Караванщик

Глава 1 Отчий дом

Двор был вымощен ещё при деде: от ворот к дому широкой полосой, а посередине, на самом проходе, лежало мозаичное колесо. Восемь спиц сходились к тёмной ступице, выложенной речным голышем; камни для спиц дед привозил с востока, и они до сих пор держали цвет — жёлтый, с рыжиной, какой не давала местная порода. Теперь колесо было похоже на то, что стояло в углу кладовой. Три спицы расползлись, камни из них повыбило копытами и тележными колёсами, и в бороздах между уцелевшими уже проросла трава, отчего мозаика казалась не знаком, а местом, где всегда сыро. Актон в детстве считал по ней шаги, когда его посылали к колодцу: от ступицы до ворот выходило ровно сорок, а по спицам ходить запрещалось — Дора говорила, что это к беде. Кто ходил — тот всё равно ходил, только старался ступать по готовым трещинам.

Стрела ушла выше мешка и стукнула в дверь амбара. Звук был короткий, деревянный, и в нём не было ничего, что обещало бы близкую починку. Актон ещё держал лук перед собой, надеясь, что Маркон, его старый воспитатель, из потомственных слуг дома, смотрел куда-нибудь в сторону, но старик уже поднялся с колоды. Поднимался он всегда с одного движения, без кряхтенья, которое позволял себе только при чужих, и это было хуже ругани.

Он подошёл к двери, ухватил древко возле самого железа и осторожно потянул. Дерево скрипнуло — тихо, как скрипит рассохшаяся доска под ногой. Стрела не поддалась. Маркон попробовал раскачать её, взялся иначе, ниже оперения, и остановился. Оглянулся на Актона с таким выражением, будто тот нарочно выбрал единственное место во всём дворе, откуда оруженосцу придётся вынимать железо ножом.

— Подойди. Только лук сначала положи на сухое.

Актон прислонил его к стене.

— Я сказал — на сухое. Под стеной вчера собака мочилась. Если тебе всё равно, возьми мой, а этот я уберу.

Пришлось переставить лук на лавку под навесом. Он стоял там, обмотанный на рукояти полосой старой кожи, и лоснился в тех местах, где ладонь касалась его чаще всего. Актон подошёл к амбару, чувствуя, как под рубахой остывает пот. До завтрака оставалось немного, и он рассчитывал закончить упражнение раньше, чем отец спустится в залу. Три первых стрелы легли в мешок, четвёртая задела край, пятая оказалась в двери. Шестую Маркон пока не позволял выпускать.

Теперь он вынул нож и начал выбирать древесину возле наконечника, подложив ладонь под древко, чтобы оно не треснуло. Работал старик медленно, зато без единого лишнего движения: нож входил в дерево короткими толчками, щепа падала под ноги.

— Ты отпустил правую руку раньше, чем перестал поднимать левую. Видел?

— Я целился выше, дядька. Здесь ветер от реки.

— Ветер здесь с тех пор, как усадьбу построили. Посмотри на мешок. Он качается?

Мешок висел неподвижно. Внизу под ним, на утоптанной земле, лежала горка соломы, которую подкладывали, чтобы стрелы не тупились о камень.

— На прошлой неделе качался.

— На прошлой неделе и я ещё не знал, что стану плотником.

Маркон извлёк стрелу, осмотрел наконечник и провёл ногтем по древку — снизу вверх, ища задир. Старые пальцы у него были широкие, с распухшими суставами; правый мизинец не разгибался до конца и постоянно цеплял нить, когда он чинил оперение. Актон несколько раз предлагал отдать эту работу кому-нибудь из дворовых, но старик всякий раз спрашивал, кому именно. Конюх Пелас умел пришить пуговицу так, что через день она отрывалась вместе с куском рубахи, а управляющий Мелет уже полгода обещал найти мальчишку для мелких поручений. Между этими двумя обещаниями усадьба как-то жила.

— Ещё раз, — сказал Маркон, возвращая стрелу. — И перестань тянуть сильнее, чем можешь удержать. Никто у тебя этот мешок не отнимает.

На этот раз Актон встал ближе. Он знал свой лук до последней неровности: где дерево толще, где под кожей на рукояти остался след от чужой ладони, на сколько примерно ходит тетива, если её не смазывать воском неделю. Натянул, почувствовал, как она упёрлась в кожаную защиту пальцев, и задержал дыхание. Рука начала дрожать. Он хотел поправить прицел, повёл кистью влево — и услышал рядом спокойное «пускай». Разжал пальцы.

Стрела вошла в мешок ниже середины, с тем сытым звуком, который получается, когда наконечник уходит в плотную солому. Маркон не похвалил: похвалы он тратил примерно как серебро, надеясь, что за год из них выйдет что-нибудь путное. Только велел запомнить, что происходило с плечом, и забрать остальные стрелы.

Одну пришлось искать в бурьяне у забора. Актон шарил между лопухами, вымазал рукав, нашёл наконечник наконечником и снова потерял — стрела стояла под наклоном, древком вверх, и в высокой траве её выдала только светлая полоска оперения. Пока он выбирал её из земли, из кухни вышла Дора и крикнула через двор, что каша стынет.

— Иду!

— Которая стынет с самого солнца, — уточнила Дора и ушла.

Маркон забрал у него стрелы, пересчитал — их было пять, шестая лежала у него в руке — и кивнул на дверь амбара.

— Дверь отцу покажем вместе. Скажешь, что твой выстрел, а не моя школа.

Из конюшни вышел Пелас с ведром и постоял, глядя, как Маркон выковыривает стрелу, — конюх всегда оказывался там, где что-нибудь делали другие. У ворот хлопнула створка: через двор быстро прошёл управляющий Мелет с восковой табличкой под мышкой, скользнул глазами по луку на лавке и по Актону, ничего не сказал и скрылся в доме. Управляющий никогда не смотрел под ноги — двор он знал наизусть, где лужа, а где камень.

— К отцу пошёл первым, — сказал Маркон, забирая стрелы. — Значит, и разговор будет не про тебя. Пойдём, каша стынет

— Дора! — окликнул Актон, входя.

— Слышала, — отозвалась кухня. — Дверь за собой.

В столовой на отцовском месте лежала белая салфетка, а возле прибора стоял серебряный кубок. Остальные пили из глиняных чашек. Скатерть Дора перевернула чистой стороной к входу, спрятав старое винное пятно под хлебной доской. Актон заметил это, потому что сам пролил вино зимой, и отвёл глаза, словно пятно до сих пор могло его выдать. Свою чашку он поставил на привычное место, у самого края, где доска была вытерта до светлого; рядом положил нож, потому что за столом их держали только перед хозяином, а он брал свой. Над пустым креслом матери висел небольшой светлый прямоугольник: портрет сняли после её смерти, когда сырость добралась до деревянной рамы. Каждую весну, когда в стене отходила побелка, прямоугольник становился заметнее, и каждую осень отец говорил, что вызовет маляра.

Отец сидел в дорожной тунике и рассматривал ремешок на кошеле. На столе перед ним остывала ячменная каша с луком. Отдельно Дора поставила блюдо с четырьмя тонкими ломтями холодного мяса. Когда она подняла крышку, отец отложил кошель, но кухарка не ушла. Вытерла пальцы о передник и посмотрела сначала на хозяина, потом на мясо. Актон уже знал этот взгляд. Последний раз после него из кладовой вынесли медный таз, в котором мать когда-то велела мыть яблоки.

— Дора, если ты собираешься стоять здесь, возьми стул, — сказал отец.

— Мясник просил передать, господин, что больше не даст.

— Я буду в Ликароне. Поговорю с ним.

— Он просил не говорить. Он просил девятнадцать серебряных денариев за мясо, которое отпускал нам последние три месяца. Серебряными он и считает, медяками такой долг не собрать.

Отец медленно положил ложку.

— Я слышал тебя с первого раза. Деньги на дорогу уже расписаны: соль, подковы и расчёт по бумагам. Если отдам мяснику сейчас, придётся занимать на поездку. Скажи, что рассчитаюсь после возвращения.

— Тогда я скажу, что вы слышали.

Она забрала пустой кувшин и вышла. Некоторое время было слышно, как на кухне переставляют горшки — с тем стуком, который у Доры означал не работу, а речь, обращённую к посуде. Актон отрезал кусок хлеба, слишком большой для своей миски, и стал разламывать его пальцами. Ему хотелось спросить, почему отец не выдаст мяснику деньги сразу, но рядом с серебряным кубком такой вопрос казался особенно неприличным. Отец сам придвинул к нему блюдо. На большом пальце у него темнело чернильное пятно, не отмывшееся со вчерашнего вечера.

— Ешь. Ты с утра стрелял?

— Да. Маркон велел подойти ближе.

— Значит, подойди ближе. Когда начнёшь попадать, отойдёшь.

— Мне восемнадцать. Я не хочу всю жизнь стрелять с двадцати шагов. Лошадь я держу, копьё держу, а мешок не могу перебить.

— Мешок не бегает, — сказал отец. — Поэтому он и стоит близко. Запомни другое: в поле тебе никто не даст стать на двадцать шагов, а из своего лука ты должен попадать с пятидесяти.

Он посмотрел на него без улыбки.

— Тогда попадай с двадцати пяти. Возраст мешку безразличен.

Актон хотел сказать, что с двадцати пяти он попадает, и это будет неправдой примерно на четыре шага из этих двадцати пяти. Он промолчал и занялся хлебом.

Отец взял один ломоть мяса, остальные оставил Актону. Мясо было сухое, с солоноватым привкусом, и резано так тонко, как умела только Дора. Потом отец позвал Мелета. Управляющий появился почти сразу, словно ждал за дверью, и положил на край стола две восковые таблички.

— Садись, — сказал отец.

Мелет не сел. Он стоял так, чтобы видеть и хозяина, и кубок, и стул, к которому его не пригласили. Они заговорили о муке. Мельник Фест удерживал шесть мешков зерна, требуя доплаты за ремонт привода, хотя Опинаты уже предоставили ему дуб для новых зубьев. Мелет утверждал, что дерево было сырым.

— Дуб лежал в сарае шесть лет, — сказал Актон.

Отец посмотрел на него, потом снова на управляющего.

— Кто выбрал дерево?

— Я, господин. Но мастер его принял.

— Тогда съезди к мастеру. Мне нужна мука, а не рассказ о том, какая она могла бы быть.

Актон ждал, что Мелет обидится. Тот лишь наклонил голову, собрал таблички и попросил денег на поездку.

— Сколько?

— Пять серебряных. Дорога до мельницы и обратно, ночёвка, еда и корм лошади.

— Ночевать у мельника. Он тебя накормит, ему наше зерно нужнее, чем тебе ночевка в таверне. На дорогу и корм получишь два, за постель платить не будем.

Мелет записал это где-то на краю таблички, очень аккуратно, без спешки, и вышел. Актон смотрел ему в спину и думал, что человек, которого каждый день ловят на мелочи, должен был бы научиться ловить себя сам. За столом стало тихо.

За столом стало тихо; пахло остывшей кашей с луком, с кухни доносился стук горшка о горшок. Отец взял чашку, отпил и поставил её точно на прежнее место, в мокрый круг.

— Думаешь, он ворует?

— Я ничего не говорил.

— Ты смотрел. Это то же самое, только тише. — Отец вытер пальцы о салфетку и сложил её пополам, потом ещё раз. — Он берёт своё — это я знаю точно. Берёт лишнее — не знаю. Я проверял три раза.

— И что нашли?

— Дважды ничего. Один раз нашли, что он записал в расходы корм для мула, которого мы продали ещё в конце прошлой зимы. Мул ушёл за девяносто серебряных: старый, с больной спиной, тяжёлого вьюка уже не держал. За здорового дали бы больше. А корм в записи — четыре серебряных за месяц, на покупной ячмень; сено у нас своё, летом он пасся. Я тогда посчитал, что четыре серебряных стоят дешевле, чем разговор с ним.

Актон отложил хлеб.

— Вы его оставили? Он же вор.

Отец не ответил сразу. Он смотрел не на сына, а чуть в сторону, на светлый прямоугольник над пустым креслом, и по лицу его было видно, что слова он собирает так же неторопливо, как собирал бы деньги к уплате.

— Слушай. Это не про Мелета, это вообще. Если ты подозреваешь человека, ты об этом не кричишь — ни ему, ни дворовым. Ты пересчитываешь сам: ларь, кладовую, таблички, расход на овёс, на известь, на плотника. Проверяешь дважды, потому что в один раз сходится, в другой нет, и потом ты сам не знаешь, чему верить. Смотришь, кто с ним ездит, кто ему наливает и кто первый говорит, что он честный. Работа скучная и всегда длиннее, чем хочется.

— А если увидишь?

— Увиденного мало. Нужна бумага или двое свидетелей, которые скажут это при нём и не спрячутся потом за чужую спину. И нужно ещё кое-что, о чём ты пока не думал. — Отец взял нож, повернул его плашмя и положил обратно.

— Что?

— Подумай. Сейчас сам скажешь.

Актон стал думать. Он видел, как это делается во дворе: уличат конюха, наорут, отнимут, посчитают убыток, и человек ходит злой, а он как-нибудь выместит свою злость на лошадях. Пелас с ведром у колодца молчал о своём лопнувшем ремне не от страха наказания, а чтобы с ним лишний раз не разговаривали. Потом Актон представил, что Мелета сегодня сняли бы со счёта, и понял, что книгу тогда придётся вести отцу самому.

— Замена, — сказал он.

— Вот именно. — Отец кивнул не спеша, как кивают тому, о чём следовало догадаться самому. — Другой человек, и заранее, а не в тот день, когда уличил. Потому что если ты обвинил — уже неважно, прав ты или нет. Он обижен, и он будет мстить тем, что у него в руках. У Мелета в руках считальная книга и все наши поставщики: он не украдёт у меня лишний мешок, он напишет мельнику, что Опинаты платят через месяц. И мельник перестанет давать в долг. Вот почему, прежде чем сказать вслух, надо знать, кем заменишь. А узнаешь — снимай сразу, в тот же день, и не тяни.

— Тогда почему он ещё здесь?

Отец взял таблички, оставленные Мелетом, и переложил их себе под руку.

— Потому что заменить нечем. Он один в этом доме умеет писать счёт так, чтобы после него сошлось. Я и он, больше никто. Тебе считать ещё рано. Дора читает хуже Пеласа, а Пелас читает по складам и пишет так, что сам потом не разберёт. — Он помолчал. — Ты уже взрослый, поэтому скажу как есть: я знаю, что он берёт. Но я также знаю, сколько он берёт, потому что смотрю. Двор без счёта пропадёт быстрее, чем от его воровства. Так что пусть берёт, пока мне видно. А он знает, что мне видно.

— Он знает?

— Знает, — сказал отец. — Оттого и просит денег на ночёвку у мельника, а не на дорогу. Гульнуть ему хочется.

Он отставил кубок и заговорил другим голосом — так он рассказывал бывало, о войне, спокойно, ровно, будто про соседей.

— Был при позапрошлом императоре человек, заведовавший казной, родом из хорошего дома, император ему верил как себе. И донесли раз — он берёт из каждого сбора. Донесли без бумаг и доказательств, из зависти. Император не стал проверять тайно. Он позвал его перед всеми, назвал вором и велел вернуть в казну.

— И он вернул?

— Вернул, и всё до медяка, и продал для этого часть своих земель. Извинился, остался в должности, потому что заменять было некем. — Отец вытянул руку и постучал по столу пальцем, негромко, один раз. — А через три года, когда император ушёл на восток против кузаитов, этот человек отдал Остикан вландийцам. Открыл ворота и сдал. Там и гарнизон стоял, и склады с зерном на всю зиму.

— Остикан? — переспросил Актон. — Остикан — вландийская земля. Я думал, он всегда был их.

— Так было не всегда, — сказал отец. — Когда-то это был наш город, в самом начале вландийской войны, когда бароны-наемники решили, что не стоит ждать как милость то что можно взять силой. И виноват в том не тот человек, а император, который его назвал. Вора надо было либо не замечать и держать при себе, либо снимать сразу и ставить другого, а лучше — не срамить его перед людьми, а отрубить голову тихо, в тот же вечер, и объявить, что помер. Тогда Остикан остался бы нашим. Архонту, знаешь ли, важнее не то, что он потеряет Империя, а то, что его увидели опозоренным.

Он поднялся и пошёл одеваться, оставив на столе свою чашку — так, как оставлял всегда, зная, что её уберут.

— Запомни это, — сказал он от двери. — Правила простые. Подозреваешь — пересчитывай и молчи. Есть бумага и свидетели — говори, но сперва найди, кем заменить. Нет замены — терпи и держи так, чтобы тебя боялись больше, чем потерь. И никогда не срами человека, если не готов его убить.

— А если я ошибся и он не брал?

— Тогда тем более, — ответил отец. — Обиженный честный человек мстит старательнее, чем пойманный вор.

После завтрака Актон пошёл седлать отцовскую кобылу. Из конюшни тянуло тёплой соломой; через открытую заднюю дверь был виден Арис, широкий, мутноватый после дождей. На противоположном берегу двое тянули лодку против течения. Бечева провисала, когда один из них останавливался поправить плечевую подкладку, и второй в это время молча держал лодку на месте, упираясь пятками. Актон засмотрелся на них и бросил потник на кобылу, не проверив его нижнюю сторону.

Маркон, вошедший следом, снял потник раньше, чем юноша успел взять седло.

— Проведи ладонью.

К шерсти прилип комок высохшей грязи с соломинкой. Актон снял его ногтем, размял в пальцах и бросил на пол.

— Она бы не заметила.

— Так положи его себе под пояс и проедь до города. А потом расскажешь, заметил или нет.

— До города с этим в поясе не доедешь, — сказал Актон. — Он у меня через десять шагов на трёх местах натрёт.

— Вот и я о том же, — ответил Маркон и пошёл к стойлу осматривать мерина.

Актон вычистил потник, затем провёл щёткой по спине кобылы, снизу вверх, как учили, и ещё раз проверил ладонью возле холки: там под кожей катался твёрдый бугорок, оставшийся с осени, и к нему всё липло. Маркон заставил пройтись щёткой ещё раз. Сам он присел к задней ноге и выбрал из копыта мелкий камень, забившийся у самой стрелки. Поднимался старик тяжело, опираясь на перегородку стойла, и не сразу отпустил её. За зиму он заметно осунулся, хотя ворчал всё так же громко. Актон хотел предложить помочь, но Маркон уже стоял и протягивал ему копытный крючок рукояткой вперёд.

— Вьючного тоже осмотри. Мелет вчера записал две меры ячменя. Сходи к ларю и посмотри, сколько там осталось.

Ларь стоял в углу, за стойлом вьючного, под старым войлоком, который снимали только при пересчёте. Актон откинул крышку и запустил руку до локтя: зерно лежало тонким слоем, лопатки не задевали. Меры в ларь войдёт хорошо если половина, того, что он нащупал, — меньше одной. Он выгреб ячмень в горсть, посмотрел на ладонь: зерно было сухое, чистое, без мусора, и это почему-то разозлило сильнее нехватки. Две меры должны быть в ящике, а на деле одна.

Пелас спал за перегородкой на соломе и проснулся от стука крышки. Он сел, почесал голову, посмотрел на ларь, потом на Актона, и на его лице не было ни испуга, ни вины — только тоска человека, которого разбудили ради разговора о работе.

— Ячменём кормили ещё двух лошадей приезжего сборщика, — сказал он. — Которые с ним были.

— Каких лошадей?

— Двух. Гнедую и серую в яблоках.

— Сборщик приезжал на трёх?

— Одна его, две под вещи. Он ещё спрашивал, не найдётся ли овса, я сказал, что овса нет, и дал ячменя.

Маркон из-за перегородки спросил, когда тот приезжал. Пелас назвал день — выходило через пару дней после описи, которую Мелет показывал на табличке.

Обвинения не получилось, и Актон почувствовал досаду: ему уже хотелось прийти к управляющему с доказательством.

— А если бы он соврал? — спросил он.

— Тогда спросили бы, где стояли лошади и кто их поил. Серую в яблоках я видел сам, она мне ногу обнюхала. Но ты лучше запомни, что двух чужих животных кормили нашим ячменём. Отец знает?

Строка 127 в главе — мой служебный маркер «Продолжать?», он в текст не входит, его надо удалить.

* * *

Во дворе отец затягивал дорожный плащ — свой обычный, серый, с завязками у горла, не тот, что брали в город. Вместе с ним ехал провожатый, узколицый человек с коротким копьём и в потёртом шлеме, у которого кожаный подвес был перешит в двух местах и держался на честном слове. Лошадь провожатого переступала у ворот, косясь на кобылу, а сам он прилаживал к седлу свёрнутую попону и делал это так, будто собирался спать на ней, а не ехать.

Они должны были отвезти бумаги покровителя к его управляющему, а на обратном пути заехать в Ликарон за солью и подковами. Актон подошёл, когда отец уже взял повод.

— Возьмите меня. Я бы управился с вещами и не мешал.

Отец посмотрел на вьючную, потом на него, и не сразу ответил.

— На второй лошади тюки и короб с бумагами. Куда я тебя посажу, на короб?

— Я могу ехать на гнедом.

— Можешь, — согласился отец. — И тогда мы будем кормить троих лошадей до Ликарона и обратно, платить за две постели и стоять на дороге полдня, чтобы гнедой отдохнул под тобой. Я не скуплюсь, но у меня в кошеле сейчас семьдесят четыре серебряных, а вернуться я должен с солью, с подковами и с расчётом по бумагам. Каждый лишний конь в такую поездку съедает треть от того, что я обещал отдать за соль.

Он сказал это без укора, скорее как считают вслух, и Актон, к своему удивлению, не обиделся: цифра была настоящая, и он сам знал, сколько стоит овёс в Ликароне.

— Я бы заплатил из своих.

— Из каких? — Отец посмотрел на него внимательнее. — У тебя от деда осталось кое-что, я об этом знаю. Вот и не тронь: тебе это понадобится скорее, чем мне соль.

Он поправил подпругу и заговорил деловым тоном, но не тем, которым выговаривают, а тем, которым раздают поручения человеку, на которого рассчитывают. Актон этот тон знал с детства и любил его больше похвалы.

— Останешься за меня. Слушай, что делать. Кровля над кладовой течёт с зимы; я говорил Мелету дважды, он говорит, что говорил плотнику. Значит, не сделано. Сходи посмотри сам, найди, где проходит вода — не там, где мокро на полу, а выше, в стропилах, там всегда след. Позови подмастерье плотника из деревни, он возьмет меньше самого мастера, покажи ему место, спроси, сколько возьмёт, и поторгуйся. Там заменить две прогнившие доски и переложить край покрытия, работы на два дня; доски и гвозди у нас есть. Если возьмёт больше трёх серебряных, скажи, что отец вернётся и поговорит сам.

— А если он не захочет ждать?

— Тогда пусть идёт. Плотников в деревне двое, — сказал отец. — И запиши на дощечке день, когда он придёт, и день, когда закончит. Всё, что делает человек за деньги, надо записывать, тогда к через год-другой ты будешь знать больше, чем он сам про себя.

Он подтянул завязки, взял перчатку с седла и не надел её.

— Зерно у мокрой стены переложи с Марконом на верхний помост, а нижние мешки развяжи и проверь. Если увидишь запах или плесень, не выкидывай сразу: отдай Доре, она знает, что можно перемыть и просушить, а что скотине. Она в этом лучше тебя, и это не стыдно.

— Хорошо.

— И третье. Мелет если он поедет к мельнику, пошли с ним Пеласа. Не для слежки, а чтобы кто-то считал мешки на месте, а не по его записи. Пеласу скажешь так: пусть смотрит, сколько стоит на весах у мельника, и повторяет это тебе. Больше ничего.

Актон кивнул, вспомнив ячмень в ларе, о котором собирался сказать, и не сказал. Отец, кажется, понял это по лицу, но не спросил.

— Когда вернёмся, посмотрю, как ты стреляешь, — сказал он. — До того ты в амбар больше не попадай. Я дверь видел.

Он сел в седло и устроился, расправив плащ. Провожатый тронул первым; отец задержался, глянул на сына сверху, и в лице у него было что-то, чего Актон при отце почти не видел — удовольствие, которое тот не считал нужным скрывать.

— Восемнадцать тебе исполнилось? — спросил он.

— Исполнилось.

— Тогда считай, что это первый раз, когда дом остаётся на тебе, а не на Мелете. Смотри, чтобы я приехал и не нашёл здесь беспорядка. Лук из амбара вынь: сырость пойдёт, тетива отсыреет, и будешь опять с двадцати шагов.

Он тронул коня. Кобыла, выйдя за ворота, повернула морду к дому — коротко, на один шаг, — и пошла за вороными. Актон постоял, пока топот не угас за поворотом, и пошёл к кладовой, где ждали кровля, зерно у мокрой стены и дощечка, на которой надо было записать день, когда придёт плотник.

На третий вечер дождь пошёл снова. Актон стоял на лестнице под крышей кладовой и подставлял черепок под тонкую струйку, когда услышал во дворе незнакомый голос. Он решил, что приехал мельник, и сначала обрадовался: если привезли муку, Дора испечёт хлеб, а не опять станет варить дроблёный ячмень. Спустившись, он увидел телегу у ворот. На ней лежал свёрток, слишком длинный для мешка. Отцовская кобыла была привязана сзади, без седла, с засохшей грязью на боку.

Провожатый сидел возле возницы, придерживая левую руку. Повязку под локтем пропитало бурым. Он начал говорить ещё до того, как Актон подошёл: на повороте возле ольшаника дорогу загородили повозкой, он предупреждал господина, но тот решил, что сломалось колесо. Потом из кустов вышли люди. Провожатый спрыгнул на землю, объясняя, почему пришлось уйти в лес. Актон почти не слушал. Он смотрел на торчавшую из-под рогожи подошву и пытался понять, почему сапог вывернут набок.

— Развяжи здесь, — сказал Маркон.

Актон взялся за верёвку. Узел намок и затянулся. Он дёрнул сильнее, сломал ноготь и только тогда услышал, как старик повторил его имя.

— Ножом. Не надо руками.

Отец лежал на спине. Щеку ему обмыли, но возле уха осталась тёмная полоса. Нижняя губа была разбита. Плаща не было, кошеля тоже. На тунике под рёбрами ткань слиплась и почернела. Актон подумал, что отец замёрз, и потянул рогожу выше. Маркон не остановил его. Только велел Пеласу принести дверь из пустой комнаты, чтобы переложить тело, и спросил возницу, кто уже видел погибшего.

— У дорожного караула смотрели. Записали имя. Я бы раньше привёз, да колесо пришлось подбивать.

— Бумаги при нём были?

— Ничего не было. Я не брал.

— Я не сказал, что ты брал.

Возница замолчал, но остался возле телеги. Когда отца перенесли в дом, он напомнил о плате за дорогу. Мелет увёл его к кухне. Актон слышал, как они спорили вполголоса, и почему-то был благодарен управляющему за то, что тот торговался: пока речь шла о деньгах, не требовалось снова смотреть на неподвижное лицо.

Перед погребением служитель разложил на столе дощечки с расходами. За доставку тела вознице полагалось четыре серебряных, за простой гроб из готовых досок — пять, за полотно и свечи — три, за могилу и обряд — шесть. Актон пересчитал: восемнадцать. Он спросил, можно ли заплатить после возвращения из города. Служитель посмотрел на Мелета и согласился под запись на имя наследника; возница поворчал, но тоже оставил свой счёт. Актон поставил подпись и попросил только не откладывать похороны. Отцовских семидесяти четырёх серебряных никто не вернул: кошель забрали на дороге вместе с плащом.

Через четыре дня после погребения Актон приехал в городской дом отцовского покровителя. Парадные двери были открыты, но его направили к боковому входу. Двор был чистый, вымощенный плитами без единой трещины; из открытой кухонной двери тянуло жареным мясом и уксусом. На скамье под навесом ждали двое просителей и человек с корзиной молодых кур. Куры сидели смирно, изредка перебирая лапами солому; человек то и дело поправлял рогожу, чтобы птицы не высовывали головы.

Актон сел на край скамьи, положив на колени свёрток с отцовскими бумагами -его отчетами, приказами и расписками из конторы покровителя. Свёрток он завязал утром тесьмой, переложив бумаги сухим полотном, и от этого выглядел скорее торговцем, чем наследником. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь заметил траурную повязку на рукаве и позвал сразу. Слуга прошёл дважды: сперва вынес курам воды в плошке, потом вернулся за ведром, и на Актона не посмотрел ни разу. Пришлось самому встать и спросить, передали ли его имя.

— Как звать?

— Актон, сын Опината.

Слуга ушёл. Человек с курами посмотрел ему вслед и сказал без злобы, скорее как о погоде:

— Тут с гормкими именами не ходят, что же тебя господин не позвали через главные-то ворота? Хех, тут ждут, пока кто-нибудь освободится.

Ждать пришлось до полудня. Один из просителей ушёл, хлопнув дверью так, что куры в корзине забеспокоились; второго провели внутрь почти сразу, и он вышел оттуда с просветлённым лицом человека, которому дали отсрочку. Актон успел изучить двор: сколько в нём окон, где стоит колодец, какой ширины ворота для телег. От отца он не слышал об этом доме не видел ни разу, хотя тот ездил сюда всю жизнь.

Принял его не хозяин, а седой распорядитель с гладкими ногтями. Комната была небольшая, с двумя столами и шкафом, забитым свитками; на подоконнике сохли перья, воткнутые в песок. Распорядитель предложил стул, выразил сожаление — коротко, заученно, и без фальши, — и попросил показать бумаги. Читал долго, отодвинув от себя чашу с орехами. Актон следил, как его палец скользит по строкам, и узнавал отцовский почерк: буквы крупные, с нажимом, окончания слов иногда смазаны, потому что отец писал быстро и левой рукой придерживал лист. На одной расписке край был замят: отец носил её в кошеле и не раз показывал за ужином, говоря, что после расчёта можно будет починить крышу над кладовой.

— Здесь причитается семьдесят шесть серебряных, — наконец сказал распорядитель.

— Отец говорил о ста двадцати четырёх.

— Сорок восемь он получил в прошлом месяце. Вот отметка.

— Эти деньги ушли на поездку по вашему распоряжению.

— Вероятно. Однако он их получил. — Распорядитель не защищался, не настаивал: он просто показывал то, что было на листе.

Актон наклонился над столом, вглядываясь в тонкую строку с датой. Отметка действительно была, рядом стояла отцовская подпись, и подпись была настоящая. Он помнил ту поездку: отец вернулся злой, с больной шеей, ни с кем не говорил и всю дорогу держал руку у воротника, а Мелет ругался с возчиком из-за разбитого короба. Тогда дома решили, что денег не дали. Теперь выходило, что дали, только не все.

— Его убили, когда он вёз бумаги вашего господина.

— Я знаю.

— Значит, господин…

Он не сумел закончить. Просить прямо было унизительно, а распорядитель не помогал: он ждал, и в его ожидании не было ни насмешки, ни доброты. Просто человек, привыкший, что просители всегда сперва говорят про справедливость, а потом про место.

— Господин распорядился выдать ещё двадцать четыре серебряных на погребение. Всего вы получите сто. Деньги можно забрать у казначея после полудня.

— А место отца? Я умею читать. Могу ездить с поручениями.

— Для этого нужен человек, которого знают в наших имениях. Ваш отец служил долго.

— Так меня узнают.

— Я не сомневаюсь, что вы способны ездить. — Распорядитель взял следующую бумагу и повернул её к себе чистой стороной, показывая, что разговор о деле закончен. — Но человека нашего господина знают по лицу и по привычке, а привычку за месяц не передашь. В дороге всякое бывает; если придётся держать себя как хозяин, вас засмеют, и это будет хуже, чем сидеть дома.

— Сколько вам лет?

— Сорок шесть.

— А отцу было пятнадцать, когда дед умер.

Распорядитель посмотрел на него поверх бумаги.

— И ваш отец в тот год получил место?

Актон не знал этого и понял, что проиграл спор, который сам же начал. Он молчал, и распорядитель, не меняя голоса, добавил:

— Оставьте имя и место, где вас можно найти. Я передам.

Он достал из ящика восковую табличку и записал под диктовку: Актон Опинат, усадьба на Арисе, дорога из Ликарона. Потом подул на воск, накрыл сверху чистой дощечкой и связал тесьмой.

Актон вышел раньше полудня, остановился возле ворот и понял, что возвращаться без денег нельзя. В кошеле у него лежало одиннадцать серебряных — всё, что осталось от его собственных тридцати пяти после девятнадцати мяснику и пяти на домашние расходы; погребальные восемнадцать пока оставались долгом, и этих денег хватило бы разве что на корм. На оставшиеся отдельно медяки он купил лепёшку на соседней улