Касым. Султан

Глава 1. Первый день

Я очнулся не от боли, от звука. Я вдохнул, в нос ударил свежий воздух.

Ветер гудел, нёс запах кумыса, пепла и полыни, прямо как в детстве. Надо мной бездонное небо, будто нарисованное. Протер глаза, но ничего не поменялось. Небо как будто стало ярче и насыщеннее. Я не сразу понял, где нахожусь. Тело было странно лёгким, осмотрев я увидел тонкие руки но крепкие руки, лёгкое дыхание, как будто до этого я дышать не умел, а рядом лежала казахская шапка, вроде такия называется. А вдалеке паслись стада овец.

— Касым, — позвал кто-то, протягивая руку. Голос старика, сиплый, но мягкий. — Опять заснул на солнце, балам.

Я поднялся. На горизонте паслись лошади, звенели колокольчики на шеях. Вдалеке белели юрты десяток, не больше. И всё это казалось сном, слишком цельным, слишком живым. В голове была каша.

Я хотел что-то сказать, но язык будто споткнулся. Казахские слова знакомые, но такие далекие, заполнили мой разум. Старик, с морщинами, как иссохшая земля, смеялся:

— Пойдем, балам, дастархан накрыли. Сауле родила.

Старик медленно повернулся, и пошел в сторону дыма и юрт, и повёл рукой, иди мол. Я послушно двинулся за ним, чувствуя, как шаги вязнут в сырой земле.

Мысли плыли. Помню как вечером возвращаюсь домой пешком. Морозит, небо низкое. У моста задерживаюсь, стою, смотрю вниз.

Телефон вибрирует сообщение от дочери:

> «Пап, как ты?»

Пишу:

«Нормально. Работаю. Не переживай.»

И удаляю.

Сердце в последнее время часто ныло, но я не обращаю внимания. Всё равно кому жаловаться? В больницу идти некогда, страховка дорогая.

Говорят, что в Америке всё для людей. Может быть. Только не для таких, как я. Не хочу никого напрягать.

Вдыхаю сигаретный дым и иду дальше, чувствуя слабость. Голова немного кружится. Становится как-то тихо будто звук уходит из мира. Останавливаюсь, опираюсь на перила.

Перед глазами неон, фары, снег. Сердце рвётся где-то внутри. Тело становится тяжёлым.

Я пытаюсь вдохнуть не выходит.

Но я чувствую облегчение.

Мир качается.

Свет гаснет.

Последняя мысль странно простая: всё-таки, наверное, Бог есть.

Взгляд обратно фокусируется. Получается я умер, и это место на рай не похоже, скорее на детские воспоминания которые я прожил в ауле.

Я прошёл мимо барана. Он лежал связанный. Но казалось что в лице барана не было беспокойство. Лишь смирение. Мужик рядом начал читать бата.

— Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного!Аллах Велик! Пусть через горло твое уйдет кровь, А нам останется халяльная плоть. Пусть душа твоя пребудет в раю, А наш скот будет цел и головы наши невредимы! Кровь твоя земле, кости собакам и птицам, Мясо твое в наши утробы. Грех [смерти] не на тебе, а на нас, Пусть же благодать от этого вернется тебе! Аллах Велик!

И резким действием перерезал горло. После этого барану разрубили ноги и подвесили за задние ноги на верёвке, мужик принялся работать, будто руки сами знали, что делать. Шкура отходила легко, мясо отделялось от кости, и в каждом движении чувствовалось, он делал это тысячу раз.

Я стоял рядом, слушал звук ножа, шорох шкуры, хлюпанье крови и понимал, что это и есть реальность. Не кино, не картинка из книги жизнь, где всё настоящее до грубости. И меня начало рвать, я отвернулся. И блевал. Довольно быстро это закончилось.

—Ой, балам, говорил тебе не спи на солнце, вот и стошнило.

Я же отошёл к колодцу, который был больше похож на земляную насыпь, с балками. Но откуда то я знал что это колодец. Отпив воды и отдышавшись, мне стало лучше. И я осмотрелся.

Пахло жиром, паром, дымом. Где-то на ветру хлопала тряпка. Женщины у юрты чистили котёл, накрывали дастарханы, мальчишки вдалеке гонялись за щенком. Всё шло своим чередом будто ничего особенного не произошло.

Я начал дышать и успокаиваться. Блевал я больше из-за запаха.

Я подошёл обратно к старику.

