Катабасис

Пролог

Две стрелы одновременно сорвались с луков, тихо просвистели и вонзились в свои цели — двух косуль возле ручья. Две сестры, выструганные из одной ветки, с наконечниками, отщеплёнными из одного камня, и оперением, содранным из одной птицы, они и полёт свой должны были закончить одинаково… Но если одна стрела вонзилась прямо сердце предначертанному ей животному, то вторая прошла на полпальца выше, застряв в боку. Косуля коротко всхрипнула и бросилась наутёк.

— Утта, ты промахнулся, — голос мужчины не выражал ничего: ни злости, ни разочарования. Только каплю усталости.

— Отец, я…

— Исправлю ошибку.

— …исправлю ошибку.

Утта проследил взглядом маслянистые следы крови на траве и направился вперёд, торопливо закидывая лук за спину.

— Стой. Лук и тулу со стрелами оставь мне. Не они виноваты в твоём промахе.

С глубоким вздохом Утта снял лук и развязал ремешки. Спорить здесь было бесполезно.

* * *

Охотник никогда не промахивается, и Утта не должен. Никто в их роду не промахивался на охоте: ни отец, ни дед, пропавший в Чёрном лесу, ни далёкий уже пращур, вышедший когда–то из утреннего тумана и туда же ушедший. Поэтому за промах приходится расплачиваться, раз за разом бегая за зверем с ножом. Утта привычно провёл пальцем по бахроме на ножнах и заранее скинул петлю с обушка.

Дорожка из капель крови петляла в примятой траве, и не требовалось даже напрягать глаза, чтобы понять куда побежала недобитая косуля, поэтому можно было болтать про себя всякую чепуху. Всё не так скучно, и поэтому Утта самозабвенно погрузился в это нехитрое занятие.

А ведь как хорошо было в племени у матери: собирай грибы да коренья, и никаких забот… Но нет, охотникам нужны молодые мальчишки, и отец взял именно его, Утту. Спорить с отцом бесполезно.

Теперь уже не подурачишься с другими ребятами, не посшибаешь на спор шишки палкой и не покидаешься камешками в жабу на дне пруда. Целыми днями или строгаешь стрелы, или скручиваешь запасные тетивы для лука, или ходишь по лесу, запоминая следы, звуки, запахи. Или стоишь сутки напролет возле шалаша, натягивая раз за разом тетиву и спуская воображаемую стрелу в воображаемую сороку. Почему в сороку, а не лань, фазана или порося Утта не знал. Сороки несъедобны, но ему нравилось представлять, что стрела попадает именно в эту шумную и бойкую птицу. Шумную и бойкую как деревня, куда Утте теперь нельзя, — дым въедается в кожу, и зверь уходит от охоты. Поэтому охотники заходят к очагу лишь раз в месяц, на полную луну, а потом долго сидят в ручье и трут себя мокрой щепой, пока кожа не покраснеет и не начнёт щипать.

Мальчик опять тяжело вздохнул и проследил глазами свой путь, пока не обнаружил, что след из крови заворачивает за большую россыпь камней. Так, теперь нельзя ошибиться. Косуля устала и прилегла, если её сейчас спугнуть, то придётся еще долго шагать по лесу. Утта вытащил из ножен клинок, чёрный и выщербленный, острый настолько, что постоянно пропарывал ножны, пока он не догадался набить костяных заклёпок вдоль всего края. Нож был подарком старого охотника, учившего мальчишек следам. Такого нет ни у кого, даже у отца, а у него — Утты — есть! Потому что Утта запоминает все следы, все звуки, все запахи и лучше других ровесников находит зверя. Только не может в него попасть. А как только попадёт, да на большой охоте, чтоб все видели, тогда можно будет брать тотем. Утта уже знал, что возьмёт не отцовского вепря, а лиса, хитрого и верткого как сам Утта.

Описав большой круг и встав на ветер, Утта осторожно переходил от дерева к дереву, пока не увидел раненое животное. Вот она, лежит на опавших листьях и нервно водит носом. Мальчик невольно улыбнулся: нет, не уйдёшь, ветер теперь мой друг, не твой. Осталось лишь выбрать откуда рвануть на косулю, после чего одним броском подмять её под себя и заколоть. Шаг за шагом Утта скользил к своей цели, пригибаясь всё ниже и сливаясь с движениями травы. Еще немного. Еще чуть–чуть. Он даже приметил камень, на который упрёт ногу для рывка, и начал отсчитывать удары сердца до прыжка, как вдруг где–то вдалеке раздался глухой грохот. Косуля прыгнула с места и стремглав унеслась, сверкая радужными переливами света на мокром от крови боку.

Утта почти что закричал, но смог сдержать звук в горле. Всё это время олениха лежала в луже ихора. Охота испорчена — мало того, что промахнулся верной стрелой, так ещё и мясо наверняка впитало отраву леса. Отец даже не будет ругаться, и от этого только горше. Но кричать всё равно нельзя. Еще больше напугает зверя, так и до заката можно по лесу бродить. Мальчишка ровно выдохнул и поднялся во весь рост.

Вдруг заговорил Голос.

— Это упало дерево. Надо проверить.

— Но отец сказал…

— Здесь все деревья крепкие и не падают. А это упало. Проверь.

Хоть у Утты и не было еще тотема, но Голос уже был. И его надо было слушаться. Даже больше, чем слушаться отца.

* * *

Чем ближе Утта подходил, тем более странные звуки он слышал. Щелчки? Удары? Несомненно, это было что–то чуждое лесу. Внезапно грохот повторился еще раз, раскатистый и отчётливый. Не было никакого сомнения, что это упало дерево.

— Не падают здесь деревья. Вся земля пропитана ихором, что питает их жизнью, — Голос как всегда был прав.

— Неужели их кто–то валит? Гигант–медведь?

— Никто так не делает. Ни один зверь. Кроме…

— …Человека.

Утту начала бить мелкая дрожь. Он прекрасно помнил легенду про железных людей, что пришли забрать сокровища леса, и как лес им отомстил. И как не было потом ни охоты, ни кореньев, ни ягод, ни чистой воды. Только ихор блестел и переливался всеми цветами, куда ни бросишь взгляд. Рассказывают, что тогда их племя шло четыре луны, покуда не нашло новое место, то самое, где они живут сейчас. Дошли не все.

Чем ближе Утта подходил, тем отчётливее он слышал звуки. Теперь уже было не ошибиться — это удары, удары чем–то тяжелым о дерево. И к ним начали примешиваться звуки речи, похожей на карканье ворон, такой же нескладной и отрывистой. Наконец, людей стало возможно рассмотреть, и Утта оторопел. Это действительно были железные люди — высокие, с чистой кожей, не натёртой жиром вперемешку с пыльцой жгучего кустарника, вместо шкур на них были странные тонкие одеяния и рыбья чешуя, а в руках — большие орудия, которыми они били по дереву до тех пор, пока оно не наклонялось и не падало на землю от небольшого толчка.

Он узнал вещь в руках этих людей — пелекис. Именно так отец называл эту штуку. Не для охоты и не для дома, зачем–то эта странная вещь была закопана в их шалаше, завёрнутая в три шкуры, а каждую новую луну, когда ночь была наиболее темна, отец выкапывал её и тщательно смазывал странной смесью из горшка, напевая обережную песню. Однажды Утта не вытерпел и спросил зачем так, но получил лишь ответ, что не должен свет прикасаться к нечистой вещи, не должен лес её чуять и уж точно нельзя накликать ихор, просто выбросив её.

Тем временем железные люди переносили поваленные деревья к реке, там связывали и скидывали в воду. Везде виднелись лужицы ихора, истекавшего из древесных ран — на земле, на железных людях, на их одёже, а самое главное — ихор переливался всеми цветами на глади реки.

— Здесь же всё отравлено, — еле прошептал Утта, — Ихор заберёт их жизнь…

— Надо всем рассказать, — жёстко осадил Голос. — Иди и иди быстро.

Утта пригнулся и начал разворачиваться, что спасло ему жизнь. Там, где еще мгновение назад находилась его голова, из ствола уже торчали две толстые стрелы.

— БЕГОМ! — рявкнул Голос.

И Утта побежал. Каркающие голоса стали перекликаться за его спиной, что–то кричать и улюлюкать. За топотом собственных ног ясно слышался шум чужих людей, бежавших за ним и продиравшихся сквозь чащу. Мимо начали свистеть стрелы. Утта знал, что надо делать — петлять как заяц. Он был лучшим из всех детей в этой игре и умел пробежать на одном дыхании так, чтобы в него не попал ни один дротик. Разве что сейчас вместо палок с обмотанными травой наконечниками летели стрелы. Настоящие и очень острые.

Мальчик сразу наметил место — густой подлесок невдалеке, с оврагами и осыпавшейся под корнями землёй, — где можно спрятаться. Там его точно никто не найдёт, надо лишь добежать. Вот только манящий кустарник, до которого по прямой было всего ничего, никак не хотел приближаться, ибо Утта вилял, прыгал и катался по земле, сопровождаемый уже настоящим градом из стрел.

Бег, казалось, продолжался целую жизнь, пока впереди наконец не показалась та самая щель между двумя стволами, куда Утта стремительно юркнул, только для того, чтобы упасть на землю от боли в ноге. Торопливо осмотрев себя, он увидел, что одна стрела всё же достигла цели, пропоров насквозь мясо и повиснув на лоскуте кожи.

— Нельзя оставлять так. Убери.

Утта сделал глубокий вздох, зажал зубами ремень, на котором висел нож, и резко дернул стрелу, оторвав кусочек кожи. Оставалось лишь быстро замотать ногу, дабы нечистая человеческая кровь не попала в землю, для чего все охотники носили при себе узкие полоски ткани. Утта торопливо, но аккуратно закрыл рану, слушая как к нему приближается топот, после чего перевернулся на живот и змейкой пополз под развесистыми кустами, выискивая подходящий овражек. Такой нашёлся быстро, осталось лишь скатиться по крутому склону и затаиться в подходящей яме под корнями дерева.

Мальчик свернулся в клубок с ножом руках, напряжённо вслушиваясь вокруг и готовясь к прыжку на первого, кто заглянет сюда. Словно он дикая ласка, охраняющая гнездо со своими щенками. Каркающие и гортанные крики раздавались всё ближе, было слышно как люди продираются сквозь густые ветви, рубя их чем попало. Утта услышал, как по склону оврага покатились комья земли, а буквально над ним кто встал и тяжело задышал. Молчать, замереть, не двигаться, слиться с землёй!

Казалось, что прошёл целый день: солнце село и встало снова, обойдя круг по небу, а Утта всё лежал и ждал пока незнакомец уйдёт. И он ушёл, а крики и шум начали раздаваться в стороне всё дальше и дальше. Для надёжности пришлось подождать пока всё окончательно не затихнет, прежде чем Утта расслабился и наконец разжал побелевшие пальцы на ноже. Рука мгновенно начала зудеть, отчего мальчик начал растирать ладонь об траву, как вдруг наткнулся на что–то мокрое. Неужели кровь? Он оторвал взгляд от света и начал пристально всматриваться в полутьму своего убежища, пока силуэты не начали проступать. Он лежал в луже. Луже ихора, который уже смешивался с проступившей через повязку кровью и впитывался внутрь.

— Нет. Нет–нет. Нет–нет–нет–нет–нет–нет–нет–нет…

Глава 1

— Представьтесь.

— Брат–послушник Хорь, — ответ прозвучал коротко и грубо. Лучше не ждать следующего вопроса, так что скороговорка продолжилась, — Милостью сией общины четвёртую осень живу и буду до скончания своего века.

Слова послушно слетели с языка, эхом отразившись от стен тесной и сырой каморки, покуда не окунулись в луч света, бьющий из узкого окна под самым потолком прямо на двух гостей, сидящих за столом. Окунулись и застыли в воздухе, абсолютно пустые, ничего не значащие… но почему же эти слова пусты? Других послушников не вызывали, хотя времени было предостаточно. Значит, эта пара чужаков пришла сюда, чтобы увидеть его и именно его. Значит, они знают. Знают всё, что им нужно, и его ответы им уже известны. Вот откуда мысль, что слова — пустые.

— Почему ты назвал себя хорьком? — приятный и сильный, будто немного мальчишеский голос выбился из–под капюшона того гостя, что повыше. — Мерзкое животное: ворует да воняет, чуть страх почует, так бежать со всех ног, а в угол загонишь — вопит и кусается.

— У нас дома хорей приручают. Они показывают фокусы, развлекают детей, охраняют жилище от змей. Хорошие зверьки, совсем не как ваши.

Высокая фигура откинулась назад на стуле, будто готовясь к шутке, но второй посетитель сварливо перебил.

— Потому что не то слово вы перевели с вашей речи как «хорёк», ксен. Не важно это. Ваше настоящее имя, не монастырское, Инголеик? — этот голос был прямой противоположностью первого, сухой, высокий и скрипучий, но одновременно наполненный внутренней силой с явной привычкой громко и долго говорить. Такой голос бывает у мужчин, изрядно поживших на этом свете, и тем не менее, всё ещё здоровее и крепче многих молодых. Что ж, пусть будет старик.

— Тут не принято вспоминать прошлое.

— Отвечайте как заведено.

— Правда.

— Вы попали сюда как морской бандит… — фигура старика склонилась над небольшой связкой пергаментных обрывков, отчего речь стала почти неразличима.

— Будто у меня выбор был: или братайся с ними, или в мешке в море, — Голова старика взметнулась вверх так резко, что капюшон чуть откинулся и обнажил узкий подбородок с клочковатой бородой. Инголеик осёкся и поправился. — Правда.

Старик уткнул нос в большой свиток, и разговор вновь повёл молодой:

— Говорят, перед тем, как попасть к пиратам, у вас была очень интересная жизнь. Вы, родившись на маленьком захолустном островке, сумели побывать во всех четырёх частях Архипелага: были вольным воином, невольным гребцом на галере, сидели в сырых казематах на краю мира за участие в бунте, сбежали оттуда, а потом блуждали по великому Хтону много лун, испытав немыслимые трудности, покуда не набрели на пиратов и не стали частью их команды. Такой долгий и, несомненно, очень интересный путь, достоин песни. Не правда ли…

Вот это уже не особо походило на вопросы, что задавались в прошлом. Тех дознавателей интересовала контрабанда и её пути, пираты и уклад их жизни, шпионы на острове и были ли у них контракты с Архипелага, а также где стоят их корабли в сезон дождей… Вещи понятные и простые. Но не далёкая крепость на краю мира. И уж тем более не то, как он из этой крепости сбежал. Кто же эти двое такие?

Инголеик внимательно пригляделся к посетителям, жалея о том, что не сделал этого сразу. Серый плащ с капюшоном, местный, монастырский, поношенный, трижды латаный, но вычищенный и выстиранный. Молодому явно не по размеру — слишком большие плечи, будто под ним доспех. Местный аристократ? Нет, у островитян аристократии нет. Высокий иерарх из другого монастыря? Не видно привычки носить этот плащ — рукава совсем не подвёрнуты. Впрочем, у старика хоть и подвёрнуты, но наспех, без опыта. Знает как, но давно не надевал? Часто видел со стороны? Кто же он. Жрец, но не монах? Если у молодого есть оружие… Кто же эти двое?

— …Вы явно пропустили всё, что я вам сказал? — насмешливый окрик вывел Инголеика из забытья, — Ох уж эти монахи, как только попадают в келью, так сразу отрешаются от мира. Кажется, нам нужен свежий воздух для дальнейшего разговора.

* * *

С вершины небольшого каменистого холмика открывался замечательный вид на монастырский сад. Ровно размеченные прямоугольники полей, каналы с водой, каменная стенка в половину роста, за которой начинался склон с виноградными лозами, аккуратно обвивающими толстые подпорки. Где–то вдалеке лениво шелестели под утренним ветром оливковые деревья. Если же оглянуться и посмотреть назад, то можно увидеть уходящий вниз каменистый склон, покрытый редкими и кривыми деревьями аж до самой дымки, в которой угадывалось сереющее море. Впрочем, гости смотрели именно на сад.

— Солнце и воздух, строгий пост, изучение патериков, укрепляющий тело и очищающий разум труд… Прекрасное место вы выбрали, не правда ли? — тон молодого человека был абсолютно искренен, однако казалось, что в нём есть и лёгкая нотка издёвки.

— Я не выбирал. И слова такого не знаю — патерик. Ваш язык очень сложный, особенно когда вы говорите по–старому, — Инголеик сосредоточился и постарался произнести как можно ближе к произношению островитян, — Архаизм.

Старик, равнодушно стоявший в стороне и перебиравший костяшки на наборном поясе, хорошо поставленным голосом произнёс: «Патерик есть изречения святых отцов наших, записанные на мудрость потомкам». Молодой выслушал, почтительно склонив голову, и продолжил:

— Я, кстати, Эвандр. Понимаю, это имя тяжело для вас, поэтому зовите меня просто Юн, — молодой протянул руку для рукопожатия, — Если же вы не против, то вас я буду звать Инго.

— К чему подобная вежливость? — свежеобретший новое прозвище Инго сжал предплечье Юна, — Говорить имя человеку, с которым видитесь первый и последний раз в жизни. Уж не собрались ли вы поселиться в нашем «прекрасном» монастыре? Так имена здесь не нужны, мы ими не пользуемся.

Юн скинул капюшон и широко улыбнулся. Да, на вид ему действительно было не больше двадцати пяти зим, но в теплом взгляде явственно читался опыт и житейская мудрость человека хоть и молодого, но определённо видавшего мир. Оглянувшись по сторонам, он нашёл палочку, склонился к земле и начал резкими движениями что–то рисовать.

— Что вы видите?

Инголеик склонился и окинул взглядом карту, очень грубую, но отчетливее проступающую с каждой новой чертой.

— Это ваш остров, — Инго указал пальцами, — Как у вас принято, в центре. Вот ниже Архипелаг, совершенно не похож, кстати. Есть детская считалочка для запоминания очертаний — рога, копыто и плавник… А вы даже дом Императора не показали, — пальцы сместились влево. — Великий континент, а этот камушек значит крепость. Ну и Гремучий океан вокруг.

Присев на корточки, Инголеик погрузился всей пятерней в пыль и медленно провёл рукой волнистые линии полукругом.

— Что вы может рассказать про Великий континент?

— Ничего, — Инго резко выпрямился, — Тлен и смерть. На континенте не живут люди, ибо там всё отравлено: вода, земля, деревья, животные, даже сам воздух. Вы зовёте его Хтон — очередное старое словечко, — мы, дети моря, не зовём его никак. Это проклятое богами место, потому боги и не дали ему имя. Только одна крепость там и стоит, и то в ней не жизнь, а пытка. К чему этот урок географии?

— Но вы выжили на Хтоне.

— Удача и ничего больше, боги хранят меня. Так к чему всё это?

— Да вы прямо к делу, без болтовни. Представьте себе бой за эту крепость…

Инго изменился в лице и с огромным удивлением посмотрел прямо в глаза Юну. Неужели он не знает, как эта крепость выглядит? Огромная каменная громадина в заливе между горными утёсами, две башни со стороны восхода, башня со стороны заката, железная цепь, которую можно натянуть и перекрыть залив. Сложное течение, что успокаивается только два раза в день — на прилив и на отлив, каменные обрывы скал, о которые разбиваются неопытные мореходы и которые идут по обе стороны от залива на многие лиги. Маяк и ласточкино гнездо на вершине скалы, с которого в ясный день одинокий корабль на море видно за сорок лиг, и нет никакого способа застать стражу врасплох. Это уже не говоря про четыре сотни галер, что постоянно там стоят, и ещё четыре сотни, что могут собраться в течение одной луны по кличу князей Архипелага. Нет у островитян столько судов и столько гребцов, чтобы взять такую твердыню одним ударом, а осада бессмысленна — там припасов на годы. Неужели этот молодой человек, с радушной улыбкой смотрящий на ошарашенного Инголеика, сошёл с ума?

— Отрезать морские силы врага от крепости. На самую крупную галеру можно поставить камнемёт и попытаться разбить одну башню, лучше южную. Взять её штурмом, опустить цепь и можно врываться в залив…

В этот момент Инго как молнией ударила шальная мысль. Нет, не может быть, на такое никто не пойдёт. Или?.. Может предположить, поймать островитянина на глупости?

— Вы не пойдёте с моря. Нет! Ваш флот мал, а воины боятся воды. Вы хотите взять крепость с суши, где нет высоких стен, — Инго с недоверием смотрел на Юна. — За заливом идёт небольшое ущелье, которое выходит прямо в лес. Иногда рабы, дошедшие до отчаяния, бегут туда. Их никто не останавливает, ибо лес — это просто отсроченная смерть. Или что–то хуже смерти: блуждать по Хтону, медленно сходя с ума от отравы вокруг…

— Или можно выйти к морю и встретить людей. Вы ведь так выбрались?

— Так. А раз смог я, то вам кажется, что сможет и ваша армия.

— Вы быстро догадались. Для этого не нужно даже армии, небольшой отряд вполне способен подойти к крепости со незащищённой стороны и застать врага врасплох.

Юн снова взял в руки палочку и начал указывать на импровизированную карту.

— Вот здесь наш отряд перейдёт море, прямо в самом узком месте. Оттуда в хорошую погоду континент можно увидеть своими глазами. Скоро начнётся сезон дождей и туман будет заволакивать весь пролив: так мы скроемся от патрулей. Переправимся, отойдём от воды, чтобы не выдать себя, и останется только идти вперёд.

— План сумасшедшего, желающего сгубить людей. Зачем вы мне это рассказываете? Вы и так всё знаете. Про крепость, про континент, про лес. Для чего всё это?

— Вы правы, мы знаем многое, но многое — ещё не всё…

— А если я сейчас откажусь? Убьёте ведь, слишком много узнал. Хорошенький же выбор мне сейчас предлагают, — Инго схватился за голову и наклонил лицо вниз.

— Ой, бросьте, зачем вас убивать? Это отдалённый монастырь, мы здесь первые гости за последние не годы, а десятилетия. Если сюда попадают, то попадают навсегда. Монастырь ни с кем не торгует, находится в стороне от трактов, здесь нет святынь для паломников и тайных знаний для учёных людей. Просто послушники, которые ушли от мира.

— Или которых от мира отвергли.

Старик тихо, но отчётливо произнёс:

— Не мы заставили вас быть пиратом и разорять наш дом…

— Это неважно, — вмешался Юн. — Вы здесь навсегда. Что бы вы не сделали, как бы глубоко не исправились, как бы яро не искупили свои проступки. Вы. Здесь. Навсегда. А я предлагаю вам возможность уйти.

— Это невозможно, вы сами сказали. Ещё никто не получил свободу из этого монастыря.

— Никто в этом мире не свободен. Не вы и не я. Но покинуть монастырь можно. Просто вы сейчас никто, буквально никто для нашего закона, а можете стать хоть кем–то. Кем-то, чем просто ксен. Я знаю фратрии, перед которыми можно поручиться и которые вас примут… Не думаю, что сейчас имеет смысл тратить время на рассказы о нашем обществе вне этих стен, лишь даю своё слово, что вы — Инголеик — будете наравне со мной.

— Я всё ещё не понимаю. Хтон не терпит людей, они исчезают там, как капля вина исчезает в море. Вы правы, я был в том лесу. Я прошёл его насквозь. Я видел такое, чего вы и вообразить не можете. Ваш план, грандиозный план, амбициозный план — это сумасшествие, самоубийство. Не сомневаюсь, вы хорошо продумали свою идею, собрали много слухов о чудесах континента, вообразили чудесный поход за славой и победой. Но вас там не было. Ваш план — лишь мечты, — Инголеик глубоко вздохнул и поднял голову к небу. С закрытыми глазами он отчетливо произнёс следующую фразу так, будто оглашает себе смертный приговор. — Лучше этот монастырь, чем Хтон и смерть. Или что–то хуже смерти.

— Вы так боитесь снова попасть в Чёрный лес? — ироничная улыбка тронула лицо Юна. Он засиял как азартный игрок, ещё только крутанувший волчок, но уже знающий заранее, что он упадёт синим цветом.

Воцарилось молчание, особо заметное на фоне сонной тишины этого утра. Только шелест ветра, да стрекотание цикады в траве давали понять, что они еще не оглохли. Сколько это длилось? Слишком долго.

— Я никому и никогда не рассказывал про Чёрный лес, — голос Инголеика треснул, как сухое дерево, — Ни одна душа не может знать про это проклятое место.

— Вы — нет, не рассказывали. Но было бы крайне глупо полагаться в таком важном деле на добрую волю и крепкую память одного человека? Наши следопыты исходили континент вдоль и поперёк и составили немало карт. Хороших карт. Разве что никто из них не дошёл до крепости.

Юн подошёл и положил руку на плечо Инго.

— Вы единственный, кто прошёл этот путь целиком. И не просто прошёл, а даже не лишился рассудка, не сгнил заживо от заразы, не потерял конечности от укусов тварей и не вляпался в ихор. Значит вы что–то знаете или что–то почуяли, а это может быть нам крайне полезно. Были люди, которые предлагали прислать сюда пару хороших дознавателей, чтобы вы им рассказали всё… Но это бесполезно. У нас и так полно бредней и россказней с историями, достойными бродячих поэтов. Гораздо лучше будет задавать вопросы на месте, видя, что происходит кругом, а для этого будете нужны вы. Во плоти и добром здравии.

Старик, всё это время стоявший так смирно, что казалось будто он умер, мягко развернулся на пятках и спокойно сделал жест, словно перевернул песочные часы. Значит время пришло.

