Карта Судьбы

Пролог

Империя не знала покоя этой ночью. Она тонула в крови, захлебываясь в собственной агонии. Рассвет не принесет облегчения — он лишь осветит ужас происходящего. Империя проснётся не от пения птиц, а от многоголосого, леденящего душу хора умирающих.

Дворец был окружен плотным кольцом магов Магической Башни. Их сила гудела в воздухе, искажая реальность, но путь им преграждала стена из живых тел. Армия стояла насмерть. Солдаты падали один за другим, скошенные заклинаниями, разорванные в клочья магией, но строй не дрогнул. Ценой собственных жизней они выполняли приказ: не пустить. Не пустить магов дальше. И пока последний солдат дышал, Башня не могла ступить на плиты дворцового двора.

Пока во дворе кипела агония, пока последние солдаты Империи Валангар закрывали своими телами путь к дворцу, в самом его сердце царила тишина.

Тронный зал тонул в полумраке. Запах гари и крови просачивался даже сюда, сквозь толстые стены, сквозь закрытые двери. Свечи в канделябрах дрожали, хотя окон не было открыто. Дрожала земля.

На троне сидела молодая императрица. Хрупкая фигура в темно-пурпурном одеянии казалась почти инородной в этом зале — как единственный цветок на поле битвы.

Корона — венчала ее голову.

Ее лицо было бледным, почти восковым, но не от страха. Глаза — серые, как сталь. Они были холодны. Не пусты — холодны.

Она слышала, как за стенами умирают ее солдаты. Каждый крик — как удар хлыста. Она знала эти голоса. Она помнила их лица. Молодые мальчишки, которые по утрам целовали свои обереги. Солдаты, которые служили еще до её правления.

И вдруг — оглушительный грохот. Треск. Долгий, протяжный стон камня, который не хотел умирать.

Башня Наук. Ее детище. Теперь там был только дым. И тишина, которая наступает после того, как что-то важное перестает существовать.

Императрица не вздрогнула. Только губы сжались в тонкую линию — чуть-чуть, почти незаметно. Пальцы на подлокотнике побелели. Она хотела своими глазами взглянуть на то, что осталось от башни. От ее сада.

Она не успела сделать и шагу. Не успела коснуться ногой холодного мрамора. Не успела даже вдохнуть полной грудью воздух, пропитанный гарью.

Как услышала голос. Тихий. Почти шепот. Но в этой тишине, что повисла в зале, он прозвучал как удар колокола.

— Хотите взглянуть на последствия своих действий?

Императрица замерла. Она узнала этот голос. Узнала бы из тысячи. В шуме битвы, в грохоте обвала, в предсмертном хрипе — она узнала бы его всегда. Этот тембр. Этот ритм. Эту тихую, почти нежную уверенность, с которой он произносил слова, будто знал наперед каждое ее движение.

Она медленно опустилась обратно. Не потому, что испугалась. Потому что не хотела давать ему удовольствия видеть, как она тянется к окну, как ребенок, которому не терпится взглянуть на разбитую игрушку.

Двери распахнулись сами. Он вошел.

Молодой для той власти, что стояла за его плечами. Черные волосы, чуть длиннее, падали на лоб. Зеленые глаза — яркие, как молодая листва, как яд в бокале вина — смотрели прямо на нее. Без почтения. Без ненависти. С чем-то худшим — со знанием.

Он знал ее. Знал лучше, чем кто-либо живой. Знал, как она дышит, когда лжет. Как сжимает пальцы, когда боится. Как молчит, когда хочет кричать.

Он остановился в центре зала. Не склонил голову. Просто стоял — прямой, спокойный, чужой. Между ними лежал весь зал: двадцать шагов мрамора, залитого лунным светом из высоких окон, и вся история, которую они оба предпочли бы забыть.

— Не стоит утруждаться, — сказал он следом.

Глава Башни поднял руку. В его ладони вспыхнул шар — ослепительно-белый, с прожилками зеленого огня, пульсирующий, как живое сердце. Магия гудела, искажая воздух вокруг. Пыль на полу задрожала. Свечи в канделябрах замерцали, пригнулись, словно в страхе.

Императрица видела его взгляд, его желание запустить эту магию в нее. Он чуть повернул запястье — лениво, почти скучающе — и шар сорвался с его ладони. Он полетел в стену.

В правую стену зала — ту самую, где висели гобелены с изображением ее коронации.

Удар. Не грохот — взрыв. Камень разлетелся на тысячу осколков. Мрамор, гранит, древняя кладка — все превратилось в шрапнель, в пыль, в хаос. Ударная волна прошла по залу, сорвала гобелены с петель, опрокинула канделябры. Свечи погасли. Только луна осталась единственным светом.

Осколки камней посыпались на пол. Мелкие, острые, они застучали по мрамору, как град. Один из них, размером с кулак, упал у самых ступеней трона — и замер, дымясь.

Императрица не вскрикнула. Она смотрела — прямо, не мигая — как клубы пыли поднимаются к потолку, как медленно, пласт за пластом, оседает серая завеса.

А когда пыль рассеялась — она увидела. Дыра. Огромная, рваная, как рана на теле дворца. Края оплавлены, черны, еще дымятся. Сквозь нее — открытый, ничем не заслоненный вид на восток.

Башня Наук больше не существовала. Там, где еще вчера устремлялась в небо стройная белая стрела, теперь торчал обрубок — почерневший, изломанный, как сломанный зуб. Верхние ярусы обрушились. Крыша с садом провалилась внутрь, и оттуда поднимался тонкий дымок. Книги горели. Карты звездного неба горели. Лекарства от чумы горели. Все, что она создала, все, во что вложила душу, — превратились в пепел.

Следом она взглянула на него. Но в её глазах был только холод. Она не отводила взгляда. Просто смотрела — ровно, прямо, безразлично — как смотрят на пустое место.

И тогда он спросил.

— Помните меня, моя императрица?

Голос — тихий. Ровный. Но в этой ровности было что-то, что выдавало его с головой. Что-то, что он прятал за спокойствием.

Девушка презрительно посмотрела на него.

— Неужто я должна помнить в лицо каждого своего врага? — сказала она, наклоняя голову в бок.

Он тихо рассмеялся и сделал несколько шагов к трону. Его сапоги звонко стучали по мрамору.

— Ой, да бросьте, — потянул он. — Меня-то вы уж точно не забыли.

Девушка усмехнулась. Уголок губ чуть дрогнул. Глаза — всё те же серые, холодные, как сталь, — на мгновение блеснули.

— Ты прав, — сказала она почти шёпотом. Но в этом шёпоте было столько, что маг замер. — Тебя-то я никогда не забуду.

Она прикрыла глаза. Словно вспоминала что-то далёкое. Что-то, что было давно. Что-то, что она хранила в самой глубокой, самой тёмной части своей памяти.

— Твои крики, — сказала она. — До сих пор остаются, как райская мелодия для моих ушей.

Маг вздрогнул. Словно она ударила его. Чем-то, что вонзилось прямо в сердце.

— Когда-то вы наслаждались моими криками, — ответил он. И его голос дрогнул. Впервые за эту ночь. — Ну а сегодня я наслаждался вашими.

Девушка еще чуть наклонила голову. Заинтересованно. Как хищник, который играет с добычей.

— Моими криками? — спросила она удивлённо. — От чего же ты слышишь мои крики? Даже если сейчас я говорю с тобой шёпотом.

Он сжал кулаки. Костяшки побелели. Ногти впились в ладони.

— Крики ваших подданных.— Он сделал паузу. Посмотрел в пролом стены — туда, где догорала башня, где всё ещё слышались крики солдат. — Ваши крики.

Императрица тяжело вздохнула. Маг подошёл к ней. Он встал прямо перед её троном — так близко, что мог бы коснуться её. Словно бросал ей вызов. Словно говорил: «Я здесь. Я победил».

— За всю свою жизнь... когда я была дочерью герцога. Когда стала невестой принца. Когда стала принцессой. Потом императрицей... я никогда ни о чём не жалела.— Она сделала паузу. — Как сейчас.

Он обошёл трон — медленно, по кругу, — и остановился за её спиной. Наклонился. Так близко, что она почувствовала его дыхание на своей шее.

— Жалеете? — спросил он. — О том, что ваши слуги избивали меня? Или о том, что вы делали со мной?

Он заглянул в её глаза. В холодные глаза императрицы. В те самые глаза, которые когда-то смотрели на него — с насмешкой, с презрением, с чем-то, что он никогда не мог забыть.

— Нет, — тихо ответила она. — Я жалею вовсе не об этом.

Она улыбнулась. Слабо. Едва заметно. Но улыбнулась.

— Жаль, правление моё было недолгим. Всего несколько лет, хотя должна была и дольше. И сын мой... — продолжила она. — Рано потеряет свою мать. Жаль. Совсем не знает, какой была его мама.

Она сделала паузу. Посмотрела в пролом стены. На догорающую башню. На разрушенный город. На свою империю, которая умирала вместе с ней.

— Очень не хотелось бы, чтобы ему рассказывали в сказках о ведьме-императрице, которая была его матерью.

Она снова улыбнулась. И в этой улыбке было столько горечи, столько боли, столько всего, что маг на мгновение замер.

— Ну что ж, — сказала она. — Такова судьба.

Она подняла голову. Посмотрела на него. Как императрица, которая не боится смерти.

Маг стоял прямо перед ней. Смотрел на неё сверху вниз. Смотрел на женщину, которая когда-то была его мучительницей. Которая когда-то держала его жизнь в своих руках. Которая когда-то смеялась над его мучениями.

— Судьба? — переспросил он.

Он усмехнулся. Но в этой усмешке не было веселья. Только что-то тёмное. Что-то, что копилось годами.

— Помнится, вы не верили в судьбу. Насмехались над ней.

— Как интересно, — сказала императрица. — Ты ещё помнишь мои слова.

Маг сделал шаг назад. Отвернулся.

Он стоял — спиной к ней, лицом к пролому в стене, — и смотрел на разрушенный город. На то, что он сделал. На то, что осталось от её империи.

Императрица снова вздохнула. Улыбнулась — тихо, почти нежно, — и опустила голову.

В руке мага образовался магический шар. Не белый. Не зелёный. Алый. Ярко-алый, как кровь, как пламя, как закат в последний день мира. Вокруг шара скользили красные молнии — тонкие, быстрые, смертельные.

Он улыбнулся. Медленно повернулся к ней. Посмотрел на неё — на женщину, которая сидела на троне, с опущенной головой, с закрытыми глазами, с чуть заметной улыбкой на губах.

— Как там звучали ваши слова? — сказал он задумчиво. Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. — «Все живут так, как карта ляжет».

— А карта ляжет так, как я велю, — закончила она.

Императрица открыла глаза. В последний раз. Снаружи начала портиться погода.

Небо потемнело. Налилось свинцом. Молнии — яркие, белые, яростные — разрезали его пополам. Гром ударил так, что задрожали стены. Дождь хлынул — стеной, потоком, как будто само небо плакало по ней.

Магический шар в руке мага начал светить ярко. Ярко-алым пламенем. Ослепительным. Смертельным.

Императрица прикрыла глаза. И последнее, прежде чем погрузиться в темноту, она услышала лишь шёпот:

— Прощайте, моя Ария Судьбы.

А после — темнота. Не было никакой боли. Никакого холода. Только кромешная тьма.