КаСпроВ

Глава 1

1. Каспров.

- Ну, так что, берешь? – Гарик заметно нервничал, хоть и видимого повода не было. Внезапно накрыть их здесь не мог никто – на «розочку», как тут прозвали разветвление теплотрасс от котельной, – забраться быстро и незаметно нужно еще уметь. Да и проглядывается во все стороны – просто так не подобраться. Так что менты их здесь не накрыли бы никак, разве оцепили б весь район, а опасаться кого-то еще было глупо.

- Сам-то чего дрожишь? Боишься кого, а, Гарь? – Салман повертел в руках цацку, взвесил. Красивая штуковина, чарующая. Так и хочется заткнуть сзади за пояс, да так, чтоб рукоять обязательно рубашку оттопыривала. И по району погулять, к толпе какой-нибудь своей подкатить – опа, сюда смотри. Посему как пацанячий атрибут, мощный. Да и прайс Гарик выставил по-своячески, двести зеленых – разве много за такую вещь?

- Слышь, ну ты на приколе, - Гарик громко сглотнул, левый глаз выпучил. – Я что тут тебе, бабка с цветами, что ли? Да не размахивай ты им! Спрячь. И не тяни резину, Салман, решай: да-да, нет-нет, потому как есть желающие. Ты ж сам видишь, игрушка годная, рабочая. Я к тебе первому подошел по доброй памяти. Но если не хочешь или там по деньгам не выходит – не вопрос.

- Сорок восьмой, - задумчиво протянул Салманов, зацепившись глазами за клеймо с годом выпуска. – Интересно, в чьих руках успел побывать?

- Не все ли равно, Глеб? Ну, ты реально вот это запарил, мнешься тут… Забирай, выпуск через неделю же – вот и рисанешься перед одноклассниками, - и как-то криво улыбнулся, очередной раз прочертив круг цепким взглядом. – Испытаешь заодно. По бутылкам, - уточнил. – А нет, так гони сюда и я отчалил.

Да кто-нибудь менее разбитной уже повелся бы, ведь и правда – уж слишком велик соблазн. На беду же Гарика, Салману, несмотря на молодость, все это было хорошо знакомо. Вот эта мнимая спешка, замаскированные подначивания, резкие взгляды поверх плеча, непроизвольные повороты спиной к внезапным силуэтам на горизонте, и прочие заманухи вроде «доброй памяти» прочих «желающих» и типа понятливого – стандартный инструментарий для более-менее прошаренных Каспровских аборигенов. Салман и сам такой. Тут без выбора, тут нужно быть таким – уметь толкнуть и уметь прочесть «толкача», иначе не выжить. Особенно это касалось второй категории. Прочесть. Много что в таких вещах значит слава о человеке, а здесь она штука въедливая, наберешься поганой – не смоешь потом.

Вот взять к примеру того же Гарика. Вроде из своих пацан, из Салманова же «треугольника»1, значит, пробитый, средь своих не слыл западлом. (1Треугольник, угольник, углы – район в Каспровском микрорайоне, названный так из-за соответствующего расположения трех двухэтажных домов). Ну, донедавна. А именно пока где-то перед Новым годом его менты не прихватили на сбыте наркоты. Причем не с заурядным чикетом на кармане, а как полагается, по-барски, чтоб уж гарантированно закатиться на семерочку строгача, если повезет. По крайней мере, такой расклад предвещали бывалые, даже передачку ему собирали на сизо. А только вот недооценили таланта, как выяснилось. Через пару дней возник на «угольнике» Гарик, живой и здоровый, чуть только подмятый. Всем объявил, мол, успел корзинку сбросить, отпечатками не наследил, а потому не оказалось у следаков чем его давить. Вот и отпустили.

Старшие пробивали по своим каналам, вродь как не врал Гарь, но вот интуиция – штука такая упрямая… Отпустили? Вот так вот, просто? Без адвокатов, без разбирательств? Признали, мол, да, лоханулись, дружочек, не обессудь? Может, еще и денег на трамвай дали? Да в такую дичь даже пятиклассник не поверит.

Что касаемо ствола, то само собой, в Каспровском он мог оказаться в чьих-либо руках. Кто-либо мог оказаться на месте Гарика, ища кому бы сбросить востребованную штуковину, это правда. Но вот... Почему именно у него? У конопляного барыги?Если ствол чужой, то кто после такого залета доверил Гарику его толкнуть, а если свой – то где и как он мог его раздобыть? Ведь явно не отжал у какого-нибудь торчка или за долги забрал, не Гарика это уровень.

Так что не принюхивайся даже – нечистым за версту несет. В таком случае отказ будет самым верным решением. Салман задержал прощальный взгляд на звезде, украшавшей щечку рукоятки, и решительно вернул хозяину.

- Не в этот раз. Извини.

- Во ты гонишь! – ошарашено развел руками Гарик, не спеша прятать ствол. Он даже не собирался скрывать, что рассчитывал совершенно на иной результат от этого диалога. – Тебе дорого, что ли? Так ты называй свою цену, сторгуемся.

- Да нет, - качнул головой Салман. – Просто сейчас свободных денег вообще нет. Сам же сказал, выпуск. Поступать потом. Не могу сейчас.

Гарик на несколько секунд просто замер, завис будто бы, продолжая открыто держать пистолет в руке. А потом рассмеялся своими грязными, желтыми зубами прямо Салману в лицо.

- Ты поступать собрался? Пха-а! В лохоразводительный институт что ли, Салман? Ну ты даешь, брат. И куда же, если не секрет?

- Да не решил еще, - спокойно ответил Глеб, сунув руки в карманы спортивного костюма ― конечно же, черного «адидаса» с резко контрастирующими белыми полосками по лампасам. – А чего ты зубы скалишь-то? Хочешь сказать, не смогу, что ли?

Гарик перестал смеяться, но насмешливая улыбка все еще играла на его небритом, неприятном лице.

- Так а зачем тебе? Думаешь, диплом, то-се, на работу пойдешь, да? И куда ты со своей пропиской? Будешь как батя, - с ехидцей скосил губы Гарик, и Глебу стало понятно, что сейчас прозвучит что-то унизительное, - сантехником? Трубы в параше менять. Или… по стопам брата пойдешь?

Конечно же Гарик знал, что давит парню на самое больное, задевает самый чувствительный нерв. Ведь авторитет в уличной среде обитания зависит не только от идейности человека, его характера, жизненных приоритетов и стиля поведения. Также имеет значение и его происхождение, семья: кто они и что из себя представляют. Никогда в уличной банде не лидировал папенькин сынок или упитанный плохиш из обеспеченного дома. Из другого он круга, здесь не приживется. Ко Глебову отцу претензий никаких не было: обычный себе трудяга, в ЖЭКе числился, краны менял, водочку пил. Как, впрочем, и большинство тутошних. А вот брат… С братом все обстояло несколько хуже. И сейчас Гарик, прекрасно об этом зная, просто ткнул окурком в живую рану.

- Тих-тих-тих, - заметив, как у Салмана в карманах сжимаются кулаки, сбавил он обороты. – Успокойся, я не хотел тебя оскорбить. Не прав, извини.

Врал, конечно. Хотел и оскорбил, показал место маленькому вожачку стайки, вдруг возомнившему из себя юного Карлеоне. И извинялся он нехотя, просто проговаривая слова.

- Вообще-то батя мой офицером был, - с трудом подавляя нараставший внутри взрыв, сказал Салманов.

- Да я в курсе, - отмахнулся Гарик и положил руку с зажатым в ней пистолетом ему на плечо. Будучи на лет пять старше, он чувствовал свое преимущество. Типа «бывал, знаю, не то, что ты, шпаненок». Конечно, он понимал, что продолжи в таком же духе, и гарантированно хватит по щам, тут к бабке не ходи. И никакое преимущество не спасет. Посему по-дружески подмигнул и протянул ему ствол обратно. – Нормальный ты паца, Салманище. Люди с тебя выйдут. На, вот, студент. Отдашь, когда будет лавешка.

Пистолет повис у него на пальце, задорно играя на солнце черной сталью.

Глеб шумно выдохнул. Момент же такой. Может, и не раскатывает его как лоха Гарик? Может, и вправду за дозу кто-то рассчитался пушкой? А ему ее теперь сбросить нужно? Могло же быть. Спросить бы по-нормальному, так верняк же правды не услышишь.

- Я уже сказал. Бывай, - резко ответил Салман и, развернувшись, спрыгнул с «розочки». Высоко тут было, метров до двух высотой. А только так хотелось побыстрее ему отсюда убраться – со второго бы этажа спрыгнул, только б свалить уже наконец. Иначе придется сейчас просто в морду дать, да только ж…

Гарик проводил его, исчезающего в зарослях, скрипя челюстями от досады.

- Поступать он собрался… Говнюк мелкий.

В тот момент обоим было невдомек, что существуют некие законы в это жизни, которые принято назвать Судьбой, и по ее прихоти случается иногда самое неожиданное. Судьба то сводит пути некоторых людей, то разводит навсегда. Так и судьба складывается некоторых вещей. Ствол сей еще окажется в руках Салмана, и тогда возвращать его больше никому не придется.

Во дворе «треугольника» ютилось несколько, на первый взгляд, юных и невинных сообществ. В полуразваленной беседке сидели пятеро, среди них две девушки, парень с гитарой. Сбивая пальцы, он по нескольку раз переигрывал куплеты ― никак не получалось сделать правильный переход.

-…серебристым… Блё… Серебристым крыло-ом, значит, все не так уж плохо на-а… На-а… Блин!

Это свои. С девятого дома, Салмановы кореша. Олег Тихоня, Макс и бард с шестистрункой – Алик. Девчонки также свои, с ползункового периода. Дашка, Малая.

Там, дальше, в глубине круглого пыльного двора, не стесняясь соседства с горкой, песочницей и нескольких давно сломанными качелями, приютилась другая копания. Тех было побольше, человек восемь, и шума от них тоже было больше. Оккупировав круглый стол под нехитрым жестяным накрытием, кто-то рубился в карты, кто-то потягивал пивко, кто-то травил анекдоты. Такая же молодая кровь, парни, девушки, кто старше, кто младше. Так-то не отличишь одной компании от другой, вроде как из одного блюда все.

Такое впечатление могло сложиться у случайно забредших в район «угольника» граждан. На самом же деле все обстояло иначе. И двор между этими милыми компаниями, как и их старшими собратьями в былые времена, поделен до сантиметров. Ох, сколько зубов потеряно между качелей и сколько крови пролито на бордюрный камень.

Война между девятым домом и одиннадцатым была эпической, вечной. Иногда громкой, но преимущественно, слава Богу, статической, тихой. Из окопа, так сказать. Никто из молодых волков уже не знал, за что одни ненавидят других, живя в каких-то пятидесяти метрах, но все верили: так нужно. Каждому молодому жителю «угольника» было хорошо известно, где пролегает граница домовых владений и почему нельзя «валить через круг», то есть пересекать двор по прямой. В общем-то, это правило не распространялось на лиц, не состоявших в бандах, но от греха подальше здесь предпочитали придерживаться негласных правил все без исключения: на круговой площадке только с детьми, через круг только старикам, позор и порицание тем, кто в открытую корешился с «чужим» домом.

О таких условиях перемирия знали даже менты. Если поступал сигнал о жмуре на «угольнике», они знали, что за ночь его перекатили от одних владений к другим как минимум раза три.

Хуже всего при таких раскладах было жителям тринадцатого – третьего в «треугольнике» дома. В процессе эволюции и борьбы за власть у него вообще не осталось своих сил. Там жили либо старики, либо девки, либо ботаны, толковых парней – увы. Поэтому тринадцатый всегда был тем, на кого сыпались обломки копей, бесправным и лишенным «своей территории» прислужником обоим.

Салман подошел к своим в беседке, поприветствовал парней, Малую приобнял, Дашку в щеку чмокнул. Такие порядки, так уже привыкли.

- Распоясались, черти, - сплюнул в сторону противоположной части двора Макс. – Орут шо у себя на кухне. Давно мы им не забивали. Надо бы их притихарить. По культурному, на стаде.

- Мяча же нет, - заглушив гитару, объяснил смуглолицый Алик. Он не был аборигеном «углов», его мать привезла сюда десятилетним, откуда-то с Туркменистана, но он сразу влился в правильный коллектив. – Порвали в прошлый раз. Дикари.

- Найдем, если надо. Да, Юлёк? – прижавшись щекой к волосам подруги, Глеб провел ладонью у нее по низу груди. Хорошенькая. Сочная становится Юлька, можно было бы подумать на счет повстречаться, но с чувствами у Глеба сейчас творился такой винегрет…

Ладно. Это все потом.

- Олег, - позвал он крепкого Тихоню, трижды чемпиона области по вольной борьбе, - можно тебя на два слова?

- Ну во-от, началось! – Алик отложил в сторону гитару и развел руками. – Салман, что за дела? Ты нам не доверяешь, что ли? Тогда так и скажи: пацаны, вы все офигенные, но я больше вам не верю. Только запомни: так можно всех друзей просрать! Будешь вон, с тринашками кентоваться.

- Ну чего ты разгуделся? – оскалившись в вынужденной улыбке, Салман влетел в беседку и понарошку принялся бороться с Аликом. Взял его шею в захват, придавил легонько. Тот сопротивлялся, но тоже так, дохленько, в полсилы. Знал, что все равно не навяжет Салману свой бой. – Буду! Буду с тринашками! И ты будешь вместе со мной!

Зато в соседней беседке прошло оживление. Все головы дружно повернулись на Салманову с Аликом возню. Гадали, потирая руки, не взаправду ли, случаем, у «девятых» заруба? Ведь проигравший в таких междусобоях, всегда им союзник.

- Да хер вам! – выкрикнул Макс, показав соответстующий кулачно-локтевой жест. – Вылупились! Айда на поле, слабаки!