* * *

Пять суток безостановочной скачки вполне можно приравнять к пытке. По крайней мере, Инголеик окончательно утвердился в этом мнении. Удивительно, что двое его компаньонов на вид не испытывали никаких проблем: неужели островитяне так привычны к своим лошадям? На тех коротких остановках возле очередной придорожной конюшни, чтобы переседлаться, и старик, и Юн совершенно не выглядели уставшими. Они умудрялись о чём–то поговорить и даже куда–то пройтись, когда сам Инго просто падал на каменистую землю и лежал, закрыв глаза, до тех пор, пока его не поднимал окрик: «По сёдлам». Даже короткие ночёвки не давали нужного отдыха, и к исходу пятого дня Инго перестал даже думать. Тем удивительнее стал тот момент, когда после очередного утра со скромным завтраком они проскакали всего несколько часов перед остановкой. Инголеик молча свалился на землю, но, к удивлению, после падения он почувствовал мягкую траву под своей спиной. Это было настоящее блаженство, словно сами боги укутали его мягчайшим шелком.

Из покоя Инголеика выдернули хлопки по щеке. Над ним склонился приятный человек лет 30, одетый в льняной доспех с большой заколкой для плаща на груди, явно показывающей высокое положение. Человек что–то говорил и активно жестикулировал, указывая на тёмно–серые палатки в стороне, окружённые ящиками, коробками и бочонками. Возможно, если бы Инголеик слегка напрягся, он бы понял, что этот островитянин хочет ему сказать, но сил на это совершенно не было. Оставалось лишь послушно проследовать в указанное место. К счастью, от Инго ничего не потребовали, лишь дали в руки краюху хлеба, неполный мешок разбавленного вина и указали на ворох одеял. Туда–то он и упал, моментально провалившись в объятия сна.

Удивительно, но очередное пробуждение произошло так же, как и предыдущее — похлопыванием по щекам. Только на этот раз это всё же был Юн. Он протянул Инго чашу и сел на приземистую бочку.

— Послушай, это очень важно. Сейчас будет совет, нас там уже ждут. Тебя представят предводителю, не вздумай брякнуть какую–нибудь чушь. У этого человека нет чувства юмора, он скор на суждения и ОЧЕНЬ не любит вас, чужаков. Не пытайся ему понравиться, он чует людей до мозга костей. Просто… — Юн на мгновение запнулся, пытаясь подобрать подходящее слово, — Будь тихим. Спросят — отвечай коротко, не спросят — молчи, а главное — смотри, слушай и запоминай. Все люди там — в большой палатке — будут отвечать за всё происходящее, каждый имеет голос в совете и каждый способен повести армию.

— Даже ты?

— Даже я. У меня очень плохое предчувствие, может оказаться так, что кто–то из нас останется здесь, или что отряд разделится на два, или… Ты можешь остаться с этими людьми без меня, а они не захотят даже слушать какого–то чужака. Найди к ним подход. Они хорошие люди, и ты хороший человек.

— Хоть и пират?

— Хоть и пират. Пойдём.

Инго залпом выпил горькое вино из чаши, потянулся и пошёл вслед за Юном. Солнце почти скрылось за горизонтом, медленно спускалась ночь, и лагерь затихал. Движение было лишь возле большой палатки, из которой тускло поблёскивал свет и доносились сдержанные голоса. Инголеик глубоко вздохнул и окунулся внутрь этого пространства, как в воду.

* * *

Люди в палатке сидели на ящиках и бочках вокруг стола и спокойно переговаривались. Инго благоразумно решил не влезать в разговор и встал возле матерчатой стенки, тем более что там находились открытый кувшин с маслинами и грубо разломанная краюха хлеба. Только как следует проснувшись он начал понимать, насколько же голоден, так что нехитрая снедь быстро начала заполнять его живот. Попутно он внимательно слушал разговоры и запоминал этих людей.

Все островитяне выглядели крупными, и Инголеик связывал это с обилием мяса и пшеницы на острове, доступных всем без исключения: даже в монастыре суровость жизни была связана не со скудостью питания, а с тяжестью труда; однако внешний вид предводителя похода по–настоящему поражал. Высокий и широкоплечий, с проседью в бороде и тяжёлым взглядом исподлобья, за этим человеком ощущалась несокрушимая внутренняя мощь. К образу жестокого воина добавлялось обилие мелких деталей, вызывавших еще больший трепет перед опытом этого человека: старый бронзовый доспех, по островным традициям затёртый до матовости, отрубленный кончик носа, отсутствовавшая правая бровь со следами от ожогов горящим маслом, а главное — шрам на шее от сквозного удара копьём. Бывают люди, чей жизненный путь выражается лишь усталым и мудрым взглядом, а есть люди, которых жизнь щедро расписывает по всему телу отметинами о прошедших событиях, и за каждой такой отметкой лежит история. История, всегда очень интересная. История, которую никто никогда не услышит.

Исполина–предводителя звали Клеон, и это было было одно из тех имён, что не вызвало у Инголеика отторжения. Простое, удобное и понятное, во многом потому, что это имя не требовало выворачивать наизнанку язык, фыркать как лошадь или каркать как ворона. Он даже знал значение — «Слава». Кто бы что ни говорил, но самое сложное в островитянах был всё же их язык, а традиции и порядки шли далеко после.

В палатку вошёл уже знакомый Инго старик и обратился к Клеону.

— Я разбудил и собрал снаружи все лохагов, пентекостеров и эномотархов, — Инголеик напрягся и перевёл для себя эти архаизмы как «капитаны, пятидесятники и десятники». — Какой приказ им передать?

— Выступаем.

Юн буквально вскочил со своего места и подался всем телом вперёд.

— Так гнозис прибыл? Дальше тянуть нельзя? Но ведь у нас есть еще почти две недели, Клеон. Если такая спешка, то придётся составить новый план, — Юн начал ворошить стопки пергамента на столе. — Придётся составить новый план, думаю завтра с утра у нас…

— Эвандр, мы должны выступать сегодня. Сейчас.

В воздухе повисло глубокое молчание.

— Что было в гнозисе, Клеон? Почему мы должны выступать сейчас, в полную луну?

— Люди моря знают. Их корабли рядом. Не пойдём сейчас — не пойдём никогда.

Юн вопросительно посмотрел на мужчину, что утром отвёл Инголеика спать. Тот бросил на стол россыпь птичьих костей и с расстановкой начал говорить.

— Ветер крепчает. Птицы говорят ночью будет буря.

— Мы говорили и за это, — голос Клеона начал глухо клокотать, как готовый извергнуться вулкан. — Набивайте соломой меха. Привязывайтесь к лодкам. С утра здесь будет враг.

Исполин поднялся со своего места, и все остальные сразу встали следом.

— Лишнего не берите, — взгляд его в этот момент был направлен на Инголеика. Испытующий и тяжёлый.

* * *

Лодку кидало и швыряло так, будто это была яичная скорлупа, а не тяжелое судно. Инголеик давно потерял понимание, где тот берег, от которого они отплыли, а где — тот, куда они должны пристать. Впрочем, похоже он был не один такой: два десятка людей вокруг него тоже выглядели растерянными. Мокрые до последней нитки, на фоне бьющих молний и огромных волн они казались окончательно покинутыми. Всё держалось лишь на одном человеке — на Юне. Он стоял на корме, намотав на руку веревку, и голосом, перекрывающим даже рёв моря, хладнокровно отдавал команды. Было что–то грандиозное в этом зрелище, когда один человек противостоит стихии лишь несгибаемой силой своей воли, воли, не дающей распасться этой лодочке на отдельные доски, воли, не дающей людям пойти ко дну.

— За борт всё, — голос Юна прозвучал особо отчётливо на фоне удара молнии невдалеке.

— Но мы уже… — ближайший к Юну боец пытался что–то сказать, но его ответ потонул в грохоте грома.

— Оружие и доспехи за борт.

Нагрудники, шлемы и щиты, мечи и копья, наконечники для стрел и дротиков весили не меньше людей в лодке, но как можно было выбросить орудия войны? Идти на войну голым — это сумасшествие, бросить щит — это позор.

Каким–то образом Юн будто проник в сердце каждого из воинов и уловил эту мысль — оказаться безоружным там, на континенте, страшно, но остаться мёртвым в море и не выполнить свой долг, свою клятву еще страшнее.

— Выбрасывай. Мы сейчас утонем на радость врагам нашим. Утопленники бесполезны, утопленники никакую войну вести не смогут, а наша лодка забирает воду бортами. Всё что можно — в море.

С дикой решимостью не рассуждающего зверя островитяне накинулись на лежащие в углублениях на дне чехлы и сумки и начали вышвыривать их в море. Кто–то вдруг засмеялся, и внезапно все в лодке подхватили этот хохот. «Гомерический», — внезапно ударило в Инголеика слово. Он и сам едва не поддался этому настроению, едва не начал кричать и сбрасывать всё в воду, и сдержался лишь потому, что держал рулевое весло.

— Вон туда, Инго. Видишь? — Юн указал рукой в темноту, рассекаемую вспышками молний. — Суша.

Инго не видел ничего, но доверился этому человеку. В конце концов, ничего больше не оставалось. С удвоенной силой островитяне взялись за вёсла и запели. Сквозь бурю, сквозь страх и растерянность пробивались слова. Это было что–то старое, ибо там упоминались герои и боги, удары молотом по бронзе и ваяние горшков. Ни ковки бронзы, ни героев, ни богов Инголеик у островитян не видел.

Вдруг впереди действительно показалась суша. Во вспышке молнии на короткий момент можно было увидеть не просто лес, но каждое отдельное дерево. Казалось, что этот миг тянется так долго потому, что все гребцы завороженно смотрели на своё спасение, тогда как смотреть стоило совсем не на землю. Однако молния не вечна, на людей опустилась тьма, и одновременно с этим раздался пронзительный крик Юна:

— Левый борт на вёсла, воронка!

Слева действительно показался белый провал в толщу воды. От резкого удара вёслами лодка буквально прыгнула, рванув вперёд, подальше от смертельной ловушки, но только чтобы налететь на следующую волну. Волну, что подняла их на самый верх до чёрных небес, задержала там и бессердечно опрокинула. Раздался треск, и древесина просто лопнула, как перезревшая виноградина, раскидав людей во все стороны.

Инголеика несло прямо в белый провал засасывающей всё вокруг воронки. Он успел лишь набрать полную грудь воздуха, как его накрыло водой. Странно, но в этот момент он вспомнил детство. В тихом заливе, где вода не так щипала глаза солью, дети часто ныряли на дно. У них была такая игра — завязать узел на верёвке, бросить в воду и распутывать его там, пока лёгкие не загорятся огнём и не придётся вынырнуть. Как часто он побеждал…

— Инго, помоги мне.

Он явно услышал голос Юна. Странно, казалось только что вокруг бушевала буря и вода была чёрной, как смоль, но вот спокойная и яркая синева разливается вокруг.

— Инго, я запутался в веревках.

Серебряные лучи света пронзали воду, и них ясно было видно опутанного пеньковыми щупальцами Юна. Будто деревянный кракен лодки не желал его отпускать.

— Развяжи меня.

Рука начала обшаривать пояс в поисках ножа, но нащупала лишь пустые ножны. Инголеик схватился за верёвки и начал дёргать из из–за всех сил.

— Инго…

— Я не могу. Не могу развязать. Запуталось, всё слишком запуталось.

— Ты…

— Прости. Извини. Я не могу. Воздуха нет. Я не могу.

Инголеик оттолкнулся ногами и поплыл наверх, туда, куда уходили пузырьки воздуха, оставляя внизу опутанного смертью Юна. Вырвавшись из водяного плена, он успел сделать лишь один вздох и вновь был накрыт волной. Сапоги! Именно они сейчас не давали плыть, и именно от них Инго решительно избавился. Где берег, а где море было уже не понять, оставалось лишь бороться со стихией до конца, умоляя всех богов вырвать его из лап смерти.

Казалось, это не кончится никогда, как вдруг на очередном погружении голые пальцы Инголеика больно ударились о камни. Спасён! Он оттолкнулся вверх и заглотил воздуха, после чего пошёл ко дну, снова ударился ногами и оттолкнулся. Болтаясь так то вверх, то вниз, кувыркаясь и переворачиваясь, Инго молотил руками, пока наконец не осознал, что давно и крепко стоит всеми четырьмя на земле, а волны перекатываются через него, в последней надежде стремясь опрокинуть и утянуть назад в пучину. Оставалось лишь понять, в какой стороне суша, и устало поползти туда, загребая руками песок и отплёвываясь каждый раз, когда очередная огромная волна окатывала его через голову. Добравшись до берега, он обессиленно упал. Сквозь шум воды пробивались голоса, и Инголеик увидел, как нему бегут два человека.

— Еще один, теперь уже точно последний. Как ты? — они подхватили его на руки.

— Это же чужак. К Клеону его.

Обмякшего как тесто Инголеика куда–то отволокли и поставили перед огромной фигурой в плаще. Ноги не выдержали, и Инго упал на колени, извергая из своего желудка всю воду, которой он наглотался. Исполин наклонился над ним.

— Чужак. Ксен. Где Эвандр?

— Он… Он утонул. Я видел своими глазами, я пытался помочь, но… Он утонул.

Клеон резко выпрямился, окинул глазами берег и развернулся.

— За мной. Мы должны идти вперёд.

Глава 2

Буря, казалось, совсем не хотела утихать. Хоть молнии и били всё дальше и дальше в стороне, но удары грома не становились тише, а пронизывающий дождь косыми струями сёк по лицу и плечам. Инголеик медленно плёлся, глядя в исполинскую спину Клеона и думая лишь о том, чтобы не отстать и не упасть. Только сейчас он начал по–настоящему ощущать холод и надеялся, что там впереди будет костёр. Разочарование настало быстро, стоило увидеть группу воинов, пытавшихся срубить тоненькие, в руку толщиной деревца. Один из воинов с силой размахнулся и ударил топором, но лезвие погрузилось в древесину как в жидкую глину, а ствол даже не сдвинулся с места. Глядя на остальных не оставалось сомнений, что это дерево не было особенным. Весь лес был таким.

Инго шёл и всматривался в других людей. Они выглядели уставшими, разочарованными и продрогшими до костей. Воины сбивались в небольшие компании, натягивали между ветвями одеяла и плащи, спасаясь от дождя, растирали шершавой островной тканью кожу, разминали мышцы. Они провожали взглядом Клеона, вбирая в себя его непоколебимую уверенность, словно она была способна согреть.

Из забытья наблюдений за людьми Инголеика вырвал голос Клеона:

— Не спи, ксен, — рука гиганта в этот момент отдёргивала полог импровизированной наспех натянутой палатки.

Внутри были всё те же люди, что ещё вечером обсуждали переправу. Те же, кроме Юна. И, судя по всему, происходивший до их прихода разговор не был весёлым. Люди, без сомнения, ожидали печальные новости.

— Что с лагерем? — голос Клеона словно смял висящее ожидание. Короткая тишина быстро перешла в чеканный ответ от невысокого человека с уже знакомой и крайне выделяющейся заколкой для плаща.

— Мы собрали всех людей, живых и мёртвых. Припасы, пищу, немного древесины от разбитых лодок. Здесь происходит что–то странное: деревья не рубятся, валежника нет, мы пытались развести костры из порубленных досок, но они слишком мокрые. Люди устали и выбились из сил.

— Оружие?

— Многое утонуло, но мы можем вооружить три четверти…

Инго никогда не умел разбираться в людях, но этот воин с первого взгляда внушал доверие. Как же его звали вчера на совете? Точно, Эвксенипп, носитель очередного непроизносимого для чужаков имени, невысокий, русоволосый, с открытым чисто выбритым лицом и приятной улыбкой, он отвечал за припасы отряда. По крайней мере, так выглядело со стороны для Инголеика.

Однако самым удивительным в нём был не внешний вид, не сильно отличавшийся от других островитян, а идущий наискосок через грудь широкий ремень со странно заплетёнными шнурками, перемежаемыми бусинами и палочками. Каждый раз, когда Эвксенипп отвечал на какой–то трудный вопрос, он пробегался пальцами по этому ремню, после чего называл точное число и даже не одно. Инго никогда не видел в монастыре такие ремни, там даже для самых коротких записей использовались тяжёлые и громоздкие глиняные таблички или свитки бесценного пергамента, а тут такая удивительная вещица. Но через мгновение память начала услужливо подсовывать воспоминания о других людях с подобными ремнями, которых он видел в отряде прошлым днём. Но почему только в отряде? Может в монастырях их нельзя использовать? Религиозный запрет? Из размышлений Инголеика вывел окрик.

— Ксен. КСЕН, — хоть лицо Клеона было спокойным, словно камень, его взгляд грозил раздавить чужака, как назойливого паразита. Даже кожа посерела, придавая полное сходство с грандиозными статуями в горных городах. — Слушай Эвксениппа. Теперь ты с ним.

Невысокий воин уже выходил из палатки, и Инголеик послушно поплёлся вслед за ним. Эвксенипп отвёл его за недалеко от палатки и, понизив голос, сказал:

— Не заставляй Клеона повторять дважды. Не надо.

* * *

Инго подумывал как бы получше это высказать, чтобы ненароком не задеть какую–то очередную островную традицию, но так и придумал. Так что, пришлось окунуться в омут с головой.

— Прости, Эвксенипп… — Инголеик на мгновение запнулся, увидев как лицо островитянина скривилось, будто он раскусил неспелую сливу. — Я сказал что–то не то?

— Твой акцент. Ты как будто пытаешься пропеть моё имя и делаешь это ужасно.

— Я вот об этом и хотел сказать. Можно называть тебя как–то попроще? Меня, например, называли Хорьком.

Эвксенипп тяжело вздохнул.

— Давно ты у нас?

— На Триттиде? Уже почти четыре…

— На Фриттиде. Нужно говорить… А, впрочем, неважно, — он растёр пальцами запястья, — Прости, старые привычки. У нас людей называют животными только если хотят оскорбить. Я буду звать тебя Инго, а ты можешь называть меня Эвас. Только не вздумай дать такие прозвища Клеону или нашему старику. Они старомодны и почитают имена священными, а старик даже помнит что они все значат.

— Значат?

— Да, каждое имя что–то значит на архаике, — Эвас добавил, — На старом языке.

Эвксенипп дошёл до груды самых разнообразных сумок и мешков, сваленных в большую кучу под ветвями дерева, после чего начал отбирать из нее отдельные вещи.

— Смотри, Клеон тебе пока не доверяет, так что побудешь осликом на первое время. Вот это за спину, давай помогу, — Эвас поднял продолговатый мешок с чем–то мягким внутри и вручил Инго, — Вот эти два возьмёшь в руки. Это всё наше. А вот эта сумочка — твоя. Там походные припасы, некоторые личные вещи, немного пожевать в пути. Пока перебрось через шею, на привале осмотришь. Чего не хватит — подойдешь ко мне. Всё. Слышишь? — действительно, где–то впереди раздался низкий и заунывный звук дудки. — Пора.

Инголеик подхватил указанную ему ношу и оглянулся. Воины один за одним подходили к куче, получали от Эваса разные торбы, навьючивались и выступали вперёд, растекаясь небольшими ручейками в разные стороны. Не дожидаясь окончания раздачи, Инго встал за первым попавшимся носильщиком и пошёл следом.

* * *

Угрюмая цепочка воинов растянулась вперёд, словно гусеница. Гусеница, которой не удалось отдохнуть и отогреться: мокрая, уставшая и озлобленная. Идущие впереди носильщики один за одним останавливались по короткому окрику и куда–то уходили, небольшие группки воинов соединялись и разъединялись, повинуясь звукам голоса и короткой мелодии. Как это происходило, Инголеик не понимал, но персонально объяснять ему никто не торопился, так что оставалось лишь делать вид, что его это не касается, и просто идти вперёд. В итоге, уже спустя несколько часов Инго оказался в голове отряда носильщиков и стал протаптывать путь. Это оказалось нисколько не сложно, всего лишь вглядывайся вперёд сквозь завесу мелкого дождя, ловя взглядом разведчиков с их переброшенными через плечи длинными чернобурыми хвостами какого–то островного зверька, под дождём превратившимися из пышных украшений в облезлые и тощие веревки. Судя по всему, солнце перевалило заполдень, однако всё еще было непонятно, куда же они идут. По крайней мере для Инголеика. К тому же, под ногами все чаще стали попадаться корни и бугры земли, и чтобы не споткнуться и не упасть, приходилось буквально не отрывать взгляд от земли. Ожидаемо, в один момент Инго чуть не налетел на широкую спину остановившегося перед ним человека.

Невысокий разведчик стоял с поднятой рукой и пристально вглядывался вперёд в редкий пролесок, ничем не примечательный своим видом. Просто место, где деревьев чуть меньше чем вокруг, не первое такое встреченное ими на пути и наверняка не последнее. Рядом с разведчиком стояло еще несколько воинов, выразительно переглядывавшихся между собой. Пользуясь нежданной передышкой, вся процессия остановилась. Носильщики поскидывали сумки на землю, начали разминать плечи и пить воду из фляг и мехов.

Будто бы из ниоткуда появился Эвас и задал резонный вопрос:

— Что такое?

— Не знаю, — разведчик с поднятой рукой выглядел несколько… растерянным. — Не так всё вокруг. Неправильно.

— В этом лесу всё неправильно. Что–то случилось?

Разведчик начал немного переминаться на месте. Со стороны казалось, что ему не хочется идти вперёд, но он явно не мог выразить своё беспокойство словами, а сослаться на глупый зуд сомнения не давало чувство ответственности перед остальными. Он искал что ответить, что–то, что не было бы игрой нервов, что–то, что можно было почувствовать кончиками пальцев… Разведчик резко присел и прикоснулся к земле.

— Тёплая. Вокруг сырость и холодный дождь, а земля тёплая и сухая. Потрогай, — воин указал Эвксениппу на взволновавшее его место.

— Действительно. И пахнет как от нагретых камней.

Эвас постучал костяшками пальцев по земле. Потом прильнул к земле ухом и постучал еще раз. Ударил кулаком. Ничего не произошло. Эвксенипп встал с места и оглянулся кругом, остановив взгляд на воине с копьём.

— Будь добр, подай копьё, — после чего, взяв оружие, с коротким размахом ударил древком в землю.

Инго, наконец, понял что к чему и решил влезть в разговор:

— Торф горит?

— Нет, иначе бы земля провалилась от удара… Значит не ямы с огнём. Может там внизу горячий источник? — Эвас отдал копьё воину и указал вперёд. — До вечера надо выйти к старой стоянке. Молон, Лисос, осмотритесь на сто шагов.

Двое разведчиков прикоснулись кулаками к плечу и аккуратно пошли вперёд. В их движениях явственно читалась волчья готовность к любым неожиданностям: они были готовы как драться, так и бежать. Отойдя от отряда на десять шагов, два воина начали понемногу расходиться друг от друга. Двадцать шагов. Сорок. Шестьдесят. Ничего. В тот момент, когда Эвас уже приготовился отдать приказ остальным, что–то произошло, молниеносное и страшное. Мгновение, в воздухе прямо над головой воина появилось пламя и тут же устремилось в землю. Островитянин одним отчаянным рывком успел отшатнуться, упасть на спину и откатиться.

Пролесок вдруг разом сошёл с ума. Повсюду начали вздыматься столпы и стены пламени белого цвета, они всячески старались накрыть двух храбрецов, судорожно метавшихся меж этой стихийной вакханалии. Огонь извивался и выкручивался змеей, ищущей потревоживших её чужаков; срывался вниз, как кречет, хищно выпустивший когти; стелился по земле ковром, как ранний снег, сворачивающийся и разворачивающийся по прихоти ветра; а потом превращался словно бы в морскую волну, захлёстывающую мокрые от моросящего дождя деревья… Но от их коры не шел пар, на них не загорались ветви, и даже листья не сжимались от жара. Казалось, что пламя враждебно к людям и только к ним. К тем двоим, что бежали изо всех своих сил назад, с каждым рывком приближаясь к оставшимся в безопасности товарищам.

Внезапно между бегущими разведчиками и их братьями возникла огненная завеса. Оба не останавливаясь прыгнули в ставшую последней преградой на пути к спасению раскаленную стену, превратившись в тени. Прошли считанные удары сердца когда один из них вдруг буквально пробил полотно пламени собой, выныривая из огня, и рухнул на руки воинам. Эвас мгновенно среагировал, указав на образовавшуюся брешь:

— Лисос упал. Помогите мне! — крикнул он и рванул вперед, на ходу сбросив с себя перевязь и оставшись в одном льняном доспехе. Проделав несколько шагов сквозь жаркий воздух, Эвас склонился и подхватил что–то с земли. Несколько воинов быстро подбежали к нему, помогая вытащить почерневшую и шевелящуюся фигуру человека, пока отступивший огонь не развернулся обратно.

Всё это время Инголеик стоял как парализованный и смотрел прямо в пламя, но его глаза видели не борьбу со стихией и не спасение разведчика. Там, на другой стороне, вдалеке виднелся силуэт, полутёмный, колышущийся и размытый, но это точно была фигура человека. И этот человек явно следил за ними, внимательно изучая каждое движение.

Низкий и раскатистый голос прокатился по Инго, как поток ледяной воды из ручья:

— Почему ты стоишь, ксен?

* * *

— Почему. Ты. Стоишь.

— Клеон, тут… — Эвас начал было что–то говорить, но натолкнулся на железный взгляд гиганта и замолк.

— Я ксена спрашиваю.

Инголеика на миг пробила крупная дрожь. Пробила и перестала. Он вдруг явно понял, что сейчас, именно в этот момент, в это мгновение решается его судьба. Его жизнь. Одно неправильное слово, и Клеон избавится от обузы недрогнувшей рукой.

— Я следил за огнём, как пролегал его путь, — нужно было что–то еще, какой–то ответ, — Вот та небольшая ложбинка, в четыре пальца, это пересохший ручей. Огонь не пошёл за него, остановился. Это граница.

Инго не был уверен, что границей является именно ложбинка, что огонь там действительно остановился. Он не был даже уверен, что там протекал ручей. Но это всё ещё было лучше молчания.

— Клеон, — похоже Эвксенипп не оставлял надежд что–то объяснить, — В записях было упоминание об этом месте — Поле Огня. Только там оно было описано иначе, без леса…

— Помню, — предводитель отряда всё так же не отрывал взгляд от чужака, — Четыре дня на обход. Слишком много. Ксен, найди путь через огонь. До заката.