Я кивнул. Не знал что ответить. Старик был высок, но время опустило его плечи, сделало походку чуть покачивающейся, будто в каждом шаге звенела старая боль. На нём был поношенный чапан из плотного синего сукна, по краям истёртый до серого, и меховая шапка, сбитая набок. Борода редкая, с проседью, с желтоватым оттенком от ветра и дыма. Лицо иссечено морщинами, глубокими, будто нарисованными ножом, а глаза светлые, серо-зелёные, усталые, но ясные. В них чувствовалась власть без жеста: такая, что не требует крика. Такие глаза только у тех кто привык командовать.

Но несмотря на это он посадил меня во главу праздничного стола, на нескольких корпешках с красивым узорами. Сам же сел рядом. Вскоре вокруг расселись другие старики и мужчины. Где то 30 человек. Приглядевшись вижу что большинство из них шрамированные и суровые. Стали не по себе. Но лицо я держу отлично. И только сейчас я заметил что по сравнению с другими я одет в дорогой комплект, расшитый золотыми нитями чапан, такия тоже очень богата сделана и маленький, как будто специально сделанный для меня детский нож в кожаных ножнах на поясе.

Столы для детей и женщин стояли чуть дальше.

Праздник шел хорошо, хотя я лишь ел и кивал если мне что-то говорили. Но было очень вкусно, такой бешпармак я давно не ел, очень давно. Может я все таки попал в рай?

Вдруг самый молодой из мужчин, как я понял муж Сауле, с одним усами, встаёт подходит ко мне и склонился.

— О, мой высокопочтенный султан! Мой господин!Слава Богу, в моем доме родился еще один воин (сарбаз). Я принес своего младенца пред ваши очи, чтобы ему передались ваши величие, удача и благодать (құт). Позвольте, мой султан, получить ваше чистое благословение.

Что? Я опешил, для меня это было как удар. Тут нельзя просто кивнуть, надо что-то сделать.

— Конечно. Подойди. Пусть твой сын будет здоровым и счастливым. — по лицам окружающих вижу что это не то. Молчание, все чего-то ждут. И тут до меня доходит что все они воины. — И пусть вырастит самым отважным и сильным батыром. — и одел младенцу свою такию на голову.

И услышал одобрительные возгласы. Похоже все сделал правильно, сажусь обратно.

Следом же встаёт старик.

—Молодой султан дарит своему будущему верному сарбазу коня!

И следом идут ещё более громкие взгласы. И постепенно этот той становится все более громким и громким. Но удивительно никто сильно не напивался и прям пьяных я не видел.

Постепенно в вечеру все закончилось и меня провели в большую юрту, добротная, с толстой войлочной обивкой и старым деревянным остовом.

Я стоял у порога. Снаружи ветер залетал внутрь, от чего пламя дрожало и тени двигались, будто кто-то тихо ходит за спиной. И вдруг, я вспомнил не свою жизнь, а образы. Сначала обрывки. Тёплые руки женщины, волосы, пахнущие молоком и полынью. Её смех тихий, словно боялась разбудить кого-то. Потом грубые руки старика, поднимающего на коня. И над всем небо, огромное, бескрайнее, где ветер был громче всех слов.

Я спомнил, как мальчик тот прежний Касым бежал по кочкам за жеребёнком, падал, поднимался, смеялся. Как мать звала его издалека, прикрывая глаза от солнца ладонью. Как они вечером сидели у очага, и она ткала узоры красные, синие, белые и объясняла их значение.

От этого сильно разболелась голова, от чего я быстро зашёл, даже не рассмотрел юрту и судя по всему вырубился.

***

Открыл глаза, через шанырак видно ночь. Я поднял голову.

Я посмотрел на старика и вдруг вспомнил как он смеётся. Я знал этот смех восемь лет, хотя не разу не слышал как он смеялся. Как минимум теперь понял что старика рядом зовут Карабай. Именно он учил меня охоте, езде на лошади и многому другому. Он молился совершая намаз и перебирая чётки. Тень от огня ложилась на его лицо, делая его ещё старше.

На стене висел кожаный кобур, рядом красивый лук, под ним колчан. Острая сабля и тяжелая боевая камча с рукоятью из кости.Кожаный щит и шлем, начищенные до блеска. Парадная конская упряжь, богато украшенная серебряными бляхами и бирюзой.

Сам же я спал судя по всему на горке из одеял. Богато живу. Хотя это все это казалось каким-то нереальным и сюрреалистичным. Но этого пацан, хотя нет уже юноша, такой от меня прошлого в бою и мокрого места бы не оставит.

А как же дочка моя? У нее скоро день рождения же... И я погрузился в не самые приятные мысли.

Смотрел на пламя, и казалось, что вместе с дымом в потолок поднимается что-то от прежней жизни всё, что потерял, всё...

Ветер за стенами стих, и огонь стал гореть ровнее.

— Балам, чего такой печальный? Неужто дурной сон потревожил покой будущего хана? Воину и султану не пристало тускнеть из-за ночных призраков. Поделись со мной, излей это как воду на песок, и тревога уйдёт.

—... Мне сон приснился. Очень реалистичный. Там у меня была семья, но потом мы все оказались далеко друг от друга и я ничего не мог сделать...

—Тяжёлое видение, балам... Но послушай старого воина: всё, что падает на наши головы это воля Создателя. Аллах не даёт человеку ношу тяжелее, чем могут вынести его плечи. Судьба султана крепко держать поводья своего коня и своего народа в любой шторм. Но сон это только сон. Забудь его. Утро всё расставит по местам.

— А если не забуду?

Карабай посмотрел на меня.

— Тогда живи так, чтобы больше не пришлось бояться такого сна.

Глава 2. Быт

После разговора от головной боли я вновь провалился в сон.

Второе пробуждение было намного тяжелее, я сразу начал искать телефон, чтобы проверить сколько времени. Но не найдя его, открыл глаза и увидел рассветное небо через шанырак.

—Вставай, балам. Пора намаз совершать.

Что намаз? Никогда в жизни его не делал. Но тело же само начало двигаться. Вчера я едва понимал, что происходит. Сегодня память Касыма подсказывала движения почти сама. Я встал, омыл лицо, руки, голову и ноги. Холодная вода окончательно прогнала остатки сна.

Слова приходили сами. Я не вспоминал их, я их знал.

Это было, пожалуй, самое странное ощущение за всё утро. Разум говорил: я никогда этого не делал. Тело и память отвечали: делал тысячи раз. Пока это делал взгляд осматривал юрту.

Прямо напротив входа, в самой глубине юрты, располагалось почетное место. Там на полу лежали плотные узорчатые войлочные ковры и мягкие матрасы, на которых я спал. Там же стоял резной деревянный сундук. Слева от входа на специальной деревянной подставке покоилось боевое седло, уздечка и плеть. На деревянных решетчатых стенах юрты (кереге) висело оружие. Султанский лук в кожаном налучном чехле (саадак).Колчан со стрелами, наконечники которых были аккуратно смазаны жиром против ржавчины.Длинное копье с бунчуком, прислоненное к опоре купола.

Справа от входа: Здесь висел кожаный мешок со свежим кумысом. Также тут стояла пара деревянных чаш для мяса (астау) и пиалы.

Строго по центру юрты, под куполом (шанырак), находилось место для костра. Хотя по виду используют его редко.

После же Карабай начал собираться. Я же просто встал и не знал что делать.

—Чего застыл? Топыш Ханым тебя уже заждалась.

Кто? Но тело автоматически оделось и выводит из юрты, и я понимаю что он говорит про мою маму.

Тонкая рубаха и штаны из шелка. Штаны заправлялись в сапоги.

Поверх рубахи надевался приталенный бешмет, а на него плотный камзол. На поясе тяжелый кожаный пояс с серебряными бляхами. К поясу крепился нож в ножнах. Высокие кожаные сапоги на небольшом каблуке с загнутыми носами. Ну и такия вышитая золотыми нитями.

Вчера из-за головной боли я даже не заметил, что юрту охраняют. Хотя нет вчера я видел этих людей за праздничным столом. А как только я вышел дружно последовали за мной. Телохранители видимо. Я же просто осматривался. За пределами лагеря степь, в далеке виднеются зелёные горы. Моя юрта все таки не самая большая, она вторая по размеру. Левее метров через 30 от неё стоит юрта ещё больше. А все остальные юрты окружают нас.

Из шаныраков юрт тонкими струйками начинает подниматься дым. Женщины разводят очаги на сухом навозе. В воздухе пахнет дымом, крепким чаем и кипящим молоком. Возле юрт начинается движение. Мужчины в кожаных камзолах и меховых шапках выходят на улицу, потягиваясь и умываясь холодной водой. Кто-то уже точит саблю на бруске, кто-то проверяет фитиль у ружья. Утренний холодок прошёлся по телу и взбодрил.

На окраине лагеря, жеребята, привязанные за ногу, громко ржут, подзывая кобылиц. Кобылы бьют копытами, начинается утренний додой для свежего кумыса.

Мальчишки-пастухи вооружившись длинными шестами, с криками сбивают овец и лошадей в плотные отары, чтобы угнать их на дальние пастбища. Даже десяток коров был.

Чуть поодаль стоят оседланные боевые кони. Они всегда наготове, сытые и ухоженные, готовые сорваться с места по первому тревожному сигналу дозорного.

Я же застыл смотря на всё это и вспомнил свою прошлую жизнь. Детство я провел в Достыке, деревенька под Павлодаром. Там я также как эти парнишки гнал коров и баранов. Правда в отличие от этих, делал я это в прямой видимости от деревни, так как животных у нас было на порядок меньше.

Похоже стоял я слишком долго и мои охранники начали переглядываются. А куда идти то? Ну раз я султан вряд-ли моя мама живёт в обычной юрте, так что остаётся один вариант.

Зайдя внутрь понимаю, что моя юрта не такая уж и богатая.

Решетчатые стены юрты завешены дорогими бухарскими шелками и персидскими коврами с плотным ворсом. На полу поверх толстых ковров-текеметов разложены самые мягкие, расшитые узорами шелковые матрасы. Стоит резной сундук из дерева, окованный пластинами из черненого серебра. На нем аккуратно сложены стопки одеял. Рядом на подставке дорогая фарфоровая и серебряная посуда.

В юрте пахнет свежесваренным чаем, топленым маслом и едва уловимым ароматом трав. В центре юрты в небольшом очаге теплятся угли, служанки развели огонь. Уже стоит столик с белоснежной скатертью за ним сидит женщина.

У неё были выразительные, чёрного цвета глаза. Взгляд пронзительный и холодный, она редко улыбалась, а её лицо выражало абсолютную уверенность и властность. В отличие от других женщин, чья кожа обветривалась и темнела от постоянной работы на солнце, лицо Топыш было ухоженным и светлым.

Волосы чёрные, густые, заплетенные в две тугие косы, спускавшиеся по спине. В косы были вплетены серебряные подвески. Одета в богатые одежды с мехом. На ней было множество массивных серебряных украшений. Её голова всегда была покрыта шелковым платком который закрывал шею, грудь и плечи, оставляя открытым только лицо. Поверх расшитый золотыми нитями бархатный головной убор.

Слуги вышли и она смотрела на меня так будто чего-то ждала. Очень выразительно.

И чего она хочет? Она же моя мама, почему так смотрит?

—Доброго утра, мама. — и помахал ей. Она смотрит на меня очень удивлённо. Да что не так.

— Касым, ты с каких пор русский выучил? —

—What?— что я несу. До этого же нормально на казахском общался. Просто успокоиться и сказать первое, что приходит в голову, то что я говорил сотни раз. Она довольно кивнула и я сел за стол. Только позже до меня дошло что последнюю фразу я вообще сказал на калмыцком, понял это благодаря памяти Касыма. Ну и каша у меня в голове.

Трапеза проходит без лишней спешки, но в строгой атмосфере. Топыш ханым пьет чай, держа пиалу обеими руками, и внимательно вглядывается в лицо сына. Она подкладывает лучшие куски лепешек, баурсаки, творога и фиников. Всё-таки мама она всегда мама.

— Гонец пришел. Скоро твой отец устроит поход на кыргызов. Помни, чья кровь в тебе течет. Но так же не забывай о манерах. С воинами это конечно не важно, но дипломатия это очень важное оружие.

Кивнув я продолжил есть дальше. Так получается мой отец какой-то важный султан. Военачальник хана наверное, или даже сам хан. Только я всё равно не понимаю где я. Ну точнее понимаю что нахожусь в Казахстане от 15 до 18 века. Хотя ручной огнестрел уже есть.

Наевшись я захотел встать, но мама вновь выразительно посмотрела на меня. Тело само подсказало, что делать. Я сложил ладони и произнёс короткую молитву после еды. Под одобрительный взгляд матери и вышел.

Там меня уже ждали. Те самые охранники к которым прибавился и Карабай и дюжина других детей моего возраста, уже сидели на конях и ждали меня.

Передо мной стоял очень большой конь. Отдав управление телу я смог на него запрыгнуть чудом не упав.

— Молодой султан, мы собираемся на тренировку, возьмите всё нужное снаряжение.

После этих слов несколько пацанов передали мне лук со стрелами, саблю и копьё. То же что в моей юрте весело. Посмотрел как это надето у моих охранников сделал также.

И мы поехали. Отряд не ехал беспорядочной толпой. Впереди, примерно в ста метрах от основной группы, скакали двое взрослых. Они внимательно всматривались в холмы, проверяя, нет ли засад.

В центре ехал я. Справа и слева скакали сверстники. Они переглядывались, шутили, соревновались в том, чей конь идет ровнее, но держали строй. И у каждого из них такой же комплект вполне боевого оружия. Хоть и выглядит намного проще моего. Но зачем мои охранники взяли этих детей?

Замыкали колонну остальные взрослые.

Внезапно спустя минут 15, Карабай крикнул.

—Враг справа, за скалой!—

Я вместе с другими детьми на автомате натянул лук а ту сторону.

—Слишком медленно и вы вообще не сдвинулись с пути. Был бы там враг лежали бы мертвые.

Вот это муштра тут идёт, и похоже дети эти тоже обучаются.

Пересекая ручьи Карабай придерживал коней, заставляли смотреть вниз и спрашивал.

—Чей след? Сколько коней прошло? Подкваные или нет?

Следы как следы. Не вижу особой разницы.

—Так это табуны наши. — сразу сказал пацан.

—А это? — спросил попозже Карабай, показав на другой след.

—Подкованые... Неужто враг?

—Утром гонец приезжал он и оставил. Но молодец что понял. — И Карабай кинул финик этому пацану.

Мы приехали на просторное, скрытое между холмами плато. Тут стояли чучела из соломы и кожи, набитые шерстью, а также другое нужные вещи.

Мальчишки спешивались, поправляли пояса и проверяли натяжение тетивы.

Последующие 3 или 4 часа как будто выпали из жизни. Мне просто не давали времени думать. Потому что как только я начинал активно размвшлять как терял автоматизм, сразу падал с коня или ещё чего.

Нас заставляли пустить коней в галоп по кругу. По команде наставника Касым и его друзья должны были на полной скорости соскользнуть с седла набок, прячась за боком коня. И приходилось либо падать либо получать тупым наконечником.

На ходу мы должны были свеситься с седла и поднять с земли брошенную плеть или монету. Вновь огромное количество падений.

После наконец то началась стрельба по мешеням. Лук требовал такого натяжения что спустя минут пять спину жгло, а спустя 10 она уже болела. И все это на скаку, если промахивался то тупые стрелы летели уже в тебя. И приходилось вновь тренировать уклонение. Взрослые же комментировали каждый промах, заставляя повторять круг снова и снова, пока пальцы не начинали кровоточить от тетивы.

После стрельбы, когда кони и мальчишки уже были мокрыми от пота, наступало время контактного боя. Нас разбили на пары. Всадники сходились один на один. Задача схватить соперника и повалить на землю.

В финале тренировки устроили тактическую игру. Пятеро мальчишек уходили в «дозор», а я с тремя товарищами должен был незаметно обойти их и условно «уничтожить». На ней я наконец-то смог отдышаться хотя и делал все на автомате.

После четырех часов бешеного ритма тренировка наконец то закончилась.

—Касым, что с тобой сегодня, ты рано отпустил повод на развороте, потом коня повел неправильно, стрелы уходят сильно выше. Ахмет сегодня слишком плохо держал упор в стремени при борьбе. А Сартай, молодец сегодня, стал падать меньше.

Я посмотрел на Сартая. Тот довольно улыбался.

Похоже, "молодец" здесь действительно нужно было заслужить.

Глава 3. Бурабай

—А теперь поедем смоем всю грязь в Бурабае. — объявил Карабай.

Все обрадовались. Но перед этим мы дождались пока лошади остынут и напоили их. И только потом этого размеренно отправились к озеру.

Когда мы подъехали к, первым делом я спрыгнул с коня и просто сел на землю.

— Не слезай так резко, — сказал Карабай. — Ноги ещё трясутся, упадешь.

— Они у меня вообще есть?

Он усмехнулся.

Лошадей отвели к воде. Кто-то из мальчишек уже растирал своего коня, кто-то снимал седло. Сартай, тот самый, которого похвалили, что-то рассказывал Ахмету и одновременно пытался снять с себя запутавшийся пояс.

— Всё, приехали. Касым-султан, позаботься о своем коне.

Позаботиться? В смысле... помыть?

Я замер в седле. В XXI веке мое «взаимодействие с транспортом» сводилось к тому, чтобы оплатить услуги СТО или автомойки. В детстве конечно с отцом перебирал его машину, но эти знания тут не помогут.

— Э-э... — выдавил я

Я встал перед огромным жеребцом. Конь косился на меня большим карим глазом, явно считывая полную профнепригодность нового хозяина.

— Ну... пошел, хороший мальчик? — пробормотал я по-русски и на всякий случай похлопал его по морде, как делают в кино.

Жереец фыркнул прямо мне в лицо теплым, пахнущим травой воздухом и мотнул головой, едва не сбив с меня шапку.

