Карфаген 2020. Апгрейд

Пролог

Пролог. Семнадцать лет назад

Здесь нет деревьев, здесь так высоко, что ветер не доносит ни запах зелени, ни гарь автомобилей, чадящих на нижних ярусах. Только небо и облака. Когда пасмурно, они укутывают вершину зиккурата, и ритуалы приходится переносить на другой день.

Сегодня ясно, и с минуты на минуту начнется Великое Подношение.

Прожекторы выключены, и над вершиной – черное небесное полотно. Самые яркие звезды – глаза тех, кто сверху смотрит на Сердце зиккурата — многоступенчатую воронку, где на плоском дне восседает на золотом троне идол Ваала, с пятой ступени к нему тянется широкая лестница. Светятся красным три глаза на бычьей голове, на протянутых руках танцуют сполохи огня, полыхающего в печи его ненасытной огненной утробы.

Вверх возносится многоголосая песнь жрецов, полукругом стоящих у ног Величайшего, они так мелки, что напоминают красно-золотые кукольные фигурки. Второй от статуи полукруг – жрицы, которые подхватывают песнь, когда смолкают мужчины. И самый дальний ряд – дети в белых одеяниях.

Только потомки великих родов имеют право видеть Великое Подношение. Тридцать родов – тридцать лож на самом высоком ярусе.

Барабанная дробь обрывает песнь, и мир застывает в предвкушении. Створки на брюхе Ваала смыкаются, чтобы огонь не опалил людей, которые должны приблизиться к идолу. На лестнице появляется фигурка женщины, ведущей за руку двухлетнего ребенка в белой мантии. Кудрявый золотоволосый мальчик сосредоточенно сопит, пытаясь открутить кукле руку, его не волнует ни гудящий огонь в брюхе Ваала, ни лысые жрецы, идущие вслед за его матерью.

Смолкают барабаны, и тишину пронзают десятки детских голосов, умоляющих Ваала принять дар. Женщина берет сына на руки и, вытянув их перед собой, шагает по лестнице к божеству. Ребенок смеется, пытаясь дотянуться до ее носа, а когда рядом проносится ворох искр, оглядывается, смотрит на вмиг распахнувшееся чрево Ваала, испуганно раскрывает рот.

Мать прижимает его к себе, чтобы он не закричал, ведь это плохой знак, бежит к печи, отрывает от себя ребенка и бросает в печь. Тонкий крик тонет в многоголосой молитве благодарности.

Десятки наблюдателей восторженно ахают, и лишь одна женщина сжимает зубы, зажмуривается и больше не смотрит вниз. Она до последнего надеялась, что явится Белый Судья и остановит убийство. У нее годовалая дочь, и муж хочет отдать ее Ваалу, чтобы тот даровал ему пост суфия. Губы женщины шевелятся, но не молитву читает она – снова и снова проговаривает вопрос в надежде услышать ответ.

«Великий Ваал! Мне не нужны богатство и слава. Если хочешь, я ими пожертвую. Ты сам говорил, что моя дочь отмечена Танит, так зачем ты забираешь ее? Хочешь, я отрекусь от своего рода?.. Хочешь – возьми меня, но пусть она живет».

Она смотрит вверх, и ей чудится странное: будто цифры бегут от Ваала вверх и тают в небе.

«Пусть Гамилькар возьмет себе другую жену, - шепчет женщина. – Она отдаст тебе первенца, а потом родит второго, и взамен Ваал сделает Гамилькара суфием, даст ему столько власти, сколько он желает. А у меня больше не будет детей! Пощади». Она становится на колени.

«Ты еще не поняла, что Ваалу плевать на вас? Алчное, совершенно безмозглое божество жаждет вашей крови, а взамен кормит иллюзиями».

Она всю жизнь боялась обитающего в ней демона, подстрекающего к плохим поступкам, но теперь он был с ней заодно. Она приняла решение и тверда как никогда.

Дождавшись, когда восхваления закончатся, женщина садится во флаер, стоящий здесь же, на взлетной площадке ложи, усаживается за руль и взмывает ввысь, чтобы посмотреть на светящийся муравейник сверху, проститься с привычной жизнью, ведь уже сегодня она добровольно сойдет на последнюю ступень зиккурата, где обитает грязный и лихой люд, который ест крыс и, говаривают, что друг друга – тоже, граждане ее круга объявят на нее охоту, ведь она собирается забрать у Ваала то, что принадлежит ему по праву.

Добравшись домой, женщина вздыхает с облегчением: мужа еще нет. В последнее время он подолгу пропадал с молодыми жрицами.

По просторному холлу она торопливо идет в спальню, где над кроваткой ее дочери склонилась няня. Доносится заливистый детский смех. Пожилая няня уступает матери место у колыбели.

Обычно дети рождаются страшненькими, красными или желтыми, лысыми и сморщенными. Эта девочка родилась красивой, со смоляными волосами до плеч и снежно-белой кожей, а через месяц стало ясно, что ей достались глаза матери – миндалевидные, редкого ярко-синего цвета.

Как можно погубить такое дитя? Да и разве жизнь человечка, который за себя еще не отвечает – правильная жертва? Хочешь власти – пожертвуй собой, как это делают скопящие себя во славу Ваала.

Женщина берет дочь на руки, начинает торопливо ее переодевать – ей нужно успеть, пока не вернулся Гамилькар. Неловкое движение, и вместе с маечкой на пол падает золотой кулон на цепочке. Женщина наклоняется за ним, отдергивает руку, задумывается и все-таки поднимает золотую львиную голову с изумрудами глаз – символ Танит, покровительствующей древнейшему роду Магонов, когда-то правившему колыбелью человечества – Карфагеном.

- Уходите? – с улыбкой спрашивает няня. – Я слышала, что господин хочет отдать ее Ваалу. Уверена, бог умилостивится и дарует больше, чем вы попросите!

Женщина хочет сказать, что разве может роскошь или власть стоить жизни младенца, но знает, что ее мысли кощунственны – нельзя ничего жалеть для Ваала - потому просто улыбается.

- Если бог примет жертву, это будет великая честь для нас.

В спальне под кроватью она уже припрятала сумки с самым необходимым. Воровато озираясь и не выпуская дочь, она относит вещи во флаер и уже там шелка меняет на самую простую одежду.

Ночью ей удалят чип, а утром она начнет новую жизнь на дне, на первой ступени зиккурата – среди людей глупых и дурно пахнущих, ниже которых только кошмарные трикстеры[1].

[1] Трикстер - (trickster — обманщик, ловкач) в мифологии и фольклоре человек, дух, бог, не подчиняющийся общим правилам поведения.

Глава 1. Трикстеры

Здесь, на нулевом этаже зиккурата, в цоколе, нет ветра, лишь затхлый подземный сквозняк, бетонные коридоры с трубами, обмотанными изоляцией, тусклый свет и запах плесени.

Раздетые до трусов десятилетки, принимающие ванны ультрафиолета под специальными лампами, установленными в тупиковой комнате, радостно корчатся, изображают ходячих мертвецов. Тощие, не видящие солнца, они и правда напоминают зомби. Дети пытаются достать Кэрри, залегшую за огромной трубой теплотрассы, она отбивается палкой. Только Барка сидит на бетонном полу под лампой, поглядывает на остальных с завистью.

Во время прошлого налета зверобогих он упал с высоты на арматуру, в нескольких местах сломал ногу. Враги не захотели с ним возиться или посчитали мертвым, иначе он нашел бы смерть в огненной утробе ненасытного бога, как и все пленники зверобогих.

— Мооозг! Мооозг! – радостно вопят восемь детей внизу.

Кэрри замечает меня первой, округляет глаза и испуганно восклицает:

— Леон пришел!

Дети замирают, дружно оборачиваются и начинают одеваться, Кэрри тоже покидает убежище. Становлюсь посреди помещения, скрестив руки на груди, жду, когда они оденутся.

Дети – будущее нашей стаи, моя задача – вырастить их воинами, зажечь в них искру Шахара. Хлопаю в ладоши:

— Осталось десять секунд. Девять. Восемь…

Они успевают одеться за семь секунд. Вывожу их в просторный тренировочный зал, где трубы тянутся под потолком, а к ним прикреплены всевозможные лестницы, канаты, снаряды, тросы.

Среди моих подопечных пять кинетиков, два псионика, трое детей еще не зажгли искру Шахара. Старейшины склоняются к тому, что они так и останутся простыми, я думаю иначе: если дать им шанс, дети, как и я, станут техно, а умение выводить из строя вражеские механизмы гораздо важнее мысленного швыряния камней.

— Моя троица, подойдите сюда, — я хлопаю по бедру, подзывая девочку и двух мальчиков. – Остальные – три круга на тренажерах! Начали.

Среди непроявленных и загипсованный Барка, в котором я вижу большой потенциал. А может, и не вижу, может, просто подозреваю, что именно этот мальчишка – наш с Гитель сын. Как ни старайся, чтобы все дети были общими, все равно природа вынуждает искать свое, родное.

Вручаю им по игрушечному пистолету, стреляющему пластиковыми пулями, достаю пульт управления, и из-за нагромождения коробок выезжает крупный игрушечный танк, который больно бьет электроразрядами. Я сам его перепрошивал, механизм развивает скорость, достаточную, чтобы догнать ребенка.

В одиннадцать лет я не проявился и был записан в простые. Но во время облавы меня взяли зверобогие, и это сработало триггером: мне так не хотелось, чтобы меня сожрал их чудовищный бог, что пробудились спящие способности, и я умудрился ножом вывести из строя экзоскелет нападавшего, который меня тащил, и сбежать. То ли от страха, то ли от злости в голове что-то щелкнуло, и пластины на груди экзоскелета подсветились зеленым, словно сам наш защитник Шахар показал, куда бить, чтоб наверняка.

И с тех пор так было всегда: уязвимое место механизма высвечивалось зеленым, а если система сломана, красным обозначалась поломка.

За шесть лет я выявил восемь техно, подобных мне, а значит, трикстеры стали намного сильнее.

Пока основная группа с радостным воем проходила специально сконструированный для них киллхаус, я тренировал потенциальных техно: они должны были обнаружить слабое место игрушечного танка и ликвидировать машину. Чтобы мотивировать подопечных, я сделал, чтоб танк больно бил разрядами. Жестоко, но только так возможно пробудить в детях спящие способности.

Первой танк атаковал смуглую Райлин. Пока она удирала, мальчишки расстреливали машину – безрезультатно. Упершись в стену, девочка наконец начала стрелять. Я специально сделал уязвимость танка в труднодоступном месте, чтоб попадание не было случайностью. Райлин не справилась с заданием и получила разряд, разинула рот, но не закричала. Настоящий воин растет!

Направляю танк на Барку, он вяло отстреливается, пятится, подволакивая ногу в гипсе. Танк набирает скорость, прет на него. Мальчик падает, но не выпускает пистолет, его лицо искажается от боли. Гусеницы у танка тяжелые, железные, они вполне могут порвать кожу. Барка знает, что я не остановлю машину. Дети боятся меня, считают кровожадным монстром.

По лицу мальчика пробегает тень, он делает всего два выстрела, и танк останавливается. Доносятся аплодисменты. Дети, проходящие третий круг тренажеров, замирают, пытаясь понять, кто же хлопает. Из темноты к Барке бросается Гитель, поднимает его сильными руками, кружит.

— Ты смог! Какой ты молодец.

А я смотрю на них и пытаюсь найти сходство: он черноволос, как я, но кудряв, как Гитель. Разрез глаз, как у меня, но цвет – зеленый, а не темно-карий… Стоп! Не факт, что наш сын – именно он. Может, у нас вообще родилась дочь, и это, например, Райлин, получившая разряд. Или кто-то из детей, которые, пользуясь передышкой, катаются на канатах, изображая обезьян, которых никогда не видели вживую.

Поставив Барку, Гитель треплет его по голове, оборачивается ко мне.

— Неужели ты не остановил бы танк? У Барки нога сломана! Это могло его покалечить!

— Ты знаешь ответ, — говорю я и даю детям команду продолжать.

Мне не нравится мучить детей, но способности техно пробуждаются только через боль и преодоление. А если все те дети, которых мы записывали в простые, – с потенциалом техно, то скоро нам будет что противопоставить зверобогим, у которых такого дара нет. Да что там говорить, у них вообще нет каких-то особых умений, видимо, Ваал боится конкуренции и не одаривает подопечных, предпочитает решать все сам.

Только мы, трикстеры, – избранный народ, за что уже тысячи лет терпим гонения.

Барка раздувается от гордости. Еще бы! Только вчера он был простым, а теперь – надежда и опора трикстеров!

Гитель дожидается окончания тренировки и уводит подопечных на обед, а я в приподнятом настроении отправляюсь домой – в одно из тупиковых ответвлений нулевого этажа. Бетонные стены я разрисовал яркими диковинными пейзажами – чтобы хоть как-то скрасить существование под землей. Картины – моя сила и слабость, ничто так не дисциплинирует и не успокаивает, как живопись.

Вдоль одной стены тянутся трубы с горячей водой, на которых я оборудовал кровать, напротив – огромный самодельный шкаф с книгами и одеждой, рядом с ним – реставрированный старинный сундук с оружием: плазменными пушками Гитель и моим разнокалиберным огнестрелом.

Барка – мой девятый выявленный техно. Четыре человека – за последний год. Первому и самому старшему сейчас пятнадцать. Еще три года, и подрастут остальные, будет боевой отряд. Если это не рост моего мастерства как наставника, а наша эволюция, то есть надежда, что скоро трикстеры выберутся из подземелий и мир вздрогнет.

Перевожу взгляд на потолок, где потрескивает люминесцентная лампа, подсвечивая нарисованное темное небо с сияющей звездой, и улыбаюсь. Спасибо тебе, Шахар, за то, что у моего народа появилась надежда после тысячелетий гонений!

Завтра я не смогу заниматься детьми. Черноротые с первого уровня донесли, что поблизости приземлится груженый транспортник, и нам будет чем поживиться. Черноротым, само собой, тоже перепадет, иначе какой смысл этим примитивным тварям нам стучать?

Сажусь на ноутбук, открываю файл, где делаю зашифрованные заметки по техно, описываю сегодняшнюю ситуацию. Переношу на флешку. Удаляю файл. Нельзя, чтобы информация о том, что мы крепнем, попала к зверобогим – начнется тотальная зачистка.

На заставке у меня звездное небо, оно гипнотизирует, манит…

Звезды смазываются, оставляя вытянутые штрихи. Световые нити сплетаются в мужское лицо, оно проступает из экрана, обретает материальность.

Ощущение, что я куда-то падаю. Сперва перехватывает дыхание и подступает паника, но будто перышком проводят по разуму, и я успокаиваюсь. Это просто странный сон, в котором из экрана ко мне лезет какой-то непонятный мужик. Вот он уже стоит в середине комнаты, обводя взглядом стены и покачиваясь с пятки на носок. Над ним плывут символы, смысл которых я не могу уловить. Цвет символов такой же, как у механизмов, когда дар техно подсвечивает уязвимое место. Одет незнакомец в пятнистые зеленые штаны и куртку – как обычный рабочий. Он переводит на меня взгляд.

— Привет, Леон. Я ненадолго.

Мотаю головой, щипаю себя за руку, но проснуться не получается. Все происходит как на самом деле. Задаю тупейший вопрос:

— Ты кто?

— У меня много имен, — вкрадчиво произносит незнакомец, и по его невыразительному лицу бегут волны, как от камня, брошенного в воду, проступают другие черты, теперь это зеленоглазый блондин, и его раскосые глаза сияют, будто звезды. – А времени мало. Скоро произойдет одно событие… неприятное. Ты потеряешь все, что любишь, чтобы обрести гораздо большее…

От его слов в душе вскипает злость.

— Ты говоришь, как сраный Ваалов прислужник! Я не согласен терять! И жертвовать ничем не буду.

Незнакомец морщится, вскидывает руку.

— Тсс! Сколько эмоций. Ты должен понять. Ты точно так же раскрываешь спящие таланты у своих детей. – Он к чему-то прислушивается, смотрит сквозь потолок и торопливо заканчивает: — У нас нет другого выбора. Просто знай: так надо, от тебя многое зависит, и мы верим в тебя. Ваш мир устал от богов, а боги устали от вас. И да, мы знакомы.

Он щелкает пальцами и исчезает, остается лишь белесый огонек, перемещается выше, сливается со звездой, нарисованной на потолке. На его месте остаются символы, складываются в понятные буквы:

Шахар

Высшая сущность первого порядка

— Шахар?! – срывается с моих губ, и буквы светлеют, исчезают.

Мотаю головой, избавляясь от наваждения. Так это был ни хрена не сон?!

Меня раздирают противоречивые чувства. С одной стороны, самолюбие противным голосом скрежещет: «Вот видишь, ты великий избранный» — а с другой, здравый смысл крутит пальцем у виска: «Ты уже с богами разговариваешь? Крысы мозги обгрызли?» И совсем тоненький голосок ребенка, который живет в каждом взрослом, пищит: «Как ты мог бога сраным обозвать?» И уже взрослый я ему возражает: «А чего он оделся, как черноротый? Откуда мне знать, что вот это – Шахар, а не глюк?»

Смотрю на часы: тринадцать тридцать, время обеда. Кладу флешку с заметками в тайник и мысленно рисую план, чем буду заниматься весь день. Мне нужно подняться на поверхность и досконально изучить местность, куда сядет транспортник. Желательно – снять на камеру.

Трикстер всегда должен быть готов принять бой и если надо – умереть, потому у каждого взрослого в нагрудном кармане – шприц-тюбик со смертельной дозой цианида, два пистолета, нож, противогаз, патроны. Налет зверобогих может произойти в любой момент, в свои тридцать один я пережил двадцать два. Семнадцать – как боец. Каждый налет обозначался звеном татуированной цепи, обвивающей руку – двадцать два звена как партии, выигранные у смерти. На моем счету пять флаеров и двадцать шесть уничтоженных экзоскелетов – больше, чем у сорокалетнего старожила Кена. И если раньше мы просто убегали, огрызались, только если нас загоняли в угол, как крысы, то теперь благодаря способностям техно – бьем в ответ.

И появление Шахара обнадеживает меня, придает сил и уверенности, что наш народ не брошен на произвол судьбы.

Столовая представляет собой длинную бетонную трубу с выровненным полом, в стенах – множество карманов, шахты, ведущие наверх, переплетающиеся провода, трубы и десятки ходов, разбегающихся в стороны – к комнатам, складам, прочим помещениям.

Тянет жареным, отчего в животе урчит. Я ускоряю шаг, запахи усиливаются. Вскоре появляются звуки – равномерный гул голосов, звон алюминиевых ложек. Тонко, на одной ноте визжит маленький ребенок:

— Я не будю это есть. Не будю. Аааааа!

А вот и столовая, разделенная на две части: детскую дальше и взрослую ближе ко мне. Раздаточная, где выстроилась очередь из четырех человек, посередине. Ребенок продолжает орать, и в голове свербит от его визга. Здороваюсь с теми, кого сегодня не видел, беру тарелку, ложку и кусок лепешки, ставлю это все на поднос, подталкиваю его к молоденькой круглолицей Наоми. Она плюхает два бурых сгустка с коричневыми вкраплениями и виновато пожимает плечами:

— Остатки гороховой крупы, картофель, лук, синт. Плюс витамины и микроэлементы.

Наоми была моей ученицей и так и осталась простой. Бедолага до сих пор меня боится.

Благодарю ее, сажусь за столик со Стариком Кеном, лишившимся левой кисти во время последней облавы, отправляю в рот обед… И понимаю орущего ребенка. Каша напоминает сырую землю, проще ее выплюнуть, но заставляю себя съесть все. Мы должны быть сильными, а питательных веществ в ней достаточно.

Ничего, завтра мы возьмем транспортник, и у нас появится нормальная вкусная еда. Мы больше не будем жрать эту землю вперемешку со мхом. Одним – солнце и небо, другим – сырость, плесень и ржавые трубы, одним – властвовать и жрать деликатесы, другим – пухнуть с голоду и давиться синтетическим дерьмом. Одним — повелевать и карать, другим – убегать и прятаться. Скоро это закончится.

Когда я был мальчишкой, в нашей стае было тридцать шесть человек. Теперь нас восемьдесят, и в это есть мой огромный вклад.

Воспитатели поднимают своих подопечных и ведут к выходу. Нахожу взглядом Гитель, она жестами велит детям убирать со стола. Моя женщина – ментал, она чувствует мое внимание, поворачивает голову, улыбается и кивает. Столько тепла в ее улыбке, столько нерастраченной материнской нежности, что на душе теплеет. Понимаю, что это внушение, без поддержки менталов нам было бы тошно жить.

Дети вереницей муравьев несут тарелки в мойку, я тоже поднимаюсь, слышу подозрительный посторонний гул – словно ток бежит по проводам, напрягаюсь, пытаюсь понять, откуда он. Трубы гудят по-другому. Доносится скрежет, шлепки шагов, скрип…

Облава?!

Зверобогие обошли нашу сигнализацию?! Но как? Выхватываю обрез, палю вверх. Грохот прокатывается по столовой, визжат дети, инстинктивно прикрывают голову руками.

— Облава! – что есть сил ору я, окидываю взглядом столовую.

План эвакуации у нас многократно отработан, вот только есть одно «но»: слишком много людей в одном месте, процесс может затянуться.

— Штурмовые группы – на позиции! – хрипит Кен, выхватывая плазменную пушку, терпеть их не могу – громоздкие неудобные хреновины, другое дело – старый безотказный дробовик, тем более – в руках техно, который знает, куда стрелять.

Командование детьми – задача Гитель. Эвакуация начинается с наиболее ценных членов стаи:

— Группа тринадцать-четырнадцать! – командует она, и две стайки подростков с пистолетами наготове начинают карабкаться по трубам к узким ходам в стенах, где можно бежать лишь на четвереньках: одна группа – слева, другая — справа. – Группа пятнадцать-шестнадцать – огневая поддержка.

Подростки постарше прилипают к стенам, у всех по паре пистолетов, это наши запасные бойцы, которые должны прикрывать отход малышей, если взрослые не справятся.

Подождав, пока эвакуируются тринадцатилетки, Гитель распоряжается дальше:

— Одиннадцать-двенадцать!

Напряженно поглядываю в коридор со своей стороны. Понимаю, что прорываться зверобогие будут с другой. Скорее всего, мне предстоит самая трудная задача: отступая, вызывать огонь на себя, отвлекать, уводить врагов от нашей стаи.

Двадцать лет назад каждое нападение сопровождалось газовой атакой, позже зверобогие поняли, что у нас противогазы, и нас это не берет. Обычно враги вперед посылают четверку в экзоскелетах с парализаторами, затем идут штурмовики, собирают жертв, приготовленных для Ваала, поднимают их на поверхность, грузят во флаеры. Уже пять лет зверобогим не удалось никого из моей стаи забрать или убить, они терпели поражение благодаря нашим техно и лабиринту ходов в стенах. При каждой облаве стая просто рассеивалась, и чтобы кого-то поймать, зверобогим приходилось разделяться, что было опасно — их атаковали группы наших боевиков.

Всматриваюсь в темноту, ожидая увидеть огромные силуэты в экзоскелетах, но в этот раз все по-другому: через проем между створок дверей в том конце столовой замечаю штурмовиков в брониках, обычных солдат, в плохо освещенном коридоре мечется множество теней.

Не дожидаясь команды, Хаим и Бэн, засевшие у противоположного входа в столовую, открывают по ним огонь, от грохота закладывает уши. Воспитатели справляются, дети успевают рассеяться, простые бегут в нашу сторону, исчезают в темном коридоре — все идет как нужно. Последним ковыляет Барка, мальчик со сломанной ногой, он физически не сможет убежать на четвереньках по боковым ходам, как остальные дети.

К Хаиму и Бэну стягиваются две дополнительные штурмовые группы. От выстрелов грохочет так, что кажется, рвется пространство. Нападающие палят по бронированной двери, где наши оставили узкий зазор, чтоб отстреливаться, тянуть время, позволяя детям, женщинам и простым уйти. Створки двери пока выдерживают, вздрагивают, с пололка сыплется песок и каменная крошка.

Нападающие предпочитают плазменные пушки, которые бьют по площади. Наша задача – не дать им выстрелить, пока в столовой люди.

Дети, молодцы, не паникуют, восьмилетки уже на трубах, лезут в норы, воспитатели, тревожно поглядывая на наших бойцов, сдерживающих натиск, подсаживают на трубы шести- и пятилеток. Малышня, как тараканы, разбегается по норам. На подходе – ясельная группа, которой занимаются старшие подростки, исчезают в норах вместе с мелочью. Когда взбираться собираются воспитатели, одна из створок двери в том конце коридора не выдерживает, слетает с петель, и, сбив Хаима, протаскивает его по полу, оставляя кровавый след, врезается в раздаточную, опрокидывая на себя гору посуды.

Один убитый… перевожу взгляд на наших бойцов, сдерживающих натиск, вижу согнувшегося в три погибели Бэна, баюкающего руку. Плюс один раненый.

Старший группы командует Бэну уходить, он лезет на трубы.

К тому моменту в норах уже исчезли подростки с малышами и уходили последние воспитатели, Гители среди них не было. Плазменный разряд, выпущенный зверобогими, попадает в середину столовой, я инстинктивно вскидываю руку, защищая лицо от жара взрыва и обломков раскуроченных стульев и столов, и мы с Кеном перемещаемся из столовой за дверь, прижимаемся к стенам.

— Отступаем, — командует Кен, и семеро обороняющихся малыми группами начинают перебегать к нам, в конце концов у двери при входе в столовую остаются двое.

В кровь впрыскивается адреналин. В ушах звенит, руки чешутся вскинуть дробовик, поймать на мушку голову зверобогого и вдавить спусковой крючок, а еще лучше скользнуть за спину, полоснуть тесаком по горлу, чтобы алая кровь раскрасила бетонную стену. Но нужно ждать. Второй и третий плазменные разряды разносят столовую, железным осколком Кену оцарапывает щеку.

Один за другим наши бойцы растворяются в темноте коридора за моей спиной, каждый бежит патрулировать свой участок на случай, если зверобогие ринутся туда. Последняя пара нападающих отступает вдоль стены, Кен дает залп из плазменной пушки, разряд ухает за дальней дверью. Чтобы зарядиться плазменной пушке, нужно две-три минуты минут, и я стреляю из дробовика по вбежавшему в столовую зверобогому. Попадаю в бронежилет. Нападающий падает и перекатывается за перевернутый стол.

Теперь надо бить на поражение, и я меняю патроны с крупной дробью на пулевые. Если броник они не пробивают, то гермошлемы – запросто.

Второй нападающий перекатом уходит к стене, а оттуда ныряет за деревянную стойку столовой, и одновременно в помещение врывается третий, но этому не везет, я попадаю ему не в голову даже – в шею, он роняет плазменную пушку, хватается за горло и падает.

Тела врагов защищены кевларовыми бронежилетами, потому есть смысл стрелять только в голову и по ногам. Наша задача – не победить, а чтобы атака захлебнулась.

К нам подбегает последняя пара обороняющихся, мы должны сдерживать врагов, чтобы дать шанс детям и простым уйти подальше.

— Суки! — выдыхает Дэн, восемнадцатилетний мальчишка с ярко-синими глазами, открывает рот, чтобы договорить, и тут в нескольких метрах от нас, по ту сторону двери, в столовой, ухает плазменный разряд.

Створка выдерживает, но мы глохнем от грохота, в ушах звенит, башка кружится. Дэн отвечает из своей плазменной пушки, у него из уха бежит струйка крови.

— Сколько их? – ору я, еле слыша свой голос.

Дэн чиркает себя по горлу – много.

— Отступаем к спальне, здесь мы в ловушке, — продолжаю я.

Мы едва успеваем отбежать от двери, как взрывается еще один плазменный разряд, на этот раз створку выворачивает, и если бы мы остались там, нас растолкло бы в мелкий мак. Зловеще улыбаясь, Кен прикручивает бомбу с часовым механизмом к трубе.

— У нас есть полминуты. – Он улыбается, и на его окровавленном лице улыбка выглядит как оскал.

Сломя голову несемся вперед, пытаюсь мысленно считать секунды, но сбиваюсь. Поворот, еще поворот. Из наших – никого, все успели разбежаться. Молодцы!

— Разделяемся, — командую я, указывая Дэну на узкий коридор, а мы с Кеном продолжаем бежать по центральному, выруливаем в просторный зал, где в широком желобе, делящем помещение на две части, мутным потоком текут нечистоты.

Позади нас грохочет взрыв, бетон под ногами вздрагивает… Надеюсь, что трубу разорвало, и нападающих смыло к хренам.

Добегаю почти до конца зала, и тут мне навстречу из бокового коридора вываливается мой ученик Барка с загипсованной ногой. Мальчик опирается на плечо Наоми, они пятятся, целясь в темноту. Там, откуда они выбежали, скрежещет, топает зверобогий в экзоскелете, я не вижу его, но узнаю по звукам, рождающим ассоциации со смертью. Наоми тянет Барку за плечо, предлагая отступать, но сосредоточенный мальчик сбрасывает ее руку и остается на месте. Девушка поворачивает голову, видит меня, открывает рот. Ее слова и выстрел мальчика звучат одновременно.

Дело плохо, надо спасать мальчишку! Он техно… С грохотом падает экзоскелет, его металлическая башка высовывается из коридора, по ней бегут электрические разряды.

— Кен, задержи зверобогих, — уже подбежав к Наоми, командую я.

Она вздрагивает, поворачивая голову. Я хватаю Барку под мышки. К тому моменту Кен становится на поверженного зверобогого, палит по наступающим невидимым мне врагам, грохочущим, переговаривающимся в коридоре.

— Ты герой, — говорю, забрасывая Барку на трубу теплотрассы. – Видел, какого здоровенного завалил? Это твой первый.

Мальчишка сияет от счастья.

— Я смог!

Нужно взобраться еще на одну трубу, и там будет узкая вентиляционная шахта, идущая под уклоном, где вполне может пролезть ребенок, но не взрослый.

Грохочут выстрелы. Оборачиваюсь. Наоми прыгнула в нечистоты и уже доплывает до другого борта канавы. Кен стреляет из дробовика, прижавшись к стене.

— Их слишком мно… — он вскрикивает, хватается за грудь, вижу кровь между пальцами.

Вторая пуля пробивает его голову, и в коридор выскакивает зверобогий в бронежилете и гермошлеме, он стоит полубоком, уязвимость на груди недоступна. Если я брошу Барку, то успею нырнуть в дерьмище и переплыть на ту сторону. Будет шанс, но… Смотрю на мальчишку, который пытается залезть на трубу, но ему мешает сломанная нога. Встречаюсь с ним взглядом. В его глазах – не мольба о помощи, а злая решимость.

…Но как с этим жить?

Хрен с вами! Подтягиваюсь, забрасывая себя на трубу, помогаю Барке. Зверобогий замечает нас, направляет пистолет-парализатор. В обивку трубы, где только что был мальчишка, впиваются ампулы.

— Вытяни руки! – командую я, мальчик слушается, я толкаю его в вентиляционную шахту, он начинает уползать.

Труба работает как укрытие, зверобогие снизу не могут в меня попасть. В принципе, можно попробовать доползти до столовой и попытаться незамеченным уйти по трубам дальше или затаиться. В вентиляцию мне точно не пролезть

Выглядываю и тотчас получаю залп из парализаторов. Зверобогие лезут и из второго коридора, оттуда, где была столовая. Я окружен, и только чудо способно меня спасти. В чудеса я не верю. Значит, моя последняя задача – забрать с собой как можно больше зверобогих. Жаль, гранаты нет, и патронов для дробовика осталось мало. Когда они закончатся, буду отстреливаться пистолетами, с которыми не расстаюсь даже когда сплю.

Лежа на спине заряжаю дробовик, выглядываю, стреляю. Одна моя пуля попадает в гермошлем, другая – в бедро второго нападающего. Снова перезарядка. Высовываюсь и тут же прячусь, потому что меня атакуют четыре дрона с парализаторами. Шприц-тюбик вонзается в бедро.

У меня есть пара секунд, чтобы уколоть себе цианид. Выхватываю шприц и полностью ввожу в бедро за миг до того, как веки смыкаются.

Три мысли одновременно гаснут в голове: мне еще рано умирать, здорово, что я создал систему выявления техно, хрен вы меня получите, зверобогие!

Глава 2. Ты потеряешь все

Первым просыпается разум, мечется внутри обездвиженного тела. Я должен умереть, потому что вколол себе смертельную дозу цианида. Наверное, это и происходит – медленное умирание, ведь мозг погибает не сразу, а долгое время угасает, отчего люди видят диковинные картинки. Больше всего мне хочется увидеть Гитель, обнять ее, зарыться лицом в ее кудри.

Но то ли изменилось восприятие времени, то ли смерть не спешит. Мало того, начинают возвращаться ощущения: я замерз, ноет рука, в голове болезненная пульсация. Открываю веки и вижу серый асфальт, куда я воткнулся лицом, и из разбитого носа уже натекла струйка крови.

Воняет помойкой. Кто-то тянет за ногу. Поднимаюсь на локтях, и от меня отбегает ощетинившаяся шавка. В двух шагах вижу мусорные контейнеры, за ними – бетонную стену. С трудом поднимаюсь, отхожу к стене. Превозмогая тошноту, вскидываю голову и далеко в темноте вижу снующие огоньки флаеров.

Потираю виски, пытаясь восстановить в памяти, что со мной случилось. Я сдерживал облаву, помог Барке уйти, а сам не смог. Зверобогие вкатили мне парализатор, но я успел вколоть себе цианид...

Так какого хрена я живой?! Что случилось со мной, пока я был без сознания?

Появляется стойкое ощущение бредовости происходящего. А может, я – не я? Закатываю рукав и вижу свои татуировки в виде звеньев цепи. Ощупываю себя, нахожу пистолеты, противогаз за спиной. А вот дробовика нет, как и половины патронов к нему. То есть перестрелка все-таки была. Я цел, невредим, только в голове какая-то каша…

Достаю шприц-тюбик с цианидом и леденею. Сто процентов, я вколол его себе в бедро! Или нет?

Трясу головой, и меня на миг выключает. Если бы не опирался на стену, свалился бы. Чернота вспыхивает ядовито-зелеными цифрами, они бегут сверху вниз, как по монитору – символы, когда слетает система. В правом углу экрана мигает риска курсора.

Или кажется, или из символов проступает шевелящее губами человеческое лицо, которое я видел совсем недавно…

Шахар?

Распахиваю глаза, бездумно смотрю на носок берца. На всякий случай проверяю нож за голенищем: на месте.

Как все прошло? Стали ли зверобогие ловить моих ребят по норами или получили меня и ушли?

Массирую виски, стимулируя извилины, и ухожу из подворотни выяснять, куда меня занесло. Выруливаю на улицу, где катят автомобили, слепя встречными фарами, верчу головой в поисках ориентиров. Справа высится ступень зиккурата, светящаяся огнями окон. Насчитываю их тридцать девять. Дома здесь двухэтажные, автомобили пыхтящие, есть люди на велосипедах – значит первая ступень зиккурата, населенная отбросами общества зверобогих — черноротыми.

Ага, вон телевышка мигает красным огоньком, а вдалеке, отражая свет города, высится дымящая труба, похожая на гигантскую сигарету.

- С дор-р-роги! – меня отталкивает кряжистый дед с авоськами, ковыляющий по своим делам.

Что ж за бардак в голове? Уже ночь, нужно подумать, что делать дальше и куда двигаться, а что-то не соображается. Начинается дождь, надо где-то спрятаться, переждать его. Взгляд останавливается на светящейся вывеске кафешки с незамысловатым названием «Вкусно». Находиться под одной крышей со зверобогими, пусть и низшей ступени, неприятно, чувствуешь себя волком на псарне, но особо выхода нет. Обыскиваю карманы, нахожу двадцать пять шекелей монетами, захожу в бар, где пахнет жареным луком, и живот жалобно урчит, будто я не ел больше суток.

Мне хватает на чашку чая и кусок пирога с синтетическим мясом. Сажусь за единственный свободный столик позади бурно празднующей компании, кусаю пирог, проглатываю огромный кусок, запиваю сладким чаем, и в голове светлеет. Приходят мысли, что я точно побывал в плену у зверобогих, они, скорее всего, меня чипировали, чтобы я привел их к моей стае, а значит, возвращаться к своим мне нельзя.

Нельзя сделать то, что хочется больше всего: узнать, захлебнулась ли зачистка, удалось ли спастись детям и бойцам, сдерживавшим нападение. Да просто заснуть в своей постели!

Как же хреново! Злость разъедает изнутри кислотой, реагирует с беспомощностью, и кажется, меня вот-вот разорвет.

Все паршиво, но не фатально, ведь у меня есть приятель Лари, который умеет удалять чипы без угрозы для носителя. Лари мне жизнью обязан и не должен отказать. И во-вторых, даже если придется раскошелиться на операцию, это лучше, чем сгореть в чреве Ваала или просто сдохнуть от цианида.

Доедаю кусок пирога – он будто в бездну провалился – и поднимаюсь с твердым намерением прямо сейчас наведаться к Лари, пусть просканирует меня и скажет, что к чему. Мимо проходит фигуристая официанточка с подносом, где горкой сложена грязная посуда, ровняется со столиком, где гудят подпившие работяги (один уже упал лицом в салат), и красномордый лысый мужик хватает ее за руку, рывком сажает себе на колени. Падает поднос, со звоном рассыпается посуда, стакан катится к моим ногам, я отпихиваю его берцем и направляюсь к выходу.

Удивительно, откуда-то я знаю лысого, но, невзирая на великолепную память на лица, не помню, где мы пересекались.

Адгербал, 34 года

Сектор-1, ступень 2, деклассированный элемент.

Меня не волнуют дела зверобогих. Каждый, кто поклоняется Ваалу, мой враг. Сами разберутся. На выручку брыкающейся официантке спешит бармен, но его останавливает косматый здоровяк, отводит в сторону, сует в карман деньги, парень перебирает купюры, жадно кивает. Отвратительные твари! Не просто так их называют черноротыми. За три шекеля мать родную продадут.

Лысый тащит девчонку к выходу, она орет и вырывается. Отворачиваюсь и ускоряю шаг, и тут меня накрывает волной злости, красным вспыхивает мысль, облеченная в слова:

Зафиксировано противоправное деяние!

На миг появляются столбцы зеленых цифр, трансформируются в волну негодования, которая захлестывает меня и несет, несет…

Мысли отключаются. Остается жгучая ненависть и рефлексы. Разворачиваюсь на пороге, оцениваю ситуацию. Преступников семеро. Силуэты двоих – лысого и здоровяка - подсвечены багровым, и я откуда-то знаю, что передо мной насильники и убийцы, приговоренные к смерти, а я – рука правосудия. Эти семеро пьяны, и их единственное оружие – деньги. Грязные пару тысяч за честь и, возможно, жизнь девчонки.

Двое сидят, допивая водку, третий пытается поднять четвертого, пятый и шестой держат девчонку в разорванной блузке, которой что-то втирает лысый Адгербал, стоящий ко мне спиной

Выхватываю два пистолета, стреляю в голову лысому, затем шестому – тем, что подсвечивались красным - пятого вырубаю ударом локтя в висок. Девчонка вырывается и несется к выходу. Откуда-то знаю, что остальные не так опасны, потому, отступая, просто держу их на прицеле, а они, разинув рты, поднимают руки.

Ухожу под гробовое молчание и уже на улице получаю мысль-фразу:

Ты предотвратил преступление!

Осталось предотвратить 499 правонарушений.

В первое мгновение я таращусь на текст и пытаюсь его осмыслить, просыпается злость, негодование, непонимание, а потом кто-то будто перышком по разуму проводит, и появляется странное отупение. Так и должно быть. Гораздо важнее сейчас оторваться от тех, кто попытается меня догнать, чтобы отомстить.

Ныряю в темный переулок и бреду, оглядываясь в ожидании погони, петляю, путаю следы, ругая себя за совершенную глупость. Что на меня нашло? Мало мне неприятностей? На хрена ввязался? Неужели чипы могут так влиять на сознание?

На ходу ощупываю голову, шею, куда обычно вживляют чипы, но ничего не нахожу. На часах начало девятого. Срочно нужно к Лари, я не принадлежу себе и могу наделать глупостей. К тому же не терпится узнать, как там моя стая, удалось ли Барке уйти от зверобогих.

***

Зиккурат разделен на сорок открытых исполинских ступеней, причем каждая нижняя больше верхней, здесь находятся богатые (по меркам черноротых) дома, а так же — парки, объекты культа и развлечений. Дальше начинается улей, где тысяч ячеек обитаемого сектора, разделенного на множество ярусов, за ними – Сердцевина. Здесь мусороперерабатывающий завод, цеха по производству химикатов и пластика, а так же лифты, по которым сверху спускаются руководители отделов и жрецы, но обитателям первого яруса допуска наверх нет, поскольку, как и трикстеры, они не внесены в базу данных. И делать с ними можно что угодно, тут царит полный беспредел.

В Сердцевине первых ступеней раздолье для ловкого вора: множество огромных вентиляционных шахт, где можно передвигаться даже стоя, складов с устаревшим оборудованием и техникой. Я любил делать на них набеги, воровать запчасти и собирать из них разные механизмы.

Так я и наткнулся на погибающего Лари… Сейчас он обитает в техногенной части зиккурата, Сердцевине, где, как и у нас в подвале, не видно неба и солнца.

Сейчас он оборудовал несколько лабораторий в разных частях города, а жил в самой обычной двухкомнатной конуре в многоярусной обитаемой части Сердцевины - Улье.

До Улья добираюсь в десять, и еще полчаса, готовый в любой момент выхватить пистолет, иду по плохо освещенному каменному коридору, где справа и слева однотипные пронумерованные железные двери, из-за которых доносятся крики, или детский плач, или музыка. Но обходится без неприятностей. Если Лари нет дома, придется ночевать, где найду место.

Останавливаюсь напротив двери с цифрой 4589, подаю условный сигнал: по два удара трижды. Из-за двери доносится шорох, возня.

- Кого принесло? – возмущается Лари, хотя отлично видит меня в глазок.

- Ты когда собираешься возвращать долг? – отчетливо произношу я.

Фраза обозначает, что мне нужны его услуги определенного рода.

- Жди там, - говорит он.

Минут десять, растянувшихся в целую вечность, подпираю стену, ловлю настороженные взгляды редких прохожих, только двум подросткам, целующимся в коридоре, все по барабану. Наконец Лари являет свой светлый лик, его изумрудно-зеленые благодаря линзам глаза лучатся, лицо настолько подвижно, что не успеваешь считывать эмоции. Он недавно мыл голову, и волосы высохли не до конца, из-за чего вместо привычного «одуванчика» у него на голове четыре антенны из кудрей.

- Знаю, поздно, - говорю я. – Прижало.

- И тебе привет, Леон. - Он шагает по коридору, беспрерывно почесываясь и похлопывая себя по набедренным кобурам, сто лет его знаю, но до сих пор понять не могу, это у него нервные подергивания или он под веществами. – Прям тебя прижало, или у кого-то левого залет?

- По ходу, меня, - отвечаю мрачно.

Остальную часть пути молчим. На огромной подземной автостоянке, перечеркнутой лучами прожекторов, больше напоминающей кладбище машин, Лари находит свой фургон с металлическим кузовом без окон, ключом открывает дверцу, включает свет внутри и запирается там. У него в фургоне живет Билл, глухонемой помощник, который, видимо, уже спит, и требуется несколько минут, чтобы он очухался и сел за руль, ведь дечипирование должно происходить в движении, чтобы нас невозможно было отследить.

Заметив возню на охраняемой территории, из темноты выходят два мрачных бородача с дробовиками, один берет меня на мушку, второй стучит в фургон и рокочет:

- Лари, у тебя все в порядке?

Со скрипом опускается стекло фургона, Лари высовывает руку, здоровается с бородачом.

- Да, все ок. Вы ж знаете, что Муравья никто, кроме меня, не заведет. Но вы молодцы – следите!

Потеряв к нам интерес, бородачи удаляются, а я думаю, что мне завести Муравья – как два пальца, даже мои ученики-техно справятся.

Билл – маленький, квадратноголовый, с проплешинами, напоминающий помоечного котенка - трансформирует кровать в три сиденья, кивает мне и усаживается за руль, я залезаю в салон.

Именно таким должен быть помощник Лари – глухонемым, работающим за еду, чтобы не выдал секреты босса, если его прижмут зверобогие.

Когда отъезжаем от стоянки на несколько километров, Лари открывает дверцу в фургон, где у него лаборатория, и мы перемещаемся туда. Большую часть устаревшего медицинского оборудования Лари адаптировал к современным реалиям, к нему обращаются даже зверобогие с верхних ступеней – он удаляет им чипы без побочек, и проштрафившаяся элита пополняет ряды черноротых.

Я знаю всех этих людей, ведь у них есть то, что мне нужно – информация, которая может пригодиться в будущей войне. И еще они – единомышленники, отвергнувшие Ваала.

Усаживаюсь в кресло с фиксаторами для рук. Лари врубает лампу, направляет слепящий свет вбок, включает рядок мониторов, расположенных вдоль стен, берет стальной диск с датчиками.

- Что проверяем? Чего ты вообще ко мне приперся?

Прикладываю палец к виску.

- Кажется, у меня чип.

Лари склоняет голову набок, его сияющие глаза вмиг превращаются в льдинки… нет, в стальные скальпели.

- Ха-ха! Кажется? С чего бы?

Снимаю с себя все железное: достаю пистолеты, нож, высыпаю патроны, отстегиваю противогаз, болтающийся в мешке за спиной, рассказывая о своих сегодняшних приключениях. Лари слушает, кивает и почесывает голову.

- Н-да, странно, что зверобогие вообще тебя отпустили. Они уже давно так не делают. Ну да ладно, сейчас посмотрим, где у нас жучок.

Он с улыбкой подносит к моей голове стальной диск, мигающий красными лампочками, и они начинают жужжать, перекрывая шум мотора, меняют цвет на зеленый.

- А бывает так, что чип контролирует носителя? - Скосив взгляд, смотрю на монитор, где появляется мой череп, шейный отдел позвоночника, ребра…

- Не-ет, он просто содержит информацию и служит для идентификации. - После того, как отсканировал ноги, Лари комментирует: - Ничего не понимаю. Вижу только титановую вставку в правой малой берцовой кости. Нет у тебя ни чипов, ни жучков.

Он поднимается, задумчиво смотрит на сканер, как в зеркало. Фургон поворачивает, и мы едва удерживаем равновесие. Лари садится в кресло, потирает гладкий подбородок. Я распределяю патроны по ячейкам патронташа, сую пистолеты в кобуры, нож – за голенище берца, тянусь за вещмешком, поворачиваю голову и замечаю, как по лицу Лари будто бы пробегает волна, стирает с него беззаботность, меняет цвет кожи на мертвенно-бледный. Он глядит с ужасом и, направляя на меня пистолет, шепчет:

- Мама-Иннана…

В этот момент его силуэт вспыхивает красным, в голове появляется знание, что передо мной опасный преступник, которого нужно ликвидировать, и одновременно Лари нажимает на спусковой крючок, но я успеваю метнуться в сторону. Пуля застревает в кузове. Лари не успокаивается. Пятясь назад, продолжает палить в меня, засевшего за креслом, тряска едущего автомобиля не прибавляет ему меткости.

Что за хрень?

Я мог бы уложить Лари, мало того, я безумно хочу… нет, я ЖАЖДУ это сделать, просто руки чешутся, но остатками разума понимаю, что нельзя, во-первых, я его уважаю, во-вторых, он должен рассказать, что со мной происходит.

- Убирайся отсюда прочь, тварь! – орет он.

Теперь он бежит ко мне, рискуя нарваться на мою пулю, откатываясь к мониторам, стреляю в его руку с пистолетом. Третья пуля находит цель, Лари вскрикивает, роняя оружие, я бросаюсь на него. Валю его на пол, сажусь верхом, заламывая руки, и глаза застилает багровая муть, ширится, пухнет желание убивать, заслоняет здравый смысл.

- Что происходит, Лари? – с трудом подавляя ненависть к нему, спрашиваю я.

В его глазах плещется ужас, тело бьет крупная дрожь. Или это просто машина едет по плохому асфальту и трясется?

- Ты больше не Леон, - говорит он, выплевывая слова. – Ты – крысоед. Тебя отпустили, чтобы ты вернулся и убил всех, кого любишь. Тебе вряд ли дадут даже сдохнуть, и все, что ты можешь – уехать в другой зиккурат, чтобы не подвергать опасности свою стаю.

Я понимаю его слова, но не принимаю их.

- Как это возможно? – говорю, вставая с него.

- Не знаю, - он сворачивается калачиком, баюкает раненую руку, а сам поглядывает на валяющийся на полу пистолет. - Воздействие идет на мозг безо всяких чипов. Программа называется «Крысоед».

Видимо, от сопротивления программе перед глазами начинает темнеть, инстинкт самосохранения намертво сцепляется с разумом, который отказывается подчиняться и убивать Лари. А вот бывший приятель тянется за пистолетом левой рукой. Берцем отшвыриваю оружие, выбираюсь из лаборатории на переднее сиденье и приказываю Биллу остановиться, он перестраивается в крайний ряд, я выскакиваю из фургона и не разбирая дороги бегу прочь.

Несусь, шлепая по влажному асфальту. А когда приходит осознание, что я стал куклой зверобогих, изо всех сил желаю выбежать на трассу, но ноги не слушаются меня. Потом пытаюсь спрыгнуть с моста, но не могу сдвинуться с места. Мне не нужна такая жизнь, но я нужен ей.

Ты не смог ликвидировать преступника и предотвратить его грядущие злодеяния.

Твое предыдущее достижение аннулировано.

Осталось предотвратить 500 правонарушений.

В наказание я чуть дольше бесконечности терплю такую головную боль, что едва не отключаюсь. Постепенно возвращается способность соображать, и становится еще хуже. Боль, разрывающую душу, не погасить лекарствами, не заткнуть действиями.

Зверобогие превратили мою жизнь в жалкий обрубок без радости и цели. Мне нельзя вернуться к тем, кого я люблю, я опасен для них. У меня нет даже надежды, что найдется выход.

Бездумно бреду по мокрому асфальту, а потом мокрый, отчаявшийся, я просто сажусь на мост и свешиваю ноги. Бездумно смотрю на пустынную ярко освещенную площадь с идолами богов, в брюхах которых – приемники для вещей. Считается, что Ваал брезгует черноротыми, потому не принимает от них человеческих жертв, и они жертвуют вещами, которые не сгорают, а переходят служителям культа, спускающихся сюда с верхних ступеней.

У меня нет денег и сухих вещей. Думаю, Ваал не обидится, если я его немного выпотрошу. А если обидится, тем лучше.

Спускаюсь на огромную площадь, которая заканчивается храмом, а на нем –голопроектор, транслирующий ролики из жизни богов. Блики отражаются в мокром асфальте, и я будто бы шагаю по акварельному холсту, выполненному техникой по-мокрому. Ценитель прекрасного во мне так сокрушается, что под рукой нет красок и холста, что я даже ненадолго забываю о своих проблемах.

На полпути к крайнему идолу я замираю, потому что голограмма меняется: появляется дикторша в белом костюме с огромным стоячим воротником и объявляет:

- Внимание всем жителям Нового Карфагена! Минуту назад в возрасте ста пятидесяти трех лет скончался Белый Судья. Отныне мир погрузился в хаос, и безвременье продлится до тех пор, пока воплощенная Танит не снизойдет до божьего избранника. Помолимся, чтобы это свершилось как можно скорее.

Ее голос звучит одновременно торжественно и заупокойно. Следующий кадр – поющие жрецы, сменившие одеяния с красного на черный.

Вот это новость! Как все наслаивается: облава, слова Лари про программу «Крысоед», а теперь еще и смерть Белого Судьи… Представляю, как миллиарды Вааловых прислужников сейчас рвут волосы на всех местах, и сама собой появляется злорадная улыбка.

Сто лет назад безвременье длилось месяц, за это время два древнейших рода вырезали друг друга чуть ли не под корень в борьбе за власть. Пекин отказался подчиняться Новому Карфагену, пролились реки крови зверобогих. А потом Танит снизошла до представителя одного из враждующих родов, и он стал сыном Ваала – Белым Судьей, персонажем приближенным к богам. Он остановил войны и междуусобицы, ведь его желания достаточно, чтобы наложить запрет на любое человеческое деяние. И прервать чью угодно жизнь.

Чую, будет у высших зверобогих светопреставление, начнут бросать в огонь своих отпрысков, чтобы Ваал выбрал представителя именно их рода. Думают, «свой» Судья будет со снисхождением смотреть на их беззакония. А хрен там! Он перестает быть человеком и не принадлежит себе.

Закрадывается мысль, а не хотел бы я стать самым могущественным человеком в мире? Миловать и карать, пресекать несправедливость…

Ради себя – на хрен нужна такая головная боль. Но ради своего народа я принял бы дар. Ухмыляюсь. Размечтался, как маленький! Будто это возможно. Более двух тысяч лет Танит выбирает Судью лишь из древнейших родов Карфагена. Не из русских, индийских или китайских последователей Ваала – только из пунийцев.

Запрокинув голову, пытаюсь отыскать в разрывах туч хотя бы одну звезду. Пусть наш покровитель Шахар услышит меня и порадуется вместе со мной! И да будет так, что Танит не воплотится и мир кровожадного Ваала погибнет!

Слышишь, Шахар?! Бог, как и я, свергнутый и изгнанный из мира, который так любил. Ты должен понимать меня как никто другой.

Радостная новость будто бы оживляет мой разум, и я начинаю искать выход. Если какой-то продвинутый зверобогий создал программу, которую записал в мой разум, значит, должен быть тот, кто сможет эту программу из меня достать. Нужно найти этого человека, пусть даже мне придется подняться на самую высокую ступень зиккурата.

Пусть я буду волком на псарне. Пусть мне придется проститься с трикстерами, но я сделаю это – ради себя и ради них.

Глава 3. Первый шаг к великой цели

Голопроектор транслирует прощание с Судьей: траурная процессия жрецов несет труп старика, чтобы бросить в пылающее чрево Ваала. Это все меня не касается, мне нужно пожрать, потому что желудок прилип к позвоночнику и поет песни. Денег у меня – ни шекеля, но я знаю, где достать еду: забрать у Ваала, ему наверняка пожертвовали что-то съестное. Когда утолю голод, найду место, где переночевать, а утром отправлюсь к Варану, которого Лари дечипировал, за информацией о своей программе или о том, кто ее создал.

Пять лет назад Варана звали Малхом, он занимал не самый последний пост и должен быть в курсе последних разработок зверобогих. Он-то и расскажет, как мне деинсталлировать программу. Не представляю жизни без моей стаи, лучше смерть, чем зверобогие.

В брюхе идолов черноротых вместо печи – приемник для пожертвований, куда кладут еду и деньги: чем больше пожертвуешь, тем больше получишь. На самом деле ни хрена, но зверобогие веруют, и даже самые отмороженные не зарятся на богатства Ваала. Я – не зверобогий, мне можно.

Обхожу бронзовую статую Ваала с бычьей головой, становлюсь за ее спиной, где на уровне моего лица – дверца с примитивным замком, достаю проволоку, чтобы использовать ее как отмычку… И моя рука наталкивается на невидимую преграду напротив замочной скважины. Обалдев, пытаюсь продвинуть руку вперед хотя бы на сантиметр и понимаю, что не в преграде дело: тело перестало меня слушаться.

Что за… Это невозможно!

Чтобы проверить догадку, убираю проволоку, касаюсь замочной скважины. Повторяю попытку взлома – не получается. Меня запрограммировали так, чтобы я не мог украсть. Захлебываясь бессильной яростью, спрыгиваю с постамента и торопливо бреду прочь, сунув руки в карманы.

Все гораздо хуже, чем думалось поначалу. Я вообще ни хрена не могу! Даже сдохнуть. Ослепленный злостью, едва не наталкиваюсь на мужчину, идущего навстречу.

Лэт, 32 года

Сектор-1, ступень 8, чернорабочий.

— Смотри, куда прешь, — бросает он и идет дальше, а я замираю на месте.

Откуда мне известно его имя? Оборачиваюсь, провожая взглядом его широкую спину, и тут до меня доходит, что я не знаю его, а просто вижу над головой желтый текст, который транслируется прямо в мозг.

Я схожу с ума?

— Эй, Лэт! – окрикиваю его, и мужчина оборачивается, всматривается в мое лицо.

— Мы знакомы?

— Нет, — отворачиваюсь и чуть ли не бегу прочь.

До сегодняшнего дня думал, что не боюсь ничего, но сейчас стоит помыслить о том, что со мной происходит, и будто ледяные пальцы сжимают горло. Меня лишили свободы выбора, и мучиться неведением до утра я точно не буду. Плевать, что десять минут двенадцатого и с огромной вероятностью Варан уже спит, мне нужно к нему. И если он откажется со мной говорить, заставлю его.

Еще вчера я без раздумий ограбил бы того же Лэта, прыгнул в электричку и доехал до станции, где живет Варан, теперь же мне неоткуда взять денег, и я долго толкусь среди пестрых пассажиров, жду, когда приедет состав со старыми вагонами, где на заднем есть порожек, куда можно встать, и выступ, чтобы зацепиться.

Стоя на одной ноге и рискуя сорваться, я затесываюсь между молодняком и считаю станции.

Спрыгиваю на пятой, где серые стены разрисовано красно-черными граффити, перехожу заплеванную железную дорогу и направляюсь к Улью.

На кнопку звонка мой палец ложится ровно в двенадцать ноль-ноль. Прижимаюсь ухом к двери и слышу возню. Не спит, слава Шахару! Теперь надо, чтоб Варан открыл, ведь он вряд ли меня помнит. Черноротые осторожны, иначе не выживешь, а бывшие аристо – вдвойне.

— Никого нет дома, — доносится из-за двери, я окидываю беглым взглядом потолок в поисках камер и слегка обалдеваю: камера, спрятанная в глазке, будто бы обведена светящимся зеленым кругом.

Проклятая программа подсказывает мне! Причем точно так же, как и раньше, когда я распознавал уязвимости механизмов.

— Открывай, это Леон, — говорю я, хотя понимаю, что хозяин квартиры меня видит. – А то я вышибу дверь… Малх, поверь, лучше тебе открыть.

Я буквально ощущаю, как, услышав свое настоящее имя, Варан теряет спесь.

— Леон? Что ж ты сразу не сказал?

Накрываю глазок ладонью, правой рукой выхватываю пистолет и прижимаюсь спиной к стене.

— Только без глупостей. Я просто поговорить. Если не веришь, выходи в коридор, у меня есть к тебе пара вопросов.

Насколько помню, Варан – пятидесятилетний пузатенький мужик, лысый, как кегельный шар, с желтыми вараньими глазами, за что и получил прозвище. Боец он никакой, но огнестрелом владеет в совершенстве. Сразу после дечипирования я за небольшую плату адаптировал его к реалиям нижнего яруса. На месте Варана я пристрелил бы незваного гостя, который в курсе его тайны.

— Ладно, заходи.

Дверь распахивается, но Варан не спешит показываться, так и стоим по обе стороны стены с пистолетами наготове. Жизнь черноротого ничего не стоит, тут до пятидесяти редко доживают даже самые матерые хищники.

— Мне от тебя нужен один ответ и больше ничего, — пытаюсь я решить вопрос мирно, ведь не факт, что программа даст мне выстрелить в Варана, даже если он откроет огонь первым.

Ощущаю себя не просто беспомощным – голым. Прятки могут длиться вечно, потому рыбкой ныряю в дверной проем, перекатом ухожу от выстрелов, сам огонь не открываю, переворачиваю железный кухонный стол и благодарю Шахара, что у Варана не автомат и не обрез, тогда меня стол не спас бы.

— Мне нужна твоя помощь, Варан, — говорю из укрытия.

Тот выпускает пулю в стол, будто ставит точку.

— Чего тебе надо?

Слышу его едва уловимые шаги – он подбирается ко мне. Выглядываю из укрытия, считываю кроваво-красный текст:

Малх, 58 лет.

Уровень 4, ступень 1, инженер-разработчик нефтяных и газовых месторождений.

Преступления: ст.13 (убийство члена общества, находящегося на более высокой ступени иерархической лестницы), ст. 13.1 (двойное убийство с целью наживы)…

Уровень 4, он «бета», а не «альфа», больше мне знать пока необязательно. Отмахиваюсь от текста со списком преступлений и ловлю себя на мысли, что программа может быть полезной, она дает информацию о каждом…

А потом приходит дикое желание ликвидировать преступника. Примеряюсь и изо всех сил толкаю стол в Малха, снова ухожу в сторону перекатом. Стол сбивает хозяина квартиры с ног, он стреляет в стену, я пользуюсь мгновением, бросаюсь к нему, выбиваю пистолет. Переворачиваю Малха на живот, обыскиваю его, отбрасываю в сторону второй пистолет, нож.

С трудом подавляя желание убивать, ставлю Малха на ноги. Из его разбитого носа капает кровь на бежевую рубаху, он разворачивает ко мне ладони, шепчет:

— Не убивай.

— Без глупостей. – Я отступаю на шаг, держа его на прицеле.

Он кивает на стену, где висит картина с изображением моря.

— Тайник там, я скажу, как взять деньги, только не убивай.

Деньги меня уже не волнуют. Мне больше интересно, как долго я смогу противиться программе и успею ли выведать у бывшего инженера то, что мне нужно.

— Расскажи все, что знаешь о программе «Крысоед». Кто создатель и где его найти.

Башка начинает раскалываться, в глазах темнеет – все как в прошлый раз, когда я отказался ликвидировать Лари, только теперь у меня нет в запасе доброго дела – я ушел в минус, и непонятно, какие будут последствия. При таком раскладе если меня пристрелят – нестрашно. Сам не смог выпилиться – пусть это сделают другие.

Варан усмехается.

— Крысоед, значит… Значит, мне хана… Хех.

— Даю слово, что ты останешься жить, если ответишь честно. Но у меня мало времени. Не знаю, сколько смогу сдерживать… это.

— А ты можешь? – Малх недоверчиво прищуривается. – Ладно. Профессор Мелиар Делла, уровень 4, ступень 3. Он разрабатывал программу. Я не в курсе подробностей, но это истинная правда. Я и сам не думал, что у него получится.

— Где он живет?

— Юго-восточное поселение. Большего не знаю.

Выгоднее всего мне его убить, тогда не будет головной боли. Но я дал слово. Это для черноротых обещание и клятва ничего не значат, но даже если придется жить среди них, я никогда им не уподоблюсь. Потому беру его шею в захват и начинаю душить, чтоб он вырубился и не выстрелил в спину.

— Ты не сдохнешь, — обещаю я.

Малх не верит, пытается меня пнуть, дотянуться до глаз, но силы неравны, и вскоре он обмякает. Бросаю тело на пол и, пока самого не срубило, сдвигаю в сторону картину на стене, где обычно делают тайник, чтобы воры нашли его, успокоились и дальше не искали. Не считая кладу деньги в карман, выхожу из квартиры и бегу по длинному коридору, уже слабо различая детали.

Когда перед глазами темнеет, останавливаюсь, держась за стену. Тело будто наполнено расплавленным свинцом, болит каждая клетка, воздух кажется раскаленным. Слава богу, квартира Малха находится недалеко от выхода из улья.

Выбегаю в ночь и бездумно куда-то бреду. Осталось единственное желание – чтобы закончилась боль. Интуиция подсказывает, что это будет длиться вечно, пока я не исправлю ошибку или меня кто-то не прихлопнет.

Замечаю, что за мной идут два лохматых оборванца. Поначалу они держались в тени, но убедившись, что жертва, то есть я, шатается, а значит, пьяна, перестают таиться и начинают сокращать расстояние, в руках одного из них – дубина, у второго – тесак. Несколько минут назад я желал сдохнуть, теперь же, при мысли, что паду от рук пожирателей падали, берет злость, и становится полегче.

Когда до них остается несколько метров, мне окончательно легчает, широко улыбаясь, я оборачиваюсь, не доставая пистолет. В голове светлеет, я считываю информацию о братьях-преступниках (у обоих есть фамилия, что для черноротых редкость), на счету которых несколько убийств, и позволяю захватить себя злости.

Вот теперь я – это я, а не жалкий шатающийся слизень. Оцениваю братьев и предполагаю, что справлюсь с ними голыми руками, меня охватывает горячечный азарт. Улыбаюсь, сплетаю пальцы в замок, хрущу суставами.

— Разомнемся, парни?

Братья переглядываются. Старший скалится и, обнажая пеньки зубов, подбадривает себя:

— Ах ты падаль!

— Да? А вы тогда кто?

— Че ты скалишься? – хорохорится младший, пытается обойти меня слева, старший – справа.

— Выбирайте, что вам сломать: руки, ноги?..

Братья атакуют мгновенно.

Зафиксировано противоправное деяние!

Отшатываюсь влево, уклоняясь от удара тесаком. Одновременно ставлю блок, хватаю руку старшего с дубинкой, локтем бью в кадык, вырывая дубинку.

— Ах ты су…

Крик старшего обрывается хрипом, он падает. Краем глаза замечаю движение сзади и скорее инстинктивно отскакиваю, и вовремя: третий их сообщник, прятавшийся в тени, пытается ударить ножом в спину, но лишь рассекает куртку и царапает кожу. Проклятая самоуверенность! Гиены обычно нападают стаей.

— Он трикстер, вашу мать! Трикстер! – горлопанит третий, пятясь от меня.

Нападающий с тесаком тоже пятится. Вот теперь не до шуток. У каждого зверобогого – татуировка в виде бычьей головы на седьмом шейном позвонке. Разрезанная куртка обнажила мою шею, не отмеченную тату. Вопрос о том, что сломать горе-грабителям, снимается, я выхватываю пистолет из набедренной кобуры, одному, второму и третьему стреляю в головы и испытываю удовлетворение. Не оргазм, нет. Нечто похожее я чувствовал, когда открывал нового техно – радость после отлично выполненной работы.

Ты предотвратил преступление!

Осталось предотвратить 500 правонарушений.

Предотвратив 50 правонарушений, ты получишь первый осколок Сферы познания: тебе откроется доступ к дополнительным данным и возможностям.

Что еще за гребанные сферы познания и новые возможности? Что будет, когда я предотвращу пятьсот злодеяний? Программа самоудалится? Подумаю об этом позже.

Воровато оглядевшись, отхожу от места преступления. Снимаю куртку, разрезанную на спине, трогаю порез – крови почти нет, повезло. Сажусь на бордюр и пытаюсь привести мысли в порядок, расставить приоритеты. Основная моя цель – вернуться к своим. Для этого мне надо избавиться от программы. Имя создателя программы я выбил – профессор Мелиар Делла, уровень 4, ступень 3. Юго-восточное поселение. Несколько раз проговариваю информацию, чтоб не забыть.

Профессор относится к так называемым бетам с четвертого уровня.

Пятый уровень, восемь верхних ступеней зиккурата, населяют альфы: аристо и верховное жречество. Четвертый уровень, тоже восемь ступеней, – аристократы не пунийцы, ученые, политики, генералы, профессура, бизнесмены, бомонд, жречество. Снизу туда не пробраться, если нет соответствующего чипа с программой.

Начиная со второго уровня, везде установлены камеры, и чем выше, тем сложнее система защиты. С четвертого установлены системы, идентифицирующие личность по внешним данным, и при малейшем сомнении в принадлежности к высшей касте человека блокируют и перепроверяют. И систему не обмануть: на них работают лучшие программисты, сведения о человеке никак не подменить, потому что данные неоднократно дублируются.

Но мне не надо жить с ними там, наверху. Нужно всего лишь узнать, где именно обитает профессор, и наведаться в гости к нему в Юго-восточное поселение. На словах все просто, практически же – сложно реализуемо. Единственный способ подняться на четвертый уровень – пролезть по вентиляционным шахтам, и то не факт, что они сообщаются с нижними ярусами. Не имея схемы внутреннего строения зиккурата это сложно осуществимо. Значит, надо его где-то достать.

Даже если я это сделаю, мне нужно будет отыскать профессора, добраться до него, разговорить и, самое сложное – заставить деинсталлировать программу. Один шанс из тысячи, что все пройдет именно так, как надо. О том, что процесс необратим, я старался не думать. У меня появилась цель, правда, без понятия, как я все это проверну.

При мысли о том, что я навсегда останусь среди черноротых, хочется волком выть. Буду держаться за надежду.

Цель ясна, теперь надо определиться со средствами. Среди дечипированных нет тех, кто бы мне помог, да и если бы были, их сведения устарели.

Как упростить себе задачу? Притвориться черноротым, подобраться поближе к лифтам и тем, кто владеет информацией. Например, устроиться на производство, требующее мало-мальской подготовки и ответственности. Больше всего подходит цех корпорации «Тау», где паяют микросхемы. Там всегда требуются рабочие, и кого попало не берут. Цех находится ближе всего к середине зиккурата и лифтам, и если не добуду информацию сам, мне в этом помогут те, кто в курсе. А их определит программа, которая считывает сведения о каждом человеке.

Ловлю себя на мысли, что впервые радуюсь программе – она дает ощутимое преимущество. Например, вот идут двое мужчин.

Бакир, 25 лет

Уровень 1, ступень 3, рабочий сталелитейного цеха

Ясар, 22 года

Уровень 1, ступень 3, рабочий сталелитейного цеха.

Я знаю их имена, знаю, что они – рабочие и вряд ли опасны. При необходимости я могу обратиться к ним, прикинувшись их знакомым. А еще, когда я предотвращу пятьдесят преступлений, система меня наградит новыми возможностями, но это сейчас не самое главное.

Главное – устроиться на работу, чтобы проникнуть наверх. Соискателей проверяют, как – я без понятия. А у меня нет долбанной татуировки. Вообще, надо посоветовать нашим набивать Ваала подросткам, чтоб проще было мимикрировать, татуха ведь ни к чему не обязывает.

И сейчас ее отсутствие может здорово усложнить мне жизнь: себе на седьмом шейном ее не набьешь, просить кого-то – светиться, трикстеров ненавидят все, кроме совсем уж отмороженных маргиналов, которые не гнушаются нас нанимать для своих грязных делишек. Просить о помощи своих мне нельзя — я для них опасен. А устраиваться на конвейер рискованно, потому что вдруг будут проверять принадлежность к зверобогим. Вряд ли, конечно, но сегодняшняя случайность показала, что меня в любой момент могут раскрыть и ликвидировать.

Бесконечно длинный день плавно перетекает в ночь, набитую вопросами, как бездомный пес — блохами. Появляется ощущение, что кошмар затянулся, скоро я проснусь, и все закончится. Мне нужно где-то переночевать, чтоб не тащиться на собеседование овощем, сменить разрезанную одежду на ту, что закрывает шею…

Направляясь к люку, ведущему под землю, в цоколь, я понимаю, что просто ищу причины вернуться домой в гнездо, где я прожил три года и пустил корни. Сейчас там пусто. После каждой облавы стая меняет убежище.

***

На нашем старом месте ожидаемо никого нет. Генератор забрали, и приходится пользоваться фонариком. Столовая разнесена в хлам, трупы убраны, кровь смыта водой, хлынувшей из взорванной трубы. Всю мебель, вещи, тренажеры вынесли, осталось разбросанное по полу тряпье, и невозможно сказать, пострадал ли во время набега еще кто-то, кроме тех, кого убили у меня на глазах.

Отправляюсь в свою опустевшую берлогу с разрисованными стенами, проверяю тайник с флешкой: пусто. Хорошо. Техно подрастут и продолжат мое дело, а Гитель проконтролирует, чтоб мои последователи все делали правильно. Пользуясь врезкой, моюсь под холодной водой и мысленно прощаюсь со всем, что люблю. Завтра… Точнее сегодня утром начнется новая жизнь.

Будильник на наручных часах срабатывает в семь ноль-ноль, переодеваюсь в выцветшую футболку, пайту найденную здесь же, и, перекинув через плечо тощий рюкзак, выбираюсь на поверхность. Денег мне перепало чуть больше трех тысяч – с голоду не сдохну, а ночлег у меня есть. Миновав два жилых конгломерата, сажусь в метро и в дурно пахнущей толпе еду около часа, пытаясь структурировать план: устроиться на работу, найти людей, которые помогут со схемой вентиляционных ходов… но мысли снова и снова возвращаются к программе, сидящей в голове. Если бы на меня смотрел другой носитель, что бы он увидел? Леон, 31 год, без определенного места жительства, деклассированный элемент? Жаль, нельзя посмотреть на себя со стороны, а вот на других…

В общем, скучать не пришлось, я «познакомился» как минимум с десятком людей. Если не останавливать взгляд на человеке, то информация не считывается, но стоит сфокусироваться на ком-то определенном, и в мозгу появляется характеристика.

Включается интуиция, я чую неладное и осматриваюсь в поисках подвоха. К выходу пробирается невзрачный парнишка, вскользь поглядывает на пассажиров, встречается взглядом с вульгарно разукрашенной девкой, потом – со сморщенным мужичком. Останавливается. Чувствую его внимание и понимаю, что дело нечисто. Тут работает бригада карманников, их как минимум трое.

Невзрачный начинает пробираться прямиком ко мне, стоящему в середине вагона. Наверное, решил проверить мои карманы. Что ж, вперед. Наблюдаю за ним боковым зрением, но все равно получаю информацию:

Ахикар, 26 лет.

Уровень 1, ступень 1, деклассированный элемент.

Его предполагаемые сообщники: Ромина, 19 лет, Ияр, 38 лет – тоже деклассированные, в то время как почти у всех пассажиров есть профессия.

Вскоре становится ясно, что цель карманника – не я, а сонного вида молодая женщина, клюющая носом и периодически на меня заваливающаяся. Одной рукой она держится за поручень, второй – за раскрытую сумку, переброшенную через плечо.

Сообразив, кого Ахикар обозначил как жертву, его подельница начинает медленно пробираться навстречу.

Зафиксировано противоправное деяние!

Вот только разборок мне сейчас не хватало! Хоть по сторонам не смотри! Если просто дать в морду Ахикару, я не докажу, что он вор, и огребу сам, а учитывая, что я один, а черноротых полный вагон… Но если отморозиться, программа меня накажет дикой головной болью, и день пойдет насмарку.

Гадство! С щипачами вообще сложно: они не держат добычу у себя, сразу же передают ее подельникам: сложно взять их с поличным. Как же разрулить, чтоб не влипнуть? По идее, Ахикар должен передать украденное девке, а та – сморчку.

Ахикар особо не заморачивается: приваливается к жертве и трется об нее. Размалеванная прижимается ко мне, чтоб быть поближе к подельнику. Изображаю сонного, прикрыв глаза, а сам наблюдаю.

Жертва одергивает мини-юбку, толкает вора локтем, тот начинает возмущаться, что он ничего такого не делал, в это время размалеванная прет к выходу, протискивается позади меня, походя мазнув по моим пустым карманам, сует руку в сумку намеченной жертвы, вытягивает кошелек, еще что-то…

И я хватаю воровку, одной рукой сжимаю ее правое запястье, и она, ойкнув, роняет кошелек, второй — левое, и на пол падает стилет, который держала наготове. Происходит невозможное: в битком набитом вагоне вокруг нас образуется свободное пространство. Жертва хватает кошелек, прижимает к груди и голосит:

— Воры! – И вполне профессионально заряжает воровке с локтя.

Поднимается галдеж, но меня больше волнует подсвеченный красным силуэт Ахикара, до которого полметра.

Ты предотвратил преступление!

Осталось предотвратить 499 правонарушений.

Действую на опережение, встречаю вора серией ударов: обманный в скулу, левый прямой в «солнышко», крюк. Отбрасываю поверженного противника в толпу.

— Ловите подельника!

Несколько женских рук начинают его колошматить, а я рвусь к выходу, расшвыривая черноротых. И только стоя на станции и переводя дыхание, замечаю женщину, которой помог.

Арбелла, 22 года

Уровень 1, ступень 8, повар

Двадцать два года! Н-да, потрепала ее жизнь. Она стоит в нескольких метрах и растерянно моргает, а на меня обрушивается вся гамма ее эмоций: от недоумения и неверия в происходящее до благодарности и счастья. Столько радости, словно в сумке сама ее жизнь. Секунда – и ее счастье становится моим. Да я в жизни так ничему не радовался! Наверное, просто не умею… До чего же яркие у нее эмоции! И у меня благодаря ей.

— Зачем ты это сделал?

Ее слегка хрипловатый голос спускает меня на землю, я отделяю чужие чувства от своих, и волосы начинают шевелиться на голове. Я все понимаю: преступность на нижних ярусах зашкаливает, копы сюда являются, только чтобы зачистить район, если черноротые покусились на человека, обитающего уровнем выше. Чтоб хоть как-то бороться с бандитизмом и не рисковать, начали клепать крысоедов. Система мотивирует нас удовольствием, когда мы выполняем задание, и карает за неисполнение.

Но вот это вот – зачем? Какой смысл заставлять сопереживать тем, кому помог? Бесит, потому что это не я, мне всегда было пофиг на зверобогих, я против того, чтобы из меня делали кого-то другого.

— Эй, ты чего? – она проводит рукой перед моим лицом. – Так зачем?

— Отвали, а? – говорю я и гляжу в два оранжевых глаза приехавшей электрички.

Она останавливается, и из вагонов устремляется людской поток. Надеюсь, что он смоет надоедливую девчонку или она уедет. Двери закрываются, прищемив чью-то ногу, полминуты, и на перроне пустеет: одни уже разбежались, другие еще не собрались.

— Никто ничего не делает просто так, — доносится из-за спины, и я вздрагиваю, оборачиваюсь и вижу все ту же длинноногую девушку в мини-юбке. – Объясни, а то голову себе сломаю.

Можно было бы солгать, что отомстил давним врагам, а она просто рядом стояла, но говорю почти правду:

— У меня в голове проводка замкнула. А теперь – отвали! – смотрю на нее таким взглядом, что улыбка сползает с ее лица, и она начинает пятиться, а мне отчего-то становится неловко, ведь девчонка посчитала, что случилось чудо: ей помогли и ничего не попросили взамен.

На фиг! Залезаю в переполненный вагон и еду еще, наверное, полчаса. Электричке пятого, внешнего, кольца, расположенного ближе всего к выходу на поверхность, нужно двенадцать часов, чтобы объехать зиккурат полностью.

***

Корпорация «Тау» находится ближе к центру зиккурата. Мне приходится потратить еще два с половиной часа, чтоб добраться до четвертого кольца и проехать несколько станций до приемной. Кроме интересующего меня цеха, здесь находится с десяток конвейеров, где собирают фрагменты экзоскелетов и детали автомобилей для нижних уровней.

Приемная одна для всех. Возле стальной двухстворчатой двери дежурят два бородача, вооруженные до зубов, полная усталая женщина проверяет соискателей металлоискателем. Оружие на входе отбирают. Я все это знаю, потому по пути сюда сделал две заначки в вентиляционных шахтах, спрятал пистолеты с патронами и холодняк.

В очереди на собеседование передо мной четыре человека – все зачуханные, сутулые, какие-то выцветшие и перекошенные. Дожидаюсь своей очереди и поднимаю руки, давая себя просканировать. Женщина кивает на дверь.

Переступаю порог зала ожиданий — гигантского ангара, где толпится несметное множество соискателей, как мужчин, так и женщин, и гул стоит такой, словно работает гигантский мотор. Во избежание неприятностей по помещению прохаживаются автоматчики. Считываю информацию о них: все они – граждане первого уровня, отлично проявившиеся сотрудники, которых повысили и перевели жить аж на последнюю восьмую ступень. Им обещают, что за ударный труд их переведут на второй уровень и они станут гражданами, защищенными законом. На самом деле, как только они исчерпают ресурс, их пустят в расход.

Еще два часа провожу под дверью – одной из пяти. Соискатели переступают порог и пропадают – очевидно, покидают приемную через другой вход. И это очень хреново: не у кого спросить, что происходит при собеседовании и есть ли вероятность, что меня вычислят. Все, кто стоит в очереди, ничего не знают. Горластая растрепанная женщина (Ия, 32 года, разнорабочая), доказывающая, что все проходят медицинский осмотр и отвечают на множество вопросов, сцепляется с болезненного вида мужчиной (Зеннон, 41 год, разнорабочий), уверенным, что берут практически всех.

Начинаю нервничать, но гоню тревогу прочь, убеждая себя, что если все-таки вычислят и пристрелят, рискнуть все равно стоило. В нынешнем состоянии я не могу помочь своим, а значит и ценность моя невелика.

Наконец дверь отворяется, оттуда доносится «Следующий!» — и я вхожу в белую квадратную комнату, где меня ожидают трое: лысый мускулистый автоматчик у входа (безопасник, уровень 2), крысоподобная женщина со шприц-пистолетом (лаборант, уровень 2), мужик, сидящий за столом за раскрытым ноутбуком (кадровик, уровень 3). Все серьезно, черноротых с первого уровня зиккурата среди них нет, зато есть дельты со второго и гамма с третьего.

Ну а на что я рассчитывал? От этих людей зависит процветание корпорации, все они – чипированные учтенные граждане.

Уверенность в том, что все пройдет легко, улетучивается, и окидываю взглядом безопасника, оценивая, смогу ли завалить его быстро. Наверняка он отлично натаскан, и с ним не получится быстро и легко, это не черноротое отребье щелкать.

— Имя, фамилия – если есть, возраст, — не глядя на меня, говорит кадровик.

Глава 4. Корпорация "Тау"

Наверное, другие черноротые раболепствовали и млели перед троицей с высших уровней зиккурата, чистых, сытых, холеных. Мне же хочется их передушить за то, что смотрят на меня… Да никак не смотрят. Как на пустоту.

Все мои силы уходят на то, чтобы просто не дергаться и казаться спокойным. Мысленно призываю на помощь Шахара и гляжу на главного, из-за ноутбука видны только круглые очки, покатый лоб и русые волосы. Программа подсказывает, что его зовут Титус, ему тридцать четыре года, и он – гамма, обитатель третьего уровня.

— Леон, 31 год.

— Чем отличается птица от самолета? Сколько будет пятью девять? Какой сейчас год?

Вопросы вгоняют меня в ступор, с полминуты соображаю, в чем подвох, и прихожу к выводу, что его нет, они просто проверяют мое умственное развитие, ведь на такую работу не берут отсталых и совсем неграмотных. Многие черноротые могут считать только деньги и не умеют читать, их познания заканчиваются сектором, где они выросли. В то время как мы обучаем наших детей не только грамоте, но и химии, и астрономии, и основам кибернетики. Потому нужно быть осторожным и пожать плечами, если вдруг зададут слишком сложный для черноротого вопрос.

— Живое и неживое. Сорок пять. Две тысячи двадцатый с начала Новой Эры – взятия Рима Ганнибалом Баркой и основания на его месте Нового Карфагена, ставшего два века назад столицей мира.

Титус высовывается из-за ноута, на его лице появляется заинтересованность, и он продолжает:

— Когда открыли Карталонию?

— Северную[1] в тысяча двести первом, Южную в двести втором. Открыл великий путешественник Карталон Самнит.

— Первый полет в космос?

Вопрос укладывается в программу платных школ, потому отвечаю:

— Тысяча девятьсот сороковой год. Последний в шестьдесят, кажется, третьем. Дальнейшее освоение признано экономически невыгодным.

— Откуда знания?

— Гимназия. Отец оплачивал обучение до девятого класса включительно. Потом его убили.

Титус понимающе кивает.

— Понятно. Сын покойного местного царька. – Он смотрит на скучающую лаборантку и тычет в меня пальцем. – Любопытный образец. То-то посмотрю, он какой-то подозрительно здоровый. – Дальше кадровик обращается ко мне. — А почему ты не пошел в криминал по стопам отца?

— Чуть не завалили, все потерял.

Пусть думает, что я собрался у них скрываться от врагов.

— Так-так, еще раз повтори имя и возраст.

Выполняю его распоряжение, а он щелкает кнопками ноутбука с логотипом корпорации «Тау» — заводит на меня личное дело. Так что интеллектуальный отбор я прошел.

— Подойди, — женщина-крыса по имени Шалита делает приглашающий жест и берет шприц-пистолет для забора анализов. – Сейчас проверим, такой ли он здоровенький, каким кажется.

Настораживаюсь, потому что если они прикажут мне раздеться до пояса, увидят, что у меня нет тату Ваала на седьмом шейном позвонке, и тогда хана.

— Закати рукав, — приказывает Шалита, берет образец крови из вены, помещает его в анализатор, и, пока результат обрабатывается, подносит к моему лицу биосканер – прямоугольную хреновину размером с книгу, подключенную к ноуту.

Воцаряется молчание, слышно только, как едва заметно жужжит биосканер, шумит кулер ноута и сосредоточенно сопит Титус. Лаборантка убирает прибор от моего лица, и Титус присвистывает:

— Впервые такое вижу! Он здоров, как бык! В тридцать один даже кариеса нет. Три перелома, два огнестрельных ранения – и все. Да, еще наблюдается переизбыток дофамина в черной субстанции мозга, перевозбуждение нейронов. Что там с кровью? Обрати внимание на следы наркотических веществ.

— Наркоманы не бывают такими здоровыми. Норма. Следы наркотических веществ не обнаружены, — отчитывается женщина. — Может, имеет место бинарное расстройство.

— Нет. Годен, — выносит вердикт Титус и обращается ко мне: — Подойди, протяни левую руку.

Выполняю распоряжение, и на моем запястье смыкается электронный браслет. Титус кивает на дверь.

— Дальше пойдешь по зеленым стрелкам, тебя примут и оформят.

— Кем? Мне бы хотелось…

Титус морщится, словно я превратился во что-то отвратительное.

— Не борзей. Иди по стрелкам. Пошел!

«Гнида зверобогая», — думаю я, выхожу в белый коридор, где слева зеленые стрелки, справа – красные. Вдоль стен стоят хмурые автоматчики. Открывается дверь, ведущая из второй приемной, оттуда вываливается взъерошенный парень, ждет, пока она захлопнется, начинает материться. Один из автоматчиков наводит на него ствол, он сует руки в карманы и плетется чуть впереди меня, открывает дверь с надписью «Выход», а я двигаюсь дальше, все еще слабо представляя, что меня ждет. Мне даже не соблаговолили этого объяснить.

Оглядываюсь в поисках лифтов, ведущих на верхние уровни. Их здесь нет. К ним не так-то просто попасть, и я пока понятия не имею, как это сделать.

Лифт здесь один, циркулирующий между ступенями первого уровня. Охранник сканирует меня металлодетектором, на всякий случай хлопает по многочисленным карманам и отправляет сразу на восьмую ступень первого уровня. Наверное, каждый черноротый мечтает туда попасть, там кормят, есть горячая вода и никто не пытается отнять заработанное: автоматчики бдят. Чтобы выжить на первом уровне, нужно принадлежать к преступной группировке из тех, что контролируют территорию и поддерживают порядок.

В просторном холле с продавленным диваном, где скучает автоматчик, меня встречает пара мужчин средних лет — повышенных до бригадиров черноротых: плешивый толстяк ниже меня на голову и темнокожий совершенно седой мужик без большого пальца на левой руке.

Корнелий, 54 года.

Уровень 1, ступень 8, бригадир сборочного цеха.

Толстяк хлопает приятеля по спине и ретируется, со мной остается темнокожий. Надо же, каким-то чудом затесался в наш зиккурат. Представляюсь и иду постигать новую профессию.

***

В мои обязанности входит осмотр, сканирование двигателей для автомобилей и при необходимости – доводка болтов шуруповертом. Под чутким контролем удивленного Корнелия полностью осваиваю навык уже к вечеру. Работать мне предстоит с восьми до восьми с перерывом на обед, зарплата – двести шекелей. Униформа предоставляется через неделю. Выходной один – на выбор в любой день. Но хуже всего, что обязательное условие – ночлег и питание здесь же, уходить можно только в выходной. Да я глаз не сомкну среди зверобогих!

Доносится гудок, знаменующий конец рабочего дня, и с башкой, пухнущей от шума, плетусь за Корнелием в жилой отсек, подмечая указатели, ведь легко заблудиться среди бесконечных коридоров.

Народ после работы валит в столовую, и тут как в метро в час пик. Взгляд скользит по спинам одинаково одетых людей и будто приклеивается к вихрастой русой голове высокого мужчины в темно-сером худи с изображением волчьей морды. Стоит сосредоточиться на незнакомце, и появляется характеристика:

Рэй, 28 лет

Вне системы. Инженер-программист.

Сердце срывается в галоп. «Вне системы» – значит ли это, что он тоже трикстер? Хочется окликнуть его, броситься к нему, расшвыривая остальных, но я вовремя себя останавливаю, понимая, что с этим парнем дело нечисто. Программисту место как минимум среди гамм с третьего уровня, но не среди работяг. Кто он вообще такой? Порыв быстро проходит, ведь благодаря программе я вижу, что Рэй свой, а он увидит во мне разве что навязчивого психа или врага – если ему есть что скрывать. Сближаться с ним нужно осторожно.

Словно ощутив мой взгляд, уже возле входа в столовую Рэй поворачивает голову и встречается со мной взглядом: у него открытое, я бы сказал, беспомощное лицо: щеки, как у ребенка, губы бантиком, изящный нос и широко распахнутые глаза редкого янтарного цвета…

По спине продирает мороз: я отчетливо чувствую исходящую от него угрозу, взгляд у него холоден, как лезвие ножа. Или кажется, или на самом деле на дне его зрачков мне видятся огненные сполохи. Отвожу взгляд и ставлю цель: сблизиться и поговорить с Рэем.

Из раздумий выдергивает голос Корнелия:

— Тут у нас душевая. Сразу за ней – сортир. Там дальше, куда все идут – столовая. Тебя еще не посчитали, так что жрать будешь только завтра.

Мне не привыкать. В детстве приходилось голодать неделями.

Заглядываю в душевую: крашенные почерневшие стены, вода льется сверху и сбоку. Никаких тебе кабинок. Вот это хреново, потому что раздеваться при всех мне нельзя: татуировки-то нет. Да и вообще надо все время быть на стреме, а в выходной попытаться набить татуху у кого-то из маргиналов, благо деньги есть, спасибо Малху.

— А что там? – прикидываясь дурачком, указывая на запертую дверь впереди с табличкой «не влезать».

— Тебя должен волновать только маршрут, которым мы идем, и еще один, ведущий к бабам. Если начнешь шариться, тебя пристрелят. Я доходчиво объяснил?

— Более чем.

Останавливаемся напротив двери с номером 234, находящуюся в самом конце коридора, я прикладываю браслет, и она открывается. Бригадир хлопает меня по спине.

— Тут твой новый дом. Обживайся.

Сказать, что здесь воняет, – не сказать ничего. Комната сырая и тесная, без окон. Две двухъярусные кровати с одной стороны, две с другой, между ними – облупленные шкафы-пеналы. Обитатели комнаты расселись на полу перед крошечным телевизором, стоящем на тумбочке напротив входа. Насчитываю шесть спин, значит, два койко-места пустуют, вот только как понять, какие, когда все постели заправлены?

Мужики смотрят программу «Выживи на полигоне» — реалити шоу с игрой на выбывание и убийствами в прямом эфире. Брызгая слюной, один из зрителей орет:

— Сука, он железный, что ли? Врежь, ему, Ржавый!

— Зуб даю, что они туда гемодов напихали, чтоб простых бойцов завалить. Твою ж мать! – толстый кривоногий мужик вскакивает и ударяет кулаком о кулак, закрывая экран, где друг друга месят два мускулистых амбала. – Ржавый, держись! Ну Ржавый… весь мир за тебя! Не подведи!

Я ни на ком пока не фокусируюсь, жду, когда меня заметят, чтоб не агрить будущих соседей, отрывая от зрелища. Вслед за толстяком вскакивает смуглый здоровяк, плюет под ноги и возмущается:

— Падлы, видно же, что они Борова с самого начала тянули! И тесак специально так спрятали, чтоб он нашел! Тьфу! Подстава!

— Жаль мужиков, положат всех нормальных, — говорит кто-то из толпы. – Свою крысу блатную протащат. Кто за бухлом сгоняет, пока столовка не закрылась?

Смуглый здоровяк оборачивается и видит меня, его круглое, как блин, покрытое оспинами лицо чуть вытягивается.

Бринн, 38 лет.

Уровень 1, ступень 3, разнорабочий.

Надо же, у него не только рожа, но и имя похоже на блин.

— Опа, у нас подселенец, — без эмоций говорит Блин, и все поворачивают головы.

А я ощущаю беспомощность, потому что бить их нельзя, а я не знаю, что с ними со всеми делать, если они начнут меня прессовать.

— Чего язык в жопу затянул? – говорит кривоногий.

Оцениваю вероятных противников: всем за тридцать, все обрюзгшие. Пожалуй, я смогу их легко уложить, но делать этого не стоит, меня в лучшем случае отсюда выкинут, и мой план провалится. Хочется подойти и дать ему в рожу, чтоб заткнулся, но приходится искать другое решение — чтобы не конфликтовать и одновременно не выглядеть чмом в их глазах.

— Где тут свободная койка? – спрашиваю я и с безмятежным видом хлопаю по крайней нижней справа. – Меня зовут Леон.

— Ты не охренел ли? – вызверяется на меня Блин. – Это моя постель. И вообще, право на ночлег еще надо заслужить.

— Вот-вот, — поддакивает кривоногий. – Сгоняй-ка нам за пивом.

Никто не смеет разговаривать со мной в таком тоне, тем более – черноротая падаль. Приемную комиссию с их пренебрежением я стерпел, но больше прогибаться не намерен, меня поглощает праведный гнев, собираюсь уложить Блина с одного удара… Но кто-то будто прикладывает к моему лбу холодную ладонь, и пламя злости гаснет. В голову приходит здравая мысль: я сажусь на скрипучую кровать Блина, чтобы разозлить его, и он напал первым.

— Так где свободная койка?

— Ах ты! – Блин устремляется на меня, его силуэт вспыхивает красным – программа трактует его действия как агрессию и выдает:

Зафиксировано противоправное деяние!

Отлично! Разбивать морды здесь не нужно, потому, увернувшись от неуклюжего удара, беру горло Блина в захват и душу, пока он не вырубается.

Осталось предотвратить 498 правонарушений.

Аккуратно положив тело на пол, повторяю вопрос:

— Так где здесь свободная койка?

На помощь приходит тощий парень с кривым неоднократно сломанным носом, указывает на две верхние полки справа и слева, у выхода.

— Ты пожалеешь, — шипит кривоногий.

— Не злите меня, пожалуйста, — как можно миролюбивей говорю я. – Мне не хочется никого бить.

— И правильно ты их, — ворчит тощий. – А то совсем охренели!

Полночи я провожу в ожидании, когда меня начнут душить подушкой, но ничего подобного не происходит: черноротые слишком дорожат своими местами.

Темнота. Взахлеб храпит кто-то из соседей, мигает красная точка электронного замка. Трикстерам, тысячелетиями скрывавшимся под землей, достаточно и фосфорического браслета, какой я не снимаю с детства, чтобы ориентироваться в кромешной темноте, а этого красного огонька, который простой человек не заметил бы, – и подавно.

Доносится едва различимое жужжание, красный огонек гаснет, и дверь приотворяется. Вырубили электричество? Не поверю, что это случилось само собой. Вскоре получаю подтверждение подозрений: сквозь храп слышу торопливые шаги. Бесшумно спускаюсь с верхней койки и не обуваясь, чтоб не топать, подхожу к выходу, выглядываю и вижу силуэт, движущийся к двери, которую мне Корнелий запретил открывать. Фокусируюсь на силуэте:

Рэй, 28 лет

Вне системы. Инженер-программист.

На ловца и зверь бежит!

Запретная дверь тоже открыта, Рэй проскальзывает в помещение, его шаги удаляются. Он обитает где-то здесь, а значит, должен вернуться. Фонарика у него нет, а идет он вполне уверенно. Его способность видеть в темноте подтверждает подозрение, что он трикстер, который, как и я, что-то здесь выискивает. Может, и из него сделали крысоеда, и он в курсе подробностей?

Из коридора доносится возня, щелчки, и Рэй пятится назад, различаю в его руках какой-то прибор, а за приоткрытой дверью вижу блики фонарика – видимо, охранники идут посмотреть, что случилось. Мой чуткий слух улавливает шелест одежды и шаги, доносящиеся с другого конца коридора – луч фонаря ложится на пол, Рэй успевает прижаться к стене прямо возле моей крайней комнаты. Его обложили с двух сторон.

Самое время рискнуть.

— Рэй, сюда, быстро!

Он входит в комнату, смотрит на меня… Он не трикстер, а какая-то неведомая хрень! У него глаза светятся в темноте, как у кошки. Указываю на верхнюю полку напротив, сам взбираюсь на свое место и притворяюсь спящим, он делает так же. Замираем.

— Никого, — шепчет один из охранников. – Сука, только заснул!

Доносится зевок.

— Ага. Лучше бы проводку починили, а они все диверсантов ловят.

На всякий случай охранники отворяют дверь в мою комнату, луч падает на храпящего Блина, тот хрюкает, закрывает лицо и бормочет сквозь сон:

— Что за падла свет включила?

Луч фонаря скользит по койкам, останавливается на крайнем шкафу-пенале, куда человеку ну никак не влезть.

— Вентиляция вся цела, — говорит второй охранник.

Шепотом матеря начальство, они удаляются.

С минуту лежим неподвижно. Рэй практически беззвучно спускается с кровати, я поворачиваюсь и смотрю в его светящиеся глаза. На его месте я попытался бы меня убить – безопасности для, но у него, видимо, нет оружия, только странный прибор. Рэй прикладывает руку к груди и склоняет голову в знак благодарности. Так же беззвучно исчезает за дверью, и спустя минуту врубают свет. Надеюсь, он успел добраться до своей комнаты, пока двери самопроизвольно не заблокировались и не включились камеры.

Просыпаюсь утром по гудку, оглядываю хмурые рожи соседей. Блин и кривоногий смотрят волком, остальным на меня по фиг. Одеваюсь, не слезая с верхней полки, шнурую берцы и вливаюсь в поток людей в серой робе. Мысли вертятся вокруг Рэя, у него нет робы, он, как и я, новичок, и отыскать его в столовой в этой унылой массе будет просто.

Сказать, что столовая огромна – не сказать ничего. Штук двадцать раздаточных пунктов у стены, столов на восьмерых точно не меньше сотни. Пахнет жареным луком. Звенят ложки, посуда, стоит мерный гул. И где его искать? Пока топаю к раздаточной в середине и стою в очереди, один за другим осматриваю столы со склонившимися над ними работягами, но Рэя среди них нет. Беру тарелку с бурой отвратительной на вид похлебкой и кусок хлеба, подсаживаюсь к троице работяг, которые уже доедают, подношу ложку ко рту и слышу позади хриплый мужской голос:

— Тут свободно?

Молча киваю и едва не давлюсь кашей со вкусом гороха: напротив садится Рэй, оглаживает серую робу.

— Новенький? Я уже неделю отработал! Видишь, шмот выдали.

Его голос весел и бодр, а глаза холодны, поза вальяжна, а плечи напряжены.

— Леон, — представляюсь я.

Он хмыкает и представляется, начинает есть, а когда троица освобождает стол, продолжает:

— Удивительно, что я тебя сразу не узнал, — он подсовывает под мою тарелку сложенный листок бумаги. – Здорово маскируешься. Давно здесь?

— Второй день.

Его реплика про маскировку не вполне понятна, но не переспрашиваю.

— Понял. Тогда – четверг.

Не уточняю насчет четверга, потому что на освободившееся место садятся четверо рабочих, а свидетели нам не нужны. Рэй уходит первым, я считаю до десяти, отношу пустую тарелку и уже в своей опустевшей комнате разворачиваю записку.

«Бери выходной в понедельник. Встречаемся на станции 38 (пятое кольцо метро) в 16.00». Теперь ясно, что выходной нужно взять в четверг. Интуиция подсказывает, что этот человек ответит на большую часть моих вопросов.

[1] Северная и Южная Карталония – название Америк.

Интерлюдия. Гамилькар

В приемной Верховного жреца Гамилькар торчит уже двадцать три минуты, и если перевести время в деньги, его ожидание стоит десятки миллионов.

Он сатанеет от несправедливости происходящего и с трудом сдерживает гнев. Если бы не Элисса, его первая дурковатая жена из Магонов, как под землю провалившаяся вместе с их ребенком, предназначенным в жертву, все было бы по-другому. Теперь же Ваал, видимо, отвернулся от него, и непонятно, сколько еще нужно жертв, чтоб расположить бога к роду Боэтархов.

Гамилькар знает: его место как минимум в Совете Пяти, а не здесь, пусть и на седьмой ступени пятого уровня, на самой вершине зиккурата, но – в приемной. Предыдущий Верховный Жрец пророчил ему судьбу Белого Судьи. Когда Танит изберет его, ему откроется доступ к кому угодно и куда угодно.

Наконец белые с позолотой двери распахиваются, и Гамилькар, оставив телохранителей, шагает по красным ковровым дорожкам мимо роскошных жреческих покоев, мимо малых залов с идолами, где проходят закрытые служения.

Верховный жрец Ганнон ждет его в коридоре с самым настоящим факелом в руке. Он абсолютно лыс, удалены даже брови и ресницы; обвислые, как у собаки, щеки вздрагивают, когда он видит гостя. Жрец одет в белоснежную тунику и алую мантию, расшитую золотом.

— Рад приветствовать тебя, Гамилькар, глава рода Боэтархов, — говорит старик, разворачивается и, позвякивая серебряными колокольчиками на запястьях, идет по коридору. – Следуй за мной.

«Хоть бы извинился за опоздание, червь», — раздраженно думает Гамилькар, шагающий следом.

В комнате, где проводятся ритуалы, нет окон, стены обиты алым шелком. Восемь факелов на полу, если соединить их линиями, образуют октаграмму, в центре ее – медный лист алтаря под ним – жаровня с углями.

— Я встречался со всеми девственницами древнейших родов, — с трудом подавляя раздражение, говорит Гамилькар. – Ты уверял, что Танит уже воплотилась, твой предшественник — что наши судьбы связаны неразрывно. Но ее среди них нет! Я бы ее почувствовал. А значит, кто-то из вас ошибся, и либо не меня Ваал выбрал на роль Белого Судьи, либо Танит еще не воплотилась.

— Высшие пророчества никогда не лгут. Но уже завтра тебе придется пожертвовать самым дорогим за право узреть будущее.

— У меня есть еще сыновья.

— Достаточно первенца. Это должен быть не ребенок.

— Да будет так, — кивает Гамилькар, и его сердце пронзает боль при мысли о том, чем он пожертвует.

Жрец протягивает нож и чашу. Не моргнув глазом, Гамилькар вскрывает вену на левой руке, сжимает кулак, чтоб кровь не свернулась. Когда чаша наполняется на четверть, закрывает рану пальцем.

Приняв чашу, жрец воздевает ее над головой, несколько раз встряхивает, звеня колокольчиками. Одна за другой входят четыре жрицы-вестницы, принесшие в жертву свои глаза, чтобы видеть большее, становятся по углам комнаты и начинают петь. У каждой свои слова, их звонкие голоса сливаются, и пение а капелла[1] рождает дивную завораживающую мелодию. Гамилькар встряхивает головой, чтоб избавиться от наваждения.

Жрец затягивает песнь на древнепунийском, опрокидывает чашу на раскаленный лист алтаря – кровь шипит и пузырится, тошнотворно пахнет горелой плотью. Вестницы снимают лист и переворачивают, ставят перед жрецом, он вперивается в черный рисунок, глаза его закатываются и становятся черными.

Гамилькару неприятно это видеть, и он изучает блестящие носки своих ботинок. Вестницы смолкают и, придерживаясь друг за дружку, выходят. Жрец смотрит на Гамилькара взглядом снулой рыбины, ничего нельзя прочесть в его глазах.

— Ну? – не выдерживает Гамилькар.

Жрец проводит рукой напротив узоров из запекшейся крови и говорит:

— Видишь? Вот ты, вот она, вы встречались, если не сказать что были близки. Она была рядом, это точно. Вот ты, вот Величайший распростер руки за твоей спиной, — его лицо меняет выражение, он сглатывает.

— Что еще?

— Ты действительно избран, она – воплотилась, и ваши жизни связаны.

— Ты что-то скрываешь?

— …Вмешательство темных сил. Сумбур. Смерть. Кто-то еще… — он всматривается в рисунок. – Или что-то поднимается снизу. Небо падает на землю, — не замечая боли, жрец ведет пальцем по раскаленному листу. – Песочные часы, где песок течет снизу вверх …

— Чья смерть? Надеюсь, не моя?

— Нет, много смертей. Хаос…

— Я получу, что хочу?

Жрец одаривает его долгим взглядом, мысленно взвешивая каждое слово, ведь перед ним стоит человек, судьба которого – встать за штурвал корабля, несущегося на рифы. А получится ли у него предотвратить катастрофу, ритуал не показал.

— Ты получишь наивысшую власть, но не сразу, и будут трудности.

— Спасибо. Проводи меня.

***

Вместо того, чтобы лететь на совет директоров в Британию или выполнить обещание и повезти детей на летающий остров, Гамилькар отправляется в резиденцию, занимающую огромную территорию на первой ступени пятого уровня. Его там ждет Дияла. Ждет каждый день.

Едва он переступает порог, Дия бросается ему на шею. Целуя в губы, Гамилькар берет ее за руки, отстраняется, ласкает взглядом. Она – совершенство. Бронзовые волосы волной, изумрудные глаза, чувственные губы и снежно-белая кожа, а тело – творение воли божественного скульптора. Но главное, она – сама любовь.

Увидев ее анкету на сайте «В добрые руки», он оплатил лот без раздумий и долгих три месяца был счастлив.

— Чего ты хочешь, родная? – шепчет он, гладя ее щеку.

— Я хочу быть с тобой – всегда.

– Ты и так со мной. Желай. Исполню любой каприз: бриллианты, остров… Ты ж не видела мира и не купалась в океане. Летим!

Дия округляет глаза.

— Но я не собрана.

— Летим. Все недостающее купим по дороге.

Гамилькар мог бы пожертвовать контрольный пакет акций какой-нибудь своей компании, мог бы отдать один из островов или нефтяных вышек, но завтра он купит новую – это не жертва, а подачка, Ваал не примет ее. Даже если пожертвует корпорацией «Тау», это будет не то. Самое дорогое, что есть у Гамилькара – Дияла. Рабыня с самых низов, где тоже рождаются жемчужины.

У него есть сутки, завтра он отдаст Диялу Величайшему, чтобы воплощенная Танит обратила на него свой взор. И эти сутки Дияла должна купаться в счастье.

[1]А капелла — Пение без звукового сопровождения

Глава 5. Условный рефлекс

Уже после встречи с Рэем я понимаю, почему он так скрывается: здесь повсюду камеры, нас пишут даже в туалете, потому мыться хожу, когда в душе выключают свет, и спать ложусь одетым.

С каждым днем все больше убеждаюсь, что мой план обречен на провал: вокруг меня примитивные зверобогие, самым продвинутым был Титус, но до него хрен доберешься. Но все-таки я тут не зря: многое узнал и лучше изучил врага, Рэя встретил.

Вечером вторника, стоя в очереди за похлебкой, я так погружен в себя, что не сразу узнаю повариху, насыпающую еду в тарелку. Если бы она ко мне не обратилась, так и не вспомнил бы Арбеллу, девушку, которой я невольно помог в метро.

— Привет! – восклицает она. – Вот уж не думала, что встречу тебя здесь!

— Да уж. Мир тесен, — бормочу в ответ, в отличие от нее, встреча меня не радует, а напоминает о том, что я себе не принадлежу.

Она склоняется над стойкой, демонстрируя декольте, и бормочет, воровато оглядываясь:

— Приходи ко мне после девяти, комната четыреста двенадцать, сделаю тебе вызов. Просто приложи браслет к сенсору лифта, охранники пропустят. Есть что сказать. Это серьезно.

Увидев кого-то, она возвращает лицу беззаботное выражение, посылает мне воздушный поцелуй и отворачивается. Сейчас не до женщин, но решаю идти – вдруг у нее интересная информация.

В моей комнате мужики все так же смотрят реалити-шоу, но в воздухе будто бы звенит напряжение, так и кажется, что молнией долбанет. Блин и Кривоногий поглядывают краем глаза, но они все время на меня так косят, а сегодня их враждебность ощущается особенно остро. Может, послать все к хренам и свалить? Так и сделаю, завтра перетру с бригадиром, чтоб меня отсюда выпустили, сегодня уже поздно, но прежде поговорю с девчонкой – вдруг что важное скажет.

На этаже, где обитают женщины, все так же, как у нас, только комнат меньше, коридор короче и заканчивается стеной, а не запретной дверью. Выхожу из лифта, охранник проверяет, сделали ли мне вызов, желает хорошо провести ночь и указывает, где находится нужная комната.

Встретившиеся в коридоре женщины, все молодые и привлекательные, смотрят с интересом, я прикладываю браслет к нужной двери и прохожу внутрь.

Арбелла уже ждет, свежая, надушенная и накрашенная. На ней шорты до середины бедра и майка в обтяжку, выгодно подчеркивающая формы, но мне не интересны зверобогие, как бы привлекательно они не выглядели. Любой зверобогий – потенциальный враг.

— Привет! – Она обезоруживающе улыбается.

— Что ты хотела сказать?

— Вот так сразу? Даже не присядешь, — она хлопает по заправленной постели рядом с собой, но остаюсь стоять. – Ты очень выделяешься. Говорят, из какой-то лаборатории сбежала толпа гемодов, их теперь все ищут. Твои соседи по комнате уверены, что ты один из них, и собираются тебя сдать ловцам. Бригадир вмазан.

Хмыкаю.

— Их ждет разочарование. А ты тоже думаешь, что я – гемод?

Она пожимает плечами.

— Мне все равно. Ты перевернул мой мир. Никто ничего не делает просто так, а ты… В тот момент мне не хотелось жить, я ехала и думала о том, что не могу так больше. А тут еще и воры… — Она говорит сбивчиво, покусывая губы, теребит край покрывала. — Но появился ты. Я не думала, что можно рисковать ради незнакомого человека и потом не лезть в постель, не просить вознаграждение. Сделать добро, развернуться и уйти. Это – чудо. И если есть такие, как ты, значит, мир не так уж и плох. И в нем можно жить.

Поначалу мне хотелось оборвать ее и сказать, что мотив у меня был, да еще какой, и да, никто ничего просто так не делает. Но в какой-то момент ее ощущения снова передаются мне, и я смотрю на себя ее глазами: у меня разве что белые крылья за спиной не трепещут и нимб не сияет. Она смотрит на меня как на ожившее божество, изливает благодарность, как может. И я знаю, что если мне будет угрожать опасность, она с готовностью отдаст жизнь. Даже не за меня – за веру в лучшее.

Впервые в жизни вижу перед собой не зверобогую, а человека – уставшего, забитого, покореженного. С такими же чувствами и надеждами. Если признаюсь, что я трикстер, и позову с собой, она пойдет, и плевать ей на Ваала.

— Спасибо, что предупредила, Арбелла.

— Я успела сказать свое имя? – удивляется она. – Не помню когда. А ты…

Вот я и проговорился, теперь надо выкручиваться и быть осторожнее впредь.

— Ты еще в метро представилась. Я — Леон.

— Они подождут, когда ты выйдешь, попытаются парализовать и сдать ловцам. Здесь не нападают, потому что охранники отожмут вознаграждение, которое полагается за голову беглеца. Только не спрашивай, как я узнала. И да, у них есть парализаторы.

С одной стороны, опасаться мне нечего, я ведь не гемод. Но с другой – это прямая угроза жизни: если у них все получится, и они начнут меня осматривать, увидят, что у меня нет татуировки… Надо увольняться, и побыстрее.

Протяжно воет гудок, сигнализирующий отбой.

— Может, останешься? – Она кокетливо склоняет голову набок. – Я не испугаюсь, даже если у тебя перепонки и чешуя.

Усмехаюсь. Девушка до сих пор считает меня гемодом. Неужели и правда так выделяюсь? Надеюсь, Рэй поможет вернуть мою жизнь, и я пойду к своим.

— Ты ошибаешься, я обычный человек, — улыбаюсь я и зачем-то глажу ее по волосам. – Будь счастлива.

— Вот уж не обычный… — бросает она в спину.

***

Прошлой ночью мне снилась Гитель, ее пушистые волосы, наша берлога, дети… Я проснулся с ощущением щемящей тоски.

Сегодня я видел красочный незнакомый мир: дома-свечки размером с наш зиккурат, парки прямо на земле, сотни… тысячи счастливых людей. Гигантские голограммы, диковинные флаеры и множество антенн в форме полумесяцев. Сперва, лишенный тела, я смотрел на город сверху, а потом меня потянуло вниз. Мгновение – и я ток, бегущий по проводам, поток частиц, текущий из одного мира в другой.

Перед глазами вспыхивает текст на незнакомом языке: «Carthaginem esse delendam», но я понимаю смысл: Карфаген должен быть разрушен.

И вот я в привычном мире. Вроде станция метро, а вроде и нет. Навстречу течет поток людей в серых робах, и я вижу удаляющуюся хрупкую девушку с черными волосами. Мне нужно… просто жизненно необходимо к ней! Она нужна мне как вода, как воздух, она – смысл всего.

Девушка теряется за спинами, исчезает, и из груди будто бы вырывают сердце, я бегу к ней, расшвыривая людей, кричу, зову ее…

И просыпаюсь по гудку с тоской еще более острой, чем вчера. Ощущение, что я – раненая птица, взглядом провожающая стаю. Вместе со сном уходит что-то важное, из памяти стирается имя, лицо… Кто она? Меня до сих пор к ней так тянет, что если бы знал, где ее искать, бросился бы сломя голову. Чтобы удержать волшебный образ, безумно хочется нарисовать ее лицо, но я не помню его!

Вместо столовой топаю к лифтам, ведущим вниз, туда, где приемная, отстегиваю браслет и сдаю охраннику.

— Че, уже сваливаешь? – интересуется он, сканируя меня, убеждается, что я ничего не украл, отходит в сторону.

— Тоска тут у вас, — жалуюсь я и нажимаю на кнопку.

Створки лифта смыкаются, а я испытываю облегчение, которое трудно описать словами. А ведь некоторые черноротые так всю жизнь батрачат.

Оказываюсь не в знакомом коридоре, где приемная, а еще ниже. Меня снова сканируют и выпускают. Приходится делать крюк и возвращаться к своим схронам с оружием, слава богу, все на месте, даже три тысячи шекелей, украденные у Варана. Кладу пистолеты в карманы, нож – за голенище берца. Как с ними спокойно! А то будто голый в людном месте. Оглядываюсь в поисках слежки, но ожидаемо никого нет, а тревога есть.

Иду по полутемному коридору, выруливаю в обитаемый сектор, топаю к метро, чтоб доехать до места, где жила родная стая, и просто отоспаться в безопасности, и вижу привычную сцену: трое оборванцев избивают четвертого… И не успеваю отвернуться.

Зафиксировано противоправное деяние!

Разозленный, достаю пистолет, готовый положить троих налетчиков, чтоб не тратить время, целюсь в ближайшего:

Чори, 17 лет.

Уровень 1, ступень 4, авторемонтник.

Двум другим тоже по семнадцать. Понятно, что будущего у черноротых молокососов нет, не я, так кто-нибудь другой их пристрелит не раньше, так позже, но что что-то внутри протестует, просит не убивать их.

— А ну отошли! Перестреляю нах! – ору я.

Чори видит пушку и командует:

— Пацаны, ну его. Сваливаем.

Подождав, пока они разбегутся, а пострадавший поднимется, шагаю прочь.

Ты предотвратил преступление!

Осталось предотвратить 497 правонарушений.

Дурное настроение улетучивается, я испытываю удовлетворение и получаю странное уведомление:

Активирован дополнительный ресурс: сострадание +1.

Только успеваю подумать, что бы это значило, как программа подсовывает объяснение:

10 Единиц сострадания конвертируются в 1 свободное очко характеристик. Управление ресурсом будет доступно при получении первой Сферы познания.

Ага. Когда совершу пятьдесят добрых дел, получу какую-то плюшку. Сжимаю кулаки. Долбанная программа воспитывает меня! Как у собаки, вырабатывает условный рефлекс на добрые дела. Сделал хорошее дело – получи леденец, накосячил – шокером тебе в зад.

С одной стороны, бесит, что я начинаю меняться и с какого-то хера – сопереживать черноротым, а с другой пробуждается любопытство, что за «сфера познания» и чем меня наградит программа. С ней даже сейчас безо всяких достижений у меня преимущество перед остальными людьми. А что, если совершить эти пятьдесят добрых дел? Вдруг научусь видеть цифры кодов на замках. Или мысли смогу читать. И ведь если сфера – первая, есть еще вторая, третья и так далее, я буду все круче и круче.

В принципе, до завтра я все равно свободен, почему бы не сделать то, чего от меня хочет программа? Тем более, даже ходить далеко не надо, достижения сами на голову сыплются. Только нужно постараться не встрянуть в серьезную вооруженную разборку, ведь мне желательно дожить до встречи с Рэем.

Легко не получается. Преступники словно чуют, что я их ищу, и прячутся. Ни карманников в метро, ни налетчиков и насильников, ни мелкого хулиганья. Единственный раз вырубил быкующего алкоголика, отбил пожилую женщину. Я бы не посчитал такую хрень предотвращением преступления, но программа со мной не согласилась.

Кружу по району, как бешеный волк, наталкиваюсь на бородачей в коже, распивающих пиво вокруг двух трициклов, и вспоминаю, что этот район «держит» группировка Черные Призраки, тут порядок, и ловить нечего. Никто не грабит, домушников нет, как только появляются залетные беспредельщики, их отстреливают, зато нужно отстегивать братве тридцать шекелей ежемесячно, а это четверть средней зарплаты черноротого. Но делать нечего, платят, кто в состоянии, а если нет – отрабатывают.

При входе в метро выстрелом в воздух разгоняю драку «три на четыре» и по подземным ходам спускаюсь на первую ступень, где собрались самые сливки отмороженного общества. Все против всех, зато ничего никому платить не надо. Выбирай любую конуру и живи, если можешь ее защитить. У каждого ствол, можно получить пулю в голову просто за подозрительную рожу.

Потому ловлю преступников на живца: шатаюсь, иду зигзагом, притворяясь пьяным. А поскольку одет я прилично и относительно дорого, меня пять раз сочли легкой добычей и в итоге поплатились. Итого к двенадцати ночи мне осталось предотвратить четыреста девяносто преступлений. Если так пойдет и дальше, то до пятисот добью за два месяца – вполне посильная задача.

Спать ложусь в опустевшем логове, и мне снова снится незнакомка. Уже проснувшись, ощущаю… Зов, что ли. Она будто бы зовет меня, но я опять не помню ее лица. Чтобы дать эмоциям выход, нахожу коробку пастели и рисую на серой стене диковинный пейзаж, а на горизонте – ее глаза, огромные, миндалевидные… Даже цвета не помню! Пусть будут синими.

***

План на первую половину дня я не выполнил, не добил до десяточки количество подвигов. А улов у меня сегодня такой: три гопника, позарившиеся на «пьяного» меня, драка и проститутка, отбитая у любителей халявы. Но ничего, ночь длинна. Поговорю с Рэем и продолжу.

В четыре на станции метро относительно пустынно. Я пришел на встречу с Рэем раньше и, пока жду его, «знакомлюсь» с окружающими меня людьми. В основном это разнорабочие, но встречаются кухонные работники, владельцы кафе, криминальные и деклассированные элементы. Прислоняюсь к колонне, перевожу взгляд на зачуханного мужика в выцветшем плаще, дремлющем на лавке:

Раман, 36 лет

Уровень 2, ступень 4, охотник за головами.

А вон подальше еще один, то есть одна – страшенная носатая баба с котомками.

Шушан, 28 лет

Уровень 2, ступень 8, охотник за головами

Баба живет на верхней ступени, значит, она – командир группы. Чувствую их внимание, и плечи сводит от напряжения, хотя понимаю, что не представляю для них ценности: ловцы ищут беглых преступников с верхних уровней и гемодов, которые прячутся внизу, у них разветвленная шпионская сеть. Только к трикстерам им путь заказан. Женщина достает огромное пухлое зеркало и делает вид, что смотрится в него, а на самом деле сканирует подозрительного меня.

Наручные часы показывают пятнадцать пятьдесят пять. Скоро должен прийти Рэй. Я не знаю, кто он на самом деле и опасны ли для него ловцы. Перехватить его на входе не получится: тут их три. Остается пасти ловцов и перестрелять их, если вдруг начнется шухер.

Пока думаю, женщина незаметно говорит в переговорное устройство, закрепленное на воротнике рубахи, ее дремлющий напарник вздрагивает, таращится на меня, и лицо перекашивается от злости. Как они узнали, что я буду здесь в условленное время?

Ловец поднимается. У него в руках – на вид самая обычная сумка, но он начинает поворачиваться вместе с ней – сканировать пассажиров. Значит, просто облава, и я случайно сюда попал в такой момент. Сделав круг, Раман поворачивается ко мне, застывает, открывает сумку…

— Привет, — доносится из-за спины, и я вздрагиваю, оборачиваюсь и вижу за спиной улыбающегося Рэя все в том же худи с волком.

— В зале ловцы, — говорю я. – Мужик с сумкой у колонны сразу за лестницей, баба…

Лицо Рэя бледнеет, вытягивается, и меня с головы до ног окатывает его тревогой.

— Валим отсюда, — он направляется к выходу.

Боковым зрением слежу за ловцами: мужик засекает его сканером и возбужденно бормочет в переговорное устройство. Значит, дело не во мне, а в Рэе.

— Ты за мной, — говорю я, выходя вперед. – На улице наверняка засада, а я их вижу. Делай вид, что ничего не случилось, главное – добраться до люка, ведущего под землю, там они нас не достанут. Идем медленно, чтоб я успел найти люки.

Было бы проще, если бы на станции кишела толпа, сейчас же тут относительно мало народу, чтобы затеряться, и очень людно для того, чтобы сосредоточиваться на каждом, считывая информацию.

— Пушка с собой? – спрашиваю, не оборачиваясь.

— Да. Я на стреме.

В тоннеле, ведущем от метро на поверхность, нас никто не атакует. Значит, засада на улице.

— Не выходи. Стой тут.

Выскальзываю за разбитую дверь, окидываю взглядом народ, и программа подсвечивает красным силуэт справа в десяти метрах от меня, и слева. Оба не спеша направляются к нам. Кто там дальше, нет времени смотреть.

Мне ни в коем случае нельзя стрелять первым. Сую руку за пазуху, чтобы их спровоцировать. Тот, что справа, выхватывает пистолет, и программа фиксирует противоправное действие. Есть! Прижимаюсь к стене, стреляю. Одному попадаю в грудь, он складывается, но не падает, второму – в плечо, и рука с пистолетом виснет.

В коридоре поднимается ор, потому что Рэй открывает стрельбу по ловцам, бегущим из метро.

— Валим! – командую я. – За мной.

Петляя и пригибаясь, бегу к домам напротив метро. Люди с ужасом шарахаются от нас. Рэй прикрывает отход, палит по столпившимся у входа ловцам. Замечаю еще двоих на улице, они стреляют наугад, одна из пуль попадает в пробегающую девчонку. Огнем обжигает плечо.

Мы ныряем в подворотню, пересекаем проезжую часть.

— Они вызовут флаеры.

— Плевать! – Я склоняюсь над канализационным люком, пытаюсь его сковырнуть. – Прикрывай.

Ни хрена не получается. Приходится тесак использовать как рычаг. Только б он выдержал!

Раздаются выстрелы, Рэй отвечает. Наконец мне удается сдвинуть люк, и мы лезем под землю по крутой лестнице, а потом бежим по гулкому коридору со стенами, расписанными яркими граффити, вдоль канала с нечистотами. Достаю тусклый наладонник, чтоб и Рэй мог хоть немного ориентироваться в кромешной темноте.

— Ты знаешь куда? – на ходу спрашивает Рэй. – Че-то горелым воняет.

— Тут не пропадем, — отвечаю пространно, хотя на самом деле этот участок подземелий мне незнаком.

— Здесь же долбанный лабиринт!

— Не ссы.

Левое плечо печет огнем. Рукав пропитывается кровью. Петляем, как зайцы, затем на четвереньках ползем по продолбленным трикстерами тоннелям в бетоне. Запах горелого усиливается, и я замечаю, что ближе к выходу стены черные от гари.

Вылезаем в душном зале, где так воняет жженой резиной и шерстью, что тянет блевать. Под ногами – металлические штыри, какие-то обломки, расплавленное стекло. Это что нужно сделать, чтоб так горело? Кто-то, видимо, уничтожал улики.

Неудачно наступаю на что-то хрусткое, смотрю под ноги и холодею: обугленные ребра. И дальше – кости, и еще дальше. Этих людей сожгли заживо.

— Зачистка? – осторожно интересуется Рэй, а я молчу в память о погибших, думаю, что раньше зверобогие так не делали, старались захватить детей, чтоб принести их в жертву.

Уважая мои чувства, Рэй молчит, сверкает сияющими глазами.

— Значит, ты не из наших, — шепчет он спустя пару минут.

— Да, я не гемод.

— Трикстер, — констатирует он. – Долбанутый, надо сказать…

— Тссс.

Еще с полчаса молчим и петляем, мне и самому кажется, что мы заблудились, но наконец выходим к огромной водопроводной трубе и движемся вдоль нее. Теперь точно не пропадем: схема подземных коммуникаций повторяется на разных участках цоколя. Дальше должен быть желоб с нечистотами, узкий коридор и выход наверх.

Кровь пропитала рукав и капает, помечая дорогу. Решив, что мы оторвались от погони, я останавливаюсь, отрезаю рукав, осматриваю рану. Пуля прошла навылет, кость не зацепила, зато мышцы – в хлам, и рука не сгибается в локте. Перетягиваю плечо, чтоб остановить кровотечение. Сажусь, приваливаясь к стене.

— Поговорим?

— Типа, спасибо, что помог. Типа, я тебе должен, — Рэй смолкает и смотрит глазами, светящимися в темноте так ярко, что невольно щурюсь. – Но раз ты не из наших, какого хрена тебе от меня нужно?

— Ты – инженер-программист. Я видел, что тебе как-то удается обесточивать систему зверобо… Корпорации. Мне нужно проникнуть наверх к одному человеку.

— Как высоко наверх? – Рэй прищуривается.

— К бэтам, на четвертый уровень. Поговорить с одним человеком.

Рэй усмехается и присвистывает, качает головой.

— Э, нет. Я пока таких успехов не добился и боюсь, никто тебе не поможет.

— А за деньги? За большие деньги?

— Честно – нет. Даже если как-то просочишься, что сомнительно, тебя сразу же возьмут.

Воцаряется молчание. Я буквально слышу, как в душе клокочет поднимающаяся злость. Тишину нарушает Рэй:

— Слушай, а как ты вычислил ловцов? Да и меня? На мне ж не написано, что я программист. Или по ориентировке, потому что сам беглый ловец?

Говорить ему или нет? Не люблю откровенничать с посторонними, но зачем-то открываюсь:

— Ты слышал что-нибудь о программе «Крысоед»?

Он молчит – видимо, тоже прикидывает, говорить или нет.

— Слышал, что это уникальнейший эксперимент – внедрение нейросети в сознание человека. Сперва проводили опыты на добровольцах, но что-то пошло не так, и теперь программу вживляют маргиналам, чтобы те, перед тем как подохнуть, замочили как можно больше себе подобных.

Известие о скорой смерти не вызывает особых эмоций, ведь мои надежды поговорить с профессором и так потерпели крах.

— То есть я подохну? И от чего?

— От кровоизлияния в мозг. Может, кто-то и выживал, я не в курсе, — пожимает плечами Рэй и меняет тему: — Так как ты меня вычислил?

— Не поверишь, но на тебе действительно написано, как и на ловцах, что поджидали в метро. Я и есть жертва эксперимента, тот самый крысоед, программа дает мне информацию о каждом. А наверху мне нужен был Мелиар Делла, создатель программы, потому что я не хочу таким быть.

— Во тебя угораздило, — говорит Рэй и смолкает, но тишина получается напряженной, гемод сопит и постоянно сглатывает слюну – словно решает что-то очень важное для себя. Наконец он продолжает: — Чтоб ты не думал, будто я не ценю свою жизнь, попытаюсь устроить тебе встречу с одним человеком, который тоже, мягко говоря, вмазан. Сколько ты с программой?

— Неделю. И пока подыхать не собираюсь.

— Нам нужно выбраться из-под земли, и я уйду. Часов через пять, если этот человек согласится с тобой встретиться, вернусь.

— Если нет, все равно возвращайся.

— Договорились.

***

Мы должны встретиться в парке, на мосту, где я сидел, кажется, жизнь назад, и слушал известия о смерти Белого Судьи.

Это самые долгие пять часов в моей жизни, я ощутил себя осужденным, ожидающим приговор.

Едва силуэт Рэя исчезает из виду, на меня обрушиваются скверные мысли, и чем ближе условленный час, тем гаже на душе. Наивный придурок, доверился первому встречному, уши развесил. Каждый сам за себя. Гемод использовал меня и свалил. Ничего, кроме обещания, не заставит его вернуться, а слово – пустой звук, оно ни к чему не обязывает. Только трикстеры сдерживают обещания, и тем отличаются…

Как же приятно иногда ошибаться! Среди прогуливающихся черноротых вижу его, рассекающего неторопливый людской поток. Он переоделся в серый спортивный костюм, нацепил бандану. Если бы не помахал мне, так сразу и не узнал бы его.

— Он согласен с тобой поговорить, — кричит Рэй издали. – Заодно и рану твою обработаем, а то антисанитария полная.

То ли показалось, то ли и правда он рад, что у него получается мне помочь. Эмоции вспыхивают фейерверком, ослепляют, оглушают. Приученный сдерживать все чувства, кроме злости, стою молча, жду, когда страсти улягутся.

— Он – это кто?

— Профессор Мелиар Делла, тот, кто создал программу «Крысоед». – Рэй смотрит с торжеством. – Удивлен? Вот и он удивился тому, что ты уже неделю под программой и еще не чокнулся и не подох.

Открываю и закрываю рот.

— Он спустился сюда, к черноротым? Но как…

— Идем, сам все увидишь.

Топая за ним, размышляю над цепочкой случайностей и тем, как полезно иногда слушать интуицию, ведь, возможно, так Шахар наставляет меня на правильный путь. Если бы промолчал о программе, не видать мне профессора как своих ушей.

Скоро решится моя судьба, я избавлюсь от программы и вернусь в свою стаю.

Глава 6. Сжечь мосты

Убежище Рэй обустроил в таком адском месте, куда не сунулся бы даже трикстер. Прежде чем добраться туда, мы долго петляем по ангарам, забитым ржавыми автомобильными корпусами и бытовым мусором, который сюда сбрасывают жители ближайшего улья, а потом ползем по вентиляционной шахте, и приходится сжимать зубы, потому что раненое плечо начинает адски болеть.

Помещение напоминает огромную квадратную грыжу вентиляционной шахты, где приборы непонятного назначения оплетены проводами, как корнями, мигают датчики, единственное, что я узнаю – катушки магнитной индукции. Отодвинув провода, Рэй снова становится на четвереньки, я, мысленно матерясь, ползу за ним и попадаю в просторную комнату с множеством разнокалиберных мониторов, панелей управления и четырьмя пластиковыми стульями. Очень сожалею, что я в кибернетике не силен – не было базы, чтоб развиваться. Вот механика – это мое.

Спрыгнув на пол, Рэй проводит рукой над одной из панелей, и железная дверь, настолько старая, что слои краски образуют наплывы, отодвигается в сторону.

— Мы пришли.

Как следует изучить приборы не успеваю: из-за двери доносится жужжание мотора, и оттуда выезжает изможденный старик в инвалидной коляске.

Мелиар Делла, 72 года

Уровень 4, ступень 3, нейробиолог.

Надо же, инвалид! А мне представлялся розовощекий мужик с глазами-бусинами, молодящийся, как и все на верхних уровнях.

Пока соображаю, с чего начать разговор, профессор направляет кресло ко мне, останавливается в десятке сантиметров, запрокидывает голову, чтобы получше меня рассмотреть. У него удивительно ясные желто-карие глаза, в них читается то ли радость, то ли восхищение.

Когда я шел сюда, очень хотелось ему врезать – за себя и других людей, убитых его программой. Но бить парализованного?!

— Здравствуй, Леон, — шепчет он и смотрит, как отец – на внезапно найденного сына.

— Я бы хотел, — подношу палец к виску, — деинсталлировать программу. И надеюсь, ты мне поможешь.

Стоящий в стороне Рэй подходит к нам, переводит взгляд с меня на него и обратно, на его лице читается тревога, и мне реакция гемода не нравится. Старик отвечать не спешит, рассматривает меня.

— Сколько, ты говоришь, с тобой программа?

— Неделю. Слушай, он, — киваю на Рэя, — все тебе рассказал, правда ведь? Так не будем тянуть время. Можно ли убрать это из головы?

И опять я не получаю ответа.

— Ты знаешь, что все носители интерфейса погибли, — гнет свою линию старик. – А ведь изначально он создавался, чтобы сделать людей лучше, открыть им новые возможности. Это не просто разработка, как вы, трикстеры, говорите – зверобогих. Это часть нашего мира… Это и есть наш мир! И кто-то способен ее принять, кто-то нет.

Он говорит из последних сил, даже скорее шелестит. Закрывает глаза и постоянно облизывает губы. Рэй подносит к его рту стакан воды, но старик мотает головой.

— Что за бред? – возмущаюсь я, а профессор продолжает:

— Ты уже оценил, что она дала тебе. Ты можешь гораздо больше других, и это только начало! Ты первый и, наверное, последний, у кого она прижилась. Так что тебе не нравится?

И тут меня захлестывает гнев, мир становится багряным. Я уже готов крушить это сраное логово, схватить тушку профессора и трясти ее, пока не выбью ответ, но Рэй кладет мне руку на плечо, немного отрезвляя. Сбрасываю ее.

— Что мне, твою мать, не нравится? То, что я не могу вернуться к жене и детям, за которых в ответе, они теперь вне системы, я должен их убивать! То, что твоя программа – сраный вертухай, который держит пистолет у виска и заставляет делать то, что я никогда не сделал бы по доброй воле! Этого достаточно, чтобы быть недовольным? А теперь ты маринуешь меня и не хочешь отвечать!

На всякий случай профессор отъезжает от меня подальше, ждет, пока я выговорюсь, и продолжает:

— Нейросеть не создавалась как карательная. Я разрабатывал ее для элиты, но по своей инициативе вложил посыл – все люди равны. Она научила бы элиту сопереживать тем, кто на нижних уровнях. Как думаешь, кому я инсталлировал ее первым? Себе!

— Ответь на мой вопрос, — по возможности спокойно говорю я, выхватываю пистолет и навожу на профессора.

Еще немного отъехав, он качает головой и говорит:

— Нет. Интерфейс деинсталлировать нельзя.

Профессор вжимает голову в плечи, но не пытается спастись бегством, а Рэй, у которого точно есть пистолет, побледнев, становится между нами. Злость смешивается с пониманием, насколько я важен для них, они готовы пожертвовать собой: вместо того, чтоб защищать профессора с оружием в руках, Рэй подставляется. Злость шипит, как огонь, в который брызнули водой, испаряется, оставляя в душе выжженную пустошь.

Рэй выдыхает с облегчением, отходит.

Все мои надежды рухнули. Враз обессилев, сажусь на один из стульев. Профессор подъезжает на расстояние шага и с минуту молча меня разглядывает, словно увидел… Например, ожившего персонажа какого-нибудь мифа.

— Не смотри, как влюбленная баба. Раздражает.

— Ты сделал правильный выбор, спасибо. Теперь – поговорим. Мы не проводили испытания на рабах, первым я инсталлировал интерфейс себе и трем добровольцам из бет. Поначалу все шло как надо. На следующий день от инсульта умер первый доброволец, ночью второй сошел с ума и выбросился из окна. Третий получил обширное кровоизлияние в мозг, превратился в овощ и умер…

— Значит, у меня все впереди? – ухмыляюсь я.

— Я уже понял, что меня ждет, и лег в больницу. В итоге – микроинсульт. Спустя два дня – еще один. И так десять раз подряд в течение четырех месяцев. Спасибо, что сохранился разум. Теперь я медленно умираю, и мне осталось недолго. Неделя, может, две.

— А почему ты здесь?

— Сбежал, когда еще мог ходить. Разработку интерфейса спонсировала корпорация «Тау», программа предназначалась ее владельцу, Гамилькару Боэтарху. Этот человек одержим властью. Денег было вложено немерено, спонсор возлагал на нее огромные надежны. Разработку передали военным, а мне грозил суд.

— То есть я продержался дольше остальных?

— Да нет же! Как бы сказать…

— Говори как есть, я не тупой.

— Программа приживается пять дней, после эксперимент считается успешным. Она прижилась у тебя! Ты не представляешь, какой ты счастливчик!

— Да уж…

— Поймешь позже. Твое сознание работает как-то иначе. Вполне возможно, две тысячи лет трикстеры эволюционировали относительно автономно… Правда ли, что некоторые из вас обладают паранормальными способностями? Гамилькар уверен, что да, и видит в вас угрозу.

— А ты?

— Ты еще не понял, что программа не разделяет людей? Твой мозг более пластичен… Возможно, все-таки программа прижилась из-за того, что паранормальные способности работают по тому же алгоритму. Так я прав? Известные мне трикстеры, которым был установлен интерфейс, тоже погибли. Только ты такой особенный, и я буду очень благодарен, если узнаю почему.

От обилия информации мозг готов взорваться. И снова я перед выбором. Логика убеждает меня молчать о способностях трикстеров, интуиция подсказывает, что сейчас я в кругу единомышленников, заинтересованных в том, чтобы я жил и развивался.

Рэй, все это время стоявший молча, подносит профессору воду, и тот жадно пьет.

— Честно, я тебе завидую, — говорит гемод. – Потому что программа будет развивать тебя. Ты хочешь помочь своему народу, да?

Киваю, Рэй продолжает:

— Но что ты можешь сейчас? Отобьешь несколько облав и подохнешь. Все. А так у тебя есть шанс стать действительно крутым. Ведь не только программа влияет на тебя, но и ты – на нее. Прокачаешься, и вот тогда…

— А что я смогу, когда наступит это твое «тогда»? – без особого воодушевления спрашиваю я.

— В теории многое – вплоть до левитации. Но тут все индивидуально, — включается в разговор профессор, его глаза сияют, он так возбужден, что уголок века дергается.

— Я смогу летать? Ха! Звучит неубедительно.

— Пройдет время, и ты поймешь. Ты не представляешь, насколько ценен! Ты – доказательство осмеянной теории… Еще Пифагора! Что все есть число! Ведь программа – это просто комбинация чисел, а раз она способна влиять на реальность… То и ты число, и он, и я, и все вокруг!

Проскальзывает мысль, что будь я профессором, связался бы с тем же Гамилькаром и предоставил ему доказательство, то есть меня. Но Мелиар по какой-то причине этого не делает. Возможно, я чего-то не знаю о зверобогих, его поведение, как и поступок Арбеллы, не укладывается в мое сознание. Видимо, Мелиар понимает, что мне тогда не жить, и это его останавливает.

— Как-то слишком бредово, — мотаю головой я. – Особенно то, что бета помогает нам, убогим. Особенно ему, — киваю на гемода, — угрозе для человечества.

— У тебя все еще много вопросов, попытаюсь все прояснить и донести кое-какую полезную информацию… Ты не голоден?

— Сыт знаниями по самое горло. Просто уже не лезет, но хочется еще.

— Сделай мне коктейль, а то сил нет, — просит Мелиар Рэя, и тот исчезает в соседней комнате, там звенит посуда и что-то жужжит. – Начнем с того, что уже упомянутый Гамилькар так хочет стать Белым Судьей, что ошивается вокруг жрецов, и те делают для него предсказания. Так вот, он уверен, что его планы ломает сила, поднимающаяся со дна. То есть трикстеры. И он готовит тотальную зачистку, которая вот-вот начнется…

Вспоминаю сожженные тела, увиденные по пути сюда, и сердце срывается в галоп. Поднимаюсь.

— Она уже началась. Мне надо предупредить своих…

— Дослушай. Его идею политики не поддержали, им важнее подавить вспыхнувшее в Карталонии восстание. Потому, если даже зачистка началась, Гамилькар обходится силами наемников, а они невелики.

Рэй приносит коктейль, и на время рассказ профессора прерывается. Напившись, Мелиар снова смотрит на меня.

— Присядь. Пара часов ничего ни для тебя, ни для них не решит, а у меня очень мало времени. Возможно, завтра меня не станет: очередной инсульт я не переживу. Идем в медицинский отсек, обработаем твою рану.

Минуем спальню и одновременно кухню и оказываемся в последней комнате, где несколько панелей управления, медицинских приборов, стеллажей с инструментами и лекарствами. Пока Рэй обрабатывает рану сперва антисептиком, а затем – регенератором, я спрашиваю:

— Как вы успели все тут оборудовать?

— Это Рэй.

— Ну да, думаешь, я просто так в корпорации ошивался? Мне нужно было спереть ценные микросхемы и врубиться в Сеть. Ну, чтобы быть в курсе их дел. Я оборудовал улавливатель в канализационной трубе, сбрасывал необходимое в унитаз, а потом доставал. Профессор помог мне освободиться, теперь я помогаю ему.

После антисептика рана печет, от регенератора начинает чесаться. Рэй бинтует мою руку, а профессор продолжает обещать золотые горы, которые даст программа. Мои же мысли об одном: нужно предупредить трикстеров.

Обосновываясь, стая сразу же готовит запасное убежище, куда переберется после облавы зверобогих. Я знаю, где оно – как-никак вместе расчищали место. Но не захочется ли мне их убивать? Ведь каждый трикстер – преступник-рецидивист. Озвучиваю вопрос и получаю ответ от профессора:

— Если в момент вашей встречи они не будут совершать ничего противозаконного, ты спокойно с ними поговоришь. А чтобы наверняка, встреться с теми, на ком крови немного, наверняка среди вас есть и такие. И обязательно возвращайся, ведь мы полезны друг другу. Рэй, проводи Леона.

Попрощавшись, я иду за гемодом и, хотя возвращаться не планирую, на всякий случай запоминаю маршрут. Профессор сказал, что программа не будет заставлять набрасываться на трикстеров, на которых нет крови. Моя Гитель – воспитатель, а дети по сути своей невинны, так что я могу вернуться и тренировать детей дальше, а сам буду выходить на поверхность и развивать способности. Если все так, как говорит профессор, мне можно остаться со своим народом. И от этой мысли на душе светлеет.

Я отправлюсь к своим и расскажу все, что узнал, причем - в ближайшее время.

***

Мы всей стаей обговаривали, где будет сигнализация, потому отключаю ее и легко обхожу. В логово стараюсь идти окольными путями, сейчас уже ночь, но все равно не хочется встретиться с дежурными – это как правило мужчины, и руки у них по локоть в крови.

К каждой комнате ведет потайной лаз, спальню мы с Гитель себе застолбили заранее, и я разрисовал стены так же, как было в предыдущей, так что без труда нахожу коллатеральный ход и на четвереньках осторожно ползу, предвкушая скорую встречу. Только сейчас понимаю, как же нечеловечески скучал по жене!

Единственное, что может помешать нашей встрече – если сегодня Гитель дежурный воспитатель. Из спальни доносится мужской голос, и я замираю. Неужели перепутал ходы? Или с Гитель что-то случилось во время облавы, и спальню занял кто-то другой?

Все равно надо узнать, потому двигаюсь вперед и слышу ее приглушенный смех. Нет, все-таки она на месте. Доносится всхлип, шлепок. Снова смех. И звонкий, как пощечина, звук поцелуя, ласковое бормотание.

Первый порыв – развернуться и уйти. Но заставляю себя двигаться дальше. Что бы там ни было, надо предупредить трикстеров об опасности. Хочется появиться внезапно, застать врасплох, надавать по морде тому, кто смеет быть с ней… Но долг велит сделать иначе: я несколько раз бью по стене, чтобы дать им время подготовиться.

Воодушевленный, я забыл о раненой руке, теперь же она пульсирует болью.

— Там кто-то есть! – Встревоженный голос мне знаком, но кто с Гитель, пока сказать трудно.

— Показалось, наверное, — успокаивает любовника она.

— Не показалось, — отзываюсь я. – Надо поговорить. Пожалуйста, без глупостей, это очень важно.

— Леон?!

Сколько ужаса в ее голосе! Не на такую встречу я рассчитывал.

— Почему ты прячешься? Господи… Дэн, ты тоже это слышишь?

Загорается свет.

Дэн? Вчерашний мальчишка? Наш ученик, который и раньше любил ее, но боялся меня? Отодвигая простыни паутины, выглядываю из лаза. Мертвенно бледная Гитель замерла неподвижно, сжав кулаки. Вид у нее такой, словно она призрак увидела. На ней перекошенная ночная сорочка. Дэн, матерясь, застегивает штаны, бросает на меня косые взгляды.

Спрыгиваю на пол.

— Привет, Гитель.

— Леон, я думала, ты умер, — она косит глазом на Дэна, который вылетает из спальни босиком, захватив берцы и свитер. – Не молчи! Я похоронила тебя и оплакала! Что же теперь – не жить? Пойми, пожалуйста!

На языке вертится колкость, что еще постель не остыла, а она с другим кувыркается, шлюха, но понимаю, что она права, во мне говорит уязвленное самолюбие.

— Я понимаю. Ты права: в некотором роде я умер.

Она разводит руками.

— Что же теперь нам делать?

— Вы уже освоились? Нужно собрать старейшин ближайших стай… Хотя нет. Мне опасно встречаться с ними, пусть будет только наш старейшина. Нааман ведь жив?

Гитель отвечает, отведя взгляд:

— Мы потеряли троих, плюс тебя. Нааман жив, дети все живы. Барке сняли гипс, он творит чудеса…

— Мало времени. Пусть Нааман слушает, но не попадается мне на глаза. Другие тоже пусть слушают, но я не должен их видеть, это для них опасно. Подготовь оборудование, чтобы сделать запись и показать остальным старейшинам. Вам угрожает опасность.

Глаза Гитель блестят от слез, но она сдерживается.

— Что же с тобой случилось? Господи… Я ведь до сих пор люблю тебя! И это все, — она кивает на выход, где исчез Дэн, — чтобы найти забвение! Прости меня. Если бы я знала!

Она падает на колени и обнимает мои ноги, ее плечи вздрагивают. Еще пять минут назад я готов был ее убить, теперь же в душе творится черти что. В некотором роде я даже благодарен ей – ее поступок взорвал мост между мной и моей стаей. Мне не о чем жалеть, значит, буду делать то, что должен.

Даю ей выплакаться и поднимаю.

— Встань. Вместе мы все равно не будем, и не потому, что я злюсь на тебя. Я изменился и больше себе не принадлежу. Собирай людей, готовьте оборудование. Еще раз напоминаю, что я никого не должен видеть, чуть позже поймешь почему.

На все про все уходит около часа. Гитель уводит меня в пустую столовую, где в середине зала стоит лампа, единственный источник света, а на соседнем столе – камера. Вокруг темнота, но я чувствую присутствие людей, они толпятся в коридорах, сопят, шепчутся.

Направляю луч света в сторону, чтоб не слепил, включаю камеру, поворачиваю объектив к себе, седлаю стул. И начинаю рассказ о том, как очнулся, ничего не помня, как обнаружил программу, как познакомился с профессором и гемодом. О том, что одержимый властью Гамилькар Боэтарх увидел в трикстерах угрозу и жаждет нашего уничтожения. Зачистки уже начались, никого не берут в плен, используют жидкий огонь, и я уже видел последствия. Рекомендую трикстерам выйти на поверхность и рассеяться среди черноротых. Обещаю держать их в курсе, когда что-то изменится.

Закончив, выключаю камеру и обращаюсь к своим:

— Теперь вы поняли, почему я не должен вас видеть? Я ухожу. Как уже говорил, у моих союзников мощное оборудование, и они следят за новостями наверху. Если что-то изменится, я вас предупрежу. Гитель меня проводит, я покажу, где буду оставлять информацию. Берегите себя.

Из темноты появляется Гитель, вид у нее, как у провинившегося щенка. Кивает на выход. Я иду за ней, а темнота за моей спиной рокочет десятками голосов.

Выбравшись на необжитую территорию, Гитель останавливается и говорит:

— Можно, я пойду с тобой?

— Нет. Наши пути разошлись. Слышала, что у зверобогих умер Белый Судья? Теперь некому останавливать зарвавшихся аристо и сепаратистов, жаждущих свободы от столицы. Началась война, чую, будет глобальный замес. Я смогу вам помочь, только если буду далеко.

Подходу к стене, ищу какую-нибудь нишу, но она гладкая, и более-менее подходящее место обнаруживаю между трубой и бетоном.

— Запомни это место. Приходи каждый день и проверяй. Если есть что сказать – оставляй записки, но проверять буду время от времени, я обоснуюсь далеко отсюда.

— Хорошо, — шепчет она.

Гитель, конечно, запомнит – трикстеры отлично ориентируются в подземельях, иначе не выживешь. Но поднимаю ржавый гвоздь и для уверенности на бетоне выцарапываю символ Шахара – шестиконечную звезду.

— Живи и постарайся быть счастливой.

Хочется погладить ее по щеке, но сдерживаю порыв, отворачиваюсь и говорю:

— Извини, но дальше пойду один.

Такое ощущение, что я делаю шаг, и от меня отрезают кусок прошлой жизни. Без анестезии, по живому. В спину молчаливо смотрит Гитель. Только бы она не бросилась меня догонять! Все дальше от дома, все меньше меня.

Откидываю люк, вылезаю на поверхность… Не просто вылезаю, рождаюсь из старой жизни в новую. Мне придется притвориться зверобогим, чтобы развить способности по максимуму, а для этого – сделать татуировку Ваала на седьмом шейном позвонке. В идеале, конечно, надо пробиться на верхние уровни, но как это сделать, пока ума не приложу.

Даже если стану сверхчеловеком, как что-то изменить, когда против меня – миллиарды? Смотрю на мерцающие звезды. Помоги мне, Шахар!

И вдруг вспоминается странное видение, когда Он явился ко мне. Буквально сошел с монитора ноутбука и сказал: «Ты потеряешь все, что любишь, чтобы обрести гораздо большее…» Выходит, так и должно быть. Он верит в меня.

Петляя между домов, направляюсь к станции метро, планируя, куда бы податься, чтобы добить число предотвращенных преступлений до десяти за сегодня, и тут из подворотни ко мне выбегает зареванная девочка лет семи, пытается схватить за руку, но я инстинктивно отступаю на шаг.

— Дяденька, помогите! Там, – она машет рукой в подворотню, — мама провалилась в люк и не может вылезти!

Найя, 8 лет

Уровень 1, ступень 1, мать – Лиана Роо

Только идиот на такое поведется. Наверняка в переулке простака поджидает пара деклассированных или толпа подростков. Девчонка складывает руки на груди и тоненько пищит:

— Ну пожалуйста! Она давно упала и может умереть. И никто, — зло размазывает слезы кулаком, — не помогает!

Совершенно не хочется ради достижения мочить подростков. Взрослых – еще куда ни шло. Почему-то программа не фиксирует противоправное деяние. Наверное, надо подыграть «наживке» и подойти поближе к грабителям. Проскальзывает мысль, а что, если ребенок говорит правду? Ее мать погибает, а все шарахаются. Отгоняю ее, надо быть на стреме.

— Хорошо, — громко, чтоб отребье слышало, говорю я. – Идем, покажешь тот люк.

Еще и рука хреново работает. Ничего, ствол мне в помощь. В подворотне оглядываю все закоулки и темные тени, но никого не обнаруживаю, зато вижу отодвинутую крышку люка. Девочка подбегает к нему, садится на корточки.

— Мама! Мамочка, ты там? Со мной дядька, он поможет!

Женщина радостно откликается, хвалит дочь. Еще раз осматриваюсь, не нахожу засады, отодвигаю люк и, оглядывая периметр, свечу вниз фонариком.

На куче мусора, прикрывая глаза, сидит женщина. Если бы ходом пользовались, его не завалило бы мусором, и лететь бы ей пришлось не два метра, а все шесть.

Лиана, 26 лет

Уровень 1, ступень 1, разнорабочая

— Встать можешь? – спрашиваю, все еще оглядываясь.

Придерживаясь за ржавую лестницу, она поднимается на левой ноге.

— Ногу сломала. Опухла вся, болит и не слушается, — она виновато пожимает плечами.

— Сейчас.

Пока ощупываю ее ногу, женщина рассказывает, что потеряла сознание от боли, благодарит не умолкая. Голень горячая, отечная – у нее и правда перелом.

Поддерживаю ее, чтобы она на здоровой ноге, помогая себе руками, вскарабкалась наверх. Под конец вылезаю и вытаскиваю ее, а потом сооружаю шину из подручных средств. Программа вознаграждает меня удовлетворением и одной единицей сострадания. Итого у меня их теперь две. Соберу десять – получу одно очко характеристик. Наверное, это что-то полезное, пока не совершу пятьдесят добрых дел, не узнаю.

Этим моя помощь не ограничивается. Поскольку идти Лиана не может, приходится больше километра ее поддерживать, провожая в ближайший улей, и слушать, какой я смелый и благородный человек. Аж голова пухнет от ее болтовни, уже сам не рад, что ввязался. Греют только заработанные бонусы.

Дома Лиана хочет меня отблагодарить и хотя бы накормить, девочка на мне виснет. Я сутки не жрал, но так задолбался, что еще пять минут, и сам ее прикончу, потому просто шагаю прочь.

Удивительно, но я чувствую себя намного лучше и увереннее, чем когда выбрался на поверхность после встречи с трикстерами. Нужно обсудить план действий с профессором (а то, что он возлагает на меня большие надежды - бесспорно) и мочить деклассированных. Самому интересно, что будет, когда добрых дел перевалит за пятьдесят.

Глава 7. Этот мир не так уж плох

Лежу на животе, упершись в сложенные на кушетке руки. Рэй склоняется надо мной с жужжащей татуировочной машинкой и объясняет то, что знает каждый:

— Татуха – своего рода инициация, подключение к Ваалу, так говорит профессор. – Но если несколько штрихов нанести неправильно, никто не заметит фальшивку – раз, два – подключения (хоть я в него и не верю) не произойдет.

После всего, что со мной случилось, я не отрицаю даже нашествие инопланетян и параллельные миры, а не то что «подключение» к Ваалу.

Жужжание все ближе, машинка с загруженной картинкой будущей тату сперва щекочет шею, нанося на седьмой шейный позвонок и вокруг него эскиз – бычью голову с расходящимися в стороны лучами, затем начинает щипать – работают тончайшие иглы.

— Когда-то это все делали вручную. Запаришься ведь! Сколько тебе осталось до первой Сферы познания или как ее там?

— Пять преступлений…

— Понты! За сегодня управишься, посмотрим, что это тебе дает, и будем думать.

Минут двадцать он сосредоточенно работает молча. Шумно выдыхает и говорит:

— Красота! Через несколько дней, когда спадет отек, будет как настоящая.

Благодарю и, морщась, смотрю на ненавистное рыло Ваала. Ну вот и все, теперь я – один из зверобогих. Волк на псарне, как любит говорить Рэй.

Сегодня, как и предыдущие два дня, иду в парк на открытой части третьей ступени, недалеко от границы влияния Призраков. Место, во-первых, недалеко от логова, не надо пилить через город, а во-вторых, благодатное: только вчера там на пьяного меня клюнуло четыре гоп-компании. Всем выписал люлей и разогнал по домам.

Наполнив водой бутылку водки, демонстративно шатаюсь по закоулкам, замечаю вдалеке двух крепких парней с битами – то, что нужно. Парни точно пасут меня. Отлично. Потянувшись, зеваю и ложусь на лавку, поджав ноги. Из кармана призывно торчит полтинник.

Вопреки ожиданиям парни не спешат потрошить мои карманы, чего-то ждут. Вскоре понимаю чего: в горло упирается лезвие ножа.

Зафиксировано противоправное деяние!

Твою мать, так увлекся, что не заметил настоящих налетчиков. Я мог бы рискнуть и попытаться выбить нож, но уж слишком близко он к сонной артерии. Пока размышляю, что делать, вор шлепает по карманам ветровки.

— Только полтинник, — жалуется он подельнику, вор напал со спины, я не вижу его, но чувствую вонь перегара.

— Штаны проверь, — советует второй.

А ведь у меня пистолеты! Надо как-то выкручиваться… Внимание привлекают парни с битами, бегущие к нам, у одного из них фингал под глазом. На ходу второй вытаскивает пистолет и целится в грабителей.

— А ну отошел от него! – кричит тот, что с бланжем.

Грабитель убирает нож, хватаю его за руку, вскочив, бью локтем в солнечное сплетение, разворачиваясь, поддеваю подбородок апперкотом. Щелкают остатки зубов, заросший алкаш падает и замирает, его подельник, подняв руки, ретируется. Программа уведомляет о предотвращенном преступлении.

Выхватываю пушку, целюсь в того, что с пистолетом, думая, что это двойное ограбление: парни решили отбить меня, чтобы ограбить самим, но противоправное деяние не фиксируется.

— Эй, ты чего! – восклицает парень с подбитым глазом. – Мы ж помочь хотели!

Охреневаю так, что рука с пистолетом опускается.

— Ну, спасибо. На фига так напрягаться?

— Да пару дней назад меня убивали, так простой прохожий разогнал налетчиков. Просто пушку достал, и они свалили. Я заново родился. А ночью приснился сон, что какой-то мужик, типа бог, но не Ваал, говорил, что мне надо сделать так же. И две ночи подряд снился! – Он поглядывает на напарника. – Ну, мы с братом и пошли.

С губ срывается смешок. Вспоминаю, что какого-то парня недавно избивали толпой… Получается, я сделал добро, и оно вернулось? На всякий случай уточняю:

— Как выглядел тот человек?

— Ночь была, кровь заливала глаза – не разглядел.

— Еще раз спасибо.

Разворачиваюсь и бреду прочь, удивленный так же, как когда в первый раз обнаружил, что могу считывать информацию о людях. Это что же, у меня появились последователи? Или парень с фингалом тоже под программой? Оборачиваюсь, бегу к спасителям, еще раз читаю его характеристики:

Сефф, 18 лет

Уровень 1, ступень 3, автомеханик.

Кричу, вынуждая их обернуться:

— Эй! Мужики, — оба поворачивают головы, и я останавливаюсь. – У вас тоже установлен интерфейс?

Сефф прищуривается:

— Чего? Где установлен?

Его удивление так искренне, что машу рукой.

— Ладно, проехали.

— Пил бы ты меньше…

— Еще раз спасибо.

Проскальзывает мысль, что я засветился, нужно продумать маскировку, чтобы спасенные не могли меня опознать. Я делаю странные поступки, и скоро обо мне поползут слухи, чего не хотелось бы. Потому вместо того, чтобы благополучно добивать достижения в парке, приходится потратить час, чтоб перебраться в аналогичный в другой части города.

Солнце светит не по-апрельски жарко, но ветровку снимать не рискую, ведь воротник прячет распухшую татуировку. Народу в парке, как в метро. Бесконечное множество мамаш выгуливает детей на солнышке, те долбят и без того разбитый бетон, орут, рвут траву и ломают сирень. Женщины разбились по группкам, и, вопреки первому впечатлению, они не так уж беззащитны, у каждой точно есть ствол.

В конце парка у разбитого фонтана высится над растрескавшимся асфальтом Ганнибал-Завоеватель верхом на слоне. То ли вандалы, то ли ветер и дождь поработали над изваянием – слон покрылся бороздами, лишился части ноги и целиком — хобота.

Осталось предотвратить три преступления, и мне откроются новые возможности. Прохаживаюсь по парку и понимаю, что здесь ловить нечего, единственное, что может случиться: мамаши сцепятся друг с другом.

Направляюсь к подземному переходу, чтобы попасть в метро, и на меня ложится тень, соскальзывает в сторону. Запрокидываю голову и вижу снижающийся флаер. Появляется дурное предчувствие. В парке поднимается крик: мамаши зовут своих чад, а я ускоряю шаг. Предотвращать преступление, которое собираются совершить зверобогие с верхних уровней, слишком рискованно, потому надо поскорее отсюда свалить. Ор усиливается, мимо проносятся женщины с детьми. Флаер зависает над парком. Ускоряю шаг, но не успеваю скрыться под землей.

Зафиксировано противоправное деяние 2 степени сложности!

За предотвращение преступлений 2 степени сложности достижения умножаются на 5.

Долбанная программа! Если откажусь от задания, меня в блин раскатает!

Но за вмешательство в дела зверобогих с верхних уровней зачищают целые районы, людей убивают сотнями! Надо действовать молниеносно, чтоб не подоспела подмога. Матерясь, снимаю бинт с руки, обматываю вокруг лица. Что ж, буду считать, что спасаю свою новую стаю. Выхватываю оба пистолета, жалея, что со мной нет дробовика, где калибр побольше, или плазмогана – из моей пукалки флаер не подбить.

Флаер зависает метрах в трех над парком, за кустами не видно, что происходит на площади. Доносятся выстрелы, визжат дети, орут женщины, гуляющие разбегаются врассыпную. Что за хрень там творится? Если бы зачистка – флаер палил бы из плазменных пушек, но используют только огнестрел.

Пригибаясь, бегу к жиденьким зарослям сирени, только начавшей отбивать первые листья, сажусь на четвереньки. На раздолбанном бетоне, в траве на клумбе, метрах в двадцати от меня, неподвижно лежат восемь невредимых детей, все от восьми до двенадцати лет, и четыре застреленные женщины, под ними расползаются лужи крови. Еще две женщины палят во флаер из дробовиков, отступая, поливают его руганью. Обе падают, сраженные пулями, она дергается в агонии, вторая получает ранение в бедро. Мамаша с двумя маленькими детьми, подняв руки, стоит на коленях и голосит, умоляя не забирать ее мальчика.

На безопасном расстоянии начинает собираться толпа зевак, в основном молодежь. Женщина средних лет, видимо, мать одного из парализованных детей, мечется между собравшимися, хватает за руки мужчин – просит помочь, но все шарахаются от нее. Мне передаются ее чувства, она понимает, что помощи не ждать, но пытается сделать хоть что-то. Буквально на миг становлюсь матерью, на глазах у которой убивают ее ребенка.

И тут до меня доходит, почему взрослые убиты, а дети – нет: прилетели трансплантологи с верхних уровней, выполняют определенный заказ. По идее, зачистив пространство, они должны приземлиться и отобрать подходящих детей. Моя теория подтверждается: флаер садится, и из него выходят трое: два боевика с плазмоганами и в гермошлемах (дельты со второго уровня) и женщина-врач со сканером (гамма с третьего). Все силуэты подсвечены красным – значит, приговорены программой к смерти.

Пока женщина склоняется над каждым ребенком и сканирует его, один боевик целится в толпу, а поза второго расслаблена, плазмоган смотрит в землю. Они собираются забрать подходящих детей, чтобы вырезать нужный орган, а потом выбросить на помойку выпотрошенную тушку. Охреневшие от безнаказанности, зверобогие с верхних уровней уверены, что могут сделать что угодно с кем угодно из нас и не встретят сопротивления.

Суки, как же вы ошибаетесь!

Гнев включает боевой режим – обостряются мои способности техно, но теперь благодаря программе я вижу четче: сквозь стальной корпус просвечиваются детали флаера, но уязвимых мест программа не показывает! Остается действовать на удачу, улучить момент и перестрелять трансплантологов на улице, а потом уйти в метро. На всех зверобогих, включая женщину, — бронежилеты. Выбираю боевика, который на стреме. Спасибо, что он неподвижен. Выцеливаю незащищенную шею, нажимаю на спусковой крючок – солдат дергается, ноги его подгибаются, и он начинает заваливаться. Сразу же стреляю во второго, затем – в распрямившуюся женщину и, подстегиваемый то ли яростью, то ли программой, вместо того, чтобы уйти в метро, петляя, бегу к флаеру. Собравшаяся толпа создает неразбериху, разбегаясь в стороны, как тараканы, если включить свет.

Флаер заводит мотор, из люка выбегает еще один боевик, чтобы помочь раненым, целится в меня из плазменного ружья, но я успеваю выстрелить первым. Перекатываюсь, и вовремя: пилот открывает в меня стрельбу из турелей флаера – в асфальте появляется дорожка из выбоин.

Еще два выстрела: в недобитого третьего боевика и женщине – во второе бедро, чтоб не ушла. Она падает возле открытого люка флаера, поднимает плазменное ружье одного из боевиков… И снова я действую на опережение и стреляю ей в руку, рыбкой ныряю к флаеру, уходя из его зоны обстрела, бью женщину-врача ногой в «солнышко», поднимаю плазмоган и стреляю в закрывающийся люк. Флаер вздрагивает, но все-таки поднимается в воздух, поворачиваются турели пулеметов...

Хватаю второе плазменное ружье, палю в подсвеченную красным зону в плоском блестящем брюхе, флаер дает крен и, оставляя черный дымный след, летит в дальнюю часть парка и обрушивается с грохотом.

Недобитый боевик пытается достать нож, но выбиваю холодняк из его руки, ору разбегающимся черноротым:

— А ну всем стоять, скот вы позорный!

Бинты глушат мой голос, но меня слышат. Некоторые люди останавливаются. Две рыдающие матери бросаются к своим детям, и какая-то сила заставляет часть зевак вернуться. Два боевика мертвы, третий ранен в бедро и шею, но жив, он поднимает руку, моля о пощаде, второй зажимает горло. Женщина лежит на спине и смотрит с ненавистью.

— Ты об этом пожалеешь, черноротый, — шипит она сквозь зубы.

Дура неадекватная. Другая на ее месте попыталась бы выторговать себе жизнь, эта же, видимо, считает, что торговаться тут не с кем, перед ней стоит взбесившееся животное.

Хочется сказать: «Сдохни, падла! Ты, женщина, вместо того, чтобы давать жизнь, режешь на органы чужих детей. И уж насколько я жестокая тварь, но такое даже мне представить сложно». Но молчу, потому что должен сказать другое.

Зло улыбаюсь, но под бинтами этого не видно. Бросаю ружье, достаю пистолет и, целясь ей в висок, то ли сам произношу приговор, то ли это за меня делает программа:

— Лаисса Рамон, врач, надо полагать, трансплантолог, жительница третьего уровня седьмой ступени. Властью, данной мне этим миром, приговариваю тебя к смертной казни.

Нажимаю на спусковой крючок и получаю уведомление:

Ты предотвратил преступление 2 степени сложности!

Осталось предотвратить 447 правонарушений.

Ты получил первый осколок Сферы познания!

На меня обрушивается волна удовлетворения – едва с ног не валюсь, аж башка кружится, но понимаю, что наверняка зверобогие вызвали подкрепление, и через пару минут они будут здесь, потому отмахиваюсь от посыпавшихся уведомлений, поворачиваюсь к толпе и только сейчас понимаю, что мне рукоплещут. Стреляю в воздух, чтоб они затихли, и говорю:

— Быстро заберите детей и уходите.

На моих глазах происходит невозможное: вместо того, чтобы рвать друг другу глотки или отсиживаться в норах, черноротые начинают помогать незнакомым людям, сплотившись против общей угрозы. Два парня поднимают раненую женщину и, пока один накладывает повязку на бедро, второй берет на руки ее ребенка.

Боевика мочить не приходится: он истек кровью и подох без моей помощи. Люди срываются с мест, хватают парализованных детей, походя пиная трупы, и разбегаются. Поднимаю плазменное ружье, прячу за пазуху и мчусь к ближайшему люку, ведущему под землю, но даже там, петляя по лабиринту, не рискую разбинтовать лицо. Я поднял знатный шухер, возможно, будут мстить невиновным, возможно, мое деяние приблизит глобальную зачистку трикстеров… Очень надеюсь, что они меня послушали и начали рассеиваться на поверхности среди черноротых. Нужно сходить проверить послания от Гитель.

Только убедившись, что я наконец в безопасности, сажусь, привалившись спиной к бетону, кладу на пол трофейное ружье. Сперва снимаю бинты и восстанавливаю дыхание, затем упорядочиваю мысли и лишь потом пытаюсь посмотреть, что мне дала «первая сфера познания»… Тьфу ты, первый осколок.

Вот только где смотреть? Все уведомления просто исчезают… Появляется желание закрыть глаза. Делаю это, и в темноте появляется мигающий конверт. Мысленно тянусь к нему, и разворачивается окошко с текстом:

Ты предотвратил преступление 2 степени сложности!

Осталось предотвратить 447 правонарушений (предотвращено 53).

Ты получил первый осколок Сферы познания! Второй осколок будет доступен при предотвращении 150 преступлений.

Безумно рад за себя. Но что мне это дает? Ответ приходит в виде текста. Похоже, программа сочла меня достойным и решила со мной заговорить:

Теперь тебе доступен первый уровень инфо-поля и расширенные характеристики местных жителей:

— Имя, фамилия, возраст; по запросу — сведения о детях и родителях.

— Уровень, ступень проживания (по рождению), фактический уровень и ступень проживания без точного адреса – по запросу.

— Основной вид деятельности; дополнительные виды деятельности + степень тяжести участия в противоправных действиях – по запросу.

— Физическое развитие; по запросу – сила, ловкость, выносливость в цифровой конвертации.

— Духовное развитие; по запросу – религиозная принадлежность, пси-способности, интеллект.

— Отношение. Без запроса – подсветка силуэта. По запросу – цифровая конвертация эмоций: ненависть (0-3), неприязнь (4-6), раздражение (7-9), равнодушие (10-12), интерес (13-15), симпатия (16-18), уважение (19-20).

— Здоровье в цифровой конвертации.

Максимальное значение в цифровой конвертации – 20.

Доступно свободных очков характеристик – 1.

Мысленно спрашиваю программу, как посмотреть свои характеристики, и делается стремно. Сейчас программа покажет, что я дебил, и как с этим жить? Ответ на запрос приходит мгновенно, я вижу свои характеристики в виде листка бумаги с текстом:

Леон, 31 год.

Достижения: Первый осколок Сферы познания: предотвращено 53 преступлений из 500.

Сострадание: 2ЕД.

Родители: Ашер, Саяна.

Дети: сын.

«Сын» — и все? Выходит, это не Барка? Почему же у моего сына нет имени? Он умер в младенчестве, или так и должно быть? А родители… В нашей стае не было людей с именами Ашер и Саяна, выходит, я их не знаю. Интересно, они живы? Спрашиваю у инфо-поля, чем бы оно ни было.

Доступ к дополнительной информации откроется при получении второго осколка Сферы познания.

Сука программа мотивирует меня становиться полезным обществу. Что там дальше? Снова перед глазами возникает лист с моими характеристиками.

Уровень 0, ступень 0, судья; фактическое место проживания: уровень 1, ступень 3.

Дополнительные направления развития: тренер-наставник, художник, мастер рукопашного боя, стрелок.

Совершено преступлений: обнулено.

Программа переквалифицировала меня в судью и отпустила все грехи. Забавно.

Физическое развитие: 13.

Сила: 15;

Ловкость: 11;

Выносливость: 13.

Наверное, это много при максимальной двадцатке. Интересно, как у других? А еще интереснее, что:

Духовное развитие: 9

Религиозная принадлежность: леворадикальное ответвление иудаизма;

Паранормальные способности: техно-магия (5) .

Интеллект: 13.

Здоровье: 18.

Доступно свободных очков характеристик: 1. Распределить?

Отвечаю отказом, ведь пока слабо понимаю, что мне даст, если увеличу, скажем, силу. Или лучше вложить единицу в техно-магию, которая развита слабенько? Или – в ловкость? Нужно определиться со стратегией развития, а еще – изучить, как одно влияет на другое. Эй, программа, подсказать не желаешь?

Доступ к дополнительной информации откроется при получении второго осколка Сферы познания.

Падла! Значит, пока повременю. Ну, конечно же, интересно померяться показателями с черноротыми, прямо аж подмывает, но душу желание в зародыше: лучше убраться подальше от места, где навел шороху, а заодно проверить послания от Гитель – все-таки волнуюсь за своих.

***

«Привет, Лео!

Твое обращение растиражировали и отправили посланников в соседние стаи. Мы тебе верим и снимаемся с места завтра же. Попытаемся рассеяться среди черноротых. Люблю. 22.04. 2020».

Разворачиваю второй листок, скрученный в трубочку.

«Привет. Ты говорил, что сможешь проверять послания нечасто, но я все равно волнуюсь, что от тебя нет вестей. Вчера не смогла отчитаться, пишу сегодня. Разбились по парам, распределили детей по «семьям», разделились на две группы. Первая, в том числе я, заняла заброшенное крыло улья №3509 первой ступени, вторая рассеялась по двум ульям второй ступени. Было солнечно, у всех слезятся глаза, у детей, которых водили на улицу, покраснела кожа. Я забрала Барку. Ближайшие к нам стаи, те, где ты в авторитете, тоже снимаются. Как остальные, не знаю. Пиши, мне плохо без тебя. 24. 04. 2020».

Теперь я точно знаю, что Барка не наш сын, и первый порыв – сообщить ей, но решаю этого не делать. Дети трикстеров – общие. Пишу, что сегодня пристрелил несколько высокопоставленных зверобогих и сбил флаер, советую не соваться на третью ступень, даю координаты парка и рекомендую по возможности не отсвечивать, потому что, скорее всего, начнутся зачистки, в том числе – трикстеров. Советую в срочном порядке наносить искаженные татуировки Ваала, а эту записку сжечь по прочтении.

С чувством выполненного долга отправляюсь в логово профессора – в основном по вентиляционным шахтам, избегая людей. На станции третьего кольца метро что-то будто подталкивает меня вылезти, я делаю это словно под гипнозом, а когда задаю себе вопрос – зачем, не могу ответить сразу, и приходится придумывать причину — чтобы считать характеристики черноротых и сравнить со своими.

Результат воодушевляет. Я ощущаю себя великаном среди карликов. Средний показатель их физического развития – 7, интеллекта – 6, встречаются и исключения, но значения за десятку не переваливают. Зато все они преступники в большей или меньшей степени.

Но больше меня радует другое: каждый десятый черноротый – атеист, я даже заметил двух парней-зороастрийцев. Сидя под землей, я и помыслить не мог, что среди зверобогих бродят люди, которые не поклоняются Ваалу. И если они есть на первом уровне, то, может, встречаются и на высших? И благодаря программе мне будет несложно их найти и с ними договориться…

Вспоминается профессор Делла, создатель программы. Теперь я увижу то, что ранее было сокрыто от моих глаз. Даже с первым осколком Сферы познания я стал нереально крутым! А что же будет дальше?

По лестнице начинаю спускаться на станцию, чтобы проехать десяток остановок, определяю охранников с автоматами, скольжу взглядом по толпе, ринувшейся к подъехавшей электричке, и меня накрывает ощущением, что это со мной уже было. Ладонь так же скользила по каменным периллам, передо мной шла толстая женщина в красной футболке…

Сейчас все цвета должны исчезнуть, и в толпе… С замирающим сердцем смотрю на толкающихся монохромных черноротых, уже зная, что увижу среди них силуэт девушки в синем легком плаще… Вот она, устремляется к вагону вместе со всеми! Смоляные волосы до плеч, темно-синий плащ, перехваченный поясом на тонкой талии… Девушка из сна! В голове крутится имя, фокусируюсь на ней, чтобы считать данные, но ее загораживают, увлекают в вагон. Да и далеко она – программа не срабатывает.

Не знаю зачем, но несусь вниз, перепрыгивая через ступени, расшвыривая людей. Не успеваю: электричка закрывает дверцы и набирает скорость.

— Кто же ты такая, раз программа так яростно подсказывает, что ты мне нужна?

Не замечаю, что говорю вслух, от меня шарахается пожилой мужчина, а мне плевать. Надо побыстрее добраться до логова и посмотреть, что за птица профессор и верна ли моя догадка, что на верхних уровнях среди зверобогих скрываются люди других религий.

Глава 8. Новые вводные

В логове первым делом я спешу к профессору, потому что если моя теория подтвердится, и среди зверобогих окажутся люди других религиозных течений, которые тщательно скрываются, то это меняет вообще все! Происходящее со мной приобретает смысл, и теперь я понимаю слова явившегося ко мне Шахара. И единственный возможный для меня путь – пробиваться на верхние уровни и получать осколки Сфер познания.

Где же профессор? Мне позарез надо поделиться достижением, меня буквально разрывает от эмоций, и не терпится применить на практике новые возможности.

Профессор обнаруживается в медицинском отсеке на кушетке под капельницей, он лежит с закрытыми глазами, и если бы не мерно пищащий кардиограф, можно было бы подумать, что он мертв. Фокусирую на нем взгляд.

Мелиар Делла, 72 года

Уровень 4, ступень 3, нейробиолог.

Чтобы не перегружать меня ненужной информацией, программа оставила основные сведения, а дополнительные скрыла. Фокусируюсь на второй строчке (информация про семью и детей, которую дает первая, мне неинтересна) и на первый план выступает текст:

Фактическое место проживания: уровень 1, ступень 3.

Дополнительные направления развития: инженер-программист, культуролог, религиовед, историк.

Совершено преступлений: ст.114.2: Проникновение со взломом на территорию Z (5-20 лет лишения свободы, либо ограничение свобод с последующим понижением до уровня 2);

Ст. 552.3: Неправомерный доступ к компьютерной информации, совершенный группой лиц по предварительному сговору.

Физическое развитие: 1,5.

Сила: 1.

Ловкость: 1.

Выносливость: 2.

Духовное развитие: 9.

Религиозная принадлежность: гностик-пифагореец;

Паранормальные способности: 0 .

Интеллект: 18.

Здоровье: 2.

Текущее отношение: уважение (19).

Да! Он не последователь Ваала! Плохо только, что программа не выводит религиозную принадлежность на первый план, и чтобы находить потенциальных союзников, мне нужно перелопачивать гору информации. Надеюсь, все изменится с получением второго осколка Сферы.

В медицинский отсек входит Рэй и восклицает:

— Ты вернулся!

Профессор вздрагивает и разлепляет веки. Безумно хочется продемонстрировать новые возможности эффектно, перевожу взгляд на Рэя, считываю его информацию, и передумываю, потому что у Рэя более тысячи сыновей и столько же дочерей, им всем от четырех до пяти лет, и понятно, что детей гемода растят для экспериментов. А вот его физические параметры удивляют, и я озвучиваю то, что узнал:

— Рэй, ты атеист. Родился на втором уровне. Интеллект высокий, двенадцать из двадцати. Метко стреляешь и быстро бегаешь, дерешься так себе. Здоровье, как у коня – восемнадцать из двадцати.

Его глаза округляются.

— Эээ?..

— А профессор у нас мозг, интеллект восемнадцать из двадцати. Мелиар, скажи, как много в мире таких, как ты, гностиков-пифагорейцев, и что это за религия?

Настает очередь нейробиолога удивляться, у него даже морщины разглаживаются, он молодеет лет на двадцать.

— Ты получил дополнительные возможности? – догадывается он и сразу же отвечает: — Значит, моя теория верна! Полагаю, что есть представители других религий, но они живут замкнуто, приносят жертвы Ваалу, чтоб не выделяться, и очень скрываются. Ты видишь, кто какую религию исповедует? Ты понимаешь, как это опасно для тебя и для всех нас? Никто, слышишь, никто не должен знать об этом! Не просто знать – допускать мысль, что ты существуешь.

Он так взволнован, что кардиограф зашкаливает, глаза профессора сияют, он смотрит на меня, как Демиург – на свое лучшее творение.

— Тебе вредно нервничать, — пытается его успокоить Рэй.

К тому времени лекарство заканчивается, гемод вынимает иглу из вены профессора и помогает ему сесть в кресло. Нейробиолог цыкает зубом и начинает кататься в кресле от стены к стене, поглядывая на меня.

— Как жаль, что у меня так мало времени! Я мог бы тебе помочь! У меня остались связи! Ты бесценен, Леон! Ты – последний шанс этого мира! Соломинка…

Рэй хлопает по столу, чтобы профессор переключился со своих мыслей на более актуальную тему.

— Так давай подумаем, что можно сделать сейчас, пока ты живой, а меня не взяли.

— Мне надо наверх, и чем выше, тем лучше, — говорю я и смотрю на профессора с вызовом. – Это можно устроить?

Гемод и беглый нейробиолог переглядываются, по их лицам видно, что ответ, который они должны мне дать, их не радует.

— Силовые структуры как раз подошли бы. И своим помог бы, и умения развил, — продолжаю я. – Предотвращал бы преступления, совершенствовался и зарплату получал.

— Только второй уровень, — вздыхает Рэй. – И то адски сложно. Нужно найти человека, похожего на тебя, подходящего по возрасту, который жил в какой-нибудь дыре, где даже генматериал не берут, и помер. Перехватить данные на пути в архив, переписать, а тебе ввести фальшивый чип с фальшивой инфой. С третьим уровнем такой фокус не пройдет: все гаммы сдают биоматериал в банк, так что тебя на первом же медицинском освидетельствовании раскроют, а про информационную защиту данных я молчу. Они хранятся в разных местах… В общем, все сложно даже для меня.

Профессор тоже не вносит оптимизма в разговор:

— Подняться с третьего уровня на четвертый сложно, но можно. Но со второго выше – практически невозможно, не говоря о четвертом и пятом уровнях.

— Главное, что чип уже будет, — больше сам себя убеждаю я. – Что там наверху говорят? Есть какие-то новости касательно зачисток и трикстеров?

— Идем в инфо-центр, — предлагает Рэй и продолжает на ходу. — Тебе какие новости, официальные или кулуарные? С третьего, четвертого, пятого уровня?

Вместо того чтобы сесть на стул, Рэй склоняется над столом, его пальцы порхают над клавиатурой.

— Давай сперва почитаем, что говорят у дельт на втором уровне, — он подвигает ко мне стул. – Смотри.

К нам подъезжает профессор в инвалидной коляске, вытягивает голову, чтобы видеть монитор. Я убираю стул, чтоб не загораживал ему обзор, собираюсь ввести в поисковике запрос «трикстеры зачистка облава», но взгляд цепляется за заголовок «Вероломное нападение на медиков» — и фотография разбитого флаера. Сразу за флаером — памятник Ганнибалу Великому на слоне. Подобные памятники стоят на каждой площади, но такой, где у слона отвалился хобот, и он стал похожим на ушастую свинью – один, и находится там, где я перестрелял трансплантологов.

Облизнувшись, кликаю на заголовок.

«Сегодня в 13.00 было совершено беспрецедентное по дерзости и цинизму преступление. На флаер, везущий вакцину, дарованную меценатами детям нижних уровней, напал неизвестный. Полицейские, пилот и женщина-врач погибли. Ответственный за безопасность, майор Луций Тория, поклялся милостью Ваала, что найдет виновника и накажет по всей строгости закона».

Вот твари, как переврали! Злое быдло напало на бедных безобидных медиков, а о том, что там была врач-трансплантолог и три боевика, конечно же, ни слова! Руки так и чешутся прокомментировать, но воздерживаюсь: во-первых, комментарий сразу же удалят, во-вторых, могут отследить наше логово.

Ввожу в поисковике: «Нападение на медиков» и получаю с десяток ссылок на статьи. Все, кроме одной, оказываются пересказами этой новости, а вот авторы следующей поработали лучше: раздобыли видеозапись со сбитого мной флаера, причем сделали нарезку кадров паршивого качества, убрав парализованных детей и застреленных женщин.

Женский голос бодро комментирует каждый мой шаг, подчеркивая, что «преступник действовал профессионально, если не сказать мастерски» и всячески намекает на то, что я либо беглый гемод, либо бывший военный, прошедший горячие точки.

Вот я бегу зигзагом, кувыркаюсь, ухожу из обзора камеры, а затем появляюсь вновь. Теперь запись ведется сверху, когда боевики полегли, а флаер взлетел: я внизу в окружении тел, в том числе детей (типа, я и их уложил), целюсь во флаер из плазменного ружья. С лицом, замотанным бинтами, я выгляжу не грозно, а напоминаю героя дешевой комедии.

«Поскольку у преступника нет даже маски, можно предположить, что он не готовился к нападению, а действовал по обстоятельствам».

Ведущая просит обратить внимание: «Преступник стреляет левой рукой, что свидетельствует о том, что он левша». На самом деле я амбидекстр[1], и работал бы обеими, но правая еще не восстановилась после ранения.

А дальше я мысленно читаю оду своей осторожности: ведущая говорит о том, что меня нет ни на одной из камер станции метро: я либо использовал дорогостоящую маскировку (что маловероятно, ведь даже маски у меня не было), либо ушел под землю, где хорошо ориентируюсь. Появляется еще одна теория: «с большой вероятностью преступник может быть обитателем нулевого уровня. То есть трикстером».

— Это ты натворил? – скорее констатирует, чем спрашивает, профессор. – Но зачем так рисковать?

— Типа у меня был выбор, — криво усмехаюсь я. – Флаер вез не вакцину. Прилетели трансплантологи за детьми, и программа поставила задание. Теперь вижу, что она не разделяет людей на уровни.

Профессор говорит:

— Странно. Трансплантация органа – дорогостоящая процедура, она по карману даже не всем гаммам. При отсутствии донора или органа черные трансплантологи ищут жертв среди дельт и гамм, потому что черноротые обычно все больные, даже дети, готовить и обследовать их дороже, чем украсть кого-то более качественного.

— Тебя начнут искать, — с сожалением констатирует Рэй. – Ты точно нигде не засветился? В метро, например. Это только кажется, что тут у нас разгуляй и свобода, а по факту полно стукачей, камеры понатыканы – иначе как верхним нас пасти?

Вспоминаю, как выбрался на станции, но это было далеко от места расправы, и третье кольцо, а не пятое, и часа три с момента события уже прошло.

Пока ищу информацию в Сети, профессор подводит итог:

— Ничего страшного не случилось. Твоего лица никто не видел, если разработкой займется аналитический отдел и будет изучать твою технику боя, они только запутаются, ведь ты щадил раненую руку и работал нестандартно.

— Тебе нужна маскировка, — говорит Рэй. – Как и мне. Я заказал у надежных людей материал для силиконовых масок, можешь пока подумать, какое бы тебе хотелось новое лицо. Ну, и над чипированием начинаю работать. Плохо то, что верить никому нельзя.

Все-таки сажусь на стул, рассчитывая поработать в Сети.

— Рэй, теперь мне нужна инфа с верхних уровней касаемо зачисток. Своих я предупредил, они уже снялись с насиженных мест. Но за несколько дней мое послание вряд ли облетит всех трикстеров, да и поверят мне не все — многие погибнут. Мы живем относительно обособленными общинами, так безопаснее. Контактируют только старейшины ближайших.

— Ты не найдешь эту информацию, мне нужно проводить расшифровку, а что вы так разобщены, это, конечно, плохо. Сколько вас по твоим прикидкам?

— Около двухсот тысяч. Наверное. Половина точно погибнет. Мне нужно знать, какой квадрат будут зачищать, чтобы предупредить людей.

— Ок, попытаюсь выяснить. На первом уровне живет около десяти миллионов. Затеряться будет несложно.

Слово берет профессор:

— Их нужно спасать, они – наше будущее и основа нового общества.

Говорит он восторженно, с придыханием, а я не разделяю его оптимизма, потому что ощущаю себя даже не лягушкой в молоке – червем, который к этому молоку только ползет.

Выясняется, что новости об «убийстве медиков» распространилась только на втором и третьем уровнях, и поднялся возмущенный вой, посыпались призывы залить черноротых напалмом, поймать и четвертовать злодея. Власти обещали отреагировать в кратчайшие сроки.

А вот реакция черноротых на единственном доступном им информационном ресурсе оказалась разнородной. Кто-то проклинал налетчика на медиков за то, что подвергает риску остальных, ведь скоро накажут всех, но больше было призывов к насилию типа: «Хватит пить нашу кровь», и «Перестаньте тереть комменты». «Где коммент про трансплантологов?» «Админы – (далее нецензурно)».

Про трансплантологов точно написал кто-то из свидетелей происшествия. Понятно, что ресурс провластный, и теперь этого человека отследят и ликвидируют. Гневных комментариев было столько, что всех написавших точно не отследишь и не перебьешь.

В общей сложности три тысячи комментариев! Миллионы просмотров.

Зиккураты связаны информационно. Новость улетела далеко за пределы Нового Карфагена, и теперь власти обязаны отреагировать жестко.

На моих глазах возникает и сразу же исчезает коммент: «Ахура-Мазда не оставил нас!» — и я вспоминаю двух зороастрийцев в метро. Я читал о них, правильная была религия, но думал, что они давно вымерли, а вон оно как.

Зло улыбаясь, Рэй хрустит костяшками пальцев и говорит:

— Как думаете, поворошить ли веткой муравейник? Написать ли правду в комменте?

Хочу сказать, что не стоит – это подставит ни в чем не повинных людей, которые попадут под зачистку, и получаю +1 ЕД Сострадания. Не успеваю удивиться, как профессор говорит:

— Давай. Пора запускать цепную реакцию.

Рэй поворачивается ко мне и, не глядя на клавиатуру, набирает текст:

— Я зашифровал свою систему, меня вряд ли отследят. Поправляйте если что. Так пойдет: «Это все ложь. На самом деле было по-другому. Я с ребенком гуляла на площади. И вдруг флаер стал стремительно снижаться. Я схватила сына и спряталась в кустах. А из флаера начали стрелять по взрослым. Дрон использовал парализаторы, и дети упали…

— Дронов не было, — поправляю я.

— Убираю. «Дети упали, парализованные. Потому что прилетели трансплантологи за нашими детьми и начали грузить их во флаер. И тут появился этот человек! Спасибо ему огромное, он спас детей от смерти». Нормально?

— Агитки побольше, — подсказывает профессор. – Нам нужен резонанс.

— Ладно. Добавляю: «…начали грузить во флаер, чтобы вскрыть, как мышей, и выбросить на помойку. Спасибо тебе, незнакомец! Ты настоящий герой». Коммент дольше пяти минут не просуществует, но его успеют отскринить и растащить по форумам.

Втроем молча смотрим, как растет количество прочитавших, как появляются новые сообщения типа: «Наверное, это был отец кого-то из детей», Рэй отвечает, что неизвестный герой никого из детей не забрал, а просто исчез, его сообщение висит секунд десять, а потом блокируют целый сайт! Единственный новостной портал черноротых. Профессор переводит взгляд на меня.

— Теперь понимаешь, насколько все серьезно?

— Понимаю, но не осознаю. Честно говоря, я просто пытался выжить и вылезти из дерьма. А теперь… — Трясу головой. — Все равно не осознаю.

— Послушай, что я думаю, — профессор умоляюще заглядывает мне в глаза. – Человек создан по образу и подобию Господа, так писалось во многих писаниях, которые были до культа Ваала. А значит, мы сами… некоторые из нас могут… ты можешь влиять на реальность. Моя программа меняет тебя, делает сильнее, а ты, не желая того, меняешь мир – он сам будто бы откликается на твой запрос. Сохрани свою жизнь, она бесценна! Тебя рано или поздно найдут, начнется охота…

Он смолкает и хвает воздух раскрытым ртом, к нему бросается Рэй, надевает кислородную маску, профессор восстанавливает дыхание и нервным жестом отодвигает маску.

— Но сам мир будет тебе помогать.

Рэй продолжает щелкать кнопками и комментирует прочитанное:

— На повестке дня Совета Трехсот – предложение Гамилькара Боэтарха начать зачищать уровень ноль. Результат голосования будет известен после 18.00. Даже если инициативу Боэтарха поддержат, у тебя есть несколько дней, пока там наверху расчехлятся: поступит распоряжение в полицию, распределят роли… Дня два-три. Я уже к вечеру получу материал для маски, чтоб ты мог геройствовать не таясь, и займусь поиском подходящего покойничка, чтоб сунуть тебя на его место, на это могут уйти месяцы. Тебе бы я советовал не терять времени и качаться, но в такие истории больше не влипать.

— В смысле – качаться? – не понимаю я.

— Ну, как в играх персонаж качается, то есть выполняет задания, убивает плохих, чтобы получать достижения. Почти как у тебя в реале. С удовольствием побыл бы тобой! Это ж как игра! Слушай… ты играл когда-нибудь с полным погружением?

— Не было времени и оборудования.

— Тебе это необходимо, лучше поймешь, как работает прокачка.

Профессор устало кивает.

— Да, я сделал так, чтобы интерфейс работал примерно по такому же алгоритму, он понятен всем жителям нижних уровней.

— Определиться со стратегией я тебе помогу, — продолжает Рэй. — У меня есть запасная пара линз дополненной реальности, пойдем, побегаем в вирте.

Непродолжительная возня с установкой линз – и я уже не в комнате, а парю над каньоном неописуемой красоты. С детства мечтал полетать на флаере, а тут нечто большее – за спиной трепещут крылья, потоки ветра ласкают тело, треплют волосы. Смотрю на свои руки, шевелю пальцами. Мои и не мои, снежно-белые, изящные. Ощупываю лицо, длинные волосы – они струятся между пальцами, как на самом деле. Цвета, запахи – все настоящее.

Поворачиваю голову и вижу рядом второго крылатого человека, это персонаж Рэя, и над ним – зеленый текст с характеристиками: раса, класс, уровень.

Нефилим Ноэль.

Класс не определен.

Уровень 1.

В игре вижу характеристики почти так же, как когда фокусирую взгляд на человеке, но информации гораздо больше.

— В правом углу у тебя свиток, разверни его, — говорит Ноэль. — Мысленно к нему потянись, и он откроется, там твои характеристики: харизма, интеллект, сила, ловкость, выносливость. Важно правильно выбрать стратегию развития. Если тебе интересно быть танком, ну, то есть трудноубиваемым силачом, качай силу и выносливость. Стрелкам правильнее качать ловкость, магам – интеллект…

Дослушав его и разложив в голове информацию по полочкам, я не хочу выполнять квесты в игре, ведь в реале буду качаться до тошноты. Просто лечу над лесом, над какой-то крепостью, горами и удивляюсь тому, насколько реальны ощущения, наслаждаюсь последними часами беззаботности, а в голове вертится мысль о том, что лучше прокачивать в реале, в какую сторону развиваться. Пока не знаю, буду копить очки характеристик, а время и обстоятельства подскажут.

Понимаю, что у меня мало времени, но не могу отказать себе в удовольствии немного полетать. Рэй оставляет меня одного, и я просто дрейфую, наблюдая за далекими фигурками суетящихся нифелимов. Наверное, впервые в жизни позволяю себе так расслабиться.

Выйдя из игры, застаю Рэя за монитором. Доносится храп профессора – уже полночь.

— Раздуплился? – не оборачиваясь спрашивает Рэй. – Иди сюда, я тут перса тебе нашел… Тьфу ты. Подходящий экземпляр подох. Смотри, как на тебя похож! Думал, год буду искать, а тут сразу же – подходящий!

С экрана на меня смотрит угрюмый мужик с бородой чуть ли не до пояса, на вид ему лет сорок пять.

— Старый какой-то…

— А теперь? – Рэй убирает бороду с фотографии, и мужик молодеет лет на десять.

— И правда похож. Но морда шире…

— Да ничего страшного! Он охранял северо-восточные границы Китая, его мало кто видел. С группой других пограничников прямо там на аванпосту и жил с семьей.

— А что с ними случилось?

— Напали озверелые, всех положили. Его зарезали. Восемь ножевых! Скончался в больнице. А мы сделаем, как будто выжил. Ты понимаешь, как нам подфартило? Полегли все, кто его знал! В характеристике написано, что покойник увлекался единоборствами, стрельбой, боями без правил. Все качества, которые доктор прописал! К тому же он по национальности наполовину пуниец. И, та-да-дам! – Он тарабанит пальцами по столу. – Отгадай, как его зовут? Леонард! Даже к имени тебе привыкать не придется.

Улыбаюсь.

— Действительно. Мужик всех потерял и поперся в Новый Карфаген счастье искать. Он дельта?

— Ну да, я ж сказал, что могу дать тебе билет только на второй уровень. Так что два дня нам на чипирование и шрамирование – надо будет сымитировать у тебя ножевые ранения, чтоб обмануть медицинский сканер. И можешь вербоваться к легавым. Послезавтра начнем, день, пока я все подготовлю, у тебя есть.

Смотрю на часы: начало первого. Пожалуй, отосплюсь, а то слишком много подвигов на единицу времени. Но, хотя тело измотано, мысли спать не дают: рисую себе будущее, добавляю способности, строю карьеру. В детстве я мечтал стать супер сильным, победить всех плохих и наградить – хороших. Выходит, детская мечта сбылась?

И понимаю, что появился интерес к жизни, цель, свет в конце тоннеля.

Так и засыпаю, и во сне прокачиваюсь: раскрываю преступления с помощью телепатии. Вывожу на чистую воду всякую нечисть, применяя суггесторские способности.

Но насладиться сном не получается: начинается землетрясение. Продрав глаза, понимаю, что меня трясет взволнованный Рэй.

— Надо отсюда валить. Начинается глобальная зачистка! Попадает весь наш сектор, все ступени первого уровня плюс цоколь. Они собираются перекрывать все ходы, прочесывать все переулки! Ночью, сука! – Он матерится.

[1] Амбидекстры – люди, одинаково хорошо владеющие правой и левой рукой.

Интерлюдия. Гамилькар

Сегодня все справедливо: Гамилькар принимает Верховного жреца у себя в резиденции. Он помнит, как ждал в приемной в прошлый раз, но решает быть великодушным и маринует жреца всего десять минут, ведь он стар и немощен, хотя и наделен властью, дарованной Ваалом. Еще помрет в самый неподходящий момент, вводи потом нового Верховного в суть дела, теряй время.

Старик совсем сдал, под глазами залегли черные круги, морщины отчетливее расчертили лицо.

— Да обратит на тебя Ваал свою милость! – Верховный чуть склоняет голову, Гамилькар отвечает тем же, и жрец продолжает: — Я рад, что Совет одобрил твое предложение, и скоро начнутся зачистки.

— Магоны сделают все, чтобы ослабить меня. Они считают, что я убил Элиссу и ребенка и мстят. – Он резко меняет тему: — Хотя в происходящем сейчас виноваты в основном они. Вместо того, чтобы выжечь змеиное гнездо жидким огнем, на трикстеров долго закрывали глаза. В итоге они так развились, что нападают на высших вместо того, чтобы трепетать перед нами! И сегодняшнее событие тому подтверждение.

— Магоны глупцы! – восклицает жрец, его обвислые щеки в пигментных пятнах вздрагивают. – Они стопорили твое предложение только потому, что между вашими родами противостояние. Они не понимают, что происходит. Мне было видение: тысячи крыс лезут из-под земли, сжирают цветы, людей, селятся в идолах Ваала, где навсегда гаснет огонь. И только Белый Судья может остановить грядущие беспорядки! А Судья это ты, у меня нет сомнений!

Гамилькар вспоминает свой сон, так похожий на видение жреца, сглатывает и сжимает подлокотники. Стоит ему сомкнуть веки, и возвращается кошмар, мучивший его всю ночь: нечто многорукое, многоротое, бесформенное и ненасытное зарождается под зиккуратом, а внутри монстра – светящаяся фигура девушки, Танит.

Беспорядки в других зиккуратах уже начались и набирают обороты. Если не задушить гидру в зародыше, силовики перестанут справляться, и придется либо объявлять мобилизацию, либо набирать добровольцев из черноротых.

Пророчества двух Верховных жрецов подтверждаются. Но он, Гамилькар Боэтарх, тоже часть пророчества, значит, нужно не упустить момент и показать отребью силу, чтоб они падали ниц перед флаерами, а не нападали на них.

— Что-то еще? – холодным тоном интересуется Гамилькар.

Верховный сутулится, смотрит в пол, его поза выражает не власть над двадцатимиллионным муравейником, а бессилие.

— Я провел ритуал и получил ответ. Танит воплотилась, но она не среди нас.

Гамилькар поднимается, сжимая кулаки. Ему хочется стулом забить старика насмерть, но он сдерживается.

— Как? И где же? Я ее чувствую, она где-то рядом.

— Не знаю, я не всемогущ. Там, где она быть не должна: на нижних уровнях, если не в другом зиккурате. Происходит что-то страшное. Такое случилось впервые за тысячи лет! Я хотел бы ошибиться. Буду жертвовать, буду молиться, и Ваал укажет путь…

Гамилькар не дослушивает старческие причитания, прерывает жреца:

— Она уже сделала выбор?

— Нет. Но скоро это случится, и тебе нужно ее найти. Как избранник Ваала ты должен слышать зов и узнать ее. Страшно представить, что случится, если она передаст силу кому-то другому.

— Да, я слышу, — Гамилькар отворачивается к окну, за которым плывет молочная река облаков. – Но как? Если бы хоть знать, на каком она уровне и ступени.

— Слушай. Ваал подскажет.

— Держи меня в курсе. Я отправил сто тысяч шекелей на счет храма.

— Ваал оценит твои жертвы.

Проводив жреца и открыв перед ним дверь, Гамилькар ждет, пока стихнут его шаги, садится на стул и вперивается в потолок. Он не может спать с женой и рабынями, из него вытягивает жилы все нарастающий зов Танит, его невесты-девственницы. И он сделает все, чтобы найти ее. Он будет коршуном кружить над зиккуратом, забудет про еду и сон.

Но прежде нужно завершить одно важное дело. Поморщившись, он набирает по голо-связи ответственного за порядок на нижних уровнях, Луция Торию, направляет голопроектор на широкий деревянный стол и загадывает, что если этот червь не отреагирует, пока он досчитает до пяти, то лишится должности.

Майор отвечает на счет «три». Подслеповато щурясь, немолодой обрюзгший мужчина с залысинами вытягивается в струнку, а завидев направленный на него взгляд аристо, склоняется в поклоне до земли. Голо-связь работает таким образом, что жители более высоких уровней видят уменьшенную копию того, кто по статусу ниже, в то время как последние лицезреют лишь глаза аристо.

На Луции перекошенная рубашка и сползающие с брюха штаны – видно, что сигнал вытащил его из постели.

— Великий Гамилькар Боэтарх, да обратит на тебя Ваал свою милость! – бормочет майор не распрямляясь.

— Выпрямись, майор, — говорит Гамилькар. – Ты уже знаешь, что Совет Трехсот одобрил мое предложение. Готовь людей, выдвигаемся травить крыс. Не щадим никого – ни детенышей, ни самок, пленных не берем. Никто не должен уйти. Для уверенности прочесываем и первый уровень, две ступени – чтобы никто не ушел.

— Да свершится ваша воля. Я задействую всех людей, что есть в моем распоряжении, и уже завтра днем...

— Луций, ты не понял. Не днем. Вы выдвигаетесь сейчас и действуете по плану, который мы обговаривали ранее.

Майор знал, перед кем стоит, потому ни мускул не дрогнул на его лице, и лишь в голосе проскользнула обреченность:

— Да будет так!

Глава 9. Зачистка

Спросонья все еще не врубаюсь в происходящее, спрашиваю у Рэя, носящегося туда-сюда:

— Облава – прямо сейчас? В три ночи?

— Да! Такое впечатление, что Гамилькар о чем-то догадывается и спешит. Они будут работать по секторам и двигаться друг к другу, как две стены огня. Вырваться из такого оцепления сложно, у них сканеры и тепловизоры.

— Как скоро они будут здесь? – уточняю я, торопливо одеваюсь и пытаюсь выстроить в голове план действий.

— Через час-два нас тут уже не должно быть. Слишком палевное место, — он останавливается, часто и тяжело дыша. – Значит так, выносим оборудование на помойку, закапываем под рухлядью. Начинаем с компов.

Из спальни доносится хриплый голос профессора:

— Посадите меня в кресло.

Бросаемся в медицинский отсек, где он спит. Поднимаем его, усаживаем. Он продолжает:

— Рэй, перед тем, как вы уйдете, помоги мне умереть. Я свою миссию выполнил.

Гемод закусывает губу и мотает головой.

— Я не смогу.

— Это лучшее, что ты можешь для меня сделать, — произносит профессор ласково. – Представь, что случится, если они поймут, кто я? Я ж не смогу себе даже инъекцию сделать! Они будут меня пытать, вытащат из головы все, что я знаю о вас, о тех, кто мне помогал... Слишком много людей пострадает.

— Понимаю, так, как ты говоришь, — правильно, но вдруг есть шанс?

Рэй похож на расстроенного ребенка: глаза блестят, губы сжаты, по-детски пухлые щеки рдеют румянцем.

— Шанс прожить еще день-два? Дольше я вряд ли протяну. – Профессор мотает головой и кивком указывает на шкаф, где хранятся препараты. – Слишком велик риск.

Рэй отворачивается, бледнеет. В его глазах разгорается огонь, и он начинает крушить комнату: бьет стены, стеклянные стеллажи, одну за другой швыряет в стену бутылки с физраствором. Его отчаянье передается мне, хочется сделать так же, но отделяю свое бессилие от его яростного отчаянья и молчаливой обреченности профессора.

— Мелиар, — говорю я. – То, что я переживаю чужие эмоции – пройдет?

— Это называется эмпатией. Почти все люди на такое способны.

— Я бы помог тебе уйти, но, боюсь, программа не одобрит и накажет такой мигренью…

— Понимаю, — кивает профессор, меняет тон на приказной и орет: — Рэй, подбери сопли, твою мать! Не теряй времени, спасай оборудование! К разговору вернемся позже.

Гемод останавливается, поворачивается к нам. С разбитых костяшек капает кровь. Кивает мне на выход, поочередно указывает на мониторы и системные блоки. Потом рассказывает, какие микросхемы нужно вытащить и спрятать, выдает упаковочный полиэтилен и, пока я на четвереньках таскаю это все на мусорку и закапываю там, работает за своим ноутбуком. Не спрашиваю, что он там делает.

Проходит сорок минут, я заканчиваю, он тоже. Вынимает флешку и протягивает мне:

— Если вдруг меня прихлопнут, тут информация для чипа о твоей новой личности. Найди Тора. Третья ступень, сектор S, жилой массив 4089, комната 1012. Скажи, что от меня, он в курсе и поможет. Маску тоже можно взять у него.

Кладу флешку в карман за голенищем берца. Затем мы вдвоем затягиваем комнаты обивочным материалом.

— Будем надеяться, никого тут не обнаружив своими детекторами, легавые сюда не сунутся, и ты вернешься. Хорошее убежище. Столько труда!

Поправляю его, делая акцент на слово «мы»:

— Мы сюда вернемся.

— Тебя вряд ли тронут, а я – гемод. И если у них будут сканеры, мне хана.

На маскировку уходит еще пятнадцать минут. Воображение рисует грузовой флаер, куда под лающие команды сержантов бегут полицейские, рассаживаются по местам. Задраиваются люки, и тысячи машин поднимаются в черное небо.

В это время тысячи трикстеров, которые не успели или не захотели сняться с насиженных мест, спят. Спят дети, подложив кулачки под розовые щеки, спят воспитатели, лишь дозорные на своих постах бдят, уверенные в неуязвимости своей стаи. Как же они ошибаются! Все они сегодня сгорят заживо.

Рэй замирает в инфо-центре, тянет время, чтобы не встречаться с профессором и не выполнять его просьбу.

— Мелиар – единственный во всем мире, кто был добр ко мне, — объясняет он и исчезает в медицинском отсеке. – Он мне как отец.

Я не иду за ним, потому что не знаю, как программа оценит эвтаназию. Доносится бормотание, едва слышно звенит стекло, и воцаряется тишина. Мне и самому жаль профессора, мы знакомы всего ничего, а я уже воспринимаю его как часть своей стаи.

Рэй выходит спустя пару минут мрачный, как туча, серый, его взгляд налит свинцом, ни о чем его не спрашиваю – и так все ясно. Парню не позавидуешь. Он бросает мне шприц-тюбик.

— Смертельная доза ботулотоксина.

— Цианид надежнее…

— Нет. Они поняли, что вы им самоубиваетесь, и сразу же колют антидот. Простой глюкозы достаточно, чтоб ты не сдох. Как, по-твоему, ты выжил после того, как ввел себе цианид?

Друг за другом ползем по тоннелю, спрыгиваем в мусор.

— Мы куда? У тебя поблизости есть убежище? – интересуюсь я.

— Часа три добираться, — отвечает Рэй. – Не успеем, а на улице попасть в переделку не хотелось бы. — Он надевает солнцезащитные очки, чтоб его глаза не начали сиять в темноте

— Тогда – к шлюхам, — предлагаю я. – Там разделимся. Встречаемся в логове.

Расчет на то, что клиентов проституток вряд ли будут тщательно проверять: зверобогие с верхних уровней тоже люди. Когда человеку неловко, он предпочтет отвернуться, а не нажать на спусковой крючок.

— Хорошая идея, — бормочет он без энтузиазма. – Нам нужно на площадь Жо, она ближе всего. Бежим.

Понятия не имею, что и где это – я не ходок по злачным местам, потому просто бегу за Рэем. Площадь Жо – на самом деле никакая не площадь. Место располагается внутри зиккурата и представляет собой переоборудованный под развлечения жилой многоярусный комплекс, напротив которого стоит заброшенный завод железобетонных изделий. Даже в пять утра здесь кипит жизнь, мерцают огнями вывески отелей и ресторанов, сменяют друг друга слоганы бегущих строк, слепят экраны с рекламными роликами.

В здании завода находятся десятки казино, ринги для боев без правил, и на экране в четверть стены как раз транслируется бой. Вдоль улицы через каждые двадцать метров дежурят вооруженные до зубов головорезы преступных группировок, поделивших ступень и заключивших мир. Тут запрещены несанкционированные драки и прочие разборки. Люди приходят сюда тратить деньги, и клиенты надежно защищены.

— Расходимся. – Рэй хлопает меня по плечу. – Спасибо, хорошую тему с девочками придумал.

Ночные бабочки крутятся возле автоматчиков – размалеванные, яркие, всех размеров и оттенков кожи.

— Развлечемся, красавчик? – скалится тонконогая длинная женщина.

— Смотри, что у меня есть, — толстуха колышет грудью такой огромной, что кажется, сама земля вибрирует от ее движений.

Выбираю сонную насупленную девчонку в джинсах, опершуюся о стену стопой и надувающую жвачку.

Лика, 21 год

Уровень 1, ступень 3, разнорабочая.

Физическое развитие: 6.

Духовное развитие: 8.

В подробности не вдаюсь – неинтересно. Просто подкупает, что она не профессиональная проститутка, в отличие от остальных.

— Сто шекелей в час, — она окидывает меня оценивающим взглядом. – Двести – час с номером.

— Думаю, пяти часов нам хватит.

У девчонки распахиваются глаза, в них загорается живой интерес, а я имел в виду не пять часов утех, а время, пока прочешут зону, где мы находимся.

— В номере есть душ, новое постельное белье, чайник, — загибает пальцы она, задерживает на мне взгляд и тараторит: — Усилить ощущения – плюс пятьдесят, алкоголь…

— Остальным не интересуюсь. Идем.

Она удаляется гордая и довольная, с расправленными плечами, провожаемая завистливыми взглядами. Ощущения передаются, и вроде даже считывается ее мысль: «Клево, что надолго, клиент вежливый и не отвратный – с таким и бесплатно пошла бы. Жаль, что нормальные редко попадаются».

Мы идем к отелю, по непривычно чистой для улья лестнице минуем четыре пролета, а потом направляемся по длинному коридору к автоматчикам. Их силуэты подсвечены красным – кандидаты на ликвидацию. Если программа даст квест их убрать, придется отказываться, терять два достижения и дохнуть от мигрени. Ровняемся с ними.

Девчонка вертит на пальце брелок с ключом, виляет бедрами. Перед нами распахивается дверь, и вываливается мужик в одних трусах, над его головой пролетает ботинок, врезается в стену. Я жду облаву в любой момент, потому дергаюсь и выхватываю пистолет.

— Время вышло, я сказала! – орет женщина. – Плати или проваливай!

Из номера вылетают штаны, футболка, ботинки. Автоматчики реагируют на меня, я убираю оружие в карман, заменяющий набедренную кобуру, поднимаю руки:

— Мужики, извините, рефлекс.

Те понимающе кивают, отводят стволы в стороны. Лика отпирает дверь, обняв девушку за талию, завожу ее внутрь и по привычке бегло обхожу помещение, осматриваю вентиляционные шахты, понимаю, что выйти можно только через дверь.

— Че-то ты нервный какой-то, — говорит Лика. – Давай сразу определимся с тем, что ты любишь… Если мне будет больно, придется доплатить…

— Люблю, чтоб вода в душе ржавчиной не воняла, — отвечаю я, беру полотенце с кровати и оставляю Лику хлопать ресницами.

Как-то вообще не до женщин, когда вот-вот приставят ствол к затылку. Да и профессор из головы не уходит, меня подтачивает чувство вины, что не нашел способ его спрятать. И ведь понимаю, что выбора не было! Теперь, вот, о Рэе думаю и мысленно молю Шахара защитить его.

Как будет проходить… облава? Зачистка? Нас просто проверят или убьют каждого двадцатого – чтоб неповадно было флаеры сбивать?

Освежившись, выхожу с набедренной повязкой из полотенца, ложусь в кровать, рядом кладу штаны, пистолеты незаметно прячу под подушку. Облизнувшись, Лика упирается коленом в кровать и начинает водить пальцем по декольте, причем заинтересованность ее вполне искренняя.

— Прыгай под одеяло. Будем просто спать.

— Это как? – Она выполняет мою просьбу, проводит ноготками по моей груди, перехватываю ее руку, скользящую ниже.

— Это закрыть глаза и храпеть.

— Эээ… Ты совсем псих, такие бабки отвалил, чтобы просто дрыхнуть? Может, мне хоть раздеться? – Она качает головой, разметав волнистые каштановые волосы. – Так нельзя! Если у тебя кхм… проблемы, так я помогу, могу таблеточку подогнать. Да бесплатно, понравился ты мне.

И как ей объяснить, что скоро тут всем будет не до секса?

— Хочешь, о тебе поговорим, — предлагаю, чтобы ее отвлечь от желания меня получить во что бы то ни стало.

— Да что говорить, — вздыхает она. – Живу, как все. Ничего интересного.

Фокусирую на ней взгляд: а девчонка-то непростая, особенно меня удивляют ее паранормальные способности – предвидение (2). Интересно, как это у нее выражается? Она чувствует, что будет дальше, и списывает на интуицию? Надо расспросить.

— Да хоть о том, что ты атеистка.

— Удивил тоже! Каждый третий такой.

— А тебе не кажется, что ты… как бы сказать… Знаешь будущее наперед?

Мой вопрос ее не удивляет.

— Да, интуиция у меня развита.

А чего я ожидал? Предвидение на «двоечку» – способность едва проявлена. Девушка даже не догадывается, что может предсказать недалекое будущее.

— Давай тогда о Джоанне поговорим. Два с половиной года… Уже болтает?

Лицо девушки каменеет, она сжимает кулаки, сосредоточивает взгляд на стене и шепчет, с трудом сдерживая то ли гнев, то ли слезы:

— Откуда ты, мать твою, знаешь о том, что у меня дочь? Была дочь… Я даже не знаю, жива ли она!

Похоже, я наступил на больную мозоль.

— Жива.

Спрашивать о том, что случилось, не рискую – Лика рассказывает сама:

— У нее порок сердца, а денег на операцию у меня тогда не было. Она не дожила бы до времени, когда я их соберу… В общем, через сайт «В добрые руки» нашла семью со второго уровня, которая обязалась ее вылечить, но…

— Рабство, — вздыхаю я и мысленно ругаю и себя, и программу, и обстоятельства.

— Многие так делают, — продолжает оправдываться она. – Те, у кого нет надежды излечиться.

— У тебя у самой со здоровьем не очень. Завязывай со стимуляторами, а то подсядешь и не увидишь свою девочку.

— Откуда ты… Слушай! – Она вскакивает и начинает мерить шагами комнату. – Ты ведь от них, от тех, кто ее купил? Скажи мне, что они хорошие люди, и не обижают ее! Но про стимуляторы… Как без них работать ночами напролет и не свихнуться?

— Она жива, это все, что я знаю. Ты помнишь имена купивших ее людей?

— Да, семья, Тевуртий и Пенелопа Помпилии.

Программа в очередной раз меня удивляет и выдает самый настоящий квест, как в той компьютерной игрушке:

Помоги Лике найти дочь, получи 5 ЕД Сострадания.

Вот оно как! Получив второй осколок, я могу качаться, не только предотвращая преступления. Если уж собрался на второй уровень, почему бы не попробовать отыскать девочку?

— Не обещаю, но очень постараюсь ее найти.

— Врешь ведь, — криво усмехается она, надувает пузырь жвачки, лопнув, он залепляет ей верхнюю губу. – Сколько вас таких, любителей языки почесать… Хотя именно тебе я почему-то немного верю.

Еще бы не верить с ее способностью.

— Скажи, где тебя искать. Вдруг получится?

— Здесь и ищи. Этот номер закреплен за мной, я тут живу в свободное от работы время…

Доносится грохот, крики. Лика вздрагивает, вскакивает с кровати.

— Что там случилось?

По коридору прокатывается усиленный громкоговорителем властный голос:

— Всем присутствующим – выйти в коридор и встать лицом к стенке для проверки. Тот, кто не выполнит требование, будет ликвидирован.

— Мамочки… Чего это они?

— Слышала, что подбили флаер с трансплантологами? Вот, ищут… — говорю я, надевая штаны и футболку.

— Да, все об этом говорят. Думаешь, все же пранс… тьфу ты, трансплан… тологи? – Сложное слово она выговаривает с трудом и не с первого раза.

— Скорее всего. Не знаю. Идем.

Лика вцепляется в мою руку. В коридоре уже куча народа выстроилась вдоль стен – кто в трусах, кто в перекошенной одежде, кто в простынях. Становимся и мы. Издалека доносится крик и жужжание плазменного ружья.

Знаю, я не засветил лицо, вероятность того, что меня опознают, стремится к нулю, но придется отреагировать, если копы начнут убивать невиновных. Боль за невыполненный квест я перетерплю, а если меня понесет? Каждый раз волнуюсь, что программа возьмет верх над разумом.

Оторванные от важного дела клиенты возмущенно гудят, а потом разом смолкают.

— Руки за голову, лицом к нам, не двигаться, — прокатывается по длинному коридору, все резко поворачиваются.

Знаю, что лучше не смотреть на копов, не провоцировать их, но не могу победить любопытство, чуть поворачиваю голову и вижу в конце коридора три силуэта в черном. Так и стою, наблюдаю. Они медленно приближаются. Крайнего не видно за стоящими у стены, но я заметил у него плазменное ружье, а у напарника — автомат. У того, что в середине, в руках два прибора, предположительно биосканер – для гемодов, и еще один сканер – чтоб опознавать беглецов с верхних уровней и особо опасных черноротых.

Очень надеюсь, что биосканеры не у всех, и Рэй выкрутится.

Вдоль рядов черноротых копы движутся быстро, я фокусирую взгляд на подтянутом молодчике в середине:

Мельхиар Вега, 41 год.

Уровень 3, ступень 3, военный.

Физическое развитие: 15.

Духовное развитие: 11.

Ох ты ж ни хрена себе! Показатели выше, чем у меня, а ведь это средненький гамма с третьего уровня!

Зверобогие быстро шагают, я слежу за «гаммой» — хочу изучить его характеристики, чтоб понять, с чем мне предстоит столкнуться, если получится заполучить чип и начать карьеру со второго уровня.

Сила: 15;

Ловкость: 15;

Выносливость: 14.

Он сильнее меня, и в спарринге я бы, скорее всего, проиграл, ведь у меня ловкость на четыре единицы ниже, выносливость – на одну, и только в силе я ему не уступаю.

Духовное развитие: 6.

Религиозная принадлежность: культист Ваала;

Паранормальные способности: телепатия (1) .

Интеллект: 10.

Здоровье: 14.

Н-да, трикстеры преувеличили свои способности. Мы превосходим разве что черноротых и дельт, а теперь, когда один из самых влиятельных родов объявил нам войну, столкнемся с более серьезным противником и проиграем. Увлекшись, я таращусь на поравнявшегося со мной гамму в открытую, он ловит мой взгляд, и его глаза наливаются ненавистью. Видимо, он ощутил мое настроение, телепат все-таки, пусть и неразвитый.

— Чего вылупился, крыса?

Отворачиваюсь. Вопреки инстинкту самосохранения и здравому смыслу, мне хочется ему нахамить или врезать, чтобы проверить на практике, действительно ли он сильнее меня, но дельта, который ближе, со всей дури бьет прикладом ружья мне чуть выше почки, второй раз – по позвоночнику. Мир взрывается болью. Ах ты ж сука!

Боли я не боюсь — я приучен ее терпеть. А вот выносить унижение и позволять себя избивать, как какого-то бессловесного червя — невыносимо. Падаю, прикрываю голову руками, пока меня охаживают берцами, изливая злость за ранний подъем, за дурацкую прихоть начальства и эту облаву.

Перед глазами вспыхивает текст:

Ты получаешь 3% урона!

Ты получаешь 2% урона! (совокупный 5%).

— Да что ж вы делаете! – вскрикивает Лика, происходящего я не вижу, закрывшись локтями, зато слышу ее тонкий крик, шлепок.

Куда ты лезешь, дура! На хрена?!

Только бы программа не дала квест! Только бы меня не понесло! Ситуацию спасает второй дельта:

— Ты озверел? Девчонку-то…

— Она не женщина — шлюха!

— Не трать время. – Говорит, видимо, гамма. – Хочешь – пристрели.

Лика падает на меня, обнимает. Ее трясет.

Дельта, видимо, просто хотел выпустить пар. А может, не поднялась рука на девчонку. Как бы то ни было, зверобогие уходят, отдаляется грохот их шагов. Позвоночник пульсирует болью, саднят предплечья, по которым приходились удары. Лика давит на ушибленный бок и все не встает. Отвожу предплечья от лица, но военные уже исчезли из вида, а разномастная шеренга черноротых неподвижна, как прилепившаяся к стене дохлая змея. Наверное, у всех в голове то же, что и у меня: «Это все, или еще нет?»

— Они ушли, — говорю я, и Лика сползает с меня. – Зачем ты полезла? Они нас за людей не считают, даже женщин и детей.

Глаз девушки заплыл, на щеке кровоподтек.

— Если бы я этого не сделала, они бы убили тебя.

Мороз продирает по спине – зная, что она немного провидец, нет оснований ей не верить. Пару минут назад я родился еще раз. Не сдержав порыв, я прижимаю девушку и целую в лоб.

— Спасибо. Обязательно найду твою дочь.

Зашевелившись, мы подаем пример остальным, и стоящие вдоль стен «отмирают». Воровато оглядываясь, матерят зажравшихся упырей.

Лика, морщась, щупает лицо и вздыхает:

— Сволочи. Как мне теперь работать?

Достаю еще одну тысячу и отдаю ей.

— Отдохни немного. Идем в номер. У тебя есть в холодильнике лед или что-нибудь замороженное? Нужно приложить, чтоб не распространялся отек.

Провожу у Лики еще три часа – столько по моим прикидкам нужно зверобогим, чтобы прочесать наш район, когда оплаченное время истекает, девушка предлагает остаться. В другое время я согласился бы, она хоть и глуповата, но подкупает искренностью, но теперь мне не терпится попасть обратно в логово – нужно узнать, выжил ли Рэй, и вне зависимости от результата начинать действовать. На первой ступени я оставаться не собираюсь.