Им нужно…

Джон шагнул ближе. — Кто «они»?

— Те, кто в земле спят, — сказал мэр и усмехнулся, беззвучно, одними губами. — Им нужна кровь. Они сказали… чтобы я…

Он сорвался, как человек, у которого наконец лопнула последняя струна.

— Скрывал! — выкрикнул, глотая воздух. — Я должен был скрывать! Чтобы никто не узнал — про кладбище, про неё!

— Про кого? — Джон навис над ним.

Мэр поднял взгляд — мутный, блуждающий, словно глаза уже не принадлежали живому человеку.

— Про Каталину, — выдохнул он, и Джон будто почувствовал, как комната становится меньше, стены ближе, воздух тяжелее. — На Кровавую Луну они все будут там. Все. И она тоже. Они придут за ней! Тогда всё закончится! Это нужно было сделать давно!

В подвале запахло чем-то жжёным — может, плавился провод, может, это был страх. Лампа моргнула. Джон ощутил, как внутри поднимается гнев, свинцовый и медленный. Эти слова прилипали, как грязь.

Он резко схватил мэра за лацканы пиджака. Тот вскрикнул, почти плача.

— Когда Кровавая Луна?! — прокричал Джон.

— Через два дня…

— Где?!

— Склеп Брерли… — мэр задыхался, глаза лихорадочно блестели. — Но ты её не спасёшь. Она умрёт! Я видел — земля шевелится. Они встают… и зовут её…

Смех, что сорвался у него, не был смехом — это был рвущийся хрип, сырой, глубокий, нечеловеческий. Сержант отшатнулся, словно заразился этим ужасом. Джон оттолкнул мэра и выпрямился, челюсть сжата до боли.

— Заберите его, — прохрипел он, — сейчас он не в состоянии нормально мыслить.

Но едва мэра повели к двери, тот выгнулся, как сломанная марионетка, и завопил так, что дрогнула лампа, проводка задымилось:

— ВСЁ ПАДЁТ! ВСЁ СГНИЁТ! ИЗ-ЗА НЕЁ! КРОВАВАЯ ЛУНА — ВАШЕ СПАСЕНИЕ! ОТДАЙТЕ ЕЁ ИМ!

Он метался, руки судорожно размахивали, глаза закатывались к потолку, губы бледные тянулись в немой крик. Словно разум полностью оставил тело, а на его месте осталась лишь истерика и предчувствие гибели.

Его утащили силой. Тишина вернулась — вязкая, гулкая, мёртвая.

Толпа шумела. Сцена уже была готова, дети в костюмах репетировали какую-то танцевальную постановку. Джон стоял в тени и курил. Сигарета давно прогорела. Он не замечал. Он наблюдал за Каталиной из тени, глаза не отрывались. Она говорила со священником. Рядом с ними стоял высокий молодой человек — аккуратный, с открытым, слишком ясным лицом. В нём было что-то раздражающее — не злость, скорее явное противоречие, тихая, горькая ревность, смысл которой Джон не мог уловить. Этот парень словно излучал свет, который лишь сильнее обострял тьму, окутывающую Каталину.

«Почему она такая? Только холод и тайны? Почему я не могу быть тем, с кем она открыта?» — сдавленно подумал Джон, сжимая сигарету в пальцах. Внутри разлилась горечь: он снова потерпел поражение, не сумел найти настоящего виновного, не дал ответов ни себе, ни ей.

Разочарование опустилось на него тяжелым сигаретным дымом. Он чувствовал себя бессильным, закованным в собственную неспособность действовать. Снова — вопросы, но ни одного ответа. Снова — одиночество среди людей, шумящих и живущих своей обычной жизнью, тогда как его собственная оставалась запутанной и лишённой радости.

***

Каталина едва слушала отца Уильяма и Эдварда. Толпа волновалась, смещалась, как море. И вдруг — в этой серой материи людей — она увидела Габриэля.

Он стоял у фонтана, чуть в стороне. Всё тот же изгиб губ, тот же огонёк в глазах — взгляд, в котором не было злобы, только... ирония. Слишком личная. Так смотрят во сне — когда понимаешь, что человек перед тобой уже давно мёртв, но всё равно выглядит настоящим.

— Простите, — выдохнула она, делая шаг назад.

— Каталина? — отец Уильям нахмурился. — Куда ты?..

— Мне нужно идти.

Не дожидаясь ответа, она пошла за ускользающим юношей. Толпа сомкнулась и поглотив её.

Каталина шла быстро, потом першла на бег. Габриэль двигался сквозь людей плавно, почти нереально, будто воздух сам расступался перед ним. Он всегда оставался чуть впереди — на расстоянии вытянутой руки, которую она так и не решилась протянуть.

— Габриэль! — крикнула она, но голос растворился в шуме.

Он свернул за угол. Её шаги стали неровными, почти судорожными. Толпа редела. Улицы пустели. Камни мостовой сменились влажной травой, потом землёй, потом — лесом. Ветки цеплялись за платье, оставляли белые царапины на коже. Воздух стал влажным, тяжёлым. Шорохи становились похожи на слова.

И вдруг — словно из старого сна — вернулся голос матери. Тихий, прошептанный прямо в ухо:

«Каталина... не верь людям с мёртвыми глазами. Беги…»

Она остановилась. Дыхание вырывалось рывками. Глаза искали силуэт Габриэля, но его не было. Под ногой хрустнула ветка. Каталина опустила взгляд — на земле лежала роза. Точно такая же, какую Габриэль подарил ей при первой встрече. Она подняла её, продолжая искать его глазами. Только лес. Деревья стояли плотно, будто наблюдали.

Каталина медленно повернула голову — и застыла. Среди стволов стоял человек в капюшоне. Лицо скрывала тень, но она чувствовала тяжелый взгляд. Мгновение, другое. Фигура дёрнулась — и исчезла между деревьев.

Каталина бросилась следом. Лес ожил: ветви били по рукам, воздух шипел, как змея. Она бежала, пока лёгкие не начали резать изнутри. Выбежала к озеру — и вдруг всё стихло. Перед ней — вода. Неподвижная, как стекло. Ни следа. Каталина стояла у самой кромки, чувствуя, как собственное дыхание звучит чужим.

— Каталина!

Она обернулась. Из-за деревьев выбежал Джон — запыхавшийся и растерянный, с бледным лицом. Она повернулась к нему, но поосмотрела через плечо — туда, где ещё секунду назад была фигура.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Джон, приближаясь. Голос хриплый от долгого бега.

Туман расползался по поверхности. Она не хотела говорить про Габриэля.

— Я… — она обернулась. — Я пошла за человеком в капюшоне. Он стоял там, на площади, смотрел прямо на меня. Потом побежал — и я за ним.

Джон нахмурился, осматривая её с головы до ног. Его взгляд остановился на цветке в её руке.

— Где ты взяла это? — спросил он глухо.

Каталина опустила глаза. Красные лепестки уже начинали темнеть от влаги. На пальцах осталась тонкая, почти кровавая влага.

— Не знаю. Она лежала здесь, на земле. Джон медленно протянул руку, будто хотел взять цветок, но передумал.

— Снова роза… — пробормотал он. — В лесу?

Он чуть отстранился, вглядываясь в неё, пытаясь понять, зачем она вообще подняла её.

— Странно, — наконец сказал он. — Я тоже бежал за ним.

Она молча ждала, приводя дыхание в норму. Джон продолжил, голос стал ниже:

— После задержания мэра я вышел на улицу. Видел, как ты с кем-то разговариваешь. Потом ты вдруг ушла, стала протискиваться сквозь толпу, и я пошёл следом. А потом — увидел его. Человека в капюшоне.

— Ты видел его лицо? — тихо спросила она.

— Нет, — ответил он. — Только силуэт. Но, Каталина... — он замолчал, подбирая слова. — Я подумал, это был Лиам.

Воздух между ними стал вязким.

— Лиам? — повторила она. — Ты уверен?

— Не знаю, — признался Джон. — Но походка, движения, все это он. Я побежал за ним, но он исчез.

Они стояли друг напротив друга, и на мгновение обоим стало ясно: с ними играют. Как кошка с двумя мышами.

Джон заговорил снова:

— Мэр… он бредил. Говорил странные вещи.

Каталина молчала, глаза прилипли к темной воде, отражавшей искажённые тени деревьев.

— Про какие-то ритуалы, — добавил он, почти шепотом.

Долгая пауза. Вода у берега колыхнулась, будто кто-то невидимый скользнул над поверхностью.

— У нас есть время? — спросила Каталина. — Остановить ритуал.

Джон отвернулся, сжал кулаки. Его глаза блестели в сумраке: вина, страх, решимость.

— Да… — наконец сказал он. — Но ты останешься с Аникой. А я пойду туда, закончу всё это… чтобы никто больше не пострадал. И вытащу Лиама.

— Почему я не могу пойти?

Он встретил её взгляд, и в его глазах мелькнула буря эмоций.

— Потому что… они охотятся за тобой. Ты есть в списке. Рисковать нельзя… — он замолчал, тяжело выдыхая. — Просто, ты не должна быть там...

Каталина молчала. Внутри всё кипело от недосказанности.

Ветер донёс с озера запах сырости, холодный и удушливый, казалось, что сама земля готовилась к чему-то страшному. Вдалеке, за лесом, вспыхнула молния — яркая и предупреждающая.

Она подняла взгляд на Джона.

— Нужно покончить с этим.

Он кивнул. Но в этом молчании не было доверия — лишь горькая ложь, которой они прикрывались, пытаясь спасти друг друга, не понимая, что именно она ведёт их к гибели.

Глава 11

Каталина стояла у воды, неподвижная, как часть берега. Озеро застыло мёртвым зеркалом: тихое и безжизненное, затаившее дыхание, ожидающее, когда кто-то потревожит его покой.

Она смотрела на ледяную гладь — ту самую, под которой когда-то почти осталась навсегда. Отражение в глубине дрожало, живое и чужое, и та другая, скрытая в глубинах воды, всё ещё была там, на дне, где время остановилось.

Её голос был тихим.

— Ты хотел избавиться от меня, шесть лет назад. Когда ты сбросил меня в эту воду. Почему ты меня ненавидел?

Джон стоял неподвижно. Земля держала его за лодыжки, или, может, страх, что он тоже может потерять контроль. Только дыхание выдавалo сдержанное напряжение, как у человека, который слишком долго хранил в себе правду и теперь боялся произнести её вслух.

— Я никогда тебя не ненавидел, — наконец произнёс он. Голос звучал медленно, так говорят те, кто держится из последних сил. — Я… знал, что за тобой кто-то следил. Несколько недель, один и тот же мужчина в капюшоне. Я видел его у школы, у твоего дома. Он просто стоял, следил.

Каталина не шевелилась. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах промелькнула усталость — не от него, а от воспоминаний, возвращая её обратно.

— В тот день я видел, как ты шла к пирсу, — продолжил Джон. Голос его стал глуше, каждое слово давалось с трудом. — Он шёл за тобой. В руках у него был нож. Я пытался тебя защитить, но не успел. Толкнул тебя, чтобы он не достал… и ты рухнула в озеро. Всё случилось мгновенно. Он бросился на меня, но я лишь успел отбить удар. Его голова с глухим звуком ударилась о край пирса и обмякла. Без крика, он просто повалился, как мешок, и скользнул в воду. Всплеск, и настала тишина.

Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя тот день.

— Помню запах той воды, — прошептал он. — И кровь. Она стекала по доскам, смешивалась с холодным дождём. Я стоял, не в силах пошевелиться, смотрел, как его тело уходит в глубину, и в тот миг осознал: я впервые убил человека. А затем понял что ты не всплываешь. Тогда… я прыгнул за тобой.

Каталина смотрела в воду. Волны были едва заметны, но ей чудилось что где-то под ними всё ещё светится тот миг. Она помнила: всплеск, холод, такой острый, что резал кожу. Воздух вырвался из лёгких, а тело пошло ко дну. Мир стянулся до одной точки — боли в груди и темноты. И в этой темноте звучал голос, не принадлежащий Джону. Нечеловеческий, из самой глубины души:

"Ты не умрёшь.

Ты нужна мне.

Не сдавайся, Каталина.

Не сейчас."

Этот голос был не снаружи — он говорил в ней. Прошёл сквозь, как ток, вырывая из объятий смерти. И с того дня она знала: что-то вошло в её жизнь навсегда.

Она моргнула, отгоняя наваждение, и вновь увидела Джона. Он стоял ближе, чем прежде. Его плечи дрожали от холода или воспоминаний, она не знала.

— Я вытащил тебя, — сказал он. — Отвёз в больницу. Ждал, пока очнёшься, но ты так долго не приходила в себя. Потом… я ушёл. Не смог остаться.

Он сжал кулаки, словно пытался удержать невидимое.

— Я думал, если уйду — тебе будет лучше. Ты забудешь, не вспомнишь, что случилось. — Он усмехнулся, безрадостно. — Но, кажется, я просто испугался. Боялся увидеть в твоих глазах то, что видел в тот день.

Ветер шевельнул её волосы.

— Я пытался узнать, кто тот человек, — продолжил Джон. — Ни тела, ни следа. Как будто его и не было вовсе. А когда ты очнулась… — он поднял взгляд на неё, — ты уже была другой.

Он не сказал какой. Но в этом молчании слышалось всё: чужой взгляд, в котором пульсировала тьма; холод, что появился в её голосе; и что-то в ней, от чего у него, у живого, сильного мужчины сводило сердце страхом. Каталина отвела взгляд.

— Почему не рассказал мне правду? И позволил ненавидеть тебя все эти годы?

— Я думал, это единственный выход. Исчезнуть, — ответил он тихо, почти без интонации.

— И всё?

Джон усмехнулся, коротко.

— Не совсем, — сказал он, делая шаг ближе. — Ты хочешь знать, почему я тогда был таким ублюдком? Почему следил за тобой, задевал, провоцировал?

— Хочу.

Он выдохнул. Воздух вышел из груди, как признание, которому слишком долго не давали волю.

— Потому что не знал, как ещё быть рядом, — сказал он наконец. Голос дрогнул, но не от слабости, а от боли, застрявшей где-то глубоко, под кожей. — Потому что ты была другой. Странной, отчуждённой. Мне хотелось, чтобы ты злилась, чтобы кричала. Хотел чувствовать, что ты есть.

Он на мгновение опустил взгляд, не смея смотреть на неё, и продолжил уже тише:

— Я любил тебя, Каталина. Всегда, но по-своему. Без надежды. Я ненавидел себя за это, но ты была… как бездна. И чем дольше я смотрел, тем сильнее тянуло прыгнуть.

В глазах Каталины был отблеск чего-то далёкого, умирающего света.

Он сделал шаг ближе. Сердце билось так тяжело, будто каждое слово рвалось наружу сквозь страх.

— Мне многие говорили, что я нужен, — прошептал он, — что любят меня. Но я ничего не чувствовал. Только когда ты была рядом… — он провёл рукой по своим волосам, медленно, — только тогда мой мир оживал. Всё остальное… всё без тебя… было таким пустым. Пустым и холодным, как вечная тьма.

Каталина отвела взгляд. Тень от ресниц легла на щёку.

— Я и есть пустая и холодная, Джон, — тихо произнесла она. — Та самая тьма, в которую ты смотришь.

Голос был усталый, как будто она повторяла уже прожитое.

— Я не умею любить. Ни тогда, ни сейчас. Всё, чего я касаюсь, превращается в пепел.

Он подошёл ближе. Пальцы дрогнули, когда коснулись её плеча, боясь, что она растворится. Кожа была холодной, как лёд, но под ней что-то всё же жило — слабый, неуверенный пульс.

— Тогда позволь мне сгореть первым, — прошептал он.

Она не ответила, закрыла глаза и на мгновение показалось, что ветер, повеявший с озера, прошёл прямо сквозь неё. Она подняла глаза, в них промелькнуло что-то: отторжение, словно он приблизился к грани, за которой начинается то, что нельзя трогать.

— Не говори так, Джон. Ты не знаешь, чего просишь.

— Знаю, — ответил он. — Но всё равно прошу.

Рябь пронзила воду, разорвав её зеркальную гладь. В этот миг, среди шороха листвы, донесся шёпот, не из озера, а из глубин разума:

— Он не спасал тебя.

Голос был спокойный, почти равнодушный, как тихое признание истины.

— Я держал тебя, когда холод рвал лёгкие. Когда мир умирал вокруг. Ты дышала только потому, что я не позволил тебе уйти.

Каталина не пошевелилась. А Джон смотрел на неё, не подозревая, что в темноте, за его спиной, чьи-то глаза уже смотрят на него, с древней холодной злостью.

***

Воздух замер, но в этой тишине чувствовалось, что кто-то слушает. Джон говорил издалека: его голос тёк поверх пространства, такой усталый и человечный.

— Я верю, мы найдём их, — пытался ободрить он.

Её плечи под его ладонями были холодными и неподвижными. Он хотел согреть, а она не позволить этому случиться.

Девушка слышала, как под его словами колышется вера. И знала: вера — это лишь форма самообмана. Как и любое обещание оно исчезает, стоит лишь проверить его.

Но он не знал. Не знал, что её отец — святой, запятнанный ложью. Что письма с предупреждениями приходят от рук мертвеца. Что за каждым углом ждёт древний культ, где каждый шаг может стать последним. И ещё — Он. Тот, кого она впустила и от кого уже не могла избавиться — Демон. “Я рядом”, — отзовётся тот, стоит лишь подумать о нём. А за всем этим — тьма, порок и жажда, смысл которой неведом даже Богу.

Джон молчал. Просто прижал её крепче. Она позволила.

— Спасибо, — произнес он едва слышно, не уточняя, за что именно.

В тени, за его спиной, шевельнулось тьма. Каталина знала — Демон здесь. Его взгляд был обращён только к ней. Сумерки густели, лес медленно тонул во мраке. Джон не отпускал, но она чувствовала: это объятие не может длиться дольше. И в эту зыбкую, почти нежную паузу вплёлся холодный голос:

— Тебя так легко растрогать? — произнёс он, не повышая голоса. — Стоит мужчине сказать «мы найдём» — и ты уже веришь в общее «мы». Какая прелесть.

Каталина сжала пальцами ткань его рубашки и всматривалась в клубящуюся темноту.

— Замолчи. — прошептала она, сквозь зубы.

— Но ты ведь не хочешь, чтобы я замолчал. Ты хочешь, чтобы я был рядом, когда все остальные уйдут. И я буду. Потому что он держит тебя руками…, а я — изнутри.

Его смех был лёгким и пробирающим под кожу. Каталина не шелохнулась. Только дыхание стало глубже. Джон почувствовал перемену и заглянул ей в лицо.

— Всё хорошо?

Она кивнула. Улыбка вышла мягкой, но пустой.

— Ты не понимаешь, — шептал демон, почти вполголоса. — Он боится того, что увидит, если заглянет тебе в глаза. Он обещает тебе свет… но нужен ли он тебе? Свет — это ведь лишь тьма, научившаяся исповедоваться.

Она не ответила, лишь выпрямилась, когда он произнёс слово "свет". Тогда он заговорил иначе, без усмешки, почти по-человечески:

— Когда станет слишком темно, он не услышит твоего крика. А я — услышу.

Он вошёл в её голову, как дым сквозь трещины.

— Признай, ты боишься не тьмы, Каталина! Ты боишься себя — того, что однажды выберешь меня по собственной воле.

Сердце ударило.

— Ложь!, — повторяла она про себя, словно набат. — Ложь! Ложь! Это ложь!

Он умолк, пробуя вкус её слов. Каталина отстранилась от Джона и шагнула вперёд — туда, где сквозь деревья мелькали огни площади.

— Что теперь с Миллером? — спросила она, быстрее обрывая внутренний диалог.

— Психотерапевты, — голос Джона стал глуше. — После допроса у него что-то… сорвалось.

— Может, есть что-то ещё, что ты знаешь, Джон? — её взгляд стал острее.

Он лишь покачал головой и ускорил шаг. — Давай вернёмся на праздник.

Выходя на площадь, их поглотили музыка и смех — всё будто нарочно пыталось стереть недавнее напряжение. Каталина шагнула в сторону, отстраняясь. Джон что-то сказал, но она уже не слушала. Всё казалось фальшивым: сладкий запах выпечки, его слова, яркие огни — декорации к фильму, где все давно мертвы.

— Он скрывает от тебя правду, — прошептал демон. — Я могу узнать...

— Узнай.

— Как пожелаешь. Но помни, — голос стал почти ласковым, — то, что я увижу, пройдёт через меня. И ты почувствуешь это тоже.

Она не отвела взгляда от спины Джона.

— Я готова.

Вдох, как мгновение перед болью. Потом резкий холод. В голове взрыв его воспоминаний: ссора с братом — крик, удар, лица искажены злостью; ночные кошмары, где Каталина тонет в ледяной воде, а он не может её спасти; люди, которых он когда-то избивал, лежащие на полу под ярким светом лампы; сырой подвал, где капает вода, и в воздухе запах крови и страха; крики, обрывающиеся на полуслове, эхом отскакивающие от стен.

— Он идёт туда. Через два дня, в Кровавую Луну. Старое кладбище, склеп Брерли, — голос демона стал низким, почти довольным. — Он думает, что сможет тебя спасти. Какая наивная глупость.

Каталина приподняла подбородок, глубоко вдохнув после видений.

— Значит, я должна быть там.

— Разумеется, — ответил он. — Мы будем там вместе.

Тьма дрогнула, приблизилась к девушке вплотную.

— Знаешь, что странно? — продолжил демон, задумчиво. — Я начинаю понимать людей, через тебя. Через то, что они… называют привязанностью.

— Это не делает тебя человеком.

— Нет. Но делает меня ближе к тебе.

Слова легли под рёбра, туда, где дыхание сбивается прежде, чем появляется мысль. Она почувствовала его не как голос, а как давление изнутри. Он не вторгался, он вытеснял страхи, занимая их место собой.

Каталина позволила себе короткую, едва заметную улыбку.

— Ты путаешь власть с чувствами.

Он усмехнулся, но теперь это была другая усмешка — не хищная, а напряжённая, словно он на миг потерял опору.

— Рядом с тобой я путаю всё, — тихо сказал он. — Потому что, когда смотрю на тебя, Каталина… я впервые не знаю, кто из нас держит другого — и кто давно перестал сопротивляться.

***

Она скользила взглядом по лицам, ища того, кто мог бы дать ответы. "Габриэль…"

Демон оживился мгновенно, почти с усмешкой: — Ты думаешь, он ответит честнее меня?

Она не дала ему удовольствия услышать ответ. На другой стороне площади мелькнула Аника — смеялась над чем-то, что говорил Марк. Легко, слишком беззаботно. Марк заметил взгляд Каталины и на миг замер. Он хотел подойти, но она уже поспешила в другую сторону. Сейчас меньше всего ей хотелось его компании — она искала Габриэля. Через несколько секунд он потерял её из виду и, нахмурившись, вернулся к Анике, но всё ещё искал её взгляд сквозь толпу.

Джон говорил о планах, но её внимание было в другом месте. Шаг за шагом Каталина уходила от него, растворяясь среди людей. Между рядами торговцев, под шум оркестра, она уловила знакомую, спокойную манеру движения — тень, скользящую между людьми. Габриэль повернулся ровно в тот момент, когда их взгляды встретились. Лёгкая улыбка коснулась его губ, он понимал, что она его ищет.

— Не доверяй ему, — голос демона стал резче.

Каталина чуть заметно усмехнулась:

— Тогда скажешь, когда он начнёт врать.

Габриэль возник из тени.

— Габриэль, — бросила она.

— И тебе здравствуй, — ответил он игриво, почти весело. — Как тебе мой подарок? Уже выбросила?

— Я пришла за ответами, — сказала она, не давая ему возможности улыбнуться или отвести взгляд.

Он приподнял бровь, уголки губ дрогнули.

— Предлагаю игру, — произнёс он негромко, но в его голосе сквозила опасная насмешка.

— Какую? — настороженно спросила она.

— Равноценный обмен, — ответил Габриэль, шагнув ближе. — Мы задаём вопросы по очереди. Один — ты, один — я. Всего по три. И ни слова лжи.

Каталина прищурилась.

— Согласна.

— Будь осторожна, Ланкастер. Правда не мёд, — сказал он с лёгкой усмешкой, но в его взгляде мелькнуло предупреждение.

Толпа осталась позади. Шум города постепенно исчезал, растворяясь в густом воздухе улиц. Они свернули в сторону, по узким улочкам, где дома стояли близко, а тусклый свет фонарей отражался в лужах. Камни мостовой были влажные, холодные.

Габриэль шёл чуть впереди, движения его оставались беззвучными. Каталина чувствовала, как давление на разум нарастает — демон наблюдал, настороженный, но молчал. Они остановились на старом склоне, где улица спускалась к кладбищу. Тишина была почти осязаемой.

— Теперь можешь задать свой первый вопрос, — начал Габриэль.

— Где пропавшие люди? — спокойно спросила Каталина.

Он ответил без колебаний:

— У культа. Ты должна найти их в ночь Кровавой Луны. Всё связано с тобой, Каталина. От этого не уйти. Твоё присутствие откроет то, что долго было скрыто.

Он улыбнулся мягко, почти игриво:

— Мой ход. — взгляд его ненадолго потускнел, — Почему ты так хочешь найти убийцу родителей? Ведь твой отец — не родной тебе.

— Он был моей семьёй, — холодно сказала Каталина. — Я должна знать, кто это сделал.

Он смотрел на неё долго, взглядом человека, который слишком многое пережил. И в этом взгляде было не осуждение, а понимание.

— Ты знаешь, кто убийца? — спросила она тихо.

Габриэль задержал дыхание.

— Догадываюсь… — пауза тянулась. — Это человек из культа. Влиятельный и тот, кто всегда наблюдает за тобой.

В голове Каталины вспыхнули образы: лица, сцены, обрывки событий. Мэр — его вежливые улыбки, участие в городских заседаниях, слова о вере и сплочённости. Но чем дольше она думала, тем яснее понимала: слишком очевидно. Миллер всегда был на виду, но он не дергал за нити. Культ прячется за верой; смотреть нужно не на прихожан, а на тех, кто стоит у алтаря, читает молитвы и обращается ко тьме. Всё внутри сжалось. Слова Габриэля складывались в пазл, который она не хотела видеть.

Он прочитал её мысли и негромко добавил, с лёгкой горечью:

— Не всё золото блестит… и не в каждой церкви — Бог.

Воздух стал плотным. Демон внутри шевельнулся тихо, настороженно, но молчал.

— Что сделаешь, когда найдёшь убийцу? — спросил он.

Каталина подняла взгляд.

— То же, что он сделал с ними.

Габриэль улыбнулся снова. На этот раз усмешка была иной — с оттенком уважения и горечи.

— Какое жестокое сердце, — сказал он, взвешивая каждое слово. — Признаюсь, я поступил бы точно так же.

Они шли молча. Мрак расступился перед ними, открывая старое кладбище. Воздух был неподвижным, земля затаила дыхание.

Каталина остановилась у ряда могил. На одной тускло поблёскивали вырезанные буквы: Габриэль Рован.

Она подозрительно повернула голову.

— Кто ты, Габриэль? Человек ли?

Ветер перебирал сухую траву у подножия могил.

— Там должен лежать я, — сказал он после короткой паузы. — Но она пуста...

Он стоял в стороне, боясь нарушить покой семьи.

— Когда-то я думал, что смерть страшна, избегал ее всеми путями — сказал он, не отводя взгляда. — Но потом понял: мучительнее — остаться. Смотреть, как умирают дети, внуки, и не иметь права стоять у их могил.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Я устал, Каталина. От города, от тишины, где не слышу даже собственное сердце, от того, что не чувствую ничего — ни вкуса, ни тепла, ни холода. — Его улыбка была слабой, почти издевкой. — Забавно, правда? Даже боль — непозволительная роскошь.

Он взглянул на неё, с грустью:

— Умереть и не уйти хуже любого проклятия.

Он замолчал.

— Демон… Он защищает тебя или управляет?

Каталина подняла глаза.

— Защищает, — сказала она едва слышно.

Габриэль опустил голову, голос стал ниже:

— Лжешь... Я знаю, каково это. Демон управлял мной всю мою смертную жизнь. А потом исчез. Оставил без силы, без власти, без смысла. Всё, что было сутью, — пропало. Я не видел причины существовать без него. Искал столетиями — в призывах, ритуалах, но всё напрасно.

Он опустил взгляд на могилу.

— А потом это случилось, — произнёс тихо. — В тот день, когда ты едва не умерла. Я почувствовал его… впервые за столько лет. Он появился, но не рядом со мной. — Он поднял глаза, и в них была боль и зависть. — Он пришёл к тебе. Тогда я понял — это был мой конец. Он выбрал тебя, а не меня.

В его глазах мелькнула почти человеческая боль.

— Я не знаю, зачем он тебя бережёт, — сказал Габриэль, сжимая кулаки. — Ты его последняя надежда или новая клетка.

Вдох тяжёлый, голос дрожал:

— Я ненавижу его! Ненавижу за то, что не убил меня тогда, когда должен был. За то, что оставил между нами пустоту. Ни живой, ни мёртвый.И самое жестокое — я всё ещё помню его голос. Тот, что сейчас шепчет тебе.

Каталина замерла. Демон шевельнулся в голове, раздражённо:

«Жалкий. Его жизнь всегда принадлежала мне. Он ничего не сделал сам — лишь дергался, когда я позволял. Моя тряпичная кукла, возомнившая себя человеком. Он не заслужил покоя. Пусть живёт сотни лет — без цели и без смысла».

Каталина почувствовала, как напряжение зазвенело внутри. Габриэль шагнул ближе.

— Я вижу его в тебе, — сказал он. — В глазах, в каждом вдохе. Он дышит тобой, Каталина. Назови его имя! Прошу! — Отчаяние прорезало голос, не угроза, а просьба человека, которому некуда идти. — Это всё, что осталось. Последний способ освободиться.

Габриэль резко шагнул вперёд, и прежде чем Каталина успела отступить, его руки с силой обхватили её за плечи. Схватка была внезапной, боль пронзила её плечи. Его взгляд горел безумием, отчаянием и яростью.

— Кто скрывается за твоими глазами? Назови его! Имя! Скажи его Имя!!

В тот же миг из глубины сознания рванулся голос демона, холодный и властный:

«НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!»

Голос разорвал воздух, глубокий и звенящий, как удар грома. Вспышка чистой энергии прорвала пространство, обжигая всё вокруг. Руки Габриэля, которые ещё мгновение назад сжимали её, с силой оттолкнулись, и он отлетел назад, ударившись о землю.

Каталина осталась стоять, плечи ещё горели от боли, тело онемело от напряжения, глаза широко раскрыты. И вдруг она ощутила, как резкая боль мгновенно уходит, словно невидимая рука провела по её плечам и забрала её прочь. Сердце замедлило бешеный ритм, а дыхание стало ровным.

Габриэль поднял голову. На лице — искажённая болью, но поразительно живая улыбка.

— Значит, всё-таки он… — прошептал он. Глаза блеснули безумным, почти восторженным светом. — Еще есть шанс…

Глава 12

Каталина, старалась прийти в себя, вернувшись в толпу людей. Демон молчал. Всё вокруг дышало музыкой, голосами, светом гирлянд. Люди смеялись, кто-то танцевал, а где-то вдалеке дети запускали в небо бумажные фонарики.

— Наконец-то! — голос Аники прорезал шум. Она стояла у прилавка, сияя, с тарелкой горячих каштанов. — Только что достали, осторожно, не обожгись.

Каталина взяла один. Пальцы сквозь перчатки ощутили обволакивающее тепло.

— Спасибо, — сказала она и, едва улыбнувшись, поднесла каштан к губам.

— Ну? — Аника облизала пальцы, перепачканные сахарной ватой. — Вкусно, да?

— Вкусно, — заверила Каталина.

— Я тебя обыскался! — донёсся из-за спины знакомый голос. Джон протискивался сквозь толпу, запыхавшийся, с растрепанными волосами. — Не стоит одной шататься здесь.

Каталина обернулась.

— Я не могла вас найти, — ответила девушка.

— Всё равно не стоит так делать, — в нём слышалось лёгкое беспокойство. — Может, купить вам что-нибудь сладкое? Там, кажется, пирожные, люди уже начинают драться за них.

— Согласна! — оживлённо откликнулась Аника, и её глаза заблестели.

Каталина покачала головой.

— Мне не нужно.

Аника пожала плечами, лёгкая и беззлобная.

— Она сладкое с детства не любит.

Джон прищурился, стараясь придать лицу серьёзность, но скользнув взглядом по Каталине, в нём мелькнула удивлённая мягкость.

Каталина едва заметно улыбнулась. Она окинула взглядом толпу: лица, растворённые в огнях гирлянд и тусклом мерцании фонарей. Музыка медленно менялась, становилась мягче, тягучей, окутывая пространство глухим, ленивым опьянением. В воздухе висел сладковато-пряный дым и тяжёлый запах свечей.

— Я пойду в поместье, — начала Каталина, возвращая Анике тарелку с угощениями.

— Может, пойти с тобой? — спросила та сразу, с тревогой, едва заметной в тоне.

— Нет, — Каталина мягко высвободила руку. — Оставайтесь. Наслаждайтесь праздником. Я просто слегка устала.

Она развернулась и пошла прочь.

Всё казалось слишком ярким, слишком шумным. Праздничная иллюзия висела в воздухе плотным слоем, и в ней ей явно не хотелось находиться. Она искала тишину — привычную пустоту, в которой можно услышать собственные мысли. И, возможно, не только свои.

В толпе на неё смотрели глаза. Только одни. Мои.

— Что со мной? Почему все мысли — лишь о ней?

Она уходила не спеша, но всё равно слишком быстро. Толпа расступалась, голоса терялись, смех и музыка растворялись в тени. Всё яркое и шумное оставалось позади. Я видел только её силуэт. Она шла, не видя никого, словно вокруг не существовало людей. И это сводило меня с ума.

Недолго думая, я перехватил её запястье. Не рывком, а уверенно. Она остановилась.

Так близко к ней я почувствовал холод: настоящий, пронизывающий. Не тот, что был тогда, в шкафу, где она казалась беззащитной, где я был готов защищать её, стоило бы только ей дать согласие. Сейчас всё было иначе, это напряжение сжало мне грудь.

— Один танец, — сказал я. Голос прозвучал низко, почти шёпотом. — И больше не потревожу.

Она смотрела на меня так, будто видела впервые, и коротко кивнула. В груди поднялась тяжесть — странная, почти болезненная.

Музыка сменилась и я взял её ладонь. Она позволила, но не ответила взаимностью. Сердце пропустило удар — хуже отказа было лишь её молчаливое согласие.

Моя рука легла ей на талию, ниже дозволенного. Она не отстранилась. Жестоко с её стороны.

— Ты слишком серьёзна, — сказал я, стараясь удержать голос.

— А ты слишком настойчив, — ответила она холодно.

В её тоне не было упрёка, и всё же внутри что-то рвалось. Я усмехнулся, но в этом не было радости.

Она двигалась точно, сдержанно, не подстраиваясь под меня. Каждый шаг, каждое сокращение расстояния — игра, в которой выигрывала она.

Её аромат: ладан, камень и кожа — холодный и резкий, пьянил сильнее любого тепла. Я вдыхал его мучительно близко к её шее, вторгаясь в запретное. И снова хотел. Хотеть было невозможно — и невозможно было не хотеть.

Я искал в ней слабость — то, за что можно ухватиться, чем можно управлять, — но каждый раз натыкался лишь на глубину. Она не отталкивала и не принимала, не защищалась и не раскрывалась. Она просто была, и этого оказывалось достаточно, чтобы лишить меня равновесия.

— Аника влюблена в тебя, — сказала Каталина.

Я не стал отрицать, в этом не было смысла. Но её слова резанули иначе: она говорила о ком угодно, только не о том, что происходило между нами.

— Я заметил.

— И ты тоже не равнодушен к ней.

Я позволил себе усмешку, надеясь хоть немного расшевелить её ледяное спокойствие. Напрасно.

— Быть может.

Я сжал её талию сильнее, чтобы убедиться: под этим холодом есть жизнь?

— Марк… — произнесла она тихо. — Я беспокоюсь за неё.

То, как она произнесла моё имя, прошло по коже лёгкой дрожью, согревая грудь и раскатываясь теплом вдоль спины. Я не знал другого слова. Её голос был красив. Особенно когда он звучал для меня.

Я посмотрел в сторону, где Аника смеялась с Джоном. Та источала лёгкость, которую Каталина не знала. Да и нужна ли мне тогда эта лёгкость?

— Если ты разобьёшь ей сердце, — продолжила Каталина, — я тебя уничтожу.

Даже её угрозы заставляли моё сердце сбиваться с ритма.

Я приблизился. Почти коснулся её щеки дыханием и сказал то, что давно жило во мне, не находя выхода:

— Но что делать, если я не могу перестать смотреть на тебя? — вырвалось почти шёпотом. — Вот и остаётся только лгать всем. Так же, как и тебе.

Мы кружили в танце. Музыка, смех, люди — всё растворилось. Шаг за шагом, поворот за поворотом, она сопротивлялась, но не отталкивала. Позволяла мне вести.

Музыка смолкла, мы остановились. Я хотел продлить этот танец еще немного, но был уверен: музыкант, игравший по моей просьбе уже второй вальс, вышвырнул бы меня с праздника.

Я достал из нагрудного кармана белую лилию. Лепестки были слегка помяты, но цветок всё ещё оставался красивым. Я поднёс его к ней.

— Для тебя, — прошептал я так тихо, что, возможно, она не услышала.

Она сжала стебель тонкими пальцами, неохотно принимая цветок. Лепестки были холодными, тяжёлыми.

— Не нравятся цветы? — спросил я, не отводя взгляда.

— Лилии, — холодно произнесла она и отпустила цветок, как угрозу.

— Они ведь прекрасны и хрупки, — сказал я тихо. — Если ты не признаёшь их красоту, значит, не признаёшь и свою.

В её веках мелькнула боль. Я видел это, чувствовал сопротивление. Оно жгло меня — и приносило извращённое удовольствие.

— От них болит голова, — ответила она почти с издёвкой.

Я наклонился ближе. Губы едва коснулись её уха.

— Что может быть реальнее боли? — прошептал я. — Она единственное, что делает нас настоящими.

Слова вошли в неё холодным порывом. Я видел, как её суть откликнулась, как она замерла. Лилия упала к моим ногам, я тут же раздавил её каблуком. Эти слова были ей знакомы — это было видно сразу.

Мир вокруг провалился, оставив нас наедине с напряжением.

Она вырвалась резко, почти с отчаянием. Я не стал удерживать. Только смотрел. Мои глаза темнели, и в них горел жар, который невозможно было скрыть.

Она уходила, почти бежала сквозь шум и свет, отражавшийся в лужах. Я смотрел, как её силуэт растворяется, и сердце налилось тяжестью от бессилия: остаться или броситься за ней?

Я остался. Неподвижный, среди хаоса.

Но был ли мне нужен этот хаос?

Огни дрожали в моих зрачках, отражая всё, что я не умел назвать. Я не улыбался. Незачем было притворяться, когда её рядом не было. Я просто смотрел, пока она не исчезла окончательно.

Во мне не было желания.

Во мне было нечто куда более страшное.

Знал ли я её природу?

Да. Безусловно.

***

В доме стояла тишина, особенно ощутимая после шума и смеха. Она давила на слух. Каталина сняла плащ, медленно провела ладонями по складкам юбки, сметая с себя остатки вечера, и подошла к камину. Огонь давно угас, оставив лишь тусклые оранжевые угли, не способные согреть. Их слабое свечение ощущалось упрёком.

Она опустилась в кресло, поджав колени к груди, и позволила себе то, чего избегала весь вечер: закрыла глаза. Сон пришёл быстро и без предупреждения: мир потух, утонув в мягком полумраке.

Пробуждение было резким.

Звук разбившегося фарфора совсем неподалеку рассёк тишину. Сердце подпрыгнуло, дыхание сбилось. Каталина резко подняла голову. У стены, в полутьме, лежала ваза; осколки холодно поблёскивали, а вода расползалась по паркету, отражая угли камина дрожащими бликами. Она застыла, прислушиваясь.

Ни ветра, ни сквозняка. И всё же воздух был не пуст — в нём ощущалось чужое присутствие, задержавшееся между стен.

Она шагнула ближе, наклонилась. Осколки были холодными, неприятными на ощупь. Каталина зажгла лампу и прошла по дому. Комнаты отвечали ей пустотой: столовая, прихожая — всё оставалось неподвижным. За воротами не стояло машин, и в лунном свете поместье выглядело оторванным от мира, одиноким остовом среди темноты. Остальные ещё не вернулись с праздника.

Вернувшись в гостиную, всё ещё вздрагивая от резкого звука, она увидела на кресле конверт — белый, аккуратный, чужой для этого дома. Запах лилий раздражал горло. Почерк она узнала сразу — знала его с детства. Пальцы дрогнули, когда она коснулась бумаги и вскрыла конверт.

Внутри был лист.

“Моя лилия, одинокая,

хрупкая и прекрасная лилия…

остерегайся людей — они могут причинять только боль.”

Каталина прочла строки, и холодная тревога, сжала её изнутри. Подпись была невозможной — материнской. Голос, давно умолкший, говорил с бумаги — живой и невыносимо близкий. Сердце болезненно ёкнуло.

Дом, полный теней и вопросов, не давал ей ответа. Осталось только ясное чувство: мать продолжает оберегать её, находясь по ту сторону жизни.

Ветер поднялся внезапно. Деревья за окном застонали, ветви глухо и настойчиво ударяли в стекло. Каталина подошла к окну — и вздрогнула. В полосе лунного света на полу темнели мокрые следы — человеческие. Они тянулись от окна к креслу.

Очередной порыв ветра заставил стекло задрожать. Она резко отпрянула.

— Хватит… — выдохнула она. — Хватит!

Дом не отозвался тишиной. Ветер усилился, старая балка на потолке застонала — медленно, тяжело, как шаги над головой. Каталина схватила письмо, спрятала его в ящик стола и закрыла дрожащими пальцами и побежала по коридору к своей комнате. Каждый шорох отзывался страхом под ребрами.

— Я не хочу быть одна… где ты? Поговори со мной…— тихо шептала она, зажигая лампу в спальне.

Несколько секунд — ничего. Только ветер и царапанье ветвей по стеклу.

Потом воздух изменился. Он стал плотнее и холоднее. Свет лампы задрожал, вытянул тени, и между ними поднялась фигура. Из темноты, медленно и беззвучно, начали проступать очертания. Черты ещё оставались тёмными, но уже читались — резкие, хищные, выточенные из мрака.

Силуэт чуть шевельнулся, и из темноты отозвался тихий голос:

— О чем ты хочешь поговорить со мной ?

— Я… я не понимаю, что происходит, — её голос впервые дрожал, едва слышно. — Кто был в доме?

— Сейчас никого, — ответил он и сделал шаг назад. В словах звучало бессилие, почти досада. — Но я не могу сказать тебе, кто это был. Я не чувствую присутствия и это тревожит меня.

Она перевела дыхание.

— А на кладбище… Габриэль. Что с ним произошло?

Он приблизился, и воздух между ними стал плотнее.

— Раньше, когда ярость захватывала меня, тебя рядом не было. Ты не слышала меня, не чувствовала. Теперь я с тобой. И всё, что проходит через меня, проходит и через тебя. Гнев. Желание. Тяга. И даже… жалость.

Он подошёл ближе. Движение головы — медленное, выверенное, исполненное внутренней силы. Каталина обернулась и остановила его взглядом. Между ними осталось лишь дыхание.

— Кто ты? — прошептала она. — Скажи мне. Хоть что-нибудь.