Мальчишки из отряда, уже ловко расседлывавшие своих лошадей. Сартай прыснул в кулак, но тут же получил подзатыльник от проезжавшего мимо взрослого воина.

Карабай медленно сократил дистанцию. Его лицо из строгой маски превратилось в застывший от изумления слепок.

— Султан... — протянул он, и в его голосе смешались уважение к моему статусу торе и глубокая челюстно-лицевая боль от увиденного. — Ты что делаешь? Ты его пощекотать решил? Или поцеловать?

— Я... устанавливаю эмоциональный контакт, — ляпнул я первое что пришло в голову.

— Твой «эмоциональный контакт» сейчас остынет на ветру с мокрой спиной и сдохнет через три дня! — громко, но старательно сдерживая брань, выдохнул Карабай. — Ты почему пот со спины не скребешь? Почему повод на землю бросил? Конь же наступит на него и губу себе порвет!

— А... повод. Точно, — я суетливо схватился за кожаный ремень, запутался в собственной сабле, чуть не упал и больно ударился коленом о стремя.

Пацаны вокруг уже не скрывали ухмылок. Они растерзали бы любого другого за такую тупость, но я был султаном.

— О Аллах, дай мне терпения, — пробормотал Карабай, прижимая ладонь к лицу. — Султан... Запомни. Конь для воина, это не просто туша, на которой ты сидишь, пока не доедешь до юрты. Он твой первый брат в бою.

Он подскочил ко мне, вырвал из моих неловких пальцев повод, закинул его на луку седла и резко дернул ремни подпруги.

— Сначала — ослабить подпругу! Дать коню перевести дыхание! — Карабай сорвал с земли плотный пучок сухой полыни и всунул мне в руку.

— На! И скреби. От холки к крупу. Сильно, чтобы кровь побежала, чтобы пот сошел! Если спина застудится ты в следующий поход пешком пойдешь.

Я посмотрел на пучок жесткой, пахучей травы в своей руке. Затем на мокрый от пота бок жеребца.

Я вздохнул, сделал шаг к коню и изо всех сил нажал полынью на его шершавый, мокрый бок. Жеребец довольный выдохнул и слегка толкнул меня крупом.

— Во-о-от, — протянул Карабай, словно объясняя очевидное трехлетнему ребенку. — Видишь? Человек начинает просыпаться. А то встал, как бухарский купец, который коня только на картинке видел...

После этого я впервые за несколько часов мог просто сидеть на ровной земле.

Вскоре рядом уже стоял казан и начали готовить. Запах мяса заставил желудок болезненно сжаться.

— Ешь, молодой султан.

Мне протянули кусок вяленного мяса и пиалу кумыса.

Я взял.

Мясо оказалось суховатым и солёным, но после такой тренировки грех жаловаться.

Я жевал и смотрел, как плавают рыбки в воде. Хотя через минуту заметил одну странность. Никто не сел. У детей в глазах я видел сильный голод, но они все равно стояли и чего то ждали.

Я поднял глаза.

— Чего?

Карабай пожал плечами.

— Ты султан.

— И что?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

— Мы твои верные толенгуты и без твоего слова ни есть не будем, ни уснём.

Я несколько секунд смотрел на него.

Как-то это слишком серьёзно.

Этим людям двадцать, тридцать, Карабаю на вид вообще 50. У них семьи, оружие, опыт, шрамы на лицах. А я выгляжу лет на тринадцать и ещё пять минут назад чуть не свалился с лошади. А дети, они голодны и импульсивны, но все равно держаться.

И они ждут моего разрешения, чтобы поесть.

В прошлой жизни всё было наоборот. Я мог спорить с начальником, спорить с преподавателем, да и отцом. Здесь же один мой кивок почему-то имел больший вес, чем любые слова, которые я произносил в прошлой жизни.

Сословное общество. Я вспомнил это выражение из истории. Вроде в той жизни это сохранилось только в Индии, а тут это повсеместно.

Только одно дело читать о нём и совсем другое сидеть перед людьми, которые действительно считают тебя выше себя, просто по праву рождения.

— Да ешьте уже. Чего вы ждёте?

Никто не двинулся.

Я посмотрел на Карабая.

— Я разрешаю.

Только после этого мужчины и подростки начали рассаживаться.

Я даже немного опешил.

Неужели действительно настолько?

Через несколько секунд вокруг казана уже кипела обычная жизнь. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кому достался лучший кусок, кто-то плеснул кумыса в пиалу товарища.

И только теперь я понял ещё одну вещь. Для них я был не просто мальчишкой. Я был султаном.

И это означало, что даже когда я сам не знаю, что делать, окружающие всё равно будут ждать от меня решения.

От этой мысли стало немного не по себе.

Я посмотрел на озеро.

Бурабай лежал перед нами огромной синей чашей. За водой поднимались скалы и холмы, поросшие деревьями. Ветер шёл с озера, унося запах нашего и конского пота.

После нескольких часов в седле вода казалась лучшим местом на свете.

— Всё, — сказал Карабай, поднимаясь. — Поели теперь марш купаться и мыться.

Дети загудели.

Мы оставили оружие и верхнюю одежду под присмотром взрослых, а затем побежали к воде. Было как-то не по себе оставлять такую дорогую одежду на песке, но вряд-ли не кто-то украдёт.

Первым в озеро прыгнул Ахмет.

— Холодная!

Сартай тут же накинулся и столкнул его обратно.

— Ахмет, чего врёшь! Теплая же.

Через несколько секунд все уже орали, брызгались и пытались столкнуть друг друга в воду.

Я стоял на берегу и смотрел.

Ещё утром эти же мальчишки тренировались так, будто от каждого движения зависела их жизнь.

А сейчас они просто дети, которым хочется смеяться, драться и хвастаться перед друзьями.

Я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Торем! — крикнул Сартай. — Чего стоишь?

— Сейчас.

Я разбежался и прыгнул в воду.

Холод обжёг тело.

— А-А-А!

Все вокруг заржали.

И впервые с момента пробуждения в этом странном мире я смеялся вместе с ними, а не просто изображал Касыма.

На несколько минут я забыл, что умер. Забыл про Америку. Забыл про дочь.

Потому что здесь, в холодной воде Бурабая, рядом со мной были люди, которых я знал всего один день.

Хотя с каждым взором или разговором я все больше вспоминал о них. Например Сартай внук Карабая, а Ахмет сын нашего муллы.

Сейчас лёжа на воде, я понял что ко мне по имени никто кроме мамы и Карабая не обращался. Либо молодой султан, либо торем. Я этого не замечал но ведь это тоже сословное деление. Вообще торе сословие казахской аристократии. Это же как фамилия по идее. Получается меня зовут Касым Торе... А как отца зовут?

—Сартай, расскажи, что в ставке говорят про отца. Где он сейчас?

— Аб... — он осёкся, после шапалака от Ахмета и быстро поправился: — Хан ием, он...

Я нахмурился и перебил.

— Что? Почему ты не назвал его имя?

— Ваш отец, хан всей степи, — сказал Сартай, как будто зубрил это. — Мы обычно не называем его по имени.

— Почему?

Ахмет посмотрел на меня с искренним недоумением.

— Торем, вы разве забыли?

— Просто... хочу услышать, что вы скажете.

— Простому человеку не пристало называть торе по имени. Особенно хана. При старших говорим «Хан ием»... А имя оставляют для тех, кому это дозволено.

— Даже если речь просто идёт о нём?

— Тем более.

Понятно. Вновь сословное общество.

Мне нужно срочно узнать все об окружении. Но у Карабая спрашивать как то подозрительно, вдруг ещё подумает что шайтан в меня вселился или ещё что. Но есть менее надёжный, но более секретный источник.

— Так все поплыли за мной. — не громко сказал чтобы только дети услышали. Оглядевшись увидел что они сразу все бросили и поплыли ко мне.

Я же поплыл к жумбактасу, помню как однажды приезжал сюда. Давно это было, отец был ещё жив...

Плывя на спине, заметил что остальные плавали каким-то подобием браса.

Доплыв я аккуратно встал на камни и стал ждать остальных. Не зря я плаванием занимался. С этим молодым сильным телом и правильной техникой доплыл я намного быстрее остальных.

—Мырзам(Мой господин), а зачем мы сюда поплыли? Вы же знаете истории про эту скалу, тревожить духи умерших может быть опасно. — неуверенно сказал один из мальчишек, когда все забрались на скалу.

— Расскажите все что говорят про отца.

Несколько секунд никто не отвечал.

Мальчишки переглянулись.

Сартай первым сел на камень и посмотрел на меня снизу вверх.

— А что именно?

— Всё, что можете. Как стал ханом. Где он сейчас. С кем воюет. Сколько у него людей. Кто его враги. Кто ему служит. Какие у него сыновья.

Мальчишки снова переглянулись.

— Торем, вы разве сами этого не знаете?

Вот чёрт.