После этой фразы Клеон разом потерял интерес к Инголеику и отошёл к обожжённым воинам. Молон уже сидел, оперевшись на дерево, и судорожно пил воду из фляги. Его кожа покраснела, а борода и брови просто сгорели. Хуже пришлось Лисосу. Он лежал на земле, а собравшиеся вокруг него разведчики молча рвали на полосы свои плащи, пропитывали ткань водой и аккуратно обматывали почерневшие места на руках, ногах и лице. Когда все ожоги были обработаны, Клеон аккуратно и медленно взял раненого воина руки, будто малого ребёнка, и понёс в сторону лагеря, который уже начали разбивать. Оставшиеся воины пошли вслед за ним, бросая короткие взгляды на Инголеика. Последним мимо прошёл Эвас, поддерживая под плечо Молона.

Тишина опустилась на Инго словно удар молотом по наковальне: только что был грохот и движение, и сразу — звенящая пустота. Лес вокруг казалось замер: ни звука птиц, ни шороха ветра. А были ли вообще здесь птицы? Дождь уже прекратился, но плотная взвесь воды всё ещё стояла в воздухе, ничуть не потревоженная бушевавшим только что огнём. Ничего в природе этого леса не выдавало ловушки, только сладковатый запах, о котором Инго совершенно не хотел думать, ибо знал, откуда он происходит. Ничего, кроме слегка тёплого пятачка земли… Так может быть дело именно в нём?

Было бы неплохо подкопать это место, вот только подходящих инструментов не было. Даже ножа, не говоря уже про лопату или заступ. Инго осмотрелся по сторонам и попытался найти глазами упавшую ветку. Ни одной. Попробовал отломить от ствола дерева. Не поддалось. Впрочем, если вспомнить как рослые воины пытались срубить хоть одно из этих деревьев, то сразу становится понятна бессмысленность этого действия. Копать руками? Бесполезно.

Осталось только одно — обратиться к удаче. В данном случае проводником удачи была счастливая монетка. Старая, ещё бронзовая, эта монетка была с Инголеиком столько, сколько он себя помнил. Он играл с ней в детстве, взял с собой на счастье, уходя из дома, пронёс сквозь рабство на галерах, умудрился не проиграть в кости и волчок в пьяном угаре на пиратском корабле, а потом — сохранить при себе в монастыре. Инго боялся даже представить себе, как островитяне отреагировали бы на такое кощунство, как бронзовая монета.

Вытащенная из тайника в одежде, монетка привычно прыгнула в руку и заскользила между пальцев. Удивительно, как много мелких, бесполезных, но таких приятных фокусов можно изучить со скуки во время отдыха от корабельных обязанностей. Инго провёл монетку по костяшкам пальцев, хитрым движением спрятал в руке, потом с показным удивлением достал из носа, после чего привычным щелчком послал ровно вверх… По крайней мере хотел вверх. Однако задрогшие от холодной ночи и сырости руки ошиблись, и монетка полетела вперёд. Ровно туда, где недавно бушевал огонь.

Инголеик в панике рванул за монетой, как вдруг над землёй прокатилась небольшая волна огня, целеустремленно ударила в бронзовый кругляш, но внезапно наткнулась на что–то невидимое: то ли на порыв воздуха, то ли на стену и замерла. Монета лежала на земле, вокруг неё плясали всполохи пламени и танцевал завихряясь горячий воздух, однако из под нее не вырывался огонь, и над ней тоже все было тихо и спокойно. Инго не раздумывая протянул руку, выхватил своё сокровище и отпрянул назад. Резкая боль пронзила пальцы, кожа моментально покраснела и вздулась небольшими волдыриками. Он взвыл как дикий волк и начал резко дуть на монету, перебрасывая её из ладони в ладонь, как вдруг его пронзила мысль.

Монета была холодной.

* * *

— Сколько в отряде бронзовых щитов?

Инголеик стоял подле Эваса и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Не дождавшись ответа, он добавил:

— Щитов, наручей, поножей и шлемов. Из бронзы.

Эвас, ритмично почёсывающий подбородок и перебираюший в руках чётки, ответил на вопрос взглядом, вмещающим в себе себе одновременно крайнее удивление и тихую радость. Впрочем, радость сразу исчезла, сменившись сначала хитрым прищуром, а потом глубоким раздумьем. Он медленно протянул:

— Щитов может десятка с два. Шлемов… с десяток. Наручи с поножами точно есть у Клеона. Решил расчесать волосы перед бронзовым зеркалом?

Вопрос про зеркало был настолько не к месту, что явно являлся какой–то традицией, но Инго решил не тратить время на очередную островитянскую историю:

— Разве не ты отвечаешь за все припасы и оружие?

— Только за койнос. Бронза — это родовая вещь, я не могу поручиться за неё. К чему тебе бронза?

— Кажется, я нашел путь. Помнишь во что были одеты два обгоревших воина?

— Льняные доспехи, без шлемов и остального, голова покрыта шкурой лисиц, два щита — один плетёный из ивы, второй из досок…

— А чем отделаны доспехи и щиты?

— Железом, — кажется Эвксенипп ухватил мысль. — Хочешь сказать, что бронза…

— Огонь боится бронзы, — споро перебил Инго, — Отходит от неё. Если закрыться бронзовыми щитами, то можно перейти через это место. Смотри, если три воина встанут кругом и закроются щитами, то огонь не ударит по ним. Если всё получится, то с двумя десятками щитов мы просто выстроим целую стену и спокойно перейдём. Осталось только проверить это.

Инголеик буквально подпрыгивал на месте, объясняя свой план, как вдруг на его плечо будто опустился ствол столетнего дуба. Только сейчас это было не дерево, а рука Клеона, что вполне сравнимо по тяжести.

— Держи, — гигант вложил в руки Инго большой и круглый бронзовый щит, после чего отвернулся к лагерю и громко, но мерно объявил. — Нужны три добровольца. И три бронзовых щита.

Эхо его слов еще не успело затихнуть в лесу, а рядом с Клеоном уже стояло почти десять человек, скрестив руки на груди.

— Замечательно, — Клеон ткнул кулаком в грудь трёх воинов, — Вы. За чужаком. Он объяснит.

Клеон смерил Инголеика взглядом, отчего его опять, как утром, пробила крупная дрожь, точно так же внезапно прекратившаяся, и добавил:

— Нужно четверо. Один держит щит сверху. Как панцирь черепахи.

* * *

В такой ситуации главное придать себе уверенный вид. По крайней мере Инголеику хотелось думать, что уверенный вид спасёт его от катастрофы. А что если огонь выйдет из земли прямо под ними? А что, если зайдёт в щели между щитами? Конечно, Инго изрядно повозился с монетой, прежде чем идти к Эвасу. Он распустил нитку из рубахи, продел её в отверстие и почти половину времени до заката раскачивал, подкидывал, размахивал и совершал прочие движения с этим кусочком бронзы, пытаясь понять, каким же именно образом огонь появлялся и почему исчезал. Какой–то системы заметить не удалось, по всему выходило, что огонь просто не любит священный для островитян металл.

Эх, был бы здесь Юн, он бы непременно придумал что–то получше глупой идеи со щитами. Да он и не пошёл бы через огонь, убедил бы Клеона обойти. Неужели этому громиле так важно свести бедного чужака со свету? Почему просто не казнить? Зачем так издеваться? Размышление над этими, несомненно, важными вопросами оборвал вид уже знакомой лесной прогалины. Ну, всё, теперь остаётся только молиться. Молиться и идти вперёд.

Инго обернулся и посмотрел на троицу воинов, спокойно вставших на месте в ожидании действия. Один из них привычно опустил руку в набедренную сумку, вытащил оттуда горсть орехов, закинул парочку в рот и предложил остальные окружающим. Двое других не глядя взяли по ореху, и воин протянул последний Инголеику. Что–то подсказало, что отказаться будет оскорблением, так что пришлось послушно разжёвывать этот горький и маслянистый дар суровой островитянской природы. «Будет обидно помирать с этим привкусом во рту», — скользнула мысль. Воины явно ожидали какого–то приказа, причём именно от чужака.

— Значит… — голос предательски подпрыгнул и пискнул. Пришлось прокашляться, — Значит, я буду впереди. Вы двое — за мной, а ты — в центре с щитом вверх.

Без лишних вопросов воины выстроились вслед за ним, после чего подняли щиты и схватились руками за ремень, который перекинул через плечо Инго. Внутри импровизированной крепости оказалось даже уютно. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели между щитами, плясали на пылинках, пахло выделанной кожей ремней, пряными орехами, мужским потом и надёжностью. Казалось, что так можно простоять вечность и тебе ничего не будет. Но стоять было нельзя.

Остальной отряд расположился неподалёку, готовясь вытащить их из огня, молчаливые и внимательные. «Эти люди люди надеются на тебя, Хорь, ждут успеха. Так не подведи.»

Инго присел, опустив щит почти до самой земли и сгорбившись, воины вокруг послушно повторили это движение. «Мы сейчас умрём, а я даже имени их не спросил». Шаг вперёд и их черепаха покачнулась, чуть не распавшись. Нет, так не пойдёт.

— Делаем шаг на «раз», подтягиваем ногу на «два», — Инголеик глубоко вздохнул и начал отсчёт.

Раз. Два. По лесу пронёсся порыв ветра. Раз. Два. Шаг за шагом они шли вперёд, а земля гудела под их ногами. Раз. Два. Настала резкая тишина. Раз. Два. Раз. Два. Огонь пошел в атаку сразу со всех сторон. Сначала забарабанил мелкий град постепенно усиливающихся ударов, в один момент превратившийся в единую и мощную волну живого пламени, со всей силы бьющую по укрывающимся людям. Удар и еще удар. Потом щиты упёрлись в стену и воображалось, что её совсем нельзя преодолеть. Раз. Два. Они продвинулись на одну ладонь вперёд. Ещё. И ещё. Вдруг огонь закрутился вокруг них воронкой и языки начали проникать в щели, пытаясь дотянуться до лиц и одежды. Шаг за шагом, счёт за счётом. Воронка выла волком, ворчала лисой, тяжело вздыхала, словно бык, и резко, без перехода обратилась в кромешную тишину, густую и липкую, как кисель. Щиты всё так же были холодны.

Инго по инерции продвинулся еще немного вперёд, как отпавшее от телеги колесо, после чего остановился. Побелевшие от напряжения пальцы правой руки отпустили ремень своего щита и начали приподнимать крышу их спасительного домика. Внутрь ворвался свет, а вслед за ним — густой запах подлеска. Никакого огня. Они это сделали.

Обратный путь к отряду был прост и даже обыден, а дальнейшее действо совсем превратилось в рутину. Все бронзовые щиты были собраны вместе, широкая черепаха выстроилась и вместила внутрь всех, кого могла, после чего переход за переходом через огненную стихию прошли все воины. Сам Инго уже после первого круга спокойно лёг на землю и лежал, глядя на двигавшуюся туда и обратно круглую массу людей, покрытую как большая рыба бронзовой чешуёй щитов. В этот момент он был счастлив и горд за себя.

Последним переправился Клеон, после чего сразу устроил осмотр, проверив каждого воина на ожоги. Последним он подошёл к Инголеику и пристально посмотрел ему в глаза. Взгляд гиганта выражал… теплоту? Клеон сделал движение рукой, и Эвксенипп вложил в неё продолговатый футляр.

— Держи. Записи прошлого похода.

Отвинтив крышку у футляра и вытащив первый попавшийся пергамент, Инголеик прочел: «Весенняя луна. День 6.». Он совсем отвык от лунного календаря, но быстро вспомнил, какой из месяцев островитяне называют Весенним, и с головой погрузился в чтение. Весь лист был густо исписан правильными знаками старого алфавита, выведенными твёрдой и опытной рукой: это были скупые на детали фразы, лаконичные отчёты, перечисление людей… Да в том походе участвовала целая армия! Армия, путь которой они повторяют.

Клеон прервал его чтение, уперев кулак в грудь Инго, и спокойно произнёс:

— Впредь будь полезен.

* * *

Остаток вечера Инголеик посвятил чтению записей. Это было не самое простое занятие — автор не подумал или не захотел пометить порядок страниц, поэтому события шли вразнобой, были раскиданы по десяткам листов, перемежались огромным ворохом записок на сиюминутные темы, рисунков и схем. Очень скоро от этого калейдоскопа начала болеть голова, и, решив немного отдохнуть, Инго подошел к Эвксениппу:

— Это все? Мне кажется, здесь не хватает оглавления…

Эвас оторвался от пересчёта каких–то вещей и заглянул в записи:

— Похоже, тебе не достался сам дневник Эвандра. В нем был описан план от начала и до конца, а эти заметки лишь раскрывают его.

— Так это записи Эвандра? — удивился Инго.

— И да, и нет. Он не писал их, а лишь собирал всё, до чего мог дотянуться, всё, что только можно было узнать. Уточнял, делал пометки, находил несостыковки. Всё, что могло бы помочь его идее, — Эвас задумался. — А какое прозвище ты дал Эвандру? Я вижу, ты с трудом произносишь его имя.

— Юн.

— Это что–то из твоего языка? Что–то с юмором?

— А? Нет, таких слов в Архипелаге нет. Он сам его предложил.

— Интересно… Он позаботился даже о твоём удобстве, всё продумал наперёд. Кстати, Эвандр же спрашивал за фратрию для тебя. Не думаю, что кто–то из капитанов примет чужака, да еще и во время такого похода.

— Да я не в обиде, — Инголеик расстелил на земле плащ и буквально свалился на него, — Могу и так побыть.

— Брось, мы сироты в этом мире и должны держаться вместе. Будешь с нами.

Эвсксенипп достал из складок одежды маленький мешочек и протянул его Инго. Это оказался обычный шерстяной чехол с завязками, внутри которого обнаружилась небольшая фигурка из обожжённой глины в виде человеческой головы. Грубо сделанное на первый взгляд лицо тем не менее имело очень яркие и характерные черты полноватого мужчины со вторым подбородком и бородавкой на щеке. Инголеик, оторвавшись от созерцания фигурки, произнёс:

— Слушай, у меня есть родители, я не сирота…

— Я не об этом, и ты это прекрасно знаешь. Тебя же учили в монастыре, — Эвас указал на человечка в руке Инго. — Это Ледрос, наш предок. Мы — молодая фратрия, Ледрос приплыл на остров, когда всё рушилось, в тёмные времена.

— Он был из Архипелага?

— Нет, из–за Гремучего океана. Видишь, мы все немного чужаки.

Группа из пяти воинов подошла к палатке. Один из них, низкий и почти квадратный, держал в руках пузатый глиняный горшок, который аккуратно поставил на холмик из земли, после чего со вздохом произнёс:

— Огонь так и не развести. Мы попытались поймать немного пламени на просеке и разжечь им мокрые доски, но не вышло. Зато нашли способ сделать мясо чуть съедобнее даже холодным, Эвксенипп.

— Вот и хорошо, а то жевать сушеную говядину уже сил нет. Знакомьтесь, это Инголеик. Он с нашей фратрией теперь. Рассаживайтесь пока, а я займусь посудой.

Воины один за одним представлялись Инголеику, пока Эвас копошился в сумках, вынимая тарелочки с ложками и раздавая их остальным.

— Ну что, приступим. Делим пищу нашу, как делим тяготы наши.

— …как тяготы наши, — повторили остальные и приступили к еде.

Инголеик не придумал ничего лучше, чем пробормотать нечто похожее на эту словесную формулу, после чего накинулся на вымоченные в какой–то кислой жидкости куски мяса с плавающими стебельками сушеной травы, разбухшей от воды. Да, это определённо было лучше сушеной говядины, хотя за горячую пищу Инго сейчас без тени сомнения выменял бы пять долговых лет.

После еды воины сложили тарелки в стопку и начали укладываться спать. Эвсксенипп тем временем подозвал Инголеика, снял с руки что–то похожее на странноватые бусы и быстро завязал там узел, на который накинул пару палочек и несколько бусин синего, желтого и бирюзового цвета, после чего вернул обратно на руку.

— Смотри, это наш счёт. Начинается с твоего имени, но это я потом объясню. Вот тут наш распорядок. Видишь костяшку? Значит сегодня твоя очередь чистить посуду. Знаешь как?

— Не-а.

— Тогда гляди. Видишь эти белые камушки? Их тут полно, не перепутаешь. Попробуй на вкус и запомни, они не вредные. Давишь вот так ножом, получается порошок. Ссыпаешь в тарелку, капаешь водой, берешь пучок травы и трешь. Видишь, всё просто.

Они вдвоем оттирали тарелки от еды некоторое время под мерный шепот воды в реке, пока Эвас вдруг не сказал:

— Твоё произношение. Скажи «фратрия».

— Тратрия…

— Так не пойдёт. Смотри и повторяй за мной. Это делается вот так, складываешь губы…

Глава 3

«А ведь этот лес даже красив», — поймал себя на несвоевременной мысли Инголеик. Прошло уже достаточно много времени с тех пор, как они покинули Огненный Шрам (это банальное название придумал один из капитанов, и оно прокатилось по всему отряду, как пустая бочка по улице — громко и глупо). Серый дождь, ежедневно плотной пеленой застилающий округу, закончился, деревья и трава вокруг сверкали всеми оттенками зелёного, сквозь кроны пробивался свет, отбрасывая блики на лица воинов, а природа вокруг была удивительно спокойна и даже казалась безопасной. К тому же Инго наконец усвоил урок: не нужно идти впереди всех и попадаться на глаза Клеону, и теперь стал чаще держался в хвосте отряда, рядом со своей фратрией. Дни шли за днями, становясь рутиной из тяжёлых пробуждений и лёгких завтраков, долгих переходов и чтения во время коротких остановок, глотков воды с кисло–горьким привкусом и предсказуемо плохих ужинов. Именно ужины раз за разом добивали Инголеика: холодное мясо, травы да вездесущие островные орехи, немного сыра, изредка — похлёбка из вымоченного зерна. Развести огонь так и не удавалось. Хорошо, что сырость ушла вслед за дождём, хоть и было заметно, как тяжело отсутствие тепла сказывается на людях.

Вот и очередной день начался бы так же, как предыдущие, если бы не сон Инголеика, который он как обычно не запомнил, и связанное с ним дурное предчувствие. Предчувствие, от которого осталось лишь ощущение отполированного тёплого камня на кончиках пальцев. Что ж, в очередной раз Инголеик оказался прав сам для себя — не успел отряд толком отойти от места ночёвки, как последовала резкая остановка. По цепочке людей прокатился знак тишины, поэтому все аккуратно опустили свои ноши на землю и остановились, не пытаясь переговариваться даже вполголоса. Инго стало интересно что же там впереди. Неужели очередной сюрприз леса? В его памяти не было ничего об этом месте, да и понятно — он–то шёл другим путём, а в записках эта часть похода упоминалась как самая простая и спокойная. С другой стороны, Огненный Шрам тоже встал на их пути совершенно внезапно и непредсказуемо, хотя его место и было описано безымянным хронистом весьма досконально. Вот только по записям огонь находился не в пролеске, а в чистом поле, и не в глубине континента, а гораздо южнее к берегу.

Инголеик тратил на чтение каждый вечер и читал до тех пор, пока глаза могли видеть знаки на пергаменте в угасающем свете солнца. Впрочем, занятие это было крайне скучное. Автор хроник не уделял никакого внимания ни красочным описаниям природы, ни разнообразию своих впечатлений. Простое, прямое и примитивное изложение, перечисление ненужных имён, счёт людей до последнего воина, постоянные заметки о состоянии оружия и доспехов, и все это на крайне примитивном языке. О боги, кому вообще будет интересно это читать? Неужели островитяне думают, что потомки будут зачитываться рубленным фразами из складских отчётов? «Вечером воины съели 14 мер зерна, днём прошли 24 лиги к западу и пересекли два ручья». Определённо, Тёмные века лишили островитянскую культуру былой роскоши языка, заменив ее недюжинной выносливостью. Сам Инго, приди ему мысль описать свои злоключения, без сомнения сделал бы это в стихах. «Тёмною ночью кошмарная буря ярилась, Смерти отринув сыны бронзосердые…»

— Инго, — на плечо легла рука, — Инго, не спи.

— Я не сплю, просто глаза закрыл. Что опять?

— Иди за мной, Клеон хочет тебя видеть. Вещи оставь здесь.

День определённо не будет, как остальные.

* * *

Разведчик скользил вперед через листву, как мурена сквозь сети. Плавно, без резких движений, не тревожа окружающую природу больше необходимого. Опытный и опасный хищник. Интересно, все островитяне в отряде такие?

Инголеик подобной ловкостью похвастаться не мог, поэтому внимательно смотрел за каждым шагом, за поворотом тела и взмахом руки и всё равно умудрялся производить столько лишних звуков, что казалось их слышно аж до самого неба. Разведчик остановился и подал жест рукой, после чего оглянулся, приложил ладонь к губам и опустил её к самой земле. Понятно, молчать и пригнуться. Примерно с десяток шагов они прошагали по густой траве как гуси, пока впереди не показался склон оврага, по которому воин сноровисто скатился вниз. Тихо выдохнув, Инголеик отправился вслед за ним и приземлился прямиком в крепкие руки, кузнечными клещами схватившие его поперёк тела, а затем аккуратно поставившие на ноги.

По легкой дрожи в пальцах Инго понял, что на него пристально смотрит его персональный бич — Клеон, — и не ошибся. В этот раз гигант выглядел гораздо внушительнее: поверх вязаного походного подшлемника стоял высокий бронзовый шлем так, что одним движением руки его можно было сразу надеть на голову; на руках и ногах были наручи и поножи, а бронзовый доспех был поверх замазан чем–то так, что походил цветом на бурую древесную кору. Предводитель похода стоял одним коленом на земле, но всё еще возвышался на Инголеиком на добрую ладонь.

— Ксен, — низкий шёпот был похож на тихий рокот мельницы в маловетренную погоду, — Посмотри и скажи. Что это за люди?

Ближайший к Клеону разведчик подозвал жестом Инго, и они поползли в жёсткой траве к вершине небольшой горки. Оттуда открылась интересная картина — неширокая река, делавшая крутой поворот, окаймлённая кустами поляна… И группа странного вида воинов, вылавливавшая сплавляемые по ней бревна, которые тут же вязались ими в огромные плоты. Люди работали сноровисто, перекидываясь друг с другом целыми фразами, и дело им было явно не впервой. Инго отполз назад и ошарашенный вернулся к Клеону.

— Это… эти… люди… — слова никак не выходили, мысли бегали и сталкивались друг с другом, не желая рождать достойный ответ. — Их здесь быть не должно.

— Объяснись.

— Их одежда, их вид, их язык… — Инго вдруг вздохнул и выдержал драматическую паузу. — Это личная гвардия Старого Императора.

— Они из крепости? Разведчики? Крепкие бойцы?

— Нет–нет–нет! Старый Император умер века назад, — театральный эффект явно не произвел на Клеона должного влияния, — Именно при нём на Архипелаг пришли народы из–за Гремучего океана.

Похоже, теперь островитяне начали понимать о чём речь. Разведчики переглядывались друг с другом и с интересом смотрели на Инголеика, а лицо Клеона посерело и замерло. Только биение жилки на виске выдавало в нём жизнь. Какой–то голос со стороны тихо прошептал:

— Может кто–то одет как они?

— Нет. Точнее, да, кто–то может надеть такой же доспех, хотя их уже не осталось, даже не изготавливают. Всё равно это грех, так нельзя. Главное другое — язык. Эти гвардейцы были отдельным племенем. У них не было земель и титулов, они жили милостью императоров, заключали браки внутри общины. Свой язык, своё письмо, своя вера. Но их истребили в Тёмные века, и никто сейчас не сможет даже прочитать книги тех людей, да и самих книг, наверное, уже не осталось.

— Тогда откуда ты знаешь, что это их язык?

— Есть одно слово — «фøрзендöни» — так они себя называли. У нас его знает каждый, — Инго согнулся и начал рисовать на земле пальцем фигурки людей со звериными когтями и клыками. — Мы так называем монстров, что приходят ночами и съедают детей.

Клеон поморщился и пророкотал:

— Сказки.

— Нет, это не сказки. Тогда было время богов и героев, монстры ходили по свету, а императоры их приручали, чтобы натравить на своих врагов. Им платили кровавую дань, их кормили мясом детей, и плач матерей стоял над всеми островами. Тогда боги дали нам сил истребить этих чудовищ, и теперь мы поём молитвы о том, что их больше нет. Но монстры никогда не исчезают. Оказывается, они здесь, спрятались в этом проклятом месте.

Разведчики торопливо переглянулись, как вдруг Клеон, всё это время внимательно слушавший торопливую речь Инголеика, издал тяжёлый гортанный звук, больше похожий на мерный рокот кузнечных мехов. Убедившись, что все воины смотрят именно на него, он коротко отрезал:

— Они просто люди.

Инго только набрал воздуха, чтобы ответить, но упёрся во взгляд гиганта. Говорить что–то было бессмысленно, его раздавили, как выброшенную на пристань летучую рыбу.

* * *

Клеон методично начал раздавать приказы. Он не пользовался камушками или резными фигурками, не чертил ножнами по земле или резцом по вощеной дощечке, Клеон просто не торопясь называл воинов и объяснял их место, коротко и четко выстраивая план нападения. Инголеику доводилось видеть такие обсуждения со стороны, и все всегда пользовались некими «подпорками для разума», как их называл один старый мореход. Все, кроме Клеона. Этому ветерану просто не были нужны подобные мелочи, он словно заранее видел перед собой картину ещё не случившейся битвы. Разведчики лишь коротко кивали в ответ, прикладывали кулаки к груди и выдвигались куда–то в чащу. Вскоре в овражке остался один Инголеик, и к нему последнему обратился Клеон:

— Нянек нет. Сиди здесь и жди, — после чего растворился в густом кустарнике. Ни шороха, будто и нет на нём тяжёлых бронзовых доспехов.