Он отвёл глаза, развернулся и сел в кресло в углу комнаты. Тень приняла его очертания, подчинилась его присутствию. Некоторое время он молчал, затем заговорил — спокойно, без нажима, с тяжестью прожитого:

— Я — зло, Каталина. Демон. Но когда-то это слово не имело ко мне отношения. Я родился человеком. У меня было имя. Семья. Вера. Мы служили церкви поколениями и не сомневались, что мир держится на молитве. Я верил. Не по долгу, а по сердцу. Я искал свет — тот, который спасает, а не карает.

Он замолчал, и пауза была глубже любого звука.

— Потом пришли они. Те, кого назвали еретиками. Они не поклонялись Богу, которого знал я. Их вера питалась кровью и разрушением. Моих родных сожгли — с речами о чистоте и праведности. Я видел огонь. Слышал, как братья зовут мать. Слышал треск стен, крики, молитвы, превращённые в хрип. Я был жив. И беспомощен. Лежал в дыму, с переломанным телом, и не мог встать.

Голос его стал ниже.

— Когда пламя погасло, не осталось ничего. Ни дома. Ни семьи. Ни смысла. Вера, которая учила терпению, больше не держала меня. Я стоял среди пепла и тел и понял: я осиротел не только в этом мире, но и в том, во что верил.

Он поднял голову, и в его глазах проступила старая, неутихшая боль.

— Я кричал в небо. Не молился, а обвинял. Это был мой последний разговор с Богом.

Он произнёс слова медленно, как приговор, который однажды уже был вынесен:

— «Ты слышишь меня? Это — твоя воля? Тогда будь проклят. За кровь. За крики. За мёртвые глаза. Если ты есть — убей меня сейчас, пока во мне ещё жив человек. А если нет… я сам стану тем, чем ты пугаешь. Я разрушу твой свет. Я сожгу твой рай так же, как сгорело всё, что я любил. Я стану огнём».

Он замолчал.

Каталина подняла на него взгляд. В нём было сочувствие — живое, тёплое, неуместное рядом с тем, кем он стал. Демон встретил этот взгляд и замер. В его лице что‑то дрогнуло, на миг проступило выражение, принадлежащее человеку, а не сущности, лишённой права на сожаление. Мгновение растянулось, стало тяжёлым. Затем он отвёл глаза и заговорил тише, отступая назад, в прошлое которое мечтал забыть.

— Это был разрыв. Крик отчаяния и ненависти. В ответ — тишина. Такая плотная, что она звенела. В ней не было Бога. В ней было только моё имя, ставшее пустым звуком. Тогда я понял: от меня не осталось ничего. Гнев опустился на меня и стал спутником на долгие годы. Цель — отомстить за семью — вытеснила всё остальное и превратилась в единственный смысл. Я повёл людей за собой. Мой голос стал законом. Мы выжгли культ до основания. И не один. Я видел их лица, видел, как в них гаснет вера. Тогда это казалось торжеством. Позже это отравило меня сильнее смерти.

Он сделал паузу, словно прислушиваясь к самому себе.

— Потом пришло опустошение. Победа не принесла облегчения. Вместо него — пустота. Холодная, безжалостная. Я понял, что стал тем, кого презирал. Тем самым палачом, которого видел лишь в кошмарах. Тем, кого мечтал уничтожить. От этой мысли невозможно избавиться.

Он поднял взгляд, но не на неё — вглубь комнаты, туда, где ничего не было.

— Я возвращался в церковь. Своды были холодны. Свечи — чужды. Люди смотрели на меня иначе: не как на человека, а как на нечто опасное, к чему нельзя прикасаться. Там не было прощения. Было отвращение и страх. Вера не вернулась. Всё, что я называл домом, отвергло меня.

Голос его стал ровнее, но в этом спокойствии звучала усталость.

— С тех пор началось странствие. Это не было бегством. Это была погоня. Я перестал просить и начал брать. Брал тепло. Брал страх. Брал жизнь. С каждой взятой душой свет внутри угасал. Я не умирал. Я учился владеть телами, питаться горем, но пустота лишь разрасталась. Я слышал всех — и перестал слышать себя. Я видел пороки — и не видел спасения. Я менялся. Телом. Душой. Я стал чужим самому себе.

Он медленно выдохнул.

— Так я стал тем, кем стал. Не через сделку. Не через искушение. Я сам отверг опору, идею, веру и себя. Я превратился в существо, которое приносит облегчение тем, кто страдает: холодное, беспощадное, непреклонное. Навсегда лишённое дома. Вечное существование — это наказание. Единственный урок — бессмысленность владения.

Тишина вновь сгустилась.

— От человеческого облика не осталось ничего. Остался только голос. Инструмент. Голос, которым можно разрушать. Ты думаешь, у демона нет чувства вины? Оно есть. Оно выжигает изнутри сильнее огня. Я вижу лица тех, кого уничтожил. Они не приходят как призраки. Они приходят как тяжесть прошлого, которую невозможно сбросить. Я пытался забыть. Пытался утопить себя в удовольствии от власти. Но сила не лечит. Она лишь делает душу темнее.

Он усмехнулся, без радости.

— Со временем вокруг меня собрались люди. Они внимали каждому слову, преклонялись, поклонялись. Их вера была сладкой и ядовитой. Я стал для них Богом. Тем, кем когда‑то мечтал быть. Вершителем судеб. Хозяином страха. Моя жажда обрела форму и признание. И в этом признании я получил самую холодную награду.

Он поднял на неё взгляд.

— Я заключил с ними сделку. Они получали силу и уверенность. Я требовал лишь одно: раз в сто лет — одного человека. Сосуд. Сделка была скреплена тьмой. С тех пор я странствую, неся власть и проклятие одновременно. Я стал Богом для людей. И остался пленником собственной власти.

Каталина слушала его — и с каждым словом всё глубже погружалась в то, что звучало под ними. Не в речь, а в его боль. Она ощущала её телом, кожей, дыханием.

Она подняла на него глаза полные горечи. Голос прозвучал тихо, почти потерянно, с тревогой, которой она не пыталась скрыть:

— …Почему именно я?

Он долго молчал. Его взгляд не отрывался от её лица, боясь упустить хоть малейшее движение, которое могло бы изменить ответ.

— Когда я встретил тебя, — сказал он наконец, — во мне вспыхнуло то, что я считал окончательно мёртвым. В тебе так много боли, так много тьмы, но в самой её глубине горит свет. Маленький, упрямый, почти незаметный. Он не похож ни на один из тех, что я видел прежде. Он тонок, истощён, но он живёт. И это свет, который может погаснуть. Если это случится, ты станешь тем, кем стал я: существом, обречённым мучить собственную душу вечностью.

Он сделал паузу.

— Я знаю цену такого угасания. Когда внутри остаётся лишь эхо собственного крика и холод, который не отступает никогда. И по какой‑то причине я не могу допустить, чтобы это случилось с тобой. В этом моя безысходность: я тянусь к тебе, чтобы сохранить этот свет, и одновременно боюсь его — потому что чем ближе я к тебе, тем сильнее рискую уничтожить тебя своей тьмой. Ты — свет, способный стать адом. Я — ад, который может утратить своё проклятие. Цена этого пути велика. Спасая тебя, я возвращаюсь к тому, от чего бежал всю вечность: к людям, к боли, к тем крикам, которые живут во мне. Быть может, это единственный путь. Путь, где мы оба теряем почти всё, чтобы — возможно — впервые обрести себя.

В его глазах мелькнуло нечто человеческое, почти тёплое. Оно исчезло так же быстро, как появилось. Он отвёл взгляд, губы дрогнули и снова застыли жёсткой линией.

Сердце Каталины сбилось с ритма. Всё её тело откликнулось разом: кожа горела, дыхание стало рваным, каждый вдох отдавался дрожью в пальцах, в шее, в животе. Она хотела отступить, но ноги не слушались. Разум утратил власть над телом. Внутри сплелись страх, настороженность, тягучее любопытство и нечто ещё — опасное, притягательное, почти пугающее своей силой.

Его слова продолжали звучать в ней: ты — свет, способный стать адом. Они проникали глубже, чем должны были, оставляя странное тепло там, где ему не было места.

Она смотрела на него, на холод и тьму, заключённые в чёткие черты. Разум требовал бегства, но чувства держали её на месте. В глубине души шевельнулась мысль, от которой стало ещё страшнее: он видел её. Не оболочку, не маску, а её саму.

Ночь за окном сгустилась. Темнота стала плотной, затаённой. Каталина стояла неподвижно, пока гул в висках не начал стихать. Раньше он был лишь голосом, тенью на границе зрения. Теперь его черты можно было запомнить. Его взгляд оставался с ней, даже если она пыталась отвернуться. Он становился всё менее призрачным и всё более похожим на мужчину из плоти и крови.

Он поднялся и шагнул к ней. Его тень скользнула по полу, по её лицу, по губам. Воздух наполнился запахом тлеющей древесины, густого сандала и тонкой металлической ноты крови — памятью о пожарах, насилии и власти, прожившей века. Этот запах обжигал и манил одновременно.

— Я не позволю тебе исчезнуть, — сказал он тихо. — Свой свет я уничтожил давно, Каталина.

Он приблизился. Между ними не осталось пространства — только напряжение, от которого замирало дыхание.

— Но твой… — он задержал на ней взгляд, — я не дам ему угаснуть.

Она не отступила.

— Почему? — спросила она почти беззвучно.

Каталина смотрела на него пристально, с ожиданием, которое обжигало сильнее любого вопроса. Она ждала не объяснения — признания, хотя ещё не знала, какого именно. Он встретил её взгляд и замер, словно оказался перед тем, чего не умел назвать.

— Я не знаю, — ответил он наконец.

Слова прозвучали глухо, как признание собственной слепоты. Он отвёл взгляд, затем снова вернул его к ней, будто искал опору в её лице.

Наступило молчание. Оно было плотным, наполненным тем, что он не решался озвучить. В этом молчании жила боль — не резкая, а глубокая, усталая, выношенная веками.

— Я просто… — он запнулся, словно непривычный к слабости. — Я не желаю тебе этого.

Эти слова сорвались с губ тише, чем он намеревался.

Он замер, словно сам испугался сказанного.

— Возможно… — продолжил он после паузы, голос стал глуше, — если я удержу тебя от этого, я вспомню, каково это — быть человеком.

Он не сказал, что чувствует. Не назвал того, что сжимало грудь и нарушало ход мыслей. Он не понимал, что это было — тревога, привязанность, страх утраты или нечто большее. Он лишь знал, что её присутствие разрушает порядок, к которому он привык, и что мысль о её угасании причиняет боль, для которой у демона не должно было быть места.

Глава 13

Демон стоял перед ней, неподвижный. В его взгляде скользнула странная, почти тёплая тяжесть. Их губы оказались слишком близко, чтобы это было случайностью — короткий миг, в котором сердце билось громче всех слов. Каталина перевела взгляд на его глаза и увидела в них не только холод и иронию, но нечто иное: уязвимое и человеческое.

— Зачем Габриэлю знать твоё имя? — спросила она ровно.

— О, Каталина… умеешь же ты превращать наши прекрасные моменты в скучные разговоры о ком-то третьем, — протянул он, чуть отстранившись. В голосе звучали насмешка и терпкое удовольствие.

— Есть один ритуал, — продолжил он. — Всего то одна молитва на латыни… с моим именем. Три строки и свобода.

Он сделал паузу, взгляд потемнел.

— Но он её не получит.

Каталина сжала пальцы в кулаки.

— И почему ты мучаешь его? Почему не скажешь имени? Разве в тебе нет хотя бы капли жалости, чтобы отпустить его?

Он тихо усмехнулся, почти лениво, и эта улыбка скользнула по ней, вызывая дрожь.

— Я же говорил тебе, Каталина, свой свет я потушил. Во мне не осталось ни-че-го хорошего.

Он сделал паузу, глаза блеснули опасным огнём.

— Я получаю удовольствие от мучений Габриэля.

Каталина ощутила, как по спине пробежали мурашки, от ясного понимания, что это правда.

— Разумеется, — тихо выдохнула она. — Это в твоём духе.

Внезапно она вздрогнула от хлопка двери внизу — Аника и Джон вернулись с праздника. Каталина уже шагнула к выходу, но почувствовала, как его рука нежно, останавливает её запястье.

— Я не понимаю… что ты со мной делаешь, — прошептал он. В голосе звучала странная смесь растерянности и притяжения.

Он отпустил её, но не отступил, просто растворился в тени, словно его поглотила тьма.

В комнате остался только след тепла на запястье и эхо его слов.

Аника и Джон стояли у двери — мокрые, смеющиеся, едва переводя дыхание после бега под дождём. Газеты, которыми они укрывались, размокли и липли к ладоням. Их смех звучал как напоминание о жизни — простой, лёгкой и забытой.

Каталина разливала горячий чай. Пар тянулся вверх, смешиваясь с запахом мокрой одежды и грозы. Аника щебетала, восторженно рассказывая, как прошёл праздник. Она выглядела как ребёнок, которому никто не рассказывает о семейных тайнах.

— Ты танцевала с Марком? — спросила она вдруг, наклоняясь ближе. В глазах — блеск любопытства. — Он что-нибудь говорил обо мне?

Сердце Каталины на миг сжалось. Она опустила взгляд.

— Мы молчали, — сказала тихо. — Кстати, ты была с ним почти весь вечер. Не знаешь, почему Морта не было на празднике?

Аника нахмурилась, глядя в чашку.

— Марк сказал, что ему стало хуже. Но обещал, что скоро нас познакомит, — ответила она.

Джон скользнул взглядом к окну, потом вниз — свет от молнии блеснул на осколках разбитой вазы.

— Каталина… ты не поранилась? — голос Джона прозвучал напряжённо, с едва скрытой тревогой.

Она взглянула на осколки, затем на него, и в её взгляде мелькнула лёгкая тень волнения.

— Нет. Но… — голос понизился, стал почти шёпотом. — Мне кажется, в доме кто-то был.

Она подошла к старому столу, открыла выдвижной ящик, достала сложенный лист бумаги и протянула Джону.

Он развернул его, и в комнате словно на мгновение повисла тишина. Его взгляд скользил по строкам, сжимая каждую букву в сознании.

— Почерк… — произнёс он, нахмурившись. — Думаю, я уже видел его.

Аника вздрогнула, подняла глаза. — Что значит «в доме кто-то был»? — голос дрогнул. — Каталина, ты шутишь?

Каталина лишь покачала головой. Гром разразился близко, так что стекло задрожало, воздух наполнился тяжёлой сыростью.

Джон выпрямился, черты лица затвердели. Он взял фонарь и шагнул в тёмный коридор. Свет метался по стенам, выхватывая старые картины, зеркала, где вспыхивали холодные отблески молний. Пол тихо скрипел под ногами.

Аника подошла ближе, сжала Каталину за руку. Они стояли рядом, молча следя за мерцающим светом фонаря, где исчез Джон. Секунды растянулись, густые и тяжёлые, словно сам дом наблюдал за ними. Гроза то затихала, то взрывалась с новой силой, и в её раскатах слышалось нечто живое. Дверь где-то наверху хлопнула, отзываясь эхом.

Джон вернулся, нахмуренный, шаги тяжело отдавались в тишине.

— Никого. — Он сделал паузу, затем продолжил ровно, спокойно, но с напряжением в голосе. — Но в кабинете твоего отца открыто окно. Сквозняк. Не переживайте — дом безопасен.

Снова сверкнула молния, холодный свет на мгновение озарил их лица, и воздух вокруг будто втянул дыхание, успокаиваясь на мгновение перед следующим ударом грома. Джон бросил взгляд на записку в руках Каталины.

— Завтра загляну в участок. Возьму письма, что получал мэр. Сравню почерк. Уверен — писал один и тот же человек.

Тишина вновь опустилась на комнату. Лишь за окнами буря продолжала свой молчаливый шёпот.

***

Утро в Гриндлтоне было тяжёлым и влажным. Воздух пах дождём, низкое свинцовое небо давило на город. Лужи на дороге отражали рваные облака. Пустошь за домом казалась сырой и тихой; над ней кружили редкие птицы, осторожно вылетевшие после грозы. Их крики рвали тишину, внося движение в эту почти мёртвую картину. Аника с Марком решили прогуляться по городу и посетить службу. Джон отправился в участок. Каталина осталась в поместье.

В доме было тихо. Лёгкий запах влажного воздуха смешивался с ароматом старых книг, напоминая о ночного ливня. Она прошла в кабинет отца, закрыла дверь и опустилась в кресло у большого письменного стола. Утренний свет скользил по книжным полкам и серебристому глобусу, играя холодными бликами.

Она достала дневник отца и раскрыла его на последних записях — тех, где Джеймс упоминал Томаса Миллера. Настала её очередь продолжить расследование. Каталина взяла ручку и начала вписывать новые имена, короткие заметки, тени подозрений — кто из жителей Гриндлтона вызывал тревогу, чьи поступки казались странными, а слова могли оказаться ложью.

В памяти всплыло недавнее: слова Габриэля — «не в каждой церкви — Бог». Каталина моргнула. По спине пробежал холодок. Об отце Уильяме? Или о его сыне?

Она сосредоточилась, фиксируя мысли на бумаге. Мотивы могли быть просты — власть, контроль. Возможно, Эдвард, узнав о её возвращении и намерении встретиться с отцом, уже выстраивал цепочку: дочь может претендовать на то, что по праву его.

А может, сам Уильям, почувствовав, что правда о нём вскроется, решил действовать первым. Он мог убить её родителей. Джеймс знал её происхождение и мог шантажировать Уильяма — мотив имелся, страх разоблачения. Пазлы лежали на поверхности. Оставалось собрать их воедино.

— Еще есть Габриэль, — произнесла она вслух. — Таинственный незнакомец, одержимый моим демоном.

Слова повисли в воздухе. Каталина тут же ощутила нелепость этой интонации. Резким жестом провела пальцем по губам и, почти шёпотом, исправила себя: — Моим? Нет. Он вовсе не мой.

Сердце пропустило удар. Она вернулась к дневнику. Ручка скользила по бумаге ровной линией, проводя черту после записей о Уильяме и Эдварде.

Если Габриэль — человек, бывший сосуд, проклятый невозможностью умереть, — зачем ему понадобилось её возвращение? Почему он сам не нашёл её? Ответ был прост: Габриэль не мог покинуть город. Чтобы снять проклятие, ему нужно имя демона. Имя — ключ к его покою.

Но как узнать имя, если тот, кто может его назвать, находится в другом месте? Значит, нужно создать повод, чтобы заставить его вернуться. Убийство родителей — единственный повод, чтобы она приехала в этот проклятый город.

Каталина сделала короткую запись и подвела черту:

Габриэль — бывший сосуд. Цель — узнать имя демона. Средство — убийство родителей нового сосуда. Результат — заставить вернуться в город, чтобы расположить к себе Каталину и вынудить сказать имя демона...

И снова — перекручивание лиц в голове.

Уильям — с властью и тайнами, боящийся общественного позора от разоблачения. Возможно, глава культа.

Эдвард — сын, которому есть что терять, внушаемый отцом, так же последователь культа.

Марк — темная лошадка.

Мысли скользнули к нему. Пальцы отбивали ритм по бумаге, вызывая чужое имя:

Марк…

Слишком вежливый. Слишком собранный для человека, появившегося ниоткуда. Бариста из Лондона — звучит просто, почти обыденно. Но в нём что-то не совпадало. Всегда рядом, всегда знает их шаги. Чужой, но всегда в центре событий.

Она вспомнила, как он смотрел на неё на празднике. Не как дружелюбный знакомый — как человек, изучающий, одержимый объектом.

Его улыбка была мягкой, почти очаровательной, но за ней скрывалось холоднокровие. Он знал все её секреты.

Не могу его разгадать, — подумала девушка. — И это хуже всего.

Пыль плавно кружилась в воздухе, и она поймала себя на мысли: он здесь не случайно.

В памяти всплыло, как он сказал о церкви:

"Уильям — хороший Настоятель. В таких местах редко встретишь кого-то с настоящей верой."

Фраза прозвучала для Каталины настороженно. Она подчеркнула имя в дневнике. Если он связан с Уильямом или с кем-то из культа — многое становилось ясным. Вежливость, как прикрытие. Кофе, как повод заговорить. Расчёт, скрытый под маской обычности, теперь ощутимо тянулся за каждым его движением.

В памяти всплыл ужин, когда Марк и Джон вернулись из Лондона. Вечер был спокоен, но стоило Марку произнести имя брата — всё изменилось. Демон тогда насторожился.

Каталина ясно помнила: лёгкая улыбка Марка, ровный голос — и внезапная тяжесть, как если бы кто-то чужой в её сознании отпрянул. Почему имя Морт вызвало отклик? Совпадение, или намерение? На следующий день Марк с Мортом видели пропавшую горничную в лесу и никто не успел догнать. Может, имя, произнесённое за ужином, не просто всполошило демона — оно разбудило в нем что-то…

— А если это был план… — пробормотала она себе, не поднимая взгляда от дневника. — Кто-то сделал ставку на моём чувстве долга. Кто-то знал, что я вернусь. Моё присутствие здесь не случайность. Оно было выверено. У всех есть мотив. У каждого — своя цель, скрытые желания и тайны. И все нити ведут к убийству моих родителей.

Она смотрела на строки имён и дат, тянущиеся перед глазами, образуя узор, бесконечно сложный и тревожный. Каждая запись открывала дверь, за которой пряталась новая тайна.

Откинувшись на спинку кресла, она сжала пальцы на подлокотниках, ощутив холодок, поднимающийся по рукам.

— Пора перестать ждать. Времени больше нет, — прошептала она себе, отбивая пальцами короткий ритм.

В её сознании раскладывались новые версии, цепочки событий, мотивы, скрытые за улыбкой и словами. Каждый шаг, каждая деталь были частью игры, слишком важной для кого-то, кто плел свои сети.

Взгляд остановился на последнем имени — бедном и больном брате Марка.

— Значит, начну с тебя, Морт, — выдохнула она, почти шёпотом.

***

Внизу раздавался глухой шум. Джон уже пришедший с учаски собирался уходить, лицо его было напряжённое.

— Удалось узнать о записках?

— Да, почерк один и тот же, — сообщил мужчина, накидывая на себя куртку.

— Ты далеко?

— В лечебницу Уиттингем, к Томасу Миллеру, — ответил Джон. — Врач сообщил, что он сейчас в состоянии отвечать на вопросы. Нельзя терять времени.

— Я могу поехать с тобой?

Джон кивнул. Легкая улыбка появилась на его губах, но в глазах оставалась тревога.

— Будет спокойнее, если ты будешь рядом.

Молчание на дороге было тяжёлым. Дома мелькали за окном, серые и мокрые, а внутри — странная, холодная тишина, почти физическая.

Лечебница встретила их давящей тишиной и тяжёлой пустотой. Несмотря на богатое убранство, полы отзывались каждым шагом, а запах лекарств смешивался с затхлой пылью. Коридоры тянулись бесконечно, поглощая свет и звук, храня за массивными дверями свои тайны.

— Я скоро, — сказал Джон, подходя к кабинету. — Миллер нестабилен, не уходи далеко.

Каталина кивнула и осторожно двинулась вдоль коридора. Одна дверь приоткрылась, и это движение сразу привлекло её внимание: в стенах, где каждое помещение было под замком, это казалась приглашением. Свет мягко скользил по столу, где лежала открытая папка, страницы которой дышали тайной, скрывая истории, не предназначенные для чужих глаз.

Личное дело: Хадсон М…

Лист с именем и датой рождения частично вырван, лишая возможности узнать, чьё это дело. Пустота на странице говорила сама за себя — кто-то намеренно пытался скрыть правду.

Дата поступления: 15.03.2017

Диагноз: F60.2 — Диссоциальное расстройство личности.

История заболевания: три госпитализации, неоднократные самовольные выписки.

Клинические наблюдения:

Контроль: выраженное стремление контролировать собственное поведение и поведение окружающих.

Мотивация смерти: идеализация смерти как средства очищения.

Эмоциональное состояние: внешняя уравновешенность скрывает внутреннее возбуждение и высокий риск психотических эпизодов.

Эмпатия: нарушена, неспособность различать боль и спасение, жертву и вознаграждение.

Поведение: склонность к ритуализированным действиям: использование кровавых символов, цитаты из литургий, повторение мантр.

Эротоманические установки: убеждённость в духовной связи с объектом; любое проявление равнодушия воспринимается как оскорбление.

Психотравмы: посттравматическое стрессовое расстройство, вероятные последствия насилия в детстве. Навязчивые воспоминания о культах и ритуалах.

Эмоциональная динамика: холодность периодически сменяется вспышками фанатичной страсти.

Заключение: пациент демонстрирует высокий риск опасного поведения при контакте с окружающими, сохраняется потребность в наблюдении и контроле.

Каталина застыла в оцепенении. За дверью раздались шаги. Сердце сжалось; страх быть застигнутой прошёл по телу холодной волной. Она не дала себе ни секунды, резко закрыла папку и вышла из кабинета.

У выхода стоял Джон.

— Где ты была? — спросил он. Взгляд острый, настороженный. — Я думал, ты ждёшь возле кабинета.

— Нам нужно поговорить.

Обратная дорога показалась короче, чем путь сюда, но тишина в машине была давящей. Дождь стучал по лобовому стеклу, отбивая секунды.

— Ты знал, что Марк скрывает о своём брате? — тихо спросила Каталина, не отрывая взгляда от дороги. — Он когда-нибудь говорил тебе о болезни Морта?

Джон крепче сжал руль.

— К чему ты ведёшь? — выдохнул он. — Нет. Он никогда не упоминал диагноз.

— В медицинском деле Хадсона имя пациента вырвано, — ответила Каталина. — Это сделано намеренно. Кто-то хотел, скрыть это.

Джон резко повернул голову, взгляд его потемнел.

— Ты была в кабинете главврача? Каталина, ты понимаешь, что делаешь? Если бы тебя застали… ты сама рисковала остаться в этих стенах.

— Как видишь, я здесь, живая. И мы больше не топчемся на месте. Теперь у нас есть зацепка — слишком важная, чтобы её игнорировать.

Джон медленно вдохнул, принимая её решимость, от которой никогда не мог отговорить.

— Ты думаешь… это Морт? — спросил он глухо. — Тогда он действительно опасен.

— Возможно, — сказала она. — И меня беспокоит, насколько хорошо Марк способен его удерживать. Морт может обмануть и брата. А если это случится, последствия будут необратимы.

Машина неслась по дороге. Джон молчал, и в этом молчании нарастало предчувствие беды.

— Если всё так, — продолжила Каталина, — почему Марк позволил ему сбежать из лечебницы?

Приехав в поместье, Каталина предупредила Джона, что выйдет ненадолго. Он был готов возразить, но остановил себя, осознавая, что не вправе переступать её границу.

***

Узкие улицы с каменными домами и перекошенными заборами вели её вниз — туда, где ветер резал кожу, а воздух хранил следы бедности и старых грехов. Каталина шла медленно, и ей казалось, что сам Гриндлтон внимал каждому её шагу, задерживая дыхание.

За поворотом показалась вывеска старой прачечной. Перед дверью стояла женщина в тёмном платке. Руки её были разъедены водой и мылом, кожа покрасневшая, лицо усталое, но внимательное. Каталина остановилась рядом.

Женщина смутилась, торопливо вытирая ладони о передник.

— Доброе утро, — сказала Каталина спокойно. — Меня зовут Каталина Ланкастер.

— Агата, — отозвалась та, прищурившись. — Значит, все таки вернулась.

Каталина кивнула.

— Помню тебя ещё ребёнком, — продолжила Агата. — Красивой выросла. Да только… — она запнулась и отвела взгляд. — Говорят, если Бог даёт много, он всегда забирает не меньше. Прими мои соболезнования.

Каталина приняла слова молча. Ветер тронул край её пальто. В сочувствии Агаты жила жалость, а Каталина ненавидела это чувство.

— Скажите, где живёт Морт Хадсон? — произнесла Каталина ровно. — Я хотела бы его навестить. Говорят, он болен.

Лицо Агаты напряглось. Взгляд стал осторожным, почти испуганным.

— Морт?

— Старший брат Марка Хадсона. Того, что уехал в Лондон.

Женщина побледнела. Жалость сменилась тревогой.

— Деточка… — сказала она тихо. — Морта Хадсона нет. Он умер лет шесть назад. Зимой. Говорили, ударился головой об пирс и ушёл под лёд в озере. После этого Марк с отцом и уехали. Тяжёлое было горе.

Агата сделала паузу, всматриваясь в лицо Каталины.

— Ты разве не помнишь? Ты ведь тоже была там. Только тебя вытащили… а его — нет.

Слова разрезали её изнутри. Холод пошёл от груди к пальцам, к вискам. Мир дрогнул. Морт мёртв.

Память вспыхнула резким светом: пирс, тёмная вода, чужое лицо, искажённое яростью. Почти как у Марка — те же черты, только грубее. Нож в руке, намерение убить.

Значит, всё было ложью. С самого начала.

Гром разорвал небо, и тишина, наступившая после него, давила своей тяжестью, полная ожидания. Каталина застыла, ощущая, как под рёбрами сжимается ледяной узел. Морт мёртв. Тогда чья карта лежала в лечебнице?

Мысль пришла внезапно, ясная и ужасающая. Медицинское дело было не Морта. Оно было Марка.

От этого осознания дыхание сорвалось. Он был рядом всё это время — смотрел, улыбался, помогал. И теперь… теперь он рядом с Аникой. Страх прокатился по телу ледяной волной, сжимая сердце и разум в невидимых тисках.

Каталина развернулась и пошла прочь, не разбирая дороги. Агата смотрела ей вслед с тревожным состраданием, принимая её уход за смятение разума. Шаги отдавались пустотой, эхом отражаясь от стен.

И вдруг в глубине подворотни возник силуэт. Тень дрогнула, разошлась, и из неё выступила фигура. Он стоял почти сливаясь с темнотой, но взгляд уже был устремлён на Каталину. В этом взгляде жила тихая ирония, опасная и внимательная.

Лицо его было резко красивым: чёткие линии, хищная ясность черт. Лёгкий, ленивый изгиб губ создавал ощущение двойственности — он мог улыбнуться и причинить боль одним и тем же движением. Тёмные волосы лежали небрежно, подчёркивая острые скулы и излом бровей. Каждое его движение казалось выверенным, но лишённым усилия: естественным, уверенным, как у существа, не знающего сопротивления. Он оставался в полутени, и сама тьма вокруг него отзывалась, признавая власть.

Каталина ощутила, как напряглись мышцы, как сердце ускорило ход.

Он заговорил лениво, без спешки:

— Тогда, за ужином, я уже знал, что Морта нет, — голос мягко прорезал тишину, в нём звучала скрытая игра. — Но не Джон стал причиной его смерти.

Он сделал паузу, позволив словам осесть.

— Удар по голове не был смертельным, а вот то, что было потом и привело его к смерти. То что он намеревался сделать с тобой… — губы едва дрогнули в раздражении. — В тот вечер я был очень зол. Его смерть не была быстрой. Лёгкие его горели, разум рушился, а зрение наполняли такие видения, что рассудок не выдержал.

Каталина взглянула на него жёстко, собираясь заговорить, но он опередил её, точно уловив мысль.

— Есть одна деталь, — продолжил он. — Я не чувствую Марка. И того, кто приходил в поместье ночью. Либо это он, либо кто-то научился скрываться от меня. И это меня беспокоит.

Каталина сжала пальцы.

— Такое уже случалось? — спросила она настороженно.

— Никогда, — ответил он без колебаний. — Никому не удавалось уйти от меня.

Она глубоко вдохнула, собирая волю.

— Мне нужно поговорить с отцом Уильямом, — сказала она ровно. — Тайны будем раскрывать по порядку.

На губах появилась та самая лениво-хищная улыбка, от которой по коже проходил холод.

— Это будет интересно, — произнёс он низко. — Спроси его, как они прячутся от меня. Возможно, он знает больше, чем должен. Давно я не был в церкви… жаль, мы пока не можем появиться там вместе.

Каталина лишь закатила глаза и шагнула вперёд, к улице, ведущей к храму. Пальцы разгладили юбку, плечи выпрямились. В каждом движении жила решимость.

За спиной щёлкнули пальцы — знак присутствия, намеренный и дерзкий.

— Не делай вид, что меня нет, — его голос скользнул за ней, мягкий, провоцирующий. — Ты боишься признать, что тебе это нравится?

Она не обернулась, только ускорила шаг.

— Нравится? Нет! Мне не нужны твои игры, — холодно сказала она. — Оставь меня.

— Игры? — в голосе прозвучала ленивое веселье. — Я потратил слишком много сил, чтобы найти тебя во тьме. Потерять тебя теперь — предательство. Не только перед собой. Перед тем, что нас связало.

Каталина сжала кулаки. В груди вспыхнуло непрошеное тепло, тревожное и упрямое.

— Исчезни, — сказала она против воли.

Он шагнул почти в такт её движению, голос опустился до бархатного шёпота:

— Так не выйдет. Ах, Кэти… забавно наблюдать, как ты пытаешься меня отвергнуть. Узнай, как люди прячутся от меня. И не думай, что это знание, билет на побег от меня. Я переверну мир, если потребуется, но тебя найду.

Она резко обернулась. Взгляд был острым, в груди жгла дерзкая искра.

— Слушай, — начала она спокойно. — Ты можешь перевернуть хоть весь мир, разбудить всех демонов и утонуть в хаосе. Это не сделает меня твоей. Слова пусты, в них нет ни-че-го. Хочешь моего внимания — действуй. Покажи, кто ты есть, а не кем притворяешься. Пока ты лишь шум в моей голове.

Он тихо рассмеялся, с лёгким вызовом. Взгляд задержался на ней.

— До вечера, Кэти. Не скучай.

Она уже собиралась ответить, но воздух опустел. Он исчез между вдохом и мыслью, оставив после себя тревожную тишину.

***

Серое небо нависало над Гриндлтоном, и мелкий дождь замер в воздухе, готовый сорваться на трещины мостовой и каменные крыши. Каталина шла по пустым улочкам, ощущая, как город наблюдает за каждым её шагом, пока впереди не показался строгий силуэт церкви. Двери были распахнуты, сквозь полумрак вышли Аника и Марк.

— Ты опоздала на службу, — сказала Аника, поправляя волосы, на которых уже осели крошечные капли дождя. — Ждать тебя на ужин?

— Ещё не знаю, — коротко ответила Каталина, ощущая, как сердце сжимается от напряжения.

Марк усмехнулся, прищурив глаза: — Что с лицом, Каталина? Ты бледная, как мёртвого встретила.

— Возможно, — сказала она, не останавливаясь, и минуя боковой проход, бросила через плечо: — Передавай Морту привет.

Марк замер. Лицо оставалось вежливым, но глаза улыбались отдельно от него — слишком фальшиво. Тяжёлым грузом висело над ней знание: Марк — пациент психиатрической лечебницы. Любое неверное слово, резкая интонация могли спровоцировать его, и тогда пострадала бы Аника, находящаяся рядом.

— Надеюсь, я скоро познакомлю тебя с ним, — глухо произнёс Марк. — Уверен, вы поладите.

Каталина ответила улыбкой, но в ней не было тепла. Только тонкий, могильный холод, который проникал в каждое движение. Она чувствовала всю опасность, скрытую за вежливостью Марка. Каждое слово, каждая её улыбка — осторожный шаг по краю лезвия, промедление или провокация могли обернуться катастрофой.

Каталина сжала кулаки, сдерживая себя, чтобы не выдать страха или раздражения. Здесь, среди храмовой тишины, напряжение исходило от Марка, готовое прорваться наружу при малейшей искре. И тихо, в глубине сознания она повторяла: «Не провоцируй. Сохрани контроль, иначе Аника пострадает».

Глава 14

Войдя внутрь, она почувствовала тягость тишины. Воздух держал в себе следы старых молитв и шёпота, давно утратившего адресата. Исповедальня приняла её холодно. Древесина была тёплой на ощупь, но не приветливой. Каталина опустилась на колени, и балки поддались с негромким стоном, отказываясь принимать и её вес, и её речь.

Пыль медленно оседала на ладони. Она провела пальцами по стене: сколы, трещины, следы чьих-то рук. Здесь искали прощения, надеялись быть услышанными. Здесь оставляли части себя и уходили, так и не узнав, был ли кто-то по ту сторону.

Она выдохнула. Голос, прозвучавший в тесноте, не принадлежал ей — слишком хрупкий и слишком обнажённый.

— Я боюсь.

Коротно и без защиты. Так признаются либо в любви, либо в убийстве.

— Боюсь стать еще слабее, — продолжила она. — Потому что, если признаться, я стану уязвимой окончательно.

Тишина не отвечала. Она растягивалась, впитывая каждое слово. Каталина наклонилась ближе к решётке, понизив голос:

— Я больна, с рождения. Болезнь неизлечимая, связана с моим мозгом. У неё нет названия, и даже нет причины. Но с каждым днем мне становится хуже. Врачи разводили руками. Отец спасавший столько жизней, мою спасти так и не смог. Он встречался с врачами, пробовал разные виды лечения, и всегда смотрел на меня, как на задачу, которую не может решить. Но всё только ухудшалось, и я видела, как в нём гаснет вера. Мама гасла иначе, она разуверилась в людях.

Каталина сжала пальцы.

— Она говорила, что мир жесток, что люди принесут мне смерть быстрее болезни. Она учила меня закрываться, беречь силы, не отдавать тепло. Говорила: отвергни первой, иначе отвергнут тебя. Люди не достойны твоего света.

Короткий, сухой смешок сорвался с её губ.

— Мама называла людей плесенью. Говорила, что стоит дать им тепло — они разрастутся и отнимут всё. Я поверила ей, приняв холод за защиту и выстроив стену вокруг себя, камень за камнем. Сердце отвердело и перестало отзываться. Одиночество стало моим лекарством. Или тем, что я назвала лекарством, чтобы не сойти с ума. Я решила, что если никого не подпускать, боль не найдёт пути внутрь. Но это ложь. Пустота ест так медленно, так что ты не успеваешь почувствовать. И в один момент, ты просыпаешься и не понимаешь, ради чего ещё держаться за жизнь.

Каталина стиснула губы.

— Я разучилась верить, любить, сочувствовать. Проще оборвать связь, чем ждать, что она оборвётся сама. Мама называла это силой. Она верила, что быть пауком среди мух это великий дар. А я… я и правда стала им — бесчувственной и пустой. Но теперь понимаю: это не сила — это страх: огромный, липкий, как паутина.

Где-то в церкви хлопнула дверь. Чужой кашель разрезал воздух и исчез. Мир шёл дальше, не замечая, что она медленно угасает.

— Когда я вернулась в этот город, во мне что-то проснулось. Я начала чувствовать связь. Я поняла, что ни одна моя боль не была случайной. Я вписана в замысел, которому не давала согласия. Не знаю, был ли он человеческим или божественным, но я устала быть орудием в чужих руках.

Она перевела дыхание, с трудом удерживая слова.

— Я больше не прошу о спасении. Я прошу о праве уйти. Без криков и крови. Но я знаю: смерть не даётся даром. Её нужно заслужить так же, как и жизнь.

Её голос дрогнул.

— Я не жива в полном смысле этого слова, но ещё не мертва. Я застряла между ними. Если мне суждено исчезнуть, пусть это будет не напрасно. Я должна сделать хоть что-то правильное перед уходом.

Она подняла глаза. Решётка отбрасывала тени, деля её лицо на полосы.

— Но есть тот, кто не даёт мне уйти.

Её голос дрогнул.

— Он всегда рядом, когда я стою на краю. Он держит меня здесь, в мире боли. И я ненавижу его так же сильно, как нуждаюсь в нём.

Слёзы блеснули в её глазах, и она не вытерла их, позволив им течь.

— Когда он рядом — не болит. Иногда мне кажется, что он единственный, кто действительно слышит меня. Бог молчит, а он отвечает.

Она вдохнула, собирая остатки сил.

— Скажите, святой отец, может ли кто-то вроде меня ещё быть спасён? Или я уже выбрала сторону, не заметив, когда это случилось?

Ответ пришёл не сразу. За решёткой слышалось тяжёлое дыхание. Затем голос — усталый и немного хриплый:

— Церковь называет грехом намеренное отнятие жизни. Но грех предполагает свободу. А вы говорите не как человек, выбирающий смерть, а как человек, которого она уже держит за руку.

Он перевёл дыхание.

— Бог не слеп к страданию. Есть разница между бегством от жизни и жертвой, рождённой любовью. Но даже жертва не даёт человеку права быть своим собственным палачом.

Он поднял на неё глаза.

— Ты говоришь, что хочешь исчезнуть правильно. А это значит, что в тебе ещё есть жизнь. Потому что мёртвые не ищут смысла. Если ты умрёшь, пытаясь спасти других, я не стану называть это грехом. Я не возьму на себя такую дерзость. Но я скажу другое: ты не обязана умирать, чтобы быть нужной. И Бог не требует от тебя смерти в уплату за твою боль.

Голос стал мягче, почти усталым.

— Иногда самое тяжёлое — не умереть достойно, а остаться жить, когда всё внутри кричит о конце. И если ты застряла между жизнью и смертью, значит, выбор ещё не сделан. Не небом, а тобой.

Каталина поднялась. Колени дрожали, а сердце било слишком быстро. Когда повернулась, свет из решётки упал ей на лицо, и тень от неё легли узким, острым крестом, как шрам.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Церковь дышала. Дерево тихо скрипело в стенах. Луч света падал с высоты, освещая решётку исповедальни. В этом свете кружились пылинки, как крошечные души, заплутавшие между небом и землёй.

Каталина уже поднялась, готовая уйти, когда за спиной раздался голос — осторожный, почти боязливый:

— Каталина… Я хотел бы поговорить с вами. Пройдёмся?

Она остановилась. В груди что-то резко сбилось. Обернувшись, она увидела не отца Уильяма. Перед ней стоял Эдвард. Тот, кто всё это время слушал её исповедь. Он выглядел бледнее, чем прежде. Взгляд был прямым, лишённым любопытства и сомнений.

Они вышли через боковую дверь. На холме гулял ветер, рвав облака в клочья, колокольня гудела не громко, но будто где-то в висках. Ограда вокруг церкви заросла плющом, а под ногами скрипел гравий, и этот звук казался очень громким.

— Каталина…

Голос дрогнул. Слова давались с усилием, их приходилось выталкивать наружу.

— Я знаю, кто вы.

Она остановилась. Ветер колыхнул её волосы, поднял подол плаща.

— Отец однажды упоминал женщину по имени Джулия. И ребёнка. — Он опустил глаза. — Я не понимал тогда, что речь шла о вас. Но недавно я нашёл письмо, неотправленное. Письмо от отца Уильяма к Джулии. В нём он просил её молчать. Умолял, если быть точным. Отец писал: если она хоть кому-то расскажет, кто отец ребёнка — он всё отнимет. Всё.

Слова повисли между ними, как порыв холодного ветра.

Каталина молчала. Глаза потемнели, ветер играл прядями, и лицо казалось отстранённым, почти чужим.

— Когда отец принял сан, — продолжал Эдвард, — он уже был женат на моей матери. Но у него была связь с Джулией. Она забеременела. Он назвал это грехом, который нужно похоронить. Нас с матерью он увёз в Эдинбург, подальше от этого города. Там я и вырос.

Он покачал головой, слишком поздно поняв, в какой лжи рос.

— Мать верила ему. Молилась за него. А он…

Каталина чуть склонила голову.

— Значит, вы знали обо мне раньше, чем я о вас.

Эдвард кивнул.

— Я не знал, что вы вернётесь. Но когда услышал о похоронах… понял, что правда всё равно дойдет до вас.

Колокола снова протяжно загудели. Ветер донёс запах воска и ладана.

— Тогда вы, возможно, знаете, почему их похоронили в Лондоне, а не здесь? — тихо спросила она.

Эдвард отвёл взгляд, впоминая.

— Я был здесь, в тот день, в исповедальне. Никто не знал. Всё казалось обычным… пока не вошла Джулия. Взгляд у неё был такой… будто она уже знала, что умрёт.

Он сглотнул.

— Она сказала отцу, что если с ними что-то случится, он должен сделать все чтобы их похоронили в Лондоне. Сказала, что этот Гриндлтон проклят и земля в нём проклята. И если им суждено умереть, они хотят быть ближе к дочери. Тогда отец вывел её из церкви, и я больше не слышал, о чём они говорили.

Каталина не отводила взгляда. А потом пришла тишина. Ветер ходил по холму и холодил виски. И внезапно мир разорвался.

Равновесие исчезло, а пространство перекосилось. Звуки оборвались так резко, как если бы кто-то сжал горло реальности. Остался только пульс бьющийся в черепе с пугающей настойчивостью.

Глаза распахнулись, воздух перестал подчиняться. Грудь сжало, и дыхание сбилось, обрываясь на полувдохе. Она попыталась заговорить, но тело не ответило. Вместо слов из носа хлынула кровь — горячая, густая. Она коснулась губ и увидела на пальцах алый блеск.

Мысль пришла ясная и короткая: конец.

Земля ушла из-под ног. Колокольный звон потерял свою высоту, стал глухим, распавшимся на низкий вой. Всё вокруг расплывалось, теряло очертания. Тело поддалось падению, подчиняясь ему без сопротивления, лишённое воли и веса. Время для нее перестало существовать. Не было воздуха, была только пустота. Она падала куда-то внутрь себя, в чёрную бездну, где слышались лишь редкие удары сердца. Каждый удар звучал как прощание. Тьма держала её долго.

А потом ресницы дрогнули. Мир вернулся обратно резко и с болью.

— Каталина!

Голос прорвался сквозь гул, хриплый и надломленный.

Она лежала на земле. Эдвард был рядом, на коленях, прижимая её к себе. Кожа у неё была холодной, почти мертвой.

— Очнитесь… прошу вас…

Он говорил слишком тихо, близко к отчаянию. Каталина медленно открыла глаза. Взгляд ее не мог сфокусироваться.

— Такое… бывает, — прошептала она, едва различая собственные слова.

— Чем вы больны? — спросил он.

В этом голосе не было ни сана, ни проповеди. Только страх, чистый, незащищённый.

— Никто не знает, — ответила она. — И времени почти не осталось.

— Это передаётся по крови?

Она покачала головой.

— Возможно. А возможно — это плата. За то, чего я ещё не поняла.

Пальцы её ослабли. Тело снова потяжелело. Он успел подхватить её, не дав упасть.

— Я провожу вас.

***

Дорога до поместья тянулась, не имея конца. Земля под ногами отзывалась дрожью, небо наливалось тяжёлым свинцом. Сумерки не опускались, они смыкались, запечатывая пространство, лишая его воздуха.

Каталина едва держалась. Кожа побелела до прозрачности, губы посинели, дыхание сбивалось, а сердце работало на пределе. Эдвард осторожно нёс её, боясь причинить боль.

В комнате он помог ей опуститься на край кровати и тут же выпрямился.

— Я позову кого-нибудь.

— Нет, — сказала она резко, но тихо. — Не нужно. Я справлюсь.

Он замер, колеблясь.

— Вы уверены?

— Да.

Ответ был холодным, окончательным. Эдвард кивнул. Уже в дверях он обернулся. Пламя свечи у кровати дрогнуло. На мгновение ему показалось, что в комнате стало теснее и мрачнее. Он ничего не сказал. Дверь медленно закрылась.

Каталина легла. Потолок поплыл, а воздух стал густым, вязким. Тень в углу отделилась от стены и шагнула вперёд.

Демон осторожно сел на край кровати.

— Ты опять решила умереть без меня? — тихо начал он.

Голос был ленивый, но тревога проступала сквозь каждое слово.

Каталина слабо усмехнулась.

— Я благодарна тебе… за то, что тебя не было в церкви.

— Я знал, что ты этого не захочешь.

Он слегка улыбнулся, но улыбка была вымученной. Призрачное касание к ее руке: холодное, как ледяная вода, но от него тело сразу отпустило боль.

— Ты и так знаешь всё, — прошептала она.

— Ты не умрёшь, — произнес он. — Пока я рядом, никто не посмеет забрать тебя.

— Все это говорят, — прошептала она. — Но когда наступает тишина, остаюсь только я и пустота.

Он посмотрел на неё — взглядом, в котором отражаласть сама тьма.

— Тогда, может, пустота — это я.

Каталина не успела ответить. Снизу, сквозь стены, донёсся гул голосов. Джон и Аника о чем-то спорили. Каталина поднялась, с трудом удерживая равновесие. Демон не остановил, только тихо произнёс:

— Они ждут не его, Каталина. Они ждут тебя.

Она вышла. Коридор был тёмным, на лестнице голоса всё громче.

— Где ты была?! — вскрикнула Аника, бросаясь ей навстречу. — Мы думали, ты… — Она замерла, увидев кровь на её губах. — Боже, ты же едва держишься!

Аника метнулась в сторону, почти сорвавшись с места. В ванной она резко повернула кран, подставив полотенце под холодную воду, сжала ткань в ладонях и вернулась бегом.

Она встала близко, дрожащими руками прижав влажное полотенце к лицу Каталины. Полотенце быстро окрасилось в розовый. Засохшая кровь поддавалась не сразу, тянула кожу, оставляя болезненное жжение. Аника вытирала осторожно, но спешно.

— Всё нормально, спасибо — холодно ответила Каталина. — Мне нужно идти.

Аника замерла, сжимая мокрое полотенце в руке. Джон поднял голову. В его взгляде было что-то, чего она раньше не видела, страх, смешанный с непониманием.

— Ты никуда не пойдёшь! — рявкнул он. — Сегодня проводят ритуал. Тебя ищут сторонники культа!

— Ты знал — голос Каталины стал твёрже, ледяным. — Знал и молчал. Ты врал мне всё это время!

Джон побледнел, сжав кулаки.

— Я пытался защитить тебя!

— От чего? — она шагнула ближе. — От правды? Я умираю, Джон. Уже почти мертва. Если я не пойду, те, кто исчезли, так и не будут найдены, и ты это знаешь. Время уходит. У меня остались не годы и не месяцы, а дни. Может, часы. Я могу быть полезной впервые в жизни. Если цена моей жизни равна жизни хотя бы одного человека… я отдам её не задумываясь.

— Ты безумна! — крикнул он, но голос дрожал.

Между ними повисла тишина. Аника сжала руки, губы дрожали.

— Она правда умирает, Джон. Ее болезнь... это необратимо.

Каталина медленно повернулась.

— Ты знаешь?

Аника закрыла глаза, будто удар пришёлся по ней самой.

— С самого начала. Моника сказала мне перед смертью. Сказала, что ты не попросишь помощи. Что тебе проще уйти, чем признать боль.

Каталина молчала.

— Прекратите! — закричал Джон. — Хватит! Ты никуда не пойдёшь!

Он стоял напротив неё, взъерошенный, с потемневшими глазами, в которых страх уже перешёл в ярость.

Каталина медленно подняла голову.

— Не позволишь? Ты правда это сейчас говоришь?

Она шагнула ближе, почти вплотную.

— Запрёшь меня? Как зверя?

— Если потребуется — да! — выкрикнул он, не думая. — Если это единственный способ оставить тебя в живых!

— Не смей, — прошипела она.

Он сделал шаг к ней. Каталина инстинктивно отступила, но ноги отказались повиноваться, слабость ударила внезапно, под колени. Она ухватилась за перила, чтобы не упасть.

— Не трогай её! — крикнула Аника, бросаясь вперёд.

Джон резко обернулся.

— Аника, молчи! — рявкнул он. — Сделаешь ещё шаг — запру и тебя!

Она остановилась, побледнев, руки бессильно опустились. В глазах накапливались слезы.

Джон схватил Каталину за плечи. Не грубо, но с такой силой, что отступать было некуда. Спиной она ударилась о стену, дыхание перехватило.

— Прости, — сказал он уже тише. Голос дрожал. — Я не позволю тебе умереть.

— Ты не имеешь права, — выдохнула она. — Это моя жизнь.

Она ударила его ладонью в грудь. Раз, потом ещё раз — слабее, чем хотела, но с отчаянием.

— Отпусти!

Он не отступал, наоборот — удерживал крепче, почти прижимая к себе, боясь, что она упадет, если он ослабит хватку.

— Я не переживу ещё одну смерть, — сказал он сквозь зубы. — Я уже потерял слишком многих. Я не потеряю тебя.

— Это не тебе решать! — крикнула она, срывая голос. — Ты слышишь меня? Не тебе!

Он развернул её резко и потащил по коридору. Каталина спотыкалась, пыталась вырваться, но сил не хватало.

— Джон! — закричала она. — Джон, остановись!

Аника осталась стоять посреди холла, прижав ладони к губам, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как Джон тащит Каталину в комнату.

— Джон! — голос Каталины эхом бился о стены. — Ты не можешь так поступать со мной!

Он втолкнул её в комнату, аккуратно, но без колебаний. Дверь захлопнулась, замок громко щёлкнул.

— Джон! — она ударила кулаком по двери. — Джон, открой сейчас же!

Ответа не последовало.

С той стороны послышались шаги. Его глухой голос доносился неподалёку:

— Не открывай, Аника. Что бы она ни сказала.

Входная дверь внизу захлопнулась. Дом содрогнулся от этого звука.

Каталина медленно сползла по двери, потом дошла до кровати и рухнула на неё. Дыхание рвалось, сердце билось яростно, болезненно, отдаваясь в висках.

Она закрыла глаза.

***

— Он думает, что спасает тебя, — сказал демон, не отводя взгляда от двери. — Но каждый его шаг лишь приближает неизбежное.

Каталина поднялась и подошла к окну. Над холмами висела луна — огромная, алая. Она смотрела безжалостно, как око суда. Кровавая луна. В такие ночи границы рвутся, мёртвые слышат живых, а судьба перестаёт притворяться милосердной.

Каталина коснулась стекла. Холод проник в ладонь и прошёл выше, к запястью, к сердцу.

— Мне нужно туда попасть, — прошептала она.

Ответа не последовало. Только где-то в глубине — еле ощутимое движение воздуха, кто-то прошёл за спиной. Она закрыла глаза, на миг показалось, время остановилось. Лёгкий порыв ветра скользнул по щеке, и лампа в углу дрогнула. Каталина обернулась на дверь. Замок на ней щёлкнул. Сам.

Голос — тихий, бархатный, — прозвучал у самого уха:

— Я буду с тобой, Каталина.

Она замерла. Слова легли под кожу, словно нежданное тепло.

— Почему не останавливаешь меня? — спросила она, глядя на демона у двери.

— Потому что твоё место сейчас там. — Его голос был мягким, но в нём звучала печальная неизбежность. — Это твоя судьба.

Она осторожно открыла дверь. Коридор казался длиннее, холоднее, пол скрипел под ногами, дыхание ложилось тяжело, каждый шаг отдавался болью в груди. Голова кружилась, сердце будто пропускало удары. Аника беспокойно ходила по гостиной, шаг за шагом проходя от одного угла к другому, как часовой на посту: руки были сложены на груди, а глаза полны тревоги и мучительной вины.

Каталина на мгновение замерла, прислушиваясь, и потом, почти бесшумно, спряталась в тени. Она скользила вдоль стен, опираясь на полки и колонны, каждое движение было точным и осторожным, чтобы Аника её не заметила.

Демон следовал рядом, невидимо поддерживая, не давая упасть. Сердце Каталины колотилось в груди, дыхание рвалось с трудом. Каждый шаг отдавался болью, каждый звук мог выдать её. Она осторожно продвигалась по коридору, скользя мимо гостиной до столовой, затем к задней двери, умело обходя скрипучие доски, держась на пределе сил.

Она осторожно открыла дверь выскальзывая наружу. В тот же миг на неё обрушился порыв ветра, рванувший с холмов так резко, что ноги едва удержали её. Она закашлялась, спина выгнулась под натиском воздуха, и казалось, что вот-вот упадёт.

Демон оставался рядом. Боль отступала на мгновение, тонкой полосой облегчения, позволяя ей собраться. Холодный ветер рвал волосы, пронзал насквозь одежду, обжигал кожу и заставлял дрожать. Сделав несколько неловких, но твёрдых шагов, Каталина снова обрела равновесие. Она стиснула нож в руке, когда-то подаренный Джоном, и сделала шаг вперёд, ведомая демоном, который шёл рядом, словно тень, мягко направляя её к кладбищу. Каждое движение давалось с трудом, но страх, тревога и решимость переплетались в одном порыве — она должна была идти вперёд, чтобы спасти тех, кто ещё мог быть спасен.

Когда она достигла кладбищенских ворот, железные створки заскрипели, и казалось, сама земля ждала её прихода. Перед ней раскинулось поле могил: серые кресты, искорёженные временем, сломанные ангелы с лицами, изъеденными долгими веками. Луна окрасила их в кровавый свет, и тени тянулись, растягиваясь и извиваясь, живые и угрюмые.

Каталина оперлась о холодный камень статуи. Ноги подкашивались, голова кружилась. Сердце билось медленно, тяжело, сопротивляясь тьме и резкому воздуху, рвущему лёгкие. Каждый шаг отзывался болью в груди.

Вдалеке двигались фигуры в капюшонах. Факелы разбрасывали мерцающий свет по земле, тени растягивались на могилах, превращаясь в причудливые узоры. Они шли к полуразрушенному склепу. Внутри Каталины что-то сжалось. Решимость и телесная боль спорили друг с другом, но она шла, осторожно приближаясь.

Она притаилась за каменной статуей ангела. Холод впивался ей в спину. Дышать становилось все труднее, каждая клетка требовала усилий, а каждый вдох давался болью.

Под ногой хрустнула ветка. Резкий звук прорезал тишину, и одна из фигур мгновенно обернулась. Лицо скрывала тёмная ткань. Перед глазами Каталины зияла пустота, холодная и безжалостная. Сердце сжалось, адреналин вспыхнул в висках, от чего голова закружилась сильнее.

Демон приблизился вплотную, его присутствие оказалось плотным, почти осязаемым. Он не говорил, но его молчание давало опору, как броня, защищающая от опасности. Каталина сжала нож, и шагнула вперёд, туда, где её уже ждали.

Глава 15

В хаосе переплетающихся теней взгляд зацепился за неподвижный силуэт, отброшенный в сторону. Джон. Лежал ничком на влажной, пропитанной дождём траве. Паника вспорхнула в груди, сжимая сердце ледяной хваткой. Каталина рванулась к нему, спотыкаясь о корни и камни, падая, снова поднимаясь, как сквозь вязкий кошмар. Она опустилась на колени рядом, дрожащей рукой провела по его шее. Пульс… слабый, призрачный, но есть.

Облегчение длилось мгновение. Внутри что-то оборвалось. Боль — старая, ненавистная — разрезала череп изнутри. Каталина вскрикнула, прижимая ладони к вискам. Голова горела, будто раскалённые гвозди вбивали в мозг, мир почернел по краям. Воздух сгущался, липкий, тягучий, как смола. Перед ней зиял склеп и фигуры в капюшонах. Из глубины раздавался голос:

— Он жив, — произнесла одна из фигур. — Но он не должен быть здесь. Мы ждали лишь тебя.

Слова проникали под кожу, обжигая. Каталина, полуслепая от боли, пыталась вглядеться в силуэты.

— Не трогайте его… — прошептала, удерживая сознание на пределе.

Голоса множились, перекатывались, отдаляясь и сливаясь в ровный гул. Каталина слышала их сквозь толщу воздуха. Она судорожно сжала плечо Джона, не отпуская, боясь, что его вырвут из рук. Он дышал, но оставался без сознания.

Вдруг взгляд наткнулся на фигуру, стоявшую чуть поодаль. Неподвижная, немая, но вся сцена подчинялась её присутствию. Остальные замерли в ожидании, как будто сам воздух замер, в предчувствии рокового приказа.

Каталина ощутила этот взгляд. Тяжёлый, пронизывающий насквозь. Как ледяной скальпель рассекал душу, выискивая уязвимое место, готовясь нанести удар.

Демон стоял рядом, молчаливый и мрачный. Его присутствие не нарушало тьму, но делало боль переносимой, почти терпимой. Он был рядом, и это давало слабое, обманчивое чувство защиты перед смертью.

Каталина подняла голову, собирая остатки воли в кулак. Фигуры в капюшонах шагнули ближе. Дыхание рвалось, но она шла вперёд, ведомая внутренней решимостью и демоном, который шёл рядом, как живая тень.

— Отпустите их, — голос Каталины дрожал, но в нём прорезались стальные нотки отчаяния. — Всех, кого вы удерживаете здесь. Вам ведь нужна я. Только отпустите остальных.

Один из них шагнул вперёд. Резким, раздражённым движением он выбил нож из её ослабевших пальцев. Хватка сомкнулась на её запястье. Он поволок её в центр круга. Главная фигура подняла ладонь, затянутую в чёрную кожу. Остальные замерли. Воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь зловещим потрескиванием огня и завыванием ветра, проносящегося над могилами, как стоны неприкаянных душ. Из склепа вывели девушку — горничную. Она шла, пошатываясь, с пустыми глазами, в которых уже не было света, было только истощение и немой крик. Каталина застыла, сердце ударило в рёбра так сильно, что перехватило дыхание.

— Отпустите её… — голос сорвался, стал хриплым. — Пожалуйста!

Никто не ответил.

Горничную толкнули вперёд. Она споткнулась, очнулась от оцепенения и вдруг побежала к Каталине, ища спасения в её объятиях. Она вцепилась в неё, как в последнюю надежду.

— Помоги, — прошептала она, задыхаясь от ужаса. — Я не хочу умирать… Каталина обняла её, прижимая к себе дрожащее тело. Чувствовала, как часто и испуганно бьётся её сердце под тонким платьем.

— Тише, — шептала она, стараясь успокоить, хотя слова казались бессмысленными. — Всё будет хорошо. Слышишь? Всё… будет…

Но договорить ей не дали. Воздух вокруг внезапно стал вязким. Пламя факелов взметнулось выше, озаряя всё вокруг ярким светом, отбрасывая пугающие тени. Голоса культистов слились в утробный гул — древние молитвы, что-то среднее между рыданием и шёпотом, проникающие в самую душу. Холод, нестерпимый, ударил в грудь. Каталина вздрогнула всем телом. Тело девушки в её руках напряглось, выгнулось, застыло и обмякло. Вес стал другим, пустым.

— Нет… — прошептала Каталина. — Нет… нет…

Каталина рухнула на колени, не отпуская безжизненное тело. Горничная больше не дышала. Глаза остекленели, устремились в пустоту. Каталина трясла её, звала, но в ответ получила лишь тишину.

И тогда – тепло. Сначала едва ощутимое, потом сильнее, невыносимо. Волна обжигающего импульса прокатилась по телу, растекаясь по венам. Мир вдруг стал пугающе резким и ярким, как будто кто-то сорвал пелену с её глаз. Боль исчезла. Лёгкие жадно наполнились воздухом. Руки больше не дрожали. Каталина опустила взгляд, не узнавая себя. Её ладони горели, излучая неземное тепло. А на них лежало мёртвое тело девушки, ставшее ценой её спасения.

— Что вы сделали?! — крик вырвался сам. — Она мертва! Зачем?!

Фигура в чёрном вышла вперёд.

— Ты спасена, — произнёс холодный голос. — Жрица будет жить.

Каталина отшатнулась, глядя на свои руки, как на нечто чужое.

— Это не спасение… — прошептала она. — Это убийство.

Но тело не лгало, внутри бушевала живая, пугающая сила. Кровь текла быстро, уверенно.

— Что… со мной?..

— Первый ритуал завершён.

Фигуры сомкнулись полукругом. Безликие и одинаковые.

— Остался последний, — заговорил тот, кто стоял ближе всех. — Тогда боль покинет тебя и ты примешь нас. Ты станешь тем, кем предназначено быть. Мы вернёмся.

Тело горничной подняли легко, без почтения, и унесли во тьму.

— О чем вы говорите? — Каталина обернулась, как раненый зверь, ища спасения хоть в ком-то.

Джон едва стоял у разрушенной могилы. Кровь стекала по его виску, он смотрел на неё, и в этих глазах не было ничего от прежнего Джона. Только ужас, только смерть. Он видел, как умирает человек в её объятиях. Как свет исходит из её рук. Страх, неверие, разочарование. Он сделал шаг назад, словно от дикого зверя. Её имя сорвалось с его губ шёпотом — “Каталина…?” — он больше не был уверен, что перед ним она. А потом бросился прочь.

Она упала на спину, хватая воздух. Мир вращался и ускользал. Но всё же она была не одна, кто-то был рядом, она чувствовала это каждой клеткой своего тела. Послышались тихие шаги. Из тьмы медленно вышел демон. Он опустился на одно колено и бережно коснулся её лица, стирая слёзы.

— Пора домой, — сказал он мягко, и голос его звучал как утешение.

— Что они сделали?.. — спрашивала Каталина сквозь слёзы, не в силах осознать произошедшее.

— Они исцелили тебя, — тихо ответил он, вытирая большим пальцем солёные дорожки с её щек. — Другого пути не было.

— Исцелили? — она обезумевшим взглядом вскинула на него глаза, полные слез и отчаяния. — Они убили человека на моих руках!

Демон смотрел на неё с мрачным терпением.

— Ты правда думаешь, что я позволил бы тебе умереть? Не будь наивной, Каталина. Они сделали то, что было необходимо.

— Ты знал… — голос сорвался, стал резким, надломленным. — Ты знал, что её убьют?!

Она вскрикнула, почти захлебнувшись криком.

— Так не должно быть! Я не хочу жить такой ценой! Я не просила этого!

Он не отступил.

— Ты обвиняешь меня в смерти другого человека, — сказал он тихо, но от этой тишины стало страшнее, — но себя обвинить не хочешь? Ты добровольно шла умирать. Ты уже вынесла приговор самой себе.

Каталина задыхалась, глаза жгло от слёз.

— Я уже почти мертва, — выдавила она. — Зачем так жить? Зачем тянуть это существование?

Он наклонился ближе. Его голос стал ниже, жёстче.

— Не обвиняй меня за то, что я хочу, чтобы ты жила. И лучше подумай о другом. О том, что ты теперь должна сделать с этой жизнью.

Сил больше не осталось. Мир поплыл, звуки утонули. Последним ощущением стали сильные руки, подхватывающие её ослабевшее тело, и горячее дыхание у самого уха.

— Теперь ты будешь жить, Каталина.

***

Сознание возвращалось к ней медленно. Сначала не было ни форм, ни звуков — только покачивание, убаюкивающее, как дорога без конца. Тело чувствовало движение, чужие руки, крепко удерживающие её, прижимающие к груди, как нечто слишком ценное, чтобы уронить. Воздух был пропитан ночной сыростью и его присутствием: тёмным, узнаваемым, неотделимым от него самого.

— Ты в безопасности, — прошептал голос у самого уха.

Каталина сделала неглубокий вдох. Веки дрогнули. Свет луны резанул по глазам, заставив зажмуриться. Мир плыл, но очертания его лица проступали всё яснее — резкие линии, тьма в глазах, ночная неподвижность хищника.

— Я здесь, — сказал он, не останавливаясь.

Она попыталась пошевелиться, освободиться, толкнуть его. Внутри поднималась волна гнева, острая, почти паническая. Но руки, державшие её, были слишком сильны. И в этот миг она поняла — боли больше нет. Ни привычного головокружения, ни жгучих спазмов, ни липкого пота. Лёгкие впервые наполнились воздухом без усилия.

— Мне больше не больно… — шепнула она одними губами, не узнавая своего голоса.

Он посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде жила тьма — глубокая, хищная, притягательная.

— Кому-то из них нужна твоя жизнь, — тихо сказал он. — Но их скрывает нечто. То же самое, что скрывает Марка. Я пока не знаю, что это и откуда оно взялось. Но в одном я уверен. Теперь ты связана с ними.

На губах мелькнула тень усмешки. Холодной, почти усталой.

— Признаю, они оказались полезны. Я мог лишь удерживать твою боль. Они же уничтожили её источник.

Она сглотнула.

— Ты доволен? — спросила она, и голос дрогнул. — После всего… ты доволен?

— Да, — ответил он без колебаний. — Я доволен тем, что ты дышишь.

Слёзы выступили внезапно, горячие, неконтролируемые. Она снова попыталась вырваться, но он лишь крепче прижал её к себе. Он нёс её через туман и лес, где ветви склонялись низко, слушая их шаги.

— Зачем ты позволил им это? — выдохнула она. — Убить невинную девушку ради меня?

Он наклонился ближе. Его шёпот был холодным и ясным.

— Она не была невинной. Никто не невинен. Пауза. — И даже если бы была — это ничего не меняет. Мне нет дела ни до чьих жизней, ни до их душ. Кроме твоей.

Его взгляд скользнул по её лицу медленно, почти бережно.

— Если бы потребовались тысячи смертей, чтобы ты жила, я бы не остановился.

Она зажмурилась. Ужас сдавил ее грудь.

— Ты… чудовище, — выдохнула она.

Он устало улыбнулся.

— Я знаю, Каталина.

Он вошёл в дом бесшумно. Дверь скрипнула, Каталина затихла, её лицо было умиротворённым. Демон нёс её осторожно, боясь разрушить хрупкий сон.

Он бережно опустил её на кровать. Лунный свет скользнул по коже, придавая ей призрачное сияние. Он стоял рядом, не двигаясь, вглядываясь в её лицо. В этом взгляде скрывалась нежность, замаскированная под равнодушие.

— Прости, — едва слышно сказал он.

Он медленно коснулся её щеки, с благоговением, как существо, впервые осмелившееся прикоснуться к свету.

— Ты не должна была так страдать, — прошептал он. — К сожалению, перерождение всегда требует боли.

Тьма у стены дрогнула, принимая его обратно.

Каталина тихо застонала во сне, повернув голову на подушке. Губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но голос так и не прорвался.

***

Утро было удивительно светлым — почти нереальным для этого города. Каталина открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Потолок над ней сиял золотым светом, лёгкий ветер шевелил шторы, а воздух был наполнен запахом свежей росы и поздних хризантем. Она глубоко вдохнула, ощущая впервые свободу от боли. Грудь не сжимало, мысли были ясны, тело — лёгким и послушным.

Она села, на мгновение задержав дыхание, боясь, что этот свет растворится, стоит ей пошевелиться. Но всё осталось на месте. Каталина подошла к окну. Солнечные лучи слепили глаза, но не жгли. Вересковая пустошь за домом сияла мягким золотом, трава переливалась в росе, небо было чистым, прозрачным, без привычной серой пелены. Она прижала ладонь к стеклу. Оно было тёплым — редкое ощущение в Гриндлтоне, где воздух даже летом пах холодом и дождём. Впервые она чувствовала себя живой.

Её взгляд скользнул к подоконнику. Там лежала небольшая бархатная коробочка, тёплая на ощупь, и аккуратно сложенная записка. Сердце замерло, что-то в этом предмете манило её. Она осторожно открыла коробку. Внутри покоилось кольцо, о котором она мечтала на празднике, но так и не успела приобрести. Красный камень переливался, как огонь, застынувший в вечности, светился, будто пришёл из другого времени.

Записка была написана изысканным почерком, а буквы плавно изгибались:

«Если твоя душа тянется к лунному свету, не соглашайся на прогулку под солнечным сиянием. Позволь миру давать лишь то, чего захочешь ты сама. Красный гранат и холодный металл — тебе очень идет: как и ты сама, холодная и жгучая, невозможная и свободная.P.S. Твоё чудовище.»

Каталина улыбнулась, и улыбка эта была ярче всего, что она помнила. Никто прежде не дарил ей то, что рождало радость изнутри, то, что находило отклик в её самой тайной сути. Ей всегда приходилось соглашаться, подчиняться чужим ожиданиям, принимать то, что считалось правильным другими. Теперь всё было иначе.

Даже вне мира живых демон сумел проявить себя. Даже за пределами ее реальности он мог достичь сердца и сделать его немного мягче. И это тепло, словно луч света среди мрака, проникло в неё, наполнив ощущением собственной силы и желания жить.

Радость рассыпалась внезапно, как хрупкое стекло. Память о ночи нахлынула без предупреждения: тени, капюшоны, крики, горничная, умирающая у неё на руках; кровь, липкая и тёплая, дрожь в пальцах, лицо Джона. Каталина резко отпрянула от окна, сердце ударилось о рёбра.

— Как такое возможно… — прошептала она. Голос сорвался, стал хриплым, почти чужим. — Кому… кому из культа нужна моя жизнь?

Она прижала ладони к лицу, пытаясь стереть с себя всё это — чужую кровь, боль, саму вину существования. Каталина спустилась по лестнице — босиком, не чувствуя под собой ступеней. Каждый шаг отдавался гулом в висках.

Она звала Анику и Джона. Сначала тихо, почти робко, затем громче, отчаянно. Ответом была тишина. Ни звука, ни шороха, только пустота, тянущаяся сквозняками по коридорам. Гостиная встретила её холодом, тревога сжала горло. Каталина открывала двери одну за другой — спальня, кабинет, кухня — в каждой царила один и тот же застывший покой, словно все просто исчезли, не оставив ничего, кроме смутного следа своего присутствия.

И вдруг, звонок в дверь. Резкий, пронзительный, бьющий прямо в сердце. Каталина замерла от неожиданности. Несколько секунд стояла, не решаясь подойти. Потом медленно шагнула, почти машинально, и открыла. На пороге стоял Джон. Лицо его было измученное, глаза воспалённые, в них пылало что-то опасное: смесь усталости, паники и безумия. Под ногтями засохшая земля и кровь; рубашка порвана. Он смотрел на неё, но видел не человека, а страшную тайну в знакомой оболочке.

— Аника пропала! — выдохнул он, с хрипом.

Слова прозвучали как обвинение. Каталина не сразу сообразила. Мир снова качнулся — теперь не от боли, а от страха.

— Что?.. Когда?.. — прошептала она.

— Ты мне скажи.

Он резко вошёл, будто вторгаясь. Его рука дрогнула, пальцы сжались, удерживая себя от чего‑то необратимого.

— Не притворяйся, — сорвался он. Голос был надломлен. — Ты знаешь, что произошло.

— Я не понимаю, Джон… — она запнулась, имя повисло между ними. — Объясни. Когда она пропала?

— Не понимаешь? — он шагнул ближе; тень упала на её лицо. — Её забрали культисты. Для твоего последнего ритуала.

Он нервно рассмеялся, и в смехе слышалась только горечь.

— Не смей притворяться! Я видел всё, Каталина! Видел, как они убивали ту девушку… ради тебя! Ради твоего ритуала! А потом… тебе стало легче. Я видел, как с твоего лица сошла боль. Как будто сама смерть отпустила тебя. Они звали тебя жрицей! Ты слышала? Жрицей! Ты — не их жертва, Каталина.

Он сделал шаг вперёд, глаза полыхнули болью и неверием.

— Ты — их часть. Их сердце! Та кому они внемлют!

— Я не знала, — прошептала она, едва дыша. — Я была готова умереть ради того, чтобы они отпустили людей. Я думала… я была уверена, что они убьют меня, я была готова к этому. Я хотела освободить людей.

Джон болезненно выдохнул.

— Освободить?! — он вскинул на неё взгляд, и в глазах отражалось всё — ужас, боль, отчаяние. — Она отдала свою жизнь, чтобы вернуть твою, Каталина! Она принесла жертву — ради тебя. Не ты! Чтобы ты дышала, чтобы ты жила, вместо неё!

Он шагнул ближе, сжав кулаки, и прошептал почти с ненавистью:

— Это ты называешь «освободить»?

Его кулаки побелели от напряжения

— Я хотел верить тебе, — прохрипел он, словно говорил больше себе, чем ей. — Я защищал тебя перед Аникой, перед всеми. Думал, что ты потеряна… но точно не предатель.

Он сделал шаг еще ближе, голос обрел ледяную остроту, и в нём смешались разочарование, страх и боль:

— Но теперь вижу правду. Ты знала! С самого начала знала! Ты — часть всего этого! Идёшь с ними одной дорогой. А может, и это страшнее всего, ты и есть та, кто ведёт культ за собой! Не удивлюсь, если ты смогла обвести вокруг пальца даже собственных родителей, незнавшие до самой смерти, кем была на самом деле их дочь!

Каталина не смогла ответить. Горло сдавило, лишая её голоса, и ей оставалось лишь медленно качать головой, в немом отказе принять его слова.

Его глаза пылали смесью ужаса и обвинения, в них не осталось ни жалости, ни прежней нежности, только чёрная, голодная ненависть. Его взгляд застыл, в нём отражалась не она, а бездна, когда-то манившая его к себе, а теперь ставшая реальной, дышащей и готовой поглотить всё живое вокруг.

— Посмотри на себя, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Ты лжёшь! Всегда лгала! А я, как влюблённый дурак, не хотел этого замечать.

Он глубоко вдохнул, плечи дрогнули от напряжения. Из груди вырвался шёпот, полный острой усталости и боли:

— Ты — зло, Каталина. Может, не по своей воле, но всё, чего ты касаешься, действительно умирает.

Он стоял так секунду, собирая последние крупицы мужества, затем голос стал ещё тише, но в нём была решимость:

— Я найду Анику. И если ты окажешься на пути… — пауза, в которой слышалось всё — и страх, и ненависть, и предательство, — я сделаю то, что должен. Убью всех культистов.

Он посмотрел на неё ещё раз, взгляд был пуст и жесток.

— Включая тебя.

Дверь захлопнулась с внезапным, окончательным хлопком. И самое страшное было не его ненависть, а то, что она уже не знала, как доказать себе самой, что он ошибается. Кем теперь она стала в его глазах — лицемером или предателем?

Глава 16

Несколько мгновений Каталина стояла неподвижно, опустив руки, и пытаясь осмыслить случившееся. Всё, что она успела произнести, всё, что пыталась объяснить, разбилось о Джона и рассыпалось, не оставив следа.

— «Ты с ними. Ты знала. Всё это время ты играла со мной».

Он говорил это с ядом. Глаза, в которых когда-то жило доверие, смотрели теперь сквозь неё: холодно, отстранённо, как на нечто чуждое и отвратительное.

Каталина медленно повернулась, оперевшись о стену и ступая по узкому коридору. Половицы под ногами скрипели, как будто дом тоже осуждал её. В каждом шаге тяжесть, а в каждом вдохе вкус пыли и горечи. Дверь её комнаты открылась привычным скрипом, дневной свет в которой резанул глаза. Каталина села на кровать опустив голову.

— Он не поверил, — сказала она себе. — Он выбрал всех, кроме меня. Поверил тому, что лежит на поверхности, но отверг мою правду. Джон не увидел, что культ мне ненавистен; что я боюсь его не меньше, чем хочу уничтожить. Он увидел лишь тьму: и решил, что она моя.

Она закрыла лицо руками. В горле поднялся горький ком. Внутри всё трескалось, ломалось, не находя выхода.

— Говорил, что примет меня любой, что не отступит, даже если правда окажется страшной. А теперь он смотрит на меня так же, как на них. Как на то, что убило ту девушку.

Каталина подняла глаза к зеркалу, на мгновение замешкалась, но взгляд всё же встретился с отражением. Она не сразу узнала себя. Кожа была гладкой, почти светящейся, под глазами не осталось следов усталости. Ясный глубокий взгляд, но в нём жило что-то постороннее; в зрачках дрожала чужая жизнь. Волосы тёмные, блестящие, хранили в себе след иной судьбы. Она коснулась лица ладонью: кожа тёплая, пульс ровный.

— Это не я… — вырвалось у неё.

Но отражение не отступало. Оно смотрело с тихим знанием, с превосходством того, кто понимает больше, чем она готова признать. Каталина отпрянула, ударившись плечом о шкаф. Губы сжались.

Внутри поднялось горькое принятие: она жива ценой чужой смерти. Тепло, разлившееся в ней, принадлежало другой. И с каждым ударом сердца оно всё глубже смешивалось с её кровью, становясь неотделимым.

— Кто я теперь… — прошептала она. — Их ключ? Их смысл? Почему я всё ещё чувствую себя мёртвой?

Она подошла к окну.

— Аника… — имя сорвалось почти беззвучно и растворилось в тишине.

Каталина смотрела вдаль, туда, где могла быть подруга. Мысль пришла резко и без предупреждения: культ готовится к последнему ритуалу. И он уже близко.

От этого понимания внутри всё сжалось и похолодело. Времени больше не было — отсчёт начался.

Теперь Каталине предстояло найти не только подругу, но и остановить то, что культ собирался довести до конца. Разрушить их замысел, прежде чем он станет необратимым.

***

Каталина опустилась на край кровати и подтянула колени к груди, руки сомкнулись на плечах. Комната сузилась, утратив глубину, и всё, кроме тусклого света внутри неё самой. Она больше не плакала, слёзы иссякли, оставив голодную пустоту. И тогда появилось дыхание на затылке. Холодное, медленное. Она не вздрогнула, просто поняла: он здесь.

Тьма за спиной сдвинулась, и воздух стал плотнее. Кровать чуть прогнулась, принимая его вес. Сначала только присутствие, затем ощущение близости, от которого невозможно было отстраниться.

— Ты снова пытаешься исчезнуть, — его голос не резал слух, он ложился точно в мысль. — И снова винишь себя. Не исчезай, Каталина. У нас нет времени на саморазрушение.

Она не обернулась.

— Чего ты еще хочешь от меня? — спросила она глухо. — Ещё одной смерти, чтобы я продолжала жить? Тогда тебе будет достаточно? — Её пальцы сжались сильнее. — Ты ведь тот, кому они поклоняются. Почему ты не можешь приказать им остановиться?

Он придвинулся ближе.

— Да, похоже, мне придётся действовать самому, — сказал он лениво. — Иначе ты никогда не простишь мне того, что я позволил ритуалу завершиться. А твою подругу — убьют.

Каталина медленно повернула голову.

— И как ты собираешься помочь? Ты лишь тень. Вижу и чувствую тебя только я. Может, ты всего лишь плод моего разума? И, возможно, моё место действительно в лечебнице.

— Ты не сумасшедшая, Каталина, — в тоне его мелькнула едкая усмешка. — Хотя, признаюсь, было бы забавно. Влюбиться в того, кого сама же называла фантазией… как трогательно и по человечески.

Дыхание на миг коснулось её уха, и по шее невольно побежали мурашки.

— Лежали бы вместе в лечебнице. Никаких назойливых ухажёров. Только ты и я.

Тьма как живая, вокруг него дрогнула, откликаясь на его настроение.

— Но не бойся, — продолжил он. — Реальность куда скучнее твоей маленькой драмы. Культ, ритуалы, их святые убийства… Всё это выглядит смехотворно, если смотреть с моей стороны.

— А ты попробуй посмотреть с моей. — раздраженно предложила Каталина.

— Зачем? — спокойно ответил демон. — Отсюда и так прекрасно видно.

Она резко повернулась к нему.

— Ты либо помогаешь, либо исчезаешь.

— Для начала мне придётся быть освобождённым от теней. Вернуть себе человеческое обличие.

Наступила короткая пауза. Его слова тяжело и неожиданно осели в ней.

— Это возможно?

— Да, Каталина. — В его голосе скользнула насмешка. — И даже уверен что я в твоём вкусе.

— Не льсти себе, — бросила она с лёгкой усмешкой, которую он сразу заметил. — Я не представляю, что делать дальше.

Он шутливо ухмыльнулся. Затем голос стал ниже, и в нём появилась другая глубина — тяжесть признания, не лишённая яда.

— Но мне нужна твоя помошь. Существует один предмет, именно тот, который прячет от меня членов культа. Артефакт необходимо добыть, а затем провести ритуал с моим именем.

Каталина усмехнулась:

— Снова ритуал и твоё имя. За ним охотятся веками, пытаясь разорвать цепи твоего проклятия. И ты просто отдашь его мне? Я могла бы поделиться именем с Габриэлем, тем самым оказав ему услугу.

— На удивление, я уверен, что ты этого не сделаешь, — сказал он тихо. — Наверное, я даже доверяю тебе... И всё же я не должен чувствовать того, что чувствую. Не должен тянуться, и хотеть быть рядом. Я существую для разрушения и вечных страданий.

Он замолчал, глаза оставались в полумраке, и тьма вокруг показалась еще плотнее, чем прежде.

— Но каждый раз, когда ты зовёшь меня, — продолжил он почти шёпотом, — я забываю, кто я есть, и становлюсь ближе к тому, кем был раньше. К тому, кто ещё верил.

Их взгляды встретились в полумраке. Мир застыл, не требуя лишних слов.

— Ты можешь исчезнуть, — прошептала она, сама не веря своим словам. — Если это против твоей природы. Перестань чувствовать, не мучай себя.

— Не хочу, — коротко ответил он. — В тебе я вижу то, что потерял. Отблеск света, который когда-то был моим.

Он наклонился ближе.

— Я хочу обрести тело. Хочу помочь тебе. Но не ради власти, а ради того чтобы чувствовать тепло, прикосновения, боль… и тебя.

Он задержался на последнем слове, это было признание, которое навсегда осталось в воздухе между ними.

Каталина молчала. Пальцы впились в простыню, удерживая нечто невидимое, не давая сорваться с края — ни себе, ни ему.

— Я скажу тебе своё имя, — прошептал он.

Каталина едва напряглась. Его тьма коснулись её уха, и имя, что он произнёс, было мягким, как молитва, и древним, как первое слово, сказанное до грехопадения.

— Теперь ты знаешь, — сказал он. — В этом и заключается ирония: стоит тебе произнести другое слово, и я навсегда останусь заперт в тенях. Это и мой ключ, и мой приговор. Одно лишнее слово — и меня не станет. Выбор за тобой, Каталина.

Девушка закрыла глаза.

— Почему ты не сказал его раньше? Почему не приказал кому‑то освободить тебя от теней?

— Потому что раньше я не хотел свободы, — ответил он спокойно. — Меня устраивала бестелесная вечность… пока я не встретил тебя. Теперь одновременно хочу и боюсь этого.

Он сделал паузу.

— Ты — огонь, Каталина. Я тянусь к тебе, зная, что обожгу крылья.

Он слегка отстранился, предоставляя ей пространство, и возвращая разговор в прежнее русло.

— Артефакт точно находится на святой земле. Какое трогательное совпадение. Туда мне, конечно, нельзя. В места, где меня сначала с упоением превозносили, а потом столь же вдохновенно проклинали, вход традиционно закрыт. Святость, знаешь ли, плохо переносит напоминания о собственных ошибках.

Он замолчал. Тишина в комнате стала тяжёлой, она давила на грудь и не позволяла сразу говорить.

— Я не вижу, где именно он. — В его голосе прозвучала сдержанная утрата. — Поэтому искать придётся тебе.

Каталина задумалась.

— Как выглядит этот предмет?

— Думаю, это что‑то маленькое и на удивление неприметное, — сказал он тихо. — Кольцо, оберег… любая жалкая безделица, которую удобно прятать под одеждой и почти невозможно заметить. Когда найдёшь, тебе предстоит провести ритуал. Уничтожить эту безделушку и освободить меня.

— Кажется, я догадываюсь, кто может знать, — произнесла она тихо. — Пора снять с него маску.

— Будь осторожна с масками, Каталина, — отозвался демон. — Люди носят их так долго, что однажды забывают, где заканчивается их лицо и начинается другое. И порой, сняв маску, обнаруживаешь пустоту.

Он помолчал, и насмешка сменилась другим тоном — глубже и тише.

— Каталина… каждое слово, что ты услышала, теперь принадлежит тебе. Мое имя — принадлежит тебе. Пользуйся им разумно. — тон его снова стал ироничным. — Или нет. Люди редко делают правильный выбор.

Она прикрыла глаза и, сделав осторожный поворот, чтобы увидеть его, заметила лишь пустоту комнаты.

Она не знала, что выбрать: даровать свободу или навсегда оставить в клетке того, кто однажды способен превратить её жизнь и жизни других в ад.

***

В северо-западной части Англии растянулся город Престон. Узкие улицы петляли между облупившимися домами, а серые крыши сливались с низким небом, так словно погружаясь в собственные мысли. Редкие прохожие спешили, сжав плечи и опуская взгляд, боясь задержаться в этой холодной, дождливой осени.

На окраине города, где улицы постепенно растворялись в тумане, возвышалась психиатрическая больница Уиттингема — тяжёлое, строгое здание из красного кирпича, источающее холод и запах фенола. Это была крупнейшая психиатрическая больница Великобритании. Клиника славилась своими жестокими методами лечения: слухи о странных процедурах и экспериментах тянулись за больницей, как клеймо. Внутри царила густая, вязкая тишина, в которой каждый шаг звучал чужим и тревожным, а шёпот мог показаться криком. Всё в этом месте говорило о забвении, о людях, потерявших голос и разум, и о тайнах, которые они скрывали в себе.

Дежурный санитар, уставший после ночной смены, с термосом остывшего кофе, шёл по коридору и заметил: из палаты №13 слишком долго не доносился звук. Ни крика, ни стука. Только тишина — слишком непривычная для этого пациента. Он толкнул дверь. На полу, между кроватью и окном, лежал Томас Миллер. Глаза широко раскрыты, взгляд устремлён вверх, рот полуоткрыт, губы треснувшие, синеватые. На лице — выражение ужаса, застывшего в попытке молитвы.

Комната была аккуратна, как всегда: застеленная койка, закрытые жалюзи, стакан воды на тумбочке. Ни следов борьбы, ни крови. Только запах — сырой, с едва уловимым оттенком гнили, будто кто-то принес землю с могилы и оставил её здесь. Санитар почувствовал, как пальцы начали дрожать. На стене, прямо напротив кровати, кровью были выведены слова:

«Она уже здесь.»

Он отступил, едва не споткнувшись о край кровати, и только тогда заметил: под ногтями мёртвого — чёрная грязь, похожая на землю.

Через несколько минут появился главный врач с персоналом. В руках у него была карта пациента:

Томас Миллер, 44 года

Диагноз: шизофрения. Религиозный бред. Галлюцинации.

Предметы казались пропитанными страхом и безмолвием. Каждое движение настораживало, каждый шорох пугал, а лицо Миллера застывшее в вечном ужасе смотрело на мир, который он уже покинул.

Последняя запись врача:

“На протяжении ночи кричал, что “она пришла за мной.” Просит включить свет. Боится отражений. Говорит, что “в зеркале — глаза, которые узнают меня и отомстят”.”

Никто не знал, о ком говорил Миллер и кого он так боялся, и вряд ли когда-либо узнают. А в воздухе всё ещё стоял тот запах — землистый, сладковато-гнилой, как после дождя над свежей могилой.

***

Каталина шла по узким улочкам Гриндлтона. Дом Марка вырисовывался на горизонте мрачным силуэтом, с облупившимися ставнями, словно сам не хотел, чтобы его нашли. Дверь поддалась с первого толчка. Внутри висел запах кофе, пыли и чего-то горелого. Воздух был тяжёлый, пропитан чужими страданиями.

Он сидел за столом. Спина прямая, руки сложены ровно. Он ждал.

— Каталина, — произнёс Марк, улыбка почти облегчённая, но холодная. — Я думал, ты не решишься прийти.

— Где Аника? — её голос звучал ровно, холодно, но вопрос не удивил мужчину.

Его губы слегка скривились в полуулыбке. Взгляд поднялся к ней. В глазах усталость, затянутая пеленой помешательства.

— Зачем тебе это?

— Она моя подруга.

Марк едко усмехнулся.

— Твоя подруга… Нет, Каталина. Она — часть твоего спасения. Расходный материал, не более.

Каталина резко занесла руку. Щёка его вспыхнула от пощёчины. Он не отшатнулся. Медленно повернул голову, принимая удар как должное.

— Я говорила, что сделаю с тобой, если с ней что-то случится.

— Не делай так больше. Это ничего не изменит.

Он медлено поднялся. Сделал шаг, потом ещё один. Каталина отступала к стене, не отводя взгляда.

— Всё уже решено, ты исцеляешься. Разве не этого хотела? — голос мягкий, но в нём сквозила безраздельная власть.

Он начинал выходить из себя. Каталина почувствовала, как внутри что-то холодеет — это самый верный знак гибели. И вдруг пришла ясность: он одержим ею, а значит, ему можно дать то, чего он жаждал больше всего. Она выпрямилась, на её лице не осталось ни тени сомнения.

— Значит, вы поклоняетесь мне, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово. — Интересно…

Марк моргнул. На мгновение его взгляд помутнел: вспыхнула растерянность, но тут же была подавлена, уступив место привычной невозмутимости.

Каталина не спешила продолжать, она позволила тишине поработать за неё. Лёгкий наклон головы, почти неуловимая улыбка, взгляд из‑под полуопущенных ресниц: ровно столько, сколько нужно, психопату чтобы он увидел в ней не угрозу, а подтверждение собственной веры.

Она не приближалась и не отступала. Не давала ни согласия, ни отказа, и именно это лишало его опоры.

— Я знала, что смогу положиться только на тебя, — прошептала она ему.

Каталина знала: его держали не приказы и не страх, а ощущение избранности. Она дала ему это чувство — и тем самым незаметно забрала контроль. Каждый взгляд, каждый вдох становился инструментом, позволяющим управлять ходом игры.

— Но я думала, ты умнее, — продолжила она, делая шаг ближе, и голос ее стал чуть томнее.

Он нахмурился, губы дрогнули, но ответить не осмелился.

— Я проверяла тебя. Хотела убедиться, что ты не утратил верность мне и культу.

Каталина шагнула ещё ближе. Теперь Марк оказался между ней и стеной. Она смотрела на него с холодной оценкой, как на мелкое насекомое, полное собственной важности, но не заслуживающее сострадания.

Марк очнулся от грез, глаза его вспыхнули одержимым светом. Он шагнул вперёд, хватая её руку.

— Я бы никогда не предал тебя, никогда! — голос дрожал, срываясь на шёпот. — Я ждал, когда ты вспомнишь всё… вспомнишь меня. Сколько мощи, сколько тьмы в тебе… Ты наша вера, Каталина. Наша спасительница. Ты исцелишь меня.

Она резко дернула руку, голос стал властным:

— Слишком легко говоришь о верности. Докажи! Скажи, где то, что делает вас невидимыми для демона.

Марк застыл. В глазах мелькнуло сомнение, но он не посмел усомниться в святыне, что держал. Он склонился чуть ниже, почти как перед идолом, голос дрожал:

— Откуда ты… — запнулся он, будто не веря, что она всё знает. — Ты… всё знаешь?

Каталина приподняла подбородок, глаза холодные и ясные:

— Знаю. И знаю своё предназначение. Мне больше не нужен контроль демона.

Она сделала шаг вперёд, и её взгляд столкнулся с его глазами. Ладонь Каталины медленно коснулась его щеки. Марк вздрогнул, дыхание сбилось, а взгляд потемнел — тьма и желание переплелись в нём в едкую смесь. Его губы инстинктивно тянулись к её коже; поцелуи на её пальцах звучали как молитва, но молитва безумного: совокупность преданности, трепета и очарования.

Каталина позволила это на мгновение, а затем резко отстранилась, отдернув руку.

— Предмет, — повторила она. — Где он?

Марк, растерянный, почти с отчаянием во взгляде, тихо произнёс:

— В церкви… под алтарём… Кулон. Он удерживает границу между тобой и ним. Он не сможет чувствовать тебя, не сможет влиять. Только наблюдать, словно за стеклом.

Каталина на мгновение прикрыла глаза. Спрашивать про Анику было слишком рискованно — она понимала, что её жизнь пока в безопасности. Когда она открыла глаза, в них не осталось ни капли человеческого тепла. Она развернулась и направилась к двери.

— Ты вернёшься ко мне, Каталина? — с мольбой произнёс он, едва сдерживая дрожь в голосе.

Девушка оставила его без ответа. Марк не посмел остановить её, лишь проводил взглядом, полный слепой веры в то, что он служит ей. Дверь скрипнула, впуская в комнату холодный уличный воздух. Каталина шагнула прочь, оставив Марка стоять там, погружённого в собственное безумие. Туман опускался низко, цепляясь за подол её плаща, не желая отпускать…

Но пока она мастерила иллюзию, внутри уже шевелился другой страх, темнее и глубже любой одержимости Марка. Под ним, как электрический ток под кожей, таилась тревога, которая отказывалась подчиняться разуму: она больше не могла отличить правду от лжи. Пешка. Живая и одновременно управляемая — для обеих сторон.

Каталина остановилась. Ветер ворвался через узкие улицы, принеся запах мокрой земли, знакомый до боли. Пока она плела свою ложь, культ, город и демон плели свои, каждая нить которой тянула её в пропасть.

***

Церковь встретила её сыростью и запахом воска. Тусклые свечи дрожали, их огонь слабел под тяжестью сводов. Каталина шла медленно, шаги её гулко отзывались в пустоте. Алтарь возвышался перед ней, древний и изъеденный временем. Треснувший камень хранил в себе тьму, просачивавшуюся сквозь прожилки, как загустевшая кровь.

Её пальцы дрогнули, когда она коснулась камня. Провела ладонью по выемке над крестом, украшенным переплетающимися змеями, и нащупала что-то твердое. Подцепив ногтем, предмет легко поддался и упал ей в руку: амулет из потемневшего серебра с чёрным обсидианом, в котором как будто застыло чьё-то полумёртвое сердце. Он почти жил, откликаясь на тепло её пальцев. Кулон был удивительно красив: тонкие линии серебра опоясывали камень, узоры змей сплетались так изящно, что казалось металл всё ещё движется, а полированный обсидиан ловил свет и запирал его в себе, не отдавая миру, лишь переливая внутри собственное мрачное сияние.

В тот же миг Каталина услышала шаги за спиной. Отец Уильям стоял у входа, сжимая молитвенник. Он выглядел как человек переживший крушение собственной веры. Его взгляд метался, лишённый опоры.

— Каталина… — голос сорвался. — Что ты здесь делаешь?

Они смотрели друг на друга в молчании. В её глазах не было колебаний. В его — страх, оголённый и жалкий. Ветер прошёл под сводами, ворвавшись из распахнутой двери, и гул наполнил пространство вместо слов.

Каталина прошла мимо него, не замедлив шага. Он не остановил её. Лишь прошептал, уже в пустоту:

— Если ты уничтожишь кулон, он вернётся. И тогда никто не сможет его удержать. Надеюсь, ты примешь верное решение.

Она не повернула головы. Снаружи лил дождь. Каталина стояла на ступенях церкви, сжимая амулет в ладони, чувствуя его значимость.

— Теперь они узнают, какого это ошибиться в выборе жрицы, — подумала она. — Я сама разрушу их святыню.

Она подняла голову. Чёрные тучи низко ползли над городом; мир замер, затаив дыхание перед неизбежным. Идя по узким улицам, она замечала, как прохожие оборачивались. В одних взглядах жила надежда, в других — страх, но в каждом читалось ожидание.

Каталина поняла: город вплетён в культ, до самого основания. Эти люди были пленниками собственной веры. Они ждали не правосудия и не гибели, а мессию. И её шаги уже отзывались для них обещанным спасением.

Она несла в себе тяжесть выбора: разрушить их веру — или воспользоваться ею, чтобы уничтожить зло, куда более древнее и беспощадное. От этого выбора зависело не только будущее города, но и то, кем она станет для самой себя.

Глава 17

Поместье пустовало. В нём не осталось дыхания, лишь редкое потрескивание свечей нарушающее неподвижность, как хрупкий признак жизни, не имеющей будущего. Войдя в гостиную, Каталина опустилась на диван и долго не двигалась. Кулон лежал в её ладонях, тяжёлый не весом, а смыслом. Обсидиан тускло поблёскивал, удерживая в себе остатки чужой воли, не желающей угасать.

Ласковые слова демона всплывали в памяти, произнесённые шёпотом у самого уха: «Ты знаешь, как прекратить всё это. Всего несколько слов — и я исчезну.»

Теперь эта фраза стала ключом. Она могла оборвать связь и прекратить всё. Оставить его в мире теней навсегда. Или открыть дверь, за которой он ждал, звал её и тянулся к жизни, от которой однажды был отлучён.

С тех пор как амулет оказался у неё, он больше не чувствовал её. Внутри разверзлась гулкая непривычная пустота, почти враждебная. Не было шёпота, не было холодного дыхания в затылок, не было голоса, который умел ранить и защищать одним словом. Впервые за долгие годы Каталина осталась по-настоящему одна.

Она провела пальцем по камню. Тот отзывался пульсацией, напоминая живое сердце, пойманное в серебряную клетку. Холод пробежал по коже, как предостережение. Всё зависело от одного выбора.

Если вернуть демона, никто не сможет предугадать, что последует дальше: возможно, смерть всему живому. Если же провести другой ритуал, он исчезнет навсегда. Но вместе с ним уйдёт и часть её самой: та, что жила рядом с ним и его тьмой.

Она сжала амулет сильнее. Один вдох и всё изменится. Несколько слов и её жизнь, его жизнь, и судьба этого мира станут другими.

— Что сильнее, страх или желание? — спросила она себя.

Камень едва заметно дрогнул. Мысли рвались одна за другой.

— Он причинял тебе боль, — шептала она в пустоту. — Он разрушал всё, к чему прикасался.

И всё же он спасал. Предупреждал, убивал ради неё. Оставался рядом, когда вокруг не оставалось ничего, кроме тьмы. Его присутствие стало частью её самой: болезненной, но живой.

— Когда не станет этого голоса, останется ли во мне хоть что-то, кроме голодной пустоты?

Каталина закрыла глаза, горло сжалось. Слёзы поднялись сами: от гнева, от бессилия, от утраты, которая ещё не случилась, но уже болела. Он не был человеком, он был злом. И всё же сердце рвалось, как при прощании не с чудовищем, а с кем то очень близким.

Девушка долго сидела в тишине, позволяя ей давить и вытравливать сомнения. А потом, почти беззвучно, произнесла:

— Пора покончить с этим!

Серебро дрожало в этом свете, тёмный камень казался бездонным, как провал, в который уже невозможно не смотреть. Губы разомкнулись.

— Umbrae te foveant et servent,Sanguis in silentio quiescat et taceat,

«Тени пусть тебя оберегают и хранят,Кровь в молчании успокоится и замолчит».

Воздух начал густеть. Свечи затрепетали, огонь на фитилях вытягивался и темнел. Каждое слово не просто звучало, оно уходило глубже, проваливалось за пределы комнаты, за грань слышимого. Тьма отступала, сжимаясь, теряя форму. Пустота наполняла место, где прежде было присутствие.

Каталина продолжала не останавливаясь.

— Anima tua vagans in tenebris,In umbris pacem inveniat, Caelis.

«Душа твоя, скитающаяся во тьме,Найдёт покой среди мрака, Каэлис».

С каждой фразой становилось все легче дышать. Тяжесть, годами давившая на грудь, ослабевала. Пространство освобождалось, очищалось от чужой воли. Когда последняя строка сорвалась с губ, всё оборвалось. Наступила мёртвая тишина.

Каталина опустила руку. Встала и в груди разлилось ощущение освобождения, резкое и непривычное, как внезапно снятые оковы. Она выдохнула.

В этот миг амулет вспыхнул. Сначала багровым светом, затем чёрным, вязким сиянием, вырвавшимся из камня. Он не освещал, а пожирал пространство. Свечи гасли одна за другой. Мрак смыкался возле нее.

Каталина отшатнулась, всматриваясь в сгущающуюся тень. Из темноты начал проступал силуэт: высокий, живой, движущий. И взгляд, она знала этот взгляд, находящий её даже во сне.

Тьма впитывалась в фигуру, принимая очертания плоти. Воздух стал неподвижным, сам мир задержал дыхание. Из мрака выступали резкие, почти неземные черты. Голос, живший в её голове годами, теперь имел лицо и стоял перед ней.

Каталина не могла отвести взгляда. Всё внутри дрогнуло от узнавания. Между ними больше не было границы. Остались только он и она, один на один в настоящем мире.

Каэлис сделал шаг вперёд, и на полу вновь вспыхнули свечи, их блеск дрожал в его глазах, как дыхание тьмы, что теперь обрамляло его тело.

— Я был уверен… — его низкий голос скользнул по комнате, — что ты попытаешься избавиться от меня. Я так долго не чувствовал тебя…

В голосе не было укора. Только осторожность, странная для существа, привыкшего брать, а не ждать. И что-то ещё, непривычное, не имеющее отношения ни к власти, ни к его природе.

Каталина медленно выдохнула, выдавая в этом звуке больше, чем она позволила бы себе сказать словами.

— Я могла бы, — сказала она ровно, не поднимая взгляда от пола. — Просто устала от твоего голоса в голове. Захотела тишины.

Она выдержала паузу, позволяя словам тяжёло упасть, бросая вызов самой себе, чтобы не выдать ни капли эмоций.

— Просто выполни свою часть сделки. Найди Анику, и потом можешь идти, куда захочешь. Ты свободен.

Каэлис пристально посмотрел на неё, с таким вниманием, что становилось трудно дышать. Он сделал шаг вперёд. Каталина невольно задержала дыхание.

— Свободен… — повторил он негромко,, — да, именно так я и планировал.

Он замолчал, вглядываясь в её лицо так, словно впервые видел его без теней, которые всегда скрывали ее от него. Каждый изгиб, каждый взгляд — знакомый, но теперь такой обнажённый. Воздух между ними сгущался, и молчание стало таким правильным в этот момент, и таким мучительным.

— Но с того мгновения, — продолжил он медленно, — когда мои глаза нашли твои… мысль об освобождении почему-то утратила всякую ценность.

Каталина почувствовала это кожей. Впервые эти слова не вызвали улыбку, только растерянность, опасную своей искренностью.

Он чуть склонил голову, не зная, куда деть взгляд, и всё же не мог отвести его.

— Странно, — добавил он тише. — Видеть тебя так. Без завесы тьмы, смотреть на тебя глазами мужчины, а не тени.

Каталина резко отвернулась. Лицо осталось спокойным, почти безразличным, но пальцы сжались в кулаки.

— Не привыкай, — сказала она ровно. — Это ненадолго.

Каэлис улыбнулся, уже без привычной насмешки.

— Тогда мне стоит быть внимательным… и запомнить каждую секунду с тобой.

Она сделала шаг в сторону, обходя его. На мгновение их руки оказались слишком близко друг к другу. Желание коснуться вспыхнуло остро и болезненно, но Каталина заставила себя отвести ладонь.

— Мне нужно побыть одной, — произнесла она, тщательно выравнивая голос.

Каэлис кивнул. В его глазах мелькнуло человеческое понимание. Он не двинулся, лишь проводил её взглядом. Она прошла мимо, и дверь мягко захлопнулась.

***

Снаружи пахло сырой землёй и ночным ветром. Небо медленно светлело, пропитываясь алым маревом. Рассвет поднимался над садом как кровь, пролившаяся по горизонту.

Каталина вышла на середину дорожки и остановилась. Ладони коснулись щёк почувствовав как к лицу приливает жар. Свежий ветер скользнул по коже, принося блаженную плохладу. Она обхватила себя руками не от зябкости, а потому что внутри стало слишком тепло. Вина, пульсировала под ребрами. За то, что позвала его, за то, что не смогла отпустить. И за то, что не жалеет об этом.

Раньше она никогда не испытывала ничего в полной мере: ни радости, ни горя. Чувства были инструментом, подвластные её рассудку, тело точно следовало приказам, не проявляя самосознания. Даже слёзы, если они появлялись, рождались по необходимости, а улыбка ради маски. Внутри царила абсолютная пустота.

Но с его появлением что-то начало шевелиться, пробуждаться, медленно, и незаметно.

Она стояла, глядя на красный туман над пустошью, и рассвет медленно растекался по горизонту, горячий и тревожный, как будто мир не спешил просыпаться, зная, что уже что-то изменилось.

И всё же она почувствовала это не сразу — лишь когда воздух за спиной дрогнул, став плотнее, словно само пространство узнало того, кто в него вошёл. Шаги были медленными, уверенными, живыми, и Каталина не заставила себя обернуться, позволив этому присутствию приблизиться без сопротивления.

Каэлис подошёл бесшумно, и его тень легла ей на спину, вытянувшись рядом с её собственной. В руках он держал тёплый шерстяной плед и, не торопясь, накинул его ей на плечи, так что ткань заботливо легла на них, а следом и его руки, задержавшиеся дольше, чем это было необходимо, слегка сжимая плечи, запоминая её под своими пальцами. Лишь спустя мгновение он медленно отстранился, не нарушив тишину.

Каталина чувствовала тёплое дыхание у самого уха, от которого слова теряли всякий смысл. Она закрыла глаза, позволяя этому мгновению быть.

— Каэлис, — начала она тихо, — я не должна была этого делать. Я хотела защитить людей… а теперь, возможно, обрекла их.

Когда она обернулась, первые лучи солнца скользнули по его лицу, задевая резкие скулы и тёмные волосы до плеч, в которых рассвет оставлял бронзовые отблески. В нём всё ещё сохранялось что-то хищное и опасное, но сейчас это было пугающе живое, он казался существом, сотканным не из тьмы как таковой, а из самой противоречивой ее части: той, что умеет быть прекрасной.

— Каталина, зови меня Коэн, — тихо произнёс он. — Это моё настоящее имя. Так называла меня семья.

Девушка едва заметно кивнула. Это имя прозвучало слишком просто и по-человечески, и на краткий миг стерло между ними ту грань, за которой всегда оставалась тьма.

— У меня слишком много вопросов… — сказала она после паузы. — Где пропавшие люди? Что им нужно от меня? И от чего именно я должна их спасти?

Она замолчала, чувствуя, как голос предательски дрогнул, и, не скрывая этого, добавила тише:

— Мне страшно. Не за себя, а из-за того что я не знаю, что ждёт дальше. Неизвестность пугает меня сильнее всего.

Он сделал шаг ближе. Свет лёг на его плечи, на линию шеи, подчёркивая всё то, что в нём оставалось опасным и неотразимым одновременно.

— Ты взяла на себя слишком много, — произнёс он негромко. — И винишь себя за то, что не смогла быть всем сразу. Культ, их тайны, твои страхи — я позабочусь обо всём.

Он чуть склонил голову, и тень улыбки скользнула по его губам; голос стал ниже и теплее:

— Перестань мучить себя виной, Каталина. Просто будь рядом. Этого достаточно.

Она встретила его взгляд. В нём больше не было демонического огня, лишь странное, непривычное тепло. Она замерла. Рассвет разливался всё шире, и свет ложился на его плечи и грудь под тонкой рубашкой, подчёркивая живое тепло кожи.

— Позволь мне всё исправить, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от её глаз. — Я покажу тебе, кто я на самом деле. Не бойся. Верь мне.

В его голосе прозвучала уверенная тень обещания:

— Не словами. Не голосом, который веками играл с чужими судьбами, — произнёс он тихо. — А поступками. Теми, которых ты всегда ждала.

Он смотрел на неё, пытаясь запомнить каждую черту, каждый изгиб её лица, боясь, что все это сон. Каталина не двигалась. Только ветер тронул пряди её волос, и в этот миг он медленно протянул руку.

Пальцы осторожно коснулись её щеки, лишённые власти и тьмы, но наполненные притягательной силой.

— Ты прячешься за холодом, — тихо сказал он. — Но я вижу, что под ним. И это куда опаснее… и куда красивее.

Холодный утренний воздух смешался с его дыханием — тёплым, немного неровным. Это прикосновение, вопреки всему, не вызывало страха. Напротив, хотелось, чтобы оно длилось дольше, чтобы рука не исчезала, чтобы этот миг остался, даже если весь мир рухнет за его пределами.

Она закрыла глаза. На мгновение ей показалось, что всё: культ, кровь, проклятия исчезло, растворилось где-то в ночи. Остались лишь рассвет, его взгляд и лёгкое тепло на коже.

Где-то в глубине сознания прошёл шёпот — не громкий, ласковый: ты знаешь, что я никогда не отпущу тебя, Каталина…

Он молчал, стоял рядом, живой, манящий, почти невозможный. От него исходило то самое ощущение, которое нельзя было спутать ни с чем: присутствие чего-то опасного и в то же время родного.

Каталина открыла глаза и едва слышно прошептала:

— Тогда не отпускай.

Он смотрел на неё долго и внимательно. Во взгляде плескалось что-то давно забытое, пытающееся вырваться наружу. Тени рассвета благословенно ложились на его лицо. Свет подчёркивал его живость, но в этой живости всё равно оставалось нечто потустороннее, слишком безукоризненное, словно мир ещё не мог поверить, что он снова из плоти и крови.

Каталина не успела ничего сказать. Коэн тихо обошёл её сзади, коснулся плеч и осторожно обнял, крепко сомкнув руки на них, и в этом прикосновении было столько тихой силы и нежности, что дыхание у неё сбилось. От него исходил жар, плотный и живой, и казалось, что сама тьма, к которой он привык, теперь прикасалась к свету её тела, притягивая её к себе, несмотря на все её попытки удержать холод.

Он закрыл глаза, прижался губами к её волосам и прошептал, почти не слышно:

— Я хочу постоять так… хотя бы немного. Я слишком долго не чувствовал тепла солнца.

Его голос был хриплым, непривычным к словам. Каталина стояла, не двигаясь, ощущая, как его сердце бьётся у неё за спиной в том же ритме, что и её собственное. Они молчали. Рассвет поднимался над садом, разливаясь по небу красным золотом, и этот свет падал на них, как взгляд Бога, от которого невозможно укрыться.

Но Коэн не смотрел на солнце. Он смотрел лишь на неё.

И тогда она поняла: тепло, которого он жаждал, не имело отношения к солнцу. Это было её тепло — её дыхание, её присутствие, её жизнь. То, чего ему всегда не хватало и ради чего он вернулся из тьмы.

Каталина медленно подняла руку и коснулась его ладони. Коэн едва заметно улыбнулся; его пальцы сомкнулись на её руке, и в этом движении она чувствовала уверенность, что теперь она может положиться на него.

***

Коэн вдруг замер. Его руки, до этого спокойно лежавшие на плечах Каталины, незаметно напряглись, но достаточно, чтобы она почувствовала: что-то изменилось. Он прислушивался к звуку, едва уловимому для человеческого слуха, но вполне различимому для него. В его взгляде вспыхнул тот самый холодный блеск, который всегда предшествовал беде.

Каталина насторожилась.

— Что случилось? — спросила она тихо, ощущая, как сердце предательски ускоряет ритм.

Он не ответил сразу. Коэн прищурился, вглядываясь в клубящийся туман; черты его лица на миг стали резкими, словно с него спадала человеческая маска. Затем уголки губ дрогнули.

— Гость, — произнёс он с ленивой, насмешливой интонацией. — Похоже, к нам спешат.

Каталина посмотрела на него вопросительно.

— В такое раннее утро? Кто?

Он усмехнулся чуть шире, уже не скрывая иронии.

— Твой храбрый рыцарь Джон. Тот самый, что всегда бежит первым… когда становится опасно.

Она перевела взгляд к воротам — между деревьями уже мелькал человеческий силуэт. Коэн посмотрел на неё, и в его глазах на мгновение мелькнуло хищное удовольствие, быстро скрывшееся под спокойствием.

— Иди в дом, — сказал он тихо. — Встреть гостя, как подобает хозяйке дома.

Каталина кивнула. Он мягко коснулся её плеча, и от этого прикосновения повеяло надёжным чувством защищённости — той самой безопасностью, которая возникает лишь рядом с тем, кто сам является опасностью.

— Не бойся, — добавил он с опасной усмешкой. — Я не причиню ему вреда…

Он сделал паузу, наслаждаясь ею, и закончил уже тише:

— Если только он не поведёт себя, как в прошлый раз.

***

Джон переступил порог поместья. Тишина встретила его холодом и лёгким эхом шагов. Просторная прихожая пахла старым деревом и чем-то настороженным, затаившимся в стенах.

У подножия лестницы стояла Каталина. Свет из окон скользил по ней, делая черты ее лица отчётливее, и в этом спокойствии было что-то чужое, словно она находилась здесь, но уже не принадлежала этому месту.

— Каталина, — начал он глухо. — Я… хотел извиниться.

Он шагнул ближе, не решаясь поднять взгляд, заранее зная, что не выдержит её глаз.

— Я сказал вещи, которые… — он сглотнул. — Я был зол, напуган. Я думал, что теряю тебя. Может, ты и правда не… часть всего этого.

— Джон, — тихо остановила она.

Он замолчал. Её холодный сдержанный голос, задел сильнее любого упрёка. Он собирался продолжить, но из глубины гостиной раздался другой: низкий, глубокий, а главное чужой голос.

— Даже человек мирный со мною, на которого я полагался… тот, кто ел мой хлеб, поднял на меня пяту.

Джон прошел в глубь гостиной и замер.

У камина, в кресле, сидел мужчина с книгой в кожаном переплёте. Он закрыл её, будто дальнейшее чтение стало излишним, и взглянул на Джона — прямо, спокойно, оценивающе, как смотрят на то, что не представляет угрозы.

— Псалом Давида, — произнёс он негромко. — Очень удачная цитата, когда речь идёт о предательстве близких.

Коэн чуть склонил голову.

— Предательство — самый жалкий из пороков, — продолжил он. — Оно не убивает сразу, оно поселяется в душе черным червем и медленно жрет, пока человек не перестанет узнавать себя.

Он сделал короткую паузу.

— Самое интересное то, что предаёт не враг, а тот, кто был опорой. И почти всегда он искренне уверен, что поступает правильно и благочестиво.

Коэн задержал взгляд на Джоне без нажима и уловок, но от этого стало не по себе.

Каталина сделала шаг в сторону Коэна. Почти незаметно, но достаточно, чтобы Джон это увидел. Он впервые заметил, как она смотрит на этого человека, в её взгляде было необъяснимое тепло. Такое, которого Джон никогда не видел.

— Джон, — произнесла она, — это мой друг... Коэн…

Мужчина поднялся. Его движения были точны, неторопливы.

— Коэн Грейвс, — представился он. — Плохая ночь выдалась?

Джон не пожал протянутую руку.

— Не твоё дело.

Коэн чуть приподнял бровь, отметив как факт, но не обидевшись.

— Конечно, — согласился он. — Чужие ночи не должны волновать посторонных.

Демон посмотрел на девушку. Её плечо едва коснулось его рукава, такое короткое, почти случайное прикосновение, таящее в себе больше смысла, чем слова могли бы выразить.

— Скажи, — продолжил Коэн, снова обращаясь к Джону, — как ты думаешь, можно ли простить предателя? Раз и навсегда. Ваш Бог ведь милосерден, не так ли?

Слова звучали буднично, но Джон почувствовал, как грудь стянуло. Он промолчал.

— Я искал тебя, — сказал он Каталине, намеренно не глядя на Коэна. — А ты здесь с каким-то мужчиной одна. Ты хоть понимаешь, что происходит вокруг?

— "С каким-то"? — Коэн тихо рассмеялся, повторяя его слова. — Нет, мы знакомы и довольно близко.

В груди Джона начало подниматься горячее, беспомощное чувство: смесь ревности, страха и злости.

— Что он вообще здесь делает?

— Он помогает мне, — спокойно ответила Каталина.

— Помогает? И чем же? — Джон коротко усмехнулся. — Тем что не скрывает как пялится на тебя?

Коэн медленно перевёл взгляд на Каталину, его глаза мягко скользнули по её лицу , почти ласково, словно изучая предмет искусства.

— Я смотрю так… потому что могу, — ответил он, спокойно переводя взгляд на Джона. — И потому что я большой ценитель красоты.

В груди Джона что-то оборвалось, второй удар, не менее болезненный, чем первый.

— Осторожнее, — тихо произнёс Коэн, в голосе звенело предупреждение. — Зависть — липкое чувство. Оно делает людей... такими неопрятными.

— Я просто не хочу, чтобы она попала под влияние какого-то самодовольного чужака.

Коэн чуть приподнял брови.

— Самодовольного? Возможно. Но не чужака. — Он шагнул ближе, не разрывая зрительного контакта. — А вот ты… да, ты здесь чужой.

Их взгляды сцепились. Джон ощутил странное давление, этот человек наполнял собой пространство, вытесняя воздух.

— Ты смотришь на меня, как на врага, — выдохнул Джон, с трудом удерживая голос ровным.

— Враг? — ухмылка Коэна погасла. На лице не осталось ничего, кроме ледяного спокойствия. — Нет. Я не считаю тебя врагом. Я считаю тебя… просто Джоном. Ты никто для меня. И поверь, ничто.

Слова прозвучали спокойно и без злобы. Каталина закрыла глаза, будто звук ранил и её.

— Хватит, — сказала она. — Оба.

— Видишь? — произнёс Коэн, не глядя на неё. — Она устала от твоих рывков, Джон. От твоих "я люблю", "я спас", "я пришёл". Ты любишь не её. Ты любишь то, как ощущаешь себя рядом с ней. И это не одно и то же.

Джон шагнул ближе.

— Отойди от неё.

— Или что? — спросил Коэн с искренним интересом. — Ты снова сорвёшься? Скажешь то, за что потом будешь просить прощения?

Джон побледнел.

Каталина молчала. Джон взглянул на неё — ищущий, умоляющий. Но в её взгляде не было ни ответа, ни тени прежнего тепла. Только рой мыслей крутившихся у нее в голове, переживающих за Анику и Лиама, которые еще находились в опасности. Бледное лицо подруги, взгляд, полные тревоги глаза...

— Если с ней что-то случится… Если я не успею… — вот чем были заняты мысли девушки.

— Каталина, — выдохнул он, почти сорвавшись. — Пойдём со мной. Сейчас. Просто… уйдём отсюда.

Она медленно покачала головой.

— Нет, Джон.

— Что значит — «нет»? — шагнул он. — После всего, что было? После всего, что я…

Коэн сделал шаг, заслоняя её собой.

— Она сделала свой выбор. — спокойно обозначил он.

— Это не конец, — глухо произнёс Джон. — Я не оставлю тебя с ним, слышишь? Ты просто… не понимаешь! Он затуманил тебе голову!

— Если бы это было так просто, — иронично ответил Коэн, — я бы сделал это намного раньше.

— Прекрати, Джон, — перебила она, и голос её был ровным, не имеющим пощады, — ты опять начинаешь. Всегда одно и то же — обвиняешь, потом каешься. Всё по кругу. Я устала.

Он шагнул ближе, почти умоляя, и дыхание его стало прерывистым: — Каталина, послушай… я просто хочу тебя защитить.

— От кого? — она резко подняла на него глаза. — От него? От самой себя? Или от тебя?

Повисла тяжелая пауза. Коэн прищурился, не отрывая взгляда от Джона, и в этом прищуре было что-то жалостливое, но жалость эта была не к человеку, а к его слабости. Он подошёл чуть ближе, понижая голос, так чтобы слышал только Джон:

— Знаешь, иногда самое страшное — понять, что ты борешься не за человека, а за саму идею, за собственное отражение в его глазах.

Джон хотел ответить, но слова его застряли в горле. Коэн продолжил тем же ровным холодным тоном, проникая словами в кровь:

— Оставить то, что тебе никогда не принадлежало.

Эти слова прозвучали так легко и непринуждённо, что от этого стало только хуже. Джон отвёл взгляд, лицо побледнело. Он тяжело шагнул к двери, словно уходил не впервые, но в последний раз.

Глава 18

Тишина впиталась в стены.

— Не кори его, — глухо произнес Коэн. — Люди всегда путают любовь с желанием обладать.

Он стоял неподвижно, наблюдая за ней. В его интонации было столько пренебрежения, что Каталина резко обернулась. Упрямство в её взгляде дрожало, почти незаметное, будто всё в ней — дыхание, мышцы, сама кровь сопротивлялось его сути, отказывалось принять, и всё равно подчинялось.

— А ты? — хрипло спросила она. — Разве ты не делаешь все чтобы обладать?

Он смотрел на неё прямо, не спеша отвечать.

— Ты говоришь о любви, как будто смотришь на неё издалека, — её голос стал ломким. — Ты мог читать о ней в книгах, но не чувствовать ни слова. Как ты можешь говорить о ней? Ты вообще… знаешь, что это такое?

— Я знаю больше, чем тебе кажется. Любви нет, есть лишь человеческие инстинкты, — холодно ответил он.

— Нет, — перебила она. — Ты не знаешь. Ты говоришь о страхе. О власти. О контроле. О чем угодно, но только не о любви.

Она шагнула ближе. Воздух между ними стал плотнее, сопротивляющимся каждому вдоху.

— Чего ты добиваешься? — тихо спросила она. — Чтобы я полюбила тебя… подчинилась твоей воле?

Он молчал. Только смотрел. Его зрачки медленно темнели, и Каталина поймала себя на том, что следит за этим слишком внимательно, как будто именно там решается что-то важное.

— Что бы ты ни говорил, — продолжила она, и голос её дрогнул, хотя она ненавидела эту слабость, — ты всё равно умеешь только одно: контролировать, управлять и давить, пока человек не сдастся.

Слова рвались из неё, почти оживая, а внутри поднималась злость на себя, за то, что эти мысли вообще приходят.

— Что же тогда любовь для тебя? — спросил Коэн, выжидающе смотря на неё.

Она замолчала на мгновение, собираясь перед прыжком в пропасть.

— Любовь… — выдохнула она наконец, — это не про власть. Не про игру. Любовь — это остаться, даже когда страшно. Когда проще уйти. Когда нужно уйти, но ты не можешь. Это просыпаться с ощущением, что тебе важно одно лицо, один голос. И не понимать почему. Только бояться… бояться, что однажды не услышишь его.

Слова рвались из неё, давно ищущие выход, жгли изнутри и оставляли после себя пустоту. Каталина осеклась, резко, как будто испугалась того, что уже сказала.

Воздух дрогнул. Её слова зависли между ними — обнажённые, живые, решающие.

Он смотрел на нее иначе. Без насмешки, без привычной тени превосходства. В его взгляде мелькнуло что-то болезненное, слишком личное.

Каталина шагнула назад. Уйти казалось легче, чем выдержать его ответ.

— Я… не должна была это говорить, — прошептала она, и злость в голосе сменилась на легкую дрожь.

Он оказался рядом раньше, чем она успела развернуться. Ладонь бережно, с осторожной силой сомкнулась на её запястье.

Сердце подпрыгнуло. Мир сузился до их дыхания, до кожи под его пальцами, до напряжения между ними, которое она ненавидела и уже не могла игнорировать.

— Каталина, — сказал он низко. В голосе дрожала запретная боль. — Ты ошибаешься.

Он приблизился. Её дыхание сбилось, короткими резкими порывами, лёгкие не слушались.

— Я не хочу власти над тобой, — прошептал он. Пальцы скользнули вверх по руке. — Я хочу, чтобы ты была всем, что я чувствую.

Грудь сжалась, и внутри застряла дрожь. Любовь для нее всегда казалась падением, опасным и неизведанным. Для него это было давно забытое чувство, которое нельзя подчинить. Они оба научились не чувствовать.

Он провёл рукой по ее щеке, пальцы трепетно касались кожи, разжигая огонь между ними. Колени подкашивались, дыхание застыло на мгновение. Тогда он притянул её к себе ближе. Поцелуй вспыхнул мгновенно — жгучий, голодный, отчаянный, и тело подчинялось огню, крича внутри. Его губы слились с её, это было одновременно болью и спасением, страстью и голодом.

Она прильнула к нему, дрожа, сердце готово было вырваться. Его руки крепко сжали её, не давая уйти, боясь потерять в этом мгновении. Каждое движение, каждый вдох слились в этом огненном поцелуе, который оставлял после себя шлейф боли и удовольствия.

Комната наполнилась тяжёлым, прерывистым дыханием, воздух дрожал от напряжения и желания.

Он наклонился к её уху, губы коснулись кожи, голос прозвучал низко и хрипло, выдавая его страсть:

— Я чувствую жизнь, Каталина. Только рядом с тобой.

Она ощутила это всем телом, позволив себе быть уязвимой, отпустив страх и доверившись ему полностью. Сердце горело, каждая клетка дрожала, мир вокруг растворился, оставив только их двоих.

Каталина отстранилась. Пламя в камине дрожало, отбрасывая на стены длинные, неровные тени. В этом свете лица казались обнажёнными чувствами, каждое движение глаз и губ становилось ощутимым. Воздух между ними был вязким, пленительным, каждое дыхание осязаемым. Каталина ощутила, как в висках стучит кровь, а сердце рвётся наружу, не выдерживая этой близости.

— Почему ты дрожишь? — произнёс он шепотом.

— Потому что ты рядом, — тихо ответила она. — И потому что это неправильно.

Он поймал её затуманенный взгляд, в котором уже не было отступления.

— Лжёшь.

— Пытаюсь, — ответила она.

Он вновь сделал шаг вперёд. В этом свете он не был демоном уставшим от самого себя и своей вечности, он был мужчиной, который без ума от женщины. Он нежно взял в ладони ее лицо.

— Это неправильно, — выдохнула она. — Мы оба это знаем.

— Кто это решает? Всё прекрасное всегда начиналось с запрета, — прошептал он.

Между ними висели несколько вдохов. Даже воздух казался наэлектризованным, каждое движение дышало ожиданием.

— Я не должна… — ответила она.

Коэн смотрел на неё пристально, пытаясь прочесть то, что она не произносила вслух.

— Тогда почему не уходишь?

Она молчала. В этом молчании скрывался её истинный ответ. Он сделал шаг ближе, и мир вокруг задержал дыхание: огонь в камине перестал трещать, дождь за окнами стал тише, половицы замолчали под ногами, а портреты прежних жителей, казалось устремили свои взоры только на них. Всё дышало паузой, наполненной ожиданием.

— Потому что я боюсь не тебя, — сказала она едва слышно. — А того, что без тебя мне не захочется быть.

Он закрыл глаза. И когда заговорил, голос был едва слышен:

— Тогда мы оба обречены. Потому что я боюсь того же.

Их губы вновь встретились, но в этом поцелуе уже не было страсти, только долгожданное признание, простое, тихое, без слов. Страх исчез. Остались только его тёплые, бережные руки.

— Ты — свет, — сказал он низко, почти шёпотом. — И если я сгорю в твоём сиянии, это станет моим единственным спасением.

Каталина закрыла глаза. Всё вокруг стало дышать вместе с ними — ровно, тихо, и само время не посмело вмешаться. В этой тишине было больше правды, чем в любых признаниях.

***

Утро было серым и тихим. Сквозь окна пробивался бледный свет, тонкой полоской ложившийся на лестницу и пыльные перила. Дом медленно дышал, боясь нарушить хрупкое равновесие ночи.

Каталина вышла из комнаты, застегивая пуговицу на рукаве. Сердце билось слишком громко для утренней тишины. На мгновение она остановилась и глубоко вдохнула.

— Это был всего лишь поцелуй, — сказала себе. Глупость и слабость. Это ничего не значит.

Но когда на кухне послышались шаги и в дверном проёме появился спокойный, собранный Коэн, в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом и слегка растрёпанными волосами — все слова в голове рассыпались.

Он буднично посмотрел на неё. Но во взгляде горел тот самый огонь, от которого хотелось спрятаться. Каталина почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Доброе утро, — произнесла она, медленно спускаясь по ступеням.

Коэн готовил завтрак.

— Я думала, демоны не готовят, — удивлённо сказала она.

— Кэти, я управляю судьбами тысяч людей. Думаешь, не справлюсь с завтраком? — в его голосе мелькнула лёгкая усмешка.

Каталина села за стол, наблюдая за его движениями. Он аккуратно расставлял тарелки, ставил кофе и сендвич, и в этих простых жестах было столько тепла и чего-то домашнего, что она на мгновение забыла, кто перед ней.

— Как спалось?

— Нормально, — ответила она, делая глоток ароматного кофе. — А тебе?

— Превосходно, — сказал он. — Редко сплю так спокойно после… насыщенных вечеров.

Каталина чуть не поперхнулась.

— После… чего?

Он улыбнулся, садясь напротив.

— После разговоров о любви. И других… выражений чувств.

Она опустила глаза и снова сделала глоток, пряча румянец за чашкой.

— Ты удивительно мило краснеешь, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Даже после всего, что ты пережила, тебя всё ещё можно смутить.

— Коэн… — начала она и осеклась.

В его глазах вспыхнул мягкий огонёк, и бархатный смех разрядил повисшую тишину.

— Ладно, не сердись, Кэти. Иногда такие напоминания полезны. Чтобы помнить: между нами всё по-настоящему.

Она резко опустила взгляд.

— Почитай мне свою рукопись после завтрака, — спокойно сказал он. — Я буду ждать тебя в саду.

— Разве у нас нет дел поважнее, чем чтение моих черновиков?

— Для меня — нет.

В его голосе не было ни тени фальши. Посреди всего хаоса для него сейчас существовало лишь одно — быть рядом с Каталиной.

— Уверяю, это не займёт много времени.

Коэн не оборачиваясь, лениво улыбнулся. Сунув руки в карманы, он вышел в сад, оставив после себя лёгкий шлейф ночного морозного воздуха, смешанного с тёплой древесной смолой: аромат, который ещё долго держался в комнате, делая его присутствие ощутимым даже после ухода.

***

Каталина сидела на скамейке в саду, держа перед собой листы рукописи, и тихо читала вслух. Строки скользили с её губ, мягко растворяясь в воздухе, а она время от времени ловила на себе взгляд Коэна между предложениями. Он сидел напротив, полностью погружённый, не отрывая от неё глаз. Каждый её жест, каждая падающая прядь, каждый вздох казались ему важными.

Каталина почувствовала внезапную неловкость, краснота поднялась к щекам. Она отвела взгляд заканчивая главу.

— Красиво, Каталина, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я всегда поражался, как тебе удаётся так мастерски скрадывать обычные слова, чтобы они обретали смысл и доставали до самого сердца.

Она подняла глаза, ожидая увидеть в его взгляде насмешку. Но в нём было неподдельное восхищение и внимание, которое огибало её и согревало. Сердце сжалось от этого тихого, почти магического притяжения.

Но всё приятное рано или поздно кончается, как и это мгновение в саду.

— Мы не можем терять время, Коэн. Нужно найти Анику и Лиама, — сказала она, с болью смотря ему в глаза.

Он склонил голову, всё ещё внимательно рассматривая её, словно больше ничего вокруг не имело значения.

— Хорошо. Я могу это сделать.

— Как?

— Мы пойдём в город. Там я почувствую их… либо их след, — ответил он спокойно.

Она отвела взгляд к тусклым пустошам. Коэн чуть улыбнулся, не теряя силы и уверенности.

— Не бойся, — произнёс он тихо, без привычной насмешки. — Я найду их.

***

Город дышал сквозь дымку, впуская их в свои пустые улицы. Каменные дома Гриндлтона стояли неровными рядами, над крышами стелился слабый свет, ещё не успевший разогнать холод. Каталина и Коэн шли рядом, шаг в шаг. Его фигура тёмная, уверенная, притягивала взгляды, и люди невольно оборачивались им вслед, не в силах понять: чужие они или свои, живые или видения.

Некоторые тихо кивали, приветствуя сдержанно — словно перед ними шли те, кому город когда-то принадлежал по праву, вернувшиеся из небытия. Женщины у лавок прижимали к груди корзины, старики снимали шляпы, дети смотрели снизу вверх, не отводя глаз.

Каталина чувствовала себя неуютно под этими взглядами. Но вдруг мальчик лет шести подбежал и протянул ей крошечный букет — пёстрые хризантемы, перевязанные ниткой.

— Это вам, мисс, — тихо сказал он.

Каталина опустилась на колено и взяла букет.

— Спасибо, — мягко ответила. — Очень красиво.

Она искренне улыбнулась. Коэн наблюдал за сценой с тем самым выражением, наполовину нежным, наполовину внимательным. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление: люди боялись, но тянулись к ней, словно к свету. Когда мальчик убежал, Каталина подняла глаза на Коэна и чуть усмехнулась.

— Видишь? Обычно они обходили меня стороной. А теперь… с появлением тебя я стала не такой опасной.

Он тихо фыркнул, приблизившись на шаг.

— Значит, стоит мне уйти — и всё снова станет, как прежде?

— Возможно, — сказала она с лёгкой иронией. — Но я не уверена, что ты вообще способен просто уйти.

— Тогда я останусь. Чтобы твоя улыбка не исчезала… и чтобы никто не посмел её тронуть, пока я рядом.

Он подал ей руку, и она, не колеблясь, вложила свою. Они пошли рядом по узким мостовым, мимо старых фасадов, где туман вился у ног и цеплялся за обувь. Люди расступались, чувствуя нечто невидимое: тонкую вибрацию силы, исходящую от них обоих.

Когда они вышли к ратуше, Коэн замедлил шаг. Закрыв глаза он глубоко вдохнул, как зверь, ловящий след.

— Миллер, — произнёс он негромко. — Уже ничего не скажет. Он мёртв.

Каталина остановилась, удивлённо посмотрев на него.

— Но он сейчас в лечебнице для душевнобольных.

Коэн не отрывал взгляда от здания, видел сквозь камень. — Уже… нет. Я ощущаю остаток его страха. Он умер не своей смертью.

Каталина сжала пальцы.

— Это тоже связано с культом, ведь так?

— Да, — спокойно ответил он. — Но он был лишь пешкой. Человек для одной роли. А то, что я знаю про Уиттингем… оттуда редко возвращаются. Ни разумом, ни телом. Там ты умираешь либо от собственных бесов, либо от их методов лечения.

Ветер прошёл по площади, шевельнув листья у ног. Каталина поёжилась, глядя на тёмное здание.

Они свернули на узкую улочку, где воздух стал тяжелее. Над крышами проступил знакомый силуэт церкви. Башня возвышалась над городом, остриём вонзаясь в серое небо. Каталина остановилась, глядя на пустошь за ней. Туман здесь был гуще, воздух не хотел впускать их внутрь.

Коэн шагнул ближе. Его взгляд потемнел, черты лица заострились.

— Я чувствую их, — произнёс он низко, почти шёпотом. — Под землёй.

Каталина резко обернулась к нему, на лице застывший страх. Он встретил её взгляд спокойно, с безмятежной уверенностью.

— Нет. Они не в земле, Кэти. Они под ней. Здесь, под церковью, есть подвал. И они там.

Она застыла, пытаясь осознать сказанное.

— Ты… сможешь войти туда? В церковь?

Коэн медленно повернул голову, и по его губам скользнула хищная улыбка.

— А кто меня остановит?

Коэн коснулся двери, и дерево дрогнуло, распахнувшись, признавая хозяина. Каталина первой шагнула через порог.

Внутри царил полумрак. Воздух был густым от воска, пыли и ладана. Сквозь узкие витражи пробивался тусклый свет, окрашивая пол в алые и синие пятна. Орган тихо звучал, а несколько прихожан, ещё оставшихся после службы, молча опускали головы, слушая последние слова священника.

Служба уже заканчивалась. Голос священника звучал ровно, наполненный тихой строгостью:

— Идите с миром. Несите свет веры в свои дома и сердца. Помните, что путь праведника не лёгок, но ведёт к истине.

В этот момент у алтаря стояли двое. Отец Уильям в чёрной сутане, с молитвенником в руках. И рядом Эдвард. Оба подняли головы на звук шагов. На мгновение лицо Уильяма осветила знакомая, тёплая улыбка.

Но потом, когда в проходе показался Коэн, свет из витражей померк. Улыбка исчезла с лица священника. Он чуть склонил голову, пальцы непроизвольно сжались так крепко, что хрустнула обложка молитвенника.

Коэн шёл медленно, шаги наливаясь холодом, который растекался по храму, глуша дыхание. В каждом движении чувствовалась неумолимая сила. Его черты становились строже, взгляд пронзал Уильяма насквозь, вырывая душу наружу.

Прихожане один за другим оборачивались. Кто-то крестился, кто-то спешно отходил к стене, опуская глаза. В храме сгущалась тишина, наполненная страхом.

Коэн остановился чуть впереди Каталины, заслоняя её собой, и пристально посмотрел Уильяму прямо в глаза.

— Благословите меня, отче, — сказал он тихо, — ибо я грешил и буду грешить. Как и всяк сюда входящий.

Отец Уильям прочистил горло, стараясь выровнять дыхание:

— Всяк, кто приходит с раскаянием, будет благословлён, — дрогнул голос.

Коэн холодно усмехнулся:

— А ваш Бог простит меня за те грехи, что я совершил? — прищурившись, добавил он. — Он милосерден ко всем… или всё же избирателен в своём милосердии?

— Бог прощает всех… — с трудом произнёс Уильям после долгой паузы. — Всех… кроме тех, кто отверг Его благодать и не способен принести покаяние.

На лице Коэна мелькнуло скучающее выражение.

— Ах, как удобно… — произнёс он с ленивой иронией, — кого-то облачают в сутану за грехи, а кого-то обрекают на вечные страдания. Впрочем, Он не обидится на меня за правду.

Он шагнул за алтарь. Движения были неторопливы, но в каждом из них ощущалась сила — глубокая, чуждая. Уильям, не осознавая собственных действий, вскинул руку и схватил его за плечо, пытаясь остановить. Мгновение, и воздух накалился. Уильям вскрикнул отдёргивая руку, как от огня. Коэн даже не обернулся. Его шаги эхом уходили вглубь храма, где сгущалась темнота.

Каталина бросилась за ним, но Уильям встал перед ней, заслоняя проход. Лицо побледнело, глаза метались.

— Каталина… дитя моё… кто это? — голос сорвался до шёпота. — Неужто всё, что писали в заветах, правда?

Она замерла. Уильям понял, кто перед ним.

В тот же миг из-под пола раздались глухие, отчаянные крики, как если бы сама преисподняя разверзла свои недра. Каталина вздрогнула, Эдвард отступил, а Уильям побледнел до мелового оттенка. Крики разнеслись снова, громче, истошнее, заполняя пространство тяжёлой тьмой. Каждое эхо врезалось в грудь, сдавливало сердце и виски, заставляя воздух дрожать и душу трепетать, как на краю бездны.

Каталина почувствовала, как страх растекается по позвоночнику, холодными вспышками проникая в каждую клетку. Эдвард держался рядом, глаза широко раскрыты, напряжённые, устремлённые к алтарю. Уильям стоял неподвижно, но пальцы дрожали, а грудь вздымалась. Он осознал, что столкнулся с тем, чего никогда не должен был видеть: с силой, которая видела всё, знала всё и никого не щадила.

Глава 19

Они спускались в спешке. Шаги гулко отдавались под сводами, перекликаясь с глухими воплями снизу. Каждый звук, каждая неровность камня отзывались в груди тяжёлым гулом. Влага стекала по стенам, а тьма сжимала лица холодными пальцами, втягивая их глубже.

Лестница кончилась, и перед ними раскрылась мрачная зала. Потолок терялся во мраке, стены дышали плесенью и сыростью. На полу, среди пятен крови и ржавых цепей, лежали Лиам и Аника. Связанные, исхудалые, они казались едва живыми. Глухие стоны вырывались из горла и растворялись в тяжёлом воздухе.

Каталина застыла. На миг все ее мысли исчезли, сорвавшись с места и, не разбирая ступеней, кинулась вниз по лестнице к подруге.

— Аника! — крик вырвался рваным, полным ужаса и отчаяния.

Аника подняла голову. Взгляд ожил на мгновение, узнал, но тут же помутнел, разорвав ее лицо.

— Не подходи! — визг прорезал тишину. — Не трогай меня!

Страх Аники был обращён не к Каталине. Он был направлен ей за спину. Из тьмы вышел Коэн. Он шёл медленно, без спешки. Свет с лестницы резал пространство, высекая на его лице жёсткие, нечеловеческие линии. Тень тянулась за ним, словно жила собственной жизнью.

— Демон! — голос Аники сорвался, вырвался из самой плоти. — Я видела! Его глаза… его голос!

Слова ударились о каменные стены и вернулись глухим, мёртвым эхом. Капли, падавшие с потолка, замерли.

Эдвард побледнел и остановился, лишённый движения. Уильям судорожно крестился, в попытке беззвучно шептать молитву. Лиам не шевелился, лишь широко раскрытые глаза выдавали его первобытный страх.

— Что ты сказала, дитя моё? — голос Уильяма дрожал, зная ответ, которого не хотел услышать.

Коэн опустился на колено рядом с Аникой. Его голос прозвучал уверенно:

— Успокойся. Смотри на меня.

Аника вздрогнула, когда чужая воля внедрилась в ее сознание. Дыхание прерывалось, а крик внезапно прекратился. Она смотрела в глаза демону и страх растворялся, оставляя оцепенение. Он утешающе коснулся ее плеча.

Каталина почувствовала спокойный взгляд Коэна. В его глазах блеснуло что-то тёмное, древнее, всепоглощающее. Эдвард сделал шаг к девушке.

— Сестра… я не знаю, о чём говорит эта девушка, — тихо сказал он. — Но если тебе нужна помощь… я рядом.

Каталина посмотрела на него. Это слово прозвучало впервые в её жизни — никто и никогда не называл её так. И в этом проклятом, затхлом подвале оно стало светом: коротким, неожиданным, но ослепительно ясным. Она едва заметно улыбнулась, встречая взгляд Эдварда.

— Помогите вывести их наверх, пожалуйста, — произнесла она негромко.

Эдвард подхватил Лиама под руку. Коэн молча поднял Анику. Та дрожала, но больше не кричала. Уильям шёл следом, бормоча молитвы, цепляясь за них, как за последнюю опору. Каталина замыкала шествие.

С каждой ступенью воздух становился чище, но сердце билось всё тревожнее. Они нашли Лиама и Анику. Но облегчение не приходило.

Раздался резкий, жалобный скрип: тяжёлая дубовая дверь наверху медленно сомкнулась, и глухой удар рассёк тишину, оставив после себя давящую пустоту. Прошло несколько секунд, прежде чем глаза привыкли к темноте, и из мрака начали проступать очертания предметов. Тогда она увидела перед собой Уильяма. В его взгляде больше не осталось ничего святого, только лишь ненависть.

— Ты… — выдохнул он. — Ты сотворила это зло, выпустив чудовище в мир!

Каталина медленно отступала. Ноги дрожали, боясь оступиться.

— Джулии нужно было послушать меня, — хрипел Уильям, со звериным презрением. — Надо было убить тебя, пока ещё было можно. Не дать такому отродью, как ты, увидеть свет!

— Ты породил это отродье! — сквозь зубы прошипела Каталина. — Значит, в тебе есть то же, что ты так ненавидишь во мне.

— У меня не могло быть такого создания! Ты не моё дитя. Ты — дьявольское отродье. Дитя тьмы. Твоя мать — зло, и ты такая же, бесчувственная марионетка демона.

— Замолчи… Не смей говорить о ней. Ты не имеешь на это права.

Контроль ускользал. Воздух накалялся, давя на грудь.

— Ты призвала смерть, — голос Уильяма превратился в молитву, изломанную страхом. — Ты расплата за мою слабость! Джулия не уничтожила тебя… и теперь мы все заплатим за эту ошибку!

Он сложил руки, в молитвенном жесте:

— Из-за тебя и того, кого ты привела, мир будет гореть! — голос сорвался и тут же зазвучал почти торжественно. — Воля Господа такова, и я исполню ее!

Он шагнул вперёд и с размаху ударил её тяжёлым молитвенником. Удар пришёлся в висок, мгновенно лишая её равновесия. Белый свет вспыхнул в глазах, и Каталина рухнула с лестницы на холодный кафель. Тёплая кровь тут же хлынула из рассечённой кожи, стекая по виску. Гул в ушах нарастал до болезненного, режущего звука, смешиваясь с собственным учащённым дыханием. Голова раскалывалась изнутри, кровь пульсировала из раны. Разум пытался собраться, но мир прыгал и вращался, сметая любую устойчивость.

Она сделала попытку подняться. Ладони скользили по холодной плитке, ищя точку опоры, но каждая мелкая дрожь отзывалась волной тошноты. Мир шатался, рассыпался на обрывки света и тени, а слёзы сами стекали по щекам, не поддаваясь контролю.

Уильям навис над ней. Его устрашающая тень легла на лицо, перекрывая свет.

— Так будет правильнее, — произнёс он. — Милосерднее для тебя. Ты останешься здесь, в подвале. А когда всё завершится, я приду за тобой и отдам тебя врачам. Такие, как ты, не должны быть среди нормального общества.

Он схватил её за руку и потащил по полу к цепям. Боль простреливала голову, осколки плитки впивались в спину и руки, царапая их до крови. Каждый рывок отзывался белыми вспышками перед глазами. Каталина пыталась сопротивляться, но силы ускользали, как вода сквозь пальцы.

— Ты думаешь, я не вижу? — бормотал он, уже не обращаясь к ней напрямую. — Думаешь, Господь слеп? Демон слишком долго питался через тебя. Слишком долго! — Он резко дёрнул её ближе. — Лишённый своего сосуда он ослабнет. Так и должно быть, так написано в заветах.

Каталина с трудом приподняла голову. Голос вырвался надломленный:

— Это ты… убил моих родителей?

Уильям замер. На мгновение в его глазах мелькнул страх.

— Нет, — прошептал он, отводя взгляд. — Этот грех не на мне. Я не проливал их кровь. Господь мне свидетель.

— А сейчас… — она с трудом перевела дыхание, — на вас?

Он нахмурился, смысл вопроса дошёл не сразу.

— Не тебе меня судить, — сказал он наконец, уже жёстче. — Но ты всегда это делала. С самого возвращения.

Он выпрямился, заглядывая в ее глаза:

— Письма, которые ты писала мне каждый день, изводя ими. «Ибо время начаться суду с дома Божия…» «Возмездие за грех — смерть…» Узнаёшь? Это ты пыталась сломить меня моим же щитом. Ты хотела выставить меня на посмешище, разоблачить, показать, что святой отец породил тьму. Но я не глуп. Я сразу понял, что к чему.

— Я не писала, — её голос дрогнул.

— Кто же тогда?! — он сорвался. — Ад распахнул свои двери, и первой из него вышла ты. Всё началось с тебя. Ты — проклятие этого города!

Он толкнул её в угол подвала. Оттуда тянуло сыростью, гнилью и страхом. Каталина ударилась о каменную стену и рухнула на пол.

— Ты останешься здесь, — произнёс он уже тише, с облегчением. — А демон вернётся туда, где его место. В ад. Я изгоню его, клянусь.

Шаги начали удаляться.

— Если не доживёшь до утра, — прошептал он, повернувшись к ней, — быть может, встретитесь вы там, две бедные, падшие души… и обретёте покой в огне.

Каталина растянулась на холодном камне. Голова раскалывалась, зрение тускнело, погружаясь в дымку. Мысли цеплялись друг за друга и рассыпались на осколки. Внутри звенели слова, пустые и отчаяные:

«Коэн… где ты…»

Дыхание стало редким, прерывистым. Пальцы скользили по холодной плитке, не находя ничего. Мир постепенно уходил, оставляя ледяной холод и глухую, давящую боль.

***

Дверь подвала с треском распахнулась, разорвав тишину, и Коэн ворвался внутрь.

Его движения были мгновенными, выверенными до предела. Взгляд сразу упал на Уильяма. Кровь пропитала молитвенник, страницы слиплись, а рядом, на холодном камне, лежала Каталина: неподвижная, почти лишённая сознания. В этот миг внутри Коэна что‑то окончательно оборвалось. Ярость прошла по телу, тяжёлой и безвозвратной волной, наполнив мышцы напряжением, от которого невозможно было отступить. Никто не имел права причинять ей боль. Никто!

Он схватил пастора за плечи и швырнул в стену. Удар был глухим, сокрушительным; послышался резкий хруст, тело обмякло и осело на пол, а в глазах священника вспыхнули ужас и, как ни странно, смирение. В наступившей тишине Коэн стоял над ним неподвижно, как воплощение разрушения, в котором не осталось ни жалости, ни милосердия.

Уильям закашлялся. Вера рассыпалась, обнажив пустоту. Слёзы смешались с кровью и стекали на холодный кафель.

— Прости… — выдохнул он едва слышно, цепляясь взглядом за Каталину. — За то, что не стал тебе любящим отцом. Не оставляй Эдварда… позаботься о нём.

С каждым прерывистым вдохом жизнь медленно покидала его.

— У меня есть просьба… последняя, — прошептал он. — Убей меня. Я не смогу жить в мире, где не осталось ничего святого.

Боль гудела в голове Каталины, тело ломило, но она подняла взгляд.

— Смерть нужно заслужить так же, как и жизнь, — произнесла она тихо. — Ты не заслужил её. Отец.

Коэн наклонился и поднял её на руки. Она была почти невесомой, но каждая дрожь её тела отзывалась в нём острой, невыносимой болью. Каждая мышца оставалась напряжённой, готовой разорвать любого, кто осмелится приблизиться к ней. Сознание Каталины туманилось, мир расплывался, оставляя лишь ощущение его рук.

На ступенях демон остановился и медленно повернул голову к Уильяму.

— Здесь действительно не осталось ничего святого, — произнёс он с холодным отвращением. — Включая тебя. Поэтому твою просьбу выполню я. Под стать тебе и твоему положению.

Он вышел, оставив Уильяма умирать внизу, среди пустоты и разрушенной веры.

Снаружи уже собралась толпа. В их глазах отражались страх, ужас и непонимание. Среди них стояли Джон и Марк, а в стороне — Габриэль, вглядывающийся в черноту церкви. Эдвард выводил Лиама и Анику; каждый шаг давался с трудом, каждый вдох был напряжённым. Увидев их, Джон бросился вперёд. Лица были бледны, взгляды изранены ужасом, но в глубине просыпалась слабая, едва уловимая надежда.

Коэн остановился у алтаря. Он держал Каталину так, словно в руках держал смысл собственного существования. Его дыхание было ровным, но в глазах горел огонь того, кто защищает единственное дорогое ему. Тьма, исходящая от него, ощущалась телесно, окутывая Каталину, ограждая от боли и страха.

Он наклонился к её уху. Его голос стал тихим, предназначенным только для неё, но за этой мягкостью скрывалась беспощадная ярость ко всему миру.

— Правду говорят: свет даёт только та церковь, что горит. Да будет так!

В тот же миг своды вспыхнули. Пламя охватило крышу и стены, отражаясь в глазах толпы золотым, ослепляющим заревом. Раздались крики, кто-то отшатнулся, кто-то застыл, парализованный ужасом. Дым наполнил пространство гарью, треск обугленных балок и топот слились в единый гул разрушения. Прихожане бросились к выходу, спасаясь от огня.

В стороне стоял Марк, скрестив руки на груди. Его взгляд сверкал холодным раздражением и горечью поражения. Он наблюдал, как рушатся планы, как Каталина выпустила в мир силу, неподвластную контролю. Пламя отражалось в его зрачках, и казалось, что горит он сам. Он не двигался, лишь осознал, что был предан той, кого боготворил.

— Там остались люди! — закричали из толпы.

Все взгляды обратились к тёмной фигуре в огне.

Коэн шёл сквозь пламя с Каталиной на руках, спокойный и безмятежный, как сама смерть. Огонь обвивал их, не касаясь. Она ощущала его силу и тепло, единственную опору в мире, которая не рушилась. Он продвигался медленно, проходя мимо исповедален и лавок, а языки пламени расступались перед ним. Толпа раздвинулась, не смея дышать. Его взгляд скользнул по лицам: холодный, властный. На мгновение остановившись на Марке, и в этот миг тот почувствовал настоящий страх, сжавший горло. Страх смерти, и осознание собственной ничтожности перед сущностью, что пожирала мир взглядом.

Горящая церковь позади становилась символом конца старого мира. Каталина в его объятиях не знала страха, только уверенность. Он был её щитом, её сталью, проводником сквозь хаос. И даже когда вокруг бушевало пламя, когда рушились стены и крыши, они шли вперёд вместе, окутанные огнём, которому не дано было коснуться их.

***

Пламя поднималось всё выше, пожирая церковь, как живое существо. Своды рушились с глухим гулом, и каждый удар отзывался в груди, ломая душу, а не дерево.

Эдвард стоял перед входом, ослеплённый огненным светом, и не сразу понял, что кричит.

— Отец! — голос рвался, пронзая треск пламени. — Где мой отец!?

Он рванулся вперёд, но Джон успел схватить его, обхватив за плечи, удерживая всем телом. Эдвард вырывался отчаянно, не чувствуя боли, не слыша ничего, кроме собственного крика.

— Отпусти! Я должен его вытащить! Он остался там! — слова превращаясь в рыдания. — Там мой отец!

Габриэль возник рядом мгновенно и помог удержать его. Эдвард бился между ними, пока силы не иссякли. Потом он осел на колени, лицом уткнувшись в холодную землю. Из груди вырвался душераздирающий, хриплый крик, полный боли и бессилия. Он утонул в земле, растворяясь в ней, слишком настоящий, чтобы его можно было вынести.

— Ему уже не помочь… — тихо сказал Габриэль. — Всё сгорело… — он говорил тихо, утешая, но боясь сказать правду вслух.

Эдвард поднял голову. В красных отблесках огня его глаза блестели от слёз.

Огонь взревел, отвечая ему. Сквозь треск и гул донёсся тяжёлый, окончательный обвал. Крыша рухнула, и в проёме на миг мелькнула осыпающаяся тень.

— Нет! — Эдвард снова рванулся вперёд, но руки удержали его. — Папа!..

Дым взвился столбом. Пламя вспыхнуло ярче и вдруг стало слабее. Всё было кончено.

Эдвард стоял на коленях перед догорающими обломками, глядя, как исчезает место, где он молился и верил. Дом веры сгорел так же, как и человек, живший ложью.

***

Коэн шёл через тихие коридоры поместья, держа Каталину на руках. Её тело было расслабленным, полностью доверившимся ему, и это одновременно тревожило и завораживало его.

— Похоже, у тебя вошло в привычку терять сознание, — прошептал он, с мягкой улыбкой. —Возвращаясь сюда исключительно в моих объятиях.

Он осторожно уложил её на диван и обработал раны. Каталина не открывала глаз, слушая его голос, ощущая исходящее от него тепло. Медленно она приподняла голову. Слёзы сами стекали по щекам, и, не произнеся ни слова, она беззвучно притянула его к себе.

— Каталина… — прошептал он, прижимаясь к ней всем телом.

Они лежали так, неподвижно, в тишине. В этом молчании было больше, чем могли бы выразить слова. Коэн мягко положил руку ей на спину, а её голова упёрлась в его плечо. В этот момент казалось, что весь хаос и страх, который они пережили, остался далеко, за стенами поместья. Только они двое, только этот тихий миг перед бурей, когда можно позволить себе быть просто рядом. Каталина прижалась сильнее. Голос её звучал потерянно:

— Уильям… он прав. Мы оба… чудовища.

Коэн сжал её крепче, не оставляя ей пространства для отступления, будто этим жестом мог заслонить её от дурных мыслей.

— Мне всё равно, кто ты, — сказал он тихо. — Чудовище или человек. Я с тобой, потому что это ты. И я не брошу тебя. Ни сейчас, ни потом.

Она вдохнула глубже и спрятала лицо в его плечо. Тепло его тела удерживало её, не давая рассыпаться. Дрожь прошла по ней медленно, от сердца к пальцам, оставляя после себя усталость и странное облегчение.

— Но… если мы сами… — голос сорвался. — Если всё, к чему мы прикасаемся обречено на гибель.

— Я знаю, — прошептал он, его пальцы мягко погладили ее по голове.

Он замолчал, прислушиваясь к её дыханию, постепенно успокаивающемуся ритму сердца. Его слова касались кожи, проникая в её внутреннюю тишину.

— Когда всё закончится, я увезу тебя туда, где воздух наполнен солью и жасмином, где дыхание мира ощущается кожей. Там музыка разливается по улицам, проникая в кровь, напоминая, что жизнь не всегда боль. Там закаты стирают из сердца всё лишнее, а рассветы дарят забвение прошлому. Мы будем свободны — ты и я. И всё остальное останется по ту сторону, где ему и место.

Каталина улыбнулась, не открывая глаз. Его рука скользнула по её плечу, мягко снимая напряжение и страх. Он наклонился и коснулся лбом её лба.

— Ещё немного, — прошептал он. — Я сделаю всё, чтобы спасти тебя. Обещаю.

Он хотел сказать больше, но почувствовал, как Каталина проваливается в спасительный сон. Она чувствовала его дыхание, силу и тепло. За долгое время позволив себе быть полностью собой: слабой, уставшей, доверчивой. Коэн удерживал её в объятиях, осторожно прижимая к себе, сейчас страхи мира не смогли бы достать до них.

***

Глубокая ночь опустилась на Гриндлтон. Все спали, кроме одной бедной пташки, чей разум был как оголённый провод. Каталина вздрогнула, когда холодная вода сомкнулась над её головой, а лунный свет тускло просвечивал сквозь чёрную гладь. Над ней стоял отец Уильям, медленно ступавший по воде, не касаясь её поверхности. Его голос повторялся снова и снова, как молитва:

— У тебя ее нет… Ты всегда была проклята… Ты всегда была проклята…

Он поднимал руку, крестя её бьющееся об лед тело, лишённое выхода. Она пыталась бороться, кричать, но его лицо оставалось чужой маской, лед не поддавался её ударам, лёгкие наполнялись водой, и вдох уже был невозможен.

— У тебя ее нет… Ты всегда была проклята…

Каталина кричала, пыталась остановить повтор, но кошмар возвращался снова и снова, как бесконечная петля смерти. Жестокое лицо Уильяма, растворялось над толщей льда, лишь чтобы вновь возникнуть и повторить те же слова.

Она вскочила в дивана, сердце безумно билось, ладони дрожали, лоб был мокрым от пота.

— Я проклята! Проклята!

Коэн резко поднялся, напряжённо сжимая её плечи. Его взгляд был сосредоточен, готовый к любой угрозе, но внутри назревала тревога, которую он не мог скрыть.

— Это всего лишь кошмар, — тихо сказал он, гладя ее по голове. — Это сон, Каталина. Ты в безопасности. Я здесь.

Она прильнула к нему, дрожа, но ощущая надежность. Он оставался напряжённым, взгляд устремлён в темноту за пределы комнаты.

Каталина снова провалилась в сон, ощущая его ладонь на своей голове.

Утром она проснулась в холодном, звенящем пустотой воздухе. Рука потянулась — подушка пуста. Лишь едва ощутимое касание на щеке, словно тень поцелуя. На столе лежало письмо.

«Каталина,

если бы у меня было право на молитву, она началась бы с твоего имени — и тут же бы оборвалась, потому что даже оно слишком светлое для того, кем я являюсь. Я пишу тебе не как голос и тьма, которая приходила к тебе ночами. Я пишу как тот, кем я был до падения.

Я видел, как строятся и рушатся цивилизации, как люди стирают друг друга в пыль, как любовь превращают в оружие, а вера в оправдание жестокости. Я видел слишком много, чтобы верить хоть во что-то светлое. И потому не верил — ни в добро, ни в спасение, ни в то, что кто-то может быть нужен просто потому что существует.

А потом появилась ты.

Ты не призывала меня и не искала. Ты просто упрямо жила. И я услышал тебя так же, как слышал всех остальных. И я пришёл, потому что мог. А остался, потому что ты выдержала. Я уверял себя, что это ничего не значит. Что ты всего лишь сосуд, способный не развалиться под тяжестью моего присутствия. Но я так глубоко ошибался.

Я начал ждать тебя. Не катастроф, не крови, которые так любил, которые так тешили мое самолюбие. А ждал твоего дыхания, когда ты засыпала. Твоего молчания, когда слова больше не спасали. Того, как ты сжималась, но не ломалась. Я узнавал тебя среди тысяч одинаковых лиц.

Ты научила меня помнить не вечность, а мгновения. И в какой-то момент я понял: я больше не наблюдаю за миром. Я наблюдаю лишь за тобой.

Я вспомнил, как быть человеком. Вспомнил страх быть отвергнутым, вину, которая не сгорает веками. Я вспомнил, как больно любить, зная, что не имеешь права ни на прикосновение, ни на ответ, ни даже на надежду. Ты вернула мне это чувство, не обещая ничего взамен, просто оставаясь собой.

Я полюбил тебя так, как любят те, кому запрещено любить. Без притязаний и без будущего. Я любил тебя в твоей усталости, в твоей ярости, в твоей нежности, которую ты так рьяно прятала ото всех. Я любил тебя в каждом мгновении, где ты выбирала не ожесточиться. Где оставалась живой, даже когда мир настойчиво просил тебя умереть.

И именно поэтому я должен уйти.

Потому что если я останусь, я захочу большего. Быть рядом не как тень, а как мужчина, любимый тобою. Я захочу места в твоей жизни, и это станет началом конца. Я — зло, которое умеет любить, а значит, опаснее всего остального.

Прошу, запомни меня не как боль, а как того, кто любил тебя достаточно, чтобы уйти.

Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Любовь не требует присутствия. Она требует выбора. И мой выбор — ты. Всегда.

Ты была моей человечностью. Моим грехом и спасением. И самым прекрасным прощанием, на какое только способен тот, кто рождён во тьме.

Прощай, Каталина.

Если любовь возможна даже для меня, значит, ты была реальнее вечности.

Коэн Грейвс.».

Глава 20

Каталина перечитывала письмо раз за разом, не веря собственным глазам. Строки не менялись, и от этого становилось только тяжелее. Он ушёл. Не просто исчез, а сделал выбор и оставил её одну. Ни шага навстречу, ни последнего взгляда, ни разговора. Только слова на бумаге — выверенные и беспощадно честные.

Чувства теснили друг друга, лишая воздуха. Страх утраты сжимал грудь, врастая в тело, становясь его частью. За ним поднимался иной страх, более тёмный и унизительный: страх предательства. Накануне он заявил о неизменности, о том, что будет рядом. И именно отсутствие объяснения ранило глубже всего.

Она пыталась вызвать в себе гнев, но не находила его. Пыталась усомниться в искренности письма, но не могла. В нём не было лжи. Только чувства мужчины, который был слишком дорог ей.

Полдня Каталина провела у окна, не меняя позы. Пустошь за стеклом лежала неподвижно, отражая её внутреннюю тоску. Чувства не находили выхода. Оставалось лишь тяжёлое, выматывающее опустошение.

Тишину нарушил едва слышный детский голос, который тут же оборвался, прежде чем она успела понять, откуда он. В тот же миг она почувствовала лёгкое прикосновение к волосам. Сердце рванулось вперёд раньше рассудка.

— Коэн? — вырвалось у неё.

Она резко обернулась. Комната была пуста. Ни движения, ни присутствия. Только молчание, в котором окончательно стало ясно: он ушёл навсегда.

Каталина медленно отвернулась к окну. Слёзы не пришли. Осталась лишь глубокая, неизбежная пустота — утрата, с которой теперь предстояло жить.

Стук в дверь резко разорвал тишину.

Каталина поднялась не сразу. Подошла медленно, растягивая расстояние от кресла до двери. Когда она открыла, на пороге стояли Аника, Джон и Лиам.

Аника шагнула первой, не дожидаясь слов, и заключила её в объятия.

— Надеюсь, мы не помешали, — сдержанно произнёс Джон. — Аника очень хотела тебя увидеть.

— Вы не помешали, — ответила Каталина.

Она закрыла глаза, позволив себе опереться на подругу всего на мгновение, давая телу забыть о пустоте.

В гостиной было тускло и холодно. Серые стены и тяжёлые окна удерживали свет, не позволяя ему проникнуть внутрь.

— Это Лиам, мой брат, — тихо сказал Джон, опускаясь на диван.

— Знаю, — кивнула Каталина. — Приятно наконец познакомиться.

Лиам попытался улыбнуться, но губы лишь едва дрогнули.

— Спасибо, что спасли нас, — хрипло произнёс он. — Мы почти ничего не помним о вчерашнем дне. Наверное, разум решил вычеркнуть то, что оказалось слишком страшным.

Каталина кивнула и молча поставила перед ними кружки. Пар тянулся тонкими серебристыми нитями, запах был терпким, пряным, наполняя комнату спокойствием, которое ощущалось чужим и ненастоящим.

— Кэт… ты не представляешь, как я испугалась. — начала Аника, глядя в чай

Каталина опустилась напротив, всматриваясь в лицо подруги. Та держала чашку обеими руками, надеясь, что тепло от неё сможет унять дрожь.

— Это случилось той ночью, когда Джон запер тебя в комнате. Я подумала проверить, всё ли с тобой в порядке, но комната была пуста. Окно распахнуто, шторы колышутся. Я подошла закрыть его, и вдруг кто-то сзади… — она резко вдохнула. — Схватил меня, нацепил мешок на голову, а потом темнота. Очнулась я уже в подвале.

Она бросила тёплый взгляд на Лиама.

— Если бы не Лиам, я бы там умерла. Он поддерживал меня и не давал сломиться.

Лиам опустил взгляд, смущённый.

— Выходит, твоя «безопасность» была не так уж надёжна, Джон, — заметила Аника, глядя на него уже без тени улыбки.

Джон откашлялся, ощущая обвинение.

— Расскажи, что там было в подвале? — Глухо произнес он.

Аника нервно заправила волосы за уши.

— Почти ничего не помню. Нас держали внизу, там было сыро и холодно. Света не было, только свечи и их… молитвы. Они приходили каждый день, давали хлеб и воду, каждый раз повторяя: «Молитесь — и боль уйдёт». Когда мы замолкали, нас били. Не сильно конечно, но долго… — она машинально коснулась запястья, под тканью проступала тонкая полоска синяка. — Всё одно и то же, каждый день.

— Они готовили нас для какого-то ритуала, — тихо продолжил Лиам. — Уверяли, что молитва очистит наши души. Мы молились часами, пока язык не переставал слушаться. Пока сами не начинали бормотать слова, не понимая, о чём молимся. Когда кто-то из нас переставал от усталости, поднимали хлыстом.

— Ты помнишь, о чём была молитва? — спросил Джон.

— Конечно. И вряд ли когда-нибудь забуду, — с грустью пробормотал Лиам. Вдохнув глубже, он закрыл глаза и тихо произнёс строки:

«Очисти нас, Владыка Смерти, через избранную Тобой,

Прими дыхание её как жертву за нас.

Во имя плоти, крови и молчания,

Да свершится воля Твоя — через неё.»

Он говорил это так спокойно, с обычной, будничной невозмутимостью, что в груди у всех растягивалась невыносимая боль.

— Я слышал, как они спорили, — продолжил он, голос опустился чуть ниже после короткой паузы. — Они говорили о «жрице, которую нужно исцелить и принести Владыке Смерти в жертву». Не знаю, о ком именно шла речь. Но звучало так, будто это был живой человек… хотя мы никогда её не видели.

В наступившей тишине ложка стукнула о край чашки. Джон сидел неподвижно, склонив голову, но глаза напряжённые, знающие были обращены к Каталине.

— Каталина, — неуверенно спросила Аника, — где тот мужчина, который был в подвале? Кто он? Я как будто уже видела его, но не могу вспомнить где.

— Он уехал, — растерянно пробормотала Каталина, глядя в пол.

— Бросил тебя? — Джон усмехнулся, наклоняясь вперёд. — Вот так просто?

Она промолчала.

— Странно, — продолжил он, глядя на неё из-под бровей. — Я думал, вы вместе. После того, как вы смотрели друг на друга, как он выносил тебя из горящей церкви… — усмешка его дрогнула. — Казалось, он был влюблён в тебя. Я бы даже сказал, он был готов умереть ради тебя.

— Так и есть, — прошептала Каталина. — Просто…

Слова застряли. В ушах звенело: «Поэтому я должен уйти.».

Джон откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В движении нарочитая небрежность, но пальцы, вцепившиеся в рукав, выдавали напряжение.

— Просто что? — его голос мягко насмешливый, но за ним слышалась скрытая боль. — Я вот не до конца понимаю, как он вообще оказался рядом с тобой?

Он сказал это без злобы, но под поверхностью звучало другое: почему не я?

— Его не смущает, кто ты? И всё, что происходит вокруг, эти исчезновения, пожары, смерть?

— Хватит, — остановила его Каталина. — Если он исчез — значит, на то была причина.

— Просто любопытно, тебе не кажется, что рядом с тобой слишком часто кто-то пропадает? Может, и он… попал под проклятие?

— Джон! — Аника резко поставила чашку, и чай плеснул через край. — Прекрати пытать ее!

Он даже не думал прекращать. Всё вокруг потускнело, оставив только его и Каталину, и между ними натянутая до предела струна. Разговор, который так и не состоялся. Его тяжёлый взгляд был прикован к ней, как у зверя, не решающегося броситься. В этом взгляде боролись две силы: желание удержать и страх дотронуться. Взгляд человека, запутавшегося в собственных чувствах. На мгновение в его лице мелькнула боль, потом снова воцарилось привычное равнодушие, отточенная маска.

— Ты всё время защищаешь его, — заговорил он, уже без насмешки. — Даже сейчас. После того, как он бросил тебя, одну.

Каталина подняла глаза. В её взгляде была только тихая жалость.

— Он не бросил меня, Джон.

— Или? — произнёс он, не слыша ее слов, — он просто увидел тебя настоящую…

Слова ударили точно в цель. Каталина слегка выпрямилась, подбородок дрогнул, но она промолчала. Лиам отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает пейзаж за окном. Аника осторожно сжала руку Каталины под столом, давая понять, что та не одна. Джон тихо выдохнул и покачал головой. Его губы коснулась едва заметная, горькая улыбка.

— Знаешь, — произнёс он уже тише, — я просто не люблю, когда людей бросают. Особенно тех, кто доверил своё сердце.

Каталина взглянула прямо на него.

— Не говори о том, чего не знаешь.

В его лице мелькнуло что-то живое, та боль, которую он слишком долго прятал под гордостью.

— Возможно, — сказал он. — Но я вижу, как ты смотришь, когда речь заходит о нём. Он всё ещё дорог тебе, да? Даже после того, как ушёл.

В горле Каталины застрял горький ком, не позволяя вымолвить ни слова.

— Это больно, — едва слышно выдохнул Джон. — Любить того, кто убегает от тебя. Я знаю какого это.

Каталина опустила глаза. Пар от чая поднимался между ними, как последний источника тепла, к которому нельзя было прикоснуться, и нельзя согреться. Джон отвернулся слишком поздно, чтобы скрыть то, что мелькнуло на его лице: усталую обиду, глубокую боль и ту простую, мучительную тоску по взаимности, которую он никогда не получит.

— Я вспомнила запах, — Аника заговорила бегло, разряжающе обстановку. — От того человека, который похитил меня, пахло хвоей. Такой морозной и освежающей.

— Хвоей? — насторожилась Каталина.

— Да. Поразительно знакомой.

Каталину словно ударили током. Все куски пазла сложились.

— Мне пора, — сказала она ровно, поднимаясь с дивана.

— Куда ты? — голос Джона прозвучал резче, чем он хотел.

— Я должна найти Коэна.

Аника вскочила, дрожащими руками упершись в край стола:

— Кэт, пожалуйста… останься.

Каталина подошла к ней ближе и коснулась плеча — бережно, как перед расставанием.

— Всё будет хорошо. Отдохните. Вам нужно прийти в себя. — Она на мгновение перевела взгляд на Джона. — Ты присмотри за ними.

Он чувствовал, как внутри растёт тревога, липкая и сдавливающая горло. Всё в нём кричало, что нельзя отпускать её одну. Но рядом были Аника и Лиам: напуганные, вымотанные, едва державшиеся на ногах. Он не мог бросить их. Не мог, и она знала это.

Каталина посмотрела на него, стараясь запомнить. Тревога медленно проникала в тело, овладевая мыслями. Свет дрожал на её лице, выхватывая из тьмы черты, ставшие ему такими родными. Но в её взгляде жила окончательная решимость.

— Если что-то случится, — произнесла она негромко, выдержав короткую паузу, — уезжайте из города.

— Каталина… — Джон шагнул к ней, не сразу осознав, что делает. — Что ты задумала?

— Я найду Коэна и я во всем разберусь. Я устала быть той, после кого всё рушится. Устала от того, что люди исчезают рядом со мной.

В её голосе звучала решимость и спокойная уверенность в собственной правоте.

— Не вздумай оставлять их, Джон.

В этих словах жила печаль конца, та, что не требует объяснений.

— Кэти? — Джон смотрел на неё с непониманием.

— Прощай, Джон. И спасибо за всё.

Он остался стоять у входной двери, не делая ни шага. Смотрел, как её силуэт растворяется, как быстрые шаги уносят её всё дальше от дома, пока туман окончательно не поглотил её присутствие.

***

Позади растворялось поместье, улицы, тёплый свет окон. Город дышал затяжной, гнилой тишиной. В сером мареве проступало очертание леса, каждый шаг отзывался откликом, как будто кто-то давно делал этот путь за неё.

Каталина шла, не выбирая направления. Тело двигалось само, как во сне, когда сознание отстаёт, а внутренний зов не требует объяснений. Туман обволакивал её, скрадывая очертания мира, и в этой белёсой пустоте она чувствовала только одно — отсутствие. Пустоту, имеющую имя.

— Коэн, — выдохнула она, почти неслышно.

Имя не отозвалось эхом. Она повторила тише, надломленнее, боясь спугнуть саму возможность ответа. Это было ее признание: я иду, потому что не смогла отпустить.

Из тумана выплыло кладбище. Изломанные, ржавые, уставшие от чужих грехов и долгого ожидания кресты поднялись перед ней. Они стояли криво, как свидетели которым давно некому говорить правду. Здесь мир ощущался тоньше, и шаги звучали слишком громко для места, где все должны молчать.

Каталина остановилась. Сердце билось медленно, будто не в груди, а где-то глубже. Она чувствовала что он где-то рядом.

— Коэн, где же ты? — произнесла она вновь, дрожащим голосом.

И в этот момент тьма между крестами сгустилась, стала плотнее. Лес затаил дыхание, кладбище слушало. Силуэт медленно выступил из мрака, сделав осторожный шаг к ней. Каталина протянула руку, охваченная облегчением… Но когда фигура приблизилась, сердце защемило: это был не он. Это был Марк. Он вышел из тени одной из статуй. Каталина резко отступила к одной из могил.

— Не пугайся, — ласково произнес он. — Ты знала, что мы встретимся здесь.

Каталина отступила. Запах морозной хвои резанул нос.

— Ты лгунья, мисс Каталина, — бросил он, делая шаг ближе. — Но это не злость, а лишь факт.

Она не ответила, опустив немного взгляд. В его руке блеснул ее нож. Лезвие ловко вращалось между его пальцами, как у опытного фокусника.

— Забавно, — произнёс он, наблюдая за ее реакцией. — Ты уронила его в день ритуала. Я уверен, он тебе больше не понадобится.

Край его губ дрогнул.

— Помнишь, где мы встретились с тобой впервые, Каталина?

— В пекарне? — Не выдавая волнения ответила девушка.

— Я ловил тогда твой взгляд, а ты прошла мимо. — Он смотрел на нее, изучая. — Но это была не первая наша встреча.

Он шагнул вперёд, одним выверенным движением.

— Мы с братом были детьми, — начал он тихо, опасаясь нарушить хрупкое молчание кладбища. — Искали смысл и опору в мире, который казался пустым. Люди из приюта при церкви нашли нас и уверяли, что служат свету, очищают мир от греха и того, что человек не в силах вынести. Мы росли среди этого, и мы верили. Особенно Морт. Он был старше, сильнее и потому влиятельнее. Он внушал мне, что мой выбор ничего не значит, что каждое решение, принятое мной, обречено на провал. Свобода была недопустимой роскошью; всё мое детство принадлежало ему. Я жил под тяжестью этого: невозможность ошибиться стала моим постоянным спутником, а брат с ранних лет твердил, что воля — лишь иллюзия, а собственный путь недопустим.

Марк с горечью усмехнулся.

— Позже мы узнали правду: всё это время мы служили не Богу, а тому, кто жаждет крови, чья воля была безжалостна и непостижима. Морт дрожал перед этой истиной, а я возрадовался. Вера, которой нас кормили, вдруг открыла мне возможность выбирать, но свобода эта была лишь миражом, где каждое решение имело цену. Нам внушали, что мы избраны, что наши жизни принадлежат Владыке Смерти, а служение — единственная дорога к спасению. Морт собирался уйти, искать иной путь, но я удерживал его, тянул назад, потому что каждый шаг от нашей веры казался предательством не только себя, но и света, который, как нам казалось, мы заслуживали. И я ощущал это — холодную, болезненную радость, власть над тем, кто всю жизнь властвовал надо мной.

Он поднял на неё глаза.

— Но когда появилась ты, всё изменилось. Настоятель велел Морту следить за тобой, обеспечивать твою безопасность, но не показываться. Сказал, ты особенная — та, кто исцелит души, искалеченные тьмой. Стоило нам увидеть тебя, как Морт уверовал: ты предназначена ему, как спасение, как светлая душа. А я впервые увидел в тебе не свет, а плату за свою веру — божество, явившееся передо мной во плоти. Светом или тьмой — без разницы. Я грезил тобой так глубоко, что, велей ты мне тогда убить брата, я бы сделал это без колебаний. Но я молчал, прятал это чувство, как прячут тайну, потому что знал: стоит ей выйти наружу и это станет моей слабостью. Морт видел людей насквозь. Он нашёл бы это во мне и разорвал бы, не задумываясь.

Марк медленно провёл пальцем по лезвию, не чувствуя боли.

— Он прилежно выполнял задание. Я видел, как он трепетно смотрит на тебя из тени, оберегая. Я презирал его за это, называл это безумием, болезнью, убеждал его, что подобная слабость недопустима. Мы ссорились из-за тебя бесчисленное количество раз, и я ненавидел его за каждое чувство, которое он к тебе испытывал. А потом… пришла та зима, и в нём что-то сломалось. В одно мгновение, окончательно и безвозвратно.

С каждым словом из него выходило что-то тяжёлое, накопившееся годами. Ветер скользнул по кладбищу, коснувшись ног. Марк на мгновение замолчал, погружённый в воспоминания.

— Одним днём он сказал, будто культ велел ему проследить за тобой и обезопасить тебя. Я заподозрил неладное и пошёл за ним. Ты стояла на пирсе, ветер путал твои волосы, а я смотрел на тебя, потеряв всякую волю. Тогда осознал: одержим был вовсе не Морт. В последний миг понял — он провёл меня, видел насквозь, читал мою жажду к тебе и решил покончить с тем, что разрушало наши отношения — покончить с тобой. Теперь он хотел отнять у меня выбор, напомнить: у меня по-прежнему нет права на что-либо своё.

Каталина почувствовала, как кровь похолодела.

— Я хотел остановить Морта, — продолжал он тихо. — Уже шагнул из леса, но не успел. Тогда появился Джон. Он бросился на Морта, началась драка. Я видел, как Джон столкнул тебя в воду… думал, ты утонешь. А потом…

На мгновение его голос наполнился странным воодушевлением. Как будто тьма внутри него вспыхнула ярким, холодным огнём.

— Потом я увидел, как Морт падает в озеро. Видел, как твои руки тянули его вниз. Его лицо исказилось в агонии, словно сама смерть хватала его и тянула на дно. И знаешь… я не почувствовал утраты. Ни жалости. Ни пустоты. Я понял, что на моём пути больше нет преград.

Он медленно выдохнул, с облегчением.

— Я был уверен, что ты знала обо мне. Что сделала это нарочно, чтобы подтолкнуть меня, заставить действовать решительно.

Он посмотрел на Каталину.

— Я стоял, не дыша, — продолжил он, — видел, как Джон вытаскивает тебя из воды. И тогда осознал: всё, во что мы верили, — ложь. Не демон нёс смерть. Это была ты, Каталина.

Он шагнул ближе. Между ними осталось лишь дыхание, слишком близкое, слишком личное.

— Думаешь, я виню тебя? — прошептал он. — Нет. Я восхищаюсь тобой. В тот миг я понял: ты не святая. Ты больше. Ты — жрица. Граница между жизнью и смертью. Ты решаешь, кому остаться, а кого забрать. И эта сила восхищает.

Каталина стояла неподвижно, сдерживая даже дыхание.

— Ты уехала в Лондон, — продолжал он тихо, с едва сдерживаемым напряжением. — Подружилась с блондинкой. Я устроился в пекарню рядом с твоим домом, чтобы видеть тебя каждый день. А ты… смотрела сквозь меня. Всегда вскользь, всегда равнодушно. Это ранило сильнее, чем ты можешь себе представить. Стоило мне приблизиться, как делают обычные люди, ты мгновенно отстранялась. Это злило. Это сводило с ума.

Его губы дёрнулись.

— К счастью, рядом с тобой всегда была эта Аника. Ею легко управлять, она удобна. Но не думай, что я путал вас. Мои мысли принадлежали только тебе. Когда я касался её светлых волос, я закрывал глаза и видел твои — чёрные, блестящие, стягивающие сердце болью, от которой не хотелось спасаться.

Нож медленно прокрутился в его руке.

— И сейчас ты решил закончить то, что не успел твой брат?

— Я хочу спасти тебя от культа, — сказал он глухо. — Поверь, смерть сейчас, наилучший исход. То, через что тебе придётся пройти… — он замолчал, проглатывая горечь. — Я не хочу, чтобы ты пережила это. Кто угодно, но не ты. Я знаю, ты никогда не будешь моей в этом мире. Но мы могли бы уйти вместе. Обрести покой.

Он говорил всё быстрее, будто страх опоздать толкал слова наружу.

—Ты даже не представляешь, какой яростью меня сжигало, когда я увидел тебя на руках того мужчины. Коэн, верно? Он держал тебя так, словно ты принадлежишь ему.

Его губы искривились.

— Чем он лучше меня?

Последние слова вырвались почти криком, сорванным и хриплым. Каталина подняла на него взгляд. В нём было холодное отвращение.

— Чем? — отрезала она. — Тем, что он не психопат. Ты говоришь о моей смерти так, как говорят о погоде. И после этого смеешь спрашивать, чем он лучше тебя?

Она сделала шаг назад, не отводя взгляда.

— Ты говоришь о вере, — произнесла она, — но в тебе давно не осталось ничего, кроме зависимости. От культа, от меня и от собственной боли.

— Я пытался сопротивляться… — его голос дрогнул, сорвался. — Но ты разъедаешь меня до костей. Ты вошла в меня, как яд. Ты — моё помешательство.

— Я никогда не посмотрю на тебя как на Коэна, — сказала она ровно. — Ни сейчас, ни даже после смерти.

Каталина сделала медленный вдох.

— Для меня ты навсегда останешься трусливым культистом. Тем, кто похитил мою подругу, и тем, кто всю жизнь прятался за верой, чтобы не отвечать за собственную тьму. Ты — доказательство того, что любовь без воли становится ядом.

Марк дёрнулся, как от удара. Его голос сорвался на хрип, стал низким, с надломом, из которого сочилась ярость.

— В таком случае я просто исполню свой долг.

Марк замер. Нож поднялся выше — благоговейно, как жертвенный знак, которому он служил. В этот миг в его взгляде вспыхнул страх, но не перед смертью и не перед грехом, а перед собой, перед тем, кем он стал.

— Я… мог бы не делать этого, — хрипло выдохнул он. — Одно слово, Каталина. Одно. Скажи, что я хоть что‑то значу для тебя, и я опущу нож.

Но ее взгляд был равнодушным. .

— Ничего, — сказала она ровно. — Ты не значишь для меня ни‑че‑го.

Марк моргнул, словно не сразу понял услышанное. Пауза растянулась — нелепая, болезненная. Потом его лицо исказилось: боль прорвалась наружу, смешавшись с яростью, дыхание сбилось, стало рваным. Он судорожно втянул воздух, и в глазах на краткий миг мелькнула мольба, последняя, унизительная.

Каталина отступила на шаг. Сердце билось гулко, ветер холодил виски. Под глазами Марка пролегли тёмные тени, зрачки расширились, поглощая цвет радужки, превращая взгляд в чернильную пустоту.

— Всё закончится быстро, — прошептал он с нежностью, которую внушал себе силой. — Я освобожу тебя. А потом уйду вслед за тобой.

В этих словах не осталось веры. Лишь отчаянная попытка оправдать удар, который он всё равно собирался нанести. Он сделал шаг ближе, и его голос сорвался на хриплый шёпот:

— Мы всё равно будем вместе, Каталина. Понимаешь? Вместе. Не в этой жизни — так в этой смерти. Он улыбнулся, найдя утешение в собственном безумии. — Ты будешь моей.

Лезвие взметнулось, и тут же звякнуло, отбросив свет. В этот момент мир замер: капли дождя застыли в воздухе, листья на деревьях замерли в паузе. Марк стоял неподвижно, словно в этот миг его кто-то выключил. Тело замерло, глаза расширились, взгляд стекленел. Потом голова качнулась — медленно, неловко, как у старой тряпичной куклы, если оборвать одну нить. На лице на мгновение отпечаталось недоумение, нелепое, как у человека, который увидел собственную смерть до того, как осознал её неизбежность. И затем губы перекосились, челюсть задрожала. В глазах промелькнуло внезапное осознание боли, смешанное с шоком — мгновение, когда разум пытается сообразить, что произошло, а тело уже не подчиняется.

Острая судорога пробежала по чертам лица, оно исказилось, превратившись в маску ужаса и бессилия. Он упал на колени так тяжело, будто земля провалилась под ним. Воздух вырвался из груди хрипом. Потом тело глухо рухнуло вперёд, с мокрым шлепком, лицом в холодную, пахнущую гнилью и дождём траву.

Каталина стояла, не в силах пошевелиться. Сердце билось в висках так громко, что казалось оно вот-вот прорвёт грудь.

За телом Марка возвышалась фигура в длинном плаще. Капюшон скрывал лицо, руки блестели свежей кровью, но движения оставались спокойными — будничными, ленивыми. Она не подходила, казалось, наоборот, пространство само отступало, уступая ей дорогу.

Каталина ощутила ледяной холод, такой, какой, вероятно, чувствуют люди, перед собственной смертью. Фигура подняла голову, и из-под капюшона виднелись губы, изогнутые в тонкую, пугающе знакомую улыбку.

— Ты так и не поняла, кто я? — голос был тихим, но его эхо отдавалось в каждом уголке кладбища.

Капюшон медленно сполз с головы, и перед Каталиной открылось лицо, которое она не могла полностью увидеть сразу. В нём мелькали черты, пугающе известные, этот взгляд пробивался сквозь них, ледяной и одновременно манящий, вызывая странное чувство, которое она не могла назвать. Каталина вздрогнула, сердце сжалось, это чувство было ей болезненно знакомым. В воздухе висела пауза, наполненная ожиданием, словно сама смерть решила показать своё лицо.

Глава 21

Пасмурный свет скользнул по скулам знакомого лица, подчеркивая те же черты, что у Каталины, но словно выжженные чем-то, не способные принадлежать живой душе. В глазах не было ничего: ни тепла, ни света, только глубокая пустота, в которую лучше не смотреть. Каталина застыла. Воздух в лёгких превратился в битое стекло.

— Нет… — её голос дрожал, не веря глазам. — Я похоронила тебя…

Слова сорвались, зацепившись за горло. Оно сжалось болезненным металлическим капканом. Рёбра будто треснули изнутри, а сердце упало вниз и поднялось рывком, так громко, что она слышала собственную кровь рвущую вены.

— Мама?.. Ты ведь мертва.

— Только изнутри, — с лёгкой улыбкой произнесла Джулия.

Женщина перед Каталиной была красива. Красота из тех, что не принадлежит людям: отточенная, холодная, безупречная; словно кто-то собрал её заново из осколков воспоминаний, оставив только форму, лишённую тепла.

Те же густые чёрные пряди волос, падающие на плечи. Та же мраморная кожа, подсвеченная холодным сиянием изнутри. Движения — плавные, слишком точные. Едва заметная улыбка, от которой становилось только страшнее.

— Я здесь, Каталина, — сказала она тихо. Как будто между ними и не было смерти. — Мы наконец встретились.

Каталина почувствовала, что ноги теряют опору. Колени подогнулись и она осела на землю, ладонями вдавливаясь в холодную грязь. Пальцы скользнули в ещё тёплую кровь Марка. Почувствовав как липкая влага растекается между пальцами, ее затошнило.

— Не может быть… — выдохнула она, поднимая к ней глаза. — Я стояла над твоей могилой. Я видела гроб.

Джулия сделала шаг к ней. Едва слышный шорох ткани по траве прошёл по позвоночнику ледяным током.

— Но не то, что лежало внутри, моя милая — ответила она абсолютно спокойно. — Пойми, это было необходимо.

Слёзы Каталины дрожали на ресницах: слишком тяжелые, чтобы удержаться, но слишком легкие, чтобы упасть.

— Зачем? — прошептала она. — Почему ты это сделала? Я оплакивала тебя. Я вернулась сюда, подвергая опасности друзей, рискуя всем… ради тебя. Ради папы. Ради справедливости!

Взгляд Джулии изменился. В нём зажегся холодный, неподвижный свет.

— Всё ради тебя, — ответила она тем же тоном, которым Каталина мгновение назад говорила о справедливости. — Ты — моё величайшее творение. Я не могла оставить тебя бесхозной.

Слова легли точно, без колебаний, и от этого стали невыносимыми.

— Бесхозной?.. — голос Каталины сорвался. — Я человек, а не вещь!

— Ну разумеется вещь, — ласково сказала Джулия. — Безупречная, красивая, но сломанная, от того и не всегда нужная.

Она приблизилась на полшага. От ее улыбки стало холодно. Взгляд задержался на лице Каталины, оценивая результат.

— Но сейчас ты мне нужна. Осталось совсем немного, до идеала.

Мир качнулся. Каталина почувствовала во рту металлический вкус крови. И мысль, жгучая, прорвалась сквозь хаос: Если все ложь... тогда отец тоже жив…?

— Где папа? — Каталина не узнала собственный голос.

— Тебя волнует Джеймс? — спросила она с мягкой насмешкой. — После того как ты видишь свою мать живой и невредимой? Признаюсь, это даже слегка обидно.

Джулия вскинула голову, будто её это позабавило.

— Можешь не радоваться, твой добренький папаша по-прежнему лежит в могиле, — буднично ответила Джулия. — Его сердце не выдержало. Тяжело пережить правду о собственной семье. Не каждый день узнаёшь, что жена — монстр, а ребёнок, которого ты растил… ещё хуже.

— Ты убила его? — с дрожью в голосе прошептала Каталина.

Она уже знала ответ. Тот жил под черепом, бился, требуя выхода. Джулия лишь чуть наклонила голову, и в уголках её губ дрогнула тень улыбки. Этого оказалось достаточно. Внезапно ударил холод, вывернув наизнанку. Сразу за ним накатил слепящий жар.

— Убить его оказалось проще простого, — произнесла Джулия с тихим удовлетворением. — О, Каталина, это было даже… приятно. Ты же знаешь, Джеймс всегда любил амаретто. Прохладное, сладкое, с лёгкой горчинкой. Забавно, как люди всю жизнь тянутся к тому, что в итоге их убивает.

Она говорила размеренно, смакуя каждое слово.

— Подсыпать цианид не составило труда. Ровно столько, сколько нужно, я ценю точность. Он взял бокал из моих рук, посмотрел так доверчиво, так бесконечно глупо… и сделал глоток. Самым сложным было не рассмеяться, когда он начал задыхаться.

Джулия прикрыла глаза, наслаждаясь собственной памятью.

— Я всегда его любила… этот тонкий запах горького миндаля.

Каталина застыла, не в силах вдохнуть. Мать продолжала тем же ровным тоном, каким ведут светскую беседу, перебрасываясь пустяками за чашкой чая:

— Действовать из тени оказалось куда сложнее. Настоящая работа началась позже — жить у всех под носом, в собственном доме, и наблюдать, как никто не замечает меня.

Она слегка качнула головой, возвращаясь к воспоминанию.

— Однажды я почти допустила ошибку. Вы только прибыли, я поцарапала ногу о ржавую ограду. Несколько капель крови остались на дорожке. Твой недалёкий друг Джон их заметил, но даже не сопоставил очевидные вещи. В таком климате кровь исчезает быстро из-за влажности, а если следы почти свежие — значит, кто-то рядом.

Джулия сделала паузу.

— Если бы он догадался… — тихо продолжила она, — перевернул бы дом, спустился в подвал и нашёл меня там. В моей тихой норке, где я жила всё это время, пока вы разгуливали наверху, уверенные, что дом принадлежит вам.

Она ухмыльнулась, скользнув взглядом по лицу Каталины.

— Но мне нравится, что тебя окружают глупцы. Такое соседство сильно упростило мне жизнь.

Её взгляд опустился ниже, к неподвижному телу.

— Возьмём даже Марка. У него хватило бы ума понять, кто я. Он был сообразительным, но слишком одержим тобой и потому разучился думать. Когда понял, что культ нацелился на твою драгоценную персону, он запаниковал. И решил тебя «спасти».

Джулия коротко усмехнулась.

— Ах, эти влюблённые идиоты.

Она шагнула ближе, и её голос стал почти шёпотом, сладким, как яд:

— Но первой моей жертвой, конечно, был Миллер. Он не знал, что уже на крючке. Не знал, что каждый его шаг я просчитывала заранее. Он просто слетал с катушек, а я лишь подбрасывала дров в огонь — письмами с угрозами, тонкими намёками, которые заставляли его сомневаться в собственном рассудке. Я наблюдала, как в его голосе начинает дрожать паника, как он перестаёт узнавать отражение в зеркале, как разум, ещё недавно крепкий, рвётся по швам. Это было предначертано судьбой — такая участь ему выпала. Судьбу, как говорится, не выбирают. А вскоре я нанесла ему последний визит в Уиттингем.

Каталина смотрела на мать — на лицо, повторяющее её собственные черты до мельчайших линий. Только у матери они застыли. Ни тепла, ни нежности. Чистая поверхность, на которой ничего не отражается.

Убийца. Манипулятор. Женщина, инсценировавшая смерть ради продолжения игры.

И в этот момент Каталина осознала: здесь не было ни ошибки, ни случайности. Ни одного неверного шага. Всё происходящее это цепочка осознанных решений Джулии. Ее мать стояла перед ней живой, но абсолютно мёртвой.

***

— Я хочу, чтобы мы вместе управляли культом, — нарушила тишину Джулия, таким мягким, домашним голосом. — С твоей силой и моим разумом мы станем непобедимы. Мир падёт к нашим ногам. Ну? Ты готова? Мы же семья, Каталина.

— Нет, — ответ прозвучал тихо, но в нём не было ни тени сомнения. — Мы больше не семья. Я — живая. А ты… нет. Даже если стоишь здесь из плоти и крови.

Лицо Джулии едва заметно дрогнуло. Она подняла брови: легкое, скучающее движение.

— Хм. Значит, вот как… — Джулия склонила голову, и в её голосе прозвучала насмешка. — Только это тебя смущает? К демону ты не испытывала такой злобы, не отворачивалась от него, хотя он — тьма, чуждая всему человеческому. Так почему же ты не принимаешь меня? Думаешь, он иной? Лучше?

Джулия рассмеялась, но следила за каждым изменением, как хищник следит за добычей, изучая реакцию, выискивая трещину, через которую можно проникнуть глубже.

— Приветствие получилось не таким тёплым, как я рассчитывала. Я ведь тебя растила, учила, направляла… а ты встречаешь меня так, будто я чужая. — Улыбка исчезла, оставив безэмоциональное лицо. — Теперь мне интересно: ты вообще способна любить свою мать, или это тоже оказалось лишним?

Каталина молчала. Её взгляд был острым, режущим. Джулия раздражённо вздохнула, как будто дочь снова испортила ее планы.

— Что ж. Даже если ты и против моего предложения, ты все равно поможешь мне. — Джулия произнесла это без нажима, будто речь шла о каком-то пустяке. — А потом можешь делать что хочешь, идёт?

Она чуть прищурилась, вспоминая с ленивым удовольствием.

— Моих подопытных мышек вы утащили слишком быстро, — произнесла она спокойно. — Но я не расстроилась.

На губах появилась лёгкая, почти светская улыбка, уместная на приёме, а не в признании.

— Сегодня ночью ко мне пришёл тот, кого я не ожидала увидеть так скоро. Тот, кто куда ценнее любого из них.

Каталина смотрела на неё, не моргая.

— Знаешь, твой очаровательный друг Каэлис… — она произнесла слова мягко, с нарочитой нежностью. — Он удивительно красив, когда не двигается и не пытается убить. Особенно в человеческом облике. Если бы я знала, что его лицо может быть настолько… интересным, я была бы с ним любезнее.

Каталина застыла. Внутри что-то резко оборвалось и замерло. Мир сузился до одного имени, произнесённого чужими губами.

Она сжала ладонь так сильно, что ногти вошли в кожу. Тёплая влага выступила мгновенно. Боль была ясной, именно она удерживала её здесь, не позволяя сорваться.

— Ох, милая, зачем же ты портишь свои руки? — Джулия посмотрела на неё с материнской нежностью, от которой хотелось отступить и вымыть кожу до крови.

Она смотрела на Каталину так, как смотрят люди, которые любуются искусством.

— Я знаю, кто он. — Голос её стал бархатистым. — И, представь себе… впервые за очень-очень долгие годы я тобой восхищена.

Она шагнула ближе. В её движении не было ни колебания, ни сомнения.

— Соблазнить демона… — протянула она. — Влюбить его в себя так, что он готов не просто умереть, а принять гнев Божий, лишь бы очистить твое имя. Это достойно моей похвалы, Каталина.

Каталина сглотнула.

— Что тебе от него нужно?

— Его сила и власть. — Джулия спокойно посмотрела на неё. — Он — источник силы . Ты — ее проводник. Через тебя я получу всё.

Тишина стала плотной.

— Кто я для тебя, мама? — голос Каталины дрогнул, но она не отвела взгляда. — Зачем всё это?

На мгновение выражение Джулии смягчилось. Но это не было состраданием. Скорее раздражением. Как будто дочь никак не может понять её.

— Ты — моя нежная лилия, — сказала она мягко. — Я спасала тебя всю жизнь. Ты была хрупкой. Я боролась за каждый твой день. И как любая примерная дочь ты обязана помогать мне и слушаться.

В памяти Каталины мелькнуло детство — резкое и болезненное, на мгновение утащив её назад, в те времена, от которых она не могла избавиться.

…

— Не плачь, Каталина. Слёзы делают тебя слабее. Ты хочешь быть слабой?

Маленькая Каталина отрицательно мотает головой — испуганная, послушная, сжимающая кулачки до белых костяшек. Она не понимает, чего от неё хотят. Она просто хочет, чтобы всё закончилось, чтобы мама была к ней добрее.

Мгновение и резкая пощёчина рассекает детскую щёку. Хлопок кожи отдаётся в ушах. Глаза наполняются слезами, горячими и стремительными — и сразу же запретными. Мать смотрит сверху вниз — внимательно, проверяя её на прочность.Каталина стирает слёзы тыльной стороной ладони. Маленькая. Одинокая. Уже учится быть камнем. Уже учится молчать.

— Вот так. Хорошо. Не показывай боль. Никогда.

…

Настоящее ударило обратно, точно в грудь, возвращая её в еще более пугающую реальность.

— Почему Лондон? — спросила она прямо.

Джулия наиграно закатила глаза.

— Джеймс так хотел приехать к тебе, вот и приехал.

— Ты не делаешь ничего просто так. Ответь, к чему весь этот спектакль?

— Меня раздражала эта девчонка рядом с тобой. Как там её… Аника. — Джулия прищурилась, не отвечая сразу на вопрос дочери. — Такая правильная, такая хорошая. Я видела, как ты меняешься рядом с ней. Становишься мягче, а мне это не нужно.

Каталина хмуро всмотрелась в лицо матери.

— Ты и ее хотела убить?

— Не совсем, — улыбнулась Джулия. — Я знала, что она последует за тобой. У могил — особенно. Впечатлительные люди не выносят чужой боли, им проще броситься вслед, чем остаться на месте. Я видела, как она цепляется за тебя, как боится потерять. Такие всегда идут до конца — не ради великого, а чтобы не чувствовать вины.

Она на мгновение замолчала, словно оценивая сказанное.

— Она не была чистой. Никто не бывает. Демон лишь вытаскивает на поверхность то, что уже есть внутри: зависть, слабость, желание оправдаться. Я только помогла ускорить процесс. Хотела, чтобы ты увидела правду — мир не добр, и любовь в нём условна. Люди говорят о дружбе, пока это выгодно. Жертва ради другого — иллюзия. Почти трогательная в своей наивности.

Голос её стал тише, но не мягче.

— Я хотела увидеть выбор. Как она решит — спасать себя или тебя. Как далеко готова зайти, чтобы заслужить прощение. Мне было любопытно. Маленький эксперимент. Ничего личного.

Джулия подошла ближе. В ее глазах зияла пустота.

— Я сделала то, что должна — сказала она тихо. — Теперь очередь за тобой. Ты должна закончить дело. Ты должна быть благодарна, что не умерла на лужайке церкви. На руках… своего брата.

Каталина похолодела.

— Ты… чудовище.

— Как и ты, милая. Демон может цитировать Библию, но святым он не станет. И ты — тоже. Как бы ни старалась верить в обратное, нормальной тебе не стать.

Она наклонилась ближе, и в её взгляде был только расчёт.

— Ты возьмёшь силу демона. Разорвёшь вашу связь. Исполнишь своё предназначение и станешь той, кем должна была быть. Хищником. Моим созданием.

Каталина едва удержала дыхание.

— Если тебе так нужна его сила… ты могла провести ритуал сама.

— Могла, — спокойно согласилась Джулия. — Но энергия демона убивает каждого, кто к ней прикасается. Кроме тебя. Ты — единственная, кто выдержит. Ты создана для этого.

Создана! Слово ударило сильнее пощёчины.

— Ты хочешь, чтобы я убила его? — голос сорвался, стал глухим. — Забрала его силу, отдав ее тебе?

— Именно, доченька.

Она произнесла это мягко, с удовлетворением человека, который наконец вслух назвал очевидное.

— Он — всего лишь звено. Между мной и абсолютной властью. Если не сделаешь это ты, он сломает тебя. А потом разрушит всё вокруг. Я не позволю этому случиться.

Каталина смотрела на неё и не видела матери.

— Пойми, моя дорогая лилия, — сказала Джулия тише.— Ты пуста. В тебе нет того, за что люди цепляются. Ты — трудная. Острых углов в тебе больше, чем мягкости. И потому никому не нужна, кроме меня.

Она сделала крошечный шаг вперёд.

— Никто не способен любить тебя так, как я. Никто не выдержит твоей настоящей сути. Люди любят удобное. Но стоит показать, кто ты есть, и они отступят. Только я остаюсь. Только я говорю тебе правду, какой бы она ни была. Остальные лгут, чтобы не обидеть. Я — нет.

Голос её стал мягче, выдавая ложную нежность.

— Ты совершила ошибку, привязавшись к нему. Но это можно исправить. Возьми себя в руки. Сделай то, что должна. Стань расчётливой и свободной от чувств.

Она смотрела на Каталину с гордостью мастера.

— Моей идеальной дочерью.

Каталина смотрела на неё в ответ. На женщину, чьи черты когда-то казались ей домом, смыслом. Теперь это лицо было пустым, тщательно выстроенным фасадом, за которым не скрывалось ничего — ни тепла, ни сожаления, ни любви. И в этот миг до неё дошло с болезненной ясностью: мать никогда не любила её. Никогда. Она видела в ней инструмент, продолжение собственных планов, который следовало довести до идеала. Но не дочь. Не человека, достойного безусловной любви.

Самый близкий человек оказался тем, кто разбил ей сердце ещё до того, как она узнала, что оно у неё есть.

***

Склеп встретил их холодом. Воздух здесь стоял мёртвым, а каменные стены дышали смертью. В центре, на гладком каменном саркофаге, лежал Коэн. Без движения. Лицо похожее на белый мрамор. Ни дыхания, ни тени жизни. Каталина шагнула ближе, не веря своим глазам.

— Он… жив?

— Его тело ещё держится, — спокойно ответила Джулия. — Смерть для таких — не конец, а лишь пауза.

Каталина провела ладонью по камню, рядом с рукой Коэна, едва касаясь пальцами его кожи. Склеп тихо застонал, или ей показалось. Вокруг шеи, запястий и лодыжек Коэна блестели тонкие серебряные цепи с вкраплениями чёрного обсидиана. Нити, удерживающие тьму внутри.

— Наш культ появился не из веры, — сказала Джулия, разглядывая Коэна. — Он родился из страха. Люди всегда ищут, кому передать ответственность, потому что сами боятся управлять своей жизнью. Они ждут спасителя, а когда спасителя нет — цепляются за первого, кто предложит им помощь. Бог отвернулся от нас. И в пустоте, которую он оставил, появилась альтернатива.

Джулия кивнула в сторону Коэна.

— Каэлис жестокий демон, он пришёл в облике человека и дал им то, чего они жаждали: силу, ответы, иллюзию защиты. Они приносили ему кровь и веру — все что он любит. Их колени знали холод каменного пола лучше, чем тепло собственного дома.

Каталина слушала слова, но слышала лишь сердце, стучавшее всё громче, смотря на неподвижное тело того кто стал слишком дорог для неё.

— Но демоны… как и люди… ненасытны, — продолжала Джулия. — Им мало поклонения. Им нужно чувствовать плоть, разрушение, власть. Они обещают правду, а затем меняют правила. Их нельзя держать на цепи. Их можно только уничтожить.

Она хищно улыбнулась.

— Власть пора менять. Во имя будущего.

— И ты решила стать заменой? — тихо спросила Каталина.

— Я решила навести порядок. Дала людям свободу, закрыла двери хаосу. Я вырезала слабые звенья.

Лёгкость её голоса прошлась по нервам, оставляя после себя тонкий, болезненный след.

— Ты поможешь мне спасти культ, — продолжила Джулия. — Перестать цепляться за него, он тянул тебя в сомнения. Если он очнётся до ритуала, покоя не будет никому. Город рухнет, культ рассыплется, и хаос вернётся. И запомни: если это случится, первой он убьёт именно тебя.

Мать не пугала её. Мать перекраивала реальность, в которой любовь выглядела слабостью, а убийство — необходимостью. Каталина коснулась пальцами холодных волос Коэна. Лёгкое движение, но Джулия уловила его мгновенно.

— Ты привязалась к нему — голос матери резко стал острым. — Это слабость!

— Он был рядом со мной чаще, чем ты.

Рывок, и пальцы Джулии сомкнулись на её запястье. Боль прострелила вверх по руке, но Каталина не отшатнулась.

— Ты не должна чувствовать, — процедила мать. — Я выжигала это из тебя годами. Слёзы, привязанности, милосердие — всё это делает тебя уязвимой. Ты хочешь снова стать слабой девочкой?

Ни боли, ни протеста. Внутри всё работало иначе. Каталина считала расстояние до цепей, до обсидиановых вставок, до ножа, который успела незаметно поднять из лужи крови и спрятать под плащом. Она просчитывала дыхание матери, её привычку терять контроль, когда речь заходила о подчинении. Каталина подняла на неё взгляд. Лицо стало ровным, неподвижным, выученным ещё в детстве. Джулия медленно отпустила её.

— Вот так лучше, — произнесла она мягко. — Держи лицо, моя девочка. Ты создана для большего, чем чувства!

Каталина уже собиралась действовать, когда воздух у входа дрогнул. В проёме возник высокий, неподвижный силуэт Габриэля. Он шагнул внутрь почти неслышно, но движение было звериными. Джулия уловила присутствие слишком поздно: она начала оборачиваться, и в этот же миг он оказался рядом, одним точным рывком.

Ладонь легла ей на затылок, вторая зафиксировала подбородок, и прежде чем она успела произнести хоть слово, сухой хруст шеи разорвал пространство склепа. Звук был коротким. Тело Джулии обмякло и осело на каменный пол, тяжело и без сопротивления.

Каталина не вскрикнула. Она смотрела на мать, лежащую с неестественно повернутой головой, и ощущала, как внутри поднимается пустота, в которой не находилось ни одной готовой эмоции.

Габриэль перевёл на неё спокойный взгляд, лишённый тревоги человек, для которого смерть давно перестала быть чем-то исключительным.

— Она мертва? — голос Каталины прозвучал глухо, в нём не было уверенности.

— Не совсем, — ответил он тихо, не отводя взгляда от тела. — Твоя мать не так проста. Это лишь задержит её, но ненадолго.

Он посмотрел на Коэна, неподвижного на саркофаге, и в его взгляде появилось напряжение, которого не было раньше.

— У нас несколько минут. Я свяжу её, чтобы она не поднялась сразу. Ты должна снять с него цепи.

Каталина опустилась рядом с саркофагом, и сознание всё ещё отказывалось принимать увиденное: сломанная шея не должна оставлять шансов на возвращение. Но её руки уже действовали, как если бы мысль больше не имела значения.

Серебряная нить холодила пальцы, и этот холод, проникал под кожу. Первая поддалась с тихим звоном. Вторая оказалась плотнее, она впилась в запястье Коэна, туго стягивая его, словно не желая отпускать. Когда Каталина разорвала её, на его коже осталась тонкая тёмная полоса

Чем ближе она подбиралась к горлу, тем сильнее дрожали руки, потому что именно там металл входил глубже всего, почти срастаясь с плотью. Обсидиан вкраплениями темнел на серебре, удерживая что-то, что не принадлежало этому миру.

Каталина задержала дыхание и осторожно подцепила последнюю нить ногтем, бережно оттягивая её от кожи, боясь причинить ещё большую боль тому, кто и так лежал на грани.

Коэн резко вдохнул, как вынырнувший из воды. Его грудь поднялась рывком, мышцы напряглись, а голова вскинулась так быстро, что взгляд мгновенно нашёл Каталину. Глаза вспыхнули беспощадной яростью, инстинктом зверя, который очнулся в незнакомом месте и ищет угрозу. Он не узнавал её. Взгляд скользил по лицу, по рукам, как по чему-то чужому. Каталина застыла. В памяти всплыл голос матери, болезненный, как заноза под кожей: «запомни: первой он убьёт именно тебя..» Он действительно мог. Сейчас — особенно.

Коэн, чувствуя угрозу даже в воздухе, напрягся всем телом. Его рука дёрнулась — готовая сорваться, разорвать. Каталина знала этот взгляд. Он не узнавал никого. Существовал только инстинкт.

И всё же она рискнула. Она нежно коснулась его руки, чтобы напомнить ему: он не один.

— Коэн… — прошептала она едва слышно.

Он смотрел на неё так, словно пытался понять, кто она — угроза или спасение. В его взгляде жила злоба, жгучая и беспокойная, но когда их глаза встретились, что-то дрогнуло. Ярость не исчезла — она изменила направление. Словно он вспомнил. Или узнал её по запаху, по глазам, по той тьме, которая жила в нём, как жила в ней.

Схватил её за талию и притянул к себе так резко, что дыхание сбилось. Его руки были горячими, крепкими, почти отчаянными — как у человека, который боится, что если ослабит хватку, то потеряет её навсегда. В этом прикосновении не было грубости, только голод и страх утраты. Он держал её так, словно сама реальность могла рассыпаться, если она исчезнет.

Каталина успела вдохнуть его запах — холод, туман, лёгкий металлический привкус, и под всем этим — его собственное тепло. Живое. Настоящее.

— Ты… здесь, — выдохнул он.

В этом выдохе было всё: неверие, как у человека, который не ожидал чуда; облегчение, как у того, кто наконец нашёл воздух; и страх — острый, болезненный страх, что всё это лишь мираж.

Её пальцы сами нашли его лицо. Острые скулы, лёгкую щетину, царапающую подушечки пальцев. Он закрыл глаза на мгновение, короткое и хрупкое, как вздох.

А затем поцеловал её. Не осторожно, не спрашивая. Жадно. Глубоко. В этом поцелуе не было мягкости. Он не искал разрешения — он искал подтверждение, что она реальна. Что тепло её губ не исчезнет, если он к нему потянется. В поцелуе была страсть человека, который слишком долго блуждал во тьме и наконец нашёл свет — не идеальный, не вечный, но необходимый.

Каталина ответила. Со всей тьмой, которая жила в ней. С болью, которую он видел и понимал. С чувством, которое она пыталась запереть глубоко внутри, но которое сейчас прорвалось наружу.

Когда поцелуй прервался, тишина стала почти осязаемой. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза.

— Не смей больше писать мне письма, если не можешь сказать их мне лично, — произнесла она, и в голосе прозвучала живая злость, не холодная и не отстранённая, как раньше. Злость человека, которому больно, но который всё равно всё простил — пусть и не сразу, пусть через трещину в гордости. В этой злости не было желания оттолкнуть. Скорее, требование честности: если он говорит, пусть говорит в лицо, если чувствует, пусть не прячется.

Коэн долго посмотрел на неё. В этом взгляде не было игры. Только серьёзность, которая делала его настоящим.

— А ты бы приняла мои слова? — спросил он.

Каталина не отвела взгляда.

— Без остатка.

В этих словах было признание: если он решится говорить, она готова слушать. Если он решится довериться, она не оттолкнёт.

И на мгновение между ними не осталось ничего: ни склепа, ни культа, ни прошлого. Остались только они: дыхание, прикосновение, и то хрупкое чувство, которое сильнее страха.

Глава 22

Сухой, нарочито громкий кашель разрезал воздух, возвращая их к реальности. Каталина неохотно отпрянула от демона, дыхание всё ещё сбивалось, а губы хранили его тепло. Коэн замер, словно не сразу принял сам факт чужого присутствия, затем медленно повернул голову.

Габриэль стоял в двух шагах, скрестив руки, с выражением человека, который внезапно стал свидетелем того, что не предназначалось для посторонних глаз. Он слегка приподнял брови.

— Рад, что хоть кто-то сегодня получил поцелуй, а не свернутую шею, — произнёс он с насмешкой. — Но, возможно, приветствия стоит отложить.

Коэн плавно поднялся, с тихой и опасной уверенностью. Габриэль, переживший слишком много смертей, включая собственную, едва заметно отступил. В его глазах вспыхнули две эмоции: осторожность… и почтение, которое он ненавидел в себе.

— Спасибо, — тихо сказал Коэн. Голос его был ровным, почти лишённым интонации. — За то, что помог ей.

Габриэль скривил губы в болезненной усмешке.

— Всегда рад прислужить. Вечность длинная штука. Нужно чем-то себя занимать.