— Знаю, — быстро ответил я. — Просто хочу проверить, насколько хорошо вы знаете историю и жизнь своего хана. Да и хочу узнать что люди говорят.

Сработало. Ахмет даже немного выпрямился.

— Тогда я первый!

— Давай.

— Хан сейчас на юге, — негромко произнёс он. — Собирает войско против кыргызов. Сколько помню, их отряды всё нападают на наши, устраивая набеги и воруя скот. Но хан намерен поставить точку и заставить их дать аманатов (заложников для гарантии мира).

— Не собирает, а давно собрал, — перебил его Сартай.

Ахмет сдвинул брови:

— Ты-то откуда знаешь?

— Отец говорил.

— А мой отец слышал это от тех, кто стои́т у ханского шатра.

— Мой отец тоже при ставке служит!

— Он у тебя не образованный, чтобы ханские замыслы знать.

— И что с того?

Я поднял ладонь.

— Тише, не разводите пустых споров. Продолжай, Ахмет.

Он кивнул.

— Отцовские писари говорили, что хану писали и из Петербурга, и из Пекина. Русские прислали грамоту на ханство, да только Абылай-хан отказался ездить к ним на поклон в крепость заставил царских послов самих везти грамоту и знаки власти в степь. А китайский богдыхан (император китая) шлёт ему шелка и зовёт своим ваном (правителем). Хан берет подарки ото всех, но не гнётся ни перед кем.

Старики говорят, что над ним с самого детства горит особый жребий. В молодости, когда его знали лишь как бездомного сироту по прозвищу Сабалак (Лохматый), он пас верблюдов у мудрого Толе-би. Но уже тогда степь чуяла его силу, рассказывают, будто в своём первом же крупном бою против джунгар выскочил наперерез вражескому полководцу Шарышу с ураном (боевым кличом) в честь своего великого деда и сразил его наповал. С тех пор это имя стало кличом для всех трёх жузов.

Я кивнул, стараясь запомнить каждое слово. Хотя голова кипит. Хм, знакомо, я точно про этого хана слышал или читал. Но ни как не вспомню.

— А его сыновья? — спросил я.

Сартай почтительно склонил голову

— Ваши старшие братья: наследник престола, султан Семиречья... — Ахмет начал загибать пальцы, подбирая иносказания, чтобы не называть имен.

— Ты так долго считать будешь, у нашего хана сыновей больше чем у тебя пальцев. И ещё больше дочерей. — усмехнувшись, перебил его Сартай.

— Почему ты не называешь их по именам? — спросил я.

—Простите, төрем, но нам нельзя называть имена старших.

Я нахмурился.

— Почему? Конкретная причина.

— Ну ты и даёшь, Торем! — Сартай ткнул меня кулаком в плечо, правда, не больно, по-дружески. — Сразу видно, что ты половину уроков муллы проспал. Твой отец аруакты(оберегаемый духами предков), его духи предков берегут! Если мы, простые пацаны, начнём орать «Абылай то, Абылай сё», его духи на нас так разозлятся, что у нас кони передохнут, а у самих чирии на языках выскочат. И потеряв духов хан станет менее сильным.

— Да тихо ты! — Ахмет пихнул его в бок. — Не болтай лишнего. Торем, твой отец хан. Если взрослые услышат, что мы его по имени называем, нам обоим уши так открутят, что мы как зайцы ходить будем. Камчой(короткая плеть) по спине от отцов получить охота? Мне, нет.

После чего Ахмет продолжил. И как только дыхания хватает так много говорить? Погоди, Абылай! Я помню только одного хана по имени Абылай, который ещё дедом Кенесары Касымова был. Касымова... Так я отец Кенесары будущий что ли? Если у Абылая других сыновей по имени Касым не было конечно. Но дела мои плохи, когда Абылай умрет Россия начнет активную экспансию...

— Мой дед говорил, что имя это как стрела в колчане. Если пускать её просто так во все стороны, то в бою останешься с пустыми руками. Имя твоего отца это вообще уран, боевой клич! Его только в бою кричат, когда батыры на кыргызов с копьями летят. А в обычное время надо говорить «Хан ием» или «Төрем». Это же закон степи, нас за это с пелёнок шпыняют. А ты, хоть и султан, а таких вещей не знаешь!

Я машинально кивнул.

Понятно. Сословное деление, к которой ещё и суеверия и мистицизм прицепились.

— Но ведь кому-то же разрешают. Например великим воинам.

— Ну да. На курултаях имя могут произнести. Или в бою. Төленгуты твоего отца, например, кричат его имя, когда идут в атаку.

— Вот! А я что говорю? Значит, можно.