Не то чтобы Инголеик был против. В конце концов он и сам не считал себя бойцом, так что совершенно не горел жаждой сойтись в схватке хоть с кем–либо, не говоря уж о древних демонах в обличье людей. Подводило его лишь некстати проснувшееся любопытство, изъедавшее изнутри до жжения, а внутренний голос подзуживал: «Что же там произойдёт? Что же случится? Правильно, не стоит бороться с любопытством. Неужели ты останешься сидеть на дне земляной ямы и всё пропустишь?». Инго вздохнул и пополз по склону наверх через листву и ветки, выбирая хорошее место для наблюдения.

Чаща леса казалась безмятежной, лишь деловитая суета врагов на берегу реки контрастировала с ней. Они всё так же вылавливали из воды брёвна, всё так же складывали их вместе и заматывали веревками, даже не зная, что сейчас на них накинутся островитяне. Вот сейчас. Точно сейчас. Ну же! Однако время шло, но никто не нападал.

Да где же они? Инголеик сгорал даже не от нетерпения, а от непонимания того, где находятся сейчас Клеон и его воины. Ну не могут же они исчезнуть в лесу, просто накинув бурые плащи и замазав кожу грязью? Инго начал ощупывать взглядом каждую веточку, каждое пятнышко земли в поисках малейшего движения или хоть немного чуждого этому лесу явления. В конце концов это же люди, они хоть немного должны выделяться. И, кажется, нашёл, причём буквально в полутора десятков шагов от себя. Там, в зазоре между ветками мелькнуло движение: кто–то бросил быстрый взгляд в сторону Инго, выдав себя блеснувшим на свету белком глаза. Конечно, глаз ведь не кожа — его не спрячешь. Но почему один из воинов может быть именно здесь? Почему так далеко от врага? И почему не двигается вперёд? Инголеик, однако, понял, что его не заметили, и внутренний голос тихо прошептал: «Здесь есть горочка повыше, чуть в стороне, с неё будет видно получше».

С горки действительно оказалось гораздо лучше видно. Видно, что это не островитянин и не демон. Видно, что это та самая фигура, что наблюдала за ними сквозь огонь.

* * *

Инголеик, начисто забыв о предстоящей битве островитян с гвардейцами, пожирал чужака глазами, стараясь понять что же это за человек. Тяжелая на вид доха из шкуры неведомого лесного зверя, перекинутый через спину лук, куски перевязанной шнурами сыромятной кожи на ногах, в руке — короткое копьё. Борода, несомненно рыжая, густо замазана чем–то, чтобы быть неотличимой от земли, да и лицо не сильно выделяется цветом. Выглядит так, будто он рожден этим лесом. Живёт здесь и охотится на местную дичь. Вот только это невозможно. В лесу не живут люди. На Хтоне не живут люди. Ведь за считанные месяцы проклятая земля сжирает человека, если он не покинет её.

Тем не менее, чужак он явно лишь для Инголеика, не годится его так называть. Дурная привычка давать названия всему, что видишь, требовала выхода, так что Инго молча согласился сам с собой, что это будет охотник.

Размышления Инголеика прервали резкие крики. Островитянские боевые кличи птицами разорвали густой лесной воздух, отпугнув ленивую тишину покоя, а уже спустя мгновение к ним добавился лязг схватки. Охотник застыл и из человека превратился в почти незаметную и бесформенную фигуру. Фигуру, которая медленно начала отползать назад, спустилась в небольшую канавку и, пригнувшись, быстро побежала в сторону от схватки. Ровно на Инго.

Как всегда происходит в подобных случаях, его будто сковало цепями. Сколько раз он попадал в страшные ситуации, будь то драка, шторм, даже резкое оскорбление в случайной попойке — всюду Инго преследовал этот бич. Даже не страх, просто замешательство на мгновение, которое может — и когда–нибудь обязательно будет — стоить ему жизни. Вот и теперь, незнакомец стремительно приближался, а в голову не шло ничего, кроме как сжаться комочком и надеяться, что его не заметят. Лишь злая мысль в глубине сердца твердила: «Ударь. Ударь его!».

А ведь Инго даже не вооружён — громадное упущение! — ни мечом, ни топором, ни копьём, не говоря уж про нож. Да, нож бы сейчас ему помог, самый завалящий, самый простой. С костяной рукоятью, в кожаных ножнах с бахромой… Именно такой болтался на шейном шнурке у лесного жителя, всё стремительнее приближающегося к Инголеику. Он уже спустился в ложбину от пересохшего ручья буквально в шаге от Инго и, пригнувшись, бодро зарысил подальше от схватки… Когда на него упал Инголеик.

Хотелось бы сказать, что это был резкий бросок пикирующего ястреба или тяжёлый удар серого медведя, но нет, он рухнул, словно тюлень, выпавший на палубу из сетей вместе с мелкой рыбешкой. Охотник присел ещё глубже от навалившейся на него туши, после чего извернулся на месте и пропустил Инго над собой, так что тому пришлось хвататься за первое попавшееся, чтобы не упасть. Этим предметом оказалось копьё, удержавшее неудачливого пирата от падения на спину и одновременно потянувшее врага вперёд, чуть не столкнув двух мужей лбами. Буквально мгновение они смотрели друг на друга, после чего чужак просто и незатейливо начал бить левой рукой по Инголеику, стремясь попасть ему в лицо. Вот здесь и пригодился старый кабацкий опыт, и Инго не просто успешно закрылся от ударов врага, но успел ткнуть его в ответ кулаком в челюсть. Впрочем, удар вышел не сильный, да и Инголеик опять потерял равновесие, и его рука сразу соскользнула вниз. В расплату за подобную неуклюжую глупость Инго получил несколько крепких ударов по лицу, и его охватила настоящая ярость. В ответ на очередной удар он заорал, перехватил руку своего противника и зажал её подмышкой. Старый и подлый ход, за которым следует удар лбом по лицу, рассекающий бровь, ломающий нос или выбивающий челюсть, в общем — надёжно сбивающий весь настрой драться. Удар, который Инго и совершил… Совершенно забыв про то, что другой рукой держится за копьё, точнее — держался ещё мгновение назад. С древком этого копья и встретилась переносица, сочно хрустнув и обдав Инглеика слепящей волной боли. Тут же последовал удар коленом под ребро, от которого у Инго перехватило дыхание, а когда он отшатнулся назад и выпустил руку из захвата — мощный тычок тупым концом копья между ног прямо в мужское достоинство.

В таких ситуациях ничего не поделаешь, остается лишь охнуть, зажмуриться, упасть и свернуться младенцем на прелом подлеске, пахнущим металлической сыростью крови и горячим позором поражения.

* * *

Боль была неимоверной. Неимоверной настолько, что Инго почти с восторгом ожидал смерти. Но та всё не шла, так что оставалось лишь лежать и тихо баюкать самого себя.

Думать не хотелось. Совершенно. Ни о том, как глупо было ввязываться в эту драку, ни о том, что его избили как щенка, ни о том, что после такого можно остаться и без мужского достоинства. Хотелось только не двигаться, тихо поскуливать и медленно утопать в жалости к себе, перемешанной с кровью из сломанного носа, что заливала лицо. Именно в таком виде — скрюченного и хнычущего — его и нашли.

— Так, следы теряются тут… Смотри, Клеон, жив. Весь в крови, но жив.

Пальцы, толстые и мозолистые, но удивительно чуткие и быстрые, пробежались по лицу Инголеика, потом внимательно ощупали плечи, руки, рёбра и ноги. Инго не решался заговорить, лишь слушал.

— По носу получил и в рёбра. Вроде сломаны.

— Ага, понятно. Сейчас всё сделаем, — второй человек сказал в сторону, — Придержите его.

В этот момент чьи–то железные руки надежно схватили голову, а уже знакомые чуткие пальцы взялись за нос и резко дёрнули. Боль опять захлестнула разум, и Инго провалился в темноту. Впрочем, побыть в ней удалось недолго.

— Ксен. Ты очнулся, — это был даже не вопрос, — Рассказывай.

Инголеик открыл глаза… Точнее один глаз, левый, ибо правый заплыл здоровенным синяком. Нос распирали набитые внутрь полосы ткани, кулаки саднили, ребра тихо ныли, а внизу живота медленно пульсировала своими уже притухшими красками клякса боли. Вот только что–то было не так, не боль, нет. Ощущение того, что он что–то забыл, что–то несомненно важное… но что? В любом случае, копаться в себе придётся позже, а сейчас надо рассказать свою историю этому сгустку упрямства, отлитому богами в человека с именем Клеон. Человека, что ждёт ответа.

— Это были не те демоны с берега, не они. Это был человек. Местный житель, охотник. Он следил за нами всё время. На нём еще шкура надета и лук. А еще копьё, он ударил меня в нос им…

— Тише, — Клеон снял с пояса меха с разбавленным вином, — Сделай два глотка. Переведи дыхание. Расскажи по пальцам.

Инголеик жадно присосался к вину, но быстро одёрнул себя. Нельзя нервничать, по пальцам так по пальцам. Он набрал в грудь воздуха, задержал вдох и начал аккуратно объяснять каждый свой шаг, прикладывая большой палец к фалангам и отсчитывая каждое действие. Несмотря на это, рассказ всё равно получился сбивчивый, но взгляд Клеона менялся в те моменты, когда Инго слишком сильно терял нить, и эти стальные уколы направляли быка повествования в нужную ему борозду. Окончание Клеон поставил просто:

— Не верю. На континенте не живут люди.

— А с кем вы тогда сейчас сражались?

Клеон взял Инголеика за плечи и одним движением поднял на ноги:

— За мной.

* * *

Инголеик шёл по берегу, рассматривая следы битвы, и чем дольше шёл, тем больше его начинала бить дрожь. Повсюду лежали тела гвардейцев, тех самых монстров и демонов из страшных сказок, порубленные, изрезанные и исколотые. Тела, чья плоть истаивала на солнце словно воск. Тела, вместо крови истекающие густой маслянистой жидкостью, что впитывалась в землю, исчезая на глазах. Всё это до жути напоминало Инголеику выкинутую на сушу морскую тварь.

— Смотри, — один из разведчиков сорвал с воина плетёную ременную перевязь с многочисленными бляхами и кинул её Инго. Рука привычно сомкнулась на летящем ремне, ожидая принять его тяжесть, однако тот оказался удивительно лёгким. Добротный, старой выделки, этот предмет тем не менее ощущался ненастоящим, ибо почти не оттягивал руку.

— А почему он… — вопрос только начал покидать горло, как вдруг Инголеик заметил, что перевязь распадается в его руке, как сгоревшая зола, медленно улетая вверх и обращаясь в прах, вихрящийся и переливающийся в лучах солнца. Инго взглянул на реку и на листья. Ветра не было.

Сзади раздался спокойный голос Клеона:

— Не люди, просто морок. Как и твой охотник.

«Нет, не был. Скажи ему. Ты же бил его, видел кровь». Бесполезно. Что–то сейчас доказывать Клеону просто бесполезно, будет просто очередное слово ксена против слова островитянина. Только слово… А может это действительно было просто наваждение?

Тихо брезжившая искра мысли вдруг вспыхнула яркой звездой, пронзив насквозь сомнение в себе и ярко высветив ответ: «Нет, не было». Инголеик развернулся и пошёл назад, к месту драки. Мысль подстёгивала его, и он перешёл на быстрый шаг, а затем побежал во весь дух, будто пытаясь обогнать свою неуверенность. Вот и оно, то самое место, а вот — разворошенный подлесок, кровь. Он должен быть где–то тут, в траве, в низком кустарнике. Точно должен, память не обманывает, вот здесь… Или здесь… Он мог отлететь далеко…

— Что ты ищешь, ксен?

«Нет, не отвечать. Найду — найду, а не найду, так и любые слова будут бесполезны.»

Пальцы наткнулись на что–то твёрдое. Да. Да! Инго схватил эту вещь и вскочил на ноги, высоко подняв её в руке. Нож с костяной рукоятью, в ножнах с бахромой, на оборванной веревке. Нож из камня, а не из праха.

* * *

— Значит, всё же охотник, — Клеон задумчиво морщился, ощупывая находку. Его пальцы внимательно изучили каждую выбоину на лезвии, каждую складку на ножнах, — Держи.

— Но… я… это же…

— Взял в бою — твоё, — гигант взял ладонь Инголеика, вложил туда нож и закрыл пальцы.

Инго был растерян и благодарен одновременно. Оружие… Неужели его признали? Он перевёл взгляд на Клеона, но тот уже отвернулся что–то объяснить разведчикам. Понятно, разговор окончен. Однако, стоило только отойти на пару шагов, как громовой оклик остановил движение:

— Стой, — Клеон одним шагом преодолел разделяющее их расстояние. — Твоё лицо.

Твёрдая как камень рука схватила его голову. «Словно опытный крестьянин поднимает мягкий фрукт», — пришло на ум очередное глупое сравнение. Голова Инго почти целиком поместилась в ладони, не имея даже возможности пошевелиться, оставалось только пристально смотреть на огромную волосатую руку и бронзовый наруч, из которого Клеон осторожно вынул тонкое лезвие, плотно обмотанное козьими жилами на большую часть своей длины. Пальцы сжались и грубый клинок буквально исчез в руке, виден остался только его кончик.

— Не. Дёргайся.

Двумя резкими круговыми движениями Клеон распорол вздувшуюся кожу вокруг глаза, после чего надавил пальцами. Густая и тёмная кровь пошла из раны, неровными струйками стекая по лицу. Однако, после этой пытки глаз открылся, и им даже стало возможно смотреть.

— Зашьешь сам.

* * *

Тёплая вода из реки, смешанная с вытяжкой сока столетника, нещадно жгла раны, зато удалось смыть всю кровь и грязь с лица. Инго взглянул на своё вытянутое лицо в отражении в ведёрке. Синяки, криво зашитые порезы, красный глаз, разбитые губы, торчащие во все стороны пучки щетины… Но если от побоев избавиться нельзя, то хоть волосы можно было бы сбрить. К сожалению, каменный нож для этого совершенно не подходил — лезвие было неровное и изломанное, хоть и крайне острое, в чём Инголеик убедился, некстати порезавшись. Значит придётся обратиться к кому–то, и Инголеик даже знал к кому.

Фратрия была на своём месте, воины что–то обсуждали, перекидывались шутками да приводили в порядок свои вещи.

— Друзья, мне бы побриться чем, а то выгляжу ужасно, — Инго провёл рукой вокруг лица, скорчив для выразительности печальный вид. Сидящие на земле воины с трудом сдержали смех.

— Дааа, вот так ужас.

Подействовало. Не могло не подействовать. Один потянулся к мешку.

— Сейчас, у меня тут лежало какое добро. Вот, держи.

Обломок наконечника копья, безусловно, не бритва и даже не нож, но он хотя бы ровный; так что Инголеик аккуратно присел на землю, вынул из своей сумки горшочек с маслом, обмакнул пальцы в густую и ароматную жидкость, после чего стал размазывать по своей щетине. Однако, стоило ему прикоснуться лезвием к коже, как вокруг повисла мёртвая тишина. Инго обвёл своих названых братьев взглядом. Все молча смотрели прямо на него, замерев и не двигаясь, будто их ядовитый морской ёж уколол. Один из воинов нерешительно спросил:

— Ты что делаешь?

— В порядок себя привожу.

— Нет, ты хочешь побриться. Зачем? Только у женщин, детей и невольников нет бороды.

— Да, я как–то… — Инго оборвал себя на полуслове. А действительно, кто он сейчас?

Толстяк, до этого аккуратно пробивавший шилом дырочки в ремне, указал рукой напротив себя. Дождавшись, когда Инголеик пересядет, он спокойно взял широкий топор, снял с лезвия кожаный чехол и вытащил из него тонкую, тоньше пергамента, пластину, гладко натёртую так, что она отражала всё вокруг.

— Ты, случаем, не философ?

— Н-нет.

— Тогда надо убрать усы и с щёк немного снять. Давай, я подержу зеркало.

Инголеик ничего не понял, но не подал вида. Скорее всего у островитян, как и у морских налётчиков с далёкого юга, где вода скована льдами, а лица натирают моржовым жиром, смешанным с лепестками синих цветков, форма бороды и само её наличие что–то значат. Расспросить? Ещё чего. Есть занятия поважнее.

Инголеик споро принялся избавлять лицо от лишних волос, уделяя особое внимание выравниванию линии. Закончив, он поблагодарил толстяка, вернулся к своим вещам, завернулся в плащ и стал засыпать. Правда, одна мысль, тихо шевелящаяся в глубине сознания, не давала полностью расслабиться и уснуть: «А почему тогда Эвас всегда чисто выбрит?»

* * *

Дорога, идеально прямая и ровная, казалось была не построена, а просто прорублена в горах одним ударом огромного меча. Там же, где встречались расселина с рекой или глубокий овраг, щедрой рукой великана были насыпаны камни. Скатерть пути была так плотно утрамбована, что в щели между камнями нельзя было просунуть и травинку. Люди бы так не сделали, люди ленивы, им было бы проще обходить скалы и прокладывать тропы.

Ты с трудом поверил своим глазам, когда увидел широкий поворот, настолько плавный он был. Впрочем, дальнейшее зрелище впечатляло ещё больше — за ним лежал город. Огромный, наполовину вырубленный в скалах, наполовину поставленный из камня, он поражал своим величием… и пустотой. Никто не ходил по улицам, не звучал приглушённый расстоянием гул работающих людей, не доносились всплески человеческой речи. Однако город был чист — не тронут пожаром и грабежом, обвалами и селями, — ни одна из уродливых отметин некоего бедствия не осталась на этом камне.

«Дюжина дюжин племён жило здесь. Эти горы были богаты оловом и деревом. Огромные быки, запряжённые в длинные телеги свозили сюда пшеницу, оливки, фрукты, вино, а самое главное — небольшие прутики меди. Вся бронза мира выплавлена здесь, в этих мастерских. Каждая крупица священного металла, к которой ты прикоснёшься, несёт отпечаток этого города».

Ты зашёл в первый двор, расседлал лошадь, почистил ей шерсть, накормил и напоил, порубил разросшиеся ветви и сложил маленький очаг. Боги простят эту наглость, но ночевать без спроса в чужом доме, хоть и давно покинутом хозяевами, было бы неправильно. Солнце зашло и на небо высыпали крупные звёзды. Спать не хотелось, так что ты повернулся лицом к костру и посмотрел на своих попутчиков.

— Прекрасный был город.

— Он до сих пор прекрасен, — раздалось сердитое ворчание из темноты. — Его хозяева вернутся сюда, обязательно вернутся. Покинут грязные хижины с земляными полами, оставят поля и пастбища, возьмут в руки священный металл и снова будут править небом и морем. Нужно лишь сбросить путы.

Глава 4

Самым неудобным в сломанном носу были не постоянная ноющая боль и даже не мерзкое чувство от плотно набитых свёртков ткани. Самое неприятное было в необходимости дышать ртом: из–за этого утром просыпаешься с пересохшим языком, что болтается меж зубов словно вяленая колбаса, подвешенная на балке в корабельном трюме. Как это может происходить в насквозь сыром лесу было совершенно непонятно, однако каждое утро приходилось набирать полный рот воды, горькой от хинного порошка, и сидеть с выпученными щеками, задержав дыхание, словно большая и важная жаба. Вот и этот день Инго уже привычно начал с того, что глотнул из мехов добрую горсть воды и закрыл глаза. Мягкий шум просыпающегося лагеря обволакивал весь мир вокруг, прохладный утренний ветер щипал открытую кожу, а вокруг пахло чуждым ароматом леса и до одури знакомым духом человеческого тела… Наверняка пахло, если бы он мог чувствовать запах.

Вдоволь поразмыслив над этими поэтическими сравнениями, Инго наклонил голову, выплюнул воду и открыл глаза. И тут же пожалел, что не поступил наоборот. Плевок пришёлся ровно на ноги, обутые в сандалии с обмотками. Хуже всего, что эти ноги принадлежали не кому–то, а тому самому старику, который вместе с Юном забирал его из монастыря. Он никак не изменился за всё то время, что Инго старательно его избегал, разве что сменил белую и просторную рубаху до колен на буроватую шкуру, обмотанную вокруг тела и тесно приталенную. Взгляд его, как обычно, не выражал ничего, кроме холодной отстранённости, а голос всё так же был ровный, хорошо поставленный и звучащий отчетливо:

— Возьми вещи и следуй за мной. Только свои, ношу оставь. Я поговорил с Эвксениппом, у него хватает носильщиков.

Перечить явно было бессмысленно, так что Инго подхватил свой нехитрый скарб — футляр с записками, сумку с мелочёвкой, перевязь с ножом да меха с водой — и, на ходу накидывая на себя ремни и закрепляя застёжки, посеменил вслед за стариком. Нестерпимо хотелось задать вопрос, но останавливала сущая мелочь — Инго не знал как обратиться. Имя совершенно вылетело из головы, а островитянских уважительных обращений к старшим он и не знал. Может как–то покашлять? Что–то пробубнить? Неловкое молчание прервал сам старик:

— Спрашивай.

— Простите? — Инголеик даже икнул от неожиданности.

— Гложет тебя вопрос, вот и спрашивай.

— Я забыл, как к вам обращаться…

— Не забыл, — резко прервал его старик, — Ты и не знал — я ведь не представлялся. Ни именем своим, ни местом в жизни, так что и забыть ты не мог, как величать меня, — голос немного потеплел, — Хабриас. Больше ничего, здесь я воин, такой же, как и остальные, так и обойдёмся без велеречия.

Инго захотелось больно ударить себя по лбу. Как глупо вышло.

— Куда мы идём?

— Ты задаёшь прекрасные вопросы, Инголеик. Вдвойне прекрасные, что ответ тебе уже должен быть известен. Не заметил, как сильно опустела ноша носильщиков? Пища насущная кончается, вот мы и пойдём за ней.

— Но я же не охотник…

— Скоромыслие не всегда является достоинством, особенно для тебя, Инголеик. Говоришь, прежде чем думаешь. Действуешь, прежде чем думаешь. А стоило бы слушать и слушать, хотя бы других, раз уж себя не желаешь.

Старик обернулся и убедился, что единственный слушатель внимает ему.

— Футляр у тебя на плече — записи прошлого похода. Неудачного похода, который многому нас научил. Когда воины начали гибнуть от лихорадки, пищи стало много, даже слишком. Поэтому её излишки тщательно схоронили в укромном месте. Разумная запасливость есть добродетель людская, и сейчас она послужит нам на пользу. Ты же читаешь карты, вот и поможешь мне в поисках. Это разведчики, с которыми мы пойдём.

Хабриас начал коротко отдавать приказы и показывать что–то жестами обеих рук.

* * *

Яркие, словно выбеленная ткань, камни возвышались на полянке среди густого леса, сияя в столбе медвяного света и образуя почти ровный круг. Толщиной в два обхвата и высотой с соседние деревья, они походили на человеческие персты, выросшие прямо из земли к небу. Инголеик провёл кончиками пальцев по шершавой поверхности камня, ощущая лёгкое покалывание, какое бывает, если закутаться в шерстяное одеяло и потом взять в руку янтарный волчок. От самой земли и куда хватало взгляда, камни покрывали грубые насечки, складывающиеся в фигуры животных и листья растений. Инго вошёл внутрь круга и окинул взглядом каждую из колонн. Всюду с внутренней стороны столбов на него тяжёлым взглядом смотрели изображения голов разных животных. Часть была прекрасно узнаваема — волк, медведь, олень, коршун; а часть наводила самый настоящий ужас — что это за зверь с огромными, словно кинжалы, клыками? Глаза каждого высверлены до черноты. Дома у Инголеика в них были бы вставлены драгоценные камни, но представить подобное в этом дремучем лесу было совершенно невозможно. Тем не менее боковым зрением Инго ловил какие–то искры в этих слепых глазницах, но каждый раз, поворачивая голову и пытаясь их как следует рассмотреть, видел лишь иссиня–чёрные круги. Порыв холодного ветра заставил поёжиться… по крайней мере хотелось верить, что мурашки пробежали именно от него.

В записках круг камней был упомянут вскользь и очень сухо, буквально парой строк, хотя внушал не меньшее благоговение, чем восхитительные стены столичных храмов, покрытые мозаикой. Определённо, автор записок был лишён чувства прекрасного. Зато обладал потрясающим умением ориентироваться: расстояния и углы были указаны досконально, текст изобиловал заметным ориентирами и периодически перебивался крайне грубыми, но очень узнаваемыми рисунками. Вот и круг был зарисован буквально парой мазков углём — просто круглые камни да голые ветки деревьев на фоне. Их предшественники отправились отсюда ровно на восход солнца и в тысяче шагов нашли прекрасную впадинку, куда тщательно сложили свою пищу и не менее тщательно спрятали все следы. Осталось лишь повторить их путь. Хабриас тихо свистнул, привлекая внимание Инго, и указал на один из камней. Что ж, вновь время задавать вопросы:

— Вы знаете этого зверя, Хабриас?

— Никогда не встречал. Впрочем, речь не о нём. Не будь твой нос в таком беспорядке, то учуял бы цветочный запах. Кто–то смазал его пасть соком местных растений, давно смазал, но аромат еще стоит. Это священное место, и мыслится мне, что мы можем его осквернять самим своим присутствием. Ты весь в сомнении. Говори.

— Просто глупое предчувствие…

— Говори.

— Мы ничего не найдём на востоке.

— Почему?

— Не знаю, просто не знаю. Пытаюсь прислушаться к своим мыслям, понять их, но не могу.

— Неразумно сейчас будет стоять и ждать твоего просветления в разуме. Хочешь сказать, так говори, что же не так. Нечего сказать — не наводи мысли тяжелые.

Инголеик, так и не найдя ответа, начал неуклюже переминаться с ноги на ногу под пристальным взглядом. Старик требовательно протянул руку:

— Дай мне записи, — Инго послушно снял с плеча лямку с футляром. Хабриас с неожиданной грубостью вытряхнул оттуда листы и начал их читать. — Что же, если мы не найдём тайник, у тебя будет много времени подумать. Всё наше время.

* * *

Разведчики плыли сквозь лес, словно настоящие призраки — бесшумно, мягко и до ужаса сосредоточенно. Зеленовато–бурые фигуры иногда появлялись в считанных шагах от Инголеика, но чаще лишь смазанно виднелись на краю взгляда. Инго даже попытался проследить за одним из них, но тот на мгновение скользнул за кустарник и исчез, словно его и не было. Значит оставалось лишь следовать за Хабриасом да считать шаги. Где–то на пятисотом Инго без сомнения сбился бы, если не браслет от Эваса: каждые два десятка перекидываешь бусину, каждые пять бусин закрываешь костяшкой. Этот размеренный ход вещей не прерывался и давал достаточно времени для глупых мыслей и примитивных сравнений.

«Восемнадцать… девятнадцать… тысяча…». Хабриас не сделал даже попытки остановиться и уверенно шёл вперёд. Не то чтобы Инго вдруг резко заимел желание поправлять старого островитянина, но ситуация была странной и необычной. Неужели Инголеик сбился в счёте? Нет, бусины не врут. Шаг за шагом, они отдалялись и отдалялись от каменного круга всё больше положенной тысячи. Старик остановился.

— Сколько насчитал? — Хабриас обернулся и заметил удивленный взгляд, — Шагов, шагов. Бубнишь под нос, словно начётничаешь.

— Тысяча двести четыре…

— Значит мы на месте, — старик слегка улыбнулся и снисходительно продолжил, — Роста в тебе меньше, почти на целый пехий, вот и две сотни шагов сверх тысячи.

— Откуда вы знаете рост человека, писавшего записки? Таких гигантов еще поискать.

Старик выглядел слегка разочарованным.

— Шаг не по тебе меряют, не по мне и даже не по автору записок, а по… Неважно, спросишь потом у Эвксениппа, он большой любитель объяснять старые истины, — Хабриас высоко поднял руку, и со всех сторон из–за деревьев и кустарников начали появляться люди. — Здесь.

Разведчики не сговариваясь разошлись в стороны, строго выдерживая пять шагов расстояния и достали из под плащей небольшие лопатки. Железо вонзилось в землю.

— Инголеик, — старик пристально смотрел на него странным, испытующим взглядом, — Ты же хорошо запомнил путь? Вернешься назад, к тем каменным идолам.

— Надо кого–то встретить и передать? — ответил Инго, — Вроде запомнил.

— Да, встретить. Отправляйся.

— А что сказать–то?

Старик уже отвернулся и молча смотрел в очередной пергамент из футляра.

* * *

Зуд, противный зуд. Не зуд тела, как бывает, когда насекомые покусают руки, или ноги ошпарит злая трава, не тот зуд, что можно утолить, расчесав кожу металлической пряжкой ремня, деревянной ложкой или просто ногтями. Нет, не такой зуд. Это был уже знакомый зуд в мыслях, который ярче всего намекает, что ты неправ. Где неправ? Почему неправ? Зуд этого не подскажет, лишь ехидно разбередит мысли, разметает спокойствие и оставит смущённым. Думай, думай сам.

Лес вокруг темнел и сжимался. Солнце зашло за тучи, и стало казаться, будто вот–вот наступит ночь. Ветер усиливался и гудел высоко в ветвях деревьев словно огромные кузнечные меха. Или словно дикий зверь? Инголеику стало слегка не по себе от сравнения. Не накликать бы беды такими мыслями, вдруг действительно встретишь в чаще волка или медведя. Они здесь точно водятся, судя по тем дикарским рисункам. Бесшумно пересекают свои охотничьи угодья час за часом и день за днём в поисках добычи, берут след по запаху и смотрят из чащи немигающими красными глазами за каждым твоим движением, дожидаясь момента для броска. Инголеик поёжился. А ведь можно и не понять до самого последнего момента, что за тобой кто–то следит, просто сомкнутся на твоей шее острые челюсти и конец. Смерть.

«Будет внезапно. Например, как сейчас». Это озарение вихрем поднялось в сердце, заставив Инго резко оглянуться. Вдали отчётливо и надрывно скрипнула ветка. Просто ветер? Но нет же, ветер там, в вершинах, а здесь у самой земли, спокойно, как в склепе. Ерунда, нужно просто перестать нервничать и идти вперёд.

Еще пара сотен шагов, и ручей. Вот он, серебристый и ласковый, утолит жажду и успокоит. Инголеик спустился к воде, присел на одно колено и погрузил горлышко мехов в поток. Пальцы мгновенно схватило железными клещами — прозрачная вода оказалась ледяной. Инго спешно отдёрнул руку и окропил веером капель все вокруг, после чего глубоко вздохнул и снова опустил меха в воду, смирившись с холодом. В таких случаях всегда нужно отвлечься, и Инглеик стал пристально рассматривать каменистое дно, прекрасно видимое сквозь ровную поверхность ручья, не потревоженную ничем, кроме изредка проплывающих листьев. Один из таких листочков игриво пронёсся мимо мехов, закрутился в невидимом глазу потоке и налип на запястье. Инго оторвал потерявшееся дитя березовой ветви от своей руки и бросил обратно в ручей, следя взглядом за медленно уплывающим путешественником. Интересно, достигнет ли он моря? Легко представить: из ручья в реку, из реки в море, там прилипнуть ко дну корабля и оказаться где–нибудь в порту. Дома…

По руке снова что–то ударилось и начало настырно бить по пальцам. Инголеик медленно повернул голову, скользя взглядом по потоку и увидел, что воды ручья окрасились красным. Об руку бился варварски распоротный сандалий, со свисающей бахромой ремней и застрявшими между ними обрывками обмоток и человеческой кожи. От кожи и расходилась по воде красная пелена.

Инго в ужасе отпрянул назад и упал на землю.

* * *

С каждым шагом идея подниматься вверх по течению ручья казалась всё более и более глупой. «Что ты ожидаешь там увидеть, Хорёк? Разведчика, который наступил на острый камень и потерял таким образом свою обувь? Нет, там будет труп. А над трупом — демоническая фигура с окровавленным мечом. От неё не убежать, не спрятаться, не скрыться. Что, страшно? Развернись, уйди. Твой путь лежит к мегалитам, там ты будешь в безопасности.»

Инголеик потряс головой, словно отбрасывая морок. Наваждение. Плохие мысли ведут к беде.

Что вообще за слово такое мегалит? Эвас и его уроки островитянской архаики — это последнее, что сейчас нужно. Необходимо сосредоточиться и поскорее выяснить, что же случилось. Откуда кровь?

Путь преградил густой кустарник, покрытый острыми колючками. Не обойти, разве что по воде. По ледяной воде, от которой будут болеть кости, и голова нальётся свинцовой тяжестью. Инголеик грустно улыбнулся сам себе и начал входить в ручей. Уже спустя пару шагов вода дошла до колена, но ветви остались в стороне, так что погружаться глубже и морозить и без того пострадавшие части тела не придётся. Шаг за шагом, медленно ощупывая дно, Инго шёл по извивающемуся руслу ручья. Поворот, ещё один, и вот ветви расступаются в стороны, открывая отлогий песчаный берег. Берег, весь усеянный стрелами, обрывками шкур и кусочками ткани. Берег, залитый кровью, как залита кровью бойня для скота и ряды для разделки рыбы.

Внезапно со всех сторон разом раздался утробный гул, прерываемый резкими щелчками. Инго подался было назад, но ногу некстати свело от ледяной воды, и, корчась от боли, он упал в ручей. Звук повторился. Ничего не разбирая, подпрыгивая и подволакивая одеревеневшую конечность, Инголеик побежал назад, сопровождаемый дикими звуками и собственным страхом.

* * *

Лес смотрел со всех сторон, следил немигающим взглядом, острыми челюстями хватал за пятки и не отставал ни на шаг от бегущего человек. Ветки хлестали по лицу, корни деревьев предательски вились по земле, а вдали затихал утробный рёв, прерываемый резкими щелчками, словно огромный кречет рассекал саму плоть этой земли железными крыльями.

Инголеик не знал, сколько времени он бежал и в каком направлении. Просто в один момент он остановился, а вокруг были тишина и спокойствие. И лес. Незнакомый, дикий лес, ни луча света не доходило сквозь чёрные облака и густые кроны.

«Ты потерялся?» — сказал внутренний голос без злобы или язвительности. Обыденно сообщил банальность, что вдвойне обидно. «Футляр с картами ты отдал». Одиночество стремительно накатывало, словно заворачивая Инголеика в саван. «Брось, ты не мёртв. Ещё. Вспоминай, ты знаешь путь». Он прислонился к дереву и медленно сполз по стволу на гладкий мох.

Заблудиться и умереть так далеко от дома, на проклятой, отравленной земле, в чуждом людям лесу. Быть съеденным хищным зверем или убитым дикарём. Нет, такие мысли быстро доведут до отчаяния. Где–то в стороне послышался отчётливый шорох. На месте сидеть нельзя. Инголеик тяжело поднялся и сделал шаг. Вдали с громким треском застонало дерево. Еще один шаг. «Движение разгоняет кровь в жилах и отгоняет плохие мысли. Надо решить что делать дальше». Вверху снова поднялся ветер и загудел высоко над головой. Кроны деревьев широко раскачивались, и с них стали падать крупные капли воды.

«На тебя смотрят», — голос был прав, всегда прав и сейчас в особенности. Инго вытащил из сумки кусок ткани и начал зубами на ходу отрывать от него длинную полосу, после чего взял нож, вложил его в ладонь и тесно примотал получившейся лентой к руке. Что бы теперь не случилось, но он умрёт с этим оружием в руке. Порыв ветра ворвался сверху вниз, со свистом обдав Инголеика водяной пылью. Словно на море, в родной стихии. Инго взял широкий шаг и тут же запнулся обо что–то, глупо упав ничком.

Это оказались не заячья нора и не пересохший ручей. Эту свежую яму еще недавно вырыл человек, и Инголеик даже знал кто.

— Нет, я не потерялся.

Спасение в тысяче шагов. А точнее, тысяче и двести четырёх. Надо лишь дойти.

* * *

«Они видят, всё видят. Твою злость, твою уверенность. Смотрят за тобой, за каждым твоим шагом. Почему не нападают?» Неважно. Главное дойти. Каменный круг, казалось, сиял далеко впереди, белым пятном сверкая в этом потускневшем лесу. Сколько до него? Неважно. Весь оставшийся путь. «Тебя встретят». Конечно, встретят, и Инголеик даже знал кто. Клеон, скала человеческой плоти, с изуверским спокойствием отправляющая на бессмысленную смерть его, Инголеика, уже который раз. Кто следует за ним? Серый медведь, сильнейший хищник, готовый распороть человека одним ударом когтистой лапы. Лесной демон, вышедший из праха и глины и в них же превращающийся после смерти. Кто бы там ни был, это будет конец. Неужели ты всего лишь приманка? Как та, которую использую пираты? Используют без ненависти, без презрения, просто свинка, которую обматывают веревкой, пускают кровь и бросают за борт, чтобы длинная пелена крови в солёной воде собрала целый клин из жестоких хищников. Кто же те хищники, что хвостом висят за Инголеиком? Неважно.

— Я не свинья. Ты слышишь? — крик потонул в воющем ветре, — НЕ СВИНЬЯ.

Кустарник вырос впереди сплошной стеной, но обходить его Инголеик не собирался. С дикой яростью он накинулся на ветки, рубя их ножом и ломая остатки руками. Растения стонали под его ударами, но наконец расступились, пропустив Инго на уже знакомую поляну. Каменные столбы всё так же выделялись на фоне леса, словно обнажённая белая кожа лица, и лишь уродливая родинка человеческой фигуры портила их красоту. Эта сгорбленная фигура в медвежьей шкуре опиралась рукой на мегалит, будто склонившись в молитве. С края шкуры капали чёрные капли крови.

Фигура убрала руку с поверхности камня и повернулась к Инголеику. Верхняя половина огромной звериной головы скрывала лицо до самых губ, и мёртвые глаза пустыми глазницами холодно смотрели на окружающий мир. Видна была лишь черная от грязи борода, прорезанная полосами крови. Фигура тихо поплыла вперёд, как будто не касаясь ногами земли. Инголеик сжал нож в руке так, что закололо в кончиках пальцев, и медленно пошёл навстречу. Если и бить, то снизу вверх, под ребро, одни ударом. Второго не будет. Глаза нащупали место и впились в него, кончик ножа тихо подрагивал в такт шагам. Ближе. Ближе…

В этот момент твёрдый голос громко произнёс:

— Ты задерживаешься, молодой человек. А ведь ясно тебе было сказано как идти и куда, — из–под шкуры высунулась окровавленная рука и отбросила медвежью пасть за спину.

Это был Хабриас. Старик ускорился и вдруг стало заметно, что он хромает на правую ногу. Оказавшись рядом с Инголеиком, Хабриас медленно поднял ко рту кулак с зажатой деревяшкой и начал дуть. Раздался низкий утробный гул, обволакивающий слух и, казалось, идущий со всех сторон, как вдруг в него вмешались щелчки. Из леса, с того места, где только что Инго яростно боролся с растительностью, вышли два разведчика. Старик вопросительно посмотрел на них, но в ответ получил лишь покачивание головой. Он перевёл взгляд на Инго:

— Ты изрядно всё усложнил, и даже больше — чуть всех нас не подвёл.

— Если бы я знал, что вы хотите, то этого бы не произошло.

— Многие знания приносят больше вреда, чем пользы. Это знание было из таких. Что ж, возвращаемся, всё прошло хуже, чем хотелось, но лучше, чем могло быть.

Небо разверзлось, и ливень обрушился на землю.

Глава 5

Мешки, сумки и торбы с крупой, вязанки сушеных рыб на палках, туго перетянутые витыми шнурами кули вяленого мяса… Съестное добро широким потоком текло по веренице человеческих рук, скрупулёзно пересчитывалось и аккуратно складывалось в особые для каждой вещи места, чтобы в конечном итоге быть розданным по фратриям и погруженным на людей. Носильщики, рядовые воины, капитаны, Клеон и даже разведчики взяли на себя кто по сколько может, весело горбясь под тяжестью припасов и ощущая приятную уверенность в сытом пути. Кажется, один только Инголеик, глядя на всё это богатство, испытывал не восторг, но лишь тревогу. Больше схронов на будет, это всё, что у них есть до самого конца. А дальше только гибель. Для нас или наших врагов.

А может тревога была не от этого?

Голос. Тот самый голос, что уже дважды спас Инголеика, голос, который сказал что ему делать, голос, что придал сил… Неужто тёмные боги здешних мест нашёптывают вторгнувшимся чужакам? Чего они хотят? Толкнуть на смерть самоуверенных островитян, запутать их, чтобы сгинули в чёрной глуби этой негостеприимной земли? Или они хотят увидеть резню, и потому тешатся, глядя как люди прогрызают себе путь вперёд, чтобы щедро окропить землю пригоршнями крови?

Инго хотел хоть с кем–то поговорить об этом, но так и не нашёл с кем. Эвксенипп широким шагом раз за разом пересекал весь лагерь туда и обратно, занимаясь хозяйственными делами, и явно не был не расположен к пустой болтовне; Хабриас, обратив взор к небу, читал какую–то очередную проповедь о смерти и жизни, в которую даже не хотелось вслушиваться; а Клеон молча стоял в стороне, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел за приготовлениями. Да и разве мог кто–то из островитян ответить на этот вопрос? Даже истинные боги покинули их, отвергли, и было бы неудивительно, что и тёмные боги стали бы презирать это безродное племя. По крайней мере, в вечерних разговорах никто не упоминал подобные голоса. Так что, оставалось лишь поудобнее сложить вещи, расправить складки под ремнями и приготовиться к очередному дневному переходу.

Впрочем, идти придется недолго.

* * *

Всякая внезапная остановка сулила Инголеику неприятности. Это настолько связанные вещи, что иначе и быть не могло — сколько раз происходило, столько раз произойдёт. Так что как только по цепочке людей волной пробежал жест остановки, Инго начал осторожно снимать с себя связанные вместе торбы и аккуратно раскладывать их на земле, чтобы ремни не спутались в узел. На вопросительные взгляды других носильщиков последовал короткий ответ:

— Скоро меня уведут.

И действительно, не успел Инго как следует размять плечи, как сквозь липкую завесу дождя появился разведчик, безучастно оглядел разложенные вещи, коротко кивнул Инголеику и повёл его в голову отряда. Идти пришлось довольно долго, огибая стволы деревьев, проходя мимо воинов, цепким взглядом провожавших чужака, а потом шагая по пустому лесу. Наконец, тот просто кончился. Земля обрывалась, словно отрезанный грубым ножом край хлебного круга. Внизу, на высоте в рост человека, сплошным ковром расстилался густой молочно–белый туман на сколько хватало взгляда: плотная белая гладь соединялась с серой пеленой дождя так, что было непонятно, где кончается одно и начинается другое. Разведчики тихо переговаривались друг с другом, а Хабриас горячо объяснял что–то внешне безразличному Клеону. В этот раз старик был без той страшной медвежьей шкуры, но под сандалием был густо намотан покрытый засохшими пятнами крови длиннющий лоскут ткани. Что случилось тогда у ручья, и с кем он схлестнулся в бою Инголеику, естественно, никто не рассказал да и не собирался.

Инго подошёл к самому краю обрыва, осторожно посмотрел вниз, после чего повернулся спиной к туману, убедился, что этим привлёк к себе внимание, развёл руки в стороны и сделал шаг назад. На короткое мгновение воцарилась тишина, после чего все дружно рванули к краю и припали на колени только чтобы увидеть, как Инголеик стоит, задрав голову наверх, и улыбается. Туман еле доходил ему до середины икры.

— Ребячество это, недостойное великовозрастного мужа… — Хабриас начал было распаляться, но Клеон прервал его одним жестом. Гигант, ни морщиной не изменившись в лице, поднялся с колена и одним плавным движением, которого мало ожидаешь от подобной горы, скользнул вниз.

— Мы спускали веревку. С якорем, — Клеон топнул несколько раз ногой в разных местах, чтобы убедиться, что стоит на твёрдой поверхности. — Выбрали сто пятьдесят шагов. Нет касания.

Инголеик начал тщательно проверять свои ремни:

— Да, всё неживое, что попадает в этот туман, проваливается как в пропасть. А человеку он не достаёт даже до колена. Можно ходить, главное держать покрепче вещи, а лучше — привязывать. Потеряется — обидно будет.

— По колено, — сверху, воспользовавшись помощью воинов, аккуратно спустился старик. — Твои сапоги и мои сандалии тоже не наделены даром жизни, но мы почему–то твёрдо стоим.

— Слушайте, я же не философ. Просто говорю, что знаю.

Инголеику на плечо легла рука. Удивительно, но к подобному можно даже привыкнуть: тело не передёрнуло и по коже не прошлись крупные мурашки. Просто стало неуютно от предчувствия очередной чеканной фразы:

— Не шути так больше.

Клеон вышел на два шага вперёд, медленно осмотрелся и жестом подал знак вылезать наверх.

* * *

Туман был настолько странен, что все к нему быстро привыкли. Поначалу казалось, что это самая настоящая жидкость, но когда некоторые воины прошлись по нему, все увидели, что их ноги скользили свободно, не встречая никакого сопротивления. Признаться, обычная клубящаяся дымка, в которой вещи исчезали медленно, будто истаивая, вызвала бы больше вопросов у Инголеика, но густая, словно хорошие сливки, пелена скрывала вещи сразу, стоило им погрузиться в нее хоть на ноготь. Еще один день на этой странной земле, чему удивляться?

Клеон и Эвксенипп тщательно объяснили каждой фратрии что их ждёт, а потом так же тщательно проверили вещи: уронить что–то в туман означало безвозвратно потерять. Двойные узлы, страховочные ремни, всё что только могло быть закреплено и обтянуто бечевками было закреплено и обтянуто. Вдобавок Хабриас приказал обвязаться веревками, словно они пересекали горный перевал и опасались провалиться в пропасть. Длинная вереница воинов начала извилистой гусеницей уходить вперёд.

Первые шаги островитяне делали осторожно, тщательно прощупывая твердь под ногами. Потом ускорились, перенося вес с ноги на ногу скользящим движением опытных ледоходцев. Спустя час уже шли скорым шагом привычных к долгим пешим маршам людей. В этот раз Инголеик необъяснимым для себя образом снова оказался среди воинов, далеко впереди основной массы носильщиков и буквально в десятке шагов за Клеоном. Не то, чтобы его радовала такая близость к этому человеку, но отвязывать веревки и передвигаться назад… Нет, слишком много внимания, слишком много вопросов.

Впереди всё так же была сплошная серо–белесая пелена, а если обернуться, то можно увидеть медленно удаляющуюся зеленую стену леса над тонкой, почти незаметной полоской черного обрыва земли. Однако скоро она начала истаивать, и вокруг осталось лишь молочное ничто. Даже дождь прекратился, и мелкие капли перестали падать с неба.

Инго только начал думать, что тут недолго и заблудиться и начать ходить кругами, как пятеро разведчиков собрались вокруг Хабриаса, что–то выслушали и разбежались по всей колонне. Они встали по прямой линии, уперев древка копий в стопу, и стоило последним воинам пройти мимо крайнего разведчика, как он бегом переходил вперёд, служа новым ориентиром.

В какой–то момент исчезло даже солнце, до этого бывшее светлым пятном позади облаков, причём никто так и не понял, когда это произошло. Просто его словно заволокло дымкой и оно исчезло. Не успел Инго как следует удивиться такой перемене, как по цепочке передали команду на остановку, а вслед за ней пришёл и лично Хабриас, оглядел Инго и тихо приказал следовать за ним. Пришлось отвязаться от воинов и отправиться за стариком к Клеону, который отошел на расстояние примерно полусотни шагов и теперь стоял, сложив руки на плечах по старой воинской привычке, будто держа тяжёлую секиру на страже. Из–под вездесущей шапочки выбивались мокрые от дождя локоны, а шлем вместо положенного ему места на макушке, непривычно болтался подвешенным на поясе. Клеон даже не повернулся, чтобы задать вопрос:

— Чужак. Знаешь солнечный камень?

— Конечно, — Инголеик вложил в голос всю уверенность в себе, — Когда солнце скрывается за тучами, моряки смотрят сквозь него, чтобы найти стороны света.

Клеон оторвал руку от плеча, погрузил в поясной карман, после чего протянул её Инго и разжал кулак. Там лежала тонкая жёлтая пластинка, инкрустированная в скупую деревянную рамку. Вездесущий островитянский дух скромности: ну хоть бы в серебро оправили такую ценность, пусть даже и без камней, но не в скучное же дерево… Инго тихо вздохнул, крепко сжал пластинку пальцами и начал смотреть на небо.

«Так, шли мы на восход, вроде вот–вот перевалило заполдень, значит солнце должно быть по эту руку, примерно… Здесь». Но солнца там не было. Это было даже обидно, ведь за долгие годы плавания навигатором по Архипелагу Инголеик научился буквально чуять, где сейчас небесная колесница. Не важно, были ли они на закованном во льды юге, на штормовом севере или в безветренном закатном крае, Инго регулярно выигрывал на спор, что сможет в одно движение выставить солнечный камень прямо напротив светила, но сейчас… Что же произошло?

«Ладно, успокойся. Начни как корабельный дурак, снизу вверх и по пол–пятки поворот». Инго послушно просеял всё небо, глядя в пластинку, но солнца так и не нашёл. Здесь ему должно было было стать страшно. Очень страшно. Но вместо этого в душе начала разрастаться пустота.

* * *

Инголеик осторожно вернул солнечный камень обратно Клеону. Где–то за его спиной тихо переговаривались воины, сетуя на то, что в кои–то веки небольшой перерыв, а даже вещи нельзя снять и поставить на землю. Проклятый туман.

Клеон очень тихо пророкотал:

— Рассказывай, — он повернул голову и увидел растерянность Инголеика, — Очередную басню.

— Да я толком и не… — Инго закашлялся.

«Нет, так не пойдёт, соберись». Действительно, Клеон был явно недоволен таким началом.

— Два раза. Всего два раза я видел этот туман. Когда был рабом в крепости, мы рубили камень в скалах вне стен. Иногда находил этот туман, но он был иной — стелился только по земле и не закрывал небо. Что туда уронишь — исчезало, а люди спокойно ходили. Больше ничего.

— Не очень полезный рассказ, — Хабриас появился как обычно, тихо и неожиданно, и укоризненно посмотрел на Инго. — А второй раз?

— Когда сбежал. Сидел целый день возле края и кидал камушки, думая как перейти, а потом увидел оленя. Животное просто шло по туману, и я отправился за ним. Тогда это было не больше сотни шагов.

Хабриас повернулся к Клеону и задумчиво протянул:

— Мы не так далеко ушли от леса, можем вернуться обратно и…

— Нет, — резко прервал его гигант, — Мы идём вперёд.

Хабриас не стал спорить, а просто развернулся и подал рукой знак. Вперед так вперед.

* * *

Инго мог поспорить, что солнце уже скрылось, и давно наступила ночь, но вокруг всё так же было залито мягким белым светом. Более того, он падал не сверху или сбоку, а казалось, со всех сторон, словно обволакивая идущих людей. По крайней мере, как не поставь руку, тень она не отбрасывала.

Воины упорно шли вперёд, преодолевая медленно наваливающуюся усталость, с каждым шагом всё больше и больше утяжелявшую вещи и связывающую руки и ноги свинцовой медлительностью. По крайней мере именно это ощущал Инголеик и потому смотрел на всех со странной смесью чувств — глубокого ужаса и неуместного восторга. Больше всего его удивляло, что никто не роптал, не жаловался вполголоса и даже не пытался переговариваться. Молчание было не менее густым, чем окружающий туман. Инго попытался заговорить с воинами по соседству, но никто ему не отвечал, словно чужака и не существовало. Казалось, даже их самих для них не было.