Он сглотнул злость, проглатывая её вместе с гордостью. Коэн равнодушно кивнул, окинул взглядом склеп, скользнул по связанному телу Джулии, без тени эмоции, и больше не задержался на Габриэле. Тот снова стал несущественным.

Его внимание вернулось к Каталине.

Она стояла неподвижно, но пальцы её едва заметно дрожали, тело всё ещё помнило напряжение последних минут. Кровь горячими толчками билась в висках, и в этой тишине каждый удар казался слишком громким.

— Я пытался исправить всё, что допустил, — произнёс он тише. — Всё, что связано со мной… с тобой… с твоей семьёй. Это уходит глубже, чем ты можешь представить. Намного глубже.

Он замолчал, подбирая слова, непривычно для себя, впервые опасаясь, что истина способна разрушить то, что только что удалось вернуть.

— Но теперь… — продолжил он, — пришло время рассказать тебе правду. Всю. Даже если после этого ты проклянешь меня. Даже если не захочешь больше видеть. Я приму это.

Каталина смотрела на него, и в её взгляде была решимость узнать все.

— Говори, — тихо произнесла она.

В голосе Коэна появилась тяжесть, от которой воздух в склепе стал холоднее. Он бросил короткий взгляд на Джулию, та уже приходила в себя, медленно моргая, и в её глазах проступала сдержанная ярость.

— Твоя мать… — начал он медленно, — не умрёт так просто. Потому что она давно перестала быть человеком.

Каталина невольно шагнула назад. Она смотрела на связанную, растрёпанную женщину у каменной стены и пыталась совместить увиденное с услышанным. Габриэль стоял в стороне, но внимал каждому слову.

— Всё началось задолго до твоего рождения, — продолжил Коэн. — Около пятисот лет назад культ возглавлял Барнаби Миллер. Он исполнял мои приказы без колебаний, а я не переходил границ. Это было соглашение — хрупкое, но выгодное для всех.

Он сделал паузу, возвращаясь мыслями в то время.

— Потом в город приехала молодая женщина, Джулия. Она вошла в культ из расчёта, а не из страха как все остальные. Подчинение было для неё временной мерой. Амбициозная, гордая. Она жаждала власти, которую не нужно делить, и жизни, которая не закончится.

Его взгляд скользнул по лицу Джулии, сидящей неподвижно, словно высеченной из тени.

— И, разумеется… — добавил он тише, — вечной молодости.

В уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка, будто это воспоминание по-прежнему казалось ей триумфом.

— Однажды ночью она пробралась в дом Миллеров и попыталась убить Барнаби. Она уже перетянула на свою сторону часть культа и решила, что пришло время убрать того, кто мешал ей подняться выше. Но Барнаби оказался проворнее. Его власть всё ещё перевешивала её амбиции.

Он на мгновение замолчал.

— Её связали и повели на помост. Для неё уже все было кончено.

Тишина в склепе стала глухой.

— Огонь подбирался к её ногам, пламя отражалось в её глазах, но страха в них было меньше, чем ярости. И тогда она призвала меня. Она была готова отдать всё, лишь бы не исчезнуть. Всё, без остатка.

Его голос стал тихим, почти задумчивым:

— Я заглянул в её душу. Она не была сломанной или растерянной, как у человека перед гибелью. Она оказалась крошечной — сжатой, тёмной, почти незаметной. Свет в ней не просто отсутствовал, его никогда не было. Такая душа — недостаточная плата. Тогда я решил забрать у неё возможность давать жизнь. Не потому, что мне стало жаль мир, а потому что зло которое таилось в ее сердце, должно быть одиноким.

Он не отвёл взгляда от Джулии.

— Я мог дать ей жизнь, которая не кончается. Власть, перед которой склоняются. Молодость, которую не трогает время. И я дал. Но взамен забрал её будущее — возможность иметь ребенка. Способность продолжиться в ком-то, кроме самой себя.

Он едва заметно усмехнулся.

— Она согласилась мгновенно. Даже не спросила, что именно теряет. В тот момент я понял: она никогда не собиралась быть матерью. Ей нужно было только выжить.

В его голосе прозвучала тень признания.

— И, если быть честным, мне было любопытно. Я хотел увидеть, что произойдёт, если дать чудовищу бессмертие и оставить его наедине с собственной пустотой.

Он поднял глаза на Каталину, полные странного сожаления.

— Огонь погас, — сказал он тихо. — Я позволил небу разверзнуться. Гроза обрушилась на площадь, дождь бил так, что люди не видели собственных рук. Верёвки на её запястьях лопнули, и она упала на камни, вновь возвращенная к жизни. Она поднялась и убила Барнаби голыми руками. А потом дала клятву — свести с ума его потомков, чтобы они сами молили о смерти. И я знал, что она её сдержит. Тогда город поверил, что она — моя посланница, тьма на земле, которой они поклоняются. Её влияние разрасталось. Город начал гнить. Дома ветшали, семьи распадались, дети исчезали. Земля будто отвернулась от тех, кто жил на ней.

Он замолчал на мгновение. Голос стал холодным, но звучал с неизбежной тяжестью:

— Династии сменяли друг друга. А она оставалась. Неизменная, неприкосновенная. С жаждой власти, которая не знала насыщения. Мне наскучил культ и я отвернулся от всех. Перестал следить, куда он идёт и чем станет через сотни лет. Оставил его на собственный ход, решив, что дальнейшее уже не имеет значения. Я разочаровался. В людях, которые поклонялись, и в самой идее власти, которая пожирает тех, кто к ней стремится.

Каталина смотрела на Джулию. Перед ней сидела не просто убийца. Перед ней было чудовище, жившее столетиями. Оно дышало временем и обжигало взглядом.

В глазах Каталины не осталось иллюзий. Здесь не было матери. Здесь была тьма, принявшая человеческий облик. Рассудок и сердце Джулии оказались закованы веками, её гнев и власть стали острее любого клинка, а след, который она оставила в мире, ранил поколения.

Коэн продолжил:

— Но позже, в Гриндлтоне появился молодой священник по имени Уильям.

Габриэль бросил быстрый взгляд на Джулию. Она тоже слушала, сжатая в напряжении, глядя на демона исподлобья, в глазах которой ещё теплилось воспоминание — тень того, кем она когда-то была.

— Уильям был чист. Живой свет. Не тронутый гнилью веков. Для неё это стало искушением. Она влюбилась как существо, забывшее, что такое настоящие чувства. Сердце, если это слово ещё уместно, откликнулось на его свет. Она захотела его. Его близости. Хотела его любви. Хотела ребёнка от него. Продолжения, которое дало бы ей иллюзию смысла, иллюзию, что она не одна в бесконечности.

Он сделал медленный шаг к саркофагу.

— Она призвала меня снова. Молила. Готова была вторично продать душу.

Слово «молила» повисло в воздухе, обнажая отчаяние, которое плохо сочеталось с образом Джулии. Она часто задышала, с хрипом, в котором звучала ненависть к правде, которая звучала вслух.

— Но души у неё давно не осталось, — сказал Коэн. — Я лишь напомнил ей об этом.

Джулия стиснула зубы. В её взгляде горела ярость, смешанная с чем-то иным, тем что она пыталась задавить.

— Тогда она предложила иное, — голос демона стал ниже. — То, чего не существовало. Душу ребёнка, который ещё не родился.

Каталина опустила взгляд. Пол перед глазами поплыл, а в груди поднялся холод осознания.

— Твоя мать отдала невинную душу, — произнёс Коэн. — Из-за прихоти. Из-за желания заполнить пустоту. Она заключила сделку, которая обернулась проклятием.

Внутри Каталины что-то треснуло. Тихо, но окончательно, мгновение, когда прошлое и настоящее столкнулись, оставив после себя пустоту.

Габриэль отступил к стене, чувствуя тот же холод. Коэн наклонился чуть ближе — ровно настолько, чтобы его слова не звучали как удар:

— Сделка была заключена. Она получила то, чего хотела. Родила девочку.

В склепе воцарилась тишина.

— Тебя, Каталина.

Её взгляд медленно поднялся. Голова пульсировала от крови. Дыхание застряло в груди, она не понимала, как дышать, или больше не хотела. Каждая клетка тела дрожала. Родная мать продала её ещё до того, как она появилась на свет. Продала её душу — за жизнь, которую Каталина не просила.

— Но это ведь не всё, так, Коэн? — голос Каталины прозвучал хрипло. — Что стало с моей душой?

Коэн замер. Вопрос ударил точнее любого обвинения. Он понимал: сейчас решается не только правда, но и то, останется ли между ними хоть что-то. Скажет, и может потерять её навсегда. Умолчит, и ложь сделает то же самое.

Джулия подняла голову, и на губах её появилась ехидная, почти торжествующая улыбка.

— Давай, демон, расскажи ей, — хрипло рассмеялась она. — Как ты годами питался её душой, чтобы не исчезнуть. Как брал то, что принадлежало ей, по крупицам. Что будет, когда она потребует вернуть ее? Отдашь ли ты ей обглоданную, искалеченную тьмой душу? Ту, что сам превратил в источник своей силы?

Слова повисли в воздухе, ядовитые и острые.

Каталина подняла взгляд на Коэна. Слёзы жгли глаза, но не проливались. Она ждала ответа. Только правду. Коэн посмотрел на неё. В его взгляде была тяжесть, которую он нёс слишком долго.

— Да. С самого рождения твоя душа была у меня. Она была соткана из света, и этим светом я питался, когда вера людей иссякла. Договор не позволял вернуть её, и я не мог его нарушить. Ты родилась с редким, невозможным для жизни заболеванием. Тело без души — рана, через которую мир сразу забирает жизнь. Ты должна была умереть ещё в утробе. Чтобы удержать тебя здесь, я сделал то, что казалось единственным выходом. Вложил в тебя часть своей души. Решил, что спасаю. Что даю возможность жить. Но я ушёл в небытие и понял слишком поздно: мой дар не исцелил тебя. Он лишь поддержал существование. Ты жила, но пустота внутри тебя росла. Болезнь тела и рана от вырванной души тянули вниз. Я чувствовал, как ты угасаешь, и ничего не мог исправить. Только удерживать жизнь, не давая ей оборваться.

Слова становились прозрачными, растворялись, и сознание Каталины уходило назад — в детство, в отрывки юности, которые всплывали холодными кадрами.

Ребёнок без души рос пустым и тихим. Стекло вместо взгляда. Никаких огоньков, способных выдать слабость или сомнение.

Каталина не понимала правил игры и чего от неё хотят. Она делала то, что могла: искала маленьких существ, которых легко поймать. Сотни прозрачных сосудов выстраивались вдоль стен зимнего сада: насекомые, ящерицы, бабочки с тонкими крыльями — всё, что двигалось и казалось уязвимым. Они были её трофеями. Отражения её самой: живые, но лишённые свободы. Существующие, но запертые.

Она приходила к ним каждый день. Сад становился тихим убежищем. Каталина садилась на пол, разглядывая банки. Наблюдала, как крылья бьются о стекло, как лапки замирают, как жизнь медленно гаснет в замкнутом пространстве. В этих движениях было что-то гипнотическое — попытка понять, а не жестокость ради удовольствия. Если они боролись за свободу, значит, свобода им что-то значила. Если они умирали, значит, существование без неё было неполным.

— Что чувствует птица, родившаяся с крыльями, но запертая в банке?

Вопрос всплыл в голове Каталины — детский, обращённый к самой себе. Она смотрела на банку, где дрожало маленькое тело зарянки, крылья которой ударялись о стекло. Птица пыталась подняться, но каждый взмах заканчивался падением. Внутри сосуда не было неба, только замкнутый воздух и тишина, которую разрезал слабый шелест перьев.

Она не знала, как это соотносится с собой.

Джулия наблюдала издалека. Гордость в её взгляде оставалась холодной. Дочь не плакала, не задавала вопросов, и не требовала внимания. Она была тихой, послушной, удобной — идеальной в том смысле, который Джулия ценила.

Воспоминания уносили её дальше.

— Я шла по улице, не замечая людей. Они проходили мимо, смеялись, толкались — всё это лишь шум, который касался меня только поверхностно. Я слышу слова, вижу движения, но не понимаю их значимости. Они как картинки в книге, которые можно перелистывать, не задумываясь о смысле.

В школе было то же самое. Коридоры были наполнены смехом. Учителя говорили, дети шептались, кто-то плакал, кто-то радовался.

— Я была среди них, но не из них. Я делала то, что от меня ожидали: брала книгу, отвечала на вопросы, улыбалась по шаблону. Всё получалось идеально, всё было выверено. Никто никогда не замечал, что внутри меня так холодно и пусто.

Иногда она останавливалась и смотрела на других детей. В какой-то момент в ней появилось упрямство. Если другие могут чувствовать — значит, и она должна. Но внутри оставалось пусто.

— Порой мне хотелось дотронуться до кого-то. Ладонь встречала чужую ладонь, и глубоко внутри что-то едва заметно вздрагивало. Слабый, непривычный толчок. Я задерживала руку дольше, чем нужно, пытаясь понять, откуда он. Моё сердце не болело и не тосковало, оно просто билось. И это короткое движение внутри казалось ошибкой. Не моим.

Она каждый раз ждала, что это повторится. Но тишина возвращалась быстрее.

— Я шла дальше по улице и замечала бабочку на высокой траве. Она взмахивала крыльями, но я не чувствовала ни восхищения, ни жалости. Только холодное любопытство: как она устроена, как двигаются крылья, какой у них рисунок. Никто не видел, что в мире не было ничего живого для меня, кроме того, что я сама решила удержать или оживить.

И в этом городе, среди людей, звуков и цветов, она была лишь наблюдателем. Внутри нее существовало что-то чужое. Оно стояло между ней и жизнью.

— Однажды утром всё изменилось. В саду, полном белых лилий, меня охватило отвращение. Нутром, всем своим существом. Этот цвет больше не казался чистым. Он казался безжизненной ложью.

Она спустилась в сад. Сначала вырвала первую лилию. Корни поддались с влажным хрустом. Земля рассыпалась, оставляя пустоту. Белые лепестки легли на траву, как вырванные крылья. Потом остальные. Руки пачкались землёй. Стебли ломались. Аромат, который раньше казался нейтральным, теперь душил. Сладковатый, навязчивый. Как обещание, которое никогда не сдерживали.

— Я не останавливалась.

Лилии падали. Грядки пустели. Сад, который Джулия выращивала годами, превращался в разорённую землю. Ни одного белого пятна. Только рыхлая почва и обломки стеблей.

— Я смотрела на это и не чувствовала сожаления. Внутри было тихо. Так тихо, что разрушение казалось единственным правильным решением.

Каталина просто осознала, что ее «трофеи» больше не могут жить ради неё. Или ради кого-то другого. Каталина спустилась в зимний сад чтобы открыть первую крышку. Затем все остальные. И банки заскрипели — первый звук их свободы.

Когда Джеймс увидел это, он замер, а потом медленно улыбнулся. Улыбка в нём, была давно забытая.

— Каталина… ты… ты их отпускаешь?

Она кивнула, наблюдая, как бабочки поднимают хрупкие крылья к свету, а ящерицы молниями скользят к щели в стене.

— Убегайте, — сказала девочка тихо, почти шёпотом. — Ваши души не должны принадлежать мне.

Бабочка села ей на палец. Лапки холодом жгли кожу, но она не отдёрнула руку.

— Я бы хотела согреть, но не умею. Мне самой очень холодно.

Улыбка появилась сама. Смех сорвался, лёгкий и звонкий, как у ребёнка, который впервые почувствовал тепло солнца.

Джеймс стоял неподвижно, со слезами на глазах, и впервые в жизни почувствовал надежду: в его дочери пробуждается человек.

Но на лестнице стояла Джулия. Её пальцы судорожно сжимали перила. Она наблюдала, как последняя птица, криво шевеля крыльями, вылетает в открытое окно — и вместе с ней рушится всё, что она так тщательно строила.

Её бездушная девочка… её идеальное продолжение…

— Что ты наделала… — прошипела Джулия. В голосе дрожала ярость, смешанная со страхом.

Каталина подняла на неё глаза, больше не пустые. В них загорелся странный, тихий свет, едва заметный, но настоящий. Она уже не была той девочкой, которую мать пыталась вылепить.

***

Каталина смотрела в ледяную стену склепа и видела пропасть, в которую рушилось всё, за что она цеплялась. Обида, недоверие. Старый, давно заглушенный страх, который она привыкла давить в себе до немоты. Сейчас он поднялся, как живой, и укусил. Дыхание стало короче. В груди что-то болезненно дрогнуло.

Она медленно повернулась к Джулии.

— Какой же ты монстр, мама.

Слова прозвучали глухо. Признание, которое ранило её саму.

По лицу Джулии прошла тонкая, мёртвая улыбка. Та самая, с которой она когда-то гладилa Каталину по голове, говоря, слова любви. Тогда эта улыбка казалась теплом. Сейчас от неё шёл холод, пробирающий до костей.

— Ты не должна злиться на меня, — лениво произнесла Джулия. — Злись на демона. Он забрал твою душу. Я лишь стараюсь исправить то, что еще можно спасти.

— Это ты продала мою душу! — не выдержала Каталина.

Голос сорвался. Грудь сжалась. Глаза жгло, но слёз не было. Тело помнило, как плакать, но разум не позволял.

Внутри поднялся гнев, но он был слабым. Искра, которая тут же гасла в холоде.

Каталина отступила на шаг. Потом ещё. Спина упёрлась в каменную стену склепа. Холод впился в кожу, но она почти не заметила. Трещина внутри стала шире.

Она думала, что сможет ненавидеть мать. Что ярость придаст сил. Но ненависть не пришла. Пришло другое — тяжёлое осознание: человек, который должен был защитить её, оказался тем, кто сломал её ещё до того, как она научилась жить.

Габриэль попытался шагнул вперёд, чтобы встать между ними. Но Джулия скользнула по нему взглядом, пригвоздив к месту. Потом снова повернулась к дочери. В её лице что-то дрогнуло, краткий отблеск чувства, который она тут же задавила.

— Я устала жить в тени, — сказала она ровно. — Подчиняться. Делать вид, что мне есть дело до правил. У меня никогда не было любви. Родители — пустое слово. Я помню только холод и требования от них: делай лучше, не плачь, не показывай слабость. Как не стать монстром после такого?

Пальцы её дёрнулись, но нервное движение, тут же было остановленно.

— Власть стала заменой всему. Она давала ощущение контроля. Люди слушались, культ слушался. Это работало, пока я не захотела большего. Власть — как наркотик. Чем больше её, тем сильнее жажда. Ты начинаешь оправдывать себя, говорить, что делаешь все правильно, а смерти просто забываются.

Она посмотрела в глаза дочери.

— Ты ищешь чудовище. Хочешь верить, что я отличаюсь от тебя. Но мы одинаковые, обе цепляемся за что-то, чтобы не исчезнуть. Ты — за свет. Я — за власть. Разница только в опоре. Не в сути.

Голос сорвался на мгновение, хрипнул, и в этом хрипе прозвучала усталость, которую она редко позволяла себе показывать.

Каталина смотрела на неё. Внутри всё сжималось, но не от гнева. От понимания, что женщина перед ней тоже несла свою рану. Это не оправдывало её поступков, но объясняло пустоту, из которой они рождались.

— Из-за того, что ритуал не был завершён, твоя болезнь может вернуться в любой момент. И убить тебя, — сказала она ровно, без сочувствия. — Твоё тело еще может пройти последний шаг. Ты знаешь его тьму, она живет в тебе тоже. Он привязан к тебе, как пес на цепи и это делает тебя единственным сосудом, который способен выдержать его силу.

Она чуть выдохнула, подводя итог.

— Времени нет. Если медлить, всё рухнет. Твоё тело может не выдержать того, для чего ты существуешь. Ты выбрала чувствовать, это слабость! Холод, надёжнее! Логика, надёжнее! Бесчувственность, надёжнее!

Она приблизилась, и её шёпот стал почти осязаемым.

— Ты моя ошибка, Каталина... Но я использую ее во благо.

Джулия резко рванулась вперёд. Чистая, голая агрессия. Её пальцы словно превратились в кривые, звериные когти. Один удар и по щеке Габриэля побежали четыре багровые борозды. Каталина бросилась вперед, но не успела. Коэн оказался между ними мгновенно, так быстро, что движение невозможно было отследить. Он резко перехватил руку Джулии, остановив удар. Женщина вцепилась ему в ладонь, раздирая кожу ногтями. На ней оставались лишь бледные, исчезающие в ту же секунду следы. Как будто она царапала тень. Коэн даже не повернул головы.

— Отпусти! — зашипела она. Голос стал низким и животным.— Я продала свою душу! Ты не можешь меня убить! Мне нужна Каталина — Живая!

Пальцы Коэна легли ей на ключицу. Он сжал. Глухой хруст. Джулия затихла — не смирилась, а признала очевидное: он намного сильнее. Коэн поднял глаза на Каталину. Взгляд был коротким, но в нём читалось всё: предупреждение, извинение, и что-то живое, что давно пряталось в глубине.

Он развернулся, удерживая Джулию одной рукой, точно она ничего не весила, и уверенно пошёл к выходу.

Снаружи воздух был сырой, пах плесенью и землёй. Впереди виднелось озеро. Его поверхность была неподвижной, а тишина вокруг него сгущалась. Джулия дёргалась, выискивая хоть какую-то поддержку взглядом. Коэн смотрел вперёд — туда, где всё должно было закончиться.

— Пора покончить с этим, — сказал он тихо, без эмоций.

И Каталина поняла: он говорил не только о Джулии, культе и ритуале. Он говорил обо всём, что удерживало их в этом хаосе. О необходимости оборвать связь, даже если цена окажется высокой.

***

Внезапный, рваный крик Джулии разорвал воздух как сигнал к действию. Из-за деревьев выскочили культисты. Их было много. Они двигались быстро и слаженно, как один организм. На их руках блеснули серебряные нити с обсидиановыми узлами тонкие, но такие опасные.

Они нападали со спины, по несколько человек. Нити вспыхнули, едва коснувшись Габриэля и Коэна. В следующую секунду серебро сомкнулось на их запястьях и горле. Кожа вспухла почти сразу. Резкий запах жжёной плоти ударил в нос. Габриэль согнулся пополам и упал на колени. Пальцы впились в землю, а ногти скребли влажный мох. Он стиснул зубы так сильно, что по губам потекла тонкая струйка крови. Тело его дёргалось в судорогах, каждое движение только глубже вгоняло обсидиан в раны. Вены на шее вздулись, лицо побледнело до серого цвета. Он пытался разорвать нити, но металл жёг кожу, не давая хватки.

Коэн держался на ногах. Но каждая секунда в цепях давила на него. Он выпрямился, ступил вперёд и сразу качнулся, почти падая. Земля потянула его вниз, к себе. Серебро продолжало жечь, прожигая путь до кости. Сила стремительно уходила, с каждым вдохом, с каждым ударом сердца. И всё равно он тянулся вперёд. Сквозь боль. Против неё.

Вены на его руках темнели, а мышцы дрожали. Дыхание стало резким, неглубоким. Он пытался сорвать нити, мышцы рвались, но обсидиановые узлы не поддавались. Они пульсировали тусклым чёрным светом, подстраиваясь под каждое его движение, забирая ещё больше.

Вырвавшись, Джулия, сияя почти детской радостью, уже разжигала ритуальный костёр. Пламя поднималось выше её лица, отражаясь в широко открытых глазах, которые даже не моргали.

— Ещё минута, — нетерпеливо завопила она. — И всё встанет на своё место.

Её голос предвкушал долгожданный финал. Каталину не трогали. Она была элементом, который должны использовать в нужный миг.

Но она видела как Коэн, задыхаясь, снова делал шаг вперёд, как нити на их запястьях светились всё ярче, насыщаясь чужой силой.

Шум, крики, шёпоты — всё смешивалось в один давящий фон, город сам задыхался вместе с ней. Сквозь него Каталина слышала только собственный пульс, и понимала: ещё одна секунда и мир окончательно падёт под властью её матери. Ещё две — и ритуал начнётся. Ещё три — и всё, что она любила, всё, что начинала чувствовать, исчезнет в этом свете, похожем на смерть.

Мгновение, и Каталина ощутила, как внутри неё возвращается болезнь. Каждая клетка, каждый нерв кричали о ней, а тело раскалывалось изнутри. Сердце билось неровно, лёгкие горели, а дыхание становилось сбивчивым. Её кожа покрылась холодным потом. Она знала, смерть уже ждет ее.

И она приняла её без сопротивления. В висках снова пришла уже забытая боль мигрени, она согнулась надвое.

— Быстрее! — прокричала Джулия, приказывая культистам. — Пока она жива, нужно успеть, болезнь сжирает её!

Каталина подняла руку. В ладони вспыхнул нож. Его поверхность дрожала в её пальцах, отражая тусклый свет костра. Болезнь прожигала её грудь, обрушивалась на голову острыми, рвущимися изнутри ударами. Казалось, мир вокруг исчез, осталась только она и эта боль, которая рвала на части и давила грудь, как если бы сама жизнь выдавливала её наружу.

— Не делай этого! Стой! — голос Джулии прорвался сквозь шум, резкий, приказной, но в нём сквозило ледяное спокойствие. — Каталина, будь хорошей девочкой, опусти нож. Они сделают это быстро, и избавят тебя от боли.

Коэн почувствовал её раньше, чем увидел. Тонкая, болезненная нить прошла сквозь его тело, пронзала спину, грудь, словно он ощущал её боль каждой клеткой.

— Я всегда считала себя недостаточно хорошей, — вырвалось у Каталины едва слышно, а затем голос сорвался в болезненный крик обращаясь к матери. Он дрожал, но в нём звучала правда, которую она годами глушила: — Я потакала тебе, слушала каждое слово, оставляя выбор за тобой. Я была твоей игрушкой, твоим оружием… но всегда недостаточно идеальной, чтобы быть дочерью, чтобы получить хоть каплю твоей любви!

Слезы жгли глаза.

— Как ребёнок, который не знал любви от человека, обязанного её дать, может сам научиться любить? Я выжила не благодаря тебе. Благодаря Джеймсу, который любил меня как родную дочь. Благодаря Джону, который спас меня, когда твой культист чуть не убил меня. Благодаря Эдварду, который видел мою тьму и не отвернулся, дал мне право быть услышанной. Благодаря Анике, которая разглядела за ледяной оболочкой что-то живое и осталась рядом. Этого света хватило, чтобы я не исчезла!

Слова выходили сами, не встречая препятствий.

— И благодаря Коэну. Он говорил, что он тьма, но для меня эта тьма стала светом. С ним я поняла: любовь — это не идеальность и не соответствие чужим ожиданиям. Это присутствие, когда страшно. Защита, когда уязвима. Понимание, когда никто больше не слышит. Рука, которая не отпускает, даже если весь мир требует отпустить.

Её взгляд нашёл Коэна — в нём была боль, но не отчаяние. Решимость сказать всё до конца. Страх, что этот момент изменит их навсегда. Его глаза просили остановиться, но она не могла. В тишине, тяжёлой и неизбежной, уже звучал их финал.

— Ты не можешь убить себя! — прошипела Джулия. — Ты попадёшь в ад.

— Я заберу тебя с собой.

В её движении не было сомнений. Она рванулась к матери с единственной целью — покончить с тем, что разрушало всё вокруг. Нанести удар, который оборвал бы безумие. Внутри не осталось колебаний: только холодная решимость и боль, которая давно переросла в ненависть.

Рука взлетела. Это был не порыв, а осознанный выбор — конец. Остановить Джулию, прекратить ритуал, не позволить ей продолжать разрушать жизни. Каталина видела в глазах матери тень торжества, и это стало последней искрой. Она замахнулась, готовая сделать то, после чего уже не будет пути назад.

Джулия отреагировала инстинктивно. Рука метнулась вперёд, защищаясь, отталкивая угрозу. Всё произошло за секунду — столкновение, рывок, потеря равновесия. Лезвие, которое Каталина сжимала, повернулось в чужой хватке. Не намеренный удар. Случайность, рожденная хаосом боя.

Мир остановился.

Каталина замерла, чувствуя, как холодное железо вошло в неё. Боль не пришла сразу. Сначала была пустота, глухое неверие, что всё закончилось так. Её руки дрогнули, пальцы разжались. Нож упал на землю с сухим звуком.

Джулия смотрела на неё. В глазах — мгновение, в котором даже она осознала, что произошло. Непоправимая ошибка.

— Я… — начала Джулия, но слова застряли.

Каталина медленно опустилась на колени. Дыхание стало рваным. Мир терял очертания, звуки глохли, будто мир закрывался изнутри. Лицо Джулии расплывалось, становилось тенью.

Последнее, что она увидела — Коэна. Его взгляд. В нём была боль, такая глубокая, что её невозможно было измерить.

Боль вспыхнула, плотная, как удар изнутри. Она прошла через грудь, зацепила сердце и стянув лёгкие. Воздух рвался короткими толчками, царапал горло, оседал тяжестью.

Каталина ощутила, как тело сдаётся, как сознание расщепляется, как всё, что когда-либо держало её в этом мире, начинает растворяться. Мир вокруг размывался, оставляя лишь ощущение полного одиночества и, вместе с тем, странную, болезненную свободу.

Крик Коэна разорвал пространство. Живой разлом, от которого содрогнулся воздух. Серебряные нити вспыхнули ярче, прожигая кожу до кости. Запах горелой плоти смешался с сырой землёй. Но боль больше не имела значения. Она стала топливом.

Он рванулся.

Кожа на запястьях лопнула. Обсидиановые узлы треснули под напряжением, разлетаясь чёрными осколками. Кровь и дым шли от его рук, но он уже шагал вперёд.

Первый культист успел только поднять голову. Хруст — и шея сломалась под его пальцами. Второй упал с разорванной грудью, сердце было вырвано вместе с криком. Третий даже не понял, что умер — тьма прошла сквозь него, как лезвие.

Он не различал лиц. Не считал ударов. Он шёл к ней.

Ярость Коэна давила. Тяжёлая, древняя, как сама ночь. Земля под его шагами темнела, не выдерживая веса того, кем он был на самом деле.

Каталина лежала неподвижно. Тепло уходило из её тела, он чувствовал это острее, чем запах крови. С каждой секундой связь истончалась. И это было хуже боли.

Джулия разочарованно посмотрела на Каталину. Не дочь умирала — умирал ключ. Её последняя надежда. Планы которые она строила все время, рухнули. Мир вокруг неё рухнул в панике.

— Снова подвела, — прошептала она.

Коэн убивал всех одного за другим, как тряпичных кукол. У Джулии перехватило дыхание. Она отпрянула и бросилась в лес, цепляясь за корни и влажную землю. Ей на миг показалось, стоит только успеть спрятаться за стволами, и она исчезнет, растворится, и он её не найдёт. Она, кто столько веков пыталась подчинить тьму, поверила, что сможет убежать от неё. Коэн настиг её в один шаг. Холодные пальцы сомкнулись на горле, оторвав её от земли. Воздух вырвался из лёгких, мир потемнел. Пальцы Джулии дрожали, царапали его руки, искали опору, — чего-то, что для неё давно уже не существовало. В её глазах впервые появился настоящий ужас. Тот, что посещает только тех, кто всегда считал себя выше смерти.

— Ты отняла у меня её, — прошипел он.

Ноги Джулии беспомощно забились.

— Ты хотела власти… — его голос был ледяным. — Тогда забери обратно свою прогнившую душу! Владей ею! И гори вместе со всем, что построила.

Он видел её насквозь: каждую ложь, каждую жертву, каждую кость, на которой строилась вера.

— Нет! — сорвалось с её давящих связок. — Только не это! Ты не можешь!

— Могу.

Чёрные прожилки поползли по её коже изнутри. Сначала тонкие, как трещины на стекле. Потом глубже, шире. Они расползались по лицу, по шее, под рёбрами что-то двигалось, ломая кости изнутри.

Джулия закричала. Крик быстро превратился в хрип. Её тело выгнулось, пальцы сломались под неестественным углом. Кожа потемнела, будто её выжигали изнутри.

— Пощади… — выдавила она.

Он приблизился так близко, что она видела своё отражение в его зрачках и не узнавала.

— Я тьма, — сказал он спокойно. — А ты решила отнять мой свет.

И он отбросил её на землю, как тряпичную куклу, отступив на шаг. Джулия упала, выгнувшись дугой. Она чувствовала, как что-то тянет вглубь, разрывает болью.

Она захрипела, пытаясь схватиться за землю, но не могла выцарапать себе путь назад. Земля под её ногтями крошилась в пыль. И всё же, даже умирая, даже когда смерть ползла по ней чёрными корнями — она не знала раскаяния.

Её губы дёрнулись в последней судороге, и всё, что внутри неё было человеческого, дрогнуло лишь на мгновение.

— Жаль… — прохрипела она. — её.

Это было последнее слово. Кому оно предназначалось — себе или дочери, уже никто не узнает. Чёрные прожилки сомкнулись под кожей, стянулись вокруг сердца. Тело выгнулось в последнем спазме, рот открылся в беззвучном крике. И в тот миг, когда жизнь покинула её, тьма, которой она служила, забрала своё: из тела Джулии рванул горячий, сухой свет — пугающий, смертельный. Она горела изнутри, сгорая в собственных грехах, в копоти своей чёрной души.

Свет рванулся вверх тонким столбом и рассыпался пеплом. Тело обмякло, осыпаясь чёрной крошкой. В мгновение от неё осталось лишь пепелище, тонкая серая кучка праха, которую даже ветер не стал касаться.

Коэн уже не смотрел на неё.

Он стоял над телом Каталины, и ярость в нём сменилась чем-то страшнее — пустотой. Демон, способный уничтожить культ, людей, саму веру… оказался бессилен перед одной неподвижной фигурой на земле.

Коэн опустился рядом с ней, бережно, почти благоговейно поднимая её с холодной земли. Его руки, способные ломать кости и разрывать плоть, теперь дрожали. Он держал её так осторожно, что воздух между ними казался священным.

Её кровь тёплой полосой стекала по его запястьям.

— Открой глаза… Каталина… — голос его ломался на каждом слоге. — Останься. Слышишь меня? Останься!

В этом приказе не было власти, только мольба.

Она едва пошевелила рукой. Пальцы, скользкие от крови, коснулись его щеки. Он замер. Прижал её ладонь к своему лицу, закрыл глаза, впитывая это прикосновение, удерживая его, как последнюю нить, связывающую её с жизнью.

Но пульс под его пальцами становился всё слабее.

Он, знавший страхи тысяч людей, ощутил страх, который стал ему чужд. Он поднимался изнутри, холодный и беспощадный. Это был страх пустоты — мира, в котором её больше нет.

Коэн поднял голову к тёмному небу. К пустоте, которая, по его разумению, должна была ответить.

— Она моя! — голос его расколол тишину. — Только моя! Ты не заберёшь её. Не тебе решать, сколько ей осталось.

В этом крике было требование. Отчаянное, звериное, лишённое смирения.

— Хочешь заполнить ад еще одной душой? — продолжил он, разрезая словами воздух. — Возьми меня. Делай что угодно. Я готов. Но она будет жить.

Он задыхался, и каждое слово давалось через разрыв.

— Даже если мир рухнет, даже если небо отречётся, она будет со мной. Никто не отнимет её. Ни Бог. Ни смерть.

Он прижал Каталину к себе, удерживая её так осторожно, как хрупкий свет, который ещё можно сохранить.

— Забери меня! — голос сорвался. — Поставь печать. Уничтожь. Я приму всё.

Он закрыл глаза, лоб коснулся её виска.

— Смотри на меня.

Она дрогнула. Сквозь кровь, застилавшую зрение, проступило его лицо — искажённое болью, но полное решимости. Он стирал кровь с её щеки, как прощание.

— Ничто не удержит тебя от меня. Ни время. Ни смерть.

Губы коснулись её лба — бережно, как обещание. Потом тело обмякло. Рука соскользнула. Он рухнул рядом.

Демон, который пережил века, лежал неподвижно.

Её сердце сжалось. Боль пронзила её — тот, кого она любила больше всех, отдал за неё всё. Даже то, что принадлежало только ему — свою жизнь.

Боль внутри стала иной: не физической, рвущей грудь и живот, а душевной, как будто стая голодных псов терзала её сердце изнутри. Его сила, его любовь, стали ценой её жизни.

Пальцы Каталины едва заметно дрогнули. Она коснулась его безжизненного лица, того, что секунду назад говорило ей слова, на которые никто другой не был способен.

Она позволила себе последний вдох. Тело налилось тяжестью, как камень. Веки опустились сами, без её воли. Боль уходила, растворяясь в тишине, где больше не было ни криков, ни воспоминаний.

Бог не ответил.

Сердце Каталины остановилось. Тело рухнуло рядом с Коэном.

***

Леса не осталось. Не было ни земли, ни неба. Пространство тянулось во все стороны — пепельно-серое, мёртвое, лишённое горизонта. Почва под ногами напоминала поле, или холодное болото.

Это был ад.

Место, где время не двигалось. Оно повторялось. Каждый миг тянулся и одновременно возвращался назад. Воспоминания вспыхивали обрывками. Они не складывались в историю, только в бесконечный цикл. Начало и конец сливались.

Над равниной висел тяжёлый свод, похожий на спёкшийся дым. Он не пропускал света и не давал тьмы. Между ними осталась выжженная серость, видимость без жизни. Ни ветра, ни звука. Даже эхо отсутствовало. Здесь нечему было отвечать.

Каталина сделала шаг вперед. Пространство принимало их и закрывалось за спиной, не давая возможности увидеть что позади. Дорога существовала только в движении — остановка означала растворение в неподвижности.

Боль приходила изнутри. Не мышцы устали, а память. Воспоминания возвращались хаотично: детство, лица, решения, которые уже ничего не значили. Они вспыхивали и гасли, не позволяя зацепиться за что-то реальное. Разум листал её жизнь, как книгу, не останавливаясь ни на одной из страниц.

Впереди поднималась винтовая лестница из бледного камня. Она уходила вверх, но свет на её вершине не обещал спасения. Он был холодным: подъём не освобождал. Он вёл к следующему кругу.

Каталина знала это место, она уже поднималась по этой лестнице. Сотни раз. Тысячи. Во снах. Каждый подъём казался первым и одновременно последним. На площадке её встречал силуэт Коэна. Он не приближался и не говорил. Протягивал руку — жест, лишённый тепла. Свет касался её лица и исчезал, оставляя пустоту.

Лестница растворялась и равнина возвращалась вновь.

Так было всегда. Цикл не заканчивался. Каждый круг становился тяжелее, но не ближе к выходу. Воспоминания стирались, оставляя только ощущение, что наказание — это вечное возвращение, а не боль.

Когда она поднялась снова, на площадке стояла девочка. Хрупкая, в одежде, не принадлежащей этому месту. Глаза её казались старше лица — в них не было ни сострадания, ни злобы. Только знание, накопленное тысячами жизней, видевших одно и то же: выбор и цену выбора. В руках она держала маленькую чашку.

— Я видела это место во снах, — растерянно сказала Каталина.

Девочка кивнула.

— Ты в восьмом круге ада. Здесь карают разум.

Слова давались тяжело.

— За что?

— За знание, — ответила девочка. — За то, что ты видела больше чем остальные и шла дальше.

— Я не просила этого.

— Но использовала. Здесь остаются те, кто знал и все равно выбирал.

Она протянула чашку.

— Выпей. Забвение — единственный покой, разрешённый здесь. Ты забудешь землю, прошлое, боль. Ты перестанешь идти.

Каталина посмотрела на фарфор.

— А если откажусь?

— Вернёшься, — ответила девочка. — Но твой разум изменится. Многие, кто возвращался, теряли себя. Некоторые сходили с ума и умирали вновь.

Каталина склонилась к чашке, губы дрогнули.

— Может… покой — это выход… Я должна это сделать.

И в этот миг раздался крик.

Он разорвал пространство. Лёд треснул в глубине мира. Это был вопль сознания, сдавленного осознанием, и Каталина узнала его сразу, без сомнений.

Она резко повернула голову, дыхание сбилось.

— Коэн?

Она повернулась. В её взгляде не было участия. Каталина шагнула на звук.

— Он в самом низу, — сказала девочка. — Там, куда падают те, кто забирал волю. Кто знал, что делает, и выбирал это снова.

Серое поле стало тяжелее, будто сжалось вокруг.

— Он отрёкся от порядка, — продолжила девочка. — Решил занять его место. Он ломал людей осознанно. Превращал их в своих рабов.

Каталина почувствовала, как грудь сжало.

— Его пытают?

— Его удерживают, — сказала девочка. — Чтобы он не смог выбраться.

Она опустила взгляд, будто видела сквозь слои мира.

— Он вморожен в лёд по грудь. Стоит неподвижно. Не может отвернуться. Перед ним — все, чью волю он когда-то сломал. Все, кем он распоряжался. Его наказание — память. Каждое лицо, каждое решение, никакого забвения.

Каталина выдохнула, голос едва слышался:

— Он кричит…

— Потому что понимает, — произнесла девочка. — Здесь крик — это осознание. Боль разума, который больше не может обманывать себя.

Девочка посмотрела на Каталину.

— Он слышит тебя. Ты его выбор, сделанный не ради власти. Единственный выбор, не рожденный злом. Единственный, против самого себя.

Каталина дрожащими пальцами коснулась края чашки. Фарфор был холоден.

— Если я выпью…

— Ты забудешь, — сказала девочка. — Его. Себя. Всё.

Чаша казалась лёгкой, почти невесомой. Достаточно было наклониться и пустота приняла бы её, избавила от криков, от выбора, от воспоминаний, которые резали изнутри. Губы коснулись края фарфора. Холод обжёг язык, предчувствие исчезновения.

Но что-то сжалось в груди. Сопротивление, не боль. Тонкая, упрямая нить, связывающая её с тем, что ещё имело значение. Взгляд Каталины поднялся от дна чашки к винтовой лестнице, уходящей вверх, к свету, который не согревал, но тянул. Туда, куда можно было идти, хотя бы ради миража, увидеть его на мгновение, а затем снова потерять.

— Нет, — прошептала она. — Я не могу. Я не забуду.

Чаша выпала из рук. Фарфор разбился о землю, осколки разлетелись, звеня резким звуком. Тишина дрогнула, как тонкая плёнка, за которой скрывалось нечто иное.

Где-то внизу, в глубине ледяного круга, Коэн застонал. Его тело оставалось во льдах, взгляд — неподвижным, как стекло. Губы шевельнулись без звука. Лёд вокруг треснул тонкой сетью, расходясь паутиной трещин. Там, где его сознание тянулось к ней, где связь не оборвалась до конца.

Он почувствовал её выбор — отказ от забвения, а не от него. Она не взяла чашу, не стерла память. Хотела помнить. Хотела, чтобы связь не исчезла, даже если она приносила боль.

Глаза Коэна, застывшие в холодном свете, больше не смотрели в пустоту. В них мелькнуло понимание, от которого трещины в льду углубились. Он не принадлежит только себе. Это было тихим, почти невозможным осознанием: он нужен.

Девочка медленно подняла взгляд, в котором не было ни жалости, ни осуждения.

— Ты сделала свой выбор.

— Остаться в аду? — голос Каталины дрогнул, почти сорвался.

— Остаться собой, — ответила девочка. — А значит идти.

Фигура растворилась, как тень под слишком ярким светом.

Каталина осталась одна на серой равнине. Пространство не менялось — оно просто существовало, плотное и бесконечное, давящее своей неподвижностью. Вдалеке поднималась винтовая лестница, уходящая в холодный свет без тепла и обещаний.

Она поняла: это не путь к спасению. Это путь памяти. Путь, на котором шаги не стирают прошлого, а углубляют его. И она пошла, без веры в конец. С ясным знанием, что остановка станет отказом от самой себя.

