Карьерные горки. Чернобыль

К читателям

Все истории этой книги написаны Ниной Левиной по воспоминаниям реального человека.

Для придания рассказам живости и художественной образности повествование ведётся от лица главного героя.

Приветствую Вас, уважаемые читатели второй книги цикла «Жизнь напролом»!

Долгие годы друзья и знакомые уговаривали меня издать все необыкновенные истории, произошедшие в моей жизни, но я решился на это совсем недавно, когда понял, что многих людей по-прежнему интересует ушедшая эпоха СССР, а особенно события, связанные с аварией на Чернобыльской АЭС и развалом некогда огромной страны.

Я жил «год за пять», вся моя «жизнь напролом» была насыщена экстремальными событиями и рискованными приключениями. После выпуска из института мне удалось совершить стремительный карьерный взлёт и занять должность директора объединения «Юность» на киностудии имени Александра Довженко. Многое произошло в тот период. Съёмки фильмов, курьёзы и трагедии, дружба с Леонидом Быковым, Ефимом Копеляном, Михаилом Казаковым… Совместная работа с известными артистами: Евгением Евстигнеевым, Владимиром Высоцким, Ольгой Матешко, Евгением Лебедевым и другими. Знакомство с выдающимися советскими разведчиками и тайная работа на КГБ. (Истории из этого периода жизни вы можете прочитать в первой книге цикла «Дзюдо и кино»)

Потом – крутое пике, и карьера разрушилась, казалось, навсегда. Но её величество судьба опять стремительно вознесла меня и облекла властью первого заместителя директора в «Укртелефильме», чтобы через некоторое время для проверки на прочность снова швырнуть вниз, в нищету и забвение, приведшие меня в ликвидаторы последствий Чернобыльской аварии.

Затем последовал очередной взлёт в совершенно неожиданном амплуа – нефтяного магната-миллионера, колесящего по всему миру. И это в тяжёлые девяностые! А ещё была работа в Первом управлении разведки КГБ под прикрытием, конфликт с первым Председателем СБУ сразу после развала СССР, искренняя дружба и сотрудничество с Патриархом Алексием II… Перечислять можно долго. Оглядываясь в прошлое, трудно поверить, что всё это было со мной. Я неоднократно оказывался на краю пропасти, когда моей жизни угрожала опасность, но каждый раз высшие силы посылали человека, спасавшего меня из очередной безнадежной ситуации.

На страницах второй книги «Карьерные горки. Чернобыль» вас ждут рассказы, наполненные юмором, доброжелательным сарказмом, комедийными и трагическими ситуациями, собранные из моих воспоминаний крымской писательницей Ниной Левиной. Они охватывают период жизни, когда судьба забавлялась мной, то швыряя в безработные, то вознося вверх. В эту же книгу вошли истории периода работы ликвидатором в Чернобыле и начало работы в разведке и нефтяном бизнесе, события вплоть до переломного для СССР 1991 года. Имена и фамилии некоторых персонажей в силу определённых обстоятельств изменены.

Приятного чтения!

Всегда Ваш, Сергей Цыганков.

По Волге-матушке

В тридцать два года моя головокружительная карьера в кинематографе завершилась. У многих она в эти годы только начиналась, а я, бывший чемпион-дзюдоист, успел вырасти из простого администратора до директора объединения «Юность». Мне посчастливилось принимать участие в съёмках разных фильмов, среди которых наиболее известны: «В бой идут одни старики», «Старая крепость», «Театр неизвестного актёра», подружиться со знаменитыми артистами – Леонидом Быковым, Михаилом Казаковым, Ефимом Копеляном, Сергеем Ивановым и многими другими деятелями культуры и искусства того времени. Не обошлось без интриг, партийных и киностудийных, работы на КГБ, знакомств с легендарными советскими разведчиками и многом другом, о чём уважаемый читатель может узнать, прочитав первую книгу цикла под названием «Дзюдо и кино». Но в силу сложившихся не в мою пользу обстоятельств, я был вынужден просить своего куратора из КГБ помочь с переводом на другое место работы.

В то время, а это был 1980-й год, началось массовое невозвращение из зарубежных поездок артистов, музыкантов, учёных и даже спортсменов. Неформальным гимном Большого Театра стала песня «Здравствуй, мама, возвратились мы не все…». Поэтому в ЦК было принято решение создать институт политруков, занимающихся идеологическим воспитанием вверенного им коллектива. Именно политруки должны были нести ответственность за возвращающееся из заграничных поездок «поголовье» учёных и деятелей культуры. В штате коллективов, выезжающих за рубеж, политруки числились заместителями директора по воспитательной работе. Такая вакансия появилась в ансамбле имени Павла Вирского, мне предложили занять её, и я согласился. Из объятий музы кинематографа перешёл прямо в объятия Терпсихоры. На тот момент это было очень престижное и перспективное место работы с путешествиями по стране и частыми поездками на заграничные гастроли.

Перед моим переходом на работу в ансамбль там сменился художественный руководитель. Им стал Мирослав Вантух, совершивший невероятно стремительный рывок в карьере – из баяниста, репетитора и художественного руководителя маленького Львовского ансамбля – прямиком в худруки лучшего ансамбля Украины! До сих пор не могу понять, что послужило толчком к столь стремительному повышению – то ли настолько талантливым баянистом оказался Вантух, то ли уже в те годы началось ненавязчивое подтягивание в столицу УССР «львовских кадров» с особой, западноукраинской идеологией.

В первые совместные гастроли мы отправились на небольшом пароходике по Волге. Ночью плыли, днём заезжали в города, расположенные на реке, вечером давали концерты. Типичный «тамбовский хор» из известного кинофильма. Это был период, когда я знакомился со своими подопечными. Долго не мог научиться отличать одну балерину от другой. В сценическом гриме и костюмах все стройные красотки выглядели на одно лицо. Мужчин я различать научился быстро. Особенно ответственную идеологическую тройку – профорга, комсорга и парторга.

А Волга-матушка в то время кишела рыбой! На одной из остановок в каком-то городишке наш профорг, заядлый рыбак, не выдержал и позвал меня на рыбалку.

– Не могу, – сказал, – спокойно видеть, Сергей Владимирович, как рыба вокруг косяками ходит – хоть руками загребай!

Я выпросил пару удочек у местных рыбаков, только оказалось, что у нас нет подходящей наживки. Хотели накопать червей, но не нашли на борту парохода лопату. И почему-то никто из балерин тоже не догадался прихватить в поездку столь нужный предмет. Но заядлый рыбак профорг и тут нашёлся:

– Мы будем рыбу ловить на мясо!

Взял ломоть сырой говядины из наших запасов, и мы отправились на берег. Пристроились рядом с местными рыбаками и принялись мясо разделывать на кусочки и насаживать на крючки. Рыбаки по соседству сразу же бросили свои удочки и к нам:

– А что это за наживка у вас?

– Как что? Обычное мясо…

У мужиков мгновенно отвисли челюсти:

– Мясо?! Не может быть! Дайте хоть посмотреть на эту невидаль!

Сбежались все рыбаки, окружили нас, потрогали наживку, головами покивали и поохали.

Я поинтересовался:

– Вы чего, мужики? Мясо никогда в жизни не видели?

– Видеть-то видели, но забыли, как оно выглядит! От этих осетров и белуг воротит всех! На икру тошно смотреть! А у вас лишнего нет кусочка? Мы б купили…

Нас тогда это сильно удивило. Как же! На икру им смотреть тошно! Зажрались людишки осетрами и белугами! Однако вскоре тайна нездорового интереса к мясу местными жителями раскрылась. Наш пароходик приплыл в славный город Самару, где концерты планировалось давать в течение нескольких дней. Мы расположились на ночь в гостинице, а утром весь коллектив отправился гулять по городу. Посмотрели достопримечательности, зашли в продуктовый магазин и остолбенели от изумления! Витрина буквально ломилась от всевозможных видов колбас – варёных, копчёных и полукопчёных. Огромными розовыми гнёздами лежали сочные сардельки и сосиски. И главное, не наблюдалось никаких очередей или ажиотажа. Народ спокойно проходил мимо витрины, не задерживаясь. У моих артистов началось активное слюноотделение, и они помчались к кассе оплачивать килограммы деликатесов. А на кассе их огорошили неожиданным требованием:

– Давайте талоны!

– Какие талоны? – удивились артисты.

– Самые обыкновенные! У нас гражданам только по талонам положено либо шестьсот грамм варёных мясных изделий, либо четыреста полукопчёных, либо двести копчёных! А если талонов нет – покупайте рыбу!

Расстроенный ансамбль вернулся в гостиницу и пожаловался мне. А за мной ещё со времени работы на киностудии прочно закрепилась репутация человека, решающего любые проблемы.

– Не переживайте, – успокоил я артистов, – будет вам колбаса, будут и сосиски!

Я отправился в местный горком партии, нашёл секретаря по идеологии и обратился к нему:

– Добрый день, я – политрук известного ансамбля танца имени Вирского. У нас длительный гастрольный тур по Волжским городам. Всё пока идёт хорошо. Артисты в творческом ударе, публика довольна. Если бы не одна смешная проблемка, с которой мы столкнулись в вашем городе. Представляете, от артистов потребовали талоны на покупку колбасных изделий. Ерунда, конечно, какая-то. Надо бы эту проблемку решить и обеспечить ансамбль хорошей едой.

Секретарь сначала набычился:

– У нас в городе такие правила и под капризы артистов их никто менять не будет. Мясные продукты – только по талонам!

– Послушайте. – Я проникновенно улыбнулся. – Наверное вы догадываетесь, что раз я политрук – значит, из КГБ. После гастролей по Волге мой ансамбль летит в Москву, оттуда – в Грецию, а потом отправляется в Англию. Я отвечаю за то, чтобы из-за границы вернулись все. И вот как, по-вашему, после талонов на колбасу и сосиски в славном социалистическом городе Самаре я смогу их убедить, что в капиталистической Англии и Греции жить намного хуже? Если хоть одна душа станет «невозвращенцем» из заграничной поездки, то первое, на что я обязательно сошлюсь в своём отчёте – лично вас и вашу неуступчивость в решении смешного вопроса.

– Хорошо, я всё понял. – Тон секретаря сразу изменился. – Сколько талонов вам надо?

– А сколько вам не жалко?

– Да вы столько не съедите! – ухмыльнулся тот.

В гостиницу я вернулся, неся целую охапку талонов на различные деликатесы. Собрал весь ансамбль и каждому выдал талончики по желанию. Коллектив визжал от восторга, а я сразу же стал любимым политруком. Вечером, после выступления, в гостинице было шумно и весело – танцоры разгулялись не на шутку. Ко мне прибежал злой администратор:

– Это безобразие! Немедленно прекратите дикую вакханалию! Ваши артисты портят гостиничное имущество!

Я внимательно выслушал жалобы, а потом задал один простой вопрос:

– Талоны на килограмм полукопчёной колбасы помогут вам не обращать внимание на отдых утомившихся артистов?

Администратор остановил свою тираду, секунд пять подумал и ответил:

– Если вы добавите к этому ещё килограмм сосисок – так пусть хоть полгостиницы разнесут!

– Идёт!

Довольный администратор ушёл в свой кабинет, зажимая в руке вожделенные талончики на мясные деликатесы, и все претензии на этом закончились.

Тяжёлая ноша политрука

Закончив гастроли по Волге, мы отправились в Москву на Олимпиаду-80. В целом там всё было хорошо. Кроме автоматов с бесплатной «Фантой», повсеместно установленных организаторами для участников Олимпиады. Разве можно было советскому человеку спокойно пройти мимо автомата с бесплатной сладкой газировкой? Вот и мои подопечные артисты не могли удержаться, перепились «Фанты» и всю поездку страдали животами. Но выступления не отменяли и от «Фанты» не отказывались!

На период Олимпиады в Москву согнали оперативных сотрудников КГБ со всей страны. Они наводнили улицы и площади, ездили в трамваях и троллейбусах, прочёсывали платформы метрополитена. Самое смешное в этой истории – сотрудников КГБ мог не заметить только ленивый или слепой. Какой-то не очень умный человек в ведомстве сделал специально к Олимпиаде массовую закупку абсолютно одинаковых джинсов Езус, оказавшихся к тому же длинными. Джинсы, видимо, поступили в аккурат к мероприятию, и подшивать их было некогда. Оперативники КГБ нацепили выданные одинаковые джинсы, подкатили штанины и попытались «слиться» с ликующей толпой трудящихся. В результате везде то и дело слышалось: «О! Езуса идут!». Конспирация оказалась на высшем уровне!

После триумфальных выступлений на Олимпиаде, прямо из Москвы мы вылетели в греческий город Пирей. Это уже была опасная заграница, и я приготовился к идеологической борьбе с коварными буржуинами за души вверенных мне советских артистов. К нашей поездке присоединился один подполковник КГБ. К ансамблю он не имел никакого отношения, в Греции у него были какие-то свои дела, но я получил инструкции считать его старшим и беспрекословно выполнять полученные от него указания.

По установленным правилам, я обязан был собрать у всего коллектива паспорта и в кратчайшие сроки сдать их в посольство СССР на хранение. Это было очень ответственное задание. Как мне сообщили на инструктаже в Киеве, спецслужбы всего мира охотились за советскими паспортами, чтобы воспользоваться ими для нелегальной заброски своих агентов. Посольство находилось в Афинах, и мне предстояло именно туда доставить ценный груз.

Рано утром я вышел на балкон гостиничного номера в Пирее, сладко потянулся и замер от неожиданности. С крыши здания, расположенного напротив, мне приветливо махали двое мужчин с биноклями в руках. Огромный фотоаппарат, установленный рядом на штативе, не оставлял сомнений, что гостиница взята под наблюдение. Для начала я показал наблюдателям характерный жест, согнув руку в локте, по-народному «пятьдесят процентов». Потом повторил его, чтобы дать возможность запечатлеть меня на фото для истории, а сам задумался – как же незаметно отвезти в посольство ценные советские паспорта? Целых сто десять штук!

Решение созрело быстро. Я взял у кого-то потрёпанную небольшую сумку, сложил в неё все паспорта, предварительно перевязав их ленточками по десять экземпляров, оделся попроще и, не спеша, отправился гулять по городу. Такси специально не брал, чтобы не привлекать к себе внимания. Прогуливаясь и заглядывая в витрины магазинов, я добрался до станции электрички и отправился в Афины, чувствуя себя Рихардом Зорге в тылу врага.

В Афинах, совершенно не привлекая к себе внимания, я долго пытался выяснить у прохожих, обращаясь к ним по-русски, как найти посольство СССР. Наконец я добрался к долгожданному зданию за высокой оградой и облегчённо выдохнул. Подошёл к скучающему охраннику, предъявил свои документы и представился:

– Я политрук ансамбля имени Вирского из Киева. Привёз паспорта на хранение в посольство.

Охранник скользнул по мне сонным взглядом, сладко зевнул и ответил:

– А-а, понятно. Только посольство закрыто. Никого нет.

– Как закрыто? – удивился я. – Сегодня же четверг, рабочий день.

– Вот именно, что четверг. По четвергам в Афины приезжает мясной базар. Так все посольские сейчас там – мясо на неделю покупают.

– Твою ж дивизию! Хорошо живут посольские! А мне что делать? Давай, впускай меня! Я хоть на территории посижу, отдохну в теньке.

Охранник меня впустил и я расположился на лавочке под раскидистым деревом, ругая про себя посольскую братию на чём свет стоит. Неожиданно ко мне подошёл мужик в шортах:

– Молодой человек! Вы что здесь делаете?

– А вы кто такой, чтоб меня спрашивать?

– Я – комендант посольства!

– Ну и должность, – фыркнул я, презрительно оглядывая его шорты. – Комендант кого? Уборщиц или охранников?

– Как вы себя ведёте? Я – полковник! – возмутился мужик.

– Тогда – простите за дерзость. Это жара на меня так плохо действует и отсутствие работников посольства на рабочем месте.

Я объяснил коменданту, что оказался в дурацкой ситуации, приехав из Пирея с целой сумкой паспортов. Он нашёл кого-то из обслуживающего персонала и отправил на базар за начальником канцелярии. Было жарко и скучно, мы разговорились с полковником, и я пожаловался ему на бытие артистов в заграничных гастролях.

– Вы только представьте себе, – сетовал я, – как все пытаются сэкономить! Мой ансамбль привёз с собой макароны, тушёнку, сахар, чай и другие продукты, чтобы только не тратить гонорар в местных магазинах. Они борщи в номерах варят на кипятильниках!

– Тебя это удивляет? – спросил комендант.

– Меня это возмущает! Мы же позорим свою страну! Люди культуры, знаменитый ансамбль, а гостиницу превратили в дешёвую столовку!

– Ох, Сергей, – вздохнул полковник, – мы, посольские, тоже все экономией занимаемся. Для того сюда и приехали, чтоб денег скопить! Мне сыну стыдно в глаза смотреть! Он у меня спрашивает: «Папа, а почему в Москве ты мне на выходных покупал мороженое, а здесь не покупаешь?». Как мне ребёнку объяснить, что мы тут в жаре маемся, чтоб на «Волгу» накопить? Думаешь, почему сегодня все на рынок убежали? Потому что есть возможность скупиться на неделю по дешёвке… Да-а-а, – задумчиво протянул комендант. – Если дипломаты страну позорят, то что с артистов взять.

Через некоторое время появилась недовольная женщина, видимо, вынужденная прервать закупку мяса, и велела идти за ней. Впустила меня в кабинет, открыла большой сейф и, к моему удивлению, принялась, не глядя, забрасывать в него стопочки паспортов, связанных по десять.

– Секундочку! Подождите! – возмутился я. – Вы должны пересчитать и выдать мне расписку в получении такого-то количества паспортов.

Она окатила меня взглядом, полным презрения и недовольства:

– Что?! Какая ещё расписка?! В этом сейфе документы никуда не денутся!

Дерзость в ответ уже готова была сорваться с моего языка, но что-то заставило меня сдержаться. Хотя в бытность работы на киностудии я без ложного стеснения мог осадить важных чиновников из Госкино, в результате чего всегда имел впоследствии головную боль. А женщина, видимо, могла так себя вести, не опасаясь наказания. В конце концов, паспорта я сдал и мог смело возвращаться в Пирей. На выходе из посольства я снова столкнулся с комендантом и поинтересовался у него, в связи с чем начальница канцелярии столь вызывающе себя ведёт.

– А она близкая родственница Министра иностранных дел. С ней даже посол боится связываться. Надеюсь, ты ей не нахамил?

– Нет, – облегчённо вздохнул я. – Но очень хотелось!

Небывалый успех

Греческие гастроли продолжались с небывалым успехом. Концерты проходили на «ура», с морем цветов и аплодисментов, но ещё больший, просто щенячий восторг вызывали балерины ансамбля у местных греков всех возрастов. Мне неоднократно приходилось водить балерин «строем» на пляж, и почти каждый день нас перехватывал молодой красавец грек, владелец магазина техники. При виде сорока стройных красавиц у мужика отъезжала крыша, он выскакивал из магазина на улицу и приглашал всех на кофе с мороженым. Я не возражал. Шумная жизнерадостная толпа балерин заходила в его лавку, а из близлежащего кафе приносили заказ – сорок кофе и сорок порций мороженого! Всё оплачивал хлебосольный хозяин, в восхищении глядевший на улыбающихся красивых женщин, которых он собрал под крышей своего магазина. Думаю, воспоминаний ему хватило до конца жизни.

Во время одного из выступлений за кулисы прошла пожилая пара. Женщина была русоволосая и сероглазая, славянской наружности, а муж – обладатель типичного греческого профиля.

– Вы простите нас, что мы прямо за кулисы нагрянули, – начала женщина по-русски, – но я – из России. Для меня любые гастроли коллективов из СССР – как праздник! Муж у меня грек, но я ему столько про свою Родину рассказывала, что он любит её не меньше меня.

Мы познакомились, и пара поведала свою историю. Как во время оккупации Греции гитлеровской Германией, муж, коммунист, был арестован и отправлен в лагерь на работы. Жена также была угнана из СССР на работу в Германию. Там они и познакомились, а после освобождения грек предложил ей руку и сердце и увёз в Грецию. С семейной парой завязались дружеские отношения, почти каждый вечер они приглашали меня в кафе, чтобы посидеть и поговорить.

– Ах, Серёжа, – печально вздыхала женщина, – вы бы знали, как нам тяжело пришлось после войны. Мы с мужем оба пекари, работали по четырнадцать часов в сутки, чтобы выжить в то нелёгкое время. Но ничего, выкарабкались и сейчас не бедствуем. Об одном только мечтаю – съездить домой, родные места повидать.

Перед самым окончанием гастролей я получил от пожилой пары неожиданный шикарный подарок – двухкассетный японский магнитофон. Мне было крайне неловко, но они настаивали, и подарок пришлось принять.

А ещё была сумасшедшая ночь в Афинах в сопровождении очень богатого грека по имени Василидис. Невысокий, лысоватый, пузатенький мужчина запал на одну из балерин ансамбля и пожелал подарить ей волшебную ночь. Согласно установленным правилам, девушку нельзя было отпускать в одиночку, и я поставил греку условие – только в сопровождении подруги девушки и меня. К моему огромному удивлению, Василидис согласился. Он оказался владельцем нескольких автосалонов и магазинов шуб. Пытаясь произвести ошеломляющее впечатление на понравившуюся ему девушку, всю ночь он возил нас из одного ресторана в другой, каждый раз меняя автомобили! Из последнего ресторана Василидис вышел, шатаясь, словно на палубе корабля в штормящем море, и попытался сесть за руль очередного автомобиля.

– Василидис, – остановил я его, показывая на двух полицейских, с любопытством наблюдающих за нашей компанией с противоположной стороны улицы. – У тебя могут быть проблемы! Давай, лучше я поведу.

– У меня проблемы?! – Василидис посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. – От кого? От них?

И Василидис на заплетающихся ногах направился в сторону полицейских. Подойдя к ним, он показал на меня пальцем и громко спросил:

– Разве у меня могут быть проблемы в этом городе? Вот, мой друг из России интересуется!

Оба полицейских дружно улыбнулись, отрицательно замотали головами, а один крикнул:

– Василидис – нет проблем!

Но разошедшийся грек не успокоился на этом:

– Смотри! – крикнул он, привлекая моё внимания, расстегнул кобуры полицейских и извлёк оба пистолета. – Теперь ты понимаешь, кто здесь Василидис?

Оба полицейских хохотали, глядя на Василидиса с поднятыми пистолетами кверху дулами, и жестами предлагали ему пальнуть несколько раз.

– Давай, давай! – подбадривали они, но грек неожиданно стал серьёзным, аккуратно вложил оружие обратно в кобуру, похлопал полицейских по плечам и вернулся к нам.

Балерины одарили грека восхищёнными улыбками, он сел за руль и покатил по ночному городу, напоследок нажав на клаксон перед отдающими ему честь полицейскими. Апофеозом щедрости грека к концу путешествия явилось желание сделать девушкам роскошный подарок – по три шубы каждой! Но строгий политрук, то бишь я, не позволил ему такое сумасбродство, чтобы не создать балеринам проблем с таможней. Я разрешил подарить по одной шубе, при этом настоятельно приглашал приезжать в Киев. Не знаю, воспользовался ли грек этим приглашением или, проснувшись утром, понял, что чуть не оказался завербованным КГБ. Во всяком случае лично я с Василидисом больше никогда не пересекался.

Скандальное происшествие

Греческие гастроли подходили к завершению. Утром мы должны были уезжать. Накануне вечером я собрал у себя в номере идеологическую тройку, профорга, комсорга и парторга, и проинструктировал:

– Вы лично несёте ответственность за то, чтобы ровно в восемь утра весь коллектив стоял возле автобусов. Сумки должны быть приготовлены с вечера! Никаких причин отсутствия или опоздания ни от кого не принимаю!

Мой сосед по номеру, подполковник КГБ, как это с ним часто случалось в поездке, ещё не вернулся со своих дел, и я решил улечься спать, не дожидаясь его – утром предстоял ранний подъём с множеством хлопот. Рано утром я вскочил с постели, когда подполковник ещё спал, быстро собрался и помчался по организационным делам, связанным с отъездом.

В семь сорок пять я вышел к автобусам и довольно оглядел ансамбль в полной боевой готовности. Для верности спросил у профорга:

– Все собрались?

– Да, – кивнул он, а потом оглянулся по сторонам и прошептал: – Кроме вашего шефа…

Действительно, моего подполковника у автобусов не оказалось. Я тихонько отвёл профорга в сторонку:

– А ты в номере проверял?

– Там дверь закрыта.

– А стучать пробовал?

– Стучать? – он хмыкнул. – Я так тарабанил, чуть дверь не вышиб!

– И что?

– Ничего. Тишина за дверью…

Я похолодел от ужаса. Что же такое могло произойти с подполковником КГБ? Убили? Выкрали? Схватил у администратора гостиницы ключи и помчался к номеру. Но не тут-то было! Дверь оказалась заперта изнутри на задвижку! Хорошо, что гостиница была с балконами, опоясывающими каждый этаж по периметру. Мы договорились с профоргом, и он через соседний номер по балкону проник в злополучный номер. Это надо было видеть! Здоровенный, широкоплечий танцор с риском для жизни совершал кульбит скалолаза по балконам четвертого этажа. С крыши противоположного здания ему ободряюще махали двое соглядатаев с биноклями, активно запечатлевая всё на плёнку, а снизу, затаив дыхание, за ним наблюдали больше сотни пар глаз.

Наконец внутри щёлкнул замок, и профорг впустил меня в номер. Первое, что я испытал – облегчение, от того, что подполковника КГБ никто не украл и не убил. А второе – шок. Подполковник, как ни в чём не бывало, спал мертвецким сном после дикой пьянки, и на мои попытки привести его в чувство не отреагировал даже мычанием! К его большому счастью, нашатыря у меня под рукой не оказалось, а то бы ему довелось сполна испытать на себе методы моей «реанимации» мертвецки пьяных людей, опробованных на съёмках фильма «Театр неизвестного актёра». Пришлось удовлетвориться ледяным душем. В общем, кое-как привели мы шефа в сознание, выволокли из гостиницы и усадили в автобус. Я облегчённо вздохнул – все на месте, можно отправляться!

В самолёте шеф сел рядом со мной и прошептал:

– Сергей, я труп… По возвращению домой все напишут в своих отчётах об этом инциденте, и я пропал… Выручай.

– Хорошо, подумаю, что можно сделать, – ответил я.

По прилёту я немедленно собрал идеологическую тройку ансамбля.

– В общем так, мужики, – произнёс я серьёзным тоном, – перед нашим выездом из Греции произошёл один инцидент, с виду очень неприятный, но вполне объяснимый. По роду своей деятельности в тех обстоятельствах мой шеф не мог действовать иначе, поэтому был вынужден поступиться даже собственным здоровьем. С уверенностью могу сказать только одно – если информация об этом случае будет фигурировать хоть в одном отчёте, вашем или членов ансамбля, о заграничных поездках можно будет надолго забыть. Либо вы приложите максимум усилий и как следует поработаете с людьми, чтобы все забыли об этой неприятности. Либо ансамбль будет долго кататься на родных пароходиках по Волге и Енисею. Благо, рек в нашей огромной стране предостаточно.

Мужики всё поняли. Уж не знаю, какую работу они провели в гримерных, но о выходке подполковника информация к начальству не просочилась. По факту я спас его шкуру. А когда мне понадобилась его помощь, он меня «отблагодарил» – палец о палец не ударил. Настоящий подполковник КГБ!

Искушение Адама и обмен валюты

Во время греческих гастролей завязался у меня роман с одной из балерин ансамбля – очень красивой девушкой. Не устоял женатый товарищ политрук против женских чар. Виноват, грешен.

Первый раз я женился ещё на четвёртом курсе института не по любви, а из чувства долга. Встречался с одной симпатичной девушкой, а после первого романтического вечера с близостью она внезапно расплакалась:

– Что же мне теперь делать? Что я скажу маме?

Я был очень ответственным парнем, идейным комсомольцем, и не нашёл ничего лучше, как предложить ей узаконить наши отношения. Моя мама рыдала и уговаривала меня не связывать свою жизнь с женщиной, которую не люблю. Но я твёрдо стоял на своём, хотя во время росписи в ЗАГСе предательски дрожала рука. Я понимал, что делаю что-то не то, но не мог огорчить девушку и её маму. Так началась моя семейная жизнь. Без любви, зато из чувства долга. Поэтому меня не пугали длительные командировки во время работы на киностудии и в ансамбле – особой тоски по семье у меня не было. При этом я был не хуже других и честно выполнял свой долг мужа, а после рождения дочери – отца.

И вдруг в Греции случился бурный роман! По возвращению в Киев моя возлюбленная балерина расплакалась и сказала:

– Или я стану твоей женой, или утоплюсь в Днепре!

Я был очень ответственным мужчиной и не мог взять грех убийства на свою душу. Поэтому принял решение развестись с первой женой и спасти потенциальную «утопленницу» от самоубийства. В этот раз моя мама рыдала ещё сильнее и уговаривала не связывать свою жизнь с женщиной, которая меня не любит, а просто умело манипулирует. Но я твёрдо стоял на своём, уверенный, что моя возлюбленная непременно осуществит свою угрозу.

Мы быстро пришли к взаимопониманию с первой женой. Она согласилась, что для всех будет лучше, если мы разойдёмся, оставшись в хороших отношениях. На таких условиях я беспрекословно отдал ей квартиру и десять тысяч рублей отступных и пообещал нести на себе всё бремя расходов по дочери.

В это же самое время над моей головой начали сгущаться тучи – информация о служебном романе просочилась и дошла до ушей партийного руководства. Гром должен был грянуть неминуемо! Со мной не удалось разделаться на киностудии за покупку «Волги», а теперь представился прекрасный случай со скандалом и «волчьим» билетом вышвырнуть меня из партии. Как же! Политрук, борец за идеологию, на эту самую идеологию наплевал и развратничает в доверенном ему коллективе. В связи с этим меня вызвали на заседание бюро Горкома партии. Я понял, что действовать надо не просто быстро, а стремительно. Ворвался в ЗАГС с просьбой быстро развести нас с первой женой по обоюдному соглашению. На что начальница ЗАГСа только развела руками – по закону мы должны были ждать два месяца. Но в результате моих настойчивых уговоров, а уговорить я мог кого угодно, в наших паспортах появилась отметка о разводе. После этого, так же стремительно, я расписался со своей возлюбленной балериной.

На заседании бюро Горкома все решительно настроились на моё исключение из рядов коммунистов за аморальное поведение.

– Простите, а в чём аморальность? – задал я невинный вопрос.

– Вы ведёте образ жизни, недостойный коммуниста! Будучи женатым человеком, начали сожительствовать с одной из артисток. А может, и не одной! Это мы ещё обязательно выясним! Вы воспользовались служебным положением, возможно, даже насильно склонили бедную девушку к сожительству! – с нескрываемым гневом клеймила меня секретарь Горкома по идеологии, непривлекательная блеклая дама в строгом костюме, видимо, втайне мечтающая, чтобы её тоже кто-нибудь «склонил к сожительству».

– Секундочку! – прервал я негодующую речь. – С кем это я сожительствую? Кого я насильно склонил? Девушка, о которой вы говорите, является моей законной женой!

– Как женой? – У секретаря чуть челюсть не отвалилась от удивления.

– Вот свидетельство о заключении брака. – Я предъявил документ, превращающий заседание в нелепый фарс.

– В заседании объявляется перерыв!

Присутствующие товарищи по партии выглядели обескураженными, они явно не были готовы к такому повороту событий. После перерыва речи об исключении меня из партии больше не было, но в связи с предосудительным настроем собравшихся, пришлось-таки написать заявление об увольнении по собственному желанию. На моё место политрука прислали другого человека – полковника, легенду украинского КГБ. По этическим причинам не стану называть его фамилии. Прибыв на новую работу, вместо того, чтобы принимать дела, он начал собирать на меня компрометирующий материал у артистов ансамбля, о чём мне доброжелательно сообщили некоторые из них. Все попытки выяснить у полковника, в связи с чем он так делает, натолкнулись на стену пренебрежительного молчания. Что ж, дела я формально сдал, махнул ансамблю на прощание и отправился домой без работы. А ансамбль с новым политруком вылетел на трёхмесячные гастроли в Латинскую Америку. Навстречу скандальному происшествию!

В Латинской Америке импресарио расплатился с ансамблем в долларах наперёд за весь период гастролей. Однако доллары нужно было поменять на местные песо. Во время обмена в специальных пунктах артистам подсказали, что доллары выгодно менять не по официальному курсу, а у людей, околачивающихся поблизости. Действительно, возле обменника тёрлись несколько мужичков, предлагающих обмен гораздо выше официального. Идеологическая тройка, парторг, профорг и комсорг, посовещались и договорились с «менялами», что они им принесут много денег, а те взамен пообещали курс ещё выше. Вечером весь коллектив, за исключением недоверчивого худрука, сложил деньги, полученные за три месяца гастролей в один мешок, и идеологическая тройка отправилась на выгодный обмен. В условленном месте их ждали люди с другим мешком. Обмен состоялся, а по возвращению в гостиницу выяснилось, что в принесённом мешке находится «кукла». Аккуратно запечатанные пачки нарезанной бумаги, прикрытые сверху и снизу настоящими купюрами. Невозможно описать словами ту истерику, которая поднялась среди коллектива, при осознании, что они остались без денег вообще! Гостиницы проплачены, а денег на еду – нет! Об этой ситуации было доложено в посольство СССР. Из посольства полетела шифровка в Москву, а из Москвы запросили отчёт о действиях политрука ансамбля. Ужас ситуации был в том, что политрук – опытный полковник КГБ – одобрил обмен у «менял» и положил в мешок и свои деньги! Он оказался совершенно не компетентен и полностью провалил миссию. Москва телеграфировала в Киев с требованием объяснить, какого мудака они поставили политруком, и чем их не устраивал предыдущий? В общем, скандал стоял между двумя столицами нешуточный. Из Москвы срочно полетела депеша в Латинскую Америку, отзывающая ансамбль из гастролей на якобы «важный идеологический концерт», приуроченный к годовщине чего-то. А по возвращению устроили разбор полётов.

Моему преемнику грозила Колыма. Только за прошлые заслуги перед КГБ ему удалось отделаться исключением из партии и обычной высылкой на пенсию. А я впервые в своей жизни сходил в церковь и поставил Богу свечку со словами благодарности. Не сомневаюсь, что тоже попался бы на удочку с «куклой». Как вовремя меня выгнали с работы!

Безработный мойщик трупов

Пока ансамбль Вирского «отжигал» в Латинской Америке, я занимался поисками новой работы. За время своей трудовой деятельности я обзавёлся влиятельными связями и был уверен, что легко найду новое место, достойное столь ценного работника. К моему удивлению, всё оказалось не так-то просто. Куда бы я не приходил со своей анкетой (сейчас это модно называется «резюме»), меня сначала принимали с распростёртыми объятиями. Сразу же находилась свободная привлекательная вакансия, и я сдавал документы в отдел кадров. А через два-три дня, пряча глаза в пол, мне сообщали, что, к сожалению, вакансия занята или её вообще не было. Документы возвращали, и я снова отправлялся на поиски.

Мои связи перестали работать. Меня откровенно избегали вчерашние доброжелательные «старшие товарищи», а подполковник, шкуру которого я спас в греческой поездке, вообще сделал вид, что со мной не знаком. Месяц шёл за месяцем, я сходил с ума от безысходности и отсутствия заработка, но ничего не мог поделать – словно в заколдованный круг попал.

В один прекрасный день я прогуливался по Крещатику, обдумывая сложившееся положение, и мысли в голове крутились одна мрачнее другой. Как вдруг меня окликнули:

– Сергей, здравствуй!

Я оглянулся и от удивления не поверил своим глазам. Ко мне шагал секретарь парткома КГБ УССР собственной персоной. Мы с ним были знакомы ещё со времён концерта для КГБ.

– Здравствуйте. – Я пожал протянутую руку. – Очень неожиданно, что такой человек в одиночестве прогуливается по Крещатику. Или я чего-то не понимаю, или мне это снится?

– Не снится. Пойдём, в кафе посидим, за жизнь поговорим.

Расположились мы в кафе и заказали грамм по пятьдесят коньяка. Выпили за здоровье, обменялись дежурными фразами о погоде и здоровье близких. Я, хоть виду и не подавал, но лихорадочно соображал, что же произошло, раз человек такого уровня организовал мне «случайную» встречу на Крещатике, подальше от посторонних глаз и ушей.

– Слыхал я, – наконец секретарь парткома сменил тему, – что у тебя проблемы с поиском работы?

– Неужто до конторы слухи докатились? – Я деланно округлил глаза.

– Хочу прояснить ситуацию, – продолжил мой собеседник, не обращая внимания на сарказм. – Есть такое понятие – секретное постановление ЦК Компартии. Его принимают, когда официально человеку предъявить нечего, но при этом он объявляется врагом. Так вот, – он выдержал паузу, – по тебе такое постановление есть.

– Ух ты! – Я не удержался от удивлённого возгласа. – Это в связи с чем мою скромную персону врагом объявили?