Воины шли и шли, будто слепая уверенность Клеона оплела их всех неразрывной паутиной. Однако, у всего есть предел, даже у таких двужильных людей. Постепенно, один за одним воины начали запинаться. Земля под ногами… Хотя можно ли называть её землей? Твердь под ногами была идеально ровной, без кочек, корней и густой травы, но воины всё равно оступались и теряли равновесие. Кого–то подхватывала рука товарища, кто–то выравнивался сам.

Прямо позади Инго раздался грохот. Воин, несший на себе посуду, упал на одно колено и выскользнувший из крепления меж мешками с крупой котелок ударился о ремень, пересчитав застарело–чёрным боком все ножны, фляги и бляхи. Неуклюжа извиняюще развёл руками и поднялся, возвращая непослушную утварь на место. Инголеик слегка притормозил, чтобы удостовериться, что его помощь не нужна. В ответ воин улыбнулся и задорно подмигнул Инго, после чего пошёл вперёд, одновременно попытавшись что–то показать жестами, но заступил ногой за ногу и, словно деревянный истукан, ровно боком упал в туман. Ни звука не раздалось, лишь от поверхности медленно отлетело вверх клубящееся облачко. Инголеик подошёл к месту падения и опустил руку в туман:

— Хватайся, помогу подняться.

Ответом была только тишина.

* * *

Внезапно, Инголеику стало страшно, как никогда в жизни. Он начал растерянно шарить руками в тумане, но там ничего не оказалось. Только что человек стоял перед ним и вдруг исчез, растворился в пелене высотой всего чуть ниже колена. Инго поднял глаза. Воины стояли вокруг, будто поражённые громом. У одного из них по краю бороды медленно текла тонкая красная струйка.

— У тебя… — Инго показал на бороду, — Кровь.

Воин прикоснулся к мокрым от крови волосам, перебежал пальцами выше, потом еще выше, пока не дошёл до уха, после чего погрузил палец в раковину и вынул. На подушечке была густая чёрная капля.

Вдруг раздался звук… Даже не звук, а ощущение, будто сердце бьётся в грудной клетке. Огромное сердце, к которому можно было бы прислониться всем телом. Каждый удар ощущался как волна, что накатывает вперёд давящим хватом, а потом возвращается назад, оставляя зияющее чувство пустоты.

Одновременно с этим туман под ногами начал светиться яркими цветным жилками, словно стая мелких рыбок в океане, блистающих чешуёй на потеху морякам. С каждым ударом жилки меняли цвет, распространяясь всё дальше и дальше, окружая каждого человека, словно паутина. Воины начали медленно пятиться назад, как вдруг раздался крик Клеона:

— Стоять! — рёв рокочущей горной лавины не смог бы заглушить этот возглас. — Нет среди нас трусов. Вы меня слышите? Мы. Идём. Вперёд.

Внезапно, биение остановилось. Стало так тихо, что, казалось, можно было услышать звук ползущей по руке капли пота. Инголеик ощутил, как медленно начинают вставать дыбом волосы, а по коже идёт дрожь. Он поднял ладонь перед глазами и увидел, что она двоится. Если сделать движение пальцами, то за ними идёт призрачный след, будто душа не поспевает за телом. Или тело за душой? Инголеик перевёл взгляд на Клеона. Гигант стоял в центре, на две головы возвышаясь над всеми воинами, выбившиеся из подшлемника волосы прилипли к коже, но на лице была видна непреклонная уверенность в своих словах, смешанная с бескрайней решимостью довести дело до конца. Инго даже удивился этому контрасту — грязные волосы, ниспадающие из–под покрытой сальными пятнами шерстяной шапочки, обрамляли невыносимо прекрасное в своей духовной чистоте лицо. Словно лучшая картина в оправе из хлама.

Один из воинов крикнул, как раненая птица, и побежал. Это был момент, который меняет и крушит всё. Отряд дрогнул, развернулся и панике ринулся назад, к невидимому и неощутимому спасению.

* * *

Стройная колонна рассыпалась, как осколки разбитой вазы. Люди бежали назад, вопя и размахивая руками, скидывая на ходу мешки и бросая оружие, разрезая мешающиеся веревки ножами, сталкиваясь друг с другом и отбрасывая своих братьев, а вслед им удар за ударом раздавался гулкий звук, выбивающий из груди последний воздух. Инголеик стоял на месте и с округлившимися глазами глядел на эту катастрофу.

В бегущую толпу ворвался Клеон и начал хватать воинов, трясти их, выкрикивать угрозы и оскорбления, но ничего из этого не возымело эффекта. Один из бегущих налетел на Инголеика, лицо его было искажено, а из глаз текли кровавые слёзы. Он вырвался из рук и продолжил бежать. В этот момент рядом с Инго остановился Клеон:

— Что встал? Держи их!

Инголеик перевёл взгляд с лица Клеона на убегающих и медленно покачал головой. «Всё кончено», — тихо сказал Голос внутри. Воины растворялись в тумане, а их голоса медленно тонули в пространстве.

— Всё кончено, Клеон. Всё кончено.

Гигант вцепился обеими руками в бороду, поднял лицо вверх и завыл, как дикий зверь, после чего упал на колени. Инго сделал два шага в сторону, провёл пальцами по лицу, словно сняв застывшую маску, и его вытошнило. Он повернул голову назад и увидел, как Клеон медленно погружается в дымку.

— Нет! Нет–нет–нет, — Инголеик подбежал к гиганту, — Вставай! Давай, же, не слушай меня, дурака, я не так сказал. Пусть они бегут, но ты — борись!

В глазах всё двоилось, руки словно налились свинцом. Инго начал бить Клеона по щекам, попытался поднять за пояс, но лишь сорвал висевший там шлем. Ничего не помогало. Вдруг рядом раздался крик. Бегущий воин налетел на Инголеика, глаза его выражали ужас, а по лицу шли две кровавые дорожки. Воин вырвался из хватки и убежал в туман. Мимо в тумане проскользнули еще две фигуры. Инго в ступоре перевёл взгляд на Клеона. «Шлем. Его шлем!»

Инго возможно впервые так пристально обратил внимание на эту вещь. Раньше он казался обычным воинским шлемом, без особых украшений, золотых инкрустаций и красивого гребня, но кое–что его всё–таки отличало: красивая бронзовая маска вместо обычной прорези под глаза, она явно была снята с лица выдающегося человека. Острые скулы, крупный нос, ямочка на подбородке — маска лица неуловимо походила на самого Клеона. Инголеик резко выдернул из–за спины капюшон от плаща, натянул на голову, а сверху надел шлем. Даже через слой ткани бронза неприятно давила, а глазницы оказались много ниже глаз, но внутри на удивление уютно пахло пряными травами и чесноком.

Инголеик сжал голову Клеона между ладонями, приблизил к своему лицу и жёстким голосом сказал:

— Соберись, воин!

Слова эхом разнеслись внутри шлема, вырвавшись наружу тяжёлым гудением, но милостью богов это сработало. Клеон крепко сжал веки, а после того, как открыл их вновь, его глаза вернулись к своему обычному состоянию холодного упорства. Однако, в глубине светилось что–то неуловимо тёплое. Может благодарность? Гигант поднялся и снял шлем с головы Инголеика.

Очередной удар сердца накатил на них. Клеон повернулся в ту сторону, откуда шёл звук, и принюхался словно хищный зверь. Через пару мгновений гигант, подав Инголеику знак, развернулся кругом и пошёл. По его губам скользнула мстительная улыбка, и Инго не знал, радоваться этому или ужасаться.

Глава 6

Всё это уже было. Всё это Инголеик уже видел. Одни измождённые люди выбираются на спасительную землю, подальше от бездонной пучины, а другие, не менее измождённые, им помогают. Чуждая этому миру стихия сурово собирает свою дань. Дань оружием и доспехами, пищей и припасами, а самое главное — человеческими жизнями. Всё это уже было. Разве что бушующее море не оставляло после себя сосущее чувство пустоты на сердце, а лишь крутящее ощущение внизу живота.

«Знакомый враг — это почти что друг», — так говорили старики, имея в виду именно море. В другое время Инго глубокомысленно изрёк бы что–то вроде: «Незнакомый друг — это почти что враг», — но полная бессмысленность подобных сравнений была как никогда явной. С каждым воином, что выходил из тумана, с каждым воином, которого затаскивали по обрыву наверх, с каждым воином, что падал на траву в бессилии, без оружия и поклажи, в глазах остальных таяла уверенность, а в сердцах поселялась худшая из всех смертей — смерть духа.

Клеон стоял рядом с Инголеиком всё так же возвышаясь, как скала. Мгновение слабости никак на нём не отразилось, и вздумай Инго кому–либо рассказать о том, как гигант в отчаянии рвал бороду, то он не смог бы поверить и сам себе. Но что–то в Клеоне безвозвратно изменилось. Словно видишь ярко освещённую солнцем гору с белой шапкой снега, а в основании — густая, почти чёрная тень.

— В этом месте и в это время решается наша судьба, Инголеик.

Так удивительно было слышать от Клеона настолько длинное предложение, что у Инго медленно отвисла челюсть. Впрочем, оно явно далось с большим трудом, речь ничуть не походила на гладкий поток, а скорее на катящийся с холма камень, подпрыгивающий и мечущийся.

— Не пройдём — не будет ничего.

«Потому что некому будет идти».

— И не потому, что отряд просто исчезнет, — он словно прочёл мысли. — Знаешь, человек может ходить и говорить, радоваться и грустить, но он уже мёртв внутри. Всё потому, что его воля угасла.

Клеон повернулся, но глаза его всё так же смотрели куда–то вдаль.

— Мы между жизнью и смертью сейчас.

* * *

Клеон глядел на отряд. За его плечами стояли Инголеик, Эвксенипп и Хабриас. Неловкое молчание прервал старик:

— Ни один из капитанов пока еще не вернулся.

— Еще… — Клеон поморщился. — Они не вернутся.

— Они надёжные люди, лучшие из всех добровольцев, что вызвались…

Клеон поднял руку.

— Здесь все надёжные. Ты. Я, — гигант повернулся, в глубине его морщин лежала усталость. — Каждая фратрия из достойных. А всё равно мы бежали.

— Там было нечто, с чем мы никогда не встречались. Клеон, ты вырос у меня на глазах, неужель я не научил тебя разнице между трусостью и здравомыслием.

Клеон тяжело вздохнул, но ничего не ответил.

— Посмотри на карту, — продолжил Хабриас, — мы забрались слишком к северу. Пять дней к морю, может семь, и этого тумана уже не будет. Припасов у нас достаточно, соберём сейчас всех людей, вытянем камни на новых капитанов…

— Нет.

Клеон тщательно оглядел каждого из троицы.

— Уйдём сейчас, и всё кончено. Здесь решится наша судьба.

Эвас, до этого молча стоявший в стороне, вдруг резко подошёл к Клеону и положил руки ему на плечи.

— До тех пор, пока живы воины, пока у них есть оружие в руках, мы можем победить. Но этот туман — ловушка, он пожрёт нас.

— Ты прав. Это ловушка, — Клеон положил ладонь на затылок Эвксениппа и прикоснулся лбом ко лбу. — Мы всё ещё в ней.

Инголеик вдруг понял, как будто взглянул сквозь прозрачный кристалл, что сейчас произойдёт. Тем страннее было видеть как Хабриас и Эвас всё ещё цепляются за ложную надежду, за тонкую нить слабой веры в другой путь, более мягкий, более… разумный. Нет, то, что сейчас скажет Клеон будет жестоко, чрезмерно жестоко. И так же неразумно, но одновременно с этим — единственно верно. Словно движущий нерв Клеона раскрылся, но видит это один лишь…

— Чужак, — низкий голос обращался к нему. — Ты понял.

Инго кивнул. Клеон добавил:

— Откажись. Ты не обязан.

— Когда–то это должно случиться, пусть уж лучше здесь.

Инголеик отвернулся и начал смотреть вдаль, на просвет между деревьями. «Да, всё именно так, как и должно быть». Инго улыбнулся.

* * *

Клеон медленно шёл сквозь разрозненные группки воинов. Он ничего не говорил, не делал никаких жестов, просто в его руке был мешок и глиняный кувшин. Всё было понятно. Мужчины вставали, сбрасывали с себя оружие и доспехи, снимали простёганные рубахи и лёгкие туники, после чего выстраивались в единую линию и безо всякой команды разбивались на десятки. Когда Клеон дошёл до конца и развернулся, всё уже было готово. Происходящее больше напоминало хорошо отрепетированный театр, где каждый знает свою роль вплоть до малейшего движения.

Первая десятка подошла к гиганту, и каждый воин по очереди опустил руку в широкую горловину, вынимая плотно сжатый кулак. Собравшись в круг, воины раскрыли кулаки — девять чёрных камней и один белый. Мужи медленно высыпали их обратно в кувшин, после чего Клеон резким движением накинул мешок на голову тому самому, что имел неудачу вытянуть белый камень. Откуда в руках оставшейся девятки взялись древки копий без наконечников — не понятно. Да и имеет ли это значение? Удары начали сыпаться со всех сторон, сначала короткие и выверенные, но с каждым мигом всё более и более жестокие. А жертва, упав на колени, даже не старалась закрыться. Всё происходящее имело оттенок потустороннего. Не из–за молчания ли? Не из–за густой тишины, прерываемой лишь глухими ударами, тяжёлым дыханием и мертвенным хрипом?

Жертва затихла и перестала дёргаться, древки были мокрые от пота и крови, и кровь растекалась по мешку. Воины отставили в сторону оружие и, осторожно взяв тело на руки, отошли в сторону. Кто–то подал Клеону новый мешок. Следующая десятка подошла к гиганту.

Время тянулось бесконечно медленно, но длинная линия людей постепенно укорачивалась — казнь подходила к завершению. Кому из них легче? Тем, кто был в самом начале, кто отмучился ожиданием смерти первым и теперь устало копал братскую погребальную яму своим товарищам? Или тем, кто шёл в самом конце, имея время и силы подготовить себя к неизбежности, наблюдая за смертями, которыми одна за одной воины расплачивались за грех трусости?

Последняя десятка. Клеон протянул вперёд кувшин и, убедившись что все взяли по камню, последним погрузил руку во тьму. Кулаки раскрыты — девять чёрных камней, один белый. Толстяк выходит в центр круга, его глаза широко раскрыты, а рот искривлён в ухмылке, которую он тщетно пытается спрятать. Уже через пару мгновений на его голове оказывается мешок, и удары начинают сыпаться со всех сторон. Лишь Клеон не бьет, выжидая момента, пока толстяк не упадёт на колени. Широкий, размашистый удар через голову. Такой силы, что древко, вымоченное и высушенное, пропитанное льняным маслом и затёртое руками до зеркальной гладкости, ломается пополам. Лежащее на земле тело даже не шевелится, изломленное как то самое древко. Медленно его поднимают на руки, медленно относят к яме, медленно кладут рядом с такими же.

Дальше Инголеик отойдёт в сторону и его будет тошнить. Тошнить долго, пока желудок не очистится от недопереваренной пищи. А потом он просто уйдёт в лес.

* * *

Убеждать стариков непросто. Тяжкий груз жизненного опыта внушает им уверенность во всём, что они говорят или делают. Тем удивительнее, когда Хабриас просто не стал задавать вопросов, а молча повязал пояс и пошёл вслед за Инголеиком. Он выглядел даже хуже обычного, хотя казалось, что выглядеть более тощим, чем вяленая селёдка нельзя. Разве что быть как скелет этой самой селёдки. Тем не менее, Хабриас сохранил своё оружие, а его рука спорадически прикасалась к рукояти меча, будто из страха не найти её в один момент.

Выглядел ли он подавленым? Испуганным? Нет, Инголеик не мог ответить на этот вопрос. Но тем не менее старик не стал даже расспрашивать о том, куда они пойдут и зачем. Просто шёл вперёд, тщательно ощупывая глазами всё вокруг.

Вопрос прорезал эту неловкость:

— Что сказал тебе Клеон?

— Что мы должны идти в туман. Что главное воля. Что мы между жизнью и смертью.

— Красивая речь, не правда ли? Учёного мужа больше достойная, а не сурового воина.

Инго лишь промолчал.

— Она взята из старой трагедии. Очень старой, — старик поднял глаза к вершинам деревьев и на мгновение в них промелькнула лёгкая мечтательность. — Знал бы ты, как я скучаю по театру.

— Вы не так уж и долго в этом лесу.

Старик горько усмехнулся.

— Театр под запретом до тех пор, пока вы, выходцы Архипелага, топчете нашу землю. Сейчас трагедии и комедии можно услышать лишь когда тебе их прочитают дома, в кругу людей близких.

«Сколько же тебе лет, старик?», — чуть не сорвалось с губ Инголеика. — «Мой дед ещё не родился, а война уже шла.» Но вслух он произнес иное:

— Мы все там умрём в тумане. Из–за обычного упрямства.

— О, ты даже представления не имеешь, что есть упрямство, — старик расхохотался, — Хочешь знать, как Клеон одержал свою первую победу? На Хромом ручье он был вождём фратрии, небольшой, не самой лучшей. Их поставили по левую руку, напротив небольшой болотистой ложбинки, место настолько спокойное, что можно было позором считать. Тогда осмотрел Клеон поле боя и сказал, что пойдёт из этой ложбинки сотня всадников прямо на них, что выдержат его воины, не дрогнут, никто не сойдёт с места и все будут победой овеяны к концу дня. И было так.

Старик снял с пояса флягу и смочил горло.

— Его сердце чует некое место и время, определяющее победителя. Клеон просто говорит, что будет, и так происходит. Всегда происходит. Нам надо лишь следовать его чутью.

«Вот поэтому мы скорее умрём, чем отвернём от тумана?»

* * *

Шаг за шагом, вдох за вдохом, путь вился меж деревьев и кустарника, по краю оврагов и руслам ручьёв, путь к единственной цели. Инголеик вдруг ясно понял, ощутил самым нутром своей души, что старик потому не задаёт вопросов, что он всё знает. Что глупый Инго для него словно развёрнутый лист. Значит осталось лишь сделать то, что задумано.

Впереди меж деревьев притаилась небольшая и аккуратная полянка. «Вот ты и нашёл место». Инго вышел на самый центр.

— Я знаю, ты слышишь нас, — голос Инголеика дрожал, срываясь на крик. — Ты искал меня, шёл за мной, так вот он я.

Впереди из–за дерева плавным движением не вышел, а выплыл он. Охотник. Пристальный взгляд буквально впился в их руки. Инголеик вынул из–за пазухи каменный нож, снял с него ножны, покрутил в руках, после чего резко натянул тугую кожу на клинок и размашисто бросил под ноги стоявшему напротив него преследователю. Охотник не шелохнулся.

— Подними, — голос скорее был похож на треск сухого дерева, чем на речь человека. — Вы оскверняете эту землю, отродья меди и моря.

— Завтра мы войдём в туман и больше не встретимся. Хочу вернуть твою вещь.

— Ихор пожрёт вас, люди из соли. Идите к морю и сядьте на свои лодки.

— Послушай, наших лодок там нет, шторм их забрал. А те, что плавают, так в них не друзья. Мы просто хотим дойти до… большого дома из камня, с такими высокими…

— Крепость, — охотник словно отрезал.

Он вдруг поднял руки к голове и откинул на плечо кусок шкуры, скрывающий лицо. Лицо, непохожее ни на одно, виденное Инголеиком в своей жизни: грубая обветренная кожа, покрытая слоем грязи поверх загара. Густая тёмно–рыжая борода обрамляла его кругом от висков и до подбородка, заканчиваясь двумя широкими косами с вплетёнными черепами каких–то мелких зверьков. Она была больше похожа на океан, так щедро смазана жиром и так отливала в лучах солнца. Лишь две вещи нарушали этот порядок — широкий шрам, словно просекой пролегающий от верхней губы и до подбородка, да глубоко посаженные зелёные глаза, сверкавшие как старый пруд.

— Вы убьете всех, кто в крепости?

— Не могу обещать, но мы точно постараемся. Если дойдём.

— Вы нарушили табу. Много табу. Лес вас отвергает, ибо вы отвергаете его. Есть ритуал, что вам поможет, но ваши боги оскорбятся.

Хабриас, всё это время бормотавший себе под нос и тихо перебиравший в руках чётки, вдруг отчётливо произнёс:

— Наши боги мертвы.

* * *

— Кровь человека нечиста. Проливать кровь — ТАБУ.

Горячая и густая смола вертикальной полосой идёт по нагому телу…

— Металл отравляет землю. Прикасаться к металлу — ТАБУ.

Пальцы зачерпывают яркий порошок из крынки и начинают вырисовывать узор по лицу, плечам, груди…

— …Предавать мертвецов земле — ТАБУ.

Меж разрозненных воинов, стоящих по двое, по трое, медленно и грациозно ходят женские фигуры. Руки обёрнуты многими слоями ткани, пальцы закрыты костями животных, но плечи и шея сверкают чистотой кожи.

— ТАБУ.

Ступни затянуты кожей и зашнурованы лентами на щиколотках, но голые ноги покрыты тонкими белыми узорами шрамов, ровными линиями, пересекающимися под прямым углом, поднимающимися до самых бёдер.

— ТАБУ.

Тела закутаны в шкуры и напоминают шар, лица скрыты, лишь жёлтые словно янтарь глаза светятся теплотой и заботой.

— ТАБУ.

Огромная в обхвате женщина неприятным каркающими голосом выкрикивает набор звуков, похожих на птичий стрёкот, но охотник послушно складывает это в слова на островном языке. Строгие установления, короткие и чеканные, заканчиваются одним словом:

— ТАБУ.

И каждый раз, когда произносится это слово, мужчины бьют себя кулаком в грудь, отчего по лесу разносится звук как от сотен барабанов.

Воины медленно сливаются в одну линию и вдоль неё идут женские фигуры с черепками разбитых сосудов, давая каждому отпить отмеренный глоток. Крепких мужей бьёт дрожь, но не от холода. Пот выступает на теле, но не от жары. Старшая из женщин что–то восклицает и воины, как по приказу, вздымают руки вверх.

Обожжённый Лисос стоит, покачиваясь, с его ожогов сдирают корки, но сукровица даже не успевает выступить, как ловкие пальцы втирают густую и комковатую пасту прямо в зияющие раны. На лице островитянина не видно боли, лишь возвышенное спокойствие.

Женщины осторожно перебирают вещи тонкими и длинными палочками, каждый раз, встречая металлическую пряжку, браслет, нож или доспех, они тихо вскрикивают, и вещь отправляется в сторону, на большой тканый квадрат.

— Мы скормим эту мерзость каменной пасти, она не осквернит леса.

Никто не помнит сколько длится этот ритуал, но он окончен. Одна из гибких фигур подходит к Инголеику, её золотые глаза блестят задорными искорками, но в глубине ему видна глубокая печаль, словно эта девушка хоронит героя. Она кладёт ладонь на плечо и приподнимается на цыпочках, чтобы стать вровень ростом, но это бесполезно. Из–под платка на лице льётся задорный смех. Она отходит, а Инго запоздало понимает, что теперь он одет в шкуры, в его руке каменная палица, за поясом нож. Островитяне собираются в походную колонну и медленно уходят, лишь охотник о чём–то спорит со старшей женщиной. Не нужно знать языка, чтобы понимать, что это упрёки. Из–за спины её выходят двое мужей, несущих на палке завёрнутый в ткань предмет. Предмет бросают на землю и от удара острое лезвие изнутри пропарывает льняное полотно. Бронзовый топор с искусно выгравированной фигурой бегущего оленя. Охотник падает на колени, но, вдруг, резко встаёт, хватает это оружие и догоняет уходящих островитян. Он сосредоточен и лишь проходя мимо Инго коротко бросает:

— Мы встретимся на той стороне, человек из соли.

— Стой. Как твоё имя?

Охотник колеблется один удар сердца, прежде чем остановиться и бросить слово:

— Мегген.

* * *

Стук каменных топоров о древесину, звук падающих деревьев, терпкий запах свежей смолы и смрад трупов, что выкопали из могилы. Гниющая человеческая плоть оскверняет саму землю того леса. Это табу. А нарушение табу не карается смертью, нарушение табу и есть смерть. Стволы деревьев очистили от коры, после чего из маленьких пузатых горшочков вынули бесценный подарок — завёрнутые в мягкий мох тихо тлеющие угли. Сизое пламя вспыхнуло на поверхности дерева, прогорела колыбель для вечного сна.

В былые времена Инголеик бы удивился, увидев как быстро превратились в дикарей люди, вышедшие из каменных городов. Теперь их можно было отличить от Меггена или тех женщин лишь по отсутствию каркающих звуков, напоминающих речь.

«В былые времена…», — будто это было в другой жизни с другим человеком. А может и так? Стал бы он раньше укладывать мертвецов внутрь деревянных брёвен? Подвешивать над землёй на ветвях деревьев? Никто вокруг не выказывал сомнений, не задавал вопросов и даже не обсуждал перемен. Люди сделали то, что считали должным. А потом просто сели обедать как ни в чём не бывало.

Горячие комочки крупы, сваренные в воде с морской солью, буквально рассыпались в руках. Мягкие и ароматные, они согревали не тело, они наполняли саму душу ощущением спокойствия и уверенности. Это не было похоже на поминальную тризну, никто не говорил о павших товарищах, о смерти и жизни, о судьбе и богах. Люди просто ели, отдыхали, а потом всё так же спокойно собирали свои вещи и готовились выступать вперёд, тихо переговариваясь друг с другом. Один лишь Клеон молчал всё это время, лишь изредка отвечая на самые важные вопросы рублеными фразами даже короче обычного, чего, казалось, нельзя и представить. На его лице глубоко залегли морщины, а глаза мрачно оглядывали людей, словно оценивая волов на рынке. Всё чаще этот взгляд останавливался на Инголеике.

Отряд выдвинулся. Никто даже не задумывался о том, чтобы как–то отмечать направление и стараться идти прямо, но не было и растерянности. Люди шли вперёд, чётко зная свой путь. И даже когда вокруг раздался тяжелый гул, похожий на биение сердца, его просто проигнорировали. Только Клеон наконец перестал морщиться и посмотрел на идущего рядом Инголеика:

— За мной, — после чего отдал приказ Эвксениппу, — Веди людей, я вернусь. Скоро.

Воин за воином растворялись в тумане, проходя мимо, покуда в молочной пустоте не остались они вдвоём. Лишь тогда Клеон достал из сумки деревянную маску, надел на лицо и коротко пророкотал:

— Веди на звук.

В детстве Инголеика была такая игра — завязать глаза платком, раскрутиться на месте и идти на шум моря. Забавно, но это крайне тяжело сделать — звук отражается от скал на берегу и как будто обволакивает тебя со всех сторон. Крутить головой и пытаться поймать его ушами бесполезно. Но один секрет есть — нужно вдыхать полной грудью. Глупость, да: как можно вдохнуть шум моря? Однако Инголеик всегда безошибочно приходил к воде, а потом долго стоял, пока его босые ноги омывали волны.

Биение не становилось громче с каждым шагом, нет. Лишь… глубже? Как кит в глубине моря. Сколько они шли — вечность или мгновение, — измерить было нельзя, но в какой–то миг Инго понял, что они на месте. Что ещё один шаг и впереди будет…

Клеон снял с плеча дубину, а в правой руке зажал короткий каменный тесак. Мышцы на его руках напряглись и пошли буграми. Прежде, чем он сделал шаг, Инголеик осмелился спросить:

— Это он? Тот самый момент? Как на Хромом ручье?

Клеон повернул голову и пристально пригляделся к наглецу. Мелкие морщины собрались в уголках глаз. Он… улыбался?

— Ты знаешь ответ.

Гигант решительно шагнул вперёд и исчез.

Глава 7

Если туман начинается резким обрывом, словно река, то кажется, что он и закончиться должен неким безопасным берегом. Но берега не было. Лишь окутывающая людей пелена редела и истончалась, сквозь неё начинали пробиваться солнечные лучи и доноситься уже такие привычные звуки природы континента. Впереди начали вырисовываться силуэты деревьев, а под ногами в тумане — виднеться чёрные проплешины земли с узловатыми корнями, о которые можно было легко запнуться. Шаг за шагом отряд приближался к лесу, но только прикоснувшись к шершавым стволам, людям удалось почувствовать себя в безопасности.

Впрочем, безопасность не должна порождать беспорядок, и Эвксенипп первым же делом провёл перекличку и расставил стражу по лагерю. Из тумана вышли почти все, не хватало лишь двух человек. Двух самых важных — Клеона и Инголеика. Солнце готовилось перевалить заполдень.

Лагерь постепенно начал кипеть жизнью, воины тихо переговаривались и готовили еду, но по большей части деловито привыкали к новым вещам — подрезали и утягивали лишнее, распускали и освобождали тесное, прилаживали ремни и завязывали шнурки. Человек быстро ко всему привыкает, особенно к новой одежде, пусть даже это грубая ткань и дублёная кожа. Один лишь Хабриас не участвовал в этой рутине. Он стоял поодаль от лагеря, на самой границе тумана. Фигура, укрытая медвежьей шкурой, недвижимая, сливающаяся с окружающей природой словно вросшее в чащу дерево. Солнце близилось к закату, когда к Хабриасу подошёл Эвас с глубокой чашкой в руках.

— Вам надо поесть, вы стоите так целый день.

— Еще живо.

— Конечно, они еще живы. Клеон не их тех, кто мог заблудиться или оступиться.

— Нет, я не о людях наших.

Старик вытянул вперёд руку и указал костлявым пальцем:

— Присмотрись. Тщательнее, внимательнее. Туман сей подрагивает в такт ударам сердца. Не нашего сердца, а того… — голос Хабриаса на мгновение стал шершавым, словно галька, — Того, что выгнало нас из тумана.

Эвас медленно поставил чашку на землю и отошёл.

Свет солнца, всё ниже и ниже клонившегося к земле, начал расцвечивать туман яркими красками. Оттенки красного сплетались с золотом и переливались, неожиданно превращаясь в самые причудливые цвета, словно жилки в начищенном до блеска мраморе на стенах старых дворцов. И в этой пестроте терялось ощущение сердцебиения: всё труднее становилось различать, где тонкая, почти невидимая кромка подёргивается, а где просто меняет цвет.

Мгновения тянулись и тянулись, как вдруг всё вокруг погрузилось во тьму. У них дома никогда такого не было, свет исчезал понемногу, но здесь, в этих землях, ночь наступала словно гасили лампу. Лишь огромная половина луны заливала лес своим серебристым сиянием. Словно движимый приливом, туман поднялся вверх почти на высоту человеческого роста, встав неровной клубящейся стеной перед Хабриасом. Старик перестал опираться на свой посох, медленно потянул затёкшие конечности и устало подошёл к ней, вытянув ладонь вперёд, словно желая нащупать край. Внезапно рука упёрлась во что–то твёрдое, и Хабриас резко отдёрнул её, потеряв равновесие. Сквозь туман проступила чёрная тень и схватила старика за плечо:

— Здравствуй, Хабриас.

Тень превратилась в исполинскую фигуру.

* * *

Клеон шёл сквозь лагерь медленно, плавно и абсолютно бесшумно, как плывёт по небу облако. Нельзя было уловить взглядом его движение, видно будто он стоит, но стоит моргнуть, и гигант уже в другом месте. В призрачном лунном свете он, тем не менее, был отчётливо виден: крепко сжатые на оружии пальцы, покрытая тёмной засохшей коркой кожа рук, а главное — широко раскрытые глаза, из которых часто катились крупные и мутные, словно жемчуг, слезы, каждой каплей прочерчивая по лицу темно–бордовые дорожки. Клеон, казалось, не замечал окружающих его людей, четко двигаясь к одному ему известной цели. И мало кто обратил внимание на Инголеика, скромной тенью шагавшего вслед за ним. Гигант оказался у зеленовато–бурого камня, торчащего из земли на высоту в половину человеческого роста, и взошёл на него.

Воины растревоженно зашевелились, быстро, но без излишней спешки, собрались полукругом перед Клеоном и приготовились слушать. Только тот молчал, медленно и тяжело обводя взглядом своих людей, как будто хотел заглянуть им каждому в лицо. Однако его глаза глядели куда–то сквозь них, словно старый полководец смотрел в само будущее. Это продолжалось невыносимую вечность, пока Клеон не спрыгнул с камня и не подошёл к Эвксениппу:

— Дай людям вина. Завтра будет долгий день.

Вздох одобрения разнёсся по толпе, перерастая в возбуждённый гомон. Воины разбились маленькими кучками, они били друг друга кулаками по спинам и перешучивались, непонятно откуда взялись кувшины и чашки, а где–то в стороне задорно заиграла флейта и затрещали костяшки. Один лишь Инго заметил, как Клеон устало отошёл в сторону, грузно упал на землю, взял наполовину обгоревший кусок дерева из едва тлеющего костра и принялся с усилием строгать его ножом. Ломаное лезвие тёмного синего камня с густыми сизыми прожилками ловко скользило по полену, отнимая от него целые куски древесины, сверкавшие искрами в ночи. Руки Клеона будто не ощущали жара.

Неожиданно, Клеон остановился:

— Ты хочешь задать вопрос. Зря.

Инголеик поднял с земли толстое шерстяное одеяло, завернулся в него и провалился в сон.

* * *

Инголеик смотрел на плавающие в ведерке куски ткани с целеустремлённостью старого и опытного барана, встретившего достойного оппонента на пути от водопоя до пастбища. Эвксенипп только что закончил вынимать их из инголеикского носа, в процессе перемежая витиеватые проклятия с нехитрыми шутками, и теперь тонкие чёрно–красные паутинки медленно растекались в воде. Даже и не скажешь, что столько могло поместиться в небольшой и аккуратный нос. Казалось, из них можно сшить целую рубаху.

— Ну, как дышится?

Инго в очередной раз высморкался и попытался осторожно втянуть воздух ноздрями. Ощущение было не из приятных и даже не из–за назойливой боли, а от того, что к тяжёлому запаху давно находившихся в походе воинов примешивался отчетливый привкус лежавшего в сырости металла. Инго попытался рассмотреть в отражении воды своё лицо, но почти ничего не увидел.

— Плохо выглядишь, очень плохо. Синим пятном лицо стало словно поганка, — короткий каркающий смешок слегка ошпарил спину. — Не горюй, сойдёт.

— Мог бы и извиниться. Ты ведь мне нос сломал.

Инголеик повернулся и упёрся пристальным взглядом в охотника. Наконец–то его можно было рассмотреть как следует, внимательно, в спокойной обстановке и при дневном свете. Не высокий и не низкий, коренастый и плотный; его вид оставлял странное ощущение неправильности. Ну не так должен выглядеть коренной обитатель этих лесов. «А как?» — ехидно спросил голос. И что ему ответить?

Охотник сузил глаза, блеснувшие изумрудом:

— Не поминай прошлое, лучше скажи, как будешь вести людей.

— Вести? За этим тебе нужно обратиться к Клеону. Хотя он уже разъяснил воинам и про это место, и что нам нужно делать. Что, пойдёшь с нами или опять своим путём?

Мегген грустно улыбнулся.

— Я здесь чужой, чего лишний раз тревожить. Как войдём в черноту, я пойду далеко вперёд смотреть путь. Не гляди на меня так, думаешь я всё знаю про наш дом? Нет, — Мегген указал рукой вперёд, — Народ даже близко сюда не подходит. Охотники… среди своих я встречал лишь двух настолько отчаянных, что приносили добычу отсюда. То, что погибло в Чёрном лесу, остаётся таким навсегда.

— Каким таким?

— Пустым. Ты увидишь.

* * *

Граница леса была видна так отчётливо, словно её нарисовали чёрной тушью, добываемой из осьминогов. Вот все вокруг пестрит многоцветием радуги: трава и листья всех оттенков зелёного, блёклые и яркие цветы; а вот — отчётливая полоса, за которой остался лишь один цвет — чёрный.

Инголеик оглянулся по сторонам, увидел толстую гусеницу, сосредоточенно жевавшую стебель, бесцеремонно оторвал её от травинки и пересадил на широкий дубовый лист в двух шагах впереди. Потревоженное насекомое сноровисто поползло в сторону от человека и пересекло границу, буквально на глазах потеряв свой окрас. Просто чёрное пятно ползёт по чёрной половине листа.

Инго встал и оглянулся. Прямо рядом с ним стоял вездесущий Мегген, с головы до ног закутанный в свою доху, и Клеон, медленными движениями снимавший стружку с изогнутой вытянутым полукругом деревяшки. Серые глаза гиганта будто ничего не выражали, но голос был всё так же был наполнен силой:

— Тот самый Чёрный лес?

— Именно. Тот самый, о котором было написано в тех записках, что мы безжалостно выкинули. Юн… — Инголеик прервался буквально на мгновение, — Эвандр бы оскорбился такому обращению с бесценным знанием.

Охотник встрепенулся под своим капюшоном:

— Не произноси имена мёртвых. Не надо.

Инго вопросительно взглянул на Клеона, но тот всё так же пристально осматривал свою деревяшку, будто и не ожидая дальнейшего ответа от Инголеика. Пришлось говорить.

— Это лес как лес, ну, немного тёмный, ну, цвета в нём не видно, а в остальном странность только одна. Но страшная. Спать здесь нельзя. Кошмары снятся, от которых люди с ума сходят или вообще не просыпаются. Идти три дня, не больше, — Инго указал на видневшуюся сквозь кроны деревьев скалу вдалеке. — Вот ровно под ней и крепость. Так что три дня не поспать, и мы на месте.

Инго широко улыбнулся, оглядывая воинов, собравшихся за спинами Клеона и Меггена, но не увидел радости на их лицах, лишь строгость. Будто статуи, чьи черты лица ветер с песком по каким–то причинам не сгладили, а только заострили. Неловкая тишина вот–вот начала бы давить, как вдруг Мегген сделал шаг вперёд:

— Негоже стоять.

Длинная цепочка людей пришла в движение.

* * *

Против ожидания, чернота вокруг ничего не поменяла. Все слухи, все рассказы про самое опасное место из всех встреченных ими — место, где в прошлом без вести сгинули два опытнейших командира с самыми отчаянными разведчиками, место величайшего испытания в их жизни, — оказались всего лишь обычными словами. Даже полное отсутствие какого бы то ни было цвета не ужасало — они видели уже достаточно странностей за время путешествия. Это, наверное, величайший парадокс всей людской жизни — безмерная сила привычки даже к самым жестоким и страшным вещам сменяет отчаянное любопытство и тягу ко всему неизвестному.

Инголеик шёл рядом со стариком и всё искал как бы заговорить об этом.

— Хабриас, вы были знакомы с китобоями? Хоть когда–нибудь?

— Нет, проксен, не был, — голос был сух, как ветер на вершине горы. — На нашем острове слишком тепло, а течения проходят далеко к югу, так что китобои — скорее ваша судьба, чем наша.

— Я всегда удивлялся, каково это — пойти на небольших судёнышках, почти что лодках, в дождь или снег, а иногда даже бурю и шторм, за огромным морским зверем, который ударом хвоста переламывает крупную галеру. А потом бить его копьями, опутывать веревками и, если он не помрёт сразу, долгими днями преследовать по маслянистому следу привязанные к копьям пустые бочки, не дающие ценной добыче уйти на глубину. В детстве мне всегда снились кошмары после рассказов этих моряков. Это ведь невозможно, прожить так всю жизнь. Каждый раз уходить в море, как на войну.

— А потом сам ты опробовал подобную жизнь?

— Да. Почти. Не китобой, но то же море и те же штормы. И люди, с которыми ты сегодня выпиваешь, а завтра они уходят без возврата. И сам ты точно так же, каждый раз вставая за рулевое весло и глядя на карту со свежими пометками, можешь исчезнуть, — Инго грустно усмехнулся. — Контрабанда гораздо лучше — если тебя повесят на столбе, то хотя бы люди будут знать твою судьбу.

Старик ничего не ответил, и молчание начало поглощать их обоих. Инго тряхнул головой и прервал его:

— Знаете, нас спасала только молитва. Обращения к богам. Ко всем: своим и чужим, покровителям морей и земель, неба и глубин, моряков и пахарей, мира и войны. Пусть они жестоки и гневливы, и судьбы людей для них что капля вина, пролившаяся из чарки, но вдруг они присмотрят за нами. Хоть одним глазком, — Инголеик пристально всмотрелся в лицо старика. — Как вы живёте без веры?

— «Моряки есть завсегда язычники, ибо любое разумное начало, зародившееся в человеке, вмиг исчезает в море, как исчезает сам разум». Это сказал один старец с очень смешным именем, похожим на брюшко жучка, давным давно. Если бы тебя услышали ваши жрецы… — старик вздохнул, — Не поздоровилось бы тебе за такие вольности.

— Вы не отвечаете на вопрос.

— А ты не ждёшь ответа. Мы уже столько времени здесь вместе, столько речей я произнёс на твоих глазах. Ты ни разу не подошёл ко мне, не выслушал, не задал вопроса…

— Я задаю его сейчас.

— Сейчас ты задаёшь лишь испытание для моего терпения. Тебе на самом деле глубоко всё равно. «Странные эти островитяне, всё время говорят о смерти богов». Но боги умерли не для того, чтобы мы задавались об этом вопросами. Они умерли даже не ради нас, как учит легенда о Лемеде–огненосце.

Старик встал на месте, откинул с головы медвежью шкуру и взял обеими руками Инголеика за плечи.

— Смерть богов избавила нас всех от иллюзий, что есть вера в маленький шанс будто всё выправится само. Будто проблемы решатся, если очень сильно попросить и очень сильно верить. Нет. Боги умерли, и теперь без них нам остаётся надеяться только на самих себя, на людей. И всё, что происходит вокруг нас — это лишь результат наших деяний и нашей человеческой воли. В том числе и твоей.

Хабриас отступил на шаг назад, медленно оглядел Инголеика с ног до головы и снова закрылся медвежьим черепом, чьи пустые глаза, казалось, вбирали в себя свет чёрного солнца.

* * *

Весь оставшийся день Инголеик шёл словно послушный ослик, которого тащат на веревочке. Не размышляя, не сопротивляясь, не глядя по сторонам и доверяя лишь опыту ног, отшагавших тысячу тысяч шагов за всю жизнь. Да и можно ли себя винить? Ночь точно так же ничего не изменила. Раз спать нельзя, то будем идти, ведь так? Мысль простая и понятная всем. Свет луны заливал окружающее пространство, делая его удивительно контрастным. Обычно обманчивый и склонный создавать иллюзии, в Чёрном лесу этот свет наоборот делал всё удивительно чётким и ясным, словно яркие белые линии выделяли окружающие вещи. Будто картина на вазе, только движущаяся. Ночь сменилась утром, и по цепочке воинов пронёсся короткий приказ: «Привал». Люди скидывали вещи, подходили к ручьям, умывались, шутили и готовили пищу.

Инголеик шёл по лагерю, торопливо перебегая глазами от человека к человеку, выискивая знакомую толстенькую фигуру. Удивительно, как за всё это время Эвсксенипп умудрился не потерять веса, при том что сам Инголеик по собственным ощущением отощал словно вяленая сельдь. Эвас стоял возле ручья и медленно растирал щёки маслом. Увидев Инго, он сходу дружелюбно заворчал:

— Что у тебя на руке?

— Браслет. Тот самый, с узлами, я отмечаю наш путь по нему. Ты же сам мне его дал…

— Сними и покажи.

Инго расстегнул деревянную застёжку и круг за кругом начал снимать спираль браслета с руки.

— А теперь повяжи правильно. Головой наверх, хребтом по правую руку. У меня руки грязные, так что давай сам. Два оборота и вот полная луна, третья нить, та что должна быть красной, квадратный кубик, это что?

— «Шаги», вот тут пять сотен, вот тут место…

— Точно? А какой узел отсекает шаги?

Инго скупо выругался и начал распускать нужную нить.

— Не торопись. Накинь петлю через круглую бусину и сделай хвостик. Тише, не спеши, возьми еще пару нитей и вплети.

Ровная на вид плетёная полоса пополнилась уродливым наростом на боку, но Эвас не останавливался.

— Это ты сейчас помнишь, что вот этот кубик у тебя был за шаги. Пройдёт полная луна, ты посмотришь, и всё, что будет получаться: «Сотня галок ткёт урожай». Не используй слоги в таких вещах, они для поэтов и красивых узоров–загадок. Одна фигура — одно значение, одно действие.

Эвас прервал свою речь, взял в руки что–то похожее на осколок раковины, вдетый в деревяшку, плотно сжал губы и одним движением снял часть бороды. Наконец можно было вставить в его поток слов хоть что–то.

— Почему ты сбриваешь бороду. Ты же не раб.

— А почему ты сбриваешь усы? Почему их сбривает Клеон и вообще все, кроме уважаемого Хабриаса? Потому что мы — рабы нашего дела, и поэтому выглядим как рабы.

— Прозвучало так, будто ты заучил эту тираду. У вас на острове нет рабов, мне это говорили.

— Нет, — Эвас снял вторую половину бороды и теперь аккуратно дочищал остатки, — Я это не заучивал, и рабов у нас нет.

Эвксенипп ополоснул лицо водой из ручья и провёл рукой, убедившись, что ничего лишнего не осталось. Разглядеть щетину сейчас стало невозможно.

— До похода у меня была школа, я учил людей письму, ораторству, философии. Так отдавал долги своих предков. Этот поход — мой последний долг, — Эвас сложил бритвенные принадлежности в небольшую сумку и поднялся в полный рост. — Пойдём, покажу тебе кое–что.

Объемный, но аккуратный свёрток из кожи молодого быка был туго перетянут тонкими бечевками, Эвас острожно распустил один из узлов и мягко сдвинул кожу в сторону. В открывшуюся щель брызнуло ярким отражением. Инголеик поднёс свёрток к носу и втянул воздух ноздрями: «Шёлк пахнет раем».

* * *

Теперь стало понятно, что имел в виду Мегген, когда говорил про «пустое». Еда, которая ещё вчера была нормальной, вместе с цветом, казалось, потеряла и запах, и вкус. Даже голод не утоляла, а просто набивала живот. По крайней мере, Инголеик, прекрасно себя знавший, списывал накатившую раздражительность именно на это. Бессонный переход давал о себе знать, однако шаг за шагом они шли вперёд, пока солнце медленно ползло по небу, пробиваясь лучами сквозь кроны деревьев. Лес был тих, но это не вызывало подозрения — если здесь нет ничего, кроме черноты, то кому шуметь? Иногда воины, словно проверяя, что они не оглохли, случайно задевали ветку или переворачивали ногой камень, и громкий звук разлетался вокруг, медленно истаивая в пространстве. Нет, слух у них никто не отнял. Ещё не отнял.

С последними лучами закатного солнца Клеон дал приказ остановиться. Дольше идти было глупо, людям нужен отдых. Хоть и нельзя спать, но отдохнуть, растереть уставшие ноги, проветрить одежду… Воины устало расселись небольшими кружками. Один лишь Инго не находил себе покоя.

«Что–то не так?»

— А я откуда знаю? — тихо выругался он вслух.

«Ты и не слушаешь, и не слышишь. Оглянись.»

Инго повернул голову и заметил пристальный взгляд Меггена, сидящего на кривом стволе дерева в сотне шагов от него. Удивительно, как в густой чаще леса нашлась настолько ровная просека, что они смогли встретиться взглядами. Словно Мегген знал это. Пришлось подойти к чёрной фигуре. Охотник молчал, и беседу следовало начать с какой–нибудь обыкновенной глупости:

— Почему ты сказал «люди» и «охотники»? Разве это разное?

— Конечно. Люди кормятся с земли: коренья и грибы, зёрна и ягоды. Мы кормимся с чужой жизни, забираем её. Земля щедра, она даёт не спрашивая. Жизнь скупа, она сражается за свои богатства. Мы так опасно ходим по границе табу на охоте, что не каждое племя даже разговаривает с охотниками. Знал бы так, каких трудов мне стоил выкуп одного дня с женой. А уж как я забирал сына…

Мегген вдруг встал, вынул из–за спины свёрток и протянул Инго.

— Как тебе?

В грубую ткань оказался завёрнут бронзовый топор. Топор не для любования и не для царских выходов. Топор для боя: лёгкий, острый и опасный, он был украшен чеканным узором, который занял у мастера не одну полную луну работы.

— Хочу вернуть хозяину прямо в его червивое сердце.

— Но это табу.

— Конечно. Именно поэтому я вами. С тобой. Ты ближе этому дому, чем кто бы то ни был. Ближе, чем любая шаманка, чем самый старый охотник. Но ты боишься этого. Хочешь я тебе помогу?

— Зачем?

Охотник не ответил, лишь протянул вперёд руку и разжал кулак. В мозолистой ладони лежал маленький кусочек хлеба, чем–то пропитанный. Инго колебался лишь мгновение, прежде чем голос произнёс: «Ты не слушаешь и не слышишь». Всё вокруг замерло, стало до остроты тихо. Инголеик осторожно взял хлеб и положил его на язык. Ледяной сок растёкся по рту, наполняя голову лёгкостью. Ноги подкосились, но Мегген поймал падающее тело и аккуратно положил на землю, подоткнув под голову мешочек. Инго успел лишь прошептать:

— Здесь нельзя спать.

Лес вокруг расплылся в пятнах, лишь ярко–зелёные глаза Меггена внимательно смотрели на него.

Глава 8

Солнце медленно и лениво, словно нехотя, поднялось над гребнем гор и окрасило отвесный обрыв тёплыми тонами. Белая каменная поверхность с тёмными прожилками засветилась на фоне остальных склонов, густо поросших травой, как вдруг по всей щербатой плоскости начали распускаться красные цветы. Лианы, веревками висевшие с верхнего края обрыва до самой земли ярко приветствовали рассвет, раскрывая свои бутоны. Одновременно с этим лучи солнца наконец нащупали расщелины с кварцем, и кристаллы заблестели по всей поверхности. Мягкий ветер покачивал растения, и спокойствие разливалось по всей округе.

Над краем скалы показались рога. Медленно и вальяжно горный тур подошёл к обрыву и окинул взглядом окрестности. Настоящий патриарх своего стада, круторогий и с проседью, он не боялся никого и ничего. Вся его внушительная стать говорила о том, что это его гора, его пастбище и его дом.

Ветер игриво сорвал один из цветков и закрутил в воздухе. Растрепав его на множество лепестков, он подхватил один и подбросил выше прочих. На миг зависнув, лепесток медленно полетел вниз, когда очередной порыв аккуратно поднял его и нанизал на правый рог тура. Благородный зверь слегка качнул головой в знак беспокойства, но упрямый цветок крепко засел, превращая лучи солнца в красную краску на матово белом роге. Подняв морду вверх, горный тур ещё раз понюхал воздух и, развернувшись, медленно скрылся с края обрыва. Лишь ветер остался покачивать цветы на камне.

Никогда ты не видел картины прекраснее.

* * *

Инго вскочил в холодном поту и испуганно заозирался: охотника рядом уже не было, как и его следов, лишь покрывало не потревоженных никем и ничем опавших листьев застилало все вокруг. И тишина, глубокая, кромешно–тёмная и абсолютно пустая. Не то чтобы стоящий лагерь воинов должен был громко шуметь, в конце концов это не рыбный рынок после удачного лова, но хоть какие–то звуки люди обычно издавали. Инголеик аккуратно сделал шаг, другой, стараясь не потревожить толстый слой листьев, после чего резко рванул вперёд и побежал со всех ног, петляя между деревьями, и так же резко остановился, словно ударившись о стену, когда добрался до лагеря. Открывшееся зрелище поразило его.