Шаг, ещё один. Лестница приближалась и в то же время оставалась на прежнем расстоянии. Каждый виток ощущался началом и концом одновременно — как если бы движение не вело вперёд, а возвращало к тому же месту, только с большей тяжестью в груди.

Ад не отпускал. Он позволял двигаться, чтобы боль продолжалась. Он позволял идти, чтобы память жила в каждом вдохе, в каждом усилии мышц, в каждом взгляде вверх.

И Каталина продолжила идти.

Глава 23

Каталина медленно открыла глаза, боясь что свет обожжёт их и тот час пропадет, оставив ее ослепленной. Но она не увидела серого поля, над ней плыл белым пятном потолок. Кислородные трубки скользили по щеке, оставляя холодный след, и от этого касания поднималась тошнота. Горло было сухим, попытка вдохнуть глубже распалась на сиплый, бесполезный звук.

Дверь распахнулась. Медсестра вошла быстро, почти с облегчением в движениях, но в голосе звучала осторожность.

— Тише, не двигайтесь. Вы пришли в себя.

Каталина повернула голову. Это движение стоило усилия, словно тело не принадлежало ей.

— Где… Коэн…

Слова вышли шёпотом, без силы.

— Коэн? — медсестра нахмурилась, затем мягко покачала головой. — Я не знаю, о ком вы говорите. Там, где вас нашли, никого не было. Чудо, что вы выжили.

Чудо. Слово прозвучало так нелепо. Каталина закрыла глаза от ощущения, что внутри нет ничего, за что можно ухватиться. Память зияла прорехами.

— Что со мной? — спросила она, медленно поворачивая голову.

— Вы в больнице. Постарайтесь не волноваться, — медсестра поправила датчики на её руке. — И без резких движений. Вы были в коме целый год.

Тишина легла между словами. Медсестра молчала, и Каталина тихо прошептала:

— Значит… снова зима.

Медсестра на мгновение замялась, но привычная доброжелательность вернулась к её лицу. Она продолжила говорить — о чуде пробуждения, о восстановлении, о том, как всё теперь будет лучше. Слова рассыпались в воздухе, не достигая Каталины. Они существовали лишь для порядка, для заполнения пустоты.

Каталина не слушала. Она ощущала свое тело — тяжёлое, отстранённое, будто чужое. Каждое движение отзывалось слабостью, в которой не было ни борьбы, ни надежды. Время, что ушло на пробуждение, тянулось без конца, как зимний день, лишённый света.

Когда восстановительный период закончился, ей позволили выйти во двор больницы. Медсестра подала тёплое пальто, Каталина накинула его и шагнула наружу. Мороз встретил её молчанием. Дверь больницы закрылась за спиной — короткий звук, не значивший возвращения. Он лишь обозначил границу, за которой осталась прежняя жизнь.

Двор лежал перед ней белый и неподвижный. Воздух резал лёгкие, но не пробуждал. Снег хранил следы чужих шагов, но ни один из них не принадлежал ей. Мир существовал дальше, равнодушный к её отсутствию. Теперь ей предстояло учиться видеть его заново — не как продолжение прошлого, а как место, в котором всё начинается с начала.

Каталина чувствовала себя на удивление хорошо. Анализы не нашли отклонений, тело отзывалось на движения без прежней тяжести, и выписка прошла быстро, почти формально. Подписи, короткие наставления врача — всё это задерживало её. Ей хотелось только домой.

Снег лежал на дороге мягкими хлопьями, стирая края тротуаров и приглушая звуки. Шаги Каталины были выверенными.

Гриндлтон… стал другим. За то время, пока она лежала в коме, город освободился от невидимых цепей, которые тянули его к вниз. Воздух был чище, свет мягче, а тишина перестала давить. Культа больше не было, была свобода. В окнах домов теперь мелькали силуэты — без страха, без той вечной настороженности, которая висела в каждом взгляде.

Пожилая женщина выходила на крыльцо подмести снег и даже улыбнулась ей. Двое мужчин устанавливали фонарь, споря о чём-то незначительном и мирном. Двери магазинов были открыты, и внутри горел теплый свет. Город дышал, по-настоящему.

Пустые когда-то лица теперь отражали жизнь. Скрипнувшие ворота открывались, и изнутри снова слышался искренний смех детей, наполнявший воздух странным теплом, почти чужим здесь, где холод всегда казался родным. Тропа к лесу, по которой снег ложился плотнее и гуще, больше не казалась мёртвой — он скрипел под ногами, словно напоминал о каждом шаге, о каждом прошлом дне. Ветер бил в лицо, но Каталина не отворачивалась; Гриндлтон словно узнавал её: деревья склонялись под тяжестью снега, улицы оставались спокойны, а тишина, сдержанная и осторожная, приветствовала её как старую знакомую.

Её поместье медленно возникало впереди, как воспоминание, которое пробивалось сквозь метель. Огромный дом вырисовывался из белой пустоты — суровый, тёмный, застывший во времени. Каталина остановилась перед воротами, всматриваясь в его стены, которые казались такими же, как она сама: выжженными, треснувшими и пережившими боль утраты. Сырой запах пустого жилища встретил её, когда она толкнула дверь; внутри дом замёрз вместе с ней, и её шаги, когда она прошла по коридору, отдавались гулом, до боли родным — именно по нему когда-то она сбегала от Аники.

Сад был тих. Старый дуб стоял черным остовом на снегу, ветви как застывшие жилы. Лавка под ним промёрзла, но Каталина села, сцепив пальцы, унимая дрожь. Мир не обещал лёгкости, но здесь, под дубом, было место для неподвижности и простого существования. Воспоминания проходили мимо, не требуя решения. Жизнь продолжалась, медленно и без драматических переломов.

И вдруг, среди белизны и тишины, она увидела девочку. Маленькая фигура стояла рядом с деревом, взгляд недоумённый и одновременно настороженный.

— Кто ты? — спросила Каталина, не скрывая удивления.

Девочка посмотрела на неё, слегка пожала плечами.

— Я здесь живу — это мой дом.

— Твой? — удивилась Каталина. — Ты не можешь жить здесь. Где твоя семья?

Девочка вздохнула, и в её голосе прозвучало что-то взрослое, не соответствующее возрасту.

— Меня зовут Эмили Ланкастер. Вся моя семья мертва.

— Эмили Ланкастер? — медленно повторила Каталина. — Я знаю только одну Эмили которая могла здесь жить. И поверь прошло очень много лет, чтобы ты была ею.

Девочка вдруг сорвалась с места и побежала, словно звала поиграть. Каталина протянула руку — пальцы прошли сквозь пустоту. Фигура растаяла, как дым, оставив после себя холод и лёгкое дрожание воздуха.

— Да кто же ты? — спросила Каталина, не понимая чей это ребенок.

Голос девочки раздался снова — игривый и одновременно твёрдый.

— Я уже сказала. Я Эмили. Скучно, когда тебя никто не видит, кроме шаманов. Теперь ты видишь меня. Мне больше не одиноко.

— Эмили… — Каталина сглотнула. — Скажи, когда ты родилась?

Девочка замерла, словно вспоминая далёкий сон.

— Весной тысяча восемьсот шестьдесят пятого. Умерла в тысяча восемьсот семьдесят втором. От чахотки. Я помню, как кашляла по ночам. Грудь горела, будто внутри ломались кости. Думала, что больше не проснусь.

Каталина замерла. Осознание пришло тихо: она видит то, чего не должно быть. Дом, где хранились память и боль, впустил новую тень — лёгкую, призрачную, но живую в своём одиночестве.

Она молчала, глядя на девочку. Одно лишнее движение могло разрушить это хрупкое присутствие.

— Я всегда была рядом, — сказала Эмили. — Ты просто меня не видела. Я старалась помочь. Правда старалась.

— Помочь? — тихо спросила Каталина.

— Однажды ты почти увидела меня. На празднике. Я стояла за спиной Джона. Ты долго смотрела туда, где я была. Мне показалось, что ты видишь меня. Что я больше не пустота.

Она опустила взгляд.

— Но ты смотрела сквозь меня.

Каталина опустила взгляд, словно пытаясь вспомнить давно забытое ощущение тревоги, которое тогда не нашло объяснения.

— Потом была больница, — продолжила Эмили. — Я открыла дверь к главному врачу. Ты смогла посмотреть медицинскую карту Марка Хадсона. Он мне не нравился. В его взгляде было что-то… пугающее. Я хотела чтобы ты узнала.

Она помолчала, затем добавила:

— Я ещё присматривала за твоей подругой, когда ей было совсем плохо. И когда её изводил собственный разум.

Тишина стала плотнее. Каталина вздрогнула, когда в памяти вспыхнуло серое поле, винтовая лестница, далёкий крик — такой, будто его вырывали из самой плоти. Она сжала пальцы, пытаясь удержаться в настоящем.

— Что еще ты можешь делать? — спросила она наконец, почти шёпотом.

— Я могу говорить с такими же мёртвыми, как я. С живыми — только если они видят меня. Могу проходить сквозь стены. Иногда — устраивать шалости.

В её взгляде мелькнула детская искра.

— Например, с Джулией. Эта негодница мне изрядно надоела. Но всё, что я могла, — это ставить ей подножки и устраивать маленькие пакости.

Девочка снова притихла, и её голос стал серьёзным, почти взрослым.

— Мне жаль, что всё так случилось. Сражаться с врагами страшно. Но ещё страшнее, когда врагом оказывается самый близкий человек.

Каталина закрыла глаза.

— Я не хочу здесь оставаться, — устало выдохнула она. — Мне нужно уехать. В Лондон.

Эмили шагнула ближе. В её взгляде появилась детская, тихая мольба.

— Прошу тебя, останься. Это твой дом. Если хочешь, я больше не буду называть его своим. Совсем не буду. Только останься. Я буду помогать тебе. В Лондоне тебе будет одиноко. Ты изменилась, Каталина. Теперь ты другая и ты нужна здесь.

— Кому нужна?

— Твоим друзьям. Они приходили в больницу каждый день, — сказала Эмили. — Аника сидела у твоей кровати, держала твою руку, надеясь, что ты услышишь её. Джон говорил с врачами, просил о лучшем лечении. Эдвард навещал тебя, читал молитвы. Габриэль приносил цветы и уходил.

— Коэна не было?

Эмили опустила взгляд.

Он не приходил. Но я помню о нём хорошее. Он был добр ко мне — говорил о книгах, когда никто не слышал, а я так хотела рассказать, что прочитала. Водил меня в мои любимые места — туда, где живёт скорбь: на кладбища, в старые лечебницы, в заброшенные дома. Он ждал, пока я посмотрю, не оставлял меня. А теперь ты видишь меня — и я больше не одна.

Эмили попыталась улыбнуться. Улыбка вышла печальной.

— Нужно принять это. Научиться жить с этим.

Каталине предстояло научиться жить с новой особенностью — с призраком девочки, обитающим в её поместье. Это требовало терпения и осторожности, но не казалось главным испытанием. Гораздо тяжелее было справляться с мыслями, которые возвращались без приглашения: воспоминание о его коже, о голосе, о том, как он умирал рядом — медленно и без возможности что-то изменить.

Мысль пришла неожиданно и ранила тихо: если бы можно было прожить всё снова, она бы согласилась. Ради одного мгновения. Ради взгляда. Ради улыбки. Почему она вернулась, а он остался в тишине. Стыдно думать так. Глупо. Но правда.

Прошёл месяц. Потом ещё один. Каталина шла по городу медленно, без цели, позволяя Гриндлтону самому вести её, и с каждым шагом всё яснее чувствовала, как изменилось это место, словно кто-то незаметно расправил ему плечи и научил дышать заново.

На центральной площади кипела работа. Там, где раньше стояли ржавые ограждения и пустота, теперь возводили сцену; кто-то развешивал фонари, кто-то поправлял деревянный настил, а кто-то спорил о том, где лучше поставить скамьи. И среди этого шума, пыли и голосов Каталина увидела Джона. Он стоял без показной важности, в простом пальто, с бумагами под мышкой, слушал сразу нескольких людей, кивал, что-то уточнял, иногда улыбался, иногда хмурился, но в каждом его движении было спокойствие человека, который знает, зачем он здесь.

Джон стал мэром, и город принял его с распростёртыми объятиями. Рядом с ним Гриндлтон выпрямлялся, становился увереннее. Он не раздавал громких приказов и не играл роль спасителя, он просто хорошо делал своё дело.

Чуть поодаль Каталина заметила Лиама. Он нёс ящики с оборудованием, переговаривался с рабочими, смеялся, и в этом смехе не было прежней надломленности. Вернувшись из университета, он будто нашёл здесь своё место — рядом с братом, рядом с городом, которому тоже нужно было учиться жить заново.

У больницы она увидела Эдварда и Анику. Они шли рядом, не держась за руки, но слишком близко для случайности. Что-то обсуждали, иногда останавливались — короткие паузы, в которых было тихое тепло, почти незаметное, но настоящее. На такую пару невольно засматриваешься: в их молчании было больше близости, чем в громких признаниях.

Каталина свернула к окраине, туда, где улицы становились тропами, а дома редели, уступая место лесу. На границе она увидела Габриэля. Он стоял у деревьев, готовясь сделать последний шаг в лес. Ей показалось, что он вот-вот обернётся, скажет что-то важное, возможно — о том кого он тоже видел в последний раз. Она сделала вдох, собираясь окликнуть его. Но он лишь ушел, без оглядки. Каталина осталась у границы, глядя ему вслед. Может быть, он злился — на себя, на неё, на город, который теперь удерживал его, лишая права на уход.

В один из вечеров ветер выл так, что ставни дрожали под его напором; снег, ещё днём тихо ложившийся на землю, перешёл в дождь, а дождь в ледяную крупу, и мир за окнами стал суровым и неприветливым. Каталина сидела у камина, поджав ноги. Дневник лежал на коленях, раскрытый на пустой странице. Перо царапало бумагу, оставляя рваные линии. Мысли теснились, но не превращались в слова.

Эмили кружилась по комнате, легко приподнимая подол своего старомодного платья, под тихую музыку, льющуюся из проигрывателя.

— Напиши про убийство, — сказала она оживлённо, чуть нараспев. — Это всегда выходит у тебя занятно.

Каталина покачала головой. Эмили остановилась, сложила руки за спиной.

— Тогда, быть может, про смерть? — произнесла она старательно. — О ней следует говорить честно. Мама говорила, что скрывать дурное — неприлично.

Каталина отложила перо и посмотрела в огонь.

— Раньше я писала мрачно. Казалось, иначе не передать то, что я вижу и как я чувствую мир. Теперь не хочу. Хочу говорить о вере, о любви, о том, что удерживает человека от падения.

Эмили подошла ближе. В её лице появилось выражение, не по-детски вдумчивое.

— Это потому, что ты вернулась, — тихо сказала она. — Оставила то, что тяготило. Теперь у тебя есть сердце. Настоящее. Люди, которые будут читать тебя, почувствуют его.

Она посмотрела на Каталину внимательно.

— Пора взрослеть, мисс Каталина. Даже если это трудно.

Каталина улыбнулась краем губ.

— А ты хочешь взрослеть?

Эмили оживилась.

— О, нет. Это невозможно, — призналась она честно. Потом вдруг спросила, стараясь говорить непринуждённо: — А ты однажды напишешь обо мне? В одной из своих книг?

В этом вопросе было то напряжение, которое ребёнок пытается скрыть воспитанностью.

Каталина тихо рассмеялась. Смех прозвучал неожиданно живо.

— И кем же ты хочешь быть? Воительницей? Королевой?

Эмили выпрямилась, вскинула подбородок.

— Я хотела бы пугать людей, — сказала она с важностью — Как сейчас.

Каталина посмотрела на неё внимательно.

— Ты ведь тоже меняешься. Может, пора выбрать другой путь?

Эмили замерла перед камином. Огонь отражался в её лице, делая черты почти плотными. Она долго смотрела в пламя, сцепив пальцы — аккуратно, как ее учили когда-то.

— Хорошо, — сказала она наконец тише. — Тогда… хотя бы в книгах я стану той, кто помогает. Кто остаётся рядом, когда темно. Это достойнее, полагаю.

Каталина кивнула.

— Так и будет.

Эмили улыбнулась — спокойно, без озорства. Улыбка получилась сдержанной, но искренней.

Огонь в камине треснул, ветер ударил в окна, однако внутри дома стало странно спокойно, будто слова девочки наконец нашли то место, куда должны были лечь. Каталина снова взяла перо, и на этот раз оно не сопротивлялось.

Эмили подбежала к окну, прижалась лбом к стеклу. За ним небо рвалось вспышками, ветер гнал дождь по саду, будто хотел стереть дом, но стекло держало удар.

— Как я люблю грозу, — сказала она с неподдельным восторгом. — Особенно такую. С громом. С бурей. Когда всё трещит и дрожит. А ты? Любишь её?

Каталина не ответила сразу. Вопрос коснулся того, что она давно не трогала в себе.

— Любишь? — повторила Эмили, вдруг оказавшись совсем рядом.

Она наклонилась близко. Лицо — бледное, аккуратное, с большими глазами — смотрело слишком внимательно, слишком пристально для ребёнка.

— Люблю, — тихо сказала Каталина. — Очень.

В камине треснули дрова — слишком громко, почти как выстрел, и Каталина вздрогнула. По дому прошёл сквозняк, резкий, необъяснимый, будто кто-то распахнул дверь. Пламя качнулось, тени на стенах дернулись и вытянулись, а следом раздался звонок — настойчивый и совершенно неуместный в разгар шторма.

Каталина резко поднялась. Холод скользнул вдоль позвоночника. Эмили больше не улыбалась. Она стояла неподвижно, глядя в сторону прихожей.

— К тебе редко приходят гости, — сказала она тихо, без прежнего восторга.

Подходя к двери, Каталина ощутила тяжесть под рёбрами — предчувствие, которое приходит раньше мысли. Пальцы легли на ручку, и в этом простом движении дрогнула вся прожитая боль. Она открыла.

На пороге стоял мужчина. Высокий, собранный, как тень, обретшая плоть. Тёмная тройка сидела на нём безупречно, подчёркивая линию плеч. Поля шляпы скрывали лицо, дождь медленно стекал по ткани.

— Добрый вечер, мисс, — мягко произнёс он, и голос коснулся её слуха так, будто никогда его не покидал. — Прибыл в город последним поездом. Я новый адвокат… и, боюсь, совершенно не знаю, где здесь можно укрыться до утра.

Каталина почувствовала, как в груди поднимается жар.

— В приличном обществе сначала называют имя, — сказала она.

Он поднял голову.

Движение было медленным, бережным, давая ей время привыкнуть к свету. Лампа из гостиной коснулась его лица — тонкие, резкие черты, влажные тёмные пряди на лбу. Глаза — глубокие, живые, с той внимательной тишиной, которая когда-то держала её в центре его мира. Она перестала дышать.

— Моё имя… Коэн Грейвс.

Воздух сгустился. Дом отступил, растворился за спиной, оставив её один на один с ним. В памяти вспыхнуло прикосновение его кожи, когда он держал ее, дыхание, уходящее медленно, которое она так и не смогла отпустить. Сердце рванулось к нему прежде, чем разум успел возразить.

Пальцы сжали лацкан его пальто, ткань промокла от дождя. В следующее мгновение он уже держал её — крепко, так, будто собирал обратно всё, что было разорвано между ними. Его ладонь легла ей на спину, горячая и уверенная, и Каталина прижалась к нему, слушая, как под её щекой бьётся его сердце.

Она касалась его лица — висков, скул, губ — осторожно, боясь, что прикосновение рассеет его, как сон. Каждый поцелуй был признанием, которое она носила в себе всё это время: в месяцах тишины, в пустых рассветах, в ночах, когда дом казался слишком большим и холодным без него.

— Ты жив… — шёпот сорвался. — Ты вернулся.

Его дыхание коснулось её кожи — тёплое, медленное.

— Я слышал, как ты зовёшь, — тихо ответил он. — Даже там, где меня уже не было.

Она подняла глаза.

— Я видела, как ты умирал.

Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слёзы, и в этом простом жесте было больше нежности, чем в любых словах. Улыбка скользнула по его губам — ленивой, опасной тенью, знакомой до дрожи. Когда-то она казалась вызовом миру, теперь она грела сердце сильнее огня.

— Ад меня не принял, — признался Коэн. — А рай даже не удостоил взглядом. Лазейки есть везде, и я ею воспользовался. Остался жить. Чувствовать то, что потерял: время, решения, ошибки. Быть смертным, чтобы помнить цену. Но я не изменился. Я всё ещё близок к тому, кем был.

Он наклонился, заправляя прядь её волос за ухо. Каталина отступила на полшага — чтобы видеть его целиком — и сердце сжалось. На шее тянулся тонкий белый шрам, как след пережитого. На запястьях бледные ожоги, память о кандалах, которые он разорвал. Он был прежним — и другим. Как и она.

Смерть прошла по нему, оставив трещины, но не сломала. Он стоял перед ней — живой, с тенью прошлого в глазах, и всё же принадлежал этому миру. И ей.

Каталина не сразу заметила Эмили. Только когда дверь захлопнулась, а шум бури остался снаружи, девочка вышла из тени коридора.

Коэн отпустил Каталину — медленно, нехотя, и выпрямился. Его взгляд скользнул к Эмили: внимательный, но без враждебности. Он чуть наклонил голову — старомодный, безупречно вежливый жест.

— Добрый вечер, мисс, — произнёс он спокойно. — Благодарю за гостеприимство. Ваш дом переживает шторм с большим достоинством.

Эмили моргнула. На мгновение она снова стала ребёнком — растерянным и неуверенным. Затем сделала реверанс. Движение вышло неожиданно точным: прямая спина, лёгкий наклон головы, руки сложены так, как учила её гувернантка в далёком прошлом.

— Добрый вечер, сэр, — отозвалась она чинно. — Добро пожаловать в дом Ланкастеров. Надеюсь, гроза не испортила вам путь.

Каталина изумлённо вскинула брови.

— Эмили… — с улыбкой сказала она. — Почему же ты никогда не говорила так вежливо со мной?

Девочка выпрямилась, сложив руки, и на её лице появилась наигранно важная маска.

— Потому что, — произнесла она с детской торжественностью, — второго шанса произвести первое впечатление не будет. Дом Ланкастеров должен встречать гостей достойно — с тем вниманием, которое мы сами хотели бы получить.

Каталина тихо рассмеялась, искренне, как не смеялась давно. Она коснулась плеча Эмили, лёгким, ласковым жестом.

— Ты чудесна, — сказала она с теплом.

Коэн молчал. Он смотрел на Каталину так, будто в этот миг не существовало ни шторма, ни прошлого, ни сделок, ни проклятий. В его взгляде было спокойное, тихое восхищение — тем, как она выжила, как научилась идти дальше, как позволила себе снова чувствовать.

***

Коэн и Каталина теперь жили иначе. Каталина писала книги. Первая за этот год вышла зимой — о Гриндлтоне, о его тайнах и скрытых углах, о тех секретах, которые город когда-то хранил в тени. Книга разошлась быстро: люди узнавали в строчках себя, но никто не смел возмущаться. Каждый понимал — лучше пусть правда живёт на бумаге, чем снова поселится в подвалах святых мест и тёмных коридорах собственных домов.

Поместье преобразилось. Смерть ушла из него так тихо, словно никогда здесь не жила. Окна, прежде смотревшие в пустоту, теперь отражали тёплый свет. Каталина иногда лечила птиц и мелких животных в зимнем саду — тех, что сами прибивались к дому, — и Коэн наблюдал за ней с лёгкой улыбкой, появлявшейся, когда она его не видела. Он не вмешивался, но его внимание было постоянным, тихим, как присутствие человека, который любит без громких слов.

Эмили жила с ними в поместье и совсем не мешала. Они часто втроём играли и водили её в любимые мрачные места — как настоящая семья, странная и тихая, где любовь звучала не словами, а поступками.

С Каталиной девочка сблизилась по-настоящему: приходила в комнату, садилась на подоконник или ложилась на ковёр у камина и слушала, как та читает новые главы. Задавала вопросы, смеялась в неожиданные моменты, училась понимать мир, где доброта не требовала жертв. Их дружба была тихой и надёжной — как дом, в который можно вернуться, не объясняя, почему тебе плохо или почему хочется помолчать. В этих простых мгновениях было много тепла: чашка чая, оставленная рядом, плед на плечах, детский смех, который делал комнату живой.

Каталина взяла фамилию Коэна — Грейвс. Это не было громким решением. Оно не сопровождалось торжествами. Просто однажды она подписала книгу новым именем, и в этих буквах было всё: принятие, привязанность, обещание оставаться рядом. Фамилия звучала как напоминание — о тяжести, которую они пережили, и о праве на новую жизнь, пусть и хрупкую.

Гриндлтон наконец вздохнул, сняв с себя кожу прежнего кошмара. Улицы становились светлее, дома — теплее, а зимний воздух наполнялся ароматом хлеба из домов. Теперь это был уютный городок, где туристы фотографировали старый мост и лавку, не подозревая, сколько боли когда-то скрывали эти места. Жители учились верить, что любовь и забота могут жить здесь снова, и что тени прошлого хоть и не исчезают полностью — больше не правят их жизнями.

Адвокатская контора Коэна на площади стала местной легендой — ни одного проигранного дела. Люди шли к нему, как когда-то искали защиту и справедливость, только теперь в юридическом смысле. Кабинет располагался в старом доме на углу площади.

Полы, когда-то скрипевшие под шагами, теперь мерцали тёмным лаком, отражая свет как стоячая вода. Стены покрыли матовым деревом — дорогим, холодным на вид, и свет ламп ложился на него мягкими бликами, не согревая. Каждая вещь — от чернильницы до кресел — была поставлена так, чтобы притягивать взгляд совершенством линий. В этом совершенстве не было уюта, только профессионализм.

И запах. Город пах морозом и сыростью а здесь — тёплой кожей, дорогой бумагой, смолистой древесиной и чем-то ещё, неуловимым, но тревожным. Чем-то, что напоминало о тёмном прошлом каждого, кто переступал порог.

Возле двери кто-то остановился, выжидая. Габриэль неловко шагнул внутрь, боясь нарушить тишину. Коэн даже не поднял взгляда от бумаг.

— Здравствуй, Габриэль.

Голос был ровным. Лишённым приветствия. Лишённым осуждения.

Габриэль присел на край стула, как на чужое место, ожидая нападок или издёвки. Тишина давила, и он не выдержал.

— Я слышал… ты стал человеком. Смертным…

Коэн едва заметно улыбнулся — без тепла.

— Как быстро в этом городе расползаются слухи. Или, быть может, кто-то слышит их из первых уст? Я не виню тебя. Сущность человека не меняется — даже если даровать ему всё время мира. Этот урок я уже усвоил.

Он поднял взгляд, и в нём не было ни злости, ни прощения.

— Но я не забываю тех, кому обязан.

Габриэль нервно потёр ладони.

— Обязан? Я не уверен, что хоть чем-то… помог тебе.

— Может быть, из-за твоей трусости или вины, но ты присматривал за Кэти в моё отсутствие. И я признателен тебе за это.

Слова были сухими. Не благодарность, а отметка о долге. Габриэль кивнул, неуверенно.

— Чаю? — спросил Коэн так, словно продолжал деловой разговор.

— Да, не откажусь.

Каждая тень в кабинете казалась живой, но Коэн не обращал на них внимания. Он поставил перед гостем чашку — старинный фарфор с тонким узором, со сколом на кромке, от которого взгляд Габриэля не мог оторваться. Теперь он означал только историю.

— Красивый сервиз, неправда ли? — произнес Коэн, не поднимая взгляда.

Габриэль посмотрел на чашку. Она напомнила детство — редкие вечера, когда семья собиралась за чаем. Лица матери, отца, сестёр всплыли в памяти, но не согрели. Пар от напитка коснулся его кожи — терпкий, горький, почти родной. Как воспоминание, которое ранит.

— Почему… — начал он, пока чай остывал, — почему такая жизнь выпала мне?

Коэн сел напротив, скрестив руки.

— Потому что ты не ценил жизнь, когда она у тебя была. Теперь достаточно запаха чая или случайной вещи из прошлого, чтобы тебя выворачивало наизнанку. Чтобы напоминать о тех, кого ты утратил. И не потому, что судьба жестока. А потому что жесток был ты.

Он наклонился, беспристрастно рассматривая Габриэля под новым углом.

— Ты не заботился о близких. Семья едва держалась на плаву, а ты уехал в Лондон «искать себя» — на деле просто сбежал. Танцевал, пил, прожигал чужие деньги, тратил время на поверхностные увлечения, не зная, чего хочешь и зачем живёшь. Никакой дисциплины, никакой ответственности. Ты был пустым. Грубым с родителями. Равнодушным к сестрам. Слепым к чужой боли. Проще было уйти, чем остаться и участвовать в их жизни. Проще разрушить, чем строить. И сейчас… ты плачешь не по ним. Ты плачешь по тому, кем мог бы стать — но не стал.

Он поставил локти на стол, не отрывая взгляд от Габриэля:

— Ты хотел лёгкой жизни, и я сделал её долгой. Чтобы ты ощутил пустоту потерь, одиночество и бессилие. То, что тогда раздражало тебя, теперь стало уроком: нет роскоши выше, чем память о том, чего уже не вернуть. Возможность услышать голос отца — даже в гневе. Возможность увидеть мать — даже если она не простит. Я не делал это из милосердия. Я не обязан беречь твои чувства. Я лишь показал, что цена безразличия всегда выше, чем ты готов заплатить.

Габриэль выдохнул.

— Я понял, — сказал он тихо. — И мне жаль. По-настоящему жаль, но слишком поздно, когда уже некому услышать извинения. Я думал, что жизнь должна подстраиваться под меня, мир обязан принимать мои капризы, а люди — терпеть. Я убегал, когда становилось трудно. Уходил, когда от меня ждали участия. Мне было проще не видеть и не брать на себя ответственность. Я боялся привязанностей, боялся, что они сделают меня уязвимым. Хотел свободы — и получил её. Свободу от всего, что могло бы меня изменить. Теперь я понимаю: это была не свобода, а пустота. Я разрушил то, что имел, и осознал это лишь тогда, когда потерял всех, кого мог бы любить. Я сожалею. Не как человек, ищущий прощения, а как тот, кто слишком поздно увидел цену своих решений.

Коэн смотрел на него с легким прищуром, без эмоций.

— Сожаление — слабая валюта.

Секунда тишины. Затем взял чашку и протянул Габриэлю.

— Я отпускаю тебя.

Габриэль понял сразу. Цвет чая был изменён — тёмный, маслянистый. Яд. Такой, который не оставляет боли. Он взял чашку. Руки перестали дрожать. Спокойствие наступило мгновенно.

— Спасибо, — тихо, почти благоговейно сказал он и выпил до дна.

Жидкость обожгла горло, оставив странную сладость в конце, как последнее утешение. Через несколько секунд Габриэль опустил чашку. Ещё через мгновение — рухнул на пол.

На лице оставалась улыбка. Настоящая, лёгкая. Он наконец добрался туда, куда так долго не мог.

Коэн молча поднял чашку и поставил её на подоконник. Он не подошёл к телу. Не закрыл глаза. Просто сел обратно за стол и продолжил писать отчёт, как будто ничего необычного не произошло.

Покой — это тоже форма справедливости, — подумал он.

***

Похоронили Габриэля в могиле, предназначенной ему, рядом с семьёй, как он сам и хотел. День был снежным и удивительно спокойным: крупные хлопья мягко ложились на землю, превращая кладбище в безмолвный белый океан. Каталина шла одна, рядом скользила Эмили — тихая, почти невесомая, словно маленький страж, держа дистанцию, чтобы не мешать, но всё же рядом, чтобы разделить этот момент.

В руках Каталины была всего одна красная роза — яркий, живой всполох на фоне бесконечной белизны. Она опустила её на свежую могилу, и лепестки слегка задрожали, касаясь снега. Долгие секунды она просто стояла, не двигаясь, ощущая, как ветер играет её волосами, пытаясь унести её печаль в небо. Эмили тихо села на колени в снегу; её маленькое личико было напряжено, глаза отражали тяжесть момента — понимание, печаль и что-то непостижимое, что ребёнок ощущает сердцем.

— Ты не трус… — прошептала Каталина, сжимая стебель розы, — ты заслужил покой.

Снег за деревьями слегка завихрился, и сквозь белизну мелькнуло движение. Лёгкий, призрачный отблеск, и перед ними появился Габриэль. Он был прозрачным, едва различимым на фоне снега, но взгляд его оставался живым, полным сожаления и боли.

— Не трус, говоришь? — тихо произнёс он. — Но осмелился сказать это лишь после смерти. Прости меня, Каталина. Лгать оказалось проще, чем говорить правду. Всё могло сложиться иначе, если бы я рассказал тебе всё. Но такова моя натура — шута и лжеца, человека с черствым сердцем.

Каталина посмотрела на него спокойно, с лёгкой печалью в глазах:

— Человек с черствым сердцем вряд ли просил бы прощения.

Габриэль лишь едва улыбнулся, лёгкая игра света скользнула по его призрачному лицу:

— Приятно слышать это. Оставь обо мне хорошие воспоминания, хотя бы редкие.

Он сделал паузу, словно чувствуя, что это последнее, что он может сделать для неё.

— Никакие лилии тебе не подходят, — добавил он с тихой, почти усталой улыбкой. — Только розы. Красные, живые. Такие, как ты.

Каталина слабо улыбнулась в ответ.

— Мне пора, — сказал Габриэль, и в его голосе слышались одновременно страх и облегчение. — Я так соскучился по семье. Прощай, Каталина.

Он посмотрел на Эмили, и взгляд его стал мягким, почти тёплым:

— Береги её.

И словно растаяв в заснеженном горизонте, он исчез. Белый снег снова поглотил пространство, оставив после себя лишь тишину и холод, но вместе с этим — странное ощущение покоя, которое можно было ощутить только после долгого страха и утрат.

Каталина стояла ещё мгновение, ощущая странное облегчение. Эмили тихо подошла и обняла её за талию. Они стояли вместе, глядя на белое покрывало кладбища, и в этом молчании чувствовалась завершённость, редкая и хрупкая для этого места.

***

Каталина шла по заснеженной дорожке к почтовому ящику. Утреннее солнце нежно касалось заснеженного сада. Она достала пачку писем.

Большинство — для Коэна: запросы, юридические дела. Но единственное, тонкое, бледно-жёлтое, было адресовано ей. На конверте стоял штамп: «Лечебница Уиттингема».

Она медленно разорвала бумагу и вынула письмо. Несколько обезличенных строк, как у всех больниц:

«Уважаемая миссис Грейвс,

Один из наших пациентов находится в тяжёлом состоянии и настойчиво просит встречи с вами.

Просим сообщить, когда вы сможете прибыть, желательно как можно скорее.

С уважением,

Администрация лечебницы Уиттингема»

Снег мягко блестел на дорожках. Коэн был на работе, и поездка в лечебницу казалась делом небольшим. Она сделала паузу, глубоко вдохнув морозный воздух, решив что поедет прямо сейчас.

***

Коридоры Уиттингема тянулись без конца, Каталина шла быстро, почти бегом; письмо в кармане жгло кожу, напоминая о себе с каждым шагом, как скрытое обвинение, за которым всегда следовало чьё-то тщательно спланированное наказание.

— Зачем тебе идти к пациенту, Каталина? Это опасно.

Голос Эмили прозвучал рядом — тонкий, тревожный, слишком живой для этого мёртвого коридора.

— С каких пор ты боишься опасностей? — бросила Каталина, едва сдержав нервный смешок.

— Плохо, что ты не сказала Коэну. Он мог бы пойти с тобой. Защитить тебя.

Она резко остановилась и обернулась.

— От кого? Ты знаешь, кто там?

Прищур был холодным.

— Давай вернёмся обратно, продолжим писать книгу. Мне не нравится это место.

В её голосе звучала надежда, детская, хрупкая.

— Тебе нравятся места, где живёт трагедия — здесь её хватает, — тихо ответила Каталина, не сводя с неё взгляда. — Мы пришли. Постой здесь. Я быстро.

Девочка осталась стоять, как ей сказали, маленькая фигура в тусклом свете ламп. Каталина пошла дальше.

Возле одной из палат она заметила тележку с медикаментами: флаконы, лотки, шприцы, оставленные без присмотра. Мысль пришла короткая и злая — как можно бросать это в коридоре среди людей, которые и без того едва держатся на грани. Взгляд скользнул по стеклу ампул, по прозрачной жидкости внутри, и липкий страх поднялся по позвоночнику.

У двери с потёртой цифрой «24» она остановилась и толкнула её плечом. Белая палата встретила холодом и тишиной, тяжёлой и неподвижной; здесь не звучало ничего, кроме её собственного дыхания, сбившегося и неровного, и казалось, что все шаги, сделанные до этого, растворились за порогом, оставив её одну перед чем-то неизбежным.

— Так значит, Каталина Грейвс…

Голос возник за спиной — спокойный, ровный, без явной злобы.

— Не думал, что ты так быстро сменишь фамилию. Признаюсь, моя подошла бы тебе куда больше.

Она не обернулась сразу — знала, кому принадлежит голос. Лишь медленно повернула голову, будто оттягивая момент столкновения, но Марк стоял у стены: осунувшийся, усталый, со взглядом, в котором не было тепла. Только тяжёлая внимательность, слишком долго ждавшего встречи с ней.

— Как тебе родные пенаты?

Он произнёс это спокойно, и ровность вопроса делала его жестоким.

— Я была здесь всего раз, — ответила она, и собственный голос показался ей чужим.

Марк коротко усмехнулся, без тени веселья.

— Всего раз? Тебя лечили здесь, Каталина. И лечили долго.

Тишина после его слов стала плотнее, словно стены придвинулись ближе.

— О чём ты говоришь? — хрипло спросила она, уже зная, что ответ будет невыносимым.

— Ты так и не вспомнила?

В его взгляде была жалость, было видно как эти слова ранили его.

— Когда ты пришла ко мне в дом и сказала, что вспомнила, я поверил, что всё можно вернуть. Что ты вернёшься к лечению, в больницу… — он сделал паузу. — Ко мне.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, ненужное, почти жалкое.

— Марк, ты сошёл с ума. Зачем ты позвал меня?

— Ты считаешь меня одержимым и нездоровым? — тихо продолжил Марк. — Да, но мы оба не в порядке. Ты одержима — как и я. К несчастью, не мной. Две изломанные души, которые слишком поздно поняли, что могли быть чем-то большим, чем просто болью друг для друга.

— Марк, это бред!

— А твой Коэн? — его голос стал ещё тише. — Разве он не бред? Почему все, кто «видел» его, либо мертвы, либо их психика не выдержала? Встреча с тем, чего не должно быть, всегда имеет цену.

Она сделала шаг назад. Это прозвучало не как вывод, к которому он давно пришёл.

— Ты пыталась покончить с собой четыре раза. Каждый раз — чтобы быть ближе к нему. Я возвращал тебя к жизни. И думал, что это хоть что-то значит для тебя.

Каталина обернулась к приоткрытой двери, где должна была стоять Эмили, но образ дрогнул и распался, оставив пустоту; она попыталась удержать лицо, силуэт, взгляд, но черты исчезали, растворяясь в памяти.

Она судорожно попыталась вспомнить Коэна — линию губ, разрез глаз, тот ленивый поворот головы, — и поняла, что не может собрать его образ целиком, как если бы он никогда не существовал полностью.

Голос, который всегда был рядом, молчал. Тишина внутри стала давящей.

— Каталина, когда у тебя начинались приступы, я был с тобой, — сказал Марк и протянул листы. — Я сбегал из своей палаты и сидел рядом, когда ты сжимала мою руку до боли. Ты увидела мою медицинскую карту, но под ней лежала и твоя. Я забрал ее, чтобы ты наконец прочитала.

Она увидела собственное имя в истории болезни, диагноз, подписи врачей — и внутри что-то обрушилось, оставляя ощущение, что опора под ногами больше не принадлежит ей.

— Ты лжёшь, — сказала она, и голос сорвался.

— Ты больна, — ответил Марк жёстче. — Прими это!

В его тоне впервые прозвучала злость, но не на неё, а на невозможность достучаться.

Её взгляд метнулся к двери, к тележке с медикаментами, к коридору, где могли появиться шаги. Она зажмурилась, пытаясь собрать рассыпающееся сознание.

— Ты снова на грани, — прошептал Марк, подходя ближе. — Если сейчас выберешь его, ты исчезнешь окончательно. Выбери реальность.

— Ты сумасшедший, Марк. Не я.

Она сама не понимала, что в ней трескается — иллюзия или защита. Марк внезапно схватил её за запястье, крепко, отчаянно.

— Каталина, очнись! Посмотри на меня!

Она смотрела на его лицо — и в нём действительно было мольба, почти страх. Его слова звучали чужими и настойчивыми, разрывая её изнутри.

Пальцы дрогнули, когда она нащупала в кармане шприц. Движение вышло быстрым, почти механическим; игла вошла в шею, поршень медленно опустился до конца.

Марк шумно выдохнул — больше от неожиданности, чем от боли, — и осел на пол, тяжело дыша. В его взгляде осталась лишь усталость.

— Ты снова делаешь это… снова сбегаешь. Но от себя ты не убежишь.

Голос его затихал вместе с силой.

Каталина попятилась, чувствуя, как сердце бьётся глухо и быстро, и, не оглядываясь, вышла в коридор, где свет казался ярче, а тишина ещё более гнетущей.

Холодный воздух больничного двора ворвался в лёгкие — резкий, стеклянный, беспощадно трезвящий. Он обжёг изнутри, но не наполнил. В груди по-прежнему было пусто, будто всё важное осталось за теми дверями, которые она только что закрыла за собой.

У ворот, прислонившись к машине, стоял Коэн. Тот же силуэт, та же неподвижность. И глаза — тёмные, внимательные, без улыбки.

— Ты долго.

Его голос прозвучал именно так, как она его помнила. Или так, как отчаянно хотела помнить.

Каталина замерла. Попыталась поймать в памяти детали — изгиб бровей, линию скул, родинку у виска. Но черты скользили, расплываясь, словно отражение в воде. Она шагнула ближе. На мгновение лицо дрогнуло — как если бы сама реальность моргнула. Сердце болезненно сжалось, но продолжило биться — быстро, упрямо, по-живому.

— Ты здесь? — едва слышно выдохнула она.

Он протянул руку. Его пальцы коснулись её ладони.

Тепло было ощутимым. Настоящим. Или слишком желанным, чтобы сомневаться. И всё же страх не исчез — он лишь стал глубже, тише.

— Я всегда здесь. С тобой.

За спиной хлопнула дверь клиники. Раздались встревоженные голоса, шаги и чьи-то крики. Мир звал её назад — к свету коридоров, к диагнозам, к капельницам. Но Каталина не обернулась.

Она закрыла глаза.

Прислушалась к дыханию. К биению своего сердца. К тишине, которая жила внутри, как в пустой комнате, где когда-то звучали голоса. Теперь там ничего не было. Либо свобода, либо бездна — и разница между ними стиралась.

Когда она открыла глаза, Коэн стоял перед ней. Его рука держала её, но хватка казалась призрачной. Пальцы сомкнулись крепче — или ей только почудилось. Страх не уходил; он становился тише, плотнее, как холод, который не ощущаешь до тех пор, пока не перестаёшь чувствовать вообще.

Где-то позади снова выкрикнули её имя. Голоса приближались, ломали тишину, требуя ответа.

Каталина знала: если обернётся, всё сложится обратно. Боль, воспоминания, та версия её самой, которая не справилась.

Если не обернётся — дороги назад не будет.

— Не бойся, ты уже со мной, — прошептал демон у самого ее уха.

Она не обернулась. И шагнула туда, где он всегда её ждал.