– Точно мне неизвестно, но, говорят, что это ещё из-за твоей деятельности на киностудии. Ты по одному из фильмов предоставил очень убедительную аналитическую записку на наличие в нём антисоветского содержания. А фильм был одобрен местным ЦК. Якобы, из-за твоей записки очень сильно досталось работникам ЦК по идеологии от самого Щербицкого. А они такого не прощают. Правда, некоторое время им не до тебя было. А недавно имя твоё на слуху оказалось в связи с неприятной историей. Уж больно ты бываешь резок, Сергей.

– Вот оно что! – Я вздохнул. – Теперь всё ясно. Что посоветуете делать?

– Советую залечь по-тихому лет на пять. Главное – не начинай скандалить, можешь ситуацию сильно усугубить. – Собеседник выдержал паузу и внимательно посмотрел мне в глаза. – Надеюсь, ты правильно понял наш разговор…

Конечно, я всё понял. Словно пелена спала с глаз. Не знаю, что подвигло этого человека на встречу со мной, но я был ему искренне благодарен за предупреждение и внесение ясности. Мы ещё поговорили какое-то время ни о чём, потом распрощались, и я в шоковом состоянии побрёл домой.

Прошло какое-то время. Я приехал во Дворец «Украина» встречать жену после вечернего концерта. Ещё во время работы политруком в ансамбле Вирского у меня сложились хорошие отношения с руководителем известного хора имени Григория Верёвки, Анатолием Авдиевским, и я перевёл жену в его коллектив после её возвращения со злополучных гастролей по Латинской Америке. Итак, я мерял шагами коридоры «Украины» в ожидании жены, как вдруг заметил идущего навстречу старого хорошего знакомого, бывшего Секретарь ЦК Комсомола, Сергея Бабича. Мы с ним познакомились ещё в комсомольскую бытность при интересных обстоятельствах – я спас от нападения одну его близкую приятельницу. За годы, что мы не виделись, Сергей сильно упрочил своё положение. Перед Олимпиадой его назначили Председателем спорткомитета Украины, и он достойно представил республику на этом спортивном мероприятии.

– Сергей! Привет! – Бабич радушно улыбнулся и протянул руку для пожатия.

– Да иди ты в задницу со своим приветствием! – злобно огрызнулся я.

Это была классическая сцена – встреча «толстого и тонкого». Довольный жизнью, преуспевающий Сергей Бабич, и я, хмурый, низвергнутый в отчаяние «безработный мойщик трупов».

– Что случилось, Сергей? – Бабич внимательно посмотрел на меня. – Какая муха тебя укусила?

– Да вот, посмотри, до чего я докатился, служа верой и правдой партии и КГБ! Который месяц сижу без работы – ни одна падла меня не берёт! – в сердцах пожаловался я.

– Нужна работа? Не проблема! Приходи ко мне, я тебя устрою.

– Не думаю, что это в твоих силах.

– Поверь, в моих силах гораздо больше, чем такая мелочь. Я сделаю тебя директором водно-спортивной базы.

– Послушай, Сергей, – устало сказал я. – Мне это уже знакомо. Сегодня ты мне говоришь – сделаю директором, а завтра будешь прятать глаза от смущения, пытаясь объяснить, что место занято.

По виду Бабича я понял, что этими словами сильно задел его самолюбие. Он слегка побагровел, сжал губы, а потом сказал, как отрезал:

– Завтра утром жду тебя в своём кабинете!

На следующее утро со всеми документами я сидел в приёмной Бабича. Через закрытую дверь слышно было, как он кому-то устраивает разнос по телефону. Как только разнос закончился, миловидная секретарша впустила меня внутрь.

– А, Сергей, здравствуй! – Бабич был настроен по-деловому.

Снял трубку и вызвал к себе начальника отдела кадров.

– Оформляем Цыганкова Сергея директором водно-спортивной базы «Буревестник».

– Хорошо, – сказал начальник отдела кадров, – я возьму его документы в отдел. Там и оформим.

– Э-э, нет! – ответил Бабич, увидев мою невесёлую ухмылку. – Неси печать и всё, что необходимо, сюда! Оформлять будешь у меня в кабинете!

Через два часа я был официально оформлен и проведен по всем документам директором базы. Меня переполняла благодарность к Сергею – поверить не мог, что мои злоключения в качестве безработного закончились.

– Ну что? Я же говорил, что будешь у меня работать! – улыбался Бабич. – Завтра принимай хозяйство!

А через два дня на моём новом рабочем месте раздался телефонный звонок.

– Срочно приезжай ко мне! – коротко бросил Бабич в трубу, и я помчался к нему с тяжёлым сердцем и уверенностью, что моя трудовая деятельность закончилась.

– Ну здорово, Сергей! Кому ж ты так нагадил в ЦК? – сразу огорошил меня вопросом Бабич. – Меня там сегодня так трамбовали за твоё назначение! Только что мордой о стол не били! Еле устоял!

– Так что теперь? – тихо спросил я. – Освобождать место?

– Зачем сразу освобождать? Я им тоже давно не мальчик. Зашёл в один высокий кабинет, пожаловался. И мне велели посылать всех недовольных на х…р! Что я и сделал! Всё, с сегодняшнего дня твой вопрос закрыт, работай смело!

Спортивная база

Итак, благодаря упорству Сергея Бабича замкнутый круг был разорван, и я стал директором водно-спортивной базы всеукраинского общества «Буревестник», расположенной на Трухановом острове. База была убогая, в запущенном состоянии, дорога к ней вела одна, да и та вся в выбоинах и колдобинах. Хорошо, что продав после развода «Волгу», я купил «Ниву» – на автомобиле другой марки вряд ли бы смог добираться на работу. Тем не менее, директорский кабинет в наличии имелся, хотя и скромный. Но не в моей ситуации перебирать харчами.

С первых же рабочих дней мне пришлось действовать примитивными средневековыми методами, чтобы завоевать авторитет начальника.Не успел я отработать неделю, как с единственного катера на подводных крыльях был украден двигатель. Охранник, дежуривший в эту ночь, послал меня подальше вместе с двигателем:

– Слышь, отвали! Раскомандовался! Я – бывший директор школы на пенсии. Могу и уйти отсюда. А по ночам воров отлавливать не собираюсь!

Тогда я внимательнее присмотрелся к составу охранников – один бывший директор школы, а остальные – «синяки» все в наколках, бывшие зэки. С директорами школ у меня был маленький опыт общения, да и то ученический, а вот с зэками я умел разговаривать и налаживать отношения – пригодилось сотрудничество с МВД и работа грузчиком в Сургуте. Кто-то из тренеров-байдарочников высказал предположение, что двигатель могли украсть с соседней базы СКА. Тогда я собрал «синяков»-охранников и поставил жёсткое условие:

– Или вернёте двигатель, или всех отсюда вышибу! Всё понятно?

– Начальник, только не волнуйся! Мы разберёмся! – Охранники сразу поняли, что я из бывших ментовских.

На следующее утро на базе меня уже дожидался начальник соседней станции СКА.

– Немедленно верните два наших двигателя! Это ваши люди украли!

«Ого! – подумал я. – Молодцы, ребята! Сработали чётко. Увели два вместо одного!»

– Кто бы говорил о воровстве! Вы первые украли наш двигатель!

– Ну ладно, – мой визави сразу сбавил обороты, – не будем ссориться по пустякам. Мы же соседи, как никак. Спортсмены и всё такое. Верните хотя бы один…

Да, время работы с людьми творчества и тонкой душевной организации ушло в прошлое. Должность директора водно-спортивной базы вернула меня на какое-то время в первобытные отношения. В моём ведении было несколько катеров сопровождения, пару сотен спортивных байдарок, с десяток грузовиков для их перевозки, а в подчинении – человек пятнадцать водителей и несколько десятков тренеров. Соревнования и сборы проходили в разных городах, и тогда необходимое количество байдарок грузилось в машины и отправлялось по месту назначения.

В самом начале моей работы на новом месте случилась авральная ситуация – нужно было срочно перевезти какое-то количество байдарок в Херсон на сборы. Я вызвал одного из водителей и велел ему ехать.

– Никуда я не поеду! – заявил мне здоровенный детина, нагло глядя в глаза.

– Возражения не принимаю. Поедешь!

– Да плевал я на твои указания! – сказал он в ответ, подошёл к моему директорскому столу, смачно харкнул на него и вышел из кабинета.

А я остался сидеть за оплёванным столом. И такая во мне поднялась ярость! Был на вершине карьерного взлёта – сначала директором объединения на киностудии, потом политруком ансамбля. После этого долго надо мной издевались, не давая работу. Теперь сижу на вонючем острове директором лодочной базы, в подчинении – бывшие зэки, и тут ещё какая-то гнида мне на стол харкает! Такие вещи не должны оставаться безнаказанными. Я решительно вышел на улицу и огляделся. Вокруг ходили «синяки», изображали рабочий процесс и посматривали на меня искоса, тренера бегали по своим делам, а этот наглый водила взял штангу и принялся демонстративно качать банки. Здоровенный мужик, одетый в галифе и кирзаки, с голым торсом, бугрящимся мышцами. Оценив ситуацию, я громко крикнул:

– Слышь, петух, а ну бегом ко мне!

«Синяки» рты пораскрывали и подтянулись поближе, тренера в удивлении обернулись, и все замерли в ожидании. Оскорбительный вызов брошен, сейчас что-то будет. Водитель швырнул штангу на землю, зарычал и побежал на меня. Он-то не знал, что я чемпион по дзюдо. Подлетел ко мне этот рычащий атлет, и я простым движением опытного дзюдоиста вынул из-под него ногу. Водитель грохнулся на спину, а я принялся его утрамбовывать. Надо признать, довёл он меня до белого каления. Наполовину вогнал мужика в песок, когда меня оттащили охранники.

– Остановись, начальник, ты ж его убьёшь!

– Приведите его в порядок! – велел я им, отдышавшись. – А ты, – пальцем ткнул в стонущего водителя, – когда утрёшь сопли, возьмёшь тряпку и тщательно вымоешь мой стол!

Вообще-то я не сторонник мордобоев, но иногда приходилось опускаться на уровень тех, с кем имеешь дело, чтобы объяснить простые истины. Именно этот случай, а не приказ о назначении утвердил меня в должности директора. Отныне в моём хозяйстве был полный порядок. Меня зауважали и поручения выполняли беспрекословно. Атланты-тренера с удивлением узнали, что я чемпион дзюдоист, а не просто жалкий директор назначенец. «Синяки» взяли шефство над моей Нивой – каждое утро я приезжал на работу на грязной, а уезжал на тщательно вымытой. И это была целиком их инициатива.

– Начальник, прими работу! – весело звал меня посмотреть на сияющую машину один из них.

Авторитет, знаете ли, большое дело! Даже добытый кулаками.

Крутой взлёт

Однажды, приблизительно через год работы на водно-спортивной базе, раздался настойчивый стук в дверь моего кабинета.

– Входите! – пригласил я, и на пороге нарисовался мужчина моих лет в строгом деловом костюме номенклатурного работника. Опытным взглядом я сразу оценил его, как человека с верхних этажей власти.

– Добрый день, Сергей Владимирович! Я – директор Укртелефильма, подразделения Гостелерадио Украины, Мужук Леонид Петрович.

– Здравствуйте! Чем обязан? – спросил я, стараясь не показывать своего удивления от появления на Трухановом острове такой важной особы.

– Я ознакомился с вашей биографией и отзывами с прошлых мест работы. Вы очень сильный организатор, а именно такой человек мне сейчас крайне необходим. Я предлагаю вам должность своего первого заместителя. Но… – он сделал паузу, – после того, как наведёте порядок в отделе хроники. Это очень важное направление, на сегодняшний день оно полностью провисло. Становитесь начальником отдела хроники и наладьте там работу!

Я сидел в состоянии нокдауна, пару раз даже встряхнул головой, не веря своим ушам. Мне, начальнику нескольких сотен байдарок, предлагают одномоментно стать у руля главного идеологического ресурса – телевидения.

– Если вы изучали мою биографию, то должны знать, что в ней не всё гладко. Надеюсь, вам известно, почему я сейчас управляю лодочным хозяйством? – поинтересовался я.

– Конечно, – он утвердительно кивнул, – мне всё известно. Но ваша кандидатура уже согласована ВЕЗДЕ. Повторяю, у меня завал, вы мне нужны. Если вы согласны – завтра нас ждёт на разговор председатель Гостелерадио Украины.

И тут состоялся диалог, как в старом анекдоте:

– Я могу немного подумать?

– Да.

– Подумал. Согласен!

Сергей Бабич искренне порадовался моему карьерному взлёту и легко, с добрыми напутствиями отпустил меня на новую должность. Мы пожали друг другу руки, и я помчался на встречу к председателю Гостелерадио Украины Охмакевичу Николаю Фёдоровичу. Он был настроен по-деловому, сразу перешёл со мной на «ты» и откровенно поделился проблемами.

– Сергей, нам нужен человек с твоей хваткой и организаторскими способностями. Что такое отдел хроники? Это выпуск общеукраинских новостей, так сказать, телевизионная передовица. Каждый вечер в 19-00 всё ЦК усаживается к телевизорам смотреть выпуск украинских новостей, а потом сравнивает их с новостями московскими в 21-00. ЦК требует, чтобы наша программа была не хуже столичной и по оперативности событий, и по наполнению, а у нас полный завал в кадрах – работа выполняется из рук вон плохо. Каждый вечер я сижу и жду вердикт от ЦК – остаюсь завтра на своей должности или уже свободен. Я устал каждый вечер не вынимать пальцы из розетки. – Он помолчал. – Ты берёшься за эту работу?

– Берусь, – ответил я, – но на определённых условиях.

– Каких?

– Во-первых, мне нужна постоянная связь с вами. Учитывая, что действовать нужно оперативно, я должен иметь право беспрепятственно зайти к вам в любой момент для консультации или принятия какого-то решения.

– Согласен.

– Во-вторых, если у меня отсутствует возможность связаться с вами, вы должны предоставить мне право самому принимать ответственные решения, ссылаясь на ваше одобрение.

Он аж крякнул от неожиданного условия, потом подумал и дал согласие.

– В-третьих, нужно ваше прямое указание в разные министерства и ведомства об оказании мне полного содействия по их линиям.

– Не проблема.

Итак, все мои условия были приняты, приказ о назначении подписан, и я снова совершил крутой карьерный взлёт.

Полномочия от МВД

За наведение порядка в отделе хроники я взялся с особым рвением – сказался год прозябания на Трухановом острове. Я соскучился по разгребанию «авгиевых конюшен». Первым делом разобрался с кадрами. Быстро разогнал половину любителей не просыхать на рабочем месте, частично набрал новых людей, раззнакомился со съёмочными «тройками» – кинооператор, звукооператор и режиссёр – и определил наиболее бойких и толковых. Их я отправлял на самые ответственные съёмочные задания.

В то время не было интернета и цифровых камер. Работники отдела хроники должны были мчаться на самолётах или автомобилях в разные уголки республики, быстро снять особо животрепещущие кадры, вернуться назад и проявить плёнку, всё это смонтировать и выпустить в сегодняшний, в крайнем случае, завтрашний телеэфир. Для обеспечения скоростного передвижения я вытребовал для отдела пять чёрных «Волг» в Интуристе с опытнейшими водителями отставниками КГБ. А затем обратился к Охмакевичу с просьбой о получении полномочий от МВД. Тот созвонился с Министром внутренних дел и велел мне ехать в Министерство, где меня уже ждали.

– Что требуется от МВД? – Министр сразу же перешёл к делу.

– Мне нужны специальные пропуска от МВД для отдела хроники.

– Значит так, вот тебе мой заместитель. У него в кабинете сам напишешь, какие нужны полномочия, он их оформит, а я подпишу. Ясно?

Чего ж тут не ясного? Гулять так гулять! В кабинете у заместителя я накатал бумагу, предъявителю которой позволялось превышать скорость, нарушать знаки и разметку и не останавливаться на требования ГАИ. При этом работникам МВД вменялось всячески содействовать и помогать предъявителю пропуска, а в случае необходимости и торжественно сопровождать с мигалками. Заместитель прочитал и крякнул от неожиданных требований, покачал головой, но беспрекословно оформил и подписал у Министра пять таких документов для водителей «Волг» и один, персонифицированный, для меня лично.

Через два дня я убедился, что пропуск работает идеально. Мчался по мосту Метро с левого берега Днепра на правый, превышая скорость, и мне «на хвост» сел бдительный патрульный ГАИ. Я остановился по его требованию и быстро вместо документов сунул подошедшему инспектору пропуск, подписанный Министром. Он внимательно прочитал бумагу, потом козырнул мне и спросил:

– Моё содействие требуется?

– Да. Становись с мигалками впереди меня и сопровождай до места назначения, чтоб ни одна падла не остановила.

– Есть!

И я помчался дальше по городу с машиной сопровождения.

С этими пропусками и при полной поддержке исполнительной власти на местах отдел хроники начал работать как часы. У меня было право входить в кабинет к Охмакевичу в любое время и без доклада для решения неотложных вопросов. А мои водители мчались на полных парах, успевая в срок доставить съёмочные группы на место назначения. Правда, иногда случались и небольшие курьёзы.

Однажды буквально за двадцать минут до вылета последнего самолёта в нужном направлении я получил указание срочно снять для новостей важное событие во Львовской области. Из телестудии до аэропорта Жуляны по-хорошему было около часа езды, а тут в распоряжении оставалось всего лишь двадцать минут. К счастью, у меня в штате был один водитель-ас, и именно ему я поставил задачу доставить группу точно ко времени. Можно только представить, что он вытворял на дороге, пытаясь развить сверхзвуковую скорость на «Волге». Члены съёмочной группы чуть не поседели во время этой поездки, они сползли с сидений, в ужасе зажмурились и закрыли руками уши, чтобы не слышать визга тормозов, гудков клаксонов и несущихся вдогонку матов. Половина пути осталась позади, как вдруг прямо перед «Волгой» выскочил капитан ГАИ с палочкой. «Волга» резко затормозила.

– Ваши документы!

Водитель без лишних разговоров сразу же протянул ему пропуск. Тот взял его и, бегло просмотрев, снова потребовал документы.

– Да ты читай бумагу! Там подпись Министра! – воскликнул водитель, понимая, что теряет драгоценные секунды.

– Срал я на твою бумагу и на подпись! – взревел капитан. – А ну, живо выходи из машины!

Водитель был очень исполнительным работником и чётко выполнял поставленные задачи. Недолго думая, он нажал на педаль газа, и машина рванула вперёд.

– Стой! – заорал капитан и через открытое переднее стекло вцепился в руль.

Никто, конечно, останавливаться не собирался, «Волга» набирала скорость, таща за собой капитана. Метров через пятьдесят он выпустил руль, и автомобиль помчался дальше. Съёмочная группа была доставлена точно к отправлению самолёта и благополучно вылетела на съёмки. А водитель-ас позвонил мне из аэропорта:

– Сергей Владимирович, задание выполнил! Но у меня проблемы! Думаю, что вернуться в студию не смогу, на мою машину наверняка ориентировки по всем постам разосланы. Если меня возьмут – бить будут долго и больно.

И он рассказал мне в подробностях об инциденте с капитаном. Я ободрил водителя, и, не мешкая, набрал номер первого заместителя МВД:

– Здравствуйте, это начальник отдела хроники теленовостей, Цыганков Сергей. Сегодня один из ваших подчинённых чуть было не сорвал выпуск вечерних новостей!

– Как это понять? – В голосе заместителя послышалось напряжение.

– Моя съёмочная группа по заказу из ЦК в срочном порядке должна была вылететь на освещение важного события. Времени оказалось в обрез, водитель машины ехал очень быстро, но аккуратно, пока его не остановил капитан ГАИ, которому сразу же была предъявлена бумага с подписью Министра. И знаете, что ответил капитан?

– Что?

– Он сказал: «срал я на вашу бумагу и на подпись!» Каково? Мой водитель очень ответственный человек, он не мог провалить поручение ЦК, поэтому продолжил движение. Правда, так нечаянно получилось, он за собой немного проволок капитана… Недалеко… Метров пятьдесят…

– Бля… – выдохнул голос в трубке, – чего ж он его не убил-то? Найду этого падлу и пересажу на комбайн! «Срал он на бумагу», говоришь? Он ещё дерьмом своим подавится!

– Там, понимаете, водитель боится ехать обратно… Думает, что его загребут на первом же посту и прибьют…

– Пусть не бздит! Начальнику городского ГАИ сейчас дам распоряжения! И если хоть одна падла задержит вашего водителя – все на комбайны пересядут…

Я облегчённо вздохнул.

О том, насколько чётко работал отдел под моим руководством, могу рассказать на небольшом примере. Первое сентября, девять часов утра, звонок от Мужука.

– Сергей, только что позвонил председатель Гостелерадио Охмакевич. У него сегодня ностальгическое настроение. Хочет, чтобы в вечерних новостях показали сюжет про первый звонок из его родного села на Житомирщине.

– Это конечно здорово! Только насколько я понимаю, линейки в школах уже заканчиваются.

– Я это знаю, Сергей. И Николай Фёдорович знает. Но сюжет сделать надо.

– Хорошо. Сейчас отправлю группу, а вы созвонитесь с местным руководством – чтоб через два часа линейка стояла во дворе школы!

Когда группа прибыла на место, ученики и учителя со счастливыми лицами стояли, выстроившись на линейку. Снова дети читали стихи, снова звенел первый звонок, а вечером довольный председатель смотрел сюжет о родных местах.

Как-то раз, летней ночью, возвращаясь с пьяных посиделок после особо удавшегося выпуска новостей, я был остановлен инспектором ГАИ. Откуда он только взялся на пустынной ночной улице? Каюсь, за рулём я был в пьяном виде, но, не смущаясь, протянул подошедшему инспектору свой именной пропуск.

– Ого! Да вы хорошо приняли! – Гаишник помахал рукой перед своим лицом, отгоняя запах моего перегара.

– Ты не маши рукой, а бумагу читай! – назидательно сказал я.

Он прочитал и покачал головой:

– Да-а, бумажка, несомненно, была хорошая. Только я вам настоятельно рекомендую её заменить.

– Это почему же?

– Дело в том, что подпись недействительна.

– Ты чего, парень? Это личная подпись Министра внутренних дел! – возмутился я.

– Уже бывшего. Его сегодня сняли.

На меня словно ушат холодной воды вылили. Я даже протрезвел и с любопытством уставился на инспектора ГАИ. Как так получилось, что этот юнец знает, что Министра сняли, а я, начальник отдела хроники, передового края гущи событий, ничего об этом не знаю.

– А ты-то, откуда знаешь? – удивился я.

– Работа такая, – пожал он плечами и отпустил меня.

Жертва борьбы с приписками

Как и обещал Мужук, после налаживания работы в отделе хроники он назначил меня своим первым заместителем и поставил новую задачу:

– Сергей, нужно поднимать направление телевизионных фильмов.

Как раз с фильмами мне всё было понятно. По сравнению с полнометражными художественными на киностудии Довженко, телевизионные выглядели парой пустяков. Никаких армий, кавалерий, взрывов и толп массовки.

Первым делом я собрал всех директоров фильмов и их заместителей и объявил, на каких условиях мы начинаем совместную работу:

– Планы выполняем, работу делаем качественно, и, самое главное, не воруем. Поверьте, я умею хорошо разбираться в финансовых документах. Если кто сомневается – может навести обо мне справкина киностудии Довженко.

– Уже навели, – раздался чей-то унылый голос. – И о прозвище «Удав», которое вам дали на киностудии, нам сообщили.

– Вот и прекрасно! – Я улыбнулся. – Тогда вам должно быть известно, что никого без веской причины «не проглочу», а наоборот, буду вам первым помощником. И если у кого-то возникнут объективные обстоятельства для невыполнения обязательств – я всегда приду на помощь и подскажу, как выйти из сложившейся ситуации.

Но, как говорится, «на ловца и зверь бежит». Я словно притягивал к себе трудновыполнимые задачи, косяками преследовавшие меня на киностудии. Так вышло и на этот раз – не успел я заняться телевизионными фильмами, как меня вызвал к себе Мужук.

– Сергей, из Москвы поступила команда за год снять четырёхсерийный антиамериканский фильм.

– Леонид Петрович! Они там что, с ума посходили?! За год с «нуля» снять четыре серии – это нереально!

– Сергей, из ЦК спущено указание – фильм снять! А твоя задача – выполнить!

– Хорошо, – сдался я, – но мне нужно съездить в Москву в Гостелерадио СССР для обсуждения поставленной задачи. Сможете мне организовать встречу с высшим руководством?

– Не проблема! – ответил Мужук, и я отправился в Москву к первому заместителю Гостелерадио СССР.

На встрече я попросил пригласить на разговор заместителя по производству и спросил у него, можно ли снять четырёхсерийный фильм за год. Ответ, как я и ожидал, последовал отрицательный. Первый заместитель пожал плечами:

– Да мы тут все это понимаем, но ничего поделать не можем – распоряжение из ЦК.

– Понимаю. Поэтому у меня есть встречное предложение, но нужно принципиальное одобрение самого Лапина.

Пояснение для тех, кто не в курсе. Лапин Сергей Георгиевич в то время бессменно много лет занимал должность Председателя Госкомитета СССР по телевидению и радиовещанию. Это был один из влиятельнейших людей в стране, личный друг покойного Леонида Брежнева, один из немногих, кто мог по-свойски обращаться к нему «Лёня». Этот человек оставался на своём посту и после смерти Брежнева, при Андропове и Черненко.

– Что за предложение?

– Наша телестудия будет работать, конечно же, на износ. Мы постараемся всё сделать по максимуму, и через год я представлю не законченный фильм, а так называемый «рабочий материал». А вы должны его принять, как фильм, но с поправками. На внесение поправок будет выделено ещё два-три месяца, так нам необходимых. Но в отчётной документации фильм будет значиться, как принятый.

– Гениально, – просиял заместитель, – бегу к Лапину.

Лапин одобрил моё предложение, и работа закипела. Используя связи в МВД и КГБ, я поднял всех фарцовщиков и валютчиков Киева. Они обеспечивали съёмки необходимым реквизитом – джинсами, импортными вещами и техникой. Ещё бы! Требовалось весьма правдоподобно снять капиталистическую Америку в Киеве. Нам это удалось, и через год я представил в Гостелерадио СССР в Москве заранее оговоренный «рабочий материал». Но он был принят за подписью самого Лапина, как готовый фильм, и указаниями внести поправки. В Киеве фильм также получил все необходимые резолюции Гостелерадио Украины. У телестудии появилось время на его доработку, а на меня полетел донос в прокуратуру.

В то время страну охватила активная и беспощадная борьба с приписками. А сдача «рабочего материала» под видом готового фильма – это классический случай приписок. Когда на бумаге есть, а в реальности – ещё нет. И в один прекрасный день в моём кабинете раздался звонок из городской прокуратуры с требованием прибыть следующим утром на разговор.

Утром я появился в назначенное время. Прокурор, встретивший меня, был настроен весьма решительно и сразу взял с места в карьер.

– Ну что, товарищ Цыганков? Погулял на свободе – и хватит! Будем наручники надевать? – Прокурор буравил меня свирепым взглядом. – Приписками занимаетесь? Мне всё о вас известно! Биографию вашу изучили! За вами давно тюрьма плачет! – Потрясал он кулаками, пытаясь сломать меня психологически. – Вот бумага и ручка! Давайте, пишите покаянную!

Я внимательно выслушал его вступительную речь и сразу согласился:

– Конечно! Прямо сейчас дам признательные показания, но только в присутствии главного прокурора. Пригласите его, пожалуйста.

После моего согласия давать показания в кабинете появился прокурор с генеральскими погонами.

– Я вас слушаю, – обратился он ко мне.

– Понимаете, тут дело не в приписках за обычный проходной фильм, – начал я. – Вы затронули идеологическую антиамериканскую картину. А потому предлагаю вам выйти из этих стен и обсудить ситуацию на свежем воздухе.

Генерал оказался весьма понятливым, и через несколько минут мы прогуливались по улице.

– Я должен вас предостеречь об опасности, – сразу же перешёл я к делу. – Вы даже не представляете себе, в какую грязную историю вас втравили.

– Только не надо брать на понт! – резко осадил меня прокурор.

– Я и не собирался. Наоборот, я вам сочувствую. Думаю, что вас подставили вышестоящие недоброжелатели. Вы внимательно просматривали папочку с материалами фильма?

– Просматривал! И что?

– Вы, наверное, не обратили внимание на то, что там есть резолюция самого Лапина, ближайшего друга покойного Брежнева.

– Вот именно, что покойного, – хмыкнул генерал. – А резолюцию я видел.

– Тогда вам, думаю, известно, что бывший Председатель КГБ, а ныне Генсек ЦК КПСС Андропов оказывает Лапину всяческую поддержку. А учитывая, что фильм принят Лапиным, вы понимаете, что обвинение в приписках затрагивает непосредственно его? Вы не меня обвиняете в приписках, вы самого Лапина пытаетесь привлечь к ответственности! Генерал, – я посмотрел на прокурора с удивлением, – вы же знаете, как работает система. За такие действия вас просто изымут из оборота…

Он походил ещё пару минут, обдумывая мои слова, а потом остановился и протянул мне руку для пожатия.

– Я ваш вечный должник! Вот б…ди! Такая подстава!

Решительным шагом он направился обратно в кабинет, увлекая меня за собой, и грозным голосом отдал распоряжения своему удивлённому подчинённому:

– Дело немедленно закрыть! Донос ложный! Впредь думайте, прежде чем таким неподтверждённым писулькам ход давать! – Потом повернулся ко мне: – Охмакевичу передавайте наилучший привет! Я лично позвоню ему и извинюсь за неприятный инцидент! Всего вам хорошего!

Со вздохом облегчения я вышел из здания прокуратуры.

Ультиматум для КГБ

Первоначально планировалось рассказать эту историю с указанием действующих лиц, но многие из них ещё живут и здравствуют. Им могут не понравиться некоторые подробности, представленные на публику. Однако и оставить без внимания этот эпизод не получается, потому что он является важным звеном в последующей цепочке событий. Поэтому в рассказе передана суть произошедшего, но без раскрытия имён и фамилий.

Здание Укртелефильма находилось в нескольких сотнях метров от дома, в котором жила вдова и взрослые сын и дочь моего покойного друга, с которым мы работали ещё на киностудии имени Довженко. Я поддерживал отношения с этой семьёй, иногда ко мне на работу заходила дочь товарища – поболтать по-дружески, посетовать на нескладывающуюся личную жизнь. Молодая женщина совсем недавно вышла замуж, но вместо радости и счастья, замужество принесло ей слёзы и отчаяние. Сразу после заключения брака милый, любящий парень трансформировался в злобного человека, скандалами и истериками превратившего существование всей семьи в ад. Женщина несколько раз подавала на развод, но всякий раз муж отказывался с ней разводиться, хотя ни о каких чувствах и семейных отношениях речь уже не шла. Он поставил ультиматум – разменять квартиру, в которую он пришёл, и отдать ему часть. Условие было заранее невыполнимым, так как квартира была ведомственная, полученная покойным другом при жизни, а ведомственные квартиры в то время не подлежали разменам. Семья оказалась в замкнутом круге – жить нельзя разъехаться. Запятую можно поставить на выбор.

Я узнал, что мужчина работает под руководством моего очень хорошего знакомого и попробовал повлиять через него на ситуацию, но встретил неожиданно жёсткий отпор.

– Всё неправда! – заявил мой знакомый. – Он хороший парень, а они над ним издеваются.

– Тогда пусть хороший парень согласится на развод, – предложил я.

– Не лезь не в своё дело! – отрубил мой знакомый, и наш разговор на этом закончился.

Тогда я решил действовать самостоятельно. Признаюсь, не слишком красивым способом. Узнал, когда состоится ближайшее заседание по делу о разводе, подъехал к зданию суда на чёрной «Волге» и стал дожидаться выхода «счастливой супружеской» пары. Как только они вышли, я направился к ним.

– Ну что?

– Он снова не дал согласие, – покачала женщина головой.

Тогда я обратился к её мужу:

– Смотри сюда, шнурок, – произнёс я своим самым убедительным тоном. – Видишь Волгу? Если в следующий раз ты не дашь согласие на развод, я положу тебя поперёк дороги и несколько раз проедусь туда-обратно этой машиной. Сомневаешься – наведи обо мне справки, убедишься, что я выполняю свои обещания…

На следующий день я узнал, что парень написал на меня заявление об угрозе жизни, но не понёс его в милицию, а для начала решил заручиться поддержкой старших товарищей, по странной случайности почему-то из КГБ. Но я ведь тоже был не очень прост и включил свои связи. Тут-то и вскрылась интереснейшая семейная история. Старший брат не желающего давать развод муженька работал в КГБ, и по пьянке выбалтывал много интересного о своём карьерном росте. Удовлетворяя непосредственного начальника, брат добровольно отдавал в пользование не только приборы крупной бытовой техники из своей квартиры, но и собственную жену… Проблемы морали его не обременяли. Карьера любой ценой – главная цель жизни. Вот он-то и руководил младшим братом, и тот действовал по его указке, женившись на дочери моего покойного друга.

Разобравшись, что имею дело с парой отморозков, я начал действовать решительно. В конце рабочего дня написал докладную записку в Москву на имя Председателя КГБ СССР, в которой изложил следующую ситуацию. Дискредитируя честь КГБ, на Украине творятся безобразнейшие дела. Обижают вдову и детей заслуженного творческого человека. Муж дочери, под руководством своего брата, работника КГБ, превратил жизнь семьи в ад. А брат также работает под руководством негодяя, творящего беззаконие и непотребство, используя своих подчинённых. Прошу вмешательства и восстановления справедливости и так далее. Подписался своим агентурным именем и вызвал на разговор куратора Укртелефильма от КГБ.

– Вот, – протянул я письмо прибывшему куратору, – ознакомься.

Тот начал читать и по мере чтения меняться в лице.

– Что это? – спросил он с ужасом.

– Подожди, не дрожи, – успокоил я. – Это всего лишь копия. А вот оригинал уже в Москве, но пока не у Председателя, а у моих доверенных людей. Если со мной что-то случится – бумага немедленно ляжет на стол Председателя. Теперь успокойся и послушай. Наша контора не виновата, что в её рядах есть конченые уроды. Возьми эту копию и покажи начальству. Я не хочу войны! Просто я не могу отдать семью своего товарища на съедение. Я прошу немногого – оставьте людей, потерявших кормильца, в покое! Уберите от них провокаторов!

– Сергей, ты сошёл с ума! Как я пойду с таким письмом наверх?

– Тогда с очень большой долей вероятности оно попадёт к Председателю. Но через моих друзей твоё руководство узнает, что сначала я обращался к тебе, и ты мог предотвратить катастрофу…

На следующий день куратор Укртелефильма позвонил мне и сообщил хорошую новость:

– Сергей, всё в порядке. Парень уже даёт развод и выписывается из квартиры. – Последовала пауза. – Но и ты ж там не забудь, отзови бумажку…

Я поблагодарил за быстрое решение вопроса и уверил, что с моей стороны проблем не будет. Положил трубку и долго раздумывал над тем, что же произошло. Во-первых, мой дерзкий блеф с письмом удался, а во-вторых, я – маленький винтик в системе, осмелился поставить условие конторе и добился его выполнения. Я понял, что нажил себе ещё одного врага. «Интересно, – размышлял я, качаясь в кресле, – каким образом меня будут убирать – устроят автокатастрофу или какой-нибудь несчастный случай на рыбалке или работе?» Но в конторе рассудили иначе. Меня решили оставить в живых, но «повоспитывать», и ответный удар от системы не заставил себя долго ждать.

Низвержение

В скором времени мне поручили принять активное участие в разоблачении якобы воровской шайки, совершающей крупномасштабную валютную диверсию против СССР. И я, идейный дурак и борец с расхитителями социалистической собственности, легко купился на эту провокацию!

В присутствии куратора от КГБ мой начальник рассказал мне о некоем сговоре на Полтавском горно-обогатительном комбинате (ГОК). Якобы таможенники доложили КГБ о том, что ими замечены подозрительные сделки по скупке французами всех неликвидов у предприятия, причём в огромных количествах. При негласной проверке выяснилось, что под видом неликвидов ГОК официально продавал железную руду высокого качество за смешные деньги. Разница в цене – в два-три раза. Огромные суммы наличной валюты делились «под столом». И якобы главный дирижёр и вдохновитель этих преступных действий один из подчинённых мне директоров Укртелефильма. Мне поставили простую задачу – предоставить неопровержимые доказательства, что этот человек ворует на производстве фильмов. Это будет повод для ареста, после которого конторараскрутит дело о хищениях на ГОКе.

Дело мне сразу не понравилось. Во-первых, я совсем не представлял логику связи между ГОК и Укртелефильмом. Во-вторых, я не мог понять, зачем нужен, если и у таможенников, и у КГБ собраны все материалы по воровским махинациям. Как говорится, берите человека и предъявляйте ему обвинения. Но куратор от КГБ уверил меня, что наверху решили начать от простого воровства к сложному и поручили это сделать мне.

– Сергей, контора на теня рассчитывает. – Куратор дружески похлопал меня по плечу и крепко пожал руку.

И я занялся поиском доказательного материала. Благо, искать было несложно. В документах я прекрасно разбирался, и в скором времени предоставил своему руководству толстую папку, где в подробностях были расписаны украденные на Укртелефильме суммы указанным директором.

На следующий день после предоставления папки с несомненными фактами воровства, я спешил в кабинет к Председателю Охмакевичу для решения какого-то неотложного вопроса. По привычке решительным шагомнаправился к двери кабинета, как вдруг мне перегородила дорогу секретарша.

– Вам туда нельзя!

Я опешил:

– Как это нельзя, если у меня есть право беспрепятственного входа!

– Сергей Владимирович, – секретарша отрицательно покачала головой, – Николай Фёдорович просил передать, что с этого дня в ваших услугах больше не нуждается!

Я стоял, как громом поражённый! В голове не укладывалась такая немилость. Ничего ещё не понимая, я поехал на Укртелефильм к Мужуку.

– Леонид Петрович! Что случилось? Мне передали, что в моих услугах больше не нуждаются!

Мужук развёл руками:

– Сергей, раз сказали – значит, не нуждаются. Пиши заявление об увольнении по собственному желанию.

Я был в полном недоумении и помчался для разъяснений к куратору от КГБ.

– Сергей, я ничего не могу сделать, – развёл тот руками. – Ты сильно разозлил людей из ЦК. Вот скажи, кто тебя просил копать под их человека? Подозревать его в воровстве? Собирать бумаги?

– Но ведь я это делал по поручению КГБ…

– Никто тебе такого поручения не давал! – резко ответил куратор. – Это твоя личная инициатива! Ты не туда полез, и сам в этом виноват! Поэтому пиши заявление и освобождай должность!

Разве мог я спорить с системой, устроившей мне классическую подставу? Не мог. Написал заявление и снова оказался «безработным мойщиком трупов».

Жалкий инженеришка

В этот раз я недолго ходил безработным, контора решила поручить мне новое «разоблачение». После карьерных взлётов до директора объединения на киностудии и первого заместителя Укртелефильма, мне благосклонно предложили занять должность… инженера в Украттракционе. Отказаться я не мог – в памяти ещё были живы воспоминания о скитаниях в поисках хоть какой-нибудь работы. Правда, в данном случае, я должен был изображать из себя инженера, а на самом деле – выявить тайные денежные потоки и обеспечить посадку директора Украттракциона в тюрьму. (Мало мне было «посадки» директора Укртелефильма).

Перед тем как отправлять меня на новое место работы, со мной провели инструктаж. Как было выявлено следственными органами, на предприятии шёл массовый вывод наличных денег. Украттракцион проводил через кассы лишь малую часть своих доходов, а остальные наличные рассредоточивались в карманах руководства и чиновников на местах разных уровней и должностей. Первым заместителем уже несколько лет работал также человек от конторы, но безрезультативно. Требовалось срочное «усиление позиций» на месте, и выбор пал на меня. Только контора не учла, что история с ГОКом научила меня быть осторожным и не бросаться слепо выполнять поручения старших товарищей.

У директора Украттракциона, Бориса Яковлевича (имя изменено), везде были отличные связи. И ещё до моего появления на работе он уже знал, кто именно меня направил. Поэтому всем подчинённым было дано указание «травить» кагэбэшного назначенца. Что они и делали на каждом производственном собрании – поносили меня на чём свет стоит.

Я быстро выяснил причину, почему первый заместитель не выдавал результат по разоблачениям. Нет, оказалось, это не деньги. Другое. Он с головой погряз в любовном романе с секретаршей, и ему было не до разоблачений. Как бы самого не разоблачили. Увидел я и роскошь, в которой купались все городские и районные руководители Украттракциона. Дорогие импортные вещи, в которых они приезжали к директору, мне и во сне не могли присниться. А потом кто-то шепнул про маленькую хитрость, которую они проделывают со своими автомобилями. Якобы директор запретил им покупать машины классом выше «Жигулей», чтобы не привлекать лишнего внимания, но разрешил каждый год приобретать новые такого же цвета. При этом отдельно договариваться с госавтоинспекцией и на новый автомобиль перебивать номера со старого. Таким образом создавалось впечатление, что человек из года в год ездит на одном и том же автомобиле. Увидел я и всю структуру связей Украттракциона, как с криминальным миром, так и с высшими руководящими органами. И мне, кажется, стала понятна причина, по которой меня сюда направили…

На одном из производственных собраний, как обычно, в мой адрес понеслись бесконечные жалобы и претензии. Слушал я этот словесный понос, слушал, а потом встал и со словами:

– Весь этот цирк можете продолжать без меня! – ушёл в свой кабинет.

Через минуту следом за мной влетел директор с лицом, перекошенным злобой, и проорал:

– Ты думаешь, я не знаю, откуда ты пришёл, и что тебе надо?! Срать я хотел на тебя и твою контору! Я и не таких перемалывал!

Выбежал из моего кабинета – и со всему маху хлопнул дверью! Секретарша чуть под стол от страха не нырнула. Я немного посидел, собрался с мыслями, а потом направился в его кабинет. Захожу – сидит Борис Яковлевич, оценивает меня колючим взглядом.

– Знаете, Борис Яковлевич, – усмехнулся я, – должен сказать, что у вас были очень плохие учителя. Дверью вас хлопать толком не научили. Сейчас я вам покажу, как это надо делать. – С этими словами я так грохнул дверью его кабинета, что чуть не обвалилась люстра, а испуганная секретарша с удивлением смотрела на куски отвалившейся от стены штукатурки.

Крайне собой довольный, с чувством исполненного долга, я вернулся в свой кабинет. Но не успел подумать: «Эх, кажется, я снова безработный», как дверь открылась, и вошёл Борис Яковлевич. Куда только делось колючее выражение глаз? Ко мне пришёл совершенно другой человек, сияющий дружелюбием, с лёгкой усмешкой и умным взглядом.

– Сергей, давай договариваться.

– Согласен. Вы хотите прямо здесь? – Я обвёл кабинет красноречивым взглядом.

– Приглашаю тебя на обед. За столом и поговорим. – предложил директор, и я согласился.

Он повёз меня в дорогой ресторан и угостил шикарным обедом. Официанты суетились, вынося всевозможные деликатесы – икру, сёмгу, осетрину… В конце обеда Борис Яковлевич задал вопрос:

– Сергей, чего ты хочешь?

Я пригубил бокал с вином, выдержал небольшую паузу, собираясь с мыслями, а потом ответил:

– Вам совершенно правильно доложили, кто я, и от какой организации. Но в этом никакой тайны нет и не было. Думаю, что вы навели обо мне справки, и знаете особенности моего характера. Наверняка вы знакомы с Князем с киностудии Довженко, – директор усмехнулся и кивнул. – Я не побоялся вступить с ним в схватку ещё на заре своей юности. Но поверьте, я вам не враг. Я прекрасно понимаю, для чего меня сюда послали. Контора решила одним махом убить двух зайцев. Я вас должен «съесть», и тем самым освободить кому-то другому место. А меня просто не останется в живых, если ваши люди поймут, что я виновен в вашем крахе. Но я не согласен умирать – у меня две девочки, их надо вырастить.

– Что ты предлагаешь?

– Предлагаю обоюдно изображать процесс. Вы делаете вид, что не мешаете мне работать, а я делаю вид, что копаю под вас. Поймите, мне вообще не нужен этот Украттракцион! Мне нужно время, чтобы пересидеть опалу!

– Сергей, я ценю твою откровенность. Что я тебе за это должен?

– Борис Яковлевич, – я укоризненно покачал головой, – неужели вы плохо наводили обо мне справки? Вы должны были бы знать, что я до вас ни у кого ничего не брал, при вас не буду и после вас тоже.

На доброжелательный разговор и закончился. А спустя какое-то время, на производственном собрании в мою сторону, как обычно, посыпались претензии и жалобы. Как вдруг Борис Яковлевич, до нашего разговора в ресторане всегда одобрительно молчавший, прервал очередного оратора:

– А теперь вы все послушайте меня! – рявкнул он. – Я вас знаю, как облупленных! Вы воруете и растаскиваете, а он, – директор сделал паузу и направил в мою сторону указательный палец, – честный человек и живёт на одну зарплату. Это – мой работник, он подчиняется только мне, я лично даю ему указания. А вы сами разбирайтесь со своими проблемами!

Воцарилась тишина. Недоумённые взгляды в мою сторону постепенно сменялись на уважительные. Видать, я какая-то важная персона, раз сам Борис Яковлевич взял под свою опеку. Собрание закончилось тихо, и с тех пор никто ко мне не придирался. А вскоре и руководство в КГБ поняло, что толку от меня мало на этом направлении, и я был переведён в маленький фольклорный ансамбль. Зато на должность целого директора!

Едем в Ялту!

Принял я ансамбль – с десяток танцоров, столько же певцов и небольшой оркестрик. Это, конечно, не ансамбль имени Вирского и не хор Григория Верёвки, но ребята все подобрались талантливые – замечательно пели и танцевали. В этом же ансамбле был ещё начинающий, молодой солист-скрипач Вася Попадюк, ныне очень известный музыкант из Канады. Он уже тогда творил виртуозные чудеса со своей скрипкой, и его выступления всегда проходили на «бис». Ансамбль постоянно гастролировал по небольшим городкам, посёлкам и районным центрам.

Меня, конечно же, никакие районные центры не устраивали. Я хотел заграницы! Или чего-то вроде этого. Поэтому собрал свою группу и объявил, что им сильно повезло с новым руководителем, который организует счастливую концертную жизнь. Кто-то посмотрел на меня с недоверием, кто-то с саркастической усмешкой, а кто-то – с надеждой и восторгом. Как бы там ни было, я начал действовать! Купил торт «Киевский» и билет в Москву, приехал в столицу и без блатов и предварительных звонков, на одном оптимизме, сразу направился в Госкомитет «Интурист СССР».

– Здравствуйте, девушки! – поздоровался я с самой обаятельной улыбкой в секретариате председателя Госкомитета – Я – Цыганков Сергей, директор фольклорного ансамбля из Киева.

– Здравствуйте, – поздоровались со мной восемь женщин, сидящих за офисными столами. – Вы что-то хотели?

– Ничего особенного. Просто я председателю торт привёз. «Киевский»! Свеженький! Только на полки магазина вынесли, я сразу хвать – и в Москву!

Восемь пар глаз молодых женщин уставились на меня с удивлением и любопытством. Одна из них встала и зашла в кабинет к председателю, а затем попросила меня войти.

– Торт из Киева? – спросила женщина средних лет, сидящая за массивным столом, заваленным стопками документов.

– Да, специально для вас привёз! Очень вкусный!

– А я его бесплатно не возьму! – Женщина взглянула на меня с хитринкой.

– А я вам бесплатно его и не отдам! – Я сразу встроился в тон, заданный председателем. – Не с моей смешной зарплатой торты бесплатно раздавать! С вас – три рубля!

Женщина весело улыбнулась, достала из ящика стола трёшку и передала мне.

– Девчата! Ставьте самовар, тащите чашки – будем чай пить с тортом! – крикнула она громко девушкам из секретариата. – Ну, присаживайся, гость из Киева. Рассказывай, что надо?

В это время на столе появились чашки, блюдца, сахар, какие-то конфеты. В кабинете царило весёлое оживление – видно было, что у девушек из секретариата самые приятные дружеские отношения с их начальницей. Когда торт был разобран по кусочкам, и девчата расселись с чаем вокруг стола, я начал излагать свою просьбу. Но для начала кратенько рассказал, кем был до того, как стал директором ансамбля, и притравил пару смешных баек из актёрской жизни и про заграницу.

– А теперь мне доверили небольшой фольклорный ансамбль, и ребята в нём все очень хорошие. Так хочется им жизнь показать, порадовать интересными гастролями, – сетовал я. Пусть не сразу за границу, так хотя бы перед иностранцами выступить. Я знаю, что в Интуристе есть два направления для иностранцев – Ялта и Дагомыс…

– Это хорошая мысль! – прервала меня председатель. – Насчёт Ялты прямо сейчас и свяжусь. – Она отставила чашку с чаем и набрала номер телефона. – Аллё! Да, это я! У меня есть очень хороший ансамбль из Киева. Да! Вставьте их в график гастролей! А чего тянуть? Прямо сейчас и вставляйте. Пусть весну и лето у вас поработают. К вам приедет директор ансамбля Цыганков Сергей, с ним всё обсудите… Да! Скоро будет! Встречайте лично!

Мы допили чай, и я отправился к председателю «Интуриста РСФСР» на личной служебной машине этой удивительной женщины. У входа меня с нетерпением дожидался председатель.

– Вы – Цыганков Сергей? – Он протянул руку для пожатия. – Очень приятно. Когда желаете отправляться с ансамблем на гастроли?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Отлично. Тогда с апреля и начнёте. Вас устроит? – Председатель повёл меня в свой кабинет. – Скажите, а что это за ансамбль, что о нём хлопочет сама? – Он многозначительно поднял вверх указательный палец.

– Очень хороший, фольклорный! – бодро отрапортовал я, замирая от неожиданной удачи.

Вот так просто, за непринуждённой беседой с чашкой чая у председателя в Госкомитете, без блата и указаний сверху, мне удалось организовать гастроли в одно из самых заветных мест советского человека – в Ялту!

Едем в Ялту!

Принял я ансамбль – с десяток танцоров, столько же певцов и небольшой оркестрик. Это, конечно, не ансамбль имени Вирского и не хор Григория Верёвки, но ребята все подобрались талантливые – замечательно пели и танцевали. В этом же ансамбле был ещё начинающий, молодой солист-скрипач Вася Попадюк, ныне очень известный музыкант из Канады. Он уже тогда творил виртуозные чудеса со своей скрипкой, и его выступления всегда проходили на «бис». Ансамбль постоянно гастролировал по небольшим городкам, посёлкам и районным центрам.

Меня, конечно же, никакие районные центры не устраивали. Я хотел заграницы! Или чего-то вроде этого. Поэтому собрал свою группу и объявил, что им сильно повезло с новым руководителем, который организует счастливую концертную жизнь. Кто-то посмотрел на меня с недоверием, кто-то с саркастической усмешкой, а кто-то – с надеждой и восторгом. Как бы там ни было, я начал действовать! Купил торт «Киевский» и билет в Москву, приехал в столицу и без блатов и предварительных звонков, на одном оптимизме, сразу направился в Госкомитет «Интурист СССР».

– Здравствуйте, девушки! – поздоровался я с самой обаятельной улыбкой в секретариате председателя Госкомитета – Я – Цыганков Сергей, директор фольклорного ансамбля из Киева.

– Здравствуйте, – поздоровались со мной восемь женщин, сидящих за офисными столами. – Вы что-то хотели?

– Ничего особенного. Просто я председателю торт привёз. «Киевский»! Свеженький! Только на полки магазина вынесли, я сразу хвать – и в Москву!

Восемь пар глаз молодых женщин уставились на меня с удивлением и любопытством. Одна из них встала и зашла в кабинет к председателю, а затем попросила меня войти.

– Торт из Киева? – спросила женщина средних лет, сидящая за массивным столом, заваленным стопками документов.

– Да, специально для вас привёз! Очень вкусный!

– А я его бесплатно не возьму! – Женщина взглянула на меня с хитринкой.

– А я вам бесплатно его и не отдам! – Я сразу встроился в тон, заданный председателем. – Не с моей смешной зарплатой торты бесплатно раздавать! С вас – три рубля!

Женщина весело улыбнулась, достала из ящика стола трёшку и передала мне.

– Девчата! Ставьте самовар, тащите чашки – будем чай пить с тортом! – крикнула она громко девушкам из секретариата. – Ну, присаживайся, гость из Киева. Рассказывай, что надо?

В это время на столе появились чашки, блюдца, сахар, какие-то конфеты. В кабинете царило весёлое оживление – видно было, что у девушек из секретариата самые приятные дружеские отношения с их начальницей. Когда торт был разобран по кусочкам, и девчата расселись с чаем вокруг стола, я начал излагать свою просьбу. Но для начала кратенько рассказал, кем был до того, как стал директором ансамбля, и притравил пару смешных баек из актёрской жизни и про заграницу.

– А теперь мне доверили небольшой фольклорный ансамбль, и ребята в нём все очень хорошие. Так хочется им жизнь показать, порадовать интересными гастролями, – сетовал я. Пусть не сразу за границу, так хотя бы перед иностранцами выступить. Я знаю, что в Интуристе есть два направления для иностранцев – Ялта и Дагомыс…

– Это хорошая мысль! – прервала меня председатель. – Насчёт Ялты прямо сейчас и свяжусь. – Она отставила чашку с чаем и набрала номер телефона. – Аллё! Да, это я! У меня есть очень хороший ансамбль из Киева. Да! Вставьте их в график гастролей! А чего тянуть? Прямо сейчас и вставляйте. Пусть весну и лето у вас поработают. К вам приедет директор ансамбля Цыганков Сергей, с ним всё обсудите… Да! Скоро будет! Встречайте лично!

Мы допили чай, и я отправился к председателю «Интуриста РСФСР» на личной служебной машине этой удивительной женщины. У входа меня с нетерпением дожидался председатель.

– Вы – Цыганков Сергей? – Он протянул руку для пожатия. – Очень приятно. Когда желаете отправляться с ансамблем на гастроли?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Отлично. Тогда с апреля и начнёте. Вас устроит? – Председатель повёл меня в свой кабинет. – Скажите, а что это за ансамбль, что о нём хлопочет сама? – Он многозначительно поднял вверх указательный палец.

– Очень хороший, фольклорный! – бодро отрапортовал я, замирая от неожиданной удачи.

Вот так просто, за непринуждённой беседой с чашкой чая у председателя в Госкомитете, без блата и указаний сверху, мне удалось организовать гастроли в одно из самых заветных мест советского человека – в Ялту!

В раю. Тень Чернобыля

Мой фольклорный ансамбль визжал от радости, когда узнал, что мы едем в Ялту. Да не просто в Ялту, а в самое что ни на есть райское место, специально обустроенное для иностранцев – в гостиничный комплекс «Ялта-Интурист». Большинство советских граждан даже в мечтах не могли себе представить такой роскоши! Бары, рестораны, огромный шикарный пляж, великолепный парк, бассейн… и многое другое к услугам иностранных гостей и тех, кому это положено по статусу внутри страны.

Мы приехали в Ялту в начале апреля, когда уже тепло, но ещё нет изнуряющего летнего зноя, а воздух чистый и прозрачный, как и Чёрное море, плещущее о галечный пляж. В «Ялте-Интурист» была заведена традиция – ужин для отдыхающих в зале ресторана «Мраморный» всегда сопровождался небольшим концертом. Насколько я знаю, эта традиция сохранилась до сих пор. По ходатайству председателя Госкомитета именно этот концерт должен был давать мой ансамбль.

Нас расселили в двухместных номерах, предусмотренных для такого рода мероприятий. Так как мы были на работе, то номер стоил пять рублей в сутки и оплачивался Министерством культуры. Целый день артисты ансамбля были предоставлены сами себе – можно было гулять по Ялте, ходить на пляж или в кафе, главное – вечером дать представление, от которого гости будут в восторге. Конечно, поначалу голова кружилась от изобилия всевозможных разноцветных напитков в баре, от количества видов итальянского мороженого, от икры, балыков и прочей снеди, представленной на витринах баров и ресторанов в качестве лёгкой закуски. Обслуживание в гостиничном комплексе «Ялта-Интурист» поражало воображение. Это был фантастический рай! И только одно омрачало пребывание в нём – отсутствие денег. Всё было рассчитано на иностранцев, и стоило немало, а у меня в кармане – вошь на аркане, суточные два рубля шестьдесят копеек. На фоне изобилия в гостинице я был шокирован, когда предпринял прогулку в город, и увидел настоящие ялтинские реалии. Толпы народу в очередях за беляшами, полупустые продуктовые магазины, какие-то гнусные столовые, от одного запаха которых хочется «рвать на родину», переполненный городской пляж. Этого выхода в город мне было достаточно, чтобы больше туда не возвращаться. До сих пор не могу понять людей, которые жили в тесных скворечниках без удобств, мучились плохой едой, давились на забитом пляже, только чтобы потом сказать своим знакомым: «мы отдыхали в Ялте».

Вечером двадцать седьмого апреля мне позвонил из Киева один из моих бывших кураторов от КГБ по киностудии.

– Сергей! Ты слышал новость? – раздался встревоженный голос в трубке.

– Нет, – лениво ответил я. – А что? Кто-то умер?

– Чернобыльская атомная станция рванула! Целый блок взорвался!

И тут у меня, человека с высшим техническим образованием, закончившего Киевский политехнический институт, на какое-то время затмился разум, и я отреагировал как чиновник, делающий карьеру.

– Вот это да! Ну сейчас кому-то достанется! Сколько голов полетит с должностей!

В трубке повисла пауза.

– Ты вообще понимаешь, что произошло? Взрыв атомного реактора! Выброс радиационных изотопов в окружающую среду!В Киеве начинается паника…

Я положил трубку и задумался. Постепенно в голове начало проясняться. Чиновник отошёл в сторону и уступил место инженеру, обдумывающему последствия атомного взрыва в непосредственной близости от родного города… Всплыли обрывки знаний из ядерной физики о бета, гамма и альфа частицах… Внезапно я прозрел! Боже мой! Это же ядерная катастрофа! А что с городом Припять, в котором живёт обслуживающий станцию персонал? Там же десятки тысяч людей! Я представил себе, как смертоносное ядерное облако опускается на город, деревни и посёлки, расположенные вблизи. Но ведь поблизости находится Киев! А там дочки, жена, родители…

На следующий день я срочно выехал по направлению к Киеву. Мне нужно было отправить свою семью, как можно дальше от нависшей над городом опасности. Странным было то, что радиоэфир хранил молчание о произошедшем, и лишь поздно вечером прозвучали первые сообщения. Они были подозрительно успокаивающими, и на этом фоне внутренняя тревога нарастала.

Приехав рано утром в Киев, я велел немедленно собираться в дорогу своей жене с дочерью, позвонил бывшей первой супруге и сообщил, что наша дочь уедет со мной. В это же самое время город начала охватывать паника. Несмотря на все заверения, звучащие с экранов телевизоров и радиоточек о «ситуации под контролем», большинство киевлян прекрасно понимало, что такое взрыв атомного реактора, и начиналось массовое бегство из города. Тогда ЦК Компартии Украины принял преступное решение – закрыть город. На дорогах в срочном порядке возводились блокпосты, останавливалась железная дорога.

Я приехал на железнодорожный вокзал, раздумывая, куда выпроводить своих близких, и был свидетелем отправки последних составов, уходящих на Москву. Толпа людей осаждала забитые вагоны. Женщины буквально впихивали своих детей в уже отправляющиеся поезда. Лишь бы те смогли уехать, как можно дальше от заражённого города. К кассам невозможно было протолкнуться через разъярённое людское море. Продажа билетов была остановлена. Железная дорога оказалась полностью блокирована. То же самое произошло и с авиасообщением. А потом начали разноситься слухи, что перекрыты все автомобильные выезды. Столица УССР оказалась в радиоактивной ловушке.

Я вернулся домой, где меня уже ждали мама с отчимом и собранные дочки с женой.

– Это бесполезно, – я покачал головой. – Город заблокирован. Никого не выпускают.

– Заблокирован, говоришь? – задумчиво проговорил мой отчим. – А ну-ка, быстро загружайте вещи в «Ниву». Будем прорываться тайными тропами. В конце концов, я – бывший партизан и водитель-дальнобойщик!

– Как думаешь, куда лучше двигать? – спросил я.

– Поедем на юг, на Арабатскую стрелку. Место нам с матерью знакомое, каждый год летом там отдыхаем. Возьмём палатки и поживём с девчатами какое-то время дикарями. Да и от тебя не очень далеко будем.

Они выехали поздно вечером, под покровом темноты, а я остался дома, нервно мерял комнаты шагами, а в голове билась только одна мысль: «Прорвались или нет?». Часы шли за часами, я никому не звонил из знакомых, боясь занять телефонную линию. Наконец вечером следующего дня зазвонил телефон.

– Алло! Всё в порядке, девчонки уже палатки ставят! – раздался весёлый голос отчима.

– Отец, ты совершил подвиг! – Я чуть не плакал от радости.

– А то! Бывших партизан не бывает! Они всегда в строю!

Позже мама рассказала мне, как в полной темноте, не включая фар, отец вывозил их оврагами и полями. Колёсами нащупывал дорогу и вёз семью на одном инстинкте опытного водителя. Дети были в безопасности, теперь и я мог возвращаться обратно в Ялту. У своей конторы получил пропуск на выезд к месту командировки и меня пропустили через блокпост.

Вернувшись в гостиницу, я долго не мог прийти в себя от контраста между только что покинутым Киевом, охваченным паникой, и весёлой, непринуждённой атмосферой царящего в Ялте веселья. Там – люди, мечущиеся в поисках путей для спасения, здесь – танцуют в ночном баре, снимают проституток, смешивают коктейли…

Кстати, немного о женщинах с пониженной социальной ответственностью…

Всесоюзный конкурс проституток

Спустя некоторое время после начала концертов в гостинице «Ялта-Интурист», учитывая, что я был не просто директором ансамбля, а внештатным сотрудником КГБ, мне довелось познакомиться с начальником КГБ Ялты. Чтобы не «светиться», встреча происходила в небольшом ресторанчике, сейчас не помню его название, где-то в горах. Мы встретились, и я из вежливого интереса спросил, как обстоят дела во вверенном городе.

– Да у меня тут только одни дела, – тяжело вздыхая, сообщил начальник. – Постараться не спиться! Я забыл, когда в последний раз находился в своём кабинете.

– Это почему?

– Ты понимаешь, в Ялту постоянно приезжает начальство со всех республиканских управлений. Утро у меня начинается со встречи в аэропорту, потом сопровождение до гостиницы и поселение, а затем организация экскурсий. Вечером – пьянка. А следующим утром снова встреча в аэропорту, поездка в гостиницу, вечерняя пьянка и так по кругу. Ещё на мне программа по увеселению генеральских жён, если они прибывают на отдых без супругов. Капризные бабы вообще всю душу вынимают – то им не так, то им не эдак. А тут ещё эти проститутки на мою голову…

– Какие проститутки? – удивился я.

– Самые лучшие, со всего Союза, – хмыкнул начальник.

Он рассказал, что ежегодно по городам Советского Союза шла разнарядка от КГБ – каждому городу предоставить несколько проституток. Да не каких-нибудь, а самых что ни на есть прекрасных. Девушки должны быть очень красивыми и образованными, с хорошими манерами, владеть несколькими языками и отменным здоровьем. После такой разнарядки в местных отделах КГБ устраивали буквально конкурс по отбору самых лучших «работниц» для поездки в Ялту. В итоге со всей страны съезжалось человек двести-триста, и каждая должна была встать на учёт в местном отделе КГБ.

– Ты только представь себе, – жаловался начальник, – заходит такая ослепительная дива с ногами от коренных зубов и докладывает, стреляя глазами: «Агент Ромашка прибыла». А на неё смотреть невозможно – крышу рвёт! И таких, как она – не одна сотня! А потом им на смену приезжают ещё лучше! Как мне своих подчинённых удержать от соблазна?

– А куда вы своих красавиц деваете? – поинтересовался я.

– Как куда? Расселяем по всей гостинице специальным квадратно-гнездовым способом! Ими охвачены все этажи, ни один иностранец не остаётся незамеченным. Девушки – это наши глаза и уши… ну и разные другие части тела, – рассмеялся начальник.

После этого откровения всё встало на свои места. То-то я поначалу удивлялся такому изобилию женщин этой древней профессии в гостиничном комплексе. Не мог понять, куда смотрит МВД и КГБ. Ведь образ советских женщин явно порочился перед иностранными гостями. Но оказывается, девчонки были на работе и по-своему выполняли долг перед Родиной.

Помню, как-то рано утром я бежал по своим делам и вдруг натолкнулся на одну из «работниц». К тому времени я уже научился их отличать от обычных гостей женского пола. Прелестная, но очень грустная дива стояла возле парикмахерской.

– Ты чего печалишься? – спросил я на ходу. – День был неудачный?

Она посмотрела на меня и ответила с тяжёлым вздохом:

– Думаю, что я сюда больше не приеду.

– Чего так?

– Да ты сам посуди. За день заработала двести долларов. Пятьдесят отдала начальнику отдела режима, тридцать за номер, десять за маникюр, десять за причёску, пятьдесят за новые туфли и пятнадцать за ажурное бельё. У меня осталось всего тридцать пять долларов! И ради тридцати пяти долларов заработка в день я тащилась в такую даль!?

– Да-а-а, – протянул я. – Сочувствую…

– Вот видишь, даже ты понимаешь.

Ещё бы мне не понять её страданий! С моими-то двумя целковыми шестьдесят копеек в кармане!

"Шпионский" рассказ

Начальником отдела режима гостиницы был не совсем вменяемый человек.

Дед Пихто для МВД

Начало мая 1986 года выдалось очень холодным на Азовском море. Именно там прозябали мои дочки с женой и родителями, благополучно сбежавшие из охваченного паникой Киева. Но одно дело дикарями жить в палатках в июле-августе, и совсем другое – весной с ночными резкими опусканиями температуры до нуля. Дочки замерзали на Арабатской стрелке, и я смог договориться со службой размещения, что в полагающемся мне номере будут жить ещё три человека – жена и две дочери. Таким образом, отчим привёз семью в Ялту, а сам с мамой отправился обратно в Киев. Они в войну немцев не боялись, что им какая-то радиация!

Мои девчонки обалдели от той роскоши, в которую попали впервые в своей жизни. Парк, бассейн, пляж, блины с икрой, мороженое и напитки – всё искушало и манило. В это время у их папочки в кармане было пусто. Приходилось постоянно отвлекать детское внимание, чтобы только не объяснять лишний раз, почему я не могу купить мороженое. Спасало небольшое кафе в самом конце огромного пляжа специально для обслуживающего персонала. Именно там можно было себе позволить кое-что из ассортимента для иностранцев, но за приемлемую цену. Однако так долго жить было нельзя, и я решил убрать детей от соблазнов подальше.

В ведении комплекса «Ялта-Интурист» находился ещё один гостиничный комплекс под названием «Горный ручей». Он располагался далеко от моря в горах, в ущелье, и считался менее престижным. При этом гости «Горного ручья» могли пользоваться всеми удобствами гостиницы – пляжем, бассейном, ресторанами. Между большой гостиницей и «Горным ручьём» каждые пятнадцать минут курсировала бесплатная маршрутка. Именно там мне удалось занять целый домик на семью вместо маленького тесного номера в гостинице.

Однажды летним утром мне позвонили из администраторского корпуса и пригласили зайти. Одетый по пляжному, в шортах и маечке, лёгкой пружинистой походкой счастливого человека я подошёл к корпусу. Сразу заметил две чёрные «Волги» с симферопольскими номерами у входа и четырёх человек – двух мужчин и двух женщин. Мужчины нервничали и заметно потели в строгих костюмах, а женщины недовольным тоном что-то им выговаривали. Слышны были фразы типа «это какое-то вонючее ущелье», «вы нам обещали «Ялту-Интурист», «да что ты вообще можешь» и так далее.

– Сергей Владимирович, вам придётся освободить домик, – заявил администратор.

– Это в связи с чем? – удивился я.

– Приехали два полковника с жёнами из центрального аппарата МВД СССР. Они заселяются в этот домик. Вам здесь всё равно не положено по штату находиться, возвращайтесь к себе в гостиницу.

Меня это совершенно не устраивало. Я развернулся и вышел к спорящим претендентам на мой домик.

– Здравствуйте, – поздоровался я, вклинившись в их разговор. – Вы извините, что я к вам обращаюсь, но мне сообщили, что вы хотите заехать в мой домик.

– Ещё чего! – фыркнула одна из женщин. – Мы не хотим жить в этой дыре – нас пытаются сюда насильно впихнуть!

– А вы не хотите?

– Вообще-то нам симферопольские коллеги пообещали «Ялту-Интурист», а не это захолустье. Прибыли в гостиницу, а нас сюда отправили. Якобы, по статусу другого не положено, – объяснил мне один из мужчин. – А вы вообще кто?

– Дед Пихто! – весело ответил я. – Так вы не хотите в мой домик? Это всё резко меняет! Поехали!

– Куда? – недоверчиво спросил второй.

– Как куда? Заселять вас в гостиницу!

Они переглянулись. Стоит незнакомый мужик в шортах и майке и предлагает им то, что не смогли сделать местные начальники МВД. Тем не менее все уселись в ожидающие «Волги», и мы отправились к гостинице. Полковники с жёнами доверительно вручили мне свои паспорта, и я вошёл в кабинет начальника отдела режима. После воспитательной работы, проведенной в Москве, он вёл себя очень корректно по отношению ко мне и безропотно делал то, что я просил.

– Этим людям нужно предоставить номера, – велел я и предъявил паспорта.

Через десять минут совершенно обалдевшие полковники с сияющими жёнами держали в руках ключи от номеров.

– Ну всё, мужики, у меня работа! Я побежал! – махнул я рукой.

– Постойте! Мы вам так благодарны! – остановил меня один из них. – Как вас зовут?

– Сергей.

– Вы, наверное, из КГБ?

– Наверное… – неопределённо пожал я плечами.

– Послушайте, Сергей, сделайте нам такую любезность, не откажитесь сегодня вечером с нами поужинать!

– Не откажусь! Поужинаю с большим удовольствием! – ответил я, подумав: «На сэкономленные от ужина деньги можно будет мороженого девчонкам купить».

Эти ребята меня потом постоянно вылавливали – то на ужин тащили, то обедом угощали. Всё понять не могли, как с виду обычный руководитель ансамбля смог сотворить такое чудо!

Спасение резидента

Именно в Ялте я близко познакомился с настоящим, действующим в Западной Германии советским резидентом. Мне позвонили из Москвы и сообщили, что скоро в гостиницу доставят одного человека на грани психологического срыва. Подробности озвучат сопровождающие его люди при встрече. Моей задачей было взять этого человека под свою опеку и создать ему комфортные условия отдыха для восстановления психики.

Алексей Волков (имя и фамилия изменены) оказался невысоким мужчиной самой заурядной внешности – рыжеватые волосы, светлые глаза, ничем ни примечательная фигура. Прямо из аэропорта он был доставлен в гостиницу в сопровождении представителей КГБ. Пока его устраивали в номер, мне доверительно сообщили, почему резидент нуждается в психологической поддержке. Оказывается, он был не рядовым советским разведчиком, а заместителем руководителя, вторым человеком всей агентурной группы в Западной Германии. Так получилось, что когда Алексей находился с отчётом в Москве, руководитель группы перешёл к немцам и сдал всю группу. Немцы быстренько всех повязали, а за шпионаж тогда давали не менее двадцати лет тюрьмы. Из всей группы чудом уцелел только Алексей. Новость об аресте группы застала его в Москве. Железные нервы разведчика, умеющего бесстрастно глядеть опасности в лицо на территории врага, не выдержали известия о предательстве, и Алексей психологически сломался. До сих пор не знаю, почему его не отправили на лечение в специализированное заведение для таких особых пациентов? Кому в Москве пришла идея передать разведчика мне для реабилитации? Я не психолог и не психотерапевт. Обычный руководитель маленького фольклорного ансамбля. Ответа нет и по сей день.

Тем не менее, «пациента» я принял от конторы «из рук в руки». Единственное, что меня смущало – это пожелание организовать ему максимально комфортное пребывание в гостинице для иностранных туристов.

– У меня суточные – два рубля шестьдесят копеек. – Я отвёл в сторону одного из сопровождающих. – Мне на еду для семьи с трудом хватает.

– За это не волнуйся, – похлопал меня по плечу коллега из КГБ. – У него полно бундесмарок ФРГ. К тому же начальнику отдела режима переданы соответствующие распоряжения. Алексей здесь будет находиться в особом статусе.

– Что значит в «особом статусе»?

– Заодно и узнаешь.

И я действительно узнал, что значит «особый статус» в гостинице «Ялта-Интурист». В первый же день пребывания Алексея, начальник отдела режима, вежливый и предупредительный, сама любезность, взял его под белы рученьки и провёл по всем ресторанам, барам и другим заведениям, представляя гостя «особого статуса». Я в качестве «няньки» следовал вместе с ними.

– Посмотрите и запомните этого человека, – грозно напутствовал обслуживающий персонал начальник отдела режима. – Как только он появляется – бросаете всех и обслуживаете его в первую очередь! У него везде – зелёный свет! Если от него поступит хоть слово жалобы – выгоню сразу без объяснений.

Но обслуживающий персонал «Ялты-Интурист» всё понимал с полуслова. Стоило нам с Алексеем зайти в какой-нибудь бар, как тут же рядом оказывался услужливый официант с приветливой улыбкой, ожидающий заказа и дающий рекомендации в выборе блюд. Но была ещё одна сторона «особого статуса». Такой человек мог заказывать всё, что ему придёт в голову, при этом, не испытывая недостатка в деньгах. После предъявления счёта и оплаты по нему, сдача могла оказаться в несколько раз больше суммы в счёте.

Первый раз мы столкнулись с такой системой оплаты по «особому статусу» в баре. Как я уже рассказывал, ассортимент, представленный в «Ялте-Интурист» поражал воображение немыслимым выбором всевозможных алкогольных напитков, о которых простой советский человек даже не догадывался. До появления Алексея я не мог позволить себе смотреть в сторону заграничных разноцветных напитков. Но теперь-то я был в качестве сопровождающего и с удовольствием заказал себе сто граммов коньяка. Свежего, французского. Мы с Алексеем посидели, поговорили за жизнь, и ему выставили счёт на сто восемьдесят рублей. Гораздо больше месячной зарплаты советского инженера. Алексей заплатил двести рублей, и бармен вернул ему в виде сдачи… шестьсот!

– Вы ошиблись! – обратился к нему Волков.

На что бармен совершенно невозмутимо ответил, продолжая смешивать коктейли:

– Я работаю здесь больше десяти лет и никогда не ошибаюсь!

Но Алексей был очень совестливым человеком, к тому же в деньгах не нуждался. Этот «особый статус» стал его сильно тяготить, после того, как ему ещё раз вернули «сдачу», вдвое превышавшую счёт.

– Нет, Сергей, я так не могу. Хоть в бары не ходи, – сокрушался он.

– Давай я буду платить вместо тебя, – предложил я. – Мне-то они точно деньги подсовывать не будут.

Так мы и поступили. Теперь я демонстративно брал счёт в руки и расплачивался деньгами Алексея. С его появлением в гостинице круто изменилась жизнь моих двух дочек. Алексей был рад шумному, жизнерадостному детскому обществу и водил вместе с собой в рестораны всю мою семейку, от душевной щедрости заказывая девчонкам блины с красной икрой и мороженое в неограниченном количестве. Он с удовольствием погрузился в весёлую семейную обстановку и по окончанию реабилитации горячо благодарил меня:

– Знаешь, Серёжа, честно говоря, не думал, что выйду из психологического кризиса. Уже настроился на то, что светит мне психушка с быстрым отходом в иной мир.

Мы с ним расстались друзьями, и я даже не подозревал, что через несколько лет именно Алексей приведёт меня в разведку.

Сложный выбор

Расскажу один смешной случай, произошедший со мной после возвращения в Киев из Ялтинских гастролей. В то время снабжение товарами городов и деревень происходило по мудрой советской системе. Не знаю, кто её так толково составлял, но при жутком дефиците хороших импортных вещей в городских универмагах, те же самые вещи могли месяцами лежать на полках деревенских магазинчиков. Действительно, кому из жителей села с грунтовыми разбитыми дорогами, щедро украшенными коровьими лепёшками, могло прийти в голову покупать югославские сапоги на каблуках или чешские модельные туфли? То же самое касалось парфюмерии. Почему-то среди колхозниц и доярок совершенно не пользовались спросом импортные духи, сметаемые с полок магазинов в городе. Коробочки с «Шанель», «Фиджи» и «Пани Валевской» без нужды пылились в витринах сельмагов. Куда большим спросом пользовался одеколон «Гвоздика», спасающий от комаров. В сельских магазинчиках можно было приобрести собрание прекрасных книг, хрустальные вазы, тюлевые занавески, элегантную обувь и прочие вещи, совершенно невостребованные в нехитром деревенском быту, но регулярно поставляемые в местные торговые точки по распоряжению великих умов в правительстве.

Мне хорошо была известна подобная система распределения товаров, и я иногда отправлялся в поездки по пригороду – с одной стороны приобрести дефицитные вещи, а с другой – отдохнуть морально от столичной суеты. В одной из поездок мне составил компанию полковник КГБ по имени Александр со своей женой Верой. Они тоже решили прикупить дефицитных товаров. Александр с супругой расположились на заднем сиденье моей чёрной «Волги», и мы отправились за город. Наш путь к деревенским благам лежал через элитный посёлок, облюбованный партийной знатью для строительства правительственных дач и санаториев. Вековые сосны, чистый воздух и большое озеро с песчаным пляжем – всё располагало для восстановления здоровья партийных руководителей, неусыпно пекущихся о благе народа.

Всю поездку Александр спорил с женой относительно планируемой в скором времени покупки машины.

– Давай купим «Волгу»! – настаивал полковник. – Смотри, какая прекрасная машина! Просторный салон, быстрый плавный ход! – Я согласно кивал, подтверждая его слова.

– Не хочу! Не машина, а огромное корыто, – возражала ему жена. – Давай лучше купим «Жигули». Славная, аккуратная машинка.

– В «Жигулях» тесно! И багажник маленький! – Александр не собирался уступать жене. В мечтах он уже давно лихо подъезжал к зданию конторы на шикарной «Волге».

– Зато расход бензина меньше!

– Бензин – не проблема. В конце концов, я – полковник. Оформлю на «Волгу» служебные поездки.

– Но я хочу голубые «Жигули»! Они будут прекрасно гармонировать с цветом моих глаз, – привела неубиенный довод Вера. – А голубая «Волга» выглядит пошло!

Пока они спорили, припустил сильный летний дождь. Я был водителем с солидным стажем и уверенно вёл машину по мокрой дороге, как вдруг какая-то непонятная сила словно подбросила «Волгу» и закружила её на месте. Я крепко держал руль и пытался выровнять машину, но какой там! Автомобиль нёсся, выписывая зигзаги как на ровном накатанном льду. Жена Александра вцепилась в переднее сиденье и громко визжала, выпучив от страха глаза. Наконец, машину мотнуло в сторону, вышвырнуло с дороги и развернуло так, что она с силой врезалась передним бампером в высокий трёхметровый забор, огораживающий правительственный санаторий. «Волга» остановилась, и сверху на неё рухнула секция снесённого забора. Я сидел ошеломлённый, схватившись за руль и ещё не веря, что адская карусель закончилась.

– Все целы? – спросил я.

– Кажется, все, – неуверенно ответил Александр.

– Выйти из машины! Лицом в землю! Руки за голову! – послышался грозный крик.

Через парк санатория к нам бежали охранники, на ходу вытаскивая оружие. Личные телохранители, прикрывая спинами пожилых, но очень влиятельных отдыхающих, быстро уводили их с парковых аллей. Те едва передвигались на трясущихся от страха ногах и робко оглядывались в нашу сторону.

– Я – полковник КГБ! – крикнул Александр, выходя из машины и поднимая руки.

– Я сказал – на землю! – проорал крупный мужчина в форме охраны, направив на Александра пистолет. – И руки за голову, пока пулю не получил! Сейчас ты – подозреваемый в совершении теракта!

Мы с Александром послушно легли на землю и терпеливо дожидались, пока его служебное удостоверение не вытащил из заднего кармана брюк начальник охраны.

– И правда, полковник КГБ, – пробормотал тот, разрешая нам встать и пряча оружие в кобуру. – Надеюсь, без обид? Сами понимаете специфику нашей работы.

– Всё в порядке, – Александр промокнул платком вспотевший лоб. – Извините за ущерб хозяйству. Не справились с управлением.

– Угораздило же вас! – качая головой, посочувствовал один из охранников.

А я с удивлением и гордостью осматривал «Волгу», практически не получившую повреждений после кульбита со снесением забора. Только несколько едва заметных царапин на бампере. Александр сунул охранникам десятку за неприятное беспокойство, и те помогли нам стащить забор с машины. Крыша автомобиля тоже оказалась цела, не появилось ни одной вмятины. Я был безмерно счастлив, что «Волга» не пострадала. Мы снова уселись в машину, и я повернулся к жене Александра, о которой мы совсем позабыли. Всё это время Вера просидела молча, вцепившись мёртвой хваткой в переднее сиденье и выпучив глаза от ужаса.

– Вот, пожалуйста, – радостно заявил я женщине, – ответ на ваш с Александром спор. Снесли добротный трёхметровый забор, а «Волге» – хоть бы что! Теперь понятно, какую машину покупать нужно?

– Теперь понятно, – проговорила женщина, разлепив помертвевшие губы и повернувшись к мужу. – Никакую! Саша! Обойдёмся без машины! Я жить хочу!

Удачливый коммерсант

После успешных выступлений в Ялте мне посчастливилось выбить своему ансамблю гастрольное турне в Германию. Это, разумеется, была не ФРГ, а ГДР, но восторг у ансамбля был щенячий – впервые они смогли выбраться в зарубежную поездку. Снова все запаслись кипятильниками, консервами, сахаром и чаем, чтобы иметь возможность круто сэкономить на германских марках. Как и у всех артистов, выезжающих за границу, перед ансамблем стоял вопрос – во что максимально выгодно вложить выручку, чтобы потом это продать на просторах советской Родины, получив хороший навар. Чем только не торговали в то время артисты, возвращающиеся из заграничных гастролей! У них можно было приобрести тюлевые занавески, капроновые колготы, батнички, джинсы, разнообразные виды декоративной косметики. В общем, как пел Володя Высоцкий: «хоть клеёнку с Бангладешу привези!».

По прибытию в ГДР, ко мне, как более опытному наставнику не раз побывавшему за границей, обратился парторг ансамбля Олег:

– Сергей Владимирович! Что вы рекомендуете нам закупить?

Откуда же мне знать? Я никогда такими коммерческими сделками не занимался. Но Олег смотрел на меня с таким почтением во взгляде, как на бывалого, что я не смог отказать ему в совете:

– Знаешь, Олег. Я завтра день погуляю по городу, загляну в разные лавки, а к вечеру решу, что здесь достойно денежных вложений.

Весь следующий день я потратил на изучение ассортимента местных магазинов. Разнообразные чаи, кофе и шмотки меня не впечатлили. Зато совершенно неожиданно, в аптеках моё внимание привлекли предметы женской гигиены, в то время имеющие одно общее народное название – тампаксы. Это сейчас на рынке представлены разнообразные торговые марки, выпускающие подобную продукцию. Тогда для нас не существовало различия в торговых марках. Независимо от того, что было написано на коробке, между женщинами использовался только один термин «тампакс». Почему-то именно в ГДР эти гигиенические принадлежности стоили копейки, в то время как в СССР они были в страшном дефиците. Я немного подумал, прокалькулировал и решил, что раз в пять дороже мы их точно продадим. Вечером я сообщил своё решение коллективу, и все члены ансамбля, включая меня, вложили заработанные деньги в эти маленькие коробочки.

На таможне проверяющие долго изумлённо качали головами, рассматривая содержимое очередного чемодана, доверху забитого женскими принадлежностями. Но официально придраться было не к чему, и наш груз был благополучно доставлен в Киев. Сам я продажей товара не занимался, а поручил это сделать вместо меня парторгу Олегу. Через неделю ко мне домой ворвался счастливый Олег с пачкой денег:

– Сергей Владимирович! Отец родной! Все рыдают от счастья! Вы – экономический гений!

– Что? Больше, чем один к пяти продали? – поинтересовался я.

– Какие один к пяти? Один к пятидесяти! – восторженно воскликнул Олег. – У нас их с руками отрывают за любые деньги! Все выездные коллективы – наши клиенты!

Так я, совершенно неожиданно, оказался очень удачливым коммерсантом. Но, к сожалению, меня это не спасло от очередного увольнения.

Злую шутку со мной сыграло обострённое чувство справедливости. У меня как-то сразу не сложились отношения с помощницей режиссёра ансамбля. Тётка оказалась очень вредная и часто, присутствуя на репетициях, мне трудно было сдержаться, видя её необоснованные придирки к танцорам. Артисты действительно были очень неплохими талантливыми ребятами, а помощница порой просто изводила их, доводя женщин до слёз, а мужчин до скрежета зубов. Однажды я не выдержал и жёстко осадил её. При этом, должен заметить, что никогда не позволял себе грубые выражения по отношению к женскому полу. Разговаривая с мужчинами, я мог выразиться недвусмысленными выражениями, а высказывая недовольство женщинам, обходился вежливыми фразами, облечёнными в жёсткую тональность. Тем не менее помощница затаила на меня личную обиду и начала строчить кляузы в Министерство культуры, требуя моего увольнения.

В это же самое время произошёл конфликт с коллегой из КГБ, находящемся на очень хорошем счету у начальства. Мужчина был женат и имел любовницу в ансамбле Вирского, приятельницу моей жены. В девушку неожиданно влюбился канадец и позвал её замуж, а любовник страшно взревновал и, пользуясь служебным положением, начал строить ей всякие пакости. Почти каждый вечер я выслушивал жалобы рыдающей женщины, мечтающей отделаться от назойливого ухажёра. Я попытался с ним поговорить, но у ревнивого самца отъехала крыша. Вместо того, чтобы решать свои амурные дела, используя здравый смысл, он покатил на меня бочку в конторе, где я и так уже считался неоднократно проштрафившимся. К этому добавились свежие кляузы от помощницы режиссёра в Министерство культуры, и я снова оказался «безработным мойщиком трупов».

Через тернии... в Чернобыль

Как это уже было несколько лет назад, началось очередное хождение по безнадёжному кругу в поисках работы. Несмотря на впечатляющие должностные записи в моей трудовой книжке, любые вакансии в сфере культуры оказались для меня закрыты. КГБ тоже заточило зуб, и я стал персоной нон-грата. Месяц шёл за месяцем, а достойных предложений для меня так и не было. К тем людям, которые уже когда-то оказывали помощь, я обращаться больше не хотел. А идти в дворники или охранники не позволяло чувство собственного достоинства.

Хотя нет, от безысходности я решился на отчаянный шаг – по настоянию жены попробовал стать рыночным коммерсантом. Супруга загорелась идеей собственного производства вязаных изделий, уговорила меня занять денег на приобретение вязальной машины с несколькими упаковками шерсти, навязала зимних шапочек и шарфиков и отправила меня торговать ими на рынок. Целое воскресенье я безнадёжно предлагал товар ручной работы проходящим мимо потенциальным покупателям, но не нашлось ни одного, заинтересовавшегося изделиями моей жены. В следующее воскресенье я снова вышел на рынок и только расположился за прилавком, как вдруг ко мне подошёл ухмыляющийся мужчина с толстой золотой цепью на бычьей шее. В плечистой фигуре, напоминающей двустворчатый шкаф, я с трудом узнал бывшего одноклассника по фамилии Крысин.

– Что? Докатился до торговли на рынке? – спросил он, небрежно покручивая брелок с автомобильными ключами на пальце с крупной печаткой.

– Тебе что за дело? – Я холодно посмотрел на него.

– Мне есть дело до всех на МОЁМ рынке. А особенно, до бывших мусоров. Ладно. – Он снисходительно похлопал меня по плечу. – Торгуй пока. Разрешаю.

Крысин вальяжной походкой пошёл дальше вдоль прилавков, а у меня внутри началось извержение Везувия. Оскорблённое самолюбие не позволило больше находиться на рынке и секунды. Я затолкал вязаные изделия в сумку, пулей примчался домой и заявил, что на этом моя карьера рыночного продавца окончена. Раз и навсегда. Взглянув мне в глаза, жена не осмелилась возражать и больше вязанием не занималась.

Между тем, на моём содержании находились две дочери, я по уши завяз в долгах, но просвета по-прежнему не было. Возникла мысль даже уехать на заработки на север, но, посчитав возможную зарплату и расходы на своё содержание, я понял, что овчинка не стоит выделки.

В этот непростой период моей жизни косвенная помощь пришла со стороны разведчика Алексея Волкова. Он осел на работе в Киеве, и через него я познакомился с опальным работником КГБ Борисом. Совсем недавно он был штатным офицером конторы, но за какую-то провинность его разжаловали. К счастью, в тюрьму не посадили, а вывели за штат и пристроили внештатным сотрудником в одну из центральных гостиниц Киева «Лыбидь». Именно в кафе-баре «Лыбиди» за чашечкой кофе и состоялось наше знакомство. Борис был старше меня на несколько лет, но мы сразу сошлись с ним по-дружески, и я частенько заходил к нему поболтать и посетовать на превратности судьбы. Тогда же Борис показал мне во вверенном ему хозяйстве бывшего легендарного футбольного вратаря Макарова. Впервые я, чемпион-дзюдоист, увидел опустившегося собрата спортсмена. Было очень больно смотреть на одутловатое от алкоголя лицо когда-то знаменитого человека. Служба охраны гостиницы и бармены снисходительно относились к частым посещениям бара Макаровым. «Он постоянно приходит, – пояснял мне Борис, – садится в баре и ждёт, пока ему кто-нибудь рюмочку предложит. Находятся добрые люди, готовые по старой памяти уважить бывшего спортсмена, заказывают ему выпивку. А он им за это о прошлой жизни рассказывает… Грустно, всё это».

Так вот, однажды Борис сообщил, что идёт на работу в Чернобыль заместителем начальника отдела режима в Припяти. Между прочим, по его сведениям, там была свободная вакансия инженера отдела режима с зарплатой тысяча четыреста советских рублей. Когда я услышал про зарплату, то мгновенно забыл про рентгены, альфа, бета и гамма частицы, зато быстро всё посчитав, понял, что за три-четыре месяца смогу рассчитаться со всеми долгами.

– Боря, – взмолился я, – помоги мне занять эту вакансию!

– Да ты что, Сергей! – Борис махнул рукой. – Даже не проси! Это бесполезно! Мне направление от КГБ оформил мой старый знакомый полковник Прохоров – начальник Первого отдела всей зоны, а над ним есть такой себе полковник Миргородский – начальник КГБ по Чернобылю. Не человек – зверь! Все новые кадры должны быть с ним согласованы! Без направления он тебя на порог даже не пустит!

Борис благополучно отбыл на новое место работы, а я потерял покой и сон, размышляя, как мне последовать за приятелем. Вот ведь какая незадача! Есть привлекательная должность, в прекрасном, почти курортном месте недалеко от дома с шикарной зарплатой. Но между мной и вожделенными деньгами стоит незримая тень какого-то совершенно неизвестного полковника Миргородского. Промучившись несколько дней, я принял твёрдое решение идти напролом. Не в первый раз, в конце концов! Я позвонил Борису и попросил его уговорить полковника Прохорова, чтобы тот принял меня. Авось, поговорив со мной, он похлопочет перед «зверем» Миргородским? В назначенное для встречи время, я прибыл в Чернобыль, пройдя проверку на КПП, и направился к дому, где располагался Первый отдел. Борис меня встретил в коридоре, подвёл к полковнику и представил, но тот, даже не глядя в мою сторону, демонстративно прошёл мимо в свой кабинет и захлопнул дверь прямо перед моим носом.

– Что это значит? – обескураженно спросил я. – Ты же сказал, что он примет меня.

Борис вздохнул и с сожалением пожал плечами:

– Серёжа, наверное, таким образом он хочет показать, что тебе не рады. Впрочем… раз ты уже здесь, можешь попытать счастья у самого Миргородского. Загляни к нему.

«Действительно, – подумал я, – какая разница, двое меня пошлют или один?». Я расспросил, как добраться к главному управлению КГБ по Чернобылю, и обречённо отправился к «зверю» в зубы. Но Миргородскому уже кто-то отсемафорил, что к нему идёт опальный Цыганков, так как не успел я подойти к большому частному дому, которое занимала контора, и нажать кнопку звонка, как дверь распахнулась, и на пороге появился черноволосый мужчина намного выше меня ростом в гражданской одежде:

– Чего пришёл? – рявкнул он мне с порога. – Иди в клуб самодеятельности устраивайся!

Вот так сразу, ни здрасьте, ни до свиданья! Судя по тональности, мужчина был большим начальником. Но в голове у меня уже «заклокотал Везувий», я задрал голову и тихо спросил, глядя ему в глаза:

– Простите, я разговариваю со старшим офицером?

– Конечно! Я – полковник Миргородский!

– В таком случае вы, как старший офицер, должны меня, младшего офицера, пригласить в кабинет, выслушать и в вежливой форме отказать. А иначе…

– Что – иначе?

– А иначе я имею право дать вам в морду…

Повисла пауза. Постепенно до полковника стал доходить смысл моих слов. Наверное, с ним давно так никто не разговаривал.

– ТЫ, – наконец жёстким тоном проговорил он, сделав ударение на «ты», – хочешь войти?

– Конечно хочу. Я для того к вам и приехал, поговорить.

– Заходи. – Полковник сделал приглашающий жест, впуская меня. В голосе звучал металл. Я вошёл, и вдруг за спиной раздался громкий повелительный крик:

– Стоять!

Меня прошиб холодный пот: «Ну вот, сейчас начнётся цирк!»

– Галоши! – крикнул Миргородский, и я облегчённо вздохнул.

Чуть не опростоволосился с перепугу! Возле входа стояли несколько пар безразмерных галош. Так было заведено во всех официальных учреждениях Чернобыля. Входивший с улицы, должен был надеть галоши, чтобы не разносить радиоактивную пыль по зданию. Надев резиновую обувь, я прошлёпал следом за полковником в его кабинет. Он расположился за столом и буравил меня недоброжелательным взглядом. За его спиной я заметил несколько телефонов с гербами для особой и правительственной связи, и меня посетила чудеснейшая мысль.

– Товарищ полковник, прежде чем мы начнём разговор, давайте я позвоню по одному из этих телефонов, и с той стороны за меня похлопочут, – кротко заявил я со старта.

Миргородский с недоумением обернулся, посмотрел на телефоны, взглянул на меня и, ухмыльнувшись, спросил:

– Кому звонить будешь?

– Генерал-полковнику Волкогонову. – Я скромно опустил глаза.

– Ко-о-ому? – Миргородский изменился в лице.

– Начальнику управления спецпропаганды Главного политуправления Советской Армии и Военно-Морского Флота, – отчеканил я, глядя в глаза полковнику.

– Самому Волкогонову?!

– Да.

– Ну ладно, звони, – полковник усмехнулся.

Теперь должен пояснить, кто же такой Волкогонов, и как состоялось наше знакомство. В бытность работы директором объединения на киностудии Довженко, мы снимали фильм про военных разведчиков «Мерседес уходит от погони». Для работы над фильмом Министерством обороны специально были выделены консультанты-разведчики, и мне приходилось часто ездить в Москву для встреч с ними (книга «Дзюдо и кино»). В одну из таких поездок состоялось моё знакомство с Волкогоновым. В результате у нас сложились доброжелательные отношения, он дал мне свой прямой номер и сказал: «Сергей, звони, если что. Буду рад помочь!»

Именно его заветный номер я и накручивал дрожащими пальцами на гербовом телефоне. На моё счастье с той стороны трубку снял сам генерал-полковник:

– Слушаю!

– Здравствуйте, Дмитрий Антонович! Звонит вам Сергей Цыганков из Киева. Хочу воспользоваться вашей помощью. Сижу сейчас в Чернобыле в кабинете полковника КГБ Миргородского, хочу устроиться на работу всего лишь инженером в Первый отдел. А он отказывается меня брать, посылает в сельский клуб массовиком-затейником.

– Дай ему трубку, – коротко бросил генерал, и я передал трубку совершенно ошалевшему полковнику.

– Да, товарищ генерал-полковник! Есть!.. Понял!.. Не разобрался!.. Исправлю!.. Доложу!.. – По щекам «зверя» ручьями стекал пот.

Он положил трубку, уставился на меня круглыми от удивления глазами и выдохнул:

– Ну ты даёшь, Сергей! Я же не знал, что у тебя такие покровители! Ты пойми, я сюда приехал с Курской атомной станции, к местным интригам не имею никакого отношения и против тебя лично тоже ничего не имею. Но пришла ориентировка из Киева – гнать тебя в шею, унижать, не принимать… А оно вон как выходит… Что же теперь делать? – Полковник задумался.

Я пришёл ему на помощь:

– Мне просто нужна работа. Вы на Волкогонова нигде не ссылайтесь, скажите, что был звонок из ЦК. Пусть сами разбираются, кто звонил.

– Всё хорошо, Сергей! Будем работать! – Миргородский протянул мне для пожатия руку. – Иди к Прохорову, оформляйся!

В приёмной Прохорова меня дожидался Борис.

– Ну что? Был у Миргородского? Что он сказал? – приступил приятель ко мне с расспросами, но я не успел ответить.

Распахнулась дверь кабинета, и сам Прохоров, чуть ли не с распростёртыми объятиями вышел мне навстречу:

– Сергей! Ну где ты ходишь? – воскликнул он. – Я уже за тебя заявление написал и резолюцию поставил! Нужна только твоя подпись!

Я вошёл в кабинет под изумлённым взглядом Бориса и направился к столу.

– Вот здесь распишись! – Прохоров указал мне, а потом тихо добавил: – Сам Миргородский звонил только что. Я всё понял!

Вот так, через Москву и генерал-полковника Волкогонова я получил должность инженера отдела режима и специальных работ в Припяти. Чудесное место! Тёплый, оздоровительный климат! Почти санаторий! Зарплата, кстати, оказалась всего лишь шестьсот рублей. Зато близко от дома!

Почти как сталкер

Спустя многие годы после работы ликвидатором на Чернобыльской станции я как-то зашёл в комнату к двенадцатилетнему сыну. В это время вместе с другом они отстреливались от каких-то человекообразных мутантов в компьютерной игре «Сталкер». Кровавое действие происходило в Припяти перед зданием до боли знакомого завода «Юпитер». Там располагались помещения НПО «Спецатом». Мальчишки были увлечены игрой, а я с грустью смотрел на разбитые окна своего бывшего кабинета.

– На «Юпитере» я проработал целый год, – вздохнул я, и ко мне обернулись две пары удивлённых глаз.

– Папа, ты там работал!? В Зоне?! – воскликнул сын.

– Работал, – кивнул я.

Игра была тут же поставлена на паузу. Сын с другом смотрели на меня так, как будто увидели перед собой диковинное существо.

– Ты что, был сталкером?

– Ну, – я почесал затылок, – должность у меня называлась несколько иначе… И у меня не было необходимости тайком пробираться через колючую проволоку за периметр, я пользовался официальным пропуском.

Ребята переглянулись:

– Ты был со стороны военных, охотящихся за сталкерами?

– Нет, я был со стороны КГБ и пытался не допустить утечки секретных документов и мародёрства.

– Да, с мародёрами и мы воюем, – серьёзно ответил сын. – Но ты нам всё расскажи! Как там было, в настоящей Зоне? Были злобные крысы или собаки?

– Были.

– А зомби?

– Ты знаешь, в общем-то, мы там все в какой-то мере были зомби. Обречёнными людьми. В середине рабочего дня мозг с трудом мог посчитать трижды девять.

– Вы попали под выброс? – с надеждой поинтересовался друг сына.

– Нет, – я засмеялся, – тогда это называлось «попасть под раздачу».

– А изломов встречал?

– Кто такие изломы? – удивился я.

– Ну это такие твари, притворяющиеся людьми, а на самом деле мутанты…

Я задумался, а потом ответил:

– Да, тварей там хватало. Внешне, вроде бы люди,а на самом деле… настоящие изломы… Впрочем, обо всём по порядку…

Как я уже сообщал, мне удалось завоевать место под радиоактивным солнцем только благодаря своим московским связям в высоких военных кабинетах. Я был зачислен инженером в Первый отдел Припяти, соответственно, моё рабочее место находилось в самой «горячей» точке, не считая саркофага и могильников. Зона – именно так, по-сталкерски, с большой буквы буду называть место свое новой работы. Работали мы вахтовым методом – две недели через две недели. Проживали в городе Чернобыль, в оставленных эвакуированными жителями квартирах в многоэтажных домах. Полковник Прохоров оказался довольно-таки неплохим мужиком и поселил меня к себе в двухкомнатную квартиру, которую занимал вместе с Борисом. Видимо, решил держать поближе протеже генерал-полковника Волкогонова. Я его понимаю, когда такие «тёмные лошадки» на виду – оно как-то спокойнее.

Пусть у читателей не возникает ложного впечатления, что после аварии Чернобыль и Припять превратились в безлюдные города. На самом деле в них бурлила жизнь. Каждое утро начиналось с раннего подъёма, так как в 7-15 утра всех работников Припяти, а это ни много, ни мало около пятнадцати тысяч человек на вахте, забирали из Чернобыля автобусы и везли к рабочим местам. В самой Припяти никто не жил, за исключением несущих суточное дежурство милиционеров или военных. До 7-15 утра мы должны были встать, умыться, привести себя в порядок и успеть позавтракать в одной из многочисленных столовых для обслуживающего Зону персонала. А потом длинная вереница автобусов везла нас в город атомщиков Припять, поближе к саркофагу и разбросанным вокруг могильникам. Ровно в 8-00 начинался рабочий день. Именно в здании завода «Юпитер» находился Первый отдел режима и специальных работ КГБ в Припяти.

С первого дня моего прибытия на новое место работы меня невзлюбил непосредственный руководитель – начальник Первого отдела майор Волынец (фамилия изменена). Меня направил сам Миргородский, а Волынцу это сильно не понравилось. Так часто бывает с ущербными натурами, облечёнными хоть какой-то властью.

– Послушай меня, ты, работничек культуры, – пренебрежительно процедил майор вместо приветствия на первой встрече, – это тебе не танцульками заведовать! Здесь работать надо! Вот где у меня будешь! – Он поднёс к моему носу сжатый кулак. – Понял?

– Понял, что же непонятного, – ответил я, пожав плечами, и принялся осваивать новое рабочее место.

Борис ввёл меня в курс наших должностных обязанностей, а заодно познакомил с отвечающей за архивы и документооборот Маргаритой. Женщина – работник КГБ на пенсии, но вынужденная искать дополнительный источник дохода, так как после развода с мужем должна была поднять двоих детей. Я сразу обратил внимание на цепкий взгляд Маргариты и абсолютный порядок в её кабинете.

– Знаешь, кто она? – тихонько шепнул мне Борис, когда мы остались в моём кабинете одни. – Одна из лучших работников наружного наблюдения. Её специализация – мгновенные передачи. К примеру, договорились два агента об обмене важной информацией в многолюдном месте – в метро, на стадионе или концерте. Маргарита одного из них ведёт. Очень трудно уловить в толпе людей момент, когда из руки одного человека происходит мгновенная передача в руку или карман другого. А Маргарита практически никогда не ошибалась, момент передачи фиксировала. Так что ты правильно заметил – глаз у неё намётанный.

В первый же рабочий день произошёл страшный скандал. Я совершил ужасное, непростительное преступление в глазах своего начальника майора. Дело в том, что я был сложившийся кофеман. Ещё со времени работы на киностудии я пристрастился к кофе. У нас даже с моим другом Леонидом Быковым был свой собственный столик в директорском кафе и, если позволяло время, мы почти каждый день встречались в три часа дня, пили кофе и вели неспешную беседу (книга «Дзюдо и кино»). Поэтому не в силах изменить своей безобидной слабости, я привёз из дома банку кофе, маленькую кофеварку и симпатичную германскую кофейную чашечку с блюдечком. В законный обеденный перерыв я сварил кофейку, налил в чашечку, зажёг сигарету и только было настроился на неспешное кофепитие, как в кабинет вошёл майор. Увидев меня, расположившегося за столом с сигаретой в губах и чашкой кофе в руках, он побагровел, выпучил глаза и так заорал, что от неожиданности я выронил из губ сигарету:

– Борис! Борис! К нам наркомана прислали!

Вбежал перепуганный Борис, решив, что на отдел совершено нападение, и замер, уставившись на своего начальника. А тот, брызгая слюной и потрясая кулаками, подступал ко мне, продолжая орать:

– Слушай, ты, падла! Чтобы в моём отделе я этого никогда не видел! Здесь я начальник! Мне насрать, что тебя направил Миргородский! Убрать эту дрянь немедленно! Ещё раз увижу – выгоню тебя к чертям собачьим!

Внутри меня всё кипело и клокотало! Мирно дремлющий до этого момента дзюдоист, требовал немедленной расправы над хамом. Только мысль о шестистах рублей зарплаты и память о сложностях устройства на работу не позволяли мне врезать майору по орущей роже. Я смирился и пообещал больше так не делать, поняв, какой идиот у меня в начальниках.

Но от кофе принципиально не отказался. Начиная со следующего дня, я пил свою чашечку кофе исключительно закрывшись в кабинке туалета. Начал свою трудовую Чернобыльскую деятельность, что называется, «прямо у параши».

КГБ даёт уроки МВД

Проработав около недели на новом месте, я обратил внимание на одну странность. Дело в том, что на территорию Припяти можно было попасть только через КПП, находящееся под охраной специального батальона МВД. Оно и понятно – режимный объект, посторонним вход закрыт, а на выходе должны были всех проверять на предмет выноса различных предметов с заражённой территории. После взрыва людей эвакуировали, запретив им забирать что-либо из вещей, только документы и деньги. А Припять была городом атомщиков, получавших неплохие зарплаты, поэтому ликвидаторам или мародёрам было чем поживиться в брошенных квартирах, магазинах, аптеках и прочих местах. Но у меня возник резонный вопрос – почему нас с Борисом, работников КГБ отдела режима и секретности на КПП обыскивают с таким же усердием, как и остальных? С чего это вдруг «мусора» проверяют кагэбэшников? Этот вопрос я задал Борису, а он в ответ только пожал плечами:

– Не знаю. Так уже сложилось.

«Неправильно сложилось», – подумал я и засел за скрупулёзное изучение должностных инструкций режимного объекта. После внимательного прочтения информации я понял, что всё должно быть наоборот. Это мы, представители Первого отдела обязаны контролировать и проверять КПП.

– Боря, в отношениях с милиционерами нужно навести порядок, – сообщил я Борису. – Это никуда не годится. Какого чёрта они нас обыскивают? Я решил с ними разобраться. Пойду их проверять.

– А если они тебя взашей погонят?

– Ну не убьют же, в конце концов. А если станет совсем жарко – привлечём Миргородского…

Борис согласился с моими доводами. Маргарита, скептически покачав головой, напечатала под диктовку направление на проверку КПП, Волынец его подписал, видимо, втайне предвкушая, как будет посрамлён строптивый «наркоман», и я отправился с предписанием наводить порядок.

Старший дежурный офицер по КПП долго изучал моё удостоверение и предписание на проверку объекта, а потом посмотрел на меня с недоумением.

– Бумагу внимательно прочёл? – спросил я менторским тоном, сразу настраивая офицера на нужный лад. – Там всё понятно написано?

– Понятно, – кивнул он.

– Тогда начнём. – Я обвёл взглядом помещение и потребовал: – Журналы для проверки на стол!

– Какие журналы? – У дежурного от удивления отвисла челюсть.

– Что значит «какие»? – Я нахмурился. – На контрольно-пропускном пункте режимного объекта обязаны вестись журналы учёта нарушений, происшествий, протоколов задержаний и изъятий вещественных доказательств… Та-а-ак, понятно. – Я бросил суровый взгляд на кислую физиономию дежурного. – Журналов нет. Так и запишем.

Краем глаза я заметил, что второй дежурный куда-то лихорадочно звонит.

– А это что такое? – присвистнул я от удивления, открыв дверь каптёрки.

Помещение было забито вещами из Зоны – автомобильными магнитолами, шубами и прочим скарбом. Всем тем, что категорически запрещено было выносить из зоны отчуждения. Я повернулся к бледному как мел дежурному:

– Где акты об изъятии вещей?

Ответа не последовало, и я продолжил «наступать»:

– С какой целью вы собрали под крышей КПП столько не оформленных вещей?

Дежурный трясся от страха, но ему на помощь уже прибыл начальник спец батальона, вызванный из штаба вторым дежурным.

– Сергей Владимирович, – начал он, а я мысленно улыбнулся, отметив обращение по имени-отчеству, – у нас тут есть некоторые… недоработки. Но мы всё обязательно исправим в кратчайшие сроки!

– Поговорим с глазу на глаз? – предложил я, и дежурные оставили нас с начальником наедине.

– Послушай, полковник, что тут происходит? – Я строго посмотрел ему в глаза. – Вы тут что, перепили или обкурились? Обыскиваете нас, работников Первого отдела КГБ? Вы с ума посходили от радиации?

– Сергей Владимирович – это какое-то недоразумение, – пробормотал полковник, – полный бардак в документации. Кто-то что-то перепутал! Но вы абсолютно правы – так не должно быть!

– Ладно, – я смягчил тон, – есть конструктивное предложение. Вы всегда помните, что мы – главные, и не нарушаете субординации. Я не ворую и взяток не беру, а просто требую соблюдения порядка. – Полковник понимающе кивнул. – Журналы учёта завести! Протоколы изъятия оформить! А если вам что-то понадобится… для «собственных нужд», – я махнул рукой в сторону забитой вещами каптёрки, и он покраснел, – попросите – мы всегда пойдём вам навстречу.

В общем, с начальником мы друг друга поняли. Я написал на акте проверки резолюцию «нарушений не обнаружено» и в хорошем расположении духа вернулся к себе в отдел.

Начиная с этого вечера, нас больше на КПП не обыскивали. Более того, к каждому уважительно обращались по имени-отчеству и отдавали честь на входе и выходе.

"Начальник транспортного цеха"

Прошло ещё немного времени с моего прихода на работу в Припять. Я уже понимал, что к чему, разобрался в своих обязанностях, но один важный вопрос не давал мне покоя – как мы, работники отдела режима, должны контролировать всю территорию Припяти, включая расположенные вблизи могильники, если у нас нет транспортных средств? Ножками весь город с окрестностями не обегаешь! Тем более по радиоактивной пыли, в изобилии разбросанной вокруг щедрым на изотопы четвёртым блоком.

Но, учитывая специфику моей работы, я получил информацию, что у спец батальона МВД есть в городе огороженный пятачок, на котором они собрали множество хороших машин, оставленных жителями. Я подумал, что ходить по радиоактивной пыли однозначно менее комфортно, чем ездить на радиоактивной машине, и позвонил полковнику спец батальона МВД:

– Я знаю, что у вас собрано несколько десятков машин на ходу.

– Да, есть немного машинок. – Полковник не стал отпираться. – А что?

– Дай нашему отделу три-четыре тачки. Выбери с дозиметром наименее заражённые и поновей, с минимальным пробегом.

– Нет, новые дать не могу. У меня пятьдесят лучших машин специально отобрано для передачи руководству МВД в Киев. Выберем из старых.

Я спорить не стал, повесил трубку и задумался. Значит, новенькие для нас зажали, передавать в Киев собрались, руководству? Что ж, проверим. Полковник не знал, что у меня очень хорошие отношения с заместителем Министра МВД Дурдинцом Василием Васильевичем. В бытность работы на киностудии мы с ним познакомились во время организации праздничного концерта для МВД (книга «Дзюдо и кино»). Полковника спец батальона жаль, конечно, но машины мне очень нужны. Я тяжело вздохнул и набрал номер Дурдинца:

– Здравствуйте, Василий Васильевич!

– Здоров, Сергей! Где процветаешь?

– В санатории под названием Припять.

– Эк, куда тебя занесло! – крякнул Дурдинец в трубке.

– Тут, понимаете, какая история, Василий Васильевич. Начальник спец батальона МВД Припяти приготовил пятьдесят машин для передачи вашему ведомству в Киев. Вы не могли бы ему дать команду выделить три штуки для нужд нашего отдела.

В трубке повисла пауза.

– Какие ещё машины? – наконец спросил Дурдинец.

– Из Припяти…

– Что-что?! Откуда?! Из Припяти? А чего не прямо со стоянки перед взорвавшимся энергоблоком? Сергей! Вы там охренели совсем?! Какой мудак тебе такое сказал?! – взревел заместитель Министра. – Заражённые тачки для нашего ведомства?! Да я этого идиота посажу в радиоактивную машину, и он будет до конца жизни в ней ездить!

После разговора с заместителем Министра я снова набрал номер полковника:

– Я тут поговорил с Дурдинцом Василием Васильевичем. Просил похлопотать перед вами о выделении нам машин…

– С кем? – охнул полковник.

– С тем! – отрезал я. – Так куда ты готовил пятьдесят машин под видом передачи МВД?

– Погоди! Сейчас буду у вас!

Полковник примчался через несколько минут.

– Сергей Владимирович! Выбирай любые тачки, какие хочешь! Только позвони Дурдинцу, скажи, что с машинами недоразумение вышло.

– Ладно, уговорил.

Я перезвонил Василию Васильевичу и извинился, объяснив, что неправильно понял информацию. После этого мы с Борисом отправились выбирать машины. С дозиметрами в руках нашли наименее заражённые три машины с минимальным пробегом – Волынцу, Борису и мне. Все стали обладателями машин для служебного пользования в зоне отчуждения.

В пункте дезактивации я вычистил салон, там же набрал чистых белых простыней и укутал ими все сидения, свято веря, что белые простыни не пропускают радиацию! Как надо мной впоследствии хохотали знакомые преподаватели Киевского политеха! «Ты бы лучше сам в белую простыню завернулся и полз на кладбище!» – советовали они с запозданием. Но этого было мало! Я нашёл в Чернобыле трафаретчиков и нанёс на свои белые «Жигули» ярко-синими буквами несколько надписей «отдел режима» и украсил капот красными звёздами.

С момента приобретения машин жизнь в Зоне начала налаживаться. Теперь можно было не усаживаться в 7-15 вместе со всей обречённой толпой в автобусы. В восемь утра мы подъезжали к КПП, приветственно помахивали руками дежурным, и те нас пропускали. Вечером, возвращаясь в Чернобыль, я спрашивал на КПП: «Открыть багажник для проверки?» «Что вы, Сергей Владимирович? – испуганно вытягивался в струнку дежурный. – Проезжайте!»

Даже мой начальник майор Волынец сменил гнев на милость, когда получил новую машину в своё пользование. Больше мне не приходилось прятаться в туалетной кабинке. Я мог пить кофе, не стесняясь, на рабочем месте, когда хотел! Определённо, этот санаторий мне нравился всё больше и больше!

Легенда Чернобыля

Самым главным начальником у нас был легендарный ликвидатор Юрий Николаевич Самойленко – человек необыкновенного мужества. На его плечи была взвалена работа по организации процесса ликвидации последствий буквально сразу после взрыва. Спустя многие годы тема Чернобыля по-прежнему актуальна. Всплывают разные факты и документы, появляется много воспоминаний участников тех трагических событий. Но о Самойленко помнят многие. Как он, не жалея себя, поднимался с военными на крыши, покрытые радиационным графитом, как лично взобрался на трубу реактора после завершения возведения саркофага и установил на ней знамя Советского Союза. Говорят, дозиметристы рвали на себе волосы от ужаса, когда замеряли на нём фон после спуска с трубы. А он продолжал самоотверженно работать…

Напрямую с Самойленко контактировал начальник Первого отдела майор Волынец. До этого он успел побывать начальником особого отдела космодрома «Байконур» и этим очень заинтересовал Самойленко, с удовольствием слушавшего разные истории из жизни величайшего объекта страны.

Однажды майор уехал на неделю в Киев с отчётами, а Борис, его заместитель, отправился на один из объектов в Припяти. В конторе оставались мы с Маргаритой и секретарша Волынца. Зазвонил телефон, секретарша сняла трубку и выслушала указание от Самойленко принести папку с документами. Обычно документы к нему носил только майор, в крайнем случае, Борис. Но никого из них не оказалось на месте, поэтому с документами к директору предприятия «Спецатом» отправился я.

Юрий Николаевич поднял на меня глаза смертельно уставшего человека:

– Ты новенький?

– Да. Сергей Цыганков – инженер Первого отдела. Вы извините, но начальство всё на выезде.

Я с холодеющей от страха душой смотрел на бледно-зелёное лицо директора – ещё молодого мужчины, практически моего ровесника. Чёртова радиация! Сам не знаю почему, но сорвались слова:

– Юрий Николаевич! А вам не кажется, что вы переборщили с радиацией? Вы же зелёного цвета!

К моему удивлению, Самойленко не послал меня, а тяжело вздохнул и ответил:

– Ты же из отдела режима, Сергей, от тебя можно не скрывать. Конечно, я понимаю, что переборщил. Даже слишком! Только что теперь сделаешь?

Тут я должен сделать маленькое отступление от рассказа и поведать о своей дружбе с народными целителями. Ещё в бытность работы на киностудии один из директоров фильма познакомил меня с киевским травником. Как оказалось, не просто травником, а целителем, использующим всякие заговоры. В то время я был атеистом и не знал о том, что церковь называет таких людей колдунами. В восьмидесятые годы в обиход советских граждан вошла новая терминология – целители-экстрасенсы. Киевский травник познакомил меня, в свою очередь, ещё с несколькими экстрасенсами, и я неоднократно прибегал к их помощи и возил к ним людей. Сейчас, будучи человеком воцерковлённым, я понимаю, что этого нельзя было делать. Но, как говорится, из песни слов не выбросишь. Самыми «сильными» считались двое – женщина по имени Надежда из Белой Церкви и дед, не помню его имени, живущий под Киевом. Но у деда был скверный капризный характер. Он мог выкинуть какой-нибудь номер. Однажды я вёз к нему на приём жену знакомого партийного босса. В дороге она всё не могла определиться, что же дать деду – банку мёда или десять рублей. Каково было наше изумление, когда дед выскочил из дома навстречу прибывшей машине и закричал:

– Сергей! Увози эту заразу обратно! Я её не приму! Не нужен мне ни её мёд, ни её десятка!

Как я ни уговаривал деда принять женщину, он наотрез отказался. А вот Надежда из Белой Церкви была мягкой, приятной женщиной, и я решился посоветовать Самойленко обратиться к ней.

– Говоришь, хорошая целительница? – Юрий задумался на пару секунд. – А что? Поехали!

Следующим вечером мы были у Надежды, и она взялась лечить Самойленко.

Через неделю из Киева вернулся Волынец. В конторе раздался телефонный звонок. Секретарша сняла трубку, выслушала указание, а потом сообщила:

– Цыганкова к себе с документами вызывает Самойленко.

Майор Волынец замер с полуоткрытым от удивления ртом:

– Не понял. Как Цыганкова? А меня?

– Насчёт вас распоряжений не было. – Секретарша развела руками.

– Юрий Николаевич, – обратился я к Самойленко, зайдя в его кабинет, – майор Волынец вернулся из Киева.

– Я знаю.

– Тогда вы должны понимать, что вызывая меня, минуя моего начальника, вы можете создать проблемы. Это сильно испортит мои отношения с майором.

– Проблем не будет, – ответил Самойленко и решил вопрос по-военному, без лишних церемоний. Вызвал к себе Волынца и объявил тому, что необходимые документы теперь ему будет приносить Цыганков.

Но на этом дело не закончилось. Юрий, оставаясь на рабочем месте, всерьёз занялся своим здоровьем. В Припяти недалеко от Дворца культуры находился большой спортивный комплекс с шикарным бассейном. По распоряжению Самойленко бассейн был вычищен и отдраен до блеска. В нём Юрий занимался плаванием для восстановления физической формы. Мы плавали вместе, ведя неспешную беседу. А вдоль бортика, внимательно следя за нашими передвижениями, бегал майор Волынец, держа в руках раскрытые полотенца… Тот самый, который орал на меня в первый же день работы, подсовывал кулак к моему лицу и называл наркоманом. Цитирую одного киногероя: «Жизнь тем и хороша, что полна неожиданностей!»

Крысы

Конечно, разве можно, рассказывая о Зоне, обойтись без крыс? Расскажу о них и я. Одним прекрасным днём мы с Борисом решили проверить припятское госхранилище продуктов. Оформили соответствующие направления и прибыли на место. По правилам, установленным в Зоне, госхранилище должно было быть опечатано МВД и опутано проводами с действующей сигнализацией. Действительно, провода оказались на месте. Мы их разорвали и долго стояли в ожидании, когда же приедет группа реагирования на сработавшую сигнализацию. Простояв изрядное количество времени и догадавшись, что провода, это не более, чем муляж, мы вскрыли двери помещения и спустились в подвалы.

Даже мне, человеку со слабым от природы обонянием, в нос сразу ударил тяжёлый запах животных. Мы с Борисом застыли и прислушались. Было настолько тихо, что почему-то поползли мурашки по коже. Тем не менее, двое храбрых кагэбэшников решились провести осмотр подвалов, представляющих собой большие залы, заполненные определёнными видами продуктов. В первом зале мы наткнулись на мешки с гречкой. Было совсем несложно определить сорт крупы, так как она валялась повсюду, разбросанная кем-то из продырявленных мешков. Мы с Борисом переглянулись, ещё не понимая, кому же это понадобилось рассыпать гречку, и вошли в следующий зал с рассыпанной повсюду мукой. Сначала я не сообразил, почему серые мешки шевелятся, а потом от ужаса волосы на голове встали дыбом. Крысы! Целая стая откормленных крыс! Непрошенное вторжение двух чужаков на захваченную территорию слегка раздосадовало серых тварей. Как по команде, вся стая развернулась в нашу сторону, а потом ринулась мимо нас, покидая зал с мукой. Мы с Борисом замерли, парализованные страхом, а огромные толстые твари, неспешной трусцой перекочёвывали в разгромленный зал с гречкой. Когда две крысы перебирались через мои ботинки, поленившись идти в обход, я наконец-то запаниковал, сбросил с себя оцепенение и крикнул Борису:

– Бежим!

Он отшвырнул ногой ковыляющую возле него крысу, и мы припустили прочь из хранилища. Пулей выскочили на улицу, закрыли за собой дверь и на всякий случай забаррикадировали её какими-то валяющимися поблизости ящиками.

– Ну бля, – выдохнул Борис, – я таких огромных тварей никогда не видел! Какое счастье, что они сытые!

А я подумал: «Что будет, когда они всё сожрут? Куда пойдёт эта стая отъевшихся припятских мутантов?»

На следующий день я написал подробную докладную на имя какого-то генерала, начальника оперативной группы МВД СССР. Самойленко докладную подписал, и я передал её Прохорову. Через несколько дней раздался звонок из приёмной генерала с приглашением явиться к нему. Я сильно удивился, что генерал вызвал меня лично. К чему такая честь?

– Получил вашу докладную по крысам. – Генерал перешёл сразу к делу. – Информация, конечно, серьёзная. Твари должны быть уничтожены! Только есть одна маленькая загвоздка… – Генерал слегка замялся. – Я через две недели ухожу на пенсию. Вы не могли бы эту докладную сейчас забрать, а через две недели снова запустить в работу?

И такой у него был при этом просящий вид. Я сразу понял, что генералу очень не хотелось влезать в «крысиное» дело. С одной стороны, сразу мог возникнуть вопрос: «А почему до сих пор никто хранилищем не занимался?» Ведь с момента взрыва прошёл почти год. С другой стороны – зачем генералу осложнять жизнь? Живут же там крысы столько месяцев, поживут ещё пару неделек.

– Хорошо, – сказал я, забирая докладную, – могу через две недели. Или даже три.

– Четыре будет в самый раз. – Генерал довольно улыбнулся. – Пусть мой сменщик спокойно дела примет, во всём разберётся. А там уж можно будет и крыс ему подсунуть…

Могильники

В скором времени я понял, как из зарплаты шестьсот рублей сделать обещанные при устройстве на работу тысячу четыреста. Шестьсот рублей была голая ставка, а на неё можно было накручивать различные коэффициенты за радиоактивную вредность. В основном коэффициенты набегали при посещении могильников, в изобилии созданных на территории Зоны. Как правило, в могильники сбрасывалась сильно фонящая техника, стройматериалы и автомобильный транспорт. Дозиметры в таких местах ложились. Тем не менее, в обязанности отдела режима входил контроль за всеми объектами города Припять и его окрестностей, и могильники не являлись исключением. При посещении особо опасных могильников, возникших при первой волне ликвидации аварии, часовая зарплата умножалась на десять. Каждый могильник имел свою классификацию вредности. На самых безобидных – коэффициент равнялся четырём.

Объезжая с контролем такие объекты, мы с Борисом в конце месяца получали на руки серьёзные суммы. Правда, не обходилось без мелких приписок, но осудить нас может только тот, кто не играл в кошки-мышки с невидимой радиационной смертью. Нам отводилось на посещение объекта два часа, а мы влетали на него, делали всё на высокоскоростном режиме минут за двадцать и поскорее убирались, стараясь не глядеть в печальные глаза дозиметристов и несущих дежурство охранников из спец батальона, у которых смена длилась четыре часа.

Однажды, проезжая мимо одного из могильников, мы с Борисом увидели в самом его центре мужской зад, обтянутый брюками-галифе. От неожиданного зрелища я дал по тормозам, и машина резко остановилась. Я нажал на клаксон, и над задницей появилось туловище какого-то вояки.

– Эй, мужик! Бегом сюда! – крикнул я, выбираясь из автомобиля.

Лавируя между брошенными машинами, к нам подошёл майор транспортных войск.

– Тебе чего, майор, жить надоело? Ты что здесь делаешь?

– Да у нас в одном грузовике коленвал полетел, – майор почесал затылок. – Мне знающие люди посоветовали сюда сходить, поковыряться в железяках. Говорят, тут любые запчасти достать можно.

– Коленвал в обмен на жизнь? – Я посмотрел на него с ужасом недоумения. – Ты вообще знаешь, что это за место?

– Конечно знаю. Свалка поломанных машин.

– Какая свалка? Это – могильник! Здесь техника фонит, как в реакторе! Марш отсюда и бегом на дезактивацию!

Я сел в машину и нажал на газ, стремясь побыстрее уехать из опасного места, а майор с удивлением смотрел нам вслед. Не знаю, последовал ли он моему совету или продолжил поиски коленвала, но вот один вопрос не покидает меня до сих пор. Разве мог нормальный человек отправить другого человека «поковыряться в железяках» в ядерном могильнике? Нет, это мог сделать только мутант-излом, притворявшийся человеком.

Собаки и преступники

Крысы в моём повествовании были. Теперь можно переходить к собакам. Здесь всё произошло практически как в игре «Сталкер». Собаки мутировали. Точнее, в них мутировало отношение к человеку – существу, которому они были преданы на протяжении многих веков. Сразу после взрыва людей эвакуировали, категорически запретив забирать с собой домашних животных. Обещали, что через пару дней все вернутся домой. Поэтому животные оставались запертыми в квартирах или привязанными к будкам в частных домах. Люди не вернулись ни через два дня, ни через пять, ни через неделю. Животные, запертые в квартирах, погибли, а многим, оставшимся во дворах, удалось сорваться со своих верёвок и цепей, вытащить головы из ошейников и, таким образом, спастись. Думаю, какое-то время они ещё бродили вокруг своих дворов, ожидая возвращения хозяев, но постепенно голод заставил их сбиться в стаи и заняться охотой. Собаки разошлись по окрестным лесам, унося в сердцах родившуюся ненависть к предавшим их людям.

Поначалу их отстреливали, но животные быстро учатся. К ненависти добавились осторожность и скрытность. В бытность моей работы были зафиксированы несколько случаев исчезновения ликвидаторов. Закончил человек смену, с работы ушёл, а к ночи в месте проживания не появился. Начинались поиски, в результате которых обнаруживались обглоданные останки. Как правило, на окраине леса. Экспертиза быстро установила, что в большинстве случаев виновны собаки. То ли они специально охотились на одиноко бредущих вдоль леса людей, то ли наталкивались на тех, кому стало плохо после рабочего дня – это осталось за кадром. Но за собаками продолжали вести настоящую охоту. Создавались отряды по отстрелу, прочёсывающие лес и уничтожавшие стаи озлобленных псов. Сам я никогда в таких облавах участия не принимал – с детства был собачником. Но понимал, что иначе быть не может, когда речь идёт о человеческих жизнях.

Но облавы проводились не только на собак. Зона оказалась прекрасным местом для убежища опасных преступников. Таким, которым терять было нечего. Они проникали на территорию и смешивались с ликвидаторами. Достаточно было разжиться такой же серой рабочей одеждой и можно было беспрепятственно передвигаться по Чернобылю и окрестностям, питаться вместе со всеми в столовой. Селились преступники, как правило, в частных домах в близлежащих деревушках, оставленных жителями. Может, так и могли бы они оставаться незамеченными, если бы не возвращенцы. Так мы называли людей, возвращающихся из эвакуации к своим домам. В основном это были старики, оказавшиеся одни в чужом для них внешнем мире.

Дежурные, стоявшие на КПП, в нарушение инструкций пропускали возвращенцев. А как можно было устоять, когда перед тобой пожилая женщина, лет семидесяти-восьмидесяти, со слезами на глазах умоляет пустить её к своему дому? У кого сердце выдержит?

Мы с Борисом во время объездов территории заходили во дворы, в которые возвращались люди, и уговаривали их покинуть заражённую территорию.

– Сынок, да я понимаю, что тут радиация, – отвечала нам старенькая хозяйка. – Но только там, за периметром, гораздо хуже. Я никому не нужна. А здесь земля своя, свой домик. Всё своё, родное. Весной картошечку посажу, колодец с водичкой есть – поживу, сколько Бог даст, и помру у себя дома.

Мы только головами качали, слушая возвращенцев, но не трогали их. Вот они-то к нам и прибегали, когда замечали подозрительных типов в заброшенных домах. Тогда деревню окружали вооружённые отряды МВД, и преступников отлавливали. Там, к счастью, обходилось без жертв.

Труба-кормилица

Как я уже сообщал, жизнь в Зоне значительно улучшилась с появлением у нас машин. Больше мы не ездили вместе со всеми на автобусах, у каждого было личное транспортное средство. Правда, радиоактивное и без номеров, только для пользования внутри зоны отчуждения, но хоть какая-то маленькая радость у обречённых людей. А мы себя таковыми и считали. Помните? «Идущие на смерть приветствуют тебя!» Большинство ликвидаторов в Зону загнала нужда. Только здесь можно было заработать немалые деньги и обеспечить семью. В то же время каждый из нас понимал опасность нахождения возле реактора и не знал, сколько ему отмеряно Господом. Мы находились в полной уверенности, что немного, а потому радовались каждой мелочи. При этом осознание реальной опасности для жизни совершенно лишило нас страха и инстинкта самосохранения.

Помню, меняя рабочую робу на свежую, заглянул как-то на дозиметрический контроль и попросил меня померять. Так просто, из интереса.

– Начальник, тебе не робу менять надо, а шкуру, – обводя меня дозиметром, стоящего в одних трусах, покачал головой дозиметрист.

Я только хмыкнул и облачился в свежую одежду.

К радиации мы привыкли, она была нам не страшна. Глядя из окон рабочего кабинета, затянутых плёнкой, на очертания трубы реактора мы ласково говорили: «Труба-кормилица». А вот к чему действительно невозможно было привыкнуть и смириться – так это питание в столовых. Завтракали и ужинали мы в Чернобыльских столовых, а обедали в Припятских – но везде был невыносимый мрак. Честно говоря, рассматривая то, что нам подавалось в качестве еды, я всегда полагал, что из госрезервов извлекли тушу старого мамонта, пролежавшего в вечной мерзлоте не одну тысячу лет. Из костей этого мамонта варили суп, на поверхности которого плавал костный жир толщиной в палец. Приходилось сначала долго сгребать его ложкой, чтобы добраться до картошки или макарон. Жуткая пшённая, перловая или гречневая каша подавалась залитой сверху тягучим чёрным мазутом с кусочками тушёных покрышек. Да, да, именно покрышек. Я не могу по-другому назвать ту чёрную резину, которая называлась «гуляш». Ни о каких видах витаминов даже речи не шло! Видимо, те, кто был причастен к обеспечению ликвидаторов едой, тоже посчитали, что эти люди обречены на скорую смерть. Так зачем им нормальное питание? Хотя есть у меня подозрения, что согласно отчётным документам, нас обеспечивали лучшим мясом, тоннами овощей и фруктов, свежими яйцами и прочими деликатесами. Я проработал около четырёх месяцев, питаясь «покрышками из мамонта», когда счастливый Борис наконец-то сообщил:

– Серёга, я договорился! С завтрашнего дня переходим в правительственный зал!

Как ему это удалось – не знаю, но наша жизнь кардинально изменилась в лучшую сторону! Это было подобно возвращению изгнанников в райский сад! При каждой столовой содержался отдельный небольшой зал, как сейчас принято говорить – VIP. Он был закрыт для обычных трудяг, а обслуживал исключительно правительственные комиссии, приезжающие в Чернобыль, и местное руководство. Самойленко, Миргородский и Прохоров, само собой разумеется, питались в правительственном зале. И теперь, спустя четыре месяца, мы с Борисом были допущены в этот уголок для избранных. Как мы радовались обычной жареной картошечке с лучком и нормальному борщу без плавающего сверху костного жира! Нам не подавали лобстеров, камчатских крабов и икру, но куриная ножка и биточек не могли пойти ни в какое сравнение с этими деликатесами! Да и сама обстановка в чистеньком, светлом зале давала хоть какой-то моральный отдых нашим засоренным радиацией мозгам.

Ну и чтобы дополнить впечатление от условий, в которых мы проводили месяц за месяцем, расскажу небольшой эпизод. Как я уже сообщал, на входах в учреждениях стояли галоши, чтобы прибывшие с улицы не вносили радиоактивную пыль. Окна зданий были затянуты плёнкой с этой же целью. Рабочая одежда и постельное бельё постоянно сдавались на дезактивацию, а я даже закрыл сидения в автомобиле белыми простынями, полагая, что это спасает от радиации. Все изображали процесс активной борьбы за сохранение здоровья. У нас в конторе за порядком следила Маргарита. Она была очень педантичная и аккуратная женщина и твёрдо заявила: «Я умирать в ближайшее время не собираюсь! У меня дети растут!». В её комнате всегда было чистенько убрано, нигде ни пылинки, ни соринки. Мы с Борисом вели себя более безответственными в этом плане. Бардака не допускали, но частенько привозили из своих рейдов по Зоне какие-то интересные вещички или документы.

– Что вы сюда всякую радиоактивную гадость тащите? – ругала нас Маргарита. – Совершенно не бережёте себя! Вот, посмотрите, какой у меня порядочек. – Она показывала нам чисто вымытый подоконник с расстеленной салфеточкой, на которой стояли бутылки с кефиром и питьевой водой, лежали несколько пачек печенья.

Однажды Борис не выдержал нравоучений, достал из сейфа счётчик Гейгера и позвал Маргариту:

– Иди сюда, посмотри на свой порядок!

Он поднёс счётчик к подоконнику с продуктами, и стрелка прибора стремительно легла вправо. Испуганная Маргарита схватила свою салфеточку вместе с продуктами и швырнула в мусорную корзину.

– Где же тут от радиации спрятаться? – спросила она с недоумением.

– Только в заднице! – ответил Борис.

– А мы разве не в ней? – я рассмеялся.

Теперь немного о вечернем досуге. Рабочий день был до пяти вечера, но уже в три часа дня в голове стоял плотный туман, сквозь который тяжело было добраться к здоровым мыслям. Чтобы посчитать трижды девять приходилось сосредоточиться изо всех сил. Вернувшись из Припяти на квартиру в Чернобыль и поужинав, возникало одно желание – накатить граммов сто. Но в Чернобыле действовал жесточайший сухой закон. Несмотря на безграничную веру народа в целительную силу алкоголя, не пускающего радиацию в организм, Минздрав СССР постановил, что это неправда и категорически запретил употребление спиртного. Казалось бы, что стоило «великим умам» от здравоохранения ввести сто граммов водки или красного вина в меню ужина? От сотки спиртного никто бы не спился, людям просто необходимо было снять стресс отработанного дня. Даже на войне были введены фронтовые сто грамм, ибо Сталин прекрасно понимал, как важно снять психологическое напряжение после боя. Работа в Чернобыльской зоне была похожа на бой, только хуже. Там ты видишь реального противника, а здесь бьёшься с призраками, витающими вокруг тебя в воздухе. Любые попытки пронести спиртное в Зону жёстко пресекались, водку изымали на КПП. Именно этот факт породил чёрный рынок спиртного, на котором бутылка водки стоила 25 рублей, в то время, как в обычном магазине её цена была 4 рубля 12 копеек!

Мы были такими же мужиками как все и мечтали о своей сотке. Но работа в Первом отделе не позволяла воспользоваться услугами спекулянтов. Донос от продавцов немедленно полетел бы в контору, имеющую везде соглядатаев, в том числе и среди продавцов запретного товара. Пронести с собой из города, возвращаясь на очередную вахту, мы тоже не могли, иначе получился бы знатный скандал – отдел режима и секретности таскает в Зону водяру!

Но даже в этой ситуации нашёлся выход! В нашем ведении был контроль всех объектов Припяти – аптек в том числе. Первая волна ликвидаторов пронеслась каким-то страшным ураганом по многим заведениям. Особенно жутко было заходить в разгромленные аптеки и церкви. К церквям я вернусь чуть позже в своём рассказе, а вот аптеки представляли собой ужасное зрелище. Мы привыкли к тому, что аптека – это чистое, стерильное место, где стоят стеклянные витрины и шкафчики, в которых аккуратно сложены лекарства. Тихая атмосфера, лёгкий запах медикаментов, витающий в воздухе. Мне никогда не забыть разгромленных чернобыльских аптек. Стеклянные шкафчики и витрины разбиты, некоторые повалены на пол. Коробки с лекарствами разорваны, на полу валяются разбросанные шприцы, половина из них раздавлена тяжёлой обувью. Загаженные полы и измазанные стены, словно промчался батальон буйно помешанных людей, с особой ненавистью относившихся к аптечному порядку.

Так вот в разгромленных аптеках мы обнаружили бутылочки со спиртовой настойкой календулы, которые помогали нам скрашивать тоскливые чернобыльские вечера. Ни в коем случае не призываю кого-либо следовать нашему примеру, но в те дни для нас календула была вместо коньяка. Жуткая по вкусу настойка! Надо было быть совершенно обречённым человеком, чтобы вливать в себя подобную дрянь. Я, как бывший непьющий спортсмен, ограничивался одной бутылочкой в пятьдесят миллилитров. Мне этого было достаточно, чтобы снять напряжение. А Борис с Прохоровым обычно приканчивали по три бутылочки за вечер – у них к спиртному был более устойчивый иммунитет. Только настойка календулы обладала сильным слабительным свойством – после третьей бутылочки начинался жуткий понос, и два офицера КГБ устраивали толчею за место на унитазе.

– Борис! – кричал Прохоров, стоя перед закрытой дверью туалета. – Немедленно выходи!

– Да иди ты! – слышалось из-за двери.

– Боря! Я старший по званию офицер! Освободи место! – продолжал взывать полковник.

И так каждый вечер. Впрочем, веселье быстро заканчивалось. Мы были настолько уставшие, что укладывались спать в семь-восемь часов вечера, не дождавшись даже программу «Время».

Минздрав предупреждаем

Работая в Зоне, мы на своей шкуре прочувствовали все прелести горбачёвской перестройки. Согласно инструкциям и нормативам, людям, работающим в радиационной зоне, положены были различные витамины и медикаменты, позволяющие клеткам организма бороться со свободными радикалами. Однако Минздраву оказалось не до нас. Везде начался развал и бардак, позволяющий безнаказанно уходить от ответственности. Мы неоднократно посылали запросы с требованием выделить нашему отделу все необходимые медпрепараты, но постоянно получали отписки. То не пришли, то не дошли, то нет распределения. Но однажды, благодаря счастливой случайности, эта проблема была решена.

В те времена в каждой аптеке или медпункте хранились ампулы с морфием – сильным наркотическим болеутоляющим средством. После чернобыльской аварии представители Минздрава должны были пройтись по всем местам хранения морфия, ампулы изъять и уничтожить. Согласно составленным актам именно так всё и было сделано. Однако, в один из наших рейдов в аптеку Борис неожиданно присвистнул и поднял с пола упаковку морфия.

– Сергей, глянь, – позвал он меня. – Насколько я помню, морфий, согласно актам, уничтожен.

– Может, одна упаковка нечаянно завалялась, – предположил я.

Но упаковка была не одна, их оказалась целая стопка. Как сейчас помню – двести сорок, не замеченных мародёрами, упаковок с наркотиком. Мы с Борисом немедленно вызвали понятых и составили акт об изъятии, а потом подняли документы и обнаружили подписи представителей Минздрава об уничтожении всего морфия именно из этой аптеки. Налицо была «липа».

Не сообщая в чём дело, мы пригласили к себе в Первый отдел начальника правительственной комиссии Минздрава СССР и повезли его в опечатанную аптеку с найденным морфием. Сначала предъявили ему целую гору упаковок, а потом и «липовый» акт об их изъятии и уничтожении.

– Как прикажете это понимать? – Борис напустил на себя самый суровый вид. – Это попахивает незаконным наркооборотом…

Начальник комиссии сошёл с лица. Если бы мы передали эти бумаги в отдел по борьбе с наркотиками, то ему и членам комиссии, подписавшим акт, светил бы не один год тюрьмы. Но у нас не было цели кого-то усадить в тюрьму, нам хотелось только одного – остаться в живых самим.

– Сколько вы ещё всего списали и уничтожили? – продолжал наседать Борис. – Как насчёт медикаментов, которые мы у вас выпрашиваем не один месяц? Наверное, уже не одну тонну на нас выписали и продали налево?!

– Что вы хотите? – Начальник комиссии промокнул вспотевшее лицо. – Медикаментами любыми обеспечим! А хотите – я вам путёвки в правительственный санаторий в Сочи выпишу?

Мы с Борисом переглянулись. Чтобы поехать в Сочи, нужно было брать отпуск, а мы находимся в Чернобыле, чтобы деньги зарабатывать. На кой чёрт нам эти Сочи?

– Ладно, санаторий оставим на потом. – Борис смягчил тон. – А пока весь наш отдел должен быть обеспечен необходимыми медикаментами и витаминами!

– Будет!

– По первому требованию!

– Не сомневайтесь!

И, начиная со следующего дня, нам начали, не жалея, отгружать витамины и антиоксиданты. Только спустя годы я задал себе вопрос: «А почему мы не попросили канистру хорошего медицинского спирта?» Начальник комиссии нам на радостях, что всё обошлось, цистерну бы пригнал! Но мы по-прежнему каждый вечер давились настойкой календулой, как те мыши, которые «плакали, кололись, но продолжали есть кактус».

А морфий мы сами уничтожили. Раздавили катком асфальтоукладчика. Перед этим Борис взглянул на меня с печалью в глазах и произнёс:

– Серёжа, в Киеве одна ампула стоит двести рублей, а здесь свыше двухсот упаковок по десять штук в каждой…

– Боря, возьми себя в руки! – ответил я и дал команду водителю: – Начинай! – Асфальтоукладчик поехал по аккуратно разложенным на земле упаковкам.

– Боже мой, сколько денег! Сколько денег! – нервно всхлипывал Борис, вслушиваясь в хруст давящегося стекла…

Натюрморты

Через несколько месяцев работы в Чернобыле нашего полку прибыло. Мы с Борисом уговорили Самойленко принять дозиметристом бармена из гостиницы «Лыбидь». Чем Чернобыль не переставал удивлять – так это многообразием людей разных профессий, столкнувшихся с проблемами внешнего мира, вынуждающих идти их в ликвидаторы. Когда Борис ещё прозябал в качестве внештатного сотрудника КГБ в гостинице, у него, а потом и у меня сложились дружеские отношения с местным барменом Николаем. Здоровенный молодой мужик, приятный в обхождении, с внимательным цепким взглядом. Потрясающе варил кофе и смешивал коктейли. Понятное дело, что занимая должность бармена в крупной гостинице в центре города, он состоял на службе у КГБ. В баре посетители бывали разные, по-пьяни кто-нибудь обязательно что-то лишнее выбалтывал. Но время тогда было такое. КГБ держало всех под контролем, поэтому обслуживающий персонал гостиниц, баров, ресторанов и прочих привлекательных для посещения мест, обязан был докладывать куда следует о разных интересных моментах. Я это прекрасно знал, ни на кого обид не держал, понимая и принимая правила сложившейся системы. Но речь сейчас не о КГБ, а о том, как когда-то процветающий бармен вынужден был отправиться в Зону, чтобы прокормить семью и уберечься от бандитов.

После двухнедельной вахты мы отправлялись домой в Киев и обязательно захаживали в насиженное место – бар гостиницы «Лыбидь», чтобы снова почувствовать себя людьми, а не кусками ходячего радиоактивного мяса. Заказывали кофе, по пятьдесят граммов коньяка и наслаждались отдыхом, понимая, что впереди снова две недели мрака. В такие посещения Николай жаловался нам на свою жизнь и умолял пристроить его в Чернобыль.

– Мужики, вы посмотрите, сколько людей в баре? – говорил Николай. Мы оглядывались по сторонам и замечали, что находимся в практически пустом помещении. – Из-за этой перестройки, будь она неладна, люди перестали заходить в бар по причине отсутствия денег. Зато у меня появились другие постоянные посетители – бандиты.

В то время слово «рэкет» ещё не вошло в повседневный лексикон, но это явление уже начало набирать обороты. Николай одним из первых почувствовал на себе безнаказанность обнаглевших банд.

– Они требуют от меня кучу денег каждую неделю. Говорят, что раз я бармен, значит – ворую, и у меня денег куры не клюют. Все объяснения, что денег у меня нет – в пользу бедных. Обращаться куда-то бесполезно – милиция рукой на них махнула, а может, и в доле. Начинается беспредел. А у меня дети. Я платить банде не могу и не платить не могу. Выручайте, мужики! Пристройте меня в ликвидаторы!

Вот так мы помогли устроиться на работу в Зону, когда-то одному из лучших барменов известной столичной гостиницы. Должность ему, прямо скажу, досталась паршивая. Но другой не было. Дозиметристы всегда шли первыми, отыскивая наиболее заражённые места и постоянно составляя обновлённые карты радиационных пятен. Но Николай не унывал. Он не упал духом даже тогда, когда нечаянно влез в одно из таких пятен и одномоментно получил 30 рентген. После такого облучения его должны были списать, но он попросил в журнале учёта вместо 30 поставить 0,3 и продолжал работать дальше.

Мы по-приятельски поселили Николая к себе в двухкомнатную квартиру и ни разу не пожалели. Каждое утро он будил нас запахом свежесваренного кофе.

– Серёжа, зацени натюрморт. – Николай делал приглашающий жест к столу, а там стояли аккуратные чашечки с кофе, лежали салфеточки и красиво выложенные на блюдечки конфеты с печеньем.

Этот чернобыльский Колин «натюрморт» я пронёс с собой через всю жизнь. Каждое утро я варю себе кофе, наливаю его в чашечку Ломоносовского фарфора, выкладываю на блюдечко зефир и пирожные, ставлю всё это на поднос с крымскими пейзажами и прошу жену «заценить натюрморт».

Но больше всего меня покорило в Николае другое. Однажды, собираясь домой в Киев после двухнедельной вахты, я мечтательно сказал:

– Сейчас приеду домой. Сначала час простою в горячем душе, а потом завалюсь спать. И две недели буду ничего не делать! А ты, Коля, что планируешь?

– А я, Серёжа, первым делом пойду проведать отцовскую могилку, – совершенно серьёзно ответил мне бывший бармен.

– А что, у твоего отца какая-то годовщина?

– Нет. Я у отца на кладбище стараюсь бывать каждое воскресенье. Рассказываю ему, как живу. Он у меня очень хороший был…

Этот простой ответ перевернул моё восприятие Николая. Я взглянул на него совершенно другими глазами. Вместо жизнерадостного, немного хитроватого шутника-бармена я увидел любящего сына, высоко почитающего память отца. Мне, как сложившемуся «маминцу», было очень приятно встретить родственную душу – «папинца». Спустя годы, когда в иной мир отправились мои родители, я часто вспоминал Николая, стараясь как можно чаще навещать могилки своих близких. Так обычный человек, встретившийся на моём жизненном пути, оставил на память две мелочи – «натюрморт» и трепетное отношение к ушедшим родителям.

Экстрасенсы

Находясь под наблюдением знахарки Надежды из Белой Церкви, Юрий Самойленко почувствовал реальные улучшения здоровья. А я, понимая, что в таком деле, как борьба с радиацией, сил Надежды может оказаться недостаточно, попросил у него разрешения на командировку в Москву к академику Спиркину.

В те годы началось бурное продвижение различных экстрасенсов в народные массы посредством телевидения. Многие, наверное, помнят самых известных экстрасенсов конца 80-х, не сходящих с экранов – Кашпировского и Чумака. Не менее известной была Джуна. Советом Министром по решению ЦК Партии в центре Москвы было выделено отдельное здание для создания «кузницы» экстрасенсов, так называемой лаборатории «биоинформации», объединившей под своей крышей различных экстрасенсов, колдунов, целителей и ведунов, как известных, так и только начинающих. Главным над этой компанией был поставлен академик Спиркин. К нему-то я и решил обратиться, находясь в то время убеждённым атеистом.

Используя свои старые связи и напористость, я раздобыл прямой телефон академика и позвонил ему:

– Здравствуйте, уважаемый Александр Георгиевич! Я из Первого отдела Чернобыля. Очень хотел бы встретиться с вами лично и обсудить вопросы взаимного сотрудничества.

– Из Чернобыля говорите? – Спиркин задумался на пару секунд. – А откуда вам известен мой телефон? Ах, да, вы же из Первого отдела… Если бы не Чернобыль, я бы и разговаривать с вами не стал, а так, приезжайте, буду ждать.

Юрий выписал мне командировку, и я отправился в Москву. Спиркин встретил меня в просторном кабинете и сразу приступил к делу:

– Чем могу быть полезен?

– Видите ли, Александр Григорьевич, мы находимся в зоне активного радиоактивного излучения. При этом государство махнуло на нас рукой – питание в столовых ужасное, витамины с трудом недавно себе у Минздрава выбили, но этого мало. Большинство из нас, ликвидаторов, пошли на эту работу, находясь под гнётом денежных долгов или каких-то других обязательств. Все понимают неизбежность получения больших доз облучения, но жить-то хочется. Мой руководитель, вы наверное о нём слышали, Самойленко Юрий, одномоментно поймал семьдесят рентген, водружая флаг на трубе над саркофагом! А он молодой мужчина! Я на себе испытал губительное влияние радиации – в три часа дня мой мозг не может вычислить трижды девять, а в семь вечера у нас отбой – нет сил, так спать хочется.

– А что вы хотите от меня? – спросил Спиркин. – Снизить уровень радиации моим подопечным не по силам.

– Дайте нам кого-то из целителей для поддержки здоровья!

– Хорошо. – Спиркин задумался. – Есть у нас одна женщина с очень сильным биополем – Конюхова Федора Даниловна, живёт в Белоруссии. Поезжайте к ней, думаю, она – именно то, что вам нужно. И для моей лаборатории будете в качестве интересных объектов для исследований.

Вот так через Спиркина состоялось моё знакомство со знаменитой Федорой. Она была оповещена предварительным звонком и ждала меня. Это была доброжелательная, уверенная в себе женщина лет пятидесяти пяти. Внимательно выслушала мои жалобы и сказала:

– Мне известно обо всём, что происходит в Чернобыле. Я вижу и знаю, как вам не сладко приходится. Дам вам заряженную водичку, будете понемногу пить, и никакая радиация страшна не будет.

Честно говоря, поначалу я был слегка разочарован. «Заряженная водичка» – звучало как-то несерьёзно. Но не зря же я ехал в такую даль на «Волге» Юрия Самойленко. Загрузил канистрами с водой полный багажник и отправился в обратный путь. В Чернобыле воду разделили между собой Самойленко, Прохоров, Волынец и мы с Борисом. Налили и Маргарите. Через неделю регулярного употребления по несколько глотков в день, вместо того, чтобы ложиться спать в семь вечера, начали смотреть программу «Время», а спустя ещё какое-то время смогли до полуночи резаться в карты и вставать в половине шестого утра, как огурчики. Жизнь кардинально изменилась в лучшую сторону. Теперь я совершал регулярные рейсы к Федоре за водой, а однажды она попросила меня свозить её в Чернобыль. Проблем с оформлением пропуска для неё не было. Руководство КГБ в Чернобыле разве что не с хлебом-солью встречало женщину, чья вода позволила почувствовать себя снова полноценными людьми. Особенно это касалось мужчин, реально испытывавших проблемы под воздействием радиации. С Федориной водой жизнь наладилась, сексуальная в том числе. Денег целительница с нас не брала, иногда только просила помощи в каком-нибудь деле. Например, ей понадобилось выкопать семь колодцев у себя в селе. Юрий с радостью пригнал к ней бригаду работников, и те быстренько всё сделали.

Во время поездки по Припяти Федора со мной разоткровенничалась и сообщила, что взрыв на Чернобыльской АЭС был хорошо спланированной, замаскированной под внедрение новой программы, диверсией. Якобы изначально планировалось эту диверсию совершить на Курской АЭС, но там была мощная служба безопасности, не позволившая провести испытания новой программы, хотя за это им обещали награды и повышения в должностях. А на Чернобыле соблазнились обещаниями и программу внедрили. Таким образом, страшная диверсия удалась. Так утверждала Федора, а я не знал, верить ли её словам. Тогда я счёл за лучшее промолчать об этом, к тому же слова ведуньи к делу не пришьёшь. На ум вовремя пришло мудрое народное изречение «Молчание – золото», и я решил не укорачивать свою жизнь докладом в контору.

У меня почему-то по жизни возникали ассоциации, сравнивающие людей и животных. Я заговорил об этом с Федорой. Мне было интересно, с каким животным ассоциируюсь. Федора только взглянула на меня, покачала головой и сказала:

– Ты, Серёжа, даже не думай, что ты волк. – Я мысленно вздрогнул, потому что думал о своей схожести с волком. – Тебя волком сделать пытаются, а на самом деле ты хороший сторожевой пёс.

Тогда же она определила мне срок работы в Припяти.

– Серёжа, у тебя есть двенадцать месяцев. Если уйдёшь через год – поживёшь ещё. Задержишься – что ж, не обессудь…

Так я и сделал впоследствии – покинул Зону, отработав в ней ровно год. А через несколько лет, когда пришёл в церковь, монахи объяснили мне, что Федора и все эти целители силу получают не от Бога, а его антагониста. Церковь запрещает контакты с подобными людьми, но в то же время, всё в нашей жизни происходит по воле Божьей. И встречи с колдунами и целителями в том числе. Почему Он тогда прислал нам, безбожникам и атеистам, помощь через Федору – не буду и не хочу искать объяснения. Для чего-то Ему нужно было, чтобы мы прожили долгую жизнь. На момент написания этой книги мой возраст приближается к 73 годам, Маргарите стукнуло 83, а Борису – 78. Ещё жив и процветает в Киеве Юрий Самойленко.* Прохоров, Волынец и Николай уже отправились в мир иной, будучи в весьма почтенном возрасте. Некоторые знакомые иногда предполагают, узнав про год в Припяти, что радиация пошла мне на пользу. Не уверен в их правоте, но и не берусь утверждать обратное.

*Примечание от автора. Все данные по персонажам действительны на осень 2020 года. Тогда была закончена работа над книгой. К сожалению, главный герой этих историй не дожил до выхода книги в свет – в мае 2021 года его не стало. Обновлённых данных по участникам событий у меня нет).

Противостояние КГБ и МВД

Находясь в Чернобыле, я особо остро ощутил противостояние двух контор – МВД и КГБ. Это противостояние обрело силу ещё во времена Брежнева, когда Министр внутренних дел Щёлоков стал его зятем. МВД тогда резко усилило свои позиции, что привело к выяснению отношений с КГБ. Постоянно приходилось напоминать, что КГБ стоит выше и контролирует МВД. Милиционеры не хотели с этим смириться, и между представителями двух структур часто возникали мелкие стычки.

По роду своей деятельности, будучи уже сложившимся сотрудником КГБ, я в Чернобыле наладил неформальную агентурную сеть. Это было несложно. Я никого не запугивал и никому не угрожал. Наоборот, старался помочь людям в безнадёжных ситуациях, а они платили вовремя сообщённой информацией.

Из сведений, полученных от одного из своих источников, я узнал, что милиционеры наладили регулярную поставку водки в Зону, на территорию, где объявлен строжайший сухой закон, и именно обязанностью МВД являлся контроль за его соблюдением. В Чернобыле, как более чистом городе, в котором проживали ликвидаторы, регулярно поливались улицы водой. С этой целью между Чернобылем и ближайшим городом постоянно курсировали несколько поливочных машин с цистернами. В одну из машин рядом с водителем усаживался капитан милиции из Чернобыля, в ближайшем городе закупал ящиками водку по 4 рубля 12 копеек, устанавливал её в цистерну, а затем давал команду залить сверху водой. Таким образом водка оказывалась в Зоне, где её продавали по 25 рублей за бутылку. Самое гадкое в этой ситуации было то, что этим занимались милиционеры, обыскивающие людей на КПП и беспощадно изымающие даже маленькие чекушки. Недолго думая, я написал докладную записку на имя Прохорова, где указал фамилию капитана и машину, на которой он регулярно совершает рейды за водкой. Докладную сдал и забыл об этом вопросе.

Спустя какое-то время, от другого своего источника я узнал о готовящемся разграблении церкви на станции Толстый Лес. Разграбление – это было серьёзно. Мы с Борисом решили вдвоём не ехать, а взяли к себе в компанию водителя Прохорова – мужчину крепкого телосложения. К счастью, мы прибыли к церкви почти одновременно с людьми, собирающимися поживиться церковным имуществом. Увидев подъезжающую машину, они дали по газам и умчались, не вступая с нами в конфликт, а мы вошли в маленькую сельскую церквушку. Этих мародёров мы спугнули, но, как я уже рассказывал, церковь подверглась разграблению с первой волной ликвидаторов. Даже у меня, убеждённого атеиста, но воспитанного в уважительном отношении к иконам, волосы зашевелились на голове от увиденного. Это был не просто грабёж. Казалось, по церкви пронеслась беснующаяся нечистая сила, крушившая и ломавшая всё, что имело отношение к православной вере. Свечи были поломаны и разбросаны, повалены подсвечники, разбиты киоты. Много чего было украдено, но большинство икон валялись на полу, втоптанными в пыль. Загаженные стены, разбитые светильники – всё указывало на шабаш поклонников нечисти.

– Кому надо было ломать свечи? – Борис оглядывался с недоумением.

– Не знаю, Боря, – я покачал головой. – У меня бабушка была связной Сидора Ковпака. Держала явочную квартиру в Киеве и изображала зажиточную горожанку. У неё в квартире вся стена была увешана иконами. НКВД об этом знало и не смело тронуть, более того, у бабушки вся грудь в орденах и медалях. При этом утверждают, что в НКВД служили «звери». Тогда кто здесь побывал?..

В общем, всё самое ценное, на наш взгляд, мы из церкви забрали и увезли к себе в Первый отдел на завод «Юпитер». А там педантичная Маргарита скрупулёзно составила опись, к каждой вещи приклеила бирочку, после чего аккуратно сложила всё в сейф к Юрию Самойленко.

И вот после этой поездки в разгромленную церковь представители МВД скрутили водителя Прохорова, затащили его в один из своих кабинетов и начали избивать, требуя, чтобы он дал против меня показания. Но водитель не растерялся. В прошлой жизни, до Зоны, он был не простым парнем, а из управления наблюдения КГБ. Водитель смог отбиться от наседающих на него милиционеров, выпрыгнул в окно и с окровавленным лицом прибежал к своему начальнику Прохорову. Возмущённый полковник позвонил руководителю МВД Чернобыля, но вместо извинений или оправданий тот вывалил ему обвинения в разработке мной сотрудников МВД, хотя между ведомствами существовала внутренняя договорённость, что КГБ не разрабатывает представителей МВД. Прохоров вызвал меня на разговор.

– Сергей, что будем делать? Это открытая война! Водитель утверждает, что требовали отдать твою «шкуру» за разработку их сотрудников

– Война? – Я усмехнулся. Нашли, кого войной пугать. – Звоните руководству МВД, договаривайтесь о встрече. Поедем на разговор и всё уладим.

– Уверен?

– Абсолютно.

Прохоров созвонился, и мы отправились на встречу. Дожидавшийся нас большой чин МВД сразу же пошёл в атаку:

– Этот ваш Цыганков все границы перешёл! Занимается разработкой моих людей! – Начальник вываливал всё Прохорову, делая вид, что меня, настоящего «виновника торжества», здесь нет. – Между тем, совсем недавно он вывез иконы и церковную утварь из разгромленной церкви в неизвестном направлении. Сам иконы ворует, а моим людям шьёт незаконный провоз водки на территорию!

Полковник Прохоров был очень спокойным и неконфликтным человеком, и я видел, насколько неприятен для него разнос от коллеги из другого ведомства. Он дождался окончания череды претензий, а потом обратился ко мне:

– Сергей, тебе есть что ответить?

– Есть. Давайте сейчас вместе проедем к милицейскому общежитию. Там будут ответы на все ваши претензии.

Мы подъехали к трёхэтажному зданию, в котором проживали чернобыльские милиционеры, и поднялись на второй этаж в просторную комнату для отдыха. Здесь находился телевизор и несколько мягких раскладных диванов с нишами для белья. Дежурный сержант вытянулся в струнку, увидев своего начальника.

– Подними-ка, сиденье дивана! – велел я сержанту. Но он не двинулся с места, продолжая стоять навытяжку. – Подними сиденье! – повторил я, и сержант побледнел.

– Ты что? Не слышишь?! – рявкнул на него побагровевший начальник. – Немедленно поднимай!

Сержант подошёл к одному из диванов и трясущимися руками снял сиденье. А там ниша для белья оказалась под самый верх забита иконами. Я думал, у начальника МВД прямо сейчас случится сердечный приступ.

– Все сиденья поднимай! – отдал он приказ, и нашим взорам предстала неумолимая правда – все диваны были забиты иконами.

При виде этого Прохоров из спокойного доброжелательного человека на глазах начал превращаться в жёсткого полковника КГБ:

– Вы по-прежнему утверждаете, что Цыганков разрабатывает ваших людей? Это он им иконы подложил? Или у вас под крышей собрались не блюстители закона, а мародёры?

На начальника МВД жалко было смотреть.

– Товарищ полковник, – обратился я к Прохорову, – давайте расставим все точки над «и». Проедем сейчас с коллегой из МВД к нам в отдел и внесём ясность по поводу икон, якобы украденных Цыганковым.

Мы усадили в машину ошарашенного неожиданными открытиями начальника МВД и поехали с ним к «Юпитеру». Там провели в кабинет к Самойленко, открыли сейф и показали всю церковную утварь с аккуратно приклеенными бирочками согласно описи, составленной Маргаритой.

– Смотрите, как работать надо! – не удержался от поучений Юрий и был совершенно прав.

Иконы у милиционеров изъяло наше ведомство. Все они были отправлены на дезактивацию. Делу хода не дали, иначе скандал бы стоял на всю страну – советская милиция мародёрствует в Зоне.

– Сергей, как ты про иконы в диване узнал? – вечером за рюмкой календулы интересовался у меня Прохоров.

– С людьми надо уметь работать, товарищ полковник, – я усмехнулся. – Ваше здоровье! – Мы чокнулись бутылочками и дружно скривились, пригубив мерзкую жидкость.

Продолжение противостояния

Однако внутренне противостояние не закончилось на эпизоде с иконами. Приходилось снова и снова напоминать представителям МВД, что они находятся под неусыпным наблюдением коллег из соседнего «цеха» под названием КГБ. Но это не останавливало людей в милицейских погонах. Слишком велико было искушение, как у любого человека облечённого мало-мальской властью. Возвращаюсь снова к действующему в Зоне сухому закону. На одном из КПП, дежурившие представители спец батальона МВД очень старательно подошли к вопросу недопущения проноса на территорию Зоны какого-либо спиртного. Они тщательно обыскивали проходящих через КПП и безжалостно изымали алкоголь. Чтобы ни у кого не было вопросов, куда девается отобранное спиртное, дежурные откупоривали найденные бутылки и выливали их содержимое прямо в землю возле КПП. Что и говорить? Молодцы! Свято блюли закон и постановление о сухом законе.

Только от «хорошо информированного источника» нам поступила информация, что всё далеко не так, как кажется. Разный шмурдяк или вонючий самогон дежурные действительно выливали в землю, а вот для слива хорошей водки и коньяка возле КПП обустроили местечко – в земле выкопали яму, в которую вставили большое корыто, прикрытое сеткой с набросанным сверху песком. Хороший алкоголь сливался в одной и той же точке и стекал сквозь песочек и сетку в металлическую ёмкость. Раз в два-три дня под покровом ночи корыто извлекалось, содержимое процеживалось и выпивалось служащими спец батальона МВД.

Нас этот факт, конечно, возмутил до глубины души. Мы, значит, душимся настойкой календулы, стараясь не нарушать режим сухого закона, а эти красавцы спокойно попивают по вечерам элитный конфискат! Мы с Борисом решили немного повоспитывать МВД и нагрянули на КПП с проверкой. Дежурные нас встретили с улыбочками, журналы нарушений предъявили. На вопрос: «Как тут у вас дела?», ответили: «Всё прекрасно!»

Мы походили, посмотрели вокруг – всё хорошо. Потом подошли к месту, в которое, по нашим данным, сливался алкоголь.

– А что это у вас тут так спиртным пахнет? – поинтересовался Борис.

– А это мы сюда весь конфискованный алкоголь сливаем! – отрапортовал старший дежурный.

– В землю? – удивился Борис.

– А как же! Мы порядок знаем! Алкоголь должен быть ликвидирован!

Я склонился к самой земле и потянул носом:

– Ох, и пахнет! Даже закусить хочется! – Потом начал разгребать руками песок смешанный с землёй и наткнулся на сетку. Потянул за неё, и нам с Борисом открылось таинственное подземное озеро, наполненное душистой огненной жидкостью.

– Ну что? Порядок, говоришь, знаете? Ликвидируете алкоголь? – Я повернулся к побледневшему старшему дежурному. – Вызывай начальника, будем разбираться!

Прибывший начальник спец батальона поначалу пытался наехать на нас за безосновательные придирки к его подчинённым, но, увидев корыто с водкой, смолк. Только злобно поглядывал на неугомонных работников Первого отдела. Последствий от раскрытой хитрости не было. Просто мы в очередной раз доказали, что у КГБ недремлющее око. Только выводы сделаны не были, и следующая история стычки с МВД оказалась гораздо серьёзнее.

Мародёрство в Зоне процветало полным ходом. В городе атомщиков Припяти и в Чернобыле до взрыва проживали люди небедные. Хорошие зарплаты позволяли им покупать дорогие ковры, хорошую технику и не отказывать себе в покупке ювелирных украшений. Во время эвакуации многие были настолько уверены в скором возвращении домой, что оставляли ценности в квартирах, взяв с собой только документы и деньги. Так вот за золотом и ювелирными украшениями велась настоящая охота, причём на самом верхнем уровне борющихся с мародёрством органов.

К нам поступила информация с указанием точной даты и времени, когда сам начальник спец батальона будет выносить через КПП много золота, собранного его людьми в брошенных квартирах. Мы доложили Миргородскому, и силами оперативников КГБ была разработана операция по захвату полковника с поличным. Мы с Борисом в этом не участвовали, находились поблизости в качестве наблюдателей. Информация поступила из нашего отдела, значит, с нас бы спросили в случае её неподтверждения. Полковник пересекал КПП совершенно спокойно. Честно говоря, у меня были большие сомнения – неужели он и правда в открытую понесёт золото. Но, видать, он так поступал уже не первый раз и действовал уверенно и привычно, когда за его спиной раздалась команда:

– Стоять! Выверните содержимое карманов!

Полковник побагровел:

– Какие карманы? Вы что себе позволяете?

Но его ответ никого не испугал. Люди из группы захвата заломили ему руки за спину и начали выворачивать карманы, извлекая жмени ювелирных украшений. В то время, как его вязали, он заметил нас с Борисом, стоящих поодаль, и разразился бранью:

– Это вы, падлы, меня сдали! Я вас запомню, суки! Вы ещё пожалеете!

По законам того времени за мародёрство в таких размерах полковнику светил длительный срок тюремного заключения. Однако, через неделю у нас в отделе раздался телефонный звонок.

– Сергей Владимирович, это вас! – позвала меня к телефону секретарша.

Я взял трубку и услышал на том конце провода знакомый голос полковника:

– Что, Цыганков, съел? В гробу я видал тебя и твой Первый отдел! Подожди, ещё встретимся с тобой, сука кагэбэшная!

Я положил трубку в полном недоумении и отправился за разъяснениями к Миргородскому.

– Да, Сергей, его в тот же день выпустили, – сообщил мне начальник. – Суд сразу же оправдал, даже пятнадцать суток не дали.

– Как же так? – удивился я. – Его брали при свидетелях, с понятыми, с поличным… Хотя, – тут я запнулся и взглянул на Миргородского. – Как я понимаю, золотишко он не себе нёс. Так он просто на посылках у кого-то работал! Курьером!

– Какой ты догадливый! – усмехнулся полковник. – Перестройка, Сергей, перестройка…

От ковров до икры

Впрочем, тащили из Зоны все – от простых ликвидаторов до самой верхушки, кормящейся при Чернобыле. Вот, например, один случай с дозиметристом. Он повадился потихоньку из Зоны выносить вещички к себе домой. Договорился небескорыстно на КПП, и дежурные отворачивались в сторону, когда он выходил с очередной «добычей». Мы узнали его адрес в Киеве и нагрянули с официальным постановлением на обыск, прихватив с собой для порядка наряд милиции.

Дверь открыла жена дозиметриста, настроенная довольно враждебно. Только постановление об обыске вынудило её впустить нас в квартиру. На фоне бедненькой обстановки, в глаза бросался шикарный импортный ковёр, разложенный на полу. На нём ползали, играя, двое детей. Третий находился в этой же комнате в коляске.

Дозиметрист, выслушав предъявленные ему обвинения, сразу же пошёл в отказ. Дескать, никогда ничего из Зоны не выносил, даже в мыслях такого не было. Жена грудью встала на защиту мужа. Тогда Борис не выдержал, достал дозиметр и провёл им над ковром, на котором играли дети. Стрелка легла вправо, показывая высокую степень заражения красивой импортной вещи.

– Кого ты защищаешь? – обратился Борис к женщине, с недоумением глядящей на стрелку прибора. – Он даже детей ваших не пожалел из-за барахла!

Что тут началось! Хорошо милиционеры рядом были. Им еле удалось оттащить разъярённую женщину, пытавшуюся ногтями впиться в лицо любимого муженька. Отпираться ему больше не имело смысла. Дозиметриста вывели из дома в наручниках, а жене мы велели собираться и переезжать куда-нибудь с детьми – вся квартира фонила и подлежала дезактивации.

– Он меня уверял, что вещи прошли дезактивацию и абсолютно безопасны, – рассказывала плачущая жена.

– Как же, безопасны, – хмыкнул Борис. – Из-за этого красавца теперь дом дезактивировать придётся. Лестница «светится», как ёлка радиоактивная.

Но это случай с простым работягой. Члены правительственной комиссии не отставали по части воровства, только масштабы и аппетиты у них были другие.

В Зоне были не все равны, некоторые оказались гораздо равнее. Это относилось к членам правительственной комиссии и людям, работающим в зоне особо опасных операций. Последние абсолютно заслуженно, по роду своей деятельности, входили в отдельный список. Им полагалось усиленное питание, например, чёрная икра. Но, как в старом анекдоте про слона: «Может ли слон съесть тонну моркови? Съесть-то он съест, только кто ж ему даст?». Так и здесь. Предполагаю, что для людей, входящих в отдельный список, закупалось много чего, только далеко не всё до них долетало.

Совсем другое дело – члены правительственной комиссии. Это были небожители, для которых законы Чернобыля оказались неписаны. Сухой закон на них не распространялся – к услугам уважаемых членов всегда было вино, коньяк или водка, в зависимости от предпочтений. Главное условие – не пить на виду у трудящихся, а в правительственном зале столовой – пожалуйста. Также им полагалась «за вредность» упомянутая выше чёрная икра. Именно о ней и пойдёт мой рассказ.

Опять-таки от людей, с которыми я умел работать, поступила информация, что Секретарём правительственной комиссии будет вывезена из Зоны большая партия чёрной икры. Пояснение тем, кто не очень хорошо разбирается в советских должностях. Секретарь – это не секретарша, это важная руководящая должность. Выше – только Председатель.

В указанное время на КПП мы остановили чёрную «Волгу» с правительственными номерами. В салоне сидела важная дама – Секретарь правительственной комиссии, а за рулём – её личный водитель.

– В чём дело? – недовольно поджав губы, спросила дама.

– Откройте, пожалуйста, багажник, – вежливо попросил Борис, предъявив документ отдела режима и контроля.

– У меня есть бумага, согласно которой вы не имеете права осматривать машину!

– Мы знаем, но по-прежнему настаиваем, чтобы багажник был открыт для досмотра! К вам, уважаемая, мы никаких претензий не имеем. Ваш статус нам известен. А вот если ваш водитель не подчинится требованию работников КГБ открыть багажник – у него будут серьёзные проблемы.

Водитель порядком струхнул и дрожащими руками открыл багажник.

– Ничего себе! – присвистнул Борис от удивления, увидев гору баночек с чёрной икрой под самую крышку багажника.

У дамочки началась истерика. Она что-то кричала и рыдала, размазывая тушь по щекам. Куда только делась спесь важной особы, состоящей в правительственной комиссии! На поверку оказалась обычная воровка, только в больших масштабах. А мы с особым удовольствием составляли акт об изъятии более двадцати килограммов дорогого деликатеса, вспоминая жуткие тушёные покрышки и бульон из мамонта, которыми в столовых кормили честных трудяг.

Но нам это задержание не прошло даром. Через день состоялось срочное заседание правительственной комиссии, на котором выступил её Председатель с такими словами:

– Хочу особо отметить работу Первого отдела. Судя по тому, что они переключили своё внимание на членов правительственной комиссии и занялись их незаконным обыском и задержанием, у нас с преступностью всё хорошо. Первому отделу больше некого ловить. Они победили всех мародёров и шпионов. Предполагаю, что благодаря их бравой работе, стремительно упал уровень радиации в Чернобыльской зоне. По факту, дел у Первого отдела не осталось. А потому предлагаю штат Первого отдела сократить вдвое, и транспортные средства за ненадобностью у них изъять. Кто «за»?

Конечно, все проголосовали «за», злобно посматривая в сторону наших начальников Прохорова и Волынца, присутствовавших на заседании. Полковник и майор вернулись в контору в совершенном ужасе от опалы, в которую попал отдел.

– Какого чёрта мы решили устроить досмотр Секретарю правительственной комиссии? – задним числом недоумевал Прохоров. – Да пусть они хоть вертолётами отсюда вывозят продукты! А теперь что делать? Машины забирают, штат велели сократить. Кого сокращать, Сергей?

– Ну, машину они могут только одну забрать. Вашу официальную, служебную, – ответил я. – Мы катаемся на неофициальных тачках, без номеров. Шиш, мы их отдадим! И вам ещё лучше подберём! А что касается сокращения… Надо похлопотать перед Миргородским, может, ему удастся решить проблему.

Я был прав. Миргородский добился, чтобы количество людей в штате не тронули.

– Постарайтесь больше так не стараться, – посоветовал нам полковник. – Ловите негодяев ниже уровнем.

Наказание отдела ограничилось только изъятием машины Прохорова. Но мы, как и обещали, подобрали ему чистенькую «Волгу» ничуть не хуже той, что была. А затем произошло событие, в корне перевернувшее моё представление о воровстве в Чернобыльской зоне.

От разных информаторов ко мне начали поступать сообщения об организованной поставке из Зоны хорошей, импортной мебели. Якобы даже созданы бригады, занимающиеся поиском такой мебели в покинутых людьми квартирах и вывозящие её на большой склад. Затем мебель грузилась в специально прилетающие с чистой территории вертолёты и отправлялась на продажу в крупные города. Поначалу я с недоверием относился к такого рода информации. Даже сама мысль, что кто-то, распоряжающийся вертолётами, занимается продажей радиоактивной мебели, казалась дикой и нелепой. Поэтому, прежде чем писать докладную записку руководству, я решил лично удостовериться в правдивости информаторов. Получив точную дату и время прилёта вертолётов, я, стараясь не светиться, отправился к площадке, где должна была происходить погрузка. Всё было именно так, как докладывали информаторы. Бригада рабочих активно грузила мягкие уголки, кровати, серванты и прочие предметы домашнего интерьера, а руководил всем этим… один из хорошо знакомых мне людей. Человек, на стол к которому непременно должен был лечь мой рапорт о незаконном вывозе мебели из Зоны отчуждения. Я наблюдал за погрузкой какое-то время, отказываясь верить собственным глазам. В эти минуты авторитет конторы, которой я служил, был повержен и растоптан, и я в очередной раз убедился в низости человеческой натуры. Запах денег напрочь убивал совесть. Ещё несколько месяцев я пересекался по работе с этим человеком и никогда не показывал ему, что знаю о хорошо налаженном мебельном бизнесе. Жизнь – одна, а цена за эти знания могла оказаться слишком высокой.

Разгром на партсобрании

Шёл 1988 год – пик горбачёвской перестройки. Страна бурлила и кипела в ожидании перемен. До этого все жили в рамках осторожных слов и действий, и вдруг объявили гласность, свободу и плюрализм мнений. Партсобрания превратились в дискуссии и споры. Авторитет КПСС сильно пошатнулся, люди «пачками» начали сдавать партбилеты. Признаюсь честно, я партбилет не сдавал, но поддался всеобщему психозу вседозволенности и гласности.

После XXVII Съезда КПСС Горбачёв решил провести летом 1988 года XIX Всесоюзную конференцию КПСС. Начался процесс выдвижения кандидатов от партии на конференцию. Так как Чернобыльская зона в то время была огромным объектом, от неё должен был выдвинут один кандидат. Вахтовики, работавшие после взрыва, подразделялись на два класса: персонал АЭС и ликвидаторы. Так как станция не работала, то персонал, обслуживающий её, был малочисленный. А ликвидаторов насчитывалось около тридцати тысяч. Для утверждения кандидатуры делегата на конференцию созвали партсобрание, на которое явились несколько сотен человек, состоящих в партии.

На собрание приехал второй Секретарь областного комитета партии. Он взял слово и обратился к собравшимся в зале:

– Товарищи коммунисты! Мы всё обдумали и тщательно взвесили в областном комитете. Предлагаем вам утвердить делегатом на конференцию главного инженера Чернобыльской АЭС. Прошу голосовать.

Раньше, в доперестроечные времена, всё именно так и проходило. Обком или горком выдвигал заранее согласованную кандидатуру, все по-быстрому голосовали «за» и расходились по домам. Но лавинообразно распространившийся вирус гласности и свободы мнений поразил моё сознание, меня сорвало с якоря и неожиданно для всех я взял слово:

– Товарищи коммунисты! – я обратился к сидящим в зале. – Прошу меня выслушать. В партии состою уже четырнадцать лет! Все эти годы безропотно молчал и соглашался со всем, что предлагало руководство. Но сегодня не тот случай, чтобы смолчать и подчиниться решению сверху. Мы с вами где находимся? – я выдержал эффектную паузу. – Не на пляже в Сочи и не в санатории Кисловодска. Мы находимся в страшном месте, каждый день глотаем радиоактивную пыль и пытаемся ликвидировать последствия ужасной аварии. А по чьей вине произошёл взрыв на станции? Кто допустил эту халатность и небрежность, которую мы с вами выхаркиваем каждый день? Во взрыве на станции виноват технический персонал! – В зале поднялся одобрительный рокот. – И что мы слышим от наших высших руководителей? Они предлагают нам делегатом отправить представителя техперсонала! Главного инженера! А нас, тридцать тысяч человек, выгребающих дерьмо, никто представлять не будет? До каких пор мы должны терпеть пренебрежительное отношение к себе со стороны партийного руководства?

Мои последние слова потонули в рёве мужских голосов, выражающих одобрение и крайнее несогласие с кандидатурой обкома. «К чёрту инженера!» «Плевать на ваше решение!» «Не будем голосовать!» – второй Секретарь побледнел от слов доносящихся из бушующего зала. Люди повскакивали со своих мест, кричали и потрясали кулаками. Честно говоря, сам не ожидал, что так взорву ситуацию. Но, видимо, мои слова легли в благодатную почву.

– Сергей Владимирович! – обратился ко мне трясущийся второй Секретарь. – Что вы делаете? Мне теперь нельзя в обком возвращаться! Вы что, не понимаете? Решение по кандидатуре уже принято! Голосование здесь – это пустая формальность!

Эти слова задели меня за живое. Я вспомнил всё: и ужасное питание в столовых ликвидаторов, и отсутствие медикаментов, и сухой закон для работяг, и чёрную икру в багажнике, и золото килограммами.

– Товарищи коммунисты! – крикнул я в микрофон. – За кого они нас держат? За бессловесное стадо? Оказывается, наше голосование – это пустая формальность! Оно никому не нужно! Наверху уже всё решили!

Никто не ожидал от меня такой прыти. Зал ревел, эмоции били через край. Партсобрание превратилось в бушующий людской океан. Председатель кое-как, перекрикивая рёв, объявил перерыв. Ко мне сразу же подошёл Юрий Самойленко, ведя за собой второго Секретаря с перекошенным от страха лицом.

– Сергей, ну зачем ты поднял такую бучу? – обратился ко мне Юрий. – Мало тебе икры? С правительственной комиссией мы поссорились, теперь ещё и с обкомом повздорим. Ну решили они там послать главного инженера. Какая разница. Пусть едет!

– Это неправильно! – я продолжал упорствовать. – Мы разгребаем радиационное дерьмо, значит, должен ехать кто-то из наших! Да хоть ты, Юра!

– Серёжа, пожалей человека! Второго Секретаря после этого провального голосования из партии исключат и с работы выгонят!

Я взглянул на жалкое лицо партийного работника. Он не был готов к такому фиаско и умоляюще смотрел на меня.

– Ладно, – я начал остывать и понял, что действительно сильно погорячился, поднимая бунт. – Дайте мне слово, будем исправлять ситуацию.

Как только перерыв закончился, я снова оказался на трибуне.

– Товарищи ликвидаторы! Мужики! – Зал затаил дыхание. – Чёрт с ним, с этим главным инженером! Давайте пожалеем второго Секретаря! А то останется человек без работы! Не дай Бог, придётся ему к нам, в ликвидаторы идти! – Я задал шутливый тон, и люди в зале отреагировали дружным смехом. – Баланду в нашей столовой есть! Водку по четвертаку рублей покупать! А он человек из обкома! К такому не привык! Долго не протянет! Давайте проголосуем за эту кандидатуру, да и хрен с ним! Пусть едет!

И все проголосовали «за», смеясь и с презрением глядя в сторону представителя партии, утиравшего вспотевшее от волнения лицо.

– Ну что, видал, какие у меня орлы работают? – улыбаясь, говорил Самойленко второму Секретарю, не помнящему себя от радости, что всё обошлось, и пожимающему мне руку с благодарностью.

А я и сам понять не мог, как так получилось, что смог легко управлять несколькими сотнями человек. Нет, всё-таки правы были знатоки, работавшие на киностудии и окрестившие меня за глаза «удавом». Как есть удав Каа из «Маугли»!

Пугающая тишина

По ходу жизни мне постоянно приходилось бывать в больших коллективах людей. В юные годы – учёба в институте, частые соревнования и поездки по дзюдо, затем гудящий улей творческой интеллигенции на киностудии и в танцевальных ансамблях. Но периодически на меня накатывала некоторая меланхолия, и возникало желание побыть в одиночестве, в тишине и покое. Думаю, такое состояние известно многим людям, активно вращающимся в бурном круговороте событий. В такие дни я отправлялся на старое кладбище на окраине Киева и часами бродил среди заброшенных и обновлённых могил, всматриваясь в лица, запечатлённые на граните, вслушиваясь в беззаботное пение птиц и наслаждаясь тишиной вечного покоя. А осенью и зимой меня особенно привлекали дождливые или снежные вечера. Я одевался соответственно погоде и отправлялся гулять по опустевшим из-за непогоды городским улицам. Подобные прогулки восстанавливали моё душевное равновесие, позволяли переосмыслить многие вещи и являлись своеобразной перезагрузкой чувств и эмоций.

Находясь в Чернобыле, я неоднократно испытывал свою душевную меланхолию. Тогда, если позволяло время и обстоятельства, я усаживался за руль автомобиля и отправлялся кататься по окружающим Зону лесным дорогам. Места вокруг Чернобыльской зоны поражали своей красотой – стройные многолетние сосны смешивались с вековыми дубами, густые осинники сменялись нежными красавицами берёзами. Если бы не боязнь нарваться на стаю одичавших собак или других животных, так бы и бродил часами в лесной чаще, слушая пение залетающих птиц и всматриваясь в небо, проглядывающее сквозь густые кроны деревьев.

Была вторая половина августа 1988 года. Проснувшись в Чернобыле ранним воскресным утром, я ощутил непреодолимое желание отправиться в одиночку на прогулку. Быстро выпил кофе и, стараясь не разбудить соседей по комнате, вышел на улицу, сел в машину и отправился по направлению к Припяти. Улицы были пустынны, в выходной день многие хотели отоспаться. Я без проблем миновал КПП, приветственно махнув зевающим дежурным, и проехал в центр замершего города. Почему-то меня влекло именно туда, где друг возле друга красовались здание горкома партии, дом культуры и спорткомплекс. Я остановил машину на площади перед ними, вышел наружу и осмотрелся. В этот момент на улице не было ни одной живой души. Тоскливым напоминаем о том, что когда-то здесь бурлила жизнь, стояли три величественных здания, обложенных белоснежной плиткой. В городе атомщиков белая плитка пользовалась уважением, и ею обкладывались многие дома. Сразу за площадью возвышались высотки, пустыми безмолвными окнами глядящие на дело рук человеческих. Перед горкомом был развёрнут изрядно выцветший плакат с потерявшим злободневность лозунгом «Вперёд, к победе коммунизма!». Какие-то шутники обмотали его колючей проволокой. А вокруг – звенящая тишина. Я стоял, греясь под лучами восходящего августовского солнца, как вдруг воздух разорвался торжественным гимном «Пионерской зорьки». Была такая утренняя передача, о ней помнит большинство советских школьников. Весёлая жизнерадостная музыка неслась из забытого или специально оставленного динамика радиоточки, расположенной на одном из столбов на площади. По спине пробежал холодок при звуках задорных детских голосов, поющих в мёртвом городе. Я стоял как завороженный на площади пустого города, не разрушенного войной, а покинутого людьми. В душу заползал липкий страх, пригвоздивший меня к месту. «Пионерская зорька» закончилась столь же внезапно, как и началась. Повисла зловещая тишина, наводившая ещё большую жуть, чем голоса поющих призраков из невозвратно ушедшего прошлого. Я испытал панический ужас, сел в машину и рванул обратно в Чернобыль. Вспомнились слова Федоры о том, что мне нельзя находиться в Чернобыле больше года. Я посчитал месяцы – год прошёл. Пора было уходить…

Забегая вперёд, хочу сказать, что ещё долгие годы Чернобыль психологически не отпускал меня. Жизнь бежала своим чередом, меняясь вслед за развалом страны и новыми политическими реалиями. Я больше никогда не пил кофе, спрятавшись за дверью туалетной кабинки и не жевал мясо мамонта, похожее на тушёные покрышки. Наоборот, судьба преподнесла мне сюрприз, и вскоре мне довелось обедать в лучших ресторанах Германии, Италии и Швейцарии. Но неизменно, где бы я ни был, ровно в час дня или шесть вечера смотрел на часы, и в голове сами собой возникали мысли: «Наши пошли на обед», или: «Пора ужинать». Потом спохватывался – какие «наши», кому «пора ужинать»? Удивлённо оглядывался по сторонам и понимал, что хотя Зона отчуждения давно позади, но воспоминания о ней останутся навсегда.

Кооператив "Экстра 7"

Итак, время работы в Чернобыле, отмерянное мне Федорой, закончилось. Я должен был вернуться в нормальную жизнь. Вот только зарплату в тысячу четыреста рублей я бы в Киеве не нашёл. Максимум триста, да и то, если мне помогут новые связи. А попробуй проживи на триста рублей в месяц, если ты и твоя семья уже привыкли деньги не считать. Тогда мне в голову пришла авантюрная мысль открыть собственный кооператив. Они в то время начали появляться в несметном количестве, как грибы после дождя. Разваливающееся государство стимулировало развитие частного бизнеса. Был принят закон, позволяющий крупным предприятиям финансировать наиболее интересные, с их точки зрения, кооперативы, и этой возможностью я решил воспользоваться. Причем знакомство с академиком Спиркиным и Федорой натолкнуло меня на мысль создать кооператив с привлечением экстрасенсов и знахарей для лечения людей. Так как мысленно я продолжал жить Чернобылем, то и кооператив в моих мечтах должен был работать на благо ликвидаторов. Соответственно, деньги на его содержание я попросил у производственного объединения «Спецатом», главным руководителем которого был Юрий Самойленко. Я был уверен, что ощутив на себе целительное воздействие, сначала Надежды из Белой Церкви, а потом Федоры, Юрий с радостью поддержит моё начинание. Но он, поначалу восприняв эту идею с воодушевлением, через несколько дней раздумий в финансировании отказал. Поэтому в сентябре 1988 года я распрощался с Чернобылем, увозя в кармане только зарплату и ворох идей.

Но, как говорится, пацан сказал – пацан сделал! Прибыв в Киев, я незамедлительно занялся регистрацией своего кооператива, назвав его «Экстра 7» и истратив на это большую часть зарплаты. Параллельно я познакомился через Бориса с известным ортопедом. Он ознакомил меня со своим изобретением – специально разработанным массажёром с электроимпульсами. Я на себе испытал его целительное воздействие, пройдя курс массажей, и рассудил, что за подобными новинками – будущее. Я решил, что обязательно воспользуюсь такими массажёрами в своём кооперативе параллельно с услугами экстрасенсов. Дело оставалось за малым – найти богатое предприятие, которое согласится финансировать мои затеи.

В это же самое время произошла дружеская встреча с Алексеем Волковым, тем самым разведчиком, которого я вытаскивал из депрессии в Ялте. К оперативной работе за границей он больше не привлекался, зато работал в Киеве заместителем начальника управления разведки КГБ. Мы с ним встретились, по-приятельски поболтали, и я рассказал о своих поисках.

– Хочешь, познакомлю тебя с нефтяниками? – предложил Алексей. – Они люди не бедные, может, заинтересуются твоим кооперативом.

Кто же откажется от знакомства с нефтяниками? Недолго думая, Алексей представил меня Председателю комитета по нефтепереработкам Украины Николаю Ноцеку. Благо, что главная контора КГБ и комитет находились на одной улице – Владимирской. Ноцек с одобрением выслушал мои идеи насчёт открытия кооператива, а потом развёл руками:

– Я финансами помочь никак не могу. У нас есть восемь нефтеперерабатывающих заводов, и они являются реальными хозяевами денег. Комитет финансируется заводами ровно на его нужды, ни больше, ни меньше, у него своих денег нет. Впрочем, – он задумался на некоторое время, – могу рекомендовать тебя директору Лисичанского НПЗ Горюнову Виктору Степановичу. Сразу предупреждаю – мужик он жёсткий и упрямый, за резким словом в карман не лезет. Я сам с ним аккуратно разговариваю, чтобы не нарваться. Можешь съездить к нему, попытать счастья.

Я подумал – надо ехать. Авось удастся уговорить директора слегка раскошелиться. Горюнов был предупреждён звонком Ноцека о моём прибытии и встретил меня, вопреки ожиданиям, приветливо.

– Сергей, у нас теперь перестройка и гласность. Я деньгами завода на различные частные проекты не распоряжаюсь, – сразу поставил меня в известность директор. – У нас решение, кому выделять деньги, а кому нет, принимает совет трудового коллектива (СТК), в который входят представители всех цехов и отделов. Пойми, просителей сейчас, вроде тебя, толпа. Зачем мне брать на себя ответственность? Вот будет заседание СТК, придёшь со своими предложениями и изложишь их. Как СТК решит, так и будет.

В назначенный день я, полный решимости и радужных надежд, прибыл в Лисичанск. Единственное, что меня смущало – это сумма в двести тысяч рублей, которую я намеревался просить для кооператива. «Не слишком ли она высока?» – невольно закрадывалось в мою душу сомнение. Вместе со мной заявилось ещё человек десять просителей. Мы расположились в большом зале, где уже заседал СТК, насчитывающий не менее четырёх десятков заводчан различных профессий в составе. Как только я увидел мрачные лица представителей трудового коллектива, мои радужные надежды начали меркнуть. Кого в зале только не было! Слесари, водители, наладчики – в общем пролетарии всех видов, бросающие в сторону просителей настороженные хмурые взгляды. Среди них затесались несколько инженеров и пара женщин из бухгалтерии. Директор находился тут же, но он присутствовал больше в качестве наблюдателя. На моё счастье, выступление просителей проходило по заранее записанной очереди. Я оказался вторым и потому имел возможность оценить по первому выступлению сильные и слабые стороны собравшихся людей.

Передо мной на трибуну вышел представитель городского управления здравоохранения.

– Товарищи! – начал он. – Управление просит завод выделить ему восемьдесят тысяч рублей на закупку лекарств для ваших нужд…

Его голос потонул в неодобрительном рёве и выкриках:

– Вор! Проходимец! Гнать его!

– Но это будет целевая закупка для работников завода! – представитель надрывал горло, стараясь перекричать возбуждённую толпу. – Это же для вас!

– Какой для нас! Всё разворуете! Не дадим денег!

В общем, закончить ему не дали. Подавленный представитель сошёл с трибуны, а Горюнов повернулся ко мне с усмешкой:

– Видал, какой у нас СТК строгий? Готовься! Твоя очередь!

Он взошёл на трибуну и обратился к собравшимся:

– Теперь давайте выслушаем товарища из Киева. Он хочет открыть кооператив «Экстра 7». Дадим ему слово.

Я прошёл к ораторскому месту под настороженные взгляды людей, представляющих завод, и начал жечь их пролетарские сердца глаголом:

– Товарищи представители трудового коллектива! У вас на заводе есть своя медсанчасть?

– Ну, есть, – раздалось из зала.

– Отлично! Я предлагаю вам на базе вашей медсанчасти заняться лечением работников и членов их семей, испытывающих проблемы со здоровьем! Я, товарищи, до поездки к вам целый год проработал ликвидатором в Чернобыльской зоне и прекрасно знаю, каково это, когда ты не можешь утром встать, когда у тебя всё болит и не хочется не только работать, но и жить! – После слов о Чернобыле лица собравшихся людей посветлели, настороженность исчезла, появился живой интерес. Я понял, что настроился на правильную волну и продолжал: – За время работы в Чернобыле я познакомился с московским академиком Спиркиным, а также с известной целительницей Федорой, к помощи которой мы, работники Зоны, неоднократно прибегали. Благодаря ей, мы смогли снова вернуться к нормальной жизни. У академика Спиркина в ведении много различных знахарей, целителей и экстрасенсов. Так вот, я хочу, чтобы они занялись вашим здоровьем! – В зале поднялся одобрительный гул. – Вы сами! Слышите! Я настаиваю, чтобы вы сами составляли списки очерёдности людей, требующих курсов оздоровления! Вы будете полностью контролировать процесс!

– Это хорошая идея! – раздались выкрики из зала. – Товарищ дело говорит!

– Более того, – продолжал я с воодушевлением, – в моём распоряжении есть чудодейственный массажёр известного ортопеда! Он не только восстанавливает здоровье, но и представляет огромный интерес для женского коллектива! С его помощью проводятся омолаживающие косметические массажи лица, продлевающие женщинам красоту и молодость! – Я перевёл дыхание, так как теперь надо было перейти к самому сложному – оглашению суммы, которая была необходима. – Итак, товарищи, на открытие кооператива по обслуживанию вас и ваших семей мне нужно всего двести тысяч рублей…

Вопрос поставили на голосование, и весь совет трудового коллектива, в едином порыве, единогласно проголосовал «за». Директор завода Горюнов был не просто удивлён, а ошарашен таким решением несговорчивого СТК.

– Да, Сергей, – пожимая мне руку и поздравляя, сказал он, – умеешь ты с людьми работать. Не ожидал!

Окрылённый успехом, я вышел из зала и пошёл бродить по Лисичанскому НПЗ. После собрания я узнал, что СТК отказал всем просителям, кроме меня. Заводчане поверили моим словам, и, думаю, они не пожалели. Мне пришлось снова съездить в Москву к Спиркину и договориться с ним об отправке в Лисичанск целых бригад знахарей и экстрасенсов. К этому процессу привлекли и Федору из Белоруссии, и Надежду из Белой Церкви. Работы всем хватало. Вскоре о работе кооператива узнали в Луганской области и на лечение потянулись руководители разных уровней. Я был при деле, но понимал, что на экстрасенсах и массажёрах долго не протяну. Страна падала в пропасть и разруху всё глубже и глубже. Нужно было искать что-то более надёжное и долгосрочное. И вскоре мне представился шанс, которым я умело воспользовался.

Нефтебизнес

Занимаясь оздоровлением коллектива Лисичанского НПЗ, я раззнакомился и подружился практически со всем руководящим составом. Мог запросто зайти в кабинет к главному инженеру или технологу предприятия поболтать или покурить. Они, не стесняясь, делились со мной заботами и производственными проблемами, а я вникал в особенности работы НПЗ. Как выяснилось, советские технологии нефтепереработки позволяли вынимать из нефти лишь пятьдесят процентов светлых нефтепродуктов, к которым относятся бензин и дизель. Остальные пятьдесят процентов считались мазутом. Советский Союз, обладавший огромными запасами нефтяных месторождений, мог позволить себе такое расточительство, в то время как европейские страны, закупавшие нефть, довели объём вынимаемых светлых до восьмидесяти процентов, а иногда и до восьмидесяти пяти. Мазут использовался в котельных для отопления и подачи горячей воды. Зимой ему всегда находили применение, но совсем другая ситуация возникала летом, когда в разгаре были посевные работы. Требовалось огромное количество дизеля, при этом совершенно некуда было девать мазут. Чтобы вы понимали специфику процесса – после переработки двадцати тысяч тонн нефти оставалось десять тысяч тонн мазута. Заводские резервуары заполнялись до полного объёма этим мазутом. Но село требовало ещё дизеля и бензина, значит, завод должен был что-то делать с накопившимся мазутом. Казалось бы, такое простое решение – продать его на экспорт. Тем более, что европейские компании в очередь выстраивались, пытаясь приобрести советский мазут для дальнейшей переработки, в результате которой они могли вытащить более половины светлых нефтепродуктов. За тонну мазута они предлагали девяносто долларов. Хорошие деньги на то время! Однако советское законодательство не позволяло заводам напрямую торговать на экспорт. Это относилось к разряду валютных операций, подпадающих под жесточайший контроль государства. И заводы на местах нашли выход из создавшейся ситуации во время сельхоз работ. Когда ёмкости наполнялись до краёв никому не нужным мазутом, завод потихоньку под покровом ночи сливал его в реку.

Впервые я узнал о таком варварском способе, сидя в кабинете у главного инженера. Он собрал производственное совещание, на котором решался вопрос о сливе в Северский Донец десяти тысяч тонн нефтепереработки. Я был свой в доску к тому времени, поэтому при мне свободно обсуждались любые темы.

– Как в Северский Донец? – переспросил я инженера, ещё не веря своим ушам.

– Как обычно, Сергей, – пожал он плечами. – Мы так каждое лето делаем. Село требует дизель, а у нас ёмкости под завязку мазутом заполнены. Мы же не можем сорвать селу уборочные работы. Только у Одесского НПЗ летом мазут забирают полностью. Оно и понятно – он на берегу моря стоит. А остальные справляются с проблемой, кто как может.

Этого сообщения было достаточно, чтобы в голове у меня активно закрутились шестерёнки, пытающиеся связать спасение реки от уничтожения нефтепродуктами и заработок на никому не нужном мазуте. Я отправился к директору Горюнову.

– Виктор Степанович, – начал я, – а почему бы нам не продать мазут на экспорт?

– Как, Сергей? – Горюнов посмотрел на меня с усмешкой. – Для того, чтобы продавать на экспорт, нужна лицензия, которую нашему заводу никто не даст. На этом рынке монополия у государственной структуры под названием Совнефтеэкспорт. И только у него! Он имеет право продавать мазут на экспорт. Всё под контролем КГБ.

– Так почему не продать через Совнефтеэкспорт?

– Фиг им, а не мазут! – возмутился директор. – Я его лучше сливать буду. Они форменные грабители. Отдают заводам всего лишь один процент от выручки! Представляешь, я им отгружаю продукции на сто миллионов долларов, а получаю только один! При этом у завода есть большая необходимость в закупке импортных комплектующих. Этот миллион, как насмешка!

– Тогда позвольте мне, используя свои связи в КГБ, попробовать похлопотать о лицензии для предприятия на прямые продажи за рубеж.

– Сергей! Ты даже не представляешь, о чём говоришь! Это из области невероятных чудес! Я – директор завода, обошёл всех, но не смог договориться!

– Всё-таки я бы попробовал.

– Зелёный свет! Буду только рад.

– Но я должен понимать, сколько процентов имею право им предложить? Если завод будет отдавать тридцать процентов, вас это устроит?

– Да ты что?! – воскликнул Горюнов. – Какие тридцать? Я согласен отдавать даже девяносто, а себе брать десять! Это в десять раз больше, чем мне давал Совнефтеэкспорт!

После этого разговора я отправился в Киев к своему приятелю Алексею Волкову. Объяснил ему ситуацию, сложившуюся на заводе, и попросил дать рекомендации в Москве, к кому можно обратиться за помощью в решении такого вопроса. Через некоторое время я отправился в Москву в Совнефтеэкспорт, имея негласную санкцию от КГБ Украины найти контакт, который будет способствовать прямым продажам нефтепродуктов за границу. Гуляя по кабинетам Совнефтеэкспорта и налаживая связи, я получил от одного из чиновников информацию, что у племянника Горбачёва полный портфель необходимых мне документов. Молодой человек открыл частную компанию, имеющую право выдачи лицензий на экспортные сделки. Мне не составило особого труда связаться с племянником Горбачёва и договориться о встрече в его офисе. Жалею, что не отложилось в памяти имя этого человека, преподавшего мне полезный урок и открывшего дорогу в нефтебизнес.

Меня встретил молодой мужчина, лет тридцати, очень вежливый, с приятными манерами. После небольшого вступления на отвлечённые темы я приступил к изложению своего дела:

– Я представляю НПЗ Украины, нуждающиеся в лицензиях на право прямой продажи мазута на экспорт. От их имени я уполномочен предложить вам… – после этих слов я мысленно зажмурился и решил для начала озвучить самый «наглый» по моему мнению вариант: – Предложить тридцать процентов!

Мужчина бросил на меня удивлённый взгляд:

– Вы что, Сергей Владимирович? Какие тридцать процентов?

«Эх, не прошло и не надо, – подумал я с разочарованием. – Сейчас загнёт выше, процентов пятьдесят или шестьдесят. Буду торговаться. Впрочем, Горюнов разрешил опускаться до девяносто».

– Тридцать процентов – это неразумно, – между тем продолжил племянник Горбачёва. – Я возьму с вас три процента.

– Как три процента?! – Моё лицо, наверное, в этот момент выражало неподдельное удивление, граничащее с непониманием. – Вы не шутите?

– Нисколько, – ответил мой собеседник. – У меня два высших образования – одно я получил в Московском ВУЗе, а второе в европейском. Я очень хорошо изучил законы экономических отношений. Услуга, о которой вы меня просите, на европейском рынке стоит три процента, не больше и не меньше.

– Но я предлагаю вам тридцать! – Я пытался понять его логику и не мог. – Вы отказываетесь от суммы в десять раз больше?

– Отказываюсь, – он согласно кивнул. – В стране идут перемены. Завтра найдётся кто-то, предлагающий за эту услугу двадцать пять процентов, потом кто-то опустится до двадцати. Вы уйдёте к ним, а я хочу стабильных долгосрочных партнёрских отношений.

– Послушайте, за три процента – мы ваши навечно!

Не помня себя от счастья, я вернулся к Горюнову с лицензией на право отгрузки мазута на экспорт в таком количестве, которое заводу и не снилось. Речка Северский Донец была спасена, а мазут эшелонами отправлялся через Одесский порт на экспорт. С племянником Горбачёва Лисичанский НПЗ заключил посреднический договор на три процента, но и себя я не забыл – получил пять процентов валютной выручки на счёт кооператива. Это были огромные деньжищи, о которых я и мечтать не мог! Вот так, совершенно неожиданно мне удалось ворваться в нефтяной бизнес и организовать экспортные поставки. С этого момента я стал крайне интересен советской разведке, от которой вскоре последовали задания.

Мюнхен

Конечно, неправильно было бы сказать, что меня заметили только с приходом в нефтебизнес – я давно находился под наблюдением разведки. Во-первых, работая на киностудии, я наладил тесные дружеские контакты с разведчиками СССР, выступавшими иногда в роли консультантов фильмов, а потом были поездки с танцевальными ансамблями за границу. Во-вторых, недаром же именно мне привезли в Ялту провалившегося разведчика с психологическим срывом и поручили организовать тайную встречу агентов. Просто в какой-то момент наверху было принято решение ввести меня в игру напрямую.

В один из дней полковник Алексей Волков познакомил меня с немцем русского происхождения, проживающим в Германии, Николаем Шмидтом. У того якобы была компания, заинтересованная в сотрудничестве с советскими нефтеперерабатывающими заводами. На самом деле, Николай оказался полковником федеральной разведывательной службы Германии – БНД. В тот момент в чём-то пересеклись интересы двух разведок, советской и германской, так как в разговоре Николай сообщил, что его руководство очень заинтересовано в приезде в Германию руководящего технического персонала Лисичанского НПЗ. Учитывая, что разговор состоялся в присутствии полковника Волкова, я догадался, что советская разведка также заинтересована в подобных контактах. Только как это сделать, чтобы всё выглядело невинно и вполне естественно?

– Очень просто, – пожал я плечами. – Николай, у тебя ведь есть своя компания?

– Есть.

– Тогда от имени компании напиши приглашение Лисичанскому руководству приехать на курсы повышения квалификации на пару месяцев. Так сказать, поделиться опытом западных технологий.

– И ты привезёшь руководство?

– Не проблема.

Само собой, это могло стать серьёзной проблемой, если бы не санкционирование такой поездки руководством советской разведки. А так из Германии пришло приглашение, и на заводе закипела работа по отбору кандидатов. Директор Горюнов сразу же отказался, мотивируя это тем, что не может оставить завод на два месяца. Зато он отпустил своего первого заместителя Алексея Кобзева. Также директором были тщательно отобраны из претендентов ещё пять человек. Итого, шесть человек от завода плюс я, плюс ещё один человек, якобы тоже от завода, но прикреплённый к нашей делегации от разведки. Когда-то он представлял Украину в ЮНЕСКО и частенько бывал в Женеве. Он ехал как заводчанин, но по своим, известным ему делам.

Перед поездкой я созвонился с Николаем.

– Сергей, всё в порядке! – сообщил он. – Программа лекций составлена, преподаватели подобраны. Гостиничные номера я заказал по сто пятьдесят марок за день и выбил суточные по пятьдесят марок на человека.

– Николай! На кой чёрт нам гостиница по сто пятьдесят марок? – возмутился я. – Давай наоборот. Подбери нам гостиницу за пятьдесят марок, а суточные сделай по сто пятьдесят марок!

Через пару дней у нас снова состоялся разговор.

– Сергей, ты понимаешь, не могу найти гостиницу за пятьдесят марок, – расстроенным голосом сообщил Николай. – За такие деньги есть только апартаменты.

– А что это такое?

– Это когда нет ресторана, а прямо в гостиничном номере есть маленькая кухонька, и вам придётся готовить завтраки себе самим.

– Так это же то что надо! – воскликнул я. – Номер с кухней – это мечта! Коля, ты не забыл, что едет делегация из провинциального Лисичанска! Кто это будет ходить в ресторан завтракать? А вот за апартаменты с кухней и сто пятьдесят марок суточных они тебя на руках носить будут!

Лисичанцы когда узнали про сумму суточных – рыдали от счастья. Командировка предполагалась длительностью шестьдесят дней, за которые набегало девять тысяч марок. Приблизительно пять тысяч долларов. Несусветная сумма для советского человека!

В общем, прибыла наша делегация в Мюнхен. Первые дни все, кроме бывшего представителя ЮНЕСКО, ходили в состоянии лёгкого нокдауна от увиденного многообразия продуктов в немецких супермаркетах. Напоминаю, что это был 1989-й год. Полки советских магазинов стремительно пустели, самые простые необходимые товары превращались в дефицитные. А тут возвышались целые стеллажи колбасных изделий, пирамиды разноцветных баночек и коробочек с молочными продуктами. Одних только сыров мы с Кобзевым насчитали около сотни видов. Даже я, несмотря на свои ранние поездки за границу, был сражён впечатлениями. Такого изобилия не было ни в Греции, ни в Португалии, ни в ГДР. Николай, как организатор нашей поездки и гостеприимный хозяин в своей стране, поначалу снисходительно смотрел на наш щенячий восторг, а потом сообщил мне в одном из супермаркетов:

– Сергей, видишь всю красоту и разнообразие?

– Да! – Я огляделся с замиранием души.

– Так вот. Сообщаю по-дружески. Это всё совершенно несъедобное! Красивая упаковка, завлекательный запах и цвет, но не более того!

– Да ладно! – Я с подозрением уставился на немца. Что он несёт? Либо за дурака меня принимает, либо сам зажравшийся дурак.

– Не смотри на меня так. В магазинах – красиво оформленное фуфло. Мы с женой специально в выходные дни ездим в дальние сёла к фермерам и закупаем продукты у них на неделю.

В то время это звучало как издевательство. Что они понимают, эти сытые немцы? Им бы наши полупустые полки с двумя видами сыра и тремя видами варёной колбасы! В то время нас завлекал и манил западный мир с разноцветными яркими упаковками и огромным, разнообразным выбором товаров. Прошли годы. Чудеса Запада пришли к нам. Полки магазинов ломятся от десятков видов сыров, сделанных из пальмового масла, множества колбас из крахмала и сои, молочных продуктов, отдалённо напоминающих вкус молока и прочих радостей, которые невозможно есть. Всё чаще вспоминаю слова Николая и подумываю о знакомстве с загородными фермерами.

Но вернёмся к лисичанцам. Как и было обещано, каждый день наша группа посещала лекции и узнавала много интересных вещей о ведении нефтепереработки в Германии. Настоящим шоком явилась информация о том, что все немецкие НПЗ огорожены забором, вкопанным в землю на восемь метров глубины.

– Ого! – удивился первый заместитель Кобзев. – Так у вас забор стоит дороже завода. Зачем такой нужен?

– Вы совершенно правы, – ответил ему лектор. – Это очень дорогое сооружение. Но благодаря ему с территории завода не попадает ни одна капля нефтепродуктов в окружающую среду.

Кобзев крякнул, и мы с ним переглянулись, одновременно подумав о десяти тысячах тонн мазута, которые Лисичанский НПЗ ежегодно сливал в речку.

С Николаем мы встречались нечасто. Обычно он звонил мне и приглашал прогуляться и поболтать недалеко от его места работы. Я подъезжал к штаб-квартире БНД неподалёку от Мюнхена, Николай выходил, и мы с ним гуляли по расположенному рядом парку. Зачем нужно было постоянное напоминание, что Николай из разведки, не знаю, но разговоры у нас велись весьма интересные. Запомнился один из них, в котором немец выразил своё негативное отношение к Америке:

– Германия никогда не простит американцам того, что происходило после оккупации. Немецкие девушки были вынуждены за пару чулок обслуживать двух американских солдат. Те делили пару чулок пополам. Мы не простим им такое унижение наших женщин. Мы будем бороться с Америкой экономически и уничтожим американский доллар.

Во время этого разговора внутри меня всё кипело от негодования! Мне очень хотелось напомнить своему собеседнику про Бухенвальд и Дахау, про многочисленные лагеря смерти, где над живыми людьми проводились страшные эксперименты, про газовые камеры и безжалостное уничтожение целых деревень. Этими самыми немцами, которые теперь с болью переживают за поруганную честь своих девушек. Но в то время главным противником Советского Союза была не Германия, а США, поэтому СССР был заинтересован в любых союзниках против Америки. В данном случае немцы через своего представителя передавали послание о ненависти к Америке, понимая, что я обязательно доложу о подобных настроениях наверх.

Между тем, группа продолжала аккуратно ходить на лекции и гулять по Мюнхену. Никаких подозрительных контактов или внимания мною замечено не было. Хотя перед отправкой в Германию каждый из членов группы прошёл строгий инструктаж в КГБ примерно такого содержания:

– Вы едете на территорию капиталистического государства. К вам могут подойти со всякого рода предложениями…

– Я сразу же откажусь!

– Ни в коем случае! Вы обязательно согласитесь на все условия! Вернётесь домой, всё расскажете, и мы вместе подумаем, как использовать вашу деструктивную деятельность на благо своей страны!

Но, увы, никто с предложениями к лисичанцам не подходил и вербовать не пытался. Да и кому в технически развитой Германии были интересны сведения инженеров из отсталого Лисичанского НПЗ? Думаю, что поездка большой группы советских специалистов в Мюнхен была отвлекающим внимание прикрытием для какой-то другой серьёзной операции. Но меня в это не посвящали, а сам я не любопытствовал. Возможно, параллельно с этим осуществлялась проверка меня, как будущего агента. Последовавшие за поездкой в Мюнхен события, давали все основания так думать.

Радушная Италия

В скором времени после возвращения из Германии Алексей Волков представил меня некой Наташе Бонвини, являвшейся младшим партнёром хозяина итальянской компании «Италнафта». Компания занималась нефтепереработкой и была заинтересована покупать советский мазут, в котором, как вы помните, содержалось больше половины светлых нефтепродуктов, легко вынимаемых западными технологиями. Госпожа Бонвини сама была родом из СССР, но вышла замуж за итальянца и получила разрешение на выезд из страны. Для заключения контракта на поставки мазута в Италию она привезла с собой целую делегацию итальянцев. К моменту нашего знакомства они уже успели побывать на приёме у Председателя комитета по нефтепереработкам Украины Николая Ноцека. Тот отнёсся формально к их просьбе и предложил им съездить на заводы, где с ними даже не стали разговаривать.

– Сергей, тебя же Ноцек хорошо знает, ты с Лисичанским НПЗ успешно работаешь. Похлопочи перед Ноцеком за наших итальянских товарищей, – попросил Волков, и я понял, что у разведки есть какие-то интересы в обеспечении «Италнафты» контрактами.

С Ноцеком мы быстро всё порешали. В моём присутствии он оказался гораздо более благосклонным к итальянцам.

– Поставки мазута напрямую? – пожал плечами Председатель. – Так вот же, Сергей перед вами, у него с Лисичанским заводом прекрасные связи. И лицензия есть на поставки. Идите и работайте!

Итак, заручившись разрешением Ноцека на работу с «Италнафтой», Лисичанский НПЗ подписал с компанией контракт и начал отгружать мазут исключительно в её адрес. Итальянцы были в восторге, в их компанию потекли деньги, а со мной снова связался Волков:

– Сергей, с тобой хочет встретиться начальник разведки генерал Ковтун Георгий Кириллович.

Кто же может отказать начальнику разведку? Так состоялось моё знакомство с Ковтуном, бывшим советником Андропова по линии КГБ. Разговор вышел доброжелательный и доверительный, насколько вообще бывают доверительными разговоры в разведке.

– Сергей, как ты понимаешь, мы давно за тобой наблюдаем и считаем, что ты можешь быть полезен стране, работая в нашем ведомстве, – начал генерал. – В многочисленных зарубежных поездках ты проявил себя с наилучшей стороны. Недавно ты вошёл в нефтяной бизнес и довольно успешно завязался с немцами и итальянцами. Теперь о возникшей проблеме. Не мне тебе говорить, ты и сам видишь, как рушится некогда большая страна. Вместе с ней рушится наша агентурная сеть, разбросанная по всей Европе. То, что было наработано десятилетиями, может быть потеряно за каких-то два-три года. Наших агентов нужно поддержать – и морально, и материально. Именно для этого и нужны будут активные торговые отношения с различными компаниями по согласованию с нашим ведомством.

Из разговора с генералом я понял, что мне предстоит бурная жизнь, полная поездок за рубеж. А в военкомате из зенитно-ракетных войск, в которых я до сего момента стоял на учёте, меня перевели на учёт в войска КГБ. Позже даже попытаются присвоить звание капитана, но начальник службы безопасности уже самостийной Украины Евгений Марчук ликвидирует его из-за необъявленной между нами войны. Но это будет совсем другая история, а пока я получил приглашение от итальянцев в Рим и отправился в первую самостоятельную деловую поездку.

В Риме меня хорошо приняла «Италнафта» и предложила свои комиссионные – два доллара с тонны, от которых я не стал отказываться. Помимо этого, меня познакомили с представителем крупной инжиниринговой компании Италии с названием «КТИП». Марчелло, так звали её представителя, оказался очень толковым молодым мужчиной. Итальянский темперамент в нём идеально уживался с деловой хваткой. От Марчелло поступило такое предложение, от которого у меня голова пошла кругом. Его компания предполагала провести полную реконструкцию Лисичанского НПЗ, выделив на это свои триста миллионов долларов кредитных денег. Но это ещё не всё! «КТИП» предложила построить и запустить на территории завода установку по производству полипропилена итальянской компании «Текнимонт». О такой удаче трудно было мечтать! В то время все европейские НПЗ были оснащены подобными установками германского производства. Немцы не пускали итальянцев на европейский рынок, и те активно искали сбыт своим технологиям. Между тем, на советских заводах не было в эксплуатации ни одной установки. Хотя полипропилен являлся очень востребованным материалом в автомобилестроении, военной промышленности, сантехнических и бытовых изделиях.

– Господин Цыганков, – сообщил мне Марчелло, – в этих трёхстах миллионах предусмотрены три процента комиссионных руководству завода и вам лично.

Быстро прикинув в уме сумму комиссионных, я растерянно взглянул на итальянца – куда же я дену такие деньжищи? Не на счёт же своего кооператива «Экстра 7»!

– Вы не волнуйтесь, – продолжал Марчелло, – я понимаю, что сумма внушительная, требующая соответствующего надёжного размещения. К тому же мне известно о ваших взаиморасчётах с «Италнафтой», потому предлагаю совершить увлекательную поездку в Швейцарию.

И мы отправились на электричке в швейцарский город Лугано. До сих пор с улыбкой вспоминаю пересечение границы Италия-Швейцария. Евросоюза тогда ещё не было, и я приготовился к паспортному контролю. В вагон электрички вошёл пограничник и громко объявил:

– Паспортный контроль! – Потом выдержал паузу и спросил: – У всех есть документы?

Кто-то кивнул, кто-то ответил, а кто-то даже не взглянул в его сторону.

– Есть в вагоне кто-нибудь без документов? – снова задал вопрос пограничник.

Так как ответа не последовало, он козырнул и громко пожелал всем счастливого пути. Это был самый демократичный паспортный контроль из всех, которые мне доводилось проходить до этого.

В Лугано Марчелло завёл меня в швейцарский банк UBS и помог открыть счёт. С этого момента долларовые отчисления стали поступать на мой счёт в Швейцарии. Я уведомил об открытии счёта генерала Ковтуна. Надо отдать должное, он никогда не пытался контролировать движение денег, но именно с этого счёта я мог выполнять поручения разведки, финансируя агентурную европейскую сеть под видом различных торговых сделок.

Из Италии я вернулся знаменитостью в узких кругах. До этого все вопросы привлечения денег и новых технологий решались через Москву. А тут какой-то, мало кому известный Цыганков, съездил в Рим и привёз оттуда новые технологии, совершенно легально, ничего не воруя, и кучу денег в придачу к реконструкции завода. Ковтун был мной очень доволен.

– Георгий Кириллович, итальянцы мечтают выйти на контакт с другими заводами, – сообщил я ему при встрече. – Пока они работают только с Лисичанском, но есть ещё семь НПЗ, с которыми нужно наладить торговлю.

– Что предлагаешь?

– Предлагаю со стороны «Италнафты» оформить всем директорам заводов приглашения в Италию. Пусть съездят, познакомятся.

– За чей счёт будет поездка? – нахмурился Ковтун.

– Конечно за счёт итальянцев! Они заинтересованы в этом и с радостью раскошелятся. И вашему ведомству будут на руку прямые контакты с европейцами. По первой поездке всё проанализируете, сделаете выводы, а потом назначите на заводы «своих» замов, держащих руку на пульсе.

Ковтун согласился, и «Италнафта» разослала директорам восьми украинских НПЗ приглашение в Рим на неделю. Никто не отказался, делегация в полном составе, со мной во главе, вылетела в Рим. Итальянцы, надо признать, расстарались на славу! Делегацию поселили в одной из гостиниц на знаменитой Виа Венето. С утра проводились встречи, на которых обсуждались и протоколировались намерения о совместном сотрудничестве и привлечении новых технологий. Директор Лисичанского НПЗ Горюнов был живой рекламой, подтверждающей серьёзность итальянской стороны. Остальные директора смотрели на него с завистью. Ещё бы – он оказался первым, кому посчастливилось привлечь на реконструкцию своего завода триста миллионов долларов! Переговоры заканчивались до обеда, и тут итальянцы показали себя радушными хозяевами и расстарались для дорогих гостей. К услугам директоров были всевозможные экскурсии, лучшие рестораны Рима, в которых вино лилось рекой, и даже маленькие «неожиданные» сюрпризы.Расскажу об одном из них. Марчелло также сопровождал делегацию в интересах компании «КТИП». Как-то вресторане под названием «Бочка», когда веселье было в самом разгаре, он громко обратился ко мне:

– Сергей, в этом зале сейчас находится знаменитый итальянский певец Лучано Паваротти. Он услыхал русскую речь и мечтает с вами познакомиться.

Наш столик замер – неужели представится возможность увидеть самого Паваротти? А Марчелло уже вёл под ручку крупного мужчину с тёмной короткой бородкой, в котором все узнали знаменитость. Марчелло подвёл его сначала ко мне, представил нас друг другу, и певец обратился через переводчицу, сопровождавшую нашу группу:

– Сергей, мне нужен алмаз! Помоги его купить!

Я немного растерялся и попытался объясниться:

– Господин Паваротти, мы – нефтяники. А камнями, к сожалению, не занимаемся.

– Это не камень, – смеясь, пояснил мне Паваротти. – «Алмаз» – это кличка великолепного коня. Я мечтаю приобрести его в России, но ваши власти не дают на это разрешения!

– Мы обязательно узнаем, что можно для этого сделать. А пока приглашаем вас за наш столик!

Паваротти расположился в приготовленное для него кресло, и прерванное веселье возобновилось с новой силой. Директора были в восторге! Пить с самим Паваротти! Думаю, мало кто в УССР мог похвастать подобным застольем. В общем, поездка удалась ко взаимному удовольствию. Итальянцы получили подписанные договоры о намерениях, а нефтяники увозили полные сумки подарков и море впечатлений.

Ответные визиты

Итак, время знакомств и пьянок закончилось, пора было начинать реализацию достигнутых договорённостей. С «Италнафтой» всё было налажено – нефтепродукты отгружались, комиссия выплачивалась. А вот компания «КТИП» намеревалась приступить к более серьёзным делам – реконструкции НПЗ. Для начала требовалось осмотреть завод, составить отчёт по его состоянию и оценить возможный объём работ. С этой целью в Лисичанск направились Марчелло и один из ведущих инженеров компании. Перед поездкой у меня состоялся серьёзный разговор с Марчелло.

– Послушай, друг, вы едете в небольшой советский городишко. – Я честно пытался подготовить итальянца к неожиданным трудностям. – Условия пребывания в нём могут показаться европейцам, мягко говоря, шокирующими. У советских людей совершенно по-другому налажен быт.

– Сергей, я тебя прошу! – Марчелло нетерпеливо махнул рукой. – Оставим этот разговор. Не надо меня пугать! Я специалист по экспортным контрактам и не сижу постоянно в чистом офисе с кондиционером! Я работал в Бразильских джунглях, кишащих насекомыми и дикими зверями. Я строил завод в знойном климате Африки, живя в палатке! Я тебя умоляю! Что такого ужасного в твоём Лисичанске? Я посмотрел на карту – город находится в приятной климатической зоне. Что может там меня напугать?

– Хорошо, как скажешь, – пожал я плечами. – Не говори потом, что тебя не предупреждали.

Встретив итальянцев в аэропорту Киева, я повёз их в Луганскую область. В самом Лисичанске я не рискнул снимать гостиничные номера, а вот в Северодонецке, городе, расположенном в тринадцати километрах от Лисичанска, нашлась приличная гостиница-интурист. Номера в ней показались мне аккуратными, с чистенькими санузлами, на первом этаже находился небольшой ресторан. В ней мы и расположились.

В первый же день пребывания в гостинице с Марчелло приключилась неприятность. Я только-только успел разложить свои вещи в номере, как раздался стук в дверь. Я открыл, и в мой номер шагнула бледная встревоженная горничная.

– Пойдёмте скорее, там вашему другу плохо!

Я побежал за ней в другое крыло гостиницы и увидел такую картину: по коридору на четвереньках с громкими стонами полз совершенно голый Марчелло. Я бросился к нему:

– Марчелло, что с тобой!

– Ох, Сергей, я хочу домой! Я чуть не погиб!

Я втащил его в номер, горничной велел вызвать «скорую», а сам попытался выяснить, что же заставило моего жизнерадостного оптимиста-итальянца выползти из номера в таком виде. Оказалось, что Марчелло помылся в душе, а потом, выйдя из ванной комнаты, хотел выключить свет. Тут-то его и долбануло током! Марчелло на какое-то мгновение потерял сознание и рухнул на пол, ударившись головой. Очнувшись, но ещё не придя в себя от страха, он встал на четвереньки и пополз из комнаты, пытаясь таким образом обратить на себя внимание людей. Бедный-бедный итальянец! Он не знал, а я забыл предупредить об одной прописной истине. К советским выключателям нельзя прикасаться мокрыми руками! Мамы с самого младенчества учили своих детей так не делать. Ну откуда же ему было знать об этом? Вскоре приехала «скорая». Доктор пощупал Марчелло пульс, померял давление, к шишке на голове приложил лёд и накапал успокоительных капель. А потом явилось руководство завода, итальянцев повели в ресторан, где под русскую водочку продолжили снятие стресса с перепуганного иностранного гостя.

– Я же тебя предупреждал, что у нас не всё просто в быту, – укорял я захмелевшего Марчелло. – А ты мне – Бразильские джунгли, Африка…

На следующее утро возле гостиницы нас ожидала машина, доставившая всех на завод. Итальянцы в сопровождении главного инженера отправились осматривать цеха, а я расположился в кабинете заместителя Кобзева с чашечкой кофе. К обеду вернулись Марчелло с товарищем. Оба возбуждённые, с выпученными от удивления глазами.

– Сергей! – Марчелло переполняли эмоции. – На этом заводе работают отважные люди! Они все бесстрашные герои! Я с трудом заставил себя не сбежать сразу же, поняв, что завод может загореться или взлететь на воздух в любую секунду! Как тут всё ещё держится? – продолжал изумляться Марчелло. – Что-то примотано, что-то прилеплено, что-то приставлено.

– Но заметьте, – рассмеялся главный инженер, – предприятие благополучно работает не один десяток лет!

– Главное, что работы здесь – море! Значит, денежные потоки тоже будут значительными! Так, Марчелло?

– Ты прав, Сергей! – кивнул итальянец. – С этой точки зрения я уже люблю этот завод. Чем больше работы, тем лучше для моей компании и меня лично!

После ознакомления с состоянием завода итальянцы решили пригласить к себе в гости средний технический персонал НПЗ. У компании «КТИП» было правило – наладить доброжелательные неформальные отношения с техническим персоналом предприятия, на котором они собираются работать. Так, чтобы при слове «итальянцы» у всех расплывались лица в улыбках, и возникало желание помогать и содействовать. Особенно это касалось стран с более отсталым социальным и бытовым уровнем жизни. Снова собралась делегация, но уже из начальников цехов и заместителей инженера и технолога, человек десять, со мной во главе. Мы прилетели в Рим, где нас поселили в хорошей гостинице среднего класса. Марчелло выдал каждому суточные на весь период из расчёта сто долларов на сутки. От таких денег у заводчан голова кругом пошла. Хочу напомнить, что это происходило в 1989 году, когда на заводах и фабриках в СССР начались задержки в зарплатах и полки магазинов пугали зияющей пустотой. Когда за один доллар можно было полдня ездить на такси по Киеву, а гиперинфляция вводила в ступор население, не успевающее уследить за растущими ценами. Поэтому сто долларов суточных считались фантастической суммой!

Как более опытный ездок за границу, первым делом я посоветовал лисичанцам приодеться и повёл по магазинам. В Италии стояла невыносимая летняя жара, а все прибыли в лучших полушерстяных брюках фабрики «Коммунарка» и советских рубашках. В первом же магазине LEVIS вся группа купила себе джинсы. Настоящие импортные джинсы! Вечный дефицит советской действительности. А тут, пожалуйста, выбрать можно любые, и стоили они недорого. Только вот незадача – все джинсы оказались длинными, поэтому, недолго думая, заводчане подвернули их, закатав внизу толстые колбасы. Зрелище для итальянцев было умопомрачительное – по улицам вышагивала группа из десяти возбуждённых человек в одинаково подвёрнутых брюках. Настроения это никому не испортило, и к вечеру все щеголяли в новеньких мокасинах и теннисках. Если бы не джинсовые колбасы внизу – никто бы и не узнал советских граждан в развлекательно-туристической поездке.

Всё было прекрасно! Завтрак в гостинице, потом разнообразные экскурсии, обед или ужин, к которым иногда присоединялся Марчелло. А у него было заведено платить за всех. Только однажды произошёл курьёзный случай с итальянским мороженым. Марчелло повёл группу на площадь Треви к знаменитому одноимённому фонтану. Место, куда съезжаются ежегодно миллионы туристов. Все фотографировались на фоне фонтана, а потом Марчелло предложил попробовать лучшее итальянское мороженое, которое подавали в кафе поблизости. По римскому обычаю столики стояли на улице, и мы составили несколько вместе, чтобы поместилась вся группа. Официант принёс меню, и Марчелло предложил каждому выбрать мороженое по вкусу.

Не знаю, что нашло тогда на лисичанцев – то ли палящее итальянское солнце растопило мозги, то ли ветер свободы продул головы, но их понесло. Заместитель главного инженера, не глядя, отбросил меню в сторону и слегка пренебрежительно произнёс, демонстрируя свою «бывалость»:

– Что там выбирать? Пусть принесут нам всего понемногу!

Мы с Марчелло переглянулись.

– Вы точно хотите всего понемногу? Хорошо подумали? – спросил я, пытаясь образумить заводчан. Думаю, они были уверены, что мороженое существует только трёх видов: «Эскимо», «Пломбир» и «Плодово-ягодное».

– А что тут думать? Это же мороженое! – Все закивали, соглашаясь с заместителем.

– Ладно, Марчелло, закажи им по шарику всех сортов, – предложил я, подмигивая итальянцу.

– Не проблема, – усмехнулся Марчелло и сделал заказ.

В кафе все прервали еду и уставились на нас, когда официанты начали один за другим выносить высокие разноцветные пирамиды из шариков мороженого, выложенные в креманках невообразимых размеров. Прохожие также изумлённо застыли, восхищённые размахом и аппетитом моих спутников. Защёлкали фотоаппараты, раздались подбадривающие возгласы.

– Вот это да! – упавшим голосом произнёс заместитель, с ужасом созерцая пирамиду мороженого в пару килограммов веса.

Марчелло покатывался от смеха, официанты столпились неподалёку, держа наготове полотенца. И очень кстати. Под лучами жаркого итальянского солнца пирамиды начали стремительно оседать, превращаясь в разноцветные озёра, стремящиеся вылиться за края креманок. Заводчане переглянулись, схватили ложки и начали торопливо загребать, как суп, растекающееся мороженое.

Вечером я долго выговаривал мужикам за их глупость:

– Ну и чего выпендривались? Выставили себя посмешищем! На будущее – дали вам меню, смотрите и выбирайте, чтобы не попасть впросак.

Заводчане переминались с ноги на ногу, им явно было не по себе.

– Ладно, не переживайте, – смягчил я тон, – Марчелло свой, ему работать с вами. Но больше так не делайте.

За исключением этого маленького недоразумения всё прошло замечательно. Довольные лисичанцы вернулись домой с впечатлениями и полными сумками подарков, а для меня поездки в Италию стали обыденным делом.

Впрочем, так же как и для Марчелло на украинские НПЗ. После поездки директоров заводов в Италию мне пришлось сопровождать его на другие заводы. Предмет переговоров был один – реконструкция и возможность размещения установок по производству полипропилена. Везде его встречали по высшему разряду с ресторанными посиделками в кругу руководства. И всё было гладко, пока мы не прибыли на Херсонский НПЗ. По заведённой традиции, после переговоров и осмотра завода в честь Марчелло закатили банкет в одном из лучших ресторанов города. Водка лилась рекой, итальянец порядком захмелел, как вдруг в зале нарисовалась яркая девица, присутствия которой я раньше не наблюдал. Девицу почему-то усадили прямо возле Марчелло, и она со старта принялась делать откровенные намёки, поглаживая ему колени. У темпераментного пьяного итальянца разгорелись глаза, а у меня, как у хорошей сторожевой собаки, как когда-то определила Федора, сразу встала холка дыбом. Во-первых, он был иностранцем, которого я сопровождал по линии КГБ, во-вторых, со мной никто не согласовал подобную акцию, в-третьих, зная методы конторы, меня сильно напрягло появление неизвестной девицы. Может, кому-то вздумалось заразить Марчелло сифилисом или ещё какой инфекцией, а мне потом краснеть в Италии.

Несмотря на хмель в голове, я решительно встал, подошёл к девице и тронул её за плечо:

– Позвольте вас на минутку?

– Чао, милый, я ненадолго. – Девица послала Марчелло воздушный поцелуй и направилась за мной из зала, покачивая бёдрами и стреляя глазками.

– Послушай, барышня, ты стометровку хорошо в школе бегала? – я сразу огорошил её неожиданным вопросом.

– Не помню, а что? – от удивления она захлопала приклеенными ресницами.

– Сейчас проверим! Кыш отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было! – велел я тихим, но внушительным голосом.

На помощь побледневшей девице выскочил пунцовый представитель Первого отдела КГБ, курирующий Херсонский НПЗ.

– Зачем вы так, Сергей Владимирович? Это наша девочка. Мы решили сделать приятное будущему итальянскому партнёру.

– Приятное тебе дома жена сделает! – парировал я ему. – Я отвечаю за итальянца и подставлять девку без согласования со мнойне позволю!

Я вернулся в зал под недружелюбные взгляды руководства завода. Марчелло был настолько пьян, что даже не заметил исчезновения знойной красотки. Но в Киеве у меня состоялся разговор с Ковтуном по поводу этого инцидента.

– Что ты в Херсоне шум поднял из-за какой-то девицы? – недовольно спросил генерал.

– Георгий Кириллович, не мне вам напоминать, что о таких вещах меня должны предупреждать! И вообще, что за дешёвая подстава? Вы за кого Марчелло держите? Зачем вы его в это дерьмо втаскиваете? Думаете, протрезвев, он бы не понял, что это было? Какое у меня при этом должно быть лицо?

– Ладно-ладно, не горячись, – успокоил меня генерал. – Больше не будем хулиганить в твоей зоне ответственности.

Вне игры

В одно из посещений Рима Марчелло сообщил, что со мной хочет встретиться президент компании. В назначенное время к гостинице, где я проживал, подъехал автомобиль, отвёзший меня в ресторан, расположенный на берегу Средиземного моря далеко за Римом. Там состоялось знакомство с президентом компании «КТИП». За давностью лет его имя полностью вылетело из моей головы. Обед прошёл в дружеской непринуждённой обстановке, после чего президент предложил прогуляться с ним по берегу моря. На пустынном пляже были только мы вдвоём, не считая офицера личной безопасности, здоровенного вооружённого мужика со стеклянным взглядом. Он следовал за нами по пятам, не спуская глаз со своего босса.

– Господин Цыганков, – неожиданно обратился ко мне президент, когда мы отошли на достаточное расстояние от ресторана, – у нас сложились подозрения, что вы из КГБ. Хотелось бы получить откровенный ответ на свой вопрос.

Вопрос был, прямо скажем, провокационный. Я взглянул на внушительную фигуру застывшего неподалёку офицера безопасности и ответил, немного перефразируя слова генерала Вольфа из кинофильма «Семнадцать мгновений весны»:

– Хочу вас успокоить, господин президент, у нас все из КГБ. Чтобы вы понимали ситуацию – с кем бы вы не работали в СССР, это обязательно будут люди из КГБ.

Президент окинул меня оценивающим взглядом, а потом удовлетворённо кивнул:

– Благодарю вас за исчерпывающий ответ.

И мы повернули назад к ресторану. А я понял, что если бы начал выкручиваться и юлить, пытаясь соврать, то мог бы и не вернуться домой с побережья ласкового Средиземного моря.

Спустя некоторое время снова состоялась встреча с президентом компании в присутствии Марчелло. Видно было, что оба чувствуют себя неловко.

– Господин Цыганков, – начал президент, – у нас возникло небольшое недопонимание с руководством Лисичанского завода. В отношении комиссионных процентов. Они считают, что вы не должны быть в доле. – Президент взглянул на меня и продолжил: – Но мы понимаем, что сделка состоялась с вашим прямым участием и хотим расстаться с вами корректно. Назовите любую сумму отступных, которые бы вас устроили.

Я посмотрел на Марчелло, опустившего глаза от неловкости, потом добродушно улыбнулся застывшему в напряжении президенту компании и ответил:

– Никаких проблем! Думаю, что двести сорок тысяч долларов меня вполне устроят.

Марчелло поднял на меня глаза в изумлении, президент расслабленно вздохнул. Оба были откровенно удивлены таким ответом. Наверняка они ожидали возмущения и претензий, а не такого быстрого согласия с небольшой суммой. Но у меня за спиной уже была школа бизнес-отношений. Дают – бери, не дают – не требуй. Племянник Горбачёва преподал в своё время хороший урок, отказавшись от тридцати процентов комиссионных и удовлетворившись тремя. Я понимал, что в этом сложном мире самая главная ценность – это хорошие отношения и доброжелательные связи. Не опустившись до скандала и назвав приемлемую сумму, я оставлял за собой право в дальнейшем рассчитывать на уважительное отношение к моей персоне. К тому же я и так уже был богат – на швейцарский счёт поступали деньги от «Италнафты», а на счёт кооператива – комиссионные от завода. Да и запрошенные двести сорок тысяч долларов 1990 года были как два с половиной миллиона сегодняшних долларов.

Как только мы с президентом пожали друг другу руки в знак взаимопонимания, Марчелло оформил перевод всей суммы на мой счёт в швейцарском банке. По этому поводу мы с ним закатились вечером в ресторан. С этого момента я больше не сопровождал компанию «КТИП», отныне они вели свои дела напрямую с заводами. Хоть я и держал удар, но понимал, что заработок с этой стороны для меня отрезан.

Знакомство с агентом

Наблюдая всё это время за моими действиями сначала в Мюнхене, а потом в многочисленных поездках в Италию, и получая удовлетворительные рапорты от своих агентов, руководство разведки решило вывести меня на реально действующую в Европе агентурную сеть. Перед планируемой следующей поездкой в Рим генерал Ковтун сообщил, что меня будет ждать в Посольстве СССР в Риме заместитель резидента Советской разведки в Италии человек по фамилии Кулаков (фамилия изменена). Прибыв на место, я созвонился с ним и приехал на встречу в посольство, где был представлен Кулаковым некому Ивану Берсеневу (имя и фамилия изменены).

– Сергей, Иван познакомит тебя с одним из самых ценных агентов, завербованных советской разведкой. Можно назвать его «бриллиантом» в агентурной сети. Официально он занимается торговлей стоматологическим оборудованием. Один стоматологический кабинет стоит шестьдесят тысяч долларов. Раньше мы обеспечивали ему заказы, а теперь в стране бардак, всё рушится и не до стоматологических кабинетов. Но такого агента потерять нельзя. Выручай, Сергей! Тебе, как человеку ведущему бизнес с итальянцами, нужно будет завязать с ним дружеские отношения и обеспечить рынок сбыта его продукции.

Вечером произошло наше знакомство в ресторане. Иван представил меня, как человека занимающегося торговлей нефтепродуктами, итальянцу, имя которого будет вымышленным по понятным причинам. Для вас, дорогие читатели, его звали Альберто Корренти. Это был молодой высокий мужчина примерно моего возраста привлекательной наружности, но с одним физическим недостатком – полупарализованной рукой. В народе таких называют – сухоручка. На встрече мы обсудили наши бизнес возможности и договорились сотрудничать. Имея связи с восемью НПЗ, активно торгующих нефтепродуктами, мне было несложно настойчиво попросить их купить стоматологические кабинеты у Альберто. Что я и сделал сразу по возвращению домой, и в кратчайшие сроки фирма Альберто ожила, получив заказы.

После встречи с Альберто Иван ввёл меня в курс дела, кто же такой Альберто, и чем он ценен для советской разведки. Как оказалось, он был женат на женщине, отец которой являлся одним из влиятельнейших европейских политиков, состоящих в группе авторитетных европейцев, активно противостоящих распространяющемуся влиянию Америки. Американцы тоже не сидели сложа руки. Понимая, что мощное сопротивление исходит именно из Италии, они разработали и реализовали операцию «Чистые руки», прикрываясь борьбой с коррупцией и итальянской мафией. В результате этой операции почти половина итальянского парламента оказалась под домашним арестом. Тесть Альберто не был членом парламента, но среди арестованных было много его единомышленников. Советский Союз внимательно наблюдал за действиями антиамериканской европейской коалиции, а от Альберто поступали самые свежие сведения. Причем ему удавалось добыть их ещё на стадии черновиков. Пока в Европе только шли обсуждения тех или иных мер и действий, в Москве уже готовилась реакция на них.

Вот так у меня завязались отношения с Альберто, сначала сугубо деловые, а потом товарищеские. Мы много разговаривали, шутили и продавали его стоматологические кабинеты, а взамен Альберто стал своего рода моим учителем в сложном мире консервативного бизнеса. «Старая школа» – так сейчас это принято называть.

– Сергей, в обществе солидных бизнесменов существуют незыблемые правила и опознавательные знаки. Если хочешь, чтобы тебя сразу принимали, как своего, ты должен строго следовать этим правилам, – учил меня Альберто, когда я попросил его помочь с покупкой хорошего костюма. – Итак, деловой костюм может только фирмы «Бриони» и только двух цветов. Серый – для дневных встреч, синий – для вечерних.

– А чёрный?

– Только для особо торжественных случаев – дипломатические приёмы, посещение театров или концертов. Теперь о часах – очень важной детали твоего туалета. Запомни, это может быть только «Ролекс». Однако, прийти на деловую встречу в золотом «Ролексе» – дурной тон. Тебя сочтут выскочкой. Золото – для вечерних торжественных мероприятий. Любое обвешивание себя яркими дорогими побрякушками заставляет думать, что человек представляет мафию, торговлю людьми или наркоторговлю. Представители консервативного бизнеса не станут иметь с тобой дело. Одежда и аксессуары должны быть строгими и неброскими. Никаких плиссированных галстуков, розовых рубашек и запонок с драгоценными камнями. Это всё опознавательные знаки для компании другого рода, в которой нам с тобой, – Альберто рассмеялся, – как представителям настоящих, чтущих традиционные отношения мужчин, не место.

В то время из-за частого пребывания в Италии, я подумывал о покупке себе там же шикарного автомобиля. Я мечтал о белом «Мерседесе» и попросил совета у Альберто.

– Только не белый! – всплеснул он руками. – Белые автомобили покупают арабы. Сергей, цвет машины делового человека должен соответствовать цвету его костюма – серый или тёмно-синий. И настоятельно советую тебе не покупать немецкий «Мерседес», а приобрести итальянский «Фиат». У местных это вызовет большое уважение к твоей персоне.

Но в отношении машины я послушал Альберто только наполовину – купил себе новый навороченный «Фиат», но ослепительно белый.

– Ладно уж, – неодобрительно качая головой, Альберто осмотрел мою великолепную машину. – Учитывая твоё тяжёлое советское прошлое, пусть будет белая. Для увеселительных поездок в рестораны и за город сойдёт. А на деловые встречи будешь ездить в моей.

Чем ближе мы знакомились с Альберто, тем больше он мне импонировал. Своей настойчивостью и амбициозностью, и в то же время открытостью и добродушием. Вскоре наши отношения переросли в крепкую мужскую дружбу. Настолько крепкую, что спустя годы, он, не раздумывая прикроет мою спину, пожертвовав своей жизнью. Но это будет позже… в другой истории, связанной с последствиями развала огромной страны…

Лодка деда Мазая

Но вернёмся из-за границы в реалии родной страны 1990 года. Точнее говоря, в то, что от неё ещё оставалось. Тотальный дефицит товаров первой необходимости, безработица и начавшийся парад суверенитетов союзных республик подвели к черте нищенского существования большую часть населения. Предприятия закрывались, научные работники и учителя вынуждены были становиться «челноками» и заниматься торговлей на рынках, распускался буйным цветом рэкет, формировались уголовные бригады, кошмарящие пытавшихся выжить бизнесменов.

На этом фоне я чувствовал себя Рокфеллером, имея пополняющийся счёт в швейцарском банке и кооперативе. Всё больше склоняясь к мысли о прекращении деятельности «Экстра 7», я открыл новую компанию и для удобства разместил её в центре Киева, в одном здании с Комитетом по нефтепереработке. К тому времени Комитет значительно уменьшился в размерах, и мне удалось выкупить целый этаж на улице Владимирской под нужды своей компании.

Видя сложившуюся катастрофичность ситуации в стране, но при этом располагая немалыми деньгами, я принялся активно помогать людям, судьба которых была в той или иной степени мне небезразлична. В первую очередь я взял на работу в свою компанию коллег по Чернобылю – Бориса, Маргариту и Николая. Обеспечил их квартирами и стабильной зарплатой. Встретился с другом студенческой молодости Володей Прохоренко. Бедняга к тому моменту плотно сидел на бутылке и слонялся без дела, как неприкаянный. С женой у него не сложились отношения, а постаревший отец уже не имел сил влиять на сына. Володю я тоже взял для вида на работу. Платил ему зарплату и позволял ничего не делать. Сюда же пристроил и его отца, Александра Григорьевича, моего старшего товарища и наставника, в прошлом неоднократно оказывавшего мне помощь на самом высшем партийном уровне. Увидев его, бывшего когда-то правой рукой Петра Шелеста, одетым в старый затёртый костюм и шляпу с засаленными полями, я предложил ему должность консультанта с хорошей зарплатой. Таким образом, как мог отдавал долги прошлого.

Не забыл я и своих учителей, двух Алексеев Ивановичей из киностудии, и предложил им помощь. Семья Степанова отказалась, а вот Ярмольскому помощь пришлась весьма кстати. Он остался один, похоронив жену, и в тот момент находился в тяжелейшем материальном и моральном состоянии. Я взял шефство над старичком, не забывая иногда выводить его в ресторанчики, как приятное напоминание о прошлых днях.

Потихоньку, за глаза меня начали называть в компании «дедом Мазаем». Я не обижался и продолжал наполнять лодку растерявшимися «зайцами», оказавшимися за бортом терпящего крушение СССР. Однажды кто-то привёл ко мне священника с просьбой о помощи. Не помню, как звали батюшку, но он, совершенно неожиданно, стал для меня проводником к Церкви. Я был убеждённым атеистом, к тому же сложившимся коммунистом. Даже после февральского заявления КПСС об ослаблении её влияния на власть я не выбросил свой партбилет и не вышел из партии, как это сделали большинство моих знакомых. У нас даже состоялось собрание по этому поводу, где бывшие коммунисты гневно клеймили своё прошлое и демонстративно выбрасывали партбилеты.

– Я не хочу быть крысой, бегущей с тонущего корабли, – открыто выразил я свою позицию. – Я не в восторге от партии, которой служил столько лет. Но это моё прошлое. Если в чём-то виноват – буду отвечать. – И остался с партбилетом.

Несмотря на атеизм, к священнику я отнёсся с должным уважением. Сказалось влияние верующей бабушки и мамы. К тому же батюшка просил вполне посильную помощь на восстановление своей церкви. Он стал в моей компании частым гостем, и я поймал себя на мысли, что с удовольствием веду с ним беседы, рассказывая о своём прошлом. Как-то раз он предложил мне прогуляться по Киево-Печерской Лавре, где познакомил с монахами святой обители. Разговор с ними окончательно утвердил меня в мысли о закрытии кооператива «Экстра 7».

– Понимаешь, Сергей, – спокойно пояснял мне седобородый благообразный монах, – все эти экстрасенсы и лекари, врачующие заговорами, бесспорно, обладают большой силой. Только сила у них не от Бога, а от бесов. Пользуясь их помощью, ты тем самым добровольно предлагаешь свою душу дьяволу.

– А как же отличить, кто от Бога, а кто нет? – поинтересовался я.

– Действительно тяжело, – вздохнув, согласился со мной монах. – Многие из них прикрываются иконами, церковными свечами и крещенской водой для придания силы. Только церковь и может отличить, где прозорливый богоугодный старец, а где ясновидящий колдун. Те, кто от Бога силу имеют, они так или иначе при церкви состоят и с её благословения действуют.

Но к тому времени я уже и сам сильно разочаровался в людях с необычными способностями. Обращавшимся к ним за помощью пациентам действительно сразу становилось лучше, но ненадолго. Через месяц-другой все болезни возвращались назад, а то и с удвоенной силой. Я понял, что на самом деле они не лечат, а силой психологического воздействия на подсознание отодвигают проблему. Разговоры с монахами подтвердили мои сомнения, и я решительно закрыл «Экстра 7». Большую жирную точку в моём знакомстве с колдунами и экстрасенсами поставила Федора, узнавшая, что я стал частым посетителем Лавры.

– Сергей, проведи меня к Дальним пещерам, – попросила Федора.

– Это ещё зачем?

– Я хочу «почистить» мощи святых. На них порчу навели, – ответила знахарка.

– Федора, ты ничего не спутала? – Разговоры с монахами сделали своё дело, и я посмотрел на неё с недоумением. – Где святые, а где ты? Тебе ли их мощи «чистить»? Насколько я понимаю, святые мощи в услугах колдунов не нуждаются.

Федора что-то забормотала невразумительное в ответ, но с этого момента наши отношения закончились.

Несмотря на закрытие кооператива, я продолжал заниматься изобретениями ортопеда. Помимо массажёра, он придумал некий ортопедический аппарат, позволяющий каким-то чудесным образом быстро «склеивать» поломанные кости. Я вложил порядочно денег в его исследование и продвижение на рынок. Разработки всяких медицинских новинок настолько меня увлекли, что я даже слегка сетовал на нехватку времени, чтобы заняться ими всерьёз. Всё забирали отношения в нефтяном бизнесе. Однажды я даже пожаловался на это обстоятельство встретившей меня в аэропорту Рима Наташе Бонвини.

– Надоел мне этот нефтебизнес, – изливал я душу Наташе, сосредоточенно ведущей автомобиль. – Столько интересных дел вокруг намечается, а я вынужден летать туда-сюда, тратя драгоценное время на уже отработанные схемы.

– Знаешь, Серёжа, – ответила прагматичная Наташа, взглянув на меня с изумлением, – впервые в своей жизни встречаю дурака, мечтающего соскочить с нефтебизнеса. Ты что, дорогой, не понимаешь, что это курица, несущая бриллиантовые яйца? А? Люди мечтают хоть бочком к нефти пристроиться, а его другие дела интересуют!

Я тогда Наташе ничего не ответил, но её слова заставили меня всерьёз задуматься. А когда ортопедический аппарат не прошёл испытаний и не подтвердил возлагаемых на него надежд, сожрав мимоходом огромную кучу денег и времени, я понял, что за нефтяной бизнес нужно держаться зубами. Тогда и сам не утону, и в лодке «зайцам» место найдётся.

1991

В переломный 1991 год я вступил уверенно, имея на счету в швейцарском банке два миллиона долларов. Нефтяной бизнес процветал, семья была обеспечена, и жене вздумалось, как бывшей танцовщице, создать свой собственный ансамбль танца. Благо, я был богат и мог сам оплачивать труппе зарубежные гастроли. При этом все были довольны. Жена, якобы занималась любимым делом, вывозя своих приятельниц по цеху за границу, те, якобы чувствовали себя востребованными артистами, а мне только оставалось переводить деньги на оплату гостиниц и аренду залов.

В августе 1991 года у ансамбля были запланированы гастроли в Италии. Мой коллега Иван Берсенев, продолжавший работу в посольстве, теперь уже РСФСР, пообещал всё обустроить для приезда ансамбля. А за день до планируемого вылета по всем радиоточкам и телевизионным каналам заиграло «Лебединое озеро», и непонятно откуда возникший Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) объявил о взятии власти в свои руки. Новость оказалось неожиданной с трудно прогнозируемыми последствиями. Целью ГКЧП было сорвать наметившееся на август подписание нового Союзного договора. СССР де-факто уже перестал существовать, но на Всесоюзном референдуме, проведённом в 1991 году в большинстве республик, граждане высказались за сохранение страны. Поэтому было принято решение о создании ССГ – Союза Суверенных Государств, в который должны были войти девять из пятнадцати республик. ГКЧП заявило о недопущении создания ССГ и взятии курса на восстановление СССР.

Заявление заговорщиков меня сильно обеспокоило. С одной стороны, я был противником наблюдающегося развала с усиливающимися националистическими идеями в республиках. Я считал себя русским человеком, и безальтернативной столицей для меня являлась Москва. С другой стороны, то, каким образом ГКЧП собиралось восстановить разрушенный СССР, не сулило ничего хорошего десяткам тысяч людей, живущим по правилам новых реалий. Одним из них был я, ведь по законам СССР счёт в зарубежном банке приравнивался к государственной измене и сулил длительное пребывание в суровых природных условиях на Колыме. Мучаясь сомнениями, я позвонил генералу Ковтуну и поинтересовался:

– Георгий Кириллович, что делать? Лететь в Рим или нет?

– Лети.

– А как же события в Москве?

– Посмотрим, как развиваться будут. Мы же с тобой из Киева никак на них не повлияем.

Раз начальник разведки дал добро на вылет, ансамбль жены в моём сопровождении отправился в Рим. Однако, на душе было тревожно. В день прилёта я тщетно пытался дозвониться в Посольство РСФСР, надеясь связаться с Берсеневым для получения внятной информации по происходящему, а заодно узнать о программе выступлений ансамбля. Телефоны Посольства не отвечали. Лишь на следующий день вечером в гостиничном номере раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал голос Ивана:

– Ну что, сука, доигрался? – Судя по интонации, Берсенев был сильно пьян. – Теперь наша власть! Готовься, завтра будем тебя арестовывать!

– Только народу возьми с собой побольше! – зло парировал я, услышав угрозу в свой адрес. – Я так просто не сдамся! Перебью вас сначала немеряно! – и положил трубку.

Сердце бухало в груди, но я должен был не подавать виду, что испугался. Вот так съездил в Рим по совету Ковтуна! И чего мне в Киеве не сиделось в такое беспокойное время? Оставшийся вечер и бессонную ночь я провёл с бокалом коньяка, снимая стресс и пытаясь понять, как вести себя завтра во время ареста. Но наступившее утро принесло радостное известие о том, что заговорщики схвачены, и ГКЧП прекратил своё существование. На радостях пришлось открыть ещё одну бутылку коньяка и отпраздновать отмену поездки на Колыму.

Вскоре раздался телефонный звонок от Берсенева.

– Привет, Сергей! – совершенно невозмутимо поздоровался Иван.

– И тебе привет.

– Я вчера немного пошутил, разговаривая с тобой! Ты не сильно испугался?

– Я – нет. Ты же шутник известный!

– Вот и хорошо! Работаем дальше! – Выдержки Ивану было не занимать, но я почувствовал облегчение в его голосе. Что ж, кто из нас не ошибался?

После переворота ГКЧП подписание Союзного договора было провалено. Все республики провозгласили суверенитет, и взлетел авторитет Ельцина, как политика, предотвратившего госпереворот. А в декабре 1991 года состоялись Беловежские соглашения, когда Республика Беларусь, Украина и Российская Федерация констатировали прекращение существования СССР и заявили о создании Содружества Независимых Государств (СНГ). Началась новая историческая эпоха, ознаменовавшаяся разгулом кровавого бандитизма, началом оголтелого национализма, банкротством и переходом в частные руки государственных предприятий в условиях перераспределения власти на местах. Сложившаяся за десятилетия система рухнула. Многие вчерашние коммунисты превратились в непримиримых националистов. Всё становилось с ног на голову. КГБ УССР трансформировалось в новую структуру под названием Служба безопасности Украины (СБУ). Я со старта нажил себе врага в лице её руководителя своим заявлением, что родился в СССР со столицей в Москве, и Родину не предаю и не меняю. Впрочем, хроника этого бурного противостояния – следующая страница моей жизни. Так же, как дружба и сотрудничество с Патриархом Алексием II, помощь Митрополиту Киевскому Владимиру в борьбе с вновь созданным националистами киевским лже-патриархатом, длительное знакомство и сотрудничество с Николаем Азаровым. Перечислять можно долго. Ясно было одно – началась эра политического и социального шторма, сметавшего любого, не встроившегося в новые реалии жизни. Но об этом я поведаю на страницах следующей книги. До скорой встречи, дорогие читатели!

Послесловие от автора

«…об этом я поведаю на страницах следующей книги. До скорой встречи, дорогие читатели!» Такими словами заканчивается вторая книга цикла «Жизнь напролом». Увы, но третьей книге не суждено появиться на свет – в конце мая 2021 года герой этих историй отправился в вечность. Он похоронен в Керчи, родном городе третьей жены. В пятьдесят пять лет Сергей снова женился и впервые узнал, что такое семейное счастье. Его женой стала женщина не просто горячо любимая и любящая, но ещё и близкая по духовным и моральным ценностям. С ней он прошёл свой земной путь до конца.

С места его последнего земного пристанища открывается великолепный вид на море…