Изумрудные нити спускались откуда–то из крон деревьев, переплетаясь в узоры и разделяясь на отдельные пряди, каждая из которых шла к человеку, входила в кожу и растекалась по его жилам. Словно оглушённый Инго медленно бродил среди людей, сидящих с пустым взглядом или лежащих на земле, и старался не задеть ни одну из нитей, как вдруг буквально наткнулся на Эвксениппа. Тот стоял, опёршись на копье, а в руке его был крепко сжат нож с наколотым куском мяса, высохшим и покрытым толстым слоем пыли. Инго схватил друга за плечи и начал трясти, однако Эвас не сдвинулся с места. Выругавшись, он резко потянул за нить, идущую к запястью, но та тоже не поддалась. Убрав руку, Инголеик с удивлением увидел рассечённые до самой кости кожу и мясо. Он отступил на шаг и встал на месте, оглядываясь по сторонам и медленно перематывая ладонь куском ткани.

Эту картину можно было бы даже назвать прекрасной — изумрудный узор в чёрном окружении, — если бы не было так страшно. Застывшие люди с застывшим взглядом, полная тишина… Инго осторожно обходил переплетения, как вдруг замер, поражённый; конец нити входил одному воину прямо в глаз. Аккуратно приблизившись к лицу, Инголеик начал пристально его разглядывать, когда воин моргнул. Это было настолько внезапно и неожиданно, что Инго отшатнулся, задел что–то ногой и услышал резкий звук разбившейся керамики. Горшок раскололся на крупные осколки и ярко красные угольки рассыпались по траве. Ярко красные…

Не веря себе Инго схватил один и тут же выронил. Пальцы защипало, и на них мигом выскочили мелкие волдыри. Аккуратно собрав черепком часть углей, Инго осторожно прошёл в центр лагеря и положил их на землю. Дальше было знакомое дело: сначала сухой мох, потом мелкие палочки и щепки, крупные обломанные ветви. Инголеик достал откуда–то топор, рубил толстые суки, кидая их в разгорающееся пламя, и даже выбрал достаточно сухое дерево с голову толщиной. Его пришлось долго валить, разбивать на отдельные чурбаки и затем закидывать в жадно пожирающий дрова костёр. Наконец, огонь взвился практически до небес, а мокрая от выступившей сквозь повязку крови рукоять топора выскользнула из рук.

Инголеик взял в руки толстую деревяшку и камень и ударил их со всей силы. Гулкий стук разнёсся вокруг, и Инго замер с поднятыми руками. Ещё удар, и Инго скрючился без движения. Ещё удар, и встал столбом. Удар за ударом, разносящиеся вокруг через равные промежутки, и странные позы человеческого тела, недвижимые, словно высечены из кости, ещё больше усиливают тишину. Лишь яркий скачущий свет от огня отбрасывает пляшущие тени, придающие жизни этой картине. Удар, поза, и вдруг рядом с Инго обнаруживается старый Хабриас. Он застыл с гримасой на лице, нити уходят наверх, будто у куклы. Ещё удар и Хабриас меняет позу так быстро, что взгляд не может это уловить. Удар за ударом к танцу присоединяются оставшиеся воины. Кто–то топает в ритм ударов. Кто–то щелкает языком. Вокруг огромного костра выстраивается круг, за кругом второй круг. Они медленно движутся навстречу друг другу, а затем расходятся, удар за ударом.

После очередного удара по изумрудным нитям проходит волна, и они тихо рассыпаются в воздухе, опадая тонкими хлопьями. По лесу разносится крик и барабанная дробь разрывает уши. Люди пускаются в пляс, прыгая и кривляясь, подбегая к костру и отходя назад, а среди деревьев скачут и переплетаются тени.

Дикий танец у костра вытянул все силы из Инголеика, ему хотелось лишь упасть и лежать, лежать и уснуть… Инго медленно брёл, не глядя по сторонам и загребая ногами горы опавших листьев. Шаг за шагом, опустив глаза в землю, пока не наткнулся на проплешину в виде человеческой фигуры. Оглянулся по сторонам. «Да, это то самое место». Инго осторожно лёг, стараясь не нарушить точность своего отпечатка в лесном ковре, и закрыл глаза. На языке появилось ощущение холода, растекавшееся по горлу вслед за проникающей жидкостью. По телу прошёл удар.

* * *

Инголеик открыл глаза и упёрся взглядом в безмятежное лицо Меггена. Увидев, что Инго проснулся, охотник рывком поставил его на ноги.

— А ты быстро. Даже не успел толком коснуться земли.

— Что я видел?

— Это ты меня испрашиваешь? — Мегген коротко заухал, как сова. — Ты из нас двоих бродишь по изнанке жизни.

Охотник осторожно снял с пояса маленький мешочек и протянул Инголеику.

— Наш люд всегда говорил, что я знаю все тропы в лесу, зримые и незримые, но это не так. Просто чутьё да глаз хороший, а незримые тропы глазом не объять. Вот я и не пробовал никогда заветного холода. Держи, храни.

Инголеик развязал веревку и заглянул внутрь. В полутьме мешочка прятались крупные кусочки ноздреватого хлеба, немного влажные на ощупь. Инго слегка сжал один, и на поверхности выступили капли жидкости, мгновенно исчезнувшие, стоило убрать пальцы. Он поднял глаза на Меггена, но тот уже развернулся и шёл в сторону лагеря. Похоже, никакого объяснения не будет.

Сон — если это был сон — всё никак не шёл из головы. Удивительно яркий и чёткий, он был полной противоположностью того, что происходило в лагере. Вокруг кипела жизнь. Люди, совсем не выглядевшие усталыми, без лишней суеты занимались делами или болтали друг с другом. Двое разведчиков скинули одежду и занялись борьбой, их разом окружили другие воины, подбадривая, подшучивая и давая советы. Кто–то штопал порванную острыми ветками одежду, кто–то шлифовал острие каменного топора, кто–то варил похлёбку. Лишь Клеон сидел в отдалении, деревянная маска задрана высоко на лоб, а помутневшие глаза мягко осматривают людей.

Мегген осторожно снял с плеча топор и начал разматывать толстый слой ткани вокруг лезвия. Холодная бронза причудливо отражала окружающую обстановку, делая лица людей смешными и круглыми. На отдалении от острия были полукругом выбиты смутно знакомые буквы. Инголеик наклонился и присмотрелся. Да, старое письмо, грубое и лишённое даже минимального изящества, оно гласило: «Мы часть чего–то большего, чем мы сами».

Мегген поднял глаза и сказал:

— Не вздумай искать ответы у шаманки.

— Почему?

— Она тебя убьёт.

* * *

Как Чёрный лес закончился никто даже и заметил. Или не хотел замечать. Листьям и траве вернулась их первозданная зелень, то тут, то там мелькали белые стволы деревьев с чёрными полосами, но идущим вперёд людям было всё равно. Ни радостного крика, ни даже возгласа: воины сосредоточенно шли и шли вперёд. Шаги один за одним медленно сплетались в сотни и тысячи, только делай очередной узел на браслете, как вдруг лес расступился, и в лица людям ударил влажный ветер. Сразу за небольшой полосой земли приветливо плескалась широким проливом вода, за которой вздымались стены крепости.

— Они всё же сделали это! — Инголеик почти закричал, — Невероятно.

Он оглянулся вокруг, но таких же сильных эмоций у окружающих не увидел. Лишь из–за спин воинов вышел Клеон и спокойно спросил:

— Что там?

— Они пробили скалу и затопили болотце, — Инго указал рукой на узкую расщелину, откуда извергался водопад. — Я слышал от стражи, что это давно хотели сделать, мол отрежет нас от леса да и болото разбавит. Это ж сколько рабов они загнали туда…

Клеон даже не пошевелился, только чёрный провал глаз на маске казалось слегка подрагивал полутенями. Тишина вновь окутала отряд, и вдруг раздался отчётливый хлопок по воде. Он звонко разлился над поверхностью залива и тихо растворился в лесной чаще. Воины разом приготовились к броску и замерли. Хлопок раздался ещё раз. Ветер со стороны залива усилился и, вдруг, донёс слабый обрывок радостного крика, сразу исчезнувшего вслед за ослабшим порывом.

— На квок ловит… — в голосе Клеона появилась неожиданная теплота. — Что, дитя Архипелага, не слышал о таком?

— Нет.

— Такая рыба в море не живёт, — гигант развернулся и бросил короткую фразу в сторону Эваса. — Достань нам этого рыбака.

Эвксенипп проводил взглядом уходящего в чащу Клеона и начал снимать с себя одежду.

— Вот оно, Инго, что бывает, когда ты лучший пловец.

Обнажившись, он аккуратно обмотал левую руку нешироким ремнём, а к правой привязал нож в ножнах, набрал полную грудь воздуха и начал тихо заходить в воду. Пара шагов и неуклюжий с виду человек с плотным пузом погрузился с головой и исчез. Один из разведчиков расстелил на земле шкуру и достал пару волчков.

— Сыграем? Он не скоро вернётся.

Инго присел и крутанул деревянную игрушку на кончике пальца, проверяя баланс.

* * *

Облепленный тиной и водорослями, в грязных разводах и с запутавшимся в волосах головастиком, Эвксенипп был больше похож на сказочного духа болота, чем на человека, причём скорее на страшного духа. На это сильно влиял вид связанного по ногам и рукам человека, которого «болотный дух» тащил за собой. Эвас доволок пленника до стоявших полукругом людей, после чего грубо бросил его на землю, а сам стал срезать ножом пучки травы и вытирать с себя грязь.

Глухой и смазанный маской голос Клеона разрезал пространство:

— Времени нет. Хабриас, — фраза специально была произнесена на языке, понятном любому жителю Архипелага, — Пусть сразу всё расскажет.

Старик в медвежьей шкуре склонился над пленником и что–то зашептал ему на ухо. Слова перемежались ударами по лицу, показным вращением деревянной дубинки, усталыми вздохами и сломанными пальцами. Эвас не оттёр даже половину тела, как пленник уже рыдал и что–то торопливо бубнил на каком–то непонятном варианте своего языка. Хабриас поморщился и обратился к Инголеику:

— Проксен, что извергается из этого рта? Половину слов даже словами нельзя назвать, скорее мычанием скота.

— Бродяжий язык. Есть такое племя, их ловят да… — Инго вдруг замолчал на полуслове и сделал продолжительный жест рукой. — Я переведу.

— Что же, пусть расскажет про крепость.

Пленник быстро залопотал, однако, сразу же получил пощечину от Инголеика, после чего стал говорить медленнее. Инго терпеливо его выслушал, изредка переспрашивая, после чего резко заткнул пленника кляпом.

— Говорит флот ушёл из крепости и давно. Ждут его со дня на день. В крепости почти тысяча человек, но воинов мало, одни мастера да счетоводы. Многие болеют из–за того, что затопили болото.

— А рабы?

— Всех умертвили.

Хабриас глубокомысленно хмыкнул и посмотрел на Клеона. В наступившей тишине Инголеик жестом подозвал разведчика и указал ему на толстое дерево. Тот подхватил топор и начал вырубать со ствола широкий пласт коры высотой в человеческий рост. В этот момент Клеон ударил большим пальцем по ножнам, отчего разлетелся щелкающий звук, и сказал:

— Спроси про болото.

Инго щёлкнул пленника по уху, перевёл вопрос и, вынув кляп, стал дожидаться ответа.

— В болоте ловится много всякой дряни, но только днём. Ночью происходит отлив, водопад пересыхает и болото становится кашей. Оттуда лезет мошкара, гнус и ядовитые испарения.

— Кашей… — протянул Клеон.

Инго резко повернулся к охотнику:

— Мегген, ветер усиливается?

— Да, ночью будет с ног сбивать.

— Ветер и отлив.

— Да, ветер и отлив.

Инголеик поднял взгляд на Клеона, однако, тот уже отвернулся ото всех и была видна лишь его спина.

— Что скажешь, проксен?

— Ветер сгонит всю воду, перед самым рассветом у нас будет совсем немного времени, чтобы дойти до стен, — Инго подошёл совсем близко к гиганту и понизил голос. — Их там тысяча, а нас осталось полторы сотни.

— Каждый воин стоит десяти врагов.

Разведчик закончил с деревом и указал Инго на широкий прямоугольник из коры. В этот момент пленник перекатился ближе к Клеону, встав на колени, начал резко кланяться и кричать на ломаном островном языке:

— Знать я место казна. Казна прятать хозяин кораблей. Камни–блестят, желтое железо, белое железо, большие ножи…

Ударом ноги пленника отправили на своё место. Инголеик бросил ему пару фраз, внимательно выслушал и снова повернулся к гиганту:

— Говорит про тайник с золотом и оружием. Просит сохранить жизнь, тогда он всё покажет после того, как мы возьмём крепость. Что делать?

— Сам знаешь.

Инголеик подошёл к пленнику и подозвал разведчиков. Они подняли беднягу на ноги и развязали ремни. Неудачливый рыбак расплылся в улыбке и начал всех благодарить, постоянно кланяясь, повторяя «сокровища» и вращая головой во все стороны. Инголеик подвёл пленника к лежащей на земле коре, после чего сказал:

— Смотри прямо и стой ровно.

Стоило пленнику замереть, как один из разведчиков ударил его под колено, отчего он упал, и, как только шея пленника оказалась на уровне груди, Инго коротко ударил дубинкой ровно в хребет. Человек разом обмяк, и его тело уложили на кору, завернули словно в полотно ткани, обмотали ремнями и подвесили на самую толстую ветвь.

* * *

— Проксен, у тебя хорошая память? — голос Клеона звучал тихо и ничуть не похоже на обычную манеру цедить слова. — Легко ли ты забываешь простые вещи?

— Жаловаться не приходилось.

— В твоей фратрии был воин. Толстяк, любящий пошутить. Ты помнишь его имя?

— Конечно, его звали… Его звали…

Клеон снял маску. Молочно–белые яблоки глаз не двигались, а по щекам вниз шли глубокие борозды, словно пересохшие русла рек из слёз.

— Не пытайся вспомнить, лес забрал мертвецов. Их тела, их души. Память о них.

Огромная рука Клеона легла на запястье Инго, пальцы чутко пробежались по широкому браслету.

— Пусть хоть узлы запомнят нас.

Позади раздался низкий гул, перемежаемый треском. Воины поднимались со своих мест, готовые к последней, решающей схватке. Замотанные в шкуры, с деревянными дубинами и каменными топорами, костяными копьями и плетёными щитами, они казались самой природой, ожившей в этот раз в форме несущих смерть людей. Один лишь Мегген со своим бронзовым оружием казался чуждым. Инго крепко сжал кулак, но тут же разжал — на лоскуте ткани, обмотанном вокруг ладони, выступила кровь от ещё не зажившего пореза.

Хабриас поднял вверх руку, и опустилась тишина, прерываемая лишь завыванием ветра:

— Вы и так всё знаете, но я скажу еще раз. Нечётные фратрии обходят слева. Чётные — справа. Помните, каждый ваш поступок в жизни привёл вас к этому моменту, не дайте ему исчезнуть впустую.

За расступившимся лесом сразу начиналась буря, ветер рвал и метал, там, где ещё днём стояла глубокая вода уже была сырая земля и мелкие лужицы, ярко блестевшие в свете полной луны. Воины выходили из леса, вливались в две колонны и быстрым шагом удалялись в сторону крепости, где уже зажигались костры на стенах и откуда надрывно вопил о тревоге рожок. Клеон оглянулся назад, словно пытаясь нащупать невидящим взглядом Инголеика и десяток разведчиков, оставшихся с ним для решающего момента, сделал неуверенный шаг, случайно задев ногой выпотрошенную тушу оленя. Замерев на мгновение, гигант опустился на одно колено, силой выдрал череп из шеи животного, вставил внутрь свою маску и надел на лицо. С ветвистых рогов опали небольшие комья земли.

Клеон вытянул руку вперёд, и Инголеик быстро подставил своё плечо. Последние из островитян вышли из леса и отправились к крепости.

Эпилог

Я ненавижу море. Да, всё на самом деле так просто. Вот почему я так отвратительно себя чувствую в последние годы. Дело не в том, что мои братья разменивают данные милостью богов и щедро политые кровью земли наших предков на очередные куртуазные шелка. И не в том, что меня сослали из императорского двора в «почётное» командование великим флотом на краю мира. Дело даже не в ущербе чести нашего рода, над которым нынче не насмехается разве что последний раб, нет. Всё дело в море. Солёные брызги, от которых шелушится и чешется кожа, вечная качка, не дающая уснуть, вонь водорослей и матросов… Ничего, ничего. Моя победа изменила всё. Этот островитянский скот из тех, что не поместились в наши трюмы, уже кормит рыб, их корыта сожжены, а голова того порождения осла и блудницы, что возомнил себя морским предводителем островитян, сейчас плавает в бочке с креплёным вином. О, при дворе будут возмущены такой провокационной посылкой императору, и я бы отдал половину нашего замка, чтобы увидеть лица этих лизоблюдов при виде маринованной головы главного из безбожников. «Из святой бронзы не льют гвоздя, а при дворе императоре не говорят о войне». Будут говорить!

Я вышел из своих покоев на корме самой большой галеры во флоте, и тут же солёный ветер ударил прямо в лицо, а захлестнувшая волна ударилась в паруса и крупными каплями обрушилась в чарку с вином. Рулевой, увидев это, в панике заверещал, а надсмотрщик в трюме стал хлестать рабов, приговаривая, чтобы они гребли плавнее, когда повелитель снаружи. Ну уж нет, не хватало только тащиться как беременная буйволица только из–за каких–то брызг.

— Быстрее, — мой голос чуть не сорвался, — До отлива мы должны быть у берега, я не хочу ещё одну ночь провести в море. Тридцать бочек вина, если эта галера будет первой в порту.

Надсмотрщики радостно заулыбались и зарычали на гребцов, перемежая обещания щедрой попойки взвизгивающими взмахами бича. Барабан на носу начал бить в два раза чаще.

Император труслив, очень труслив. Стоит мне прислать ко двору тысячу рабов, весть о грандиозной победе и план пойти на Остров, дабы утопить животных в огне и крови… Боги дали мне эту победу, щедрые боги дадут и следующую. Обо мне будут говорить во всей империи. О–хо–хо, император же никогда такого не позволит, не даст мне возвыситься на войне, а значит отзовёт ко двору и щедро наградит. Дальше остаётся опасаться лишь злого навета да ядовитого скорпиона в постели, но всяко лучше, чем ЭТО. По крайней мере, во дворце я буду в своей стихии.

Я сделал глубокий глоток вина, но морская вода безнадёжно испортила вкус напитка и его пришлось выплюнуть прямо на палубу. Мальчишка–раб резво выскочил из–за спины и уже поднёс новую чарку. Смотри–ка, щенок хоть и из китобоев, а как хорошо выдрессировался. Всего–то и требовалось, что отрезать нос и уши его предшественнику.

Скрип уключин на вёслах превратился в протяжный вой, пока моя роскошная галера самим своим видом разгоняла в стороны остальные корабли. Не прошло и получаса, как я со своей красавицей уже был впереди флота. Чёрная полоска земли виднелась на горизонте, а сверху сверкал огонь маяка. Что ж, мы не то, что до заката, мы будем в крепости до вечерней вахты. Я радостно улыбнулся и удалился в свои покои.

* * *

— О, великие боги, о, щедрые боги. Всё что есть в моей жизни, дано вами, всё, что взято мной, позволено вами. А ведь я знаю почему. Знаю. Я — потомок богов. Сын самого Властителя ветров. Конечно это так, иначе как бы младший сын такого нищего дома смог бы так высоко подняться? Это дар моему роду, древнему роду. Как я сейчас молюсь вам, так мои предки до самого великого Орзана Покорителя возносили вам хвалы и приносили жертвы. Все эти придворные выскочки, лизоблюды и трусы были пеной морской, пока мои предки крепко стояли на Архипелаге. И паршивый Бастард–император отнял власть у нас лишь потому, что мы были беспечны. Мы погрязли в поэзии и придворных интригах, и в молитвах. Да, молитвах. А вы не хотите просто слов, вы хотите, чтобы кто–то поил море кровью. Правителем империи не может быть куртуазный женоподобный юнец, только настоящий воин. Но все воины, что режут островитянских червей поколение за поколением, не допускаются во дворец. Их презирают, над ними смеются. А больше всего смеётся слабое бастардское семя на троне. Щедрые боги, великие боги, мои слова ничто, свои деяния дарю я вам. Недолго осталось вам ждать.

В углу комнаты плач и всхлипы становятся всё громче. Мальчишка–раб не может слышать такое, ведь хула на императора равна хуле на богов, но и заткнуть уши боится, вдруг пропустит приказ. Я спускаюсь с небольшого алтаря, подхожу к этому отродью и с размаху бью его по щеке.

— Слушай внимательно, щенок. Я твой господин. Я твой бог. И я проклеймлю тебя словно скотину, если ты не прекратишь ныть.

Нет, пока острова нашего Архипелага наполнены такими нытиками, они не перенесут смерти императора. Значит убивать его мне нельзя, остается только вернуться с большой победой. Почему просто нельзя войти во дворец с людьми, готовыми пойти ради меня хоть в великий водоворот, и выпустить там всем кишки? Почему нельзя взгромоздиться на этот драгоценный стул и объявить себя властителем по настоящему праву, праву божественной крови моего рода, крови воинов? Нет, я хоть и потомок богов, но бастард–на–троне обладает духом бога. Чем мы лучше островитянского гнилья, если откажемся чтить богов, пусть даже и слабых, как этот глист? Нет, пусть живёт.

Мальчишка перестал издавать звуки, но слёзы всё ещё лились из его глаз. Пора преподать ему урок выносливости. Я подошёл к жаровне, снял с шеи тяжелый бронзовый полуобруч и опустил его в угли ровно узором в центре.

— Подойди сюда, щенок, я буду тебя дрессировать. Достань его и крепко держи в руке, пока не скажу.

Раб подошёл ко мне и испуганно посмотрел на краснеющий металл, даже не пытаясь поднять руку. Похоже, с ним придётся повозиться.

* * *

Я вышел из комнаты, широко распахнув обе двери. Солёный ветер опять ударил в лицо, но эта свежесть даже взбодрила. Ближайший воин подбежал к дверям и попытался их закрыть, но я остановил его небрежным жестом.

— Пусть проветрится, — я придал своему лицу самый невинный вид, на который был способен. — По правде сказать, запах палёного мяса иногда так невыносим.

Круг солнца уже начал краснеть и клониться к краю мира. Полоска земли впереди обрела очертание — тусклый лес и скалы, переливающиеся в лучах разными цветами. Знакомое место, вот за этим вот поворотом и будет наш прекрасный залив и крепость.

— Ответ пришёл?

— Нет, великий господин, мы послали уже пять птиц с записками, но ни одна не вернулась.

Этот дурак, которого поставили на командование крепостью, похоже снова запил. Почему все, кого мне только ни присылают или спиваются, или сходят с ума? Придётся выслушивать его бредни про демонов и чуму, ужас из глубин леса и прочую чушь вместо торжественной встречи и приятного разговора. В честь моей победы должно зарезать сто быков! Жаль, столько не наберётся, придётся резать рабов. Мне не терпелось скорее оказаться на суше, твёрдой суше без этой постоянной качки.

— Быстрее. Подгони этих лентяев на вёслах.

Надсмотрщик опустил голову и спрыгнул на нижнюю палубу. Я же вышел на самый нос и почувствовал, как галера начала закладывать широкий круг. Из–за каменного обрыва во всей своей красе вот–вот начнёт показываться крепость. Белёные камни, разодетые в пурпур стражники, бронзовая фигура быка на башне, под которой горит белое пламя. Я уже почти привык называть это место домом. Галера резким рывком заложила направо, и залив открылся мне во всей красе, вот только увиденное…

Стены крепости пересекали веревки, а на них красными кулями висели тела стражников. Я пригляделся. Это была не просто кровь, сама кожа была снята с моих людей. Кровавые разводы блестели в лучах заходящего солнца, и я с ужасом понял, что часть тел всё ещё слабо шевелились, будто живые. На центральной стене стояло две фигуры. Одна, пониже, неторопливо вязала узлы вокруг нескольких тел, лежащих на уступах стены, а вторая недвижимая, словно истукан, с ветвящимися демоническими рогами на голове, смотрела в сторону моря. Его можно было принять за величавую статую, если бы грудь не вздымалась от равномерного дыхания.

На самой высокой башне прямо напротив солнца развевалось шёлковое знамя с кисточками, в солнечном свете сверкая будто расплавленный металл. И тишина. Ни звука не раздавалось со стороны крепости, обычно переполненной шумом и гамом людей. Даже море затихло, растворив в себе всё, что могло отвлечь. Лишь висящие мертвецы и два вестника погибели заслуживали внимания. Наконец, низкорослый закончил своё дело и трупы заскользили по крепостной стене, повиснув на верёвке в скрюченных позах, и вниз потекли красные ручьи.

Набежавшая морская волна с размаху ударилась о камни и, смешавшись с кровью, взмыла каплями наверх, превратившись в пыль. Эта пыль осела на правом роге, окрасив его в кумачовый цвет, мигом расцветший под солнцем словно драгоценный камень. Огромная, исполинская фигура приподняла голову и лицо, гладкое словно камень и ничего не выражающее, с чёрными провалами глаз, качнулось влево и право, ловя звуки. Здоровяк повернулся всем телом ко второму, снова повернул голову к морю и коротко рассмеялся. Этот звук разорвал тишину и разом вернулся шум волн. Секунда, и на стене никого нет.

Я пришёл в себя. На корабле стояло гробовое молчание, не бил барабан, надсмотрищики не хлестали плетьми, не скрипели вёсла. Рулевой смотрел испуганно, не в силах ничего сказать.

— Разворачивай, — голос мой неподобающе пищал, но прокашливаться совсем не хотелось, — Разворачивай ко всем чертям. Уходим. УХОДИМ!

Галера накренилась от того, насколько резко весла по левому борту вонзились в воду. Огромное судно прыгнуло вперёд, унося нас подальше. Спину мне жгло огненное пятно шёлкового знамени.