Футбол в «угольнике» был чем-то средним между откровенным рубиловом типа стенка на стенку и игрой, в которой отсутствовали почти все официальные правила. Кроме, пожалуй, игры руками. Никаких угловых, никаких штрафных, никаких арбитров вообще. Только инстинкты и хардкор. Игра длится до тех пор, пока у сторон остаются силы. Проигравший по голам выставляется на ящик пива, но сам в употреблении трофея не участвует.

- Да с кем на поле идти? С вами, калеками? – прилетело из вражеского стана. – Опять обосраться хотите?

Увы, в прошлый раз, неделей ранее, Салмановы действительно проиграли матч. Тогда сильно досталось по ногам Женьке Брагину, первокурснику из ПТУ, который по обычаю играл в защите. В меньшинстве команда утратила боевой дух, начала подставляться под удары, и Глебу пришлось выбрасывать руку в пораженческом знаке. После такой игры Женька три дня встать с постели не мог, ноги как колодки стали.

- А чего ты оттуда вякаешь? – подал голос Салман. ― Пошли на стад, поглядим, кто калеки?

- Так мы уже видели, - под общий хохот донеслось с той стороны. – Как вы тащили одного на горбах своих. На что нам еще смотреть?

Макс набрал в легкие воздуха, чтобы ответить, но Салман остановил его. Не нужно развивать. Слово за слово, вербальная перепалка очень быстро перерастет в конкретный вой, потом у кого-то сдадут нервы, и тогда полетит что-то тяжелое. К примеру, пивная бутылка. Придется ответить. А поскольку бутылок у них нет, а гитарой Алик ради такого дела не пожертвует, придется идти в рукопашную. И не так ведь страшно само побоище, как то, что начнется после. Когда начнут пакостить втемную, исподтишка. Девушку обидеть, окна побить, чей-то сарай поджечь, подставу какую-нибудь обустроить. Ну его в пень. Не по такому дурацкому поводу хоть.

Салманов не хотел. Взрослел, наверное. Успел хлебнуть этой рубани за последних года два-три. Наконец утряслось после зимы, когда было очередное противостояние. Так зачем сейчас опять жилы наматывать?

- Я вам на завтра забиваю, - выкрикнул Глеб, нажав пальцем будто бы на невидимый звонок. - В три часа на стаде. Шесть на шесть, как обычно. Не придете – меняйте памперсы, ссыкуны.

Там снова рассмеялись над очередной шуткой своего центрового, Крымского, но Салман больше не отвечал. Он знал, да и все знали, что главное – сделано. Брошен вызов, остальное просто треп. Завтра выяснится, кто есть кто. Карта уже брошена, осталось ждать, как упадет.

- Пацаны, - обернулся он к Алику и Максу, враз став серьезным и вдумчивым. ― Нет, я в натуре, не хотелось бы такого от вас слышать. Вы знаете, у меня от вас никаких секретов нет. Каждого из вас я уважаю больше, чем себя. И отдам вам последнее, если понадобится. Если я вам верить перестану, то зачем мы тогда вообще здесь? Без обид, просто нужно поговорить с Олегом.

Алик, конечно же, на этом не успокоился, обещал тоже шептаться вон с Дашкой, всем кости перемыть. А Макс подшутил что-то насчет неправильной ориентации. «Да сколько влезет, - отмахнулся Салманов, - лишь бы не хмурились».

- Интриган, блин. Что случилось? – спросил Олег, когда они отошли в сторону.

- Да ничего, все нормально, - успокоил его Салман. - Ты Гарика сегодня видел?

- Барыгу нашего? - удивился Олег. – Ну, видел. Подходил к нам часа два назад. Покурил и подался себе.

- И что?

- Ну, ничего. А что ты спрашиваешь-то? Он что, накуролесил где-то, что ли?

- Не, все порядок. А он вам ничего не предлагал?

Олег напряг мозг, выискивая в памяти хоть что-нибудь ценное, о чем упоминал бы Гарик, причалив к беседке. Потому как ничего потребного он, конечно же, не предлагал, тут даже думать не о чем. Вспомнить бы хоть что-нибудь стоящее. В итоге, так ничего путного не выудив из диалога с Гариком, Олег пожал плечами.

- Ты же знаешь, у него одна и та же тема. Мусора п***сы и тому подобное. Я его слушать не стану. Так а ты человеческим языком можешь объяснить на кой он тебе дался?

- Человеческим он мне ствол предлагать купить. «Тетешник» за двести баксов. Причем очень сильно хотел мне его впарить. Рассрочку даже предлагал.

- Ого, - присвистнул Олег. ― Нехиленько он переквалифанулся. Теперь Гарь торговец оружием?

- Да тише ты.

- А чего ты от пацанов таишь? Тоже мне, секретная информация.

Салман задумчиво покусал нижнюю губу, искоса глядя в сторону оставшихся в беседке ребят. Алик снова взял на колени гитару, захрипел свою «Пачку сигарет», Макс задумчиво поглаживал сбитые костяшки пальцев. Из беседки «одиннадцатых» кто-то громко отрыгнул в их сторону. Снова заржали. Да не привыкать, чепуха. На самом деле, Салман сейчас думал о том, как Олег воспримет следующую порцию информации.

- Алик-то дымит, понимаешь? Снова за свое взялся. Думаю, он у Гарика тарится.

- Глеб, ты погнал? – встрепенулся Олег. С Аликом они жили дверь в дверь, а в последнее время так и вообще едва ли не породнились. – Алик у меня на глазах 24 часа в сутки. Он на толчок идет, я его слышу. Когда ему дымить?

- Я с его мамкой как-то в подвал спускались, там в их каморке «булик» лежит. Свеженький. Да и разве я не пойму, когда он уже хапнул?

- Хорош тебе! Как ты понял, что он свеженький? Дым из колпачка еще шел, что ли? Алик на завязи, это точно.

Конечно и Глеб, и Макс, и Алик, и тот же спортсмен Олег, даже девчонки, все целомудрием не страдали. Пробовали, и не только травку. Прошлым летом увлеклись этим не на шутку, было дело, даже на «фен» высадились. Но потом пришли к выводу, что с этим нужно завязывать. Увлекало слишком. Самым же падким к одурманивающему оказался именно Алик. По генам передалось, видать, у него там, на родине, все курили. Но здесь такой был уговор – больше никто не употребляет. Никакой наркоты. Иначе – вон из «фирмы».

Правда, как оказалось, сказать было проще чем сделать. Особенно, если речь о друге шла.

- Ладно. Не в этом вопрос сейчас. Ты только за ствол молчи, договорились? Пойду я перекушу сейчас и выйду. У кого-то мяч еще надо стрельнуть на завтра.

- Костюм на выпуск уже купил? – задорным своим смехом проводил Олег Салманова, пока тот шел к парадному. – Или в этом пойдешь?

- Твой заберу, а ты дома посидишь, в окно платочком помашешь, - через плечо кинул Салман и в следеющий момент исчез в дверном проеме.

В Каспрове за все нужно было бороться. Видимо и незаметно, днем и ночью, в привычном для себя русле или действуя по ситуации. Бороться за место в единственной маршрутке, ходящей в их район из центра. Бороться за глоток свежего воздуха в прокуренном коридоре. Бороться с шумными соседями за тишину ночью. Бороться за равенство, стоя в очереди в поликлинику, потому как Каспровская прописка делала тебя второсортным, недотяжиловчанином. Бороться за последнюю пачку соли в единственном на район гастрономе. Борьба здесь была неотъемлемой частью жизни, как азот в воздухе. И никуда от этого было не деться.

Потому что Каспров, это не прописка. Каспров – это стиль жизни. Это колпак, под которым жизнь течет по своим законам. Это телодвижение пловца, который всеми силами пытается не утонуть. Как ребенок, которого отец учит плавать самым простым способом – просто забросив его куда поглубже. Здесь нет правил выживания кроме тех, что заложены в человека самой природой. Здесь все знают, что богатство, которым ты сегодня дорожишь, завтра может стать кучкой пепла. Здесь верность в цене больше, чем все остальные человеческие качества.

Жаль, что такое встречалось очень редко.

Когда-то здесь размещался небольшой военный городок. Кроме офицерских общежитий – того самого «треугольника», чуть поодаль приютились две командирские двухэтажки с улучшенными условиями проживания. С послевоенных времен в них были расквартированы военнослужащие 310-го гвардейского краснознаменного мотопехотного полка, дислоцировавшегося в пригородной зоне Тяжилова. То есть вплоть до семидесятых годов все это даже не было включено в городскую черту: просто себе дома без улицы и номеров, сразу за полковым полигоном. У Глебова отца была фотография на которой оставшийся сверхсрочником сержант держал на руках годовалого Влада. Примечательно, что кроме «трехугольника» у него за спиной не было ничего. Только пустырь и разбитая, залитая лужами колея, по которой в осенне-зимний период могла проехать только «шишига», даже не командирский «уазик».

Никто не знает, был бы до сих пор военный городок живым примером повсеместного армейского расхлебайства, если б в середине семидесятых – в эпоху расцвета жилищно-строительной отрасли СССР, – каким-то высоким умам не пришло в голову расширять Тяжилов именно на север. И возводить возле армейских, общежития также и для гражданских, ведь потребность в доступной жилплощади для растущего областного центра, тогда стояла очень остро.

Но если кто-то успел помечтать, что на заполковых болотах вдруг раздадут квартиры сотрудникам научно-исследовательских институтов, врачам, учителям или другим представителям интеллигентной составляющей социума, то тут пришлось расслабиться. Потому как взрастали здесь, как грибы после дождя, обыкновенные топорные общаги для пролетариата. Работников сортировочной железнодорожной станции, химзавода, ПМК, автопарков и прочих черновых, неприхотливых работяг, которым бы за глаза хватило восьми квадратов комнаты, а кухни и туалета так и вовсе одной на два этажа. Лишь бы где-то можно было бросить свои кости.

А раз постройки были по своей архитектурной изысканности чуть сложнее гаража, то с целью экономии средств, бригады комплектовали рабсилой из ближайших колоний-поселений, лечебных профилакториев и прочих «надежных» мест. Ну, чтоб дешевле было. Чтоб все соответствовало киношной классике: на стройку – два человека.

Вот только вместо изобретательного Шурика на арене, откуда ни возьмись, и появился тот самый легендарный Каспров, о котором позже снимут несколько документальных фильмов. Никому толком не было известно, откуда он взялся, знали только, что он авторитетный, коронованный сиделец, вроде как поставленный республиканской сходкой смотрящим по Тяжилову. Не вызывало сомнений, что имея признание в соответствующих кругах, он быстро наладит контакт со свезенными на стройки века «гастарбайтерами». Помогал им, а они помогали ему. Чем могли.

Вообще в те годы много людей пропало. Смутное и опасное наступило время. Банды в Тяжилове, заимев такого лидера, почувствовали силу, осмелели, подняли головы и, как следствие, держали в страхе и панике весь город. Впервые правоохранительным органам пришлось признать, что для борьбы с внезапным всплеском преступности не хватает ни сил, ни умений. И пока оперативники носились за Каспровскими отморозками по всей области, фундамент общаг на новостройках укрепляли тела пропавших воровских конкурентов. Вряд ли кто знал, сколько их точно было тогда залито бетоном, ходили лишь слухи, что некоторых кидали в котлованы живыми.

Удивляться ли потом энергетике микрорайона, построенного на кладбище?

Конечно, во славу свою Каспров и его свита закончили, как и должны были. Вариантов же не шибко. С таким разбегом тут либо свои грохнут, либо легавые, либо тюрьма, другого не дано. Каспрову выпал расстрел, сначала замененный на пожизненное, но потом пересмотренный по вновьвыявленным обстоятельствам (добавились в приговор еще эпизоды) и приведенный в исполнение в восемьдесят четвертом году. Троим его «замам» определили п/ж. Остальных архаровцев на долгие годы отправили в далекие и холодные края, тайгу валить.

И вроде бы задышалось свободнее в городе, и вроде бы разросся город, и даже имя микрорайону дали гордое – Гвардейский, в честь полка, а на деле-то из уст совсем иное звучало. Уголовное эхо еще долго не затихало в этих краях. Собственно, и по сей день не умолкло. Так район и окрестили. И что б там управские не выдумывали, и какими бы здоровенными буквами не навязывали свое, все без толку.

От сегодня и до конца своих дней, Каспров. И точка.

Глава 2. Весомый аргумент

На этаже, как всегда в эту пору, было людно и шумно. Чьи-то мамочки, сестры и жены активировались в режиме успеть «чего-нибудь на ужин». В коридоре стоял теплый и жирный запах пищевой абракадабры: от свежего овощного салата до пирожков с капустой, вперемешку с парами от борща и тушеной картошки. А перекрывала все это отвратительная вонь чего-то подгорелого, будто кто-то на ужин зажарил нещипаную кошку. Так было всегда. Хоть бы там что, а у кого-то обязательно должно что-то подгореть.

Дверь на кухню по обычаю была открыта настежь, и именно оттуда сквозняком разносило по всему дому эту дрянь. У четырех засаленных газплит топтались хозяйки в бигудях или с полотенечным тюрбаном на голове, все обернутые в однообразные махровые халаты с совершенно дикой и безвкусной расцветкой. Одни оживленно поддерживали беседу, другие втупились в окно, третьи – самые умные, – читали газеты. Запаха жареной кошки они уже не ощущали, потому как каждая из них давно провоняла чем-то подобным. Запах горелого с этих стен не выветривался никогда.

Салман заглянул на кухню, глазами поискал мать.

- Ударницам пищеблока, драсьте, - поприветствовал он суетящихся женщин. Фраза, конечно, была не его, отцовская, но ему нравилась, и он иногда ее употреблял.

- Здравствуй, здравствуй, Глебушек, - вытирая руки в полотенце, улыбнулась в ответ пышными щеками соседка. – Как ты, экзамены все сдал?

Не все соседи благоволили к юному сорвиголове, кое-кто так и вовсе зуб на него имел, поэтому Салман свыкся с мыслью, что с ним здороваются только самые добрые тетеньки. В общем, не все ли ему равно?

- Остались только жизненные, теть Люб, - на ходу сфилософствовал Глеб, подняв кверху указательный палец. – Но говорят, чем позже получишь аттестат, тем дольше проживешь.

На окне голосом Coolio их пытался перепеть фонарь-радио: «…livingin the gansta’s paradise». Завидная вещица, этот фонарь. Дефицитная. В часы веерных отключений по часу-полтора каждый вечер самое оно. Не церковные свечи тебе какие-нибудь в мизинец толщиной.

Надо бы раздобыть, - решил Глеб и тут же с досадой вспомнил, что талдычит себе об этом каждый раз, и каждый раз потом забывает.

Мать он встретил в пороге их комнаты. Обозленная и взъерошенная, она спешила на кухню в таком же халате – с дурацкими узорами. Покупала такой будто бы, не желая отличаться от стада.

- Чего так долго? – развернулась, держа в руке пустую, но еще шкворчащую сковородку. – Уже два часа как должен был вернуться. К экзаменам когда будешь готовиться?

- Так я и готовлюсь. А ты чего? Батя снова?

Но мать была слишком взведена, чтобы сейчас отвечать без применения нецензурщины. Как и вообще отвечать. Глеб понял это и не стал испытывать судьбу. Мамка – это тебе не какой-нибудь бык с чужого района, мамка и сковородкой пригреть сможет, если что. С ней базар короток. Будто прочтя Глебовы мысли, та и замахнулась тяжелой утварью, правда, куда-то в дальний конец коридора. А затем бессильно охнула и пошла к месту дислокации всех женщин этажа.

- Гле-е-еб!

Салмана покоробило. До чего же он ненавидел этот протяжный отцовский зов. Трезвый он никогда к нему не обращался с такой едкой интонацией. Только прилично заправленный. Сейчас начнется, готовься и береги зубы, не то искрошишь, пока дослушаешь этот пьяный бред.

Конечно, Василий отдавал себе отчет, что сынуля уже вышел из того возраста, когда его можно было вот так к стенке одним лишь взглядом пришпилить и за жизнь поучить, но по пьяни желание хоть кому-то запилить свои нравоучения было слишком большим.

- Ты чего мать не слушаешь? – вялой, словно чужой рукой накалывая на вилку жареную картошку, начал Салманов-старший. – Взрослый сильно стал, что ли? Думаешь, раз бошку наголо обрил, так пришло тебе уже время парус распускать? А что ты умеешь? Я в твои годы уже знаешь что делал?

- Да знаю я, - обрезал Глеб. – Дядьке своему в сапожной мастерской подошвы клеем мазал…

- Молчать! – ударил ладонью по столу Василий. – А что, презираешь?! Умничать тут мне решил?

Салман остался стоять в кедах посреди коридора и дал возможность отцу выговориться только из-за остатков уважения. Ему ничто не мешало просто развернуться и уйти. Или заниматься своими делами, всецело игнорируя присутствие пьяного бати. Последствий все равно никаких не будет. Ну, поорет. А больше ни на что его не хватит. Бодаться с молодым ему не хватит сил, проходили такой урок. Салман не то чтобы гордился этим, скорее наоборот, испытывал стыд и отбрасывал эти воспоминания, но зато отец четко уяснил: ремнем по заднице сынишку больше не получится. А вот наоборот – как раз.

Да и жалко было Глебу отца, как человека жалко. Покоробила его жизнь, покрутила. Армейский же он, от головы до пят, преданный Родине и службе. Бабушка Глебу когда-то рассказывала, что тот едва дождался своих восемнадцати, чтобы забрали, такой вот фанатик был. После службы остался «сверчком», потом в школу прапорщиков поступил. В родной полк под Тяжиловом специально просился чтоб направили, готов был жить в грязи и даже поначалу без электричества, в «трехугольнике» этом. Все было бы наживным, если б война в Афгане не грянула. Туда не забрали, хотя писал заявление, а здесь жизнь полковая скудела. Союз дырявился, из воинских частей афганский насос выкачивал все: и технику, и ресурс, и специалистов. К восемьдесят четвертому году половина части была переброшена куда-то под Фергану. Здесь же полк взялись реформировать в батальон, под сокращение попали много военнослужащих, в том числе Салманов-старший. С тех пор десяток лет прошло, ни полка, ни батальона уже нет в помине, территория пустыней стала, а Глебов отец все еще ждал и бредил идеей, что вскоре-то его снова на службу позовут. Вона же Семену из второй роты прислали рекомендационное письмо. Значит, и ему пришлют. Ведь он не какой-нибудь пушкарь, коих немеряно, а шифровальщик-криптограммист. Один на всю дивизию такой.

Невдомек было лысеющему старику, что современной армии, как раз перешедшей в активную фазу полураспада и тотальной распродажи, не нужны шифровальщики вообще. Никто больше ничего не шифрует, все в открытую. Его ведь по этой же причине и с общежития не турнули, что это просто никому не нужно было. Живет и пускай живет себе, не вредный вроде бы. А вместо армейской службы, он отправился в местный ЖЭК и устроился на кого стрелка указала, семью-то надо было кормить.

Это единственное, что вынуждало Глеба уважать отца. Он ведь видел и других. Вон у Макса папаша бухает как немой, деньги из дому тырит, в «трезвяке» регулярно прописывается. Этот не скатился в такое дно, держался. По крайней мере, всегда знал, когда сказать «стоп» и брать курс на дом. И деньги пропивал только «леваковские», зарплату, какая бы она там ни была нищенская, в дом все-таки приносил.

- Иди мой руки, кушать садись, - вернувшись в комнату, велела мать. – А то и этого скоро не будет.

- В смысле? – сморщив лоб, переспросил Глеб, уже догадываясь, о чем речь. – Кто-то в холодильнике снова шастал?

- Шастал! – воскликнула мать. – Говорю же твоему отцу – повесь там чертов замок, как Кондратьевы сделали. Так нет же, а то Володьке и другим собутыльникам не будет куда свои «анализы» поставить.

- Маш, ну чего ты завелась? – поднял мутные, полузакрытые глаза на жену Василий. Перед ней он никогда таким героем, как перед сыном, не был. – Разберемся.

Как уже упоминалось, борьба в Каспрове продолжалась в режиме нон-стоп. Всегда и во всем. Даже во время сна жители «девятки», да и не только ее, вынуждены были бороться за свое, нажитое непосильным трудом. Против тех, кто вынужден бороться за свое существование.

- Ну конечно! Ты же всегда разбирался. Разбиратель хренов! Молчал бы хоть уже.

Глеб спокойно поел, пропуская мимо ушей батины воспоминания о службе и том, как он трепетно относился к своим обязанностям. Молчал, что от него, в принципе, и требовалось. Как-то мятежный дух в нем поутих, уж на домашней арене так точно. Не то чтоб достучались до него, навязали свою правоту, просто Глеб понял, что на этом поле боя победа уже за ним. Контроль остался позади, остались лишь разговоры за столом перед сковородкой жареной картошки, вот и все.

Холодильники здесь были не у всех. Из десяти семей на этаже, такой роскошью могли похвастать лишь половина. Проблема состояла даже не в их дефиците, уж он-то никуда не девался. Главная беда заключалась в том, что их негде было ставить. В комнатушках площадью по восемь-десять квадратов делали перестенок чтобы оборудовать кой-какие спальню и детскую, в коридорчике же помещался только шкаф. Да, кому-то повезло, и они приткнули свои урчащие и дрожащие динозавры на кухне, кому хватило места. В число таких счастливчиков попали и Салмановы. Но минус такого мнительного счастья заключался во вседоступности к драгоценным продзапасам, ведь согласно неписанному уставу, все, что находится на кухне, как при развитом социализме – общее. Поэтому никто удивляется и не возмущаться, обнаружив поутру в своем холодильнике чью-то кастрюлю борща. Исключением стали Кондратьевы, повесившие замок; ответом же за такой эгоизм на общественной площади стала мгновенная вражда со всеми, что само по себе нехорошо.

А вот за воровство в коммуне могли спросить. Причем не опошленным звонком в милицию, а самым что ни есть простейшим и надежным способом, нередко уложив воришку под общественный каток. Могли и замок на кухню сменить, и в санузел не пускать – а что, пусть побегает в малинник и из чайника помоется, – это уже не говоря о том, что оплеуха уже выписана и выдана под роспись.

Но всегда находится тот, кто решится поискать исключение из любого правила. Со всеми отсюда вытекающими. Выбивающими. И отхаркивающими.

Салман открыл дверь в сушилку, пошарил рукой за старым диваном. Затертая рукоять биты привычно и удобно легла на ладонь. Хорошая штуковина: тяжелая, импортная, черная. С красивой надписью по стволу: «Весомый аргумент». Корешок, спасибо ему, из столицы привез.

Женщины увидели Глеба, неспешным шагом идущего с заложенной на плечо битой и примолкли. Радио приглушили. Это в параллельном мире, в совершенно иной цивилизации, распростертой далеко за пределами Каспрова, кто-то ринулся бы наперерез парню, отговаривая его делать глупости. Но не здесь.

В Каспрове если человек шел с оружием наперевес, значит, так было нужно. Значит, кто-то заслужил на такой визит. Здесь все знали, где заканчивалось их дело и начиналось чужое, в которое лучше не сунуться. Да и в этом случае, откровенно говоря, все всё понимали.

Дойдя к последней двери в конце коридора, Глеб постучал в нее своим деревянным инструментом. Ему никто не открыл и тогда он постучал еще, в этот раз громче. Через минуту внутри щелкнул замок, и дверь плавно отползла вглубь на ширину звякнувшей цепочки.

- Глеб? – заспанным женским голосом.

- Открывай, - спокойно сказал тот.

- Ленка спит, ты чего хотел?

- Открывай, сказал.

- Да что ты орешь? Говорю же, ребенок спит. – Тем не менее, дверь послушно отползла вглубь затемненного жилища. Никаких сомнений, жареной кошкой несло именно отсюда. А также сигаретным дымом, прелым бельем и перегаром.

- Я тебе уже говорил? Не брать из холодильника, говорил? Ты чего, сука, испытываешь меня?

Женщина была на добрых лет пятнадцать старше Глеба. В ее лице еще угадывался намек на былую красоту и женственность, но ежедневное злоупотребление алкоголем затянуло и тот слабый проблеск синей капиллярной сеткой и опухлостью. В общем, сейчас это не имело ровно никакого значения.

- Я не брала! – выкрикнула она, но как-то совершенно неубедительно. Язык путался и будто бы отвык шевелиться. – Чего ты ко мне привязался? У меня что, жрать нечего?

- Я тебя спрашиваю! – прокричал Глеб, толкнув дверь и переступив порог. Ему в лицо тут же дыхнуло теплым спертым воздухом, от которого тянуло блевать. – Ты зачем из холодильника тащишь?! Это что? – он подошел к низкому столику с потрескавшейся на солнце столешней и поднял полпачки маргарина. – Я тебя сейчас заставлю это сожрать, поняла?! Ты у меня месяц с очка не сползешь!

- Да мое это! – огрызнулась женщина, обнажив желтые зубы, но в следующий миг сильно зажмурилась и втянула голову в плечи. Знала же, что Глеб может не только замахнуться.

В комнате послышалось движение, и мгновенье спустя к ним вышла, шлепая босыми, грязными ногами, четырехлетняя девочка. Растирая кулачками глаза, она не без любопытства вглядывалась в Глеба. Забавно так зевнула.

- У тебя сто, ессё кофетки есть? – спросила она гостя, щурясь от дневного света, падающего на нее из-за Глебовой спины.

Женщина подхватила ребенка на руки, к себе прижала. И речь не о внезапном проявленииинстинкта материнской защиты, а в том, что так точно не посмеет, гад. Конечно, не посмеет.

- Дочь благодари, мара, – убрав биту обратно на плечо, сказал Глеб, по обычаю надавив на последние «р». – Вопрос открыт, я вернусь позже. Не заставляй меня стучать дважды. Без дверей жить будешь.

В углу коридора стояло помойное ведро, накрытое деревяшкой. Глеб толкнул деревяшку и отправил маргарин прямиком в жижу с яичной скорлупой и прокладкой, плавающими на поверхности.

На кухне снова притихли, когда он возвращался. Только булькал суп на плите да гудел с подоконника вентилятор.

Отец все еще спокойно выцеливал на таралке картошку, мать сидела у окна, уронив голову на ладони. Устала. Больше от психологического истощения. Жизнь в Каспрове много кого ломала. В офицерских общежитиях самих офицеров оставались единицы, почти все продали свои каморки и разъехались кто куда, хоть по деревням. Уже лучше, чем в этих крысиных логовах.

Оставались только такие, как Салмановы, которым будущее за пределами Каспрова не светило. Мечтали, конечно, о «когда-нибудь», но все мечты заканчивались там же – на табурете у окна. На влажных от слез щеках.

- Ничего, мать, - отодвинувшись от стола, успокаивающим тоном заговорил Василий, - все мы сделаем. Вот заберут нашего Глебку в армию, человеком вернется. А мы тем временем Влада домой вернем…

- А сейчас я кто? – спросил Глеб. «Весомый аргумент» продолжал покоиться на его плече и в этот раз отец не решился повышать на сына голос.

- Ну, зачем ты к ней пошел? – не поворачиваясь, спросила Маша, провела ладонью по влажным глазам.

- Спрашивать надо было?

- У нее ребенок. И ты же… Ты же сам к ней!..

- Хватит!

Щеки полыхнули у Глеба жаром. Как веслом по лицу получил. Ведь было дело. Сейчас, глядя на Леночкину мать, было трудно представить, что на нее мог бы позариться такой самовлюбленный, поджарый жеребчик, как Глеб. Обстриженные, липкие волосы, мешки под глазами, посеревшая пятнистая кожа. А ведь два года назад Лилька «Джинса» (с ударением, конечно же, на «а») была еще ничего так бабенка. Увлекалась, конечно, спиртосодержащими напитками, но в целом в свои тридцать пять могла похвастаться удивительно сочными формами и симпатичной мордашкой. Глеб как раз окончил девятый класс, гормоны у дюжего парниши перли как воздух из перекаченной шины, и так уж получилось, что при удачном раскладе плюс лег на минус. Замкнуло их примерно на полгода. Неведомо, была ли там любовь, но вот что страсти кипели внеорбитальные – это факт. В общаге, где у всех двери всегда нараспашку, такое скрыть трудно, да особо никто и не пытался. Охи-вздохи ночи напролет, недельные прогулы в школе, гордый взгляд юнца, враз возвысившегося над ровесниками, совместные открытые походы в магазины и другие заведения. Неведомо во что бы тогда у них все вылилось, если б не – оп-па! – откуда ни возьмись, объявился отец двухгодовалой Леночки. Открылся душевный кран, потекли былые чувства. Выбор Лилькин был очевиден. Юный и ненасытный журавль с неиссякаемым запасом спермы ей, конечно, льстил, но все же, как известно, лучше то, что лучше. Синица практичнее, да и ребенку нужен отец. Поэтому, извини, Глебушек, отползай. Крики и сопли, обещания покончить с собой сопутствовали. Впрочем, ставка все равно не сыграла, что никого из «угольника» нисколько не удивило. Сопостельник ударно налегал на стакан, и утащил за собой Лильку. Потом куда-то пропал, а через пару месяцев стало известно, что он уже мотает срок за разбой. В общем, за этих полтора года случилось много всякого.

Глеб же первым из своих друзей познал женщину, первым и ожег первой степени получил. Долго отходил. Теперь в сердце пусто.

На улице также было пусто. Парни куда-то подались, в беседке осталась только забытая Олегова кофта. С той же стороны по прежнему шумела конфронтирующая банда. Заметив Салмана, притихли, оглянулись на него. Это уже на уровне животных инстинктов все. Как у дворовых собак, когда из-за угла появляется чужой. Кинуться не рискнут, а вот показать, что обозначили, так это по обязу. Так полагается. Пусть знает, что мы за ним присматриваем.

Да плевать.

Свернув за угол, Салман потащился по узенькой тропке к девятиэтажке, возведенной на бывшем полигоне. Хороший дом, квартирный, а не как у них, но строился все равно через жопу – полигон, по сути, большая яма, в сезон обильно заливаемая грязью и водой.

По пути встретил нескольких парней, весьма кстати, потому как ему в команду нужны были еще два игрока. Пацаны охотно согласились – играть с Салманом на одном поле многие сочли бы за честь.

Во дворе девятиэтажки Салман тоже чувствовал себя как дома. Здесь у него было много друзей, одноклассников, имелись и недруги, но смирные, преимущественно, втихарные. Кого он где-нибудь придавил, а на ответ не хватило сил.

В первом подъезде жил Петруха, отличник из параллельного класса. Имея проблемы с ожирением и инвалидностью в связи с синдромом Дюшена-Эрба, вследствие чего у него не разгибалась правая рука, он часто ставал объектом унижений среди сверстников. Салман и сам еще недавно грешил оскорблениями в сторону заучки, но с недавних пор что-то щелкнуло в голове.

Глеб оглянулся на образ жизни старшего поколения, и сомненье начало точить его некогда утвержденное стремление стать крутым решалой на районе. Да, заслуженный делами авторитет среди пацанов подпитывал в нем стремление расти именно в том направлении. К накоплению уголовно наказуемых дел – ведь чем больше ты наворотил делов и сорвался от погони, тем круче ты выглядишь в глазах сверстников. И неважно, что речь о школьниках. Шпану сейчас боялись не меньше, чем ходоков с куполами на спине, а, возможно, даже больше. Это ощущалось в первую очередь самими же малолетками. Жизнь на адреналине, на стреме.

Рубить деньги ни из чего, просто имея возможность надавить, где нужно и отобрать и просто взять, где плохо лежит. Поднимать себе статус за счет понижения безопасности на районе. Такая она, бандитская романтика, легко будоражащая молодые умы, увлекающая на темную сторону луны. Но… Все-таки заколебались столпы Глебовой уверенности. Наверное, живые примеры старшего поколения, оказывавшегося то в бегах, то в канаве с перерезанной глоткой помогли ему выпустить парашют. Вдруг Салман понял, что родители в кое-чем да правы. Конечно, шнырять улицами, выискивая лоха, чтобы развести на баблишко, дело несложное. Почти всегда верняковое. В конце концов, ничто не помешает и совмещать при правильном подходе. Но вот то, что имея диплом, можно попробовать зарабатывать себе на жизнь вне Каспрова каким-то более спокойным способом, также было верным.

Петины родители тоже не были в восторге, что их единственная надежда на обеспеченную старость связался с хулиганьем в обличии Салмана. Конечно, они не могли не отметить, что последние месяцы их сын возвращается домой с неповрежденными лицом и очками, и, тем не менее, радости в их глазах не прибыло. Полагаться на случайность такой внезапной дружбы было глупо. И кому как не отцу ожиревшего подростка, проходившему в свое время такую же школу, было об этом не знать?

- А Петя занят, - излишне резко ответила его мать и захлопнула дверь.

- Мам, ты чего? – тут же послышался приглушенный Петькин голос. – Это кто, Глеб приходил?

Скрипнула дверь, отличник высунул нос на площадку. Гость стоял на том же месте.

- Сейчас, тетрадки только возьму, - и без того розовые по своему обыкновению щеки, горели от стыда за мать. – Подожди.

Так уж повелось, что любое благородное начало в отковырнутом от цивилизации анклаве под названием Каспров, было не в почете. Любое стремление что-то улучшить, причем неважно речь ли о своей жизни или общественной, сразу воспринималось как попытка скакнуть выше остальных. Даже если взять малярную щетку и стать подъезд окрашивать, по-любому найдутся те, кто станут морщить лоб. Мол, смотри-ка, эстет хренов! Может, еще двор заасфальтируешь?

Вот так и с учебой. Что за хулиган, не мечтавший о том дне, когда от него отстанут с омерзевшими учебниками? Когда можно будет, наконец, не тащиться поутру в опостылевшую школу? А как полагается взрослым пацанам, промышлять делишками и поднимать бабло? Посему когда Глеб вдруг решил после девятого класса не забирать аттестат, а еще на два года продолжить непрестижное дело, его поняли далеко не все. Выбора как бы не было у Макса – мать в школе работала, попытку отлинять от учебы задавила на корню. А вот Олег уже числился в ПТУ, что же до Алика, так он и вовсе отцу в ларьке помогал. Взросляки, елки! Не стихи тебе на память учат, как Салман.

Разумеется, что Салману, как человеку, знатному за пределами «угольника» и главному волку стаи, не пристало ходить с ранцем за плечами. Впрочем, он толком и не ходил, что кое-как реабилитировало его в глазах этой самой стаи. Троечник. Надо понимать, что подобных Салманову в школе держали только потому, что не знали, как правильно с ними поступить. Тут ведь если всерьез заняться отчислениями, то из четырех одиннадцатых классов, половине учеников придется выдать справку о слушанье. А за это педсовет в ГорОНО, конечно же, по головке не погладит. Что ж вы там за учителя-то такие, а?

Но вот – чудо. Когда Салман сдал экзамен по языку на четыре балла, директор школы сам пришел посмотреть на его пересказ. Не поверили, что мог. По математике, конечно, списал, ну да этим никому из педсовета не привыкать. Все списывали. Теперь вот осталась всемирная история и литература.

Окрыленный неожиданными успехами своего адепта, Петруха не жалел ни себя, ни его. Они вскарабкивались на «розочку» теплотрассы и там, где пару часов Гарик предлагал Салману купить ствол, теперь последний записывал даты и учил о подвигах римских полководцев. По три-четыре часа ежедневно. Неважно, если даже попадется билет о временах татаро-монгольских нашествий, Глеб так расскажет о походах Магнуса Великого или Гая Юлия, что преподаватели просто забудут, о чем был вопрос.

- Ну, так что твоя Олька? Дела продвигаются? – подбил по плечу Салман враз сконфузившегося наставника, как только они закончили. Петя подвинул очки на переносицу, бросил тетрадки в пакет, напряг губы.

- Да никакая она не моя.

- А чего? Ты с ней не разговаривал, что ли?

- Да разговаривал, - насупился будущий медалист. – Все сделал, как ты говорил. В кино ходили, потом на мороженное зашли.

- Ну-у-у! – развел руками Салман. На его лице подрагивала таинственная улыбка. Ему непременно льстило, когда люди прислушивались к его советам и в итоге обрекали себя на успех. – Так в чем проблема? Она что, отказалась встречаться?

- Не то что бы. Встречались же, в школе пересекаемся, и после уроков гуляли, - нехотя поведал Петр. – Вроде все нормально. Целовались даже.

- Петь, ну не тяни резину. Говори уже как есть, - утратил всякое терпение Глеб. – В чем тогда проблема?

- Да подкатывает там к ней один. Вроде из последней пятиэтажки на «мехаза», там его машина, говорят, у мебельного стоит часто. «Гольф» такой красный, с двумя полосами, не встречал? Ну, машина-то не его, батина, но катается он. И к Ольке сюда приезжает. А она тоже, только завидит тот «гольф», сразу мне «па-па» и к нему прыгает. Не могу ее понять.

Глеб шумно выдохнул. Свернул трубочкой свои записи, за шиворот упрятал.

- Тут такое, брат. С ним-то я поговорю, не вопрос…

- Нет! – выкатил на него глаза Петя и тут же встал на ноги. – Это исключено, Салман. Во-первых, он старше, а во-вторых, это не тот вопрос, где нужно твоими методами решать. Я в ее глазах от этого не поднимусь.

- Во ты даешь, - последовал его примеру Салман и размял затекшие ноги. – Старше. Да я просто потолковать с ним могу, что за методы такие? Узнаю, что за виды у него на подругу твою, перетрем по-мужски, вот и все. Если он сюда чисто потрахаться приезжает, я ему объясню, что ты к Ольке по серьезу катишь. Он и отстанет. Хуже, если у нее самой опилки в голове. Там я тебе, брат, ничем уже не помогу.

Петя раздавливал по рубероиду по случаю подвернувшегося клопа. Занятие это его не только увлекло, а, судя по всему, принесло какое-то извращенное садистское удовольствие. Потому как от насекомого уже даже по частям не собрать, а Петя все растягивал и растягивал подошвой влажный след.

- Ты правда так думаешь?

- Что именно?

- Что может тупо потрахаться приезжать?

Надо отметить, что понятие об этом самом деле по состоянию на май девяносто пятого у Пети основывалось на колоде карт с изображениями соответствующих действий, надежно спрятанной под матрасом, и фильма, который он однажды видел у друга по «видаку». Мысль о том, что Олька может точно так же, как на порнокартинках, его одновременно ошарашивала, заводила и повергала в уныние. Его понятие об устройстве мира, до верха забаррикадированное учебниками и тщательно укутанное родительской заботой, не могло смириться с тем, что в отношениях может быть такая простота, и что девушка может раздвинуть ноги, желая секса и ничего более. В конце концов, это же стыдно. Вот ему, например, было бы. И даже суровая постсоветсткая явь на недорайоне почему-то не способствовала шагу в реальный мир.

- Мне показалось, она не такая, - желая хоть как поддержать страдальца, пожал плечами Салман. На самом деле, он не имел и малейшего понятия, могла она или нет. Ту самую Ольку он видел в школьном коридоре раза полтора, причем не обратил бы на нее и малейшего внимания, если б не знал, что Черныш на нее запал.

- Значит, может, - вздохнул Петька и повернулся чтобы уйти. Своей неуверенностью Салман его не успокоил, скорее наоборот.

-Потерпи чуток, до завтра я все узнаю. И это, Петь… - Глеб почесал подбородок. – Мне мяч позарез нужен. Выручишь?

- Салман, вы издеваетесь?! – вытянул голову как черепаха из панциря тот. – Я вам уже давал. Показать, что вы мне вернули в прошлый раз?

Да, тогда нехорошо получилось. Свои мячи все в лапти-то изорваны, обидно, что и с одолженными обращаться никак не научатся. И все ж таки новехенький мяч у Петрухи имелся. В батиной «семерке» катался на полке, под задним стеклом, дразня всех мальчишек в округе. Пинали его Петькины родители на даче максимум пару раз, да и то в четвертьсилы. А вещь-то дефицитная, до повсеместно закрывающихся спорттоваров не доезжающая; ствол проще купить, чем несчастный мяч.

- Больше просить не буду, - заверил Салман. – Последний раз. И верну без царапины, клянусь.

Петя вздохнул. Он-то понимал, что дружба с Салманом никакая не дружба вовсе, так, временный союз. Что как только он сдаст все экзамены, Петя исчезнет из его круга в связи с ненадобностью. И не в мяче дело, он-то без раздумий не пожалел бы для него и второго. Дураком быть не хотелось. Использованной вещью. Мячом вон тем драным, которого они вернули после прошлой игры. Но как тут спекулировать той кожаной сферой, если Салман пообещал вон с тем типом, что к Ольке приезжал, за него поговорить?

- Попробую стащить. Но ничего не обещаю, - прогундосил Черныш и подался с «розочки» прочь.

Салман же, будучи спокоен, что с мячом решен, заглянул к Олегу в спортшколу. У того как раз борцовская тренировка заканчивалась. Предложил прошвырнуться по району. С Олегом, Тихий который, у Салмана наилучшим образом складывались дружеские отношения. Салман и сам же ходил на спорт, только в боксерскую, разумеется, секцию. С борьбой вот эта возня ему никак не подходила.

Ну, секцию, это так, громко сказано. Надо сказать, что когда несколькими месяцами ранее Салманова занесло в частный бойцовский клуб в Тяжилове, он впервые увидел как проходят настоящие тренировки и увидел настоящего тренера, отметив, как налажена там дисциплина и насколько учтиво ведут себя спортсмены в ринге. Никакого сходства с единственной лампой без абажура над горбатым поролоновым ковром и поеденными грибком стенами в Гвардейской районной спортшколе. Со старыми боксерскими перчатками из швов которых торчали пучки конских волос. С тренером, который обучал боксеров с дистанции – сидя в каптерке и выкрикивая оттуда команды, на которые им было по большей части плевать. Что касается Салмана, то, благодаря твердости характера, он вполне мог бы быть способным учеником, если б суметь сделать огранку его мастерства. Но в действительности, это не было никому интересно. Тренер Федорыч, никогда не ступав на профессиональный ринг, не мог разглядеть в нем перспективного спортсмена. Тем более, что такие упрямцы как Салман по умолчанию трудно поддавались обучающему процессу. Забрало у них слишком часто падало, после чего поединок превращался в реальное побоище.

Впрочем, вся «тренировка» по большому счету и была тем самым побоищем, в котором выживали сильнейшие.

- Сам-то чего не ходишь? – правильно подметил Олег, играя мышцами под майкой.- У вас там совсем группа разлетается. Малолетки одни остались.

- Вернемся-вернемся, сейчас экзамены отбуду, и продолжим, - заверил его Салман. – Пройдемся к «мехазу»?

- А там что?

- Да посмотреть одного типа надо, - заезженной фразой ответил Глеб.

- Может, пацанов свистнуть?

Салман такое отношение Тихого к делу всегда считал достойным похвалы. Вот что значит сообразительный и опытный напарник. Сначала о масштабе действия думает, а уж потом глупые вопросы о личности задает. А может и вообще не спросить. Надо, значит надо. За это уважал его Салман и хоть бы там что не говорил о преданности каждому из троих, а Тихому он доверял больше.

Прошлись четыре квартала к улице Механизаторов, дошли до мебельного магазина. Под окнами кирпичной пятиэтажки и вправду стоял «гольф» второго поколения, на титановых дисках, ярко-красного, пожарного цвета. С двумя полосами на капоте и крыше. На таких только мажорчики катались.

- Мы что, за ней? – оглядевшись по сторонам, спросил Тихий. Конечно, речь не могла идти об угоне, на такой уровень они попросту не вышли. Они еще даже не пробовали скручивать колеса – занятия уж более прозаичного для некоторых их «коллег» и не сыскать. А вот стекла побить, шины порезать или кислотой облить, так этого добра у них бывало. Один раз даже сожгли ментовский «бобик», предварительно сбросив с крыши дома на него кирпичную глыбу.

- Знаешь, кто на ней катается?

- Видел пару раз. Но если тебе сам нужен, то ничего о нем не знаю. Чем заинтересовал?

- Да ничем таким. По девахе одной потолковать с ним нужно. Сможешь разузнать что за делок?

- Завтра сделаем, у меня одногруппник где-то в начале улицы живет. На такой тачке он по-любому у них в засвете.

- Молот. Благодарю.

Домой притащился Салман после одиннадцати. Слушали в беседке Алика, бренчавшего «Арию» на гитаре. Юлька на коленях сидела, потом пришлось ее проводить. Она не в «треугольнике» жила, в нормальном доме на Ветрова, в трехкомнатной квартире более поздней застройки. И двор у них уже был более-менее. Этого никак Салман взять в толк не мог. Почему такая как она вдруг нашла себя в компании такого, как он? Чего ей не хватало? Жизнь-то здесь, в западных кварталах, наиболее близких к городу, еще ничего. Дороже квартиры = дороже люди. Алкашни меньше, ворья меньше.

- А потому что я бунтарка по жизни, - ответила она и остановилась, не доходя нескольких метров до парадного. – Мне скучно с ними, Глеба. Я так не могу, как они. Мне кажется просто, что если я замедлюсь хоть немного, я умру. А тут я даже не замедляюсь – тупо на месте стою. От этих всех недовольных лиц, которые считают себя невесть кем и морщатся, будто кто-то их к столбу привязал, и жить в Каспрове заставил. Я же им открыто говорю: так в чем же проблема, родные? Если вам в болоте стало неуютно – дорогу никто же не перекрыл. Но вот же нет! Они лучше здесь будут ныть, на ваши халабуды, прости, что так говорю, кивать, мол, оттуда все дерьмо к ним течет. И ты ведь понимаешь, все есть, вон какое поле футбольное сделали. А играть некому. Вот если б его доде-е-елали да сеточку на ворота набросили бы, тогда они мо-о-ожет бы-ы-ть. Вот поэтому тошнит меня от них всех. А мамка мне сватает как не Игоречка с нижнего этажа, сыночка директора гастронома, то Васеньку, который недавно съехал в город, но вот видишь, бабушку каждые выходные навещает. Мамка не понимает, что с ними говорить тупо не о чем. Ходила же с Игорьком этим, на танцы в «Фонтан», так я бы если б с шваброй пошла, ничего не изменилось бы. Там какой-то хмырь накатывать начал, причем так, настойчиво, ну я ему: я с парнем! И этот слышит сбоку стоит, а хоть бы квакнул что. Обосрался, за руку меня тянет, мол, пошли отсюда побыстрее. Я мамке говорю: вы шутите? Вы хотите, чтоб меня с вашими кавалерами тупо зарыли где-то и даже никто не узнал бы от этом? Говорю, мол, вон когда в школе та коза Щелбанкова на меня своих братьев-быков натравила и те у меня по рюкзаку прыгали и куртку порвали, кто за меня рулить пришел? Салман им рога поотшибал... – затихла, встала напротив Глеба, взяла его за другую руку, в глаза так пристально-пристально смотрит, загадочно улыбается. – Классно тогда было. Вся школа гудела. Салман из тридцатой пришел и Щелбанов попустил. За меня, м-м-м.

Салман хмыкнул, вздернул грудью. Приятно, конечно, что девушка ценит, но былого геройства от этого подвига уже почти не ощущалось. Да подумаешь, они ж просто по габаритам огромные были, братья Щелбанковы, а так-то из себя ничего не представляли. Что их стоило унизить? Он только их на спрос вывел, они межеваться начали, блеять что «она первая» и прочий детский бред нести. По челюсти схватили и по тихому отползли. Единственное, что еще тешило Салманова, так это место – прям посреди двора в разгар традиционной школьной дискотеки – вечера. И главное не то, что он один им обоим раздал, а что никто – НИКТО – ему, чужаку из тридцатой школы не воспротивился тогда. Это было признание. И страх.

Чмокнул Юльку на прощание, рукой по спине провел. Конечно, знал, что она была не противподмешать сюда сейчас чуточку романтики, затем и напомнила о движениях годичной давности. Но не хотелось ее обманывать. И пользоваться ею тупо тоже не хотелось. Пуст он к ней, если уж совсем по правде. В плане чувств. Если только обидит кто – на ремни порежет, а вот сердце ей свое отдать…

Обиделась, фыркнула, ногтями ладонь ему расцарапала. Да, такая она, хищная кошка. Завтра на матч не придет, не гадай даже. Жалко.

Ничего. Отпустит.

Девятый дом не спал. Здесь никогда не бывало так, чтоб вот тихо-тихо, чтоб без никого вообще. По-любому кто-то орет, жена с мужем ругаются или с детьми, кто-то водочку на кухне втихаря глушит, кто-то собирается на ночную смену, пока еще заводы на ладан дышат, кто-то в душ после шпилек пошел.

Глеб зашел на кухню. Более-менее чистоту навели мамашки, спасибо им за это. Бывало, такой срач оставят после себя – ему, мужику, стыдно. Руки помыл, в свой холодильник заглянул. Вау, кто-то даже колбасу докторскую подложил. Отрезать бы шайбу, да на хлеб бросить, так не в Салмановых правилах. Вон, маргарином сейчас горбушку намажет и тем червячка заморит.

Хм, а маргарина-то новая пачка. Неужто «Джинса» покаялась, откупила? Надо бы у матери спросить. Как раз намазал на черную краюшку, когда мать на кухню заглянула. Заспанная, от света морщится, к Глебу присматривается: сегодня-то хоть целый пришел?

- Есть будешь? Супа подогреть, полуночник? – спросила, а сама уже тащит из холодильника кастрюлю.

- Буду. Слушай, а что, Лилька принесла маргарин стыренный, что ли?

- А кто тебе сказал, что она его уносила? – с удивлением в глазах обернулась на него мать. – Масла подсолнечного не стало бутылки. И сгущенки еще немного оставалось, кто-то подмял.

Глеб перестал жевать. Перед глазами возникла та картина, когда он бросает полпачки маргарина в ведро с помоями, и глаза шестилетней Лены, просившей у него конфеты.

Сволочь ты, Глебушек. Сволочь натуральная, во весь свой рост.

Кто-то другой бы покаялся, прощения попросил бы на завтра. Или хоть как дал бы понять, что сожалеет. Но он так не сделает.

Здесь такие правила. Это Каспров.

Глава 3. Толстый кекс

Матч окончился, как и предполагалось, не начавшись. Соперник, конечно же, явился – позора бы не пережил. Надо отметить, здесь с этим жестко. На «угольнике», да и не только там, если на вызов не ответил, потом лучше не высовываться – травить будут жестко. А крыть-то нечем. Хуже того – потом и вовсе играть не с кем будет. Кому охота забиваться с вилявой командой? Тут с таким не шутят даже дети.

Посему номинально команда «одинашки» заявилась, а вот от игры отказалась – необходимого числа игрочков не набрали. Досада. Банду Крымскому свистнуть – как и Салману, – не проблема, а вот из их числа выбрать толковых именно для игры, всегда было проблемой.

Тут надо понимать, что футбол в Каспрове дело обязательное. Если хотите – принудительное. Атрибут здешней жизни. Тем, кто числился в какой-нибудь банде, не играть просто нельзя. Неважно, кто ты по жизни – борец с ушами-пельменями, близорукий шахматист или саксафонист на корявых ногах. Играешь. Ибо не поддержать своих при вызове «дом на дом» ― западло. И даже тому, кто не числился, отстаивать честь своего двора все равно было священным долгом. Потому что это единственный более-менее цивилизованный и приемлемый здешним обществом способ доказать, чей дом или квартал на районе круче. Поэтому не катали мяч тут только разве раки-отшельники, которые по разным причинам предпочитали оставаться в нейтральных водах, девушки, ну или инвалиды, вроде того же Петрухи. Все остальные пусть и не проходили интенсивных тренировок, заслышав боевой клич, тут же выходили из анабиоза, и бросались в бой как львы. Но в игре шесть на шесть, то есть для условий малого поля, дикарского энтузиазма было мало. Нужен был опыт. Поскольку, как уже упоминалось, футбол-то тут не совсем футбол, в привычном понимании, то и игрочки должны быть соответствующе закалены.

В общем, не свезло в этот раз Крымскому. Отряд не досчитался бойца, а впятером выходить не рискнули. Счет был заведомо прогнозируем. А недочет в команде – аргумент. Со всеми бывало, поэтому без претензий.

Зато подкатили пацаны из соседнего квартала. Нормальные ребята, все знали Салмана, тот знал их. Покатали по дружески, без пыли. Ну, как без пыли – совсем чтоб, то не обойтись, запал же все-таки, азарт. Но без плечевок и прошибов по ногам. Счет никто не вел. Потом по-пацанячьи обнимались, благодарили за игру.

- Ну что, узнавал?

Немного отдышавшись после игры, Салман присосался к бутылке с водой, а затем вылил остатки себе на закипевшую лысую голову. Олег последовал его примеру, грязная майка на груди тут же напиталась влагой.

- Узнавал. Кексом его кличут, но он не нарк, так что без понятия, за что такое погоняло. Родаки его отсюда съехали на новостройки куда-то на Озерянку, а этот здесь остался. Живет сам. Машины с батей из Прибалтики гоняют, вот и все, что о нем известно. Такой вроде, припакованный, но с кем особо кентуется, никто не знает. Теперь расскажешь, на кой он тебе дался?

- Да потолковать просто, расслабься. Подчалим сегодня?

- Не вопрос. Хоть мне и охренеть как не нравится, что ты на шифрах, Глеба. Не доверяешь, что ли? - Тихоня вздохнул и оглянулся на Алика и Макса, отдыхавших после матча в положении лежа под тенью дерева. – А вчера говорил, мол, никаких секретов нет.

- А их и нет, - уклонился Глеб. – Одному корешку помочь надо. Но это сугубо по личной теме, так что всего рассказать не могу. Просто поверь, что нужно. – И поглядел на Олега испытующе, косым взглядом, выстрелившим из сощуренных глаз. ― А что, если не будешь всего знать, не пойдешь? М-м?

- Слышь, а я ж за такое могу и по составу съездить, не посмотрю, что друг, - всерьез заявил Тихоня. И несмотря на то, что ни один нерв на его лице не дрогнул и даже намек на шутливость не проблеснул, Салман довольно заулыбался, положил руку на затылок Олега и уперся своим лбом в его.

- Уважаю. Брат.

С Олегом просто было чуть посложнее, чем с остальными. Выше он был и значимее в их банде, и дело не только в спортивных достижениях. В конце концов, на перчатках Салман его все равно перебивал, да и в уличных драках у Глеба дури побольше оказывалось. Но у Олега было то, чего не было ни у Макса, ни у Алика. Он был взрослее ментально, мозговой частью, на досуге книги читал и смотрел научные программы. Такой навык бесценен в условиях, когда нужно поддавить не только и не столько мышцами или авторитетом, сколько интеллектуально. Убедить, кто прав, а кто нет тонко, искусно, а не в стиле примата, как привыкли: не согласен, сразу по роже – н-на! А ведь времена меняются, сфера влияния расширяется. Теперь в приоритете не пятиклассник с мелочью, а покрупнее рыбешки. Если спросят за поступок, нужно уметь объясниться, а не снова кидаться в рубилово. Так и до могилы недалеко. У Салмана и самого был неплохо язык подвешен, но гораздо стойче себя ощущаешь, если рядом тот за кого не стыдно, когда он открывает рот.

Разумеется, Макс тоже был неплохим парнем. Они ведь с детства вместе, в одной песочнице роились, лишь на год младше Салмана будет. И парень надежный, дерзкий такой, горячий, не подвел ни разу. Но из-за своего взрывного характера иногда опасен сам для себя. Идя с ним на разборки, уже знаешь, что разговор с оппонентами будет короток. И сколько бы раз Салман не просил его не выпрыгивать первым, все было тщетно. Такому как Макс важна была сама рубиловка, а не предлог к ней. Он и в футболе был таков. Главным по игнору всех правил. А вот отстоять свою позицию – тут потускней дело будет. Много мата, мало толку. Так что без помощи более грамотных «коллег» ему не обойтись.

Что же до Алика Измайлова, то это был толкач от Аллаха. Продаст все, что угодно, даже никому не нужный хлам толкнет за неплохие деньги. Язык подвешен. Раздобудет все, что нужно или сведет с людьми, которые могут раздобыть. И сам щедрый. У них так было принято, с друзьями они делились всегда и всем. Не было такого случая, чтобы Салман зашел к Алику и того мать, тетя Таира, не угостила бы чем-нибудь вкусным. У себя на родине они жили впроголодь, в семье их было много, на всех не хватало еды, поэтому оказавшись здесь, они были отдать последнее. Будто бы искупая за что-то вину. Но Алик не был бойцом. Естественно, он участвовал во всех потасовках, где только были его кореша, но ребра жесткости не имел. Дрался, конечно, но никогда не разбивал окна там, где можно было войти через дверь. Не добивал поверженного врага и уж конечно, не прыгал в гущу первым. Драке всегда предпочитал переговоры.

Эти оба пойдут за Салманом, не задавая никаких вопросов. Им главное светиться на улицах, чтобы их узнавали и помнили. Они и не стремились углубляться в суть замесов из вышеописанных особенностей характеров, а вот с Олегом так проходило не всегда.

Вот и сейчас, подходя к пивнушке на Механизаторов, и Максу и Алику было достаточно знать, что они идут просто вместе с Салмановым, а тому нужно с кем-то потереть. Скучняк. Максу, среди своих называемому Подрывом, хотелось исключительно чьей-то крови. Без разницы за что. Алику – наоборот. Ведь сколько раз они решали вопрос просто благодаря исключительно своему появлению в чужом дворе и даже особо не разглагольствовав по существу. Вы там-то были не правы, гоните бабло или будем решать. И все.

Олег же просто молчал, и лишь танцующие желваки выдавали в нем некую несвойственную ему напряженность. Несвойственную потому как дело-то никакое, подумаешь, всего-то перетереть с человеком, причем по личному делу. Но вот предчувствие дурное почему-то не покидало. И не то, чтоб Салману не верил, но вот ощущение такое, будто бы и сам Салман не знает, на что идет.

Красный «гольф» стоял у самого крыльца пивнушки. Первый, издали заметный. И белый листок с надписью «Продам» под стеклом с номером телефона. По нему, кстати, с хозяином связались и о встрече договорились. Салман хотел к себе на нейтральную территорию выманить, куда-то поближе к пустырю, но не получилось. Кекс битый черт отказался, мол, вам надо, вы и приходите.

Договорились на восемь вечера, и тот оказался весьма пунктуален. Расслабленно высунулся из «Холодка» без пары минут, слегка покачиваясь и держа в руке полупустую пивную кружку. Заметив Салманову братию, осматривавшую его «гольф» с высокомерным безразличием, будто этих тачек они пересмотрели до пучеглазия, он обмяк еще больше. Все с этими покупателями ему было понятно.

- Это с вами мы договаривались? – Не пытаясь скрывать разочарованности, спросил он и отпил из кружки. – Что вам нужно, парни?

С прической и ухоженной черной щетиной в стиле парней из «Кар-Мен», очках с бордовыми стеклами, опущенными на самый кончик носа, одетый в дорогой спортивный костюм он был похож на актера из какого-нибудь голливудского кинофильма. Даже погоняло Кекс ему не шло, дурацкое какое-то. Придавала же его и без того запоминающейся личности особой фактурности массивная золотая цепь с крестом, затерявшимся на кустистой, гордо выпяченной вперед груди. Вдогонку, будто бы измываясь над голодными Каспровскими нищебродами, на среднем пальце левой руки сверкала рыжая печатка.

Да уж, на районе в такой нарядке могли ходить далеко не все. Для безопасного времяпрепровождения да еще и в подобных заведениях нужно было иметь либо всеобщее признание, либо отсутствие ума. Напрочь. Что в данном случае Глебу показалось наиболее похожим на правду.

- Разговор есть, - отделившись от троих, обступивших автомобиль, сказал Салман. – Не против если немного отойдем?

- Для чего? – толкнул воздух впереди себя своим достоинством Кекс. – Хочешь говорить, тут говори. Ты вообще кто?

- Вообще я Салман. – Кекс напряг лоб, вспоминая, слышал ли он о Глебе хоть когда-нибудь в своей жизни. Он был слегка пьян, но мозг его в этот момент работал как часики. – Вопросик тут один нужно обдумать. Хотелось бы с глазу на глаз, поэтому, если не трудно, спустись хотя бы сюда.

Кекс побалансировал на верхней ступени, глядя сверху вниз на незнакомца, но о том, чтобы выполнить Салманово условие даже не подумал. Причем вовсе не из-за страха перед лысым и его бандой. Он вообще чувствовал себя достаточно уверенно, что сразу навело Салмана на мысль о том, что обычным накатом массой тут не обойтись. Успел, видать, в замесах побывать, оттого и не дрейфит. А, может, крыша у него имеется, оттого и спокоен. В любом случае, чтоб заглянуть ореху внутрь, сначала нужно обнаружить щель и ткнуть туда нож.

- Мне некогда в глаза любоваться, друг. Если есть какая делюга, выкладывай. А вот это прогуливаться здесь с тобой, так это я не намерен.

Засветилась, как в самолете, в голове у Салмана тревожная лампа: десант, приготовиться. Сейчас будет выброс.

- Значит, разговор у нас не получается, - замеряв взглядом те шесть ступеней, что их с Кексом разделяли, констатировал Глеб. – Ладно, тогда скажу как есть. В общем, суть такая: ты к нам на Некрасовскую к одной девчуле подкатываешь. Олька Никанорова ее зовут, из тридцатой школы. В общем, ты понял, о ком речь. Так вышло, у одного хорошего человека виды на нее, любовь там, все дела. Но она на тебя дергается, нехорошо как-то выходит. Собственно, имею просьбу. Если у тебя с ней не всерьез, то не заваливай к ней больше, лады?

Салман спиной почувствовал Олегову реакцию. У того ведь рюкзак за плечами, а в нем спортивные снаряды из расчета на четверых игроков в бейсбол. И расчет на соответствующий расклад, при котором эти самые снаряды могут понадобиться. Дай только сигнал. Но какого черта, Глеб? Что за ванильные сопли ты здесь растягиваешь? Мы что теперь, свахами на Каспрове промышлять будем?

Впрочем, если с Олеговой реакцией предугадать было несложно, то вот с прогнозированием поведения Кекса Салман конкретно просчитался. Делок просто допивал свое пиво, пока Глеб объяснял ему цель своего визита. А когда закончил, громко отрыгнул, и поверх бордовых стекол посмотрел сначала на Салмана, потом на каждого, с кем он пришел. Его лицо растянулось в едкой, саркастичной улыбке, из которой можно было сделать вывод, что он их не воспринимает вообще. Так, детишки резвятся, курить в подвале научились, а теперь сигареты у прохожих вымогают.

- Опа-чирик, как интересно. Кто-то пришел вписываться за обиженного толстячка? А где же сам герой-любовник? – сквозь ухмылку спросил Кекс. – Что-то я не вижу того, за кого ты решать пришел. Очканул, что ли? Ну, так ты передай ему, что не так за сердце дамы борются.

- Слышь, э, начёсанный! – не выдержал Макс, шагнул вперед и оказался на одной линии с Салманом. - Ты бы поаккуратнее со своим базаром, понял, да? Передай, то, се. Кто кому что передавать должен? Мы к тебе без предъявы пришли, так чего ты бивнями-то сверкаешь? С тобой же нормально общаются, а ты быкуешь тут стоишь, пивас дуешь, пузо вывалил. Послушай человека, ответь, как считаешь правильным, и разошлись по тихому. Ну, или как получится, - добавил.

В этот момент дверь пивнушки открылась, выпустив наружу немного приглушенной музыки и парочку нетвердо стоявших на ногах девиц. Одна успела даже подкурить, чиркнув пару раз зажигалкой, но вторая, видать, более трезвая, схватила подругу за шиворот и потащила обратно. Умница.

Это был их действующий план почти для всех разборок. Салман вещает холодно и спокойно, ровно выкладывая суть проблемы, потом вторым соло подключается Олег. Но если разговор затягивается, приходит черед вступать в диалог Максу. Обычно, после его выпадов, разговор переходит на высокую ноту, а затем случается то, что должно. Слова после этого не имеют никакого значения.

Но в этот раз Саламан не дал ему развиться. Усмирил друга, выставив перед ним руку.

- Подожди, брат. Подожди.

Тот, кто знаком с Каспровскими порядками, прекрасно понимал, что сейчас случится. Никто при здравом уме не хотел бы сейчас телепортироваться в тело Кекса, если он не сбавит обороты. Посему было очень странно наблюдать за реакцией гонялы, который будто бы управлял своим аватаром будучи где-то в тысяче километров от Тяжилова.

- Ты же не бессмертный, Кекс, - сказал Салман, сделав шаг вперед. Макс сейчас должен был оставаться хоть немного, но все же позади. – А ведешь себя так, будто у тебя девять жизней. Конечно, я мог затереть с Олькой, но решил, что проще будет потолковать нам, как мужик с мужиком. Объяснимся, обговорим, да-да, нет-нет. Зачем тебе усложнять там, где все предельно просто?

Кекс хмыкнул, дернул плечом, глядя куда-то себе под ноги, и затем спустился на несколько ступеней. Так, чтобы оказаться в непосредственной близости к своему визави, и при этом не упустить возможности глядеть на него сверху вниз.

- Вот смотри, Саурон, или как там тебя. Вы же четверо, - выдыхая теплый пивной перегар, он потыкал пальцем в сторону каждого из здесь присутствующих, - четверо! Просто оборзевшая дрыщавая школота, давно по щам не хватавшая. Вы что себе тут удумали, а?! Что можете вот так вот к любому подвалить и на «объяснимся» брать, что ли? Ну не охренели вы, шпана? Кто вы и с чего мне вас слушать? За телку интересуешься? Так подумай, это несложно: я же ее насильно в машину не тащу, правда? Сама садится. Так какие еще вопросы? Что тут обговаривать? Базар окончен, детский сад. И отойдите от машины, рептилии, поцарапаете еще, - небрежно махнул он растопыренной ладонью к Олегу, который тут же, подобно воину ниндзя, достающему из-за спины катану, потянулся к открытому Аликом рюкзаку.

- Какой машины? – спокойно спросил он, и с размаху ударил битой по водительском зеркалу. От удара пластмассовая часть полетела невесть куда, а стекло во все стороны брызнуло мелкими осколками. – Вот этой, что ли?

- Да вы, бл…

Пошел, десант, пошел.

В это же мгновение мощный хук справа, прописанный Салманом, снес с носа бордовостекольные очки, а самого Кекса отбросил на поручень. Выпавший из руки пивной бокал запрыгал вниз по ступеням. Оклемался, правда, гоняла мгновенно. Лицо исказилось крайней степенью изумления, глаза выкатаны в немом: «Ты?! Меня?!». Оттолкнувшись от поручня, он собрался наброситься на Салмана, но хмельная голова не успевала обрабатывать получаемую информацию. Краем глаза заметил, что биты оказались в руках у троих, отвлекся заботой о своей машине.

- Стоять, сучары! Стоять!

Салманово лицо возникло так близко. Сгреб обеими руками Кексову модную спортивную кофту на плечах, рванул на себя. Лоб столкнулся с нежными хрящами на переносице. По совпадению, кто-то будто погасил свет перед глазами, лишь напоследок сверкнуло белыми искрами. Следующий удар ногой в селезенку уже был лишним ― Кекс укладывался назад, безвольно отпустив руки, как утопленник. Гулко треснулся при падении затылком об деревянные двери «Холодка», сплыл в углу, между поручнем и стеной заведения.

Когда Салман обернулся, на пять минут назад красивейшем «гольфе» уже не было задних фонарей, Макс фигачил битой по передней фаре, а Алик прыгал на бампере, пытаясь его оборвать. Олег же подскочил к пребывающему в отключке Кексу и начал пробивать его по карманам.

Вечерело. Время, когда самые трудяги возвращались со своих дневных смен – кому выпадало с восьми до восьми. По обычаю, заплывали в эту бухту, опрокинуть кружку-другую пенного, но сейчас улица вмиг опустела. Звон битого стекла, треск пластмассы и крики были слышны за пару кварталов, и наметанные уши сразу улавливали тревожные сигналы. Обойти стороной в таком случае всегда было правильным решением.

Но это то, что касалось трезвых. Дверь в «Холодок» резко отворилась и на площадку крыльца выбежали несколько возбужденных здоровых дядек. У одного в руке оказалась зажата «розочка», другой, в тельняшке, прихватил с собой табурет без одной ножки.

- Да вы охренели, пацанята! – крикнул бородач в теляняшке и замахнулся поломанной мебелью на Олега. – Вы башку ему раскроили.

- Але! – Олег выпрямился, оказавшись одинакового с ним роста, и приблизился к нему. – Полегче, дедуля, свои кости лучше побереги. Иди дальше пей свою брагу, чего ты выскочил?

- Спокойно! – выкинул вперед ладони Салман. – Спокойно, дядьки. Это наши вопросы, которые больше никого не касаются. Зайдите обратно, никому не нужны дополнительные проблемы. Мы сами его подбросим на больничку, можете не волноваться.

У Олега звякнуло на ладони – ключ с брелком, выловленный из кармана потерпевшего. Макс вместе с Аликом подняли бесчувственного Кекса за руки, поволокли к машине. Неуклюже возились с ним, пока не упаковали на заднее сиденье. Мужики осуждающе смотрели, но ниже площадочки так и не сдвинулись. Оно и понятно. За что им подставляться? В ментовку позвонят, это вот точно. А, может, и нет. В зависимости от того, есть ли среди них те, кому Кекс дорог хотя бы как сосед.

Никто из четверых толком водить не умел. Салман ходил на вождение в школе, но назвать его прилежным учеником было нельзя, слишком мало накатанных часов. Да и 51-й «газон» – не «фольксваген». Более-менее бывал за рулем Алик, у его отца имелась «четверка», которой он таскал фрукты в свой ларек на рынке, вот сын, бывало, и рулил. Именно поэтому Тихоня бросил ключи Измайлову и тот послушно юркнул на водительское место.

- Куда ехать будем? – повернулся к Салману Алик.

Из-за угла дома показались трое парней, примерно такого же возраста. По их резвому, уверенному ходу и орлиным взглядам можно было безошибочно предположить, что пришли они на ор. Такие же ловкачи, как Салмановы: лишь где разборка – значит, им туда. Авось, будет чем поживиться, мало ли какая заруба? Бывает и стволы остаются, и ножи, и «жмурики» щедрые на всякие дорогостоящие штуковины: цепи, кольца, документы какие. Иногда и одежду с обувью снимали, не пропадать же добру. А, может, и на чью сторону стать, если разборка в силе. Не за бесплатно, конечно. Потом прайс выставят, мама не горюй. Так многие бригады здесь делали. И Глебовским это было не впервой.

Может, стычка сейчас бы и не произошла, но на всякий случай им стоило ретироваться с «мехаза» как можно быстрей.

- Да едь уже! – в один голос закричали Алику.

Сорвался красный хетчбек с пробуксовкой, оставив на асфальте черные полосы. Покатил в сторону противоположную от Гвардейской районной больницы. Пацаны пробежались за ним, для годится, кьто-то швырнул вслед уходящей машине пивной кружкой. Разбилась, не достигнув цели.

- Че за лушпаны? – спросил Алик, глядя в зеркало.

- Понятия не имею, - ответил Олег

Кекс застонал и приоткрыл глаза. Но боль в затылке набросилась на него, как пес на птенца, и снова поглотила целиком.

Пришел в себя, лежа в густой, высокой траве. Конечно же, без цепи на шее и печатки на пальце. На лицо ему проливалось что-то теплое и, окончательно включившись, Кекс схватился на локти. Только не это! Гребаный стыд! Малолетки, на него?... К его же счастью, над ним стоял Алик, а не Макс Подрыв. Тот бы реально его мог обмочить. Алик держал в руке пластиковую бутылку и выливал Кексу на голову мутную воду. Чуть позже ему дошло, что это из багажника, польский омыватель для стекла.

- Вы чего творите, беспредельщики?! С-с-с…

Тут же кто-то поставил ему ногу на грудь, придавил к земле. Обратил внимание на знакомые кеды. «Салман», - тут же вспомнилось как тот себя представил.

- Вот смотри, ты, Кекс или Шмекс, или как там тебя. Не хотел ты со мной разговаривать, когда я тебя об этом просил. А сейчас рот раскрываешь, беспредельщиком называешь. А в чем беспредел-то? Что я тебе по-нормальному подошел, предложил пообщаться, как люди? Ты же меня за это «дрыщавой школотой» обозвал, начал рамсить, что слушать меня тебе взападло. Сейчас ты доволен? Все получилось так, как ты думал? Вряд ли, правда? И знаешь почему? Потому что получилось так, как думал я! Понимаешь? – прокричал ему в лицо Глеб. – И тебе придется с этим считаться, если жить не надоело. Всем вам, уродам, придется считаться.

- Да кем ты себя возомнил? – брызнув кровавой слюной, озверело уставился на него Кекс. Пенные красные капли упали ему обратно, оросив лицо, брови, взъерошенные волосы. – Ты вот такой вот, бугор, можешь творить все, что вздумается? Решать, с кем тебе общаться? Да кто ты такой?! Кто за тобой стоит? Такие же щенки с битами? Ты даже не понимаешь, в какую щель ты сейчас влез, сучонок, да еще и корешей за собой потащил. Ты можешь меня завалить, мне все равно. Но теперь тебе жопа и ты даже понятия не имеешь, насколько огромная. Из-за тебя им всем жопа.

- Как думаешь, со скольких ударов твоя башка улетит в овраг? – в руке у Салмана появился «Весомый аргумент». Кекс собрался было добавить что-то еще к своим угрозам, но тут бита прикоснулась к его правому виску, и он лишь безмолвно засопел.

- С трех, - вклинился Олег, мечтательно глядя в темное небо. – Как обычно.

- Да тут головень покрупнее будет, - оценивающе замерял параметры черепа Салман. – Думаю, не меньше пяти.

- Слышь… Да ладно вам, п-пацаны, - в прежде одичалый Кексов взгляд вернулась осмысленность. – Вы же не лютая отморозь. Грех на душу берете. И без того разхлебывать придется.

- Ну чего ты распелся, миленький? - с нарочитой заботой присел у изголовья Салман, пошлепал его ладонью по щеке. – Одним больше, одним меньше, разве ты сам не такой?

Запахло бензином. Вернее, им уже давно пахло, но только сейчас до Кекса дошло, почему запах мог быть столь ощутимым.

- А сейчас будет!.. – выкрикнул Макс, стоя на капоте «гольфа» и раскинув вширь руки. Это была любимая Максова фраза и все знали, что после нее обычно что-то случается. Не всегда, вернее, редко когда хорошее. – Дискотека!

Макс спрыгнул с машины, и, чиркнув спичкой, отправил ее туда, где только что стоял сам. Машина вспыхнула, обдала жаром довольное лицо поджигателя, и озарила сумерки в открытом поле.

- Юх-ху-у! – вскрикнул Алик, впечатленный зрелищем, и издал нечто похожее на индейский клич.

Кекс же, мобилизировав оставшиеся силы, высвободился из слабой хватки и на четвереньках пополз к машине. Орал что-то нечленораздельное, но в общих чертах всеми понимаемое. Пытался забросать пылающую машину комьями земли, травы, даже намеревался открыть дверь, видимо, внутри было что-то для него ценное.

Четверо молча за ним наблюдали.

Объятая пламенем машина и мечущийся вокруг нее человек. Кульминация их необузданной, первородной силы. Торжество над непокорностью. Ода самолюбию. Вот, ты осмелился сказать нам «Нет», показал, что тебя не испугать числом, и что теперь? Бьешься вокруг своей иконы гордости и понимаешь, что ничего не изменить. Тебя жестко наказали те, кого ты не воспринимал всерьез. Потому что такие правила жизни здесь. И иного способа удерживать свое имя в авторитете в среде себе подобных пока еще не изобрели.

Возвращались долго. Преимущественно, молча. Каждый думал о чем-то своем. Угрюмая четверка, перед которой расступались случайные прохожие, шествовала к своему месту обитания. До «розочки» добрались около одиннадцати часов, уселись, достали по бутылке пива.

Олег явно нуждался в ответах. Это было заметно по всему: по его нервозности, резким движениям, по его излишней и безосновательной сердитости. Он будто бомбу в себе носил, причем уже взорвавшуюся. Прущую наружу мегатонным зарядом. Его бесило то, что Салман не считал нужным посвящать их в суть проблемы, что они ходили за ним просто вслепую, потому что ему так надо. Но еще больше бесило то, что ни Максу, ни Алику не интересно было, за что они сожгли гоняле тачку. Да, понятно, он их типа оскорбил своим неуважением, за что его надо было наказать. Место показать. Но – суть? В чем? Из-за чего получился этот разговор вообще? Почему их это не волнует совсем? Они готовы Салману ноги целовать и делать это даже не по команде, а просто так. Потому что он дает им то, что они хотят – прославленность и лавры, титул эдаких суровых парней, под которых должна лечь каждая и открыть двери каждый. Кормит их хлебной крошкой, как голубей, с ладони. А откуда у него та самая хлебная крошка, их и не волнует совсем. И это раздражает Олега в них еще больше.

- Ну, так что, теперь-то хоть расскажешь? Или еще знать недостойны? – с ехидцей в голосе прервал, наконец, тишину, Тихоня.

- Что ты хочешь знать? – спокойно откликнулся Салман.

- Ты шутишь?! – Олег поднялся на ноги и выбросил пиво с трубы вниз. Бутылка ударилась о землю, но не разбилась. Заглёгало через узкое горлышко пенное содержимое. – Ты чего дурака включаешь, Салман? Ты так спецом, что ли, чтоб говорить с тобой не хотелось? Кто такая, на хрен, Олька Никанорова? И что за черт, за которого мы вписываться ходили? Вот, что я знать хочу.

Салманов отпил пива, сморщился – горькое, никудышнее. И тоже встал на ноги.

- А чего ты орешь? Тоже нормально общаться разучился?

- Э! Э, э! – предчувствуя злое, вскочил Макс и вклинился между ними. – Успокойтесь, вы чего? Еще не хватало между собой рубилова.

- А что ты, очканул, что ли?! – вытаращился Олег, и оттолкнул его, похлипче телосложением от себя. – Тебе ли не по хрену где и за что махаться? Ты же у нас вопросов не задаешь! Лишь бы было кого месить. Что ж сейчас, Подрыв?

- Ты попутал, Тихон?! – вспетушился Макс. – Ты о чем сейчас тут?!

- Але, стоп! – вскочил еще и Алик. Его пиво также улетело в небытие. – Вы чего тут все, бошками повредились?! Давайте сейчас перехерачим друг друга, чего еще не хватало? Я с вас просто охреневаю! Чего вы завелись, как собаки лаете?

- Тебе не понять, цепному! – крикнул Олег. – Ты ведь такой же дурак! Тебя завтра прижмут за тачку спаленную – ты ж даже не поймешь, за что к стенке ставят! Сделал, потому что Салман сказал. Амебы вы безмозглые. Вам лишь бы нескучно, лишь бы пожарче чего. А за что, про что, какая разница?

- Проблемы не вижу! – крикнул ему в лицо Алик. – Салман прав, есть вопрос – задай. Орать-то чего? Весь «угольник» уши на вас, дураков, острит. И кого ты амебами называешь? Меня? Макса? А кто тебя в «клетке» тогда вытащил, а? Кто на горбу тебя волок, чтоб не убили?

- Да не помнит он ни хера… - Макс презренно сплюнул Олегу под ноги. – Что ему об амебах помнить?

В Олеге бушевали две стихии. Наказать за плевок – так и просилось. В такой момент становится неважно, что Макс друг. Никому не позволено, будь он хоть братом его единоутробным. Никому. С другой стороны, уж да, и правда было. Да разве только в «клетке»? А во дворе сколько рубиловок было? Просто в «клетке» - летней танцплощадке в тутошнем парке, - было и правда жестокое побоище. Тогда Олег перебрал малехо, ну и начал в своем репертуаре – ко всем подряд пристебываться. Только и ждал, чтоб кто-то ответил. Ну, «кто-то» и ответил. Армян зацепил, а их тут целый квартал имеется, когда-то их предков сюда свозили сады разводить, они корни и бросили. Ну а диаспора мощная, это тебе не братья-славяне, горцы за своих режут на раз-два. Ну, вот Олег и попал в самое яблочко. Зацепил кого не следует, а со своими, так уж получилось, что накануне повздорил, ну и сам на «клетку» поперся. Хорошенько его тогда отпинали, могли б и забить к чертям собачим. Юлька спасла. Прибежала на «угольник», давай орать, что Тихоню убивают. Салман тогда бухой в беседке спал, вот Макс с Аликом вдвоем и побежали кореша выручать. Хватили тогда они по самое «не хочу», Максу ребро поломали, на больничке две недели отвалялся. Алик залетчика на себе вытаскивал, куском кирпича по голове напоследок принял.

- За Петруху Черныша я вписался, - сказал Салман. – Никанорова, это его девушка.

Над «розочкой» зависла пауза. Только слышно было, как глубоко дышат молодые.

- В смысле, за Петруху? – повторил Макс. – За какого еще? Ботаника из В-класса, что ли?

- Да, за ботаника.

Шумно выдохнули все трое. Отвернулись в одночасье, плечами сникли. Олег как-то дальше всех отошел, руки на затылке сцепил.

- Я не понимаю, Глеб, - огорченно развел руками Макс. – А с какого перепугу? Нет, я слышал, пацаны, конечно, говорили, что вы там вдруг закорешились с этим… Но я думал, треплются. А оказывается, ты по натуре с ним снюхался? Но зачем? Что тебе с этого заучки?

- А экзамен завтра у Глебушки, - объяснил Олег, не оборачиваясь. – Вот для этого Петенька ему и нужен. А мы чуть коммерса за это не грохнули, тачку ему сожгли. Прикольно, да?

- Это правда, завтра у меня экзамен, - согласился Глеб. – И правда, что я не хотел быть зачмыренным на нем. Верю, что не понимаете. Салман – да и вдруг! За учебу задумался, отметки хорошей захотел. А захотел. Потому что уж если мельтешил по этой школе два года сверху, то хоть по достойному нужно закончить. А не блеять, как овца сейчас и надеяться, что помилуют. Желаете по этому поводу высказаться? Валяйте, я всех выслушаю и по возможности отвечу. Но прежде, хочу сказать одно. Я не шел валить коммерса и жечь его машину, вы это прекрасно знаете. Я хотел с ним поговорить, а разговор не получился. Бывает? И это не понравилось не только мне, правда, Макс? И не только тебе, правда, Алик? Печатка подошла, пальчик не жмет? Его тачка полыхнула не из-за Петрухи, согласитесь. А потому что он всех вас и меня в том числе попустил. И все вы, без исключения, хотели его за это придавить. Ну, может, что-то говорю не так, то вы поправьте. А что не сказал вам, ну так нет проблем. Тогда к вам вопрос имею. Алик, когда тебя на рынке залетные пытались раком поставить, я спрашивал, за что? Ты сказал – долги, и я не задавал тебе тупых вопросов. Потому что мне все равно, откуда они у тебя, я знал, что моему другу нужна помощь. И мы отрулили тогда, если не помнишь. Хотя, может, тебя за траву вздергивали, а? Дымишь по чуть, а, Ал? А когда ты, Максимчик, в форточку к дядь Коле полез, я тебя тоже по-моему не спрашивал, какого ты там забыл. Хотя ты знаешь наш уговор – у своих не воруем. А? Было дело? Ну так и принцип ты знаешь: полез один, а домушниками считают нас всех. Так с хера вы решили меня сейчас по деталям-то разбирать, а?! Святоши?! Так хочется по душе трактором проехаться, мол, Салман-сука, таит важное? Так я спрашиваю вас всех – а если не будете знать, за что меня грохнуть хотят, не впряжетесь, а?! Пусть упаковывают?! Так, выходит?! Так, мои маленькие, обиженные пекинесики, так?!

Олег резко развернулся, подошел и сгреб Салмана за куртку на груди. Еще мгновенье – и прилетит такой жесткий билет «на Одессу», что нос набок встанет.

- Давай! Ну чего ты?! – развел руками Салман. – Давай, смертник! Попробуй!

В этот раз никто не спешил их расцеплять. Собрались убить друг друга – а хоть до утра. Макс молча прошел мимо них, специально зацепив при этом Олега плечом. За амебу, *ть. Алик помотал головой, глядя на этих двух гусей, вытянувших один к другому шеи.

- М-да. А сегодня утром еще братьями навек были, - сказал и, взяв Салманову руку, вложил ему в ладонь обе Кексовы цацки. После чего незамедлительно спрыгнул с трубы, и лишь шелест кустов указывал направление, куда он ушел.

Экзамен по истории Салман сдал на четыре. Билет ему попался о походах Александра Македонского и это было то море, в котором Глеб себя чувствовал акулой. На предыдущие два вопроса в билете у него не нашлось столько рассказать, как о завоеваниях великого полководца. Преподавателю пришлось его даже остановить. И пусть звучали в его ответе режущие педагогическое ухо термины, типа «подляна», «гнилой предатель» и «копытил», в целом ответ принадлежал человеку, ориентирующемуся в теме. В итоге, четыре балла. Салман даже успел пожалеть, что не проявлял надлежащего рвения к учебе в прошлом. Ведь как знать, вдруг бы еще были б из него люди?

Возвращался домой вечером, по завершению экзамена с одноклассниками в город ездили. Мороженное, девчонки, винчика ящик, фонтаны, фоткались вместе. Потом вместе на район ехали, еще тут чуть погуляли. Возвращался же сам. Чуть огорчаем воспоминаниями о вчерашнем – нехорошо так с друзьями, но в целом счастлив, как и любой абитуриент, дождавшийся окончания своей школьной эпохи. Теперь уж точно к себе самому никаких претензий. Имеешь теперь право реализовать себя наравне с другими, неглупыми людьми. С институтом, конечно, перебор, вряд ли осилит планку, да и поступать куда – не знал, но появился хотя бы шанс. Чего не воспользоваться? Батя склоняет к военному училищу, притом что сам остался без работы, а всем сердцем и душой верит в офицерскую будущность сына. Мать заговорила о политехе, о строительном факультете. Чтоб сын закончил и им дом когда-нибудь спроектировал. Самого же Глеба кидало в дрожь при мысли, что он может примерять военную форму и им будут помыкать до старости лет полковники и генералы, о чем он знал из отцовских же рассказов. Отцу об этом, конечно же, не говорил, зачем расстраивать? Да и строитель из него вышел бы не важнецкий, правду сказать. Как и многие его сверстники, он хотел обрести профессию, которая бы научила его делать деньги, но ни одна из официально предложенных современными учебными заведениями, не обещала ничего подобного. Выходит, Гарик был прав. Потому как даже сами названия специальностей навеивали на Салманова адскую скуку. Маляр-штукатур – никогда, учитель – смешно, бухгалтер – нудно, сварщик, автомеханик – вообще мимо, ментовское…

Вспомнил о брате.

Влад был старше Глеба на десять лет. Тоже пока в школе учился, слыл тем еще воротилой. Даже вроде бы с некоторыми людьми самого Сергея Каспрова, знался. А потом как-то неожиданно для всех в школу милиции поступил. Понятно, что на районе его не поняли, спрашивали, что да как будет делать, когда участковым назначат. Он же и правда был в курсе раскладов местных, а за такую подляну его могли и пришить по тихому. Но, отучившись, Влад поступил на службу в райотдел на противоположном конце Тяжилова, там же получил жилье, а через пару лет женился, дочь родилась. В общем-то мог бы удачно делать карьеру, если б в один мерзкий день в мае 1989 года при задержании группы контрабандистов, не решился бы поиграть в супергероя. Не побежал бы за главарем банды в одиночку и не отважился бы на ножевой бой, имея все возможности просто пристрелить гада.

Кто ж знал, что тот окажется бывшим спецназовцем? Вогнал Владу нож в спину, мягкие ткани позвоночника зацепил. Убить не убил, но усадил младшего лейтенанта в коляску и пожизненным пусканием слюны обеспечил. Тогда еще долгое разбирательство было, не хотели устанавливать инвалидность при исполнении, типа прямого приказа он ослушался. Как бы там ни было, а Владка уже шесть лет как овощем.

Вот поэтому сама мысль пойти по стопам брата казалась ему бредовой. А вот навестить Владку – пора бы. Решил, что сегодня же поедет к нему, ближе к вечеру. Олечку побалует, давно не навещал племянницу, а у нее ведь тоже выпуск в этом месяце был, из садика.

- Салман, Салман! – послышалось сбоку.

Мелкий к нему бежал, Кирюха из 11-го дома, пятиклассник. Хороший пацанчик, в футбол толково играл на свои годы.

- Наконец тебя нашел. Тебе Крымский забивает, - отдыхиваясь, уперев потные ладони в колени, доложил он. – На котельне ждет.

- Понял. Тихо, - потрепал его по вздыбившимся белокурым волосам Салман, оглянувшись по сторонам. Достал из кармана непочатую пачку «стиморола». – На вот.

Тут надо пояснить. Да, вне всяких сомнений, Крымский – лидер своры из одиннадцатого дома. Из того самого дома, с которым, как уже упоминалось, у жителей «девятки» весьма непростые отношения. Так сказать, окопной войны. Салман же уполномочен вести за собой молодняк из дома напротив. По общим подсчетам, около пятнадцати человек, что там, что там. Ведь времена, когда будет модно заводить по одному ребенку в семье или же вообще жить в свое удовольствие, настанут еще нескоро. А, вопреки всем законам здравого смысла, именно здесь, где условия проживания для полноценной семьи даже не на троечку – с учетом той же одной кухни и двух санузлов на этаж, – так и вовсе в последнюю очередь.

Но речь не о том. А о том, что уж если стрела забивается не в открытую, не на всю банду, а вот так, через Кирюху, личным сообщением, это значит, Крымский вызывает его на личный разговор. Об этом никто никогда не знал. Однажды была даже попытка объясниться и наладить перемирие, им тогда извне стало от чужих прилетать, разумно было б объедениться. Но попытка провалилась, увы.

Котеляня у Крымских, как «розочка» у Салмановских – чисто своя база. Ничего, что старая, разобранная и уже почти разваленная. Новые хозяева обустроили там столик и нечто наподобие скамьи, сюда уходили, когда во дворе становилось тесно. На ней и сидел Паша Крымский, когда на котельню заявился Салман. Смуглолицый южанин, в чьих венах текла горячая татарская кровь, был на голову выше Салмана и пошире в плечах. Крупный такой верзила, вот только плотный и брюхо не по годам. Школу он закончил в прошлом году, тоже, кстати, одиннадцать классов, но с дальнейшим поступлением так и не определился. Двоюродному брату помогал в гараже гайки крутить, а по факту, номера на кузовах перебивать – к тому за этим делом со всего Тяжилова сьезжались. В остальное время промышлял тем же, что и Салман., за что носил на лице несколько шрамов.

- Ну, здорово, - завидев своего визави, поднялся он над столом. – Присаживайся, пош-шепчемся.

В ответ Салман молча поднял к голове ладонь – типичное его приветствие в тех случаях, когда он не пожимает руку.

- Красавчик, - замерял тот Глеба, наряженного в белую тениску, брюки со стрелками и блестящие лаковые туфли – все, что осталось в доме от брата. – Тебе идет. Экзамены сдал, что ли?

- А ты что, игрока, может, нашел?

- Та, - отмахнулся Павел, и вернулся к своему занятию: ковырять ножом по столу, рисуя там некий орнамент. – В следующ-щий раз вас раскатаем. Не было б других проблем.

У Крымского был урожденный дефект речи, из-за чего он довольно смешно выгибал губы, напоминая рыбу, выговаривая шипящие, а иногда заикался, но подшучивать над ним рисковал не всякий. Салман тоже никогда не делал этого, хотя вырос с ним в той же песочнице. Батя Крымского также военный, правда, покойный, спитый был. Дружили когда-то их отцы, да и они сами до лет десяти – тоже. Пока им старшие не объяснили, почему дети из дома напротив – не свои, и почему водиться с ними не следует. И это при том, что никто не знал толком, из-за чего получился конфликт между «девятым» и «одиннадцатым» и почему именно руками подростков надлежало поддерживать пламя в том костре. Ведь становясь взрослыми, они забывали за что ненавидели ближних. Оставалась лишь капсула недружелюбия, заложенная в юношеское сердце, к более зрелому возрасту пости переставшая травить разум. А за что было-то?.. Кто ж знает? Корни к послевоенному времени тянутся, где-то там кому-то дали комнату больше, а кому-то меньше в этих холодных, каменных халупах, и пошло-поехало. А молодым полагалось, по обязу. Вот теперь выпал черед конфронтировать Салману и Крымскому, поддерживать войну, начатую не ими.

- А что, уже появились другие? – догадываясь, о чем может пойти речь, переспросил Салман.

- Ты не в курсе?

Салман пожал плечами.

- Что вы там натворили, Глебка? – вдруг перестав ковырять стол, изподлобья взглянул на него Крымский. – Весь город на ушах, не только район.

- Ты о каких-таких делах, уточняй. Мало ли чего где наворочено.

- Да о каких? Об одном кондитерском изделии и его любимой игруш-шке, которая ещ-ще дымит посреди поля. Это вы, конечно, лихо, парни. Скакнули выш-ше своих голов.

- Да кто ж меряет эту высоту-то? Куда достали, туда прыгнули. Тебя это каким боком достало, Паш? Ты ж не для того меня позвал, чтоб рассказать, какой я лихой?

- Искали тебя, Глебыч. Спраш-шивали у моих пацанов сегодня, у Костыля, Бостона днем в «Винте». Хотели знать, где ты обитаешь. Они морознулись, но за других я тебе ручаться не могу. Сам понимаеш-шь, кто-то да и укажет.

- Кто спрашивал-то?

- Люди Толстого.

Нехороший холодок пробежался вниз по спине. Вдруг начало тошнить от выпитого несколько часов назад портвейна.

Толстый принадлежал к той категории местных, которых принято считать «старшими». Причем не просто к обобщенному понятию для несовершеннолетних, которые по обычаю делили всех на «старше» и «младше» себя, а конкретно к коронованным авторитетам Каспрова. Ранее, еще до рождения Глеба, их было много, воров, правда, старшими их тогда никто не считал. Обычные правильные сидельцы, которым предоставляли социальное жилище – в холостяцких общежитиях. Внесло их в канон святых следующее поколение, которое не топтало зон, но прониклось необъяснимым уважением к тем, кто там бывал. Видать, тут сам воздух был напитан камерной вонью. Так было при жизни самого Каспрова, но и после его казни, воровские уклады не исчезли из улиц. Наоборот – преобразились и породили целое новое поколение, которое позже будет окрещено «поколением 90-х».

До теперешнего времени из числа тех самых «старших» - центровых из воровских обществ, благополучно дожили всего несколько человек. Им сейчас около или за пятьдесят, они давно бросили якоря в своей гавани, обзавелись детьми и внуками, и больше не катаются дворами на черных «явах», держа в страхе жильцов, цепенеющих под окнами своих квартир. И тем не менее, власть на районе они по-прежнему держали, причем довольно-таки крепкой хваткой.

У Толстого не было своей банды, но она ему была и не нужна. Во-первых, возраст не тот, а во-вторых, по его зову мог подняться весь район. Неугодные Толстому часто пропадали. Навсегда. Некоторых потом находили. Грибники или рыбаки. Много людей, которые перешли дорогу Толстому, вынуждены были продавать свои квартиры и с узелком за плечами отправляться по миру. Или просто даваться в бега. И это не пересказы испуганных бабушек, по обычаю пристрашенные-приукрашенные, а реальность, в которой Салман непосредственно жил. Да, к всеобщему облегчению, Толстый и его окружение ударились в бизнес – прежде, незнакомый среднестатистическому обывателю Каспрова термин, – по всему городу открывали магазины, ставили ларьки с импортом, обменники. Разумеется, они все так же крышевали рынки и прочий частный сектор предпринимательства, но постепенно стремились к выходу на законную арену. Так было проще и спокойнее, причем всем сразу. В связи с этим, каждому малолетнему басмачу на Каспрове было хорошо известно, где можно плавать свободно, а на какую глубину лучше не соваться, чтоб не тронуть интерес Толстого.

Салман был уверен, что Толстый от Кекса так же далек, как Каспров от Луны.

Ошибся.

- Ты знаеш-шь, между нами водилось всякое, - вогнав нож в столешницу, прервал тишину Крымский. – Не мне рассказывать тебе об этих всех делах. Зубы имеем. Я позвал тебя сказать, что как бы там ни было, а перед чуж-жими я против тебя никогда не играл. И играть не буду. Чем смогу, Салман.

- Благодарю, Паш.

Салман поднялся от стола и поплелся с котельной, чувствуя себя нелепо в этих выутюженных брюках и на размер больше туфлях. Хотелось встать под душ и просто смыть с себя этот день. А заодно и прошлый. Вот только никто такого душа, к сожалению, не изобрел.

За содеянное всегда приходится отвечать.

Толстый никогда и никого не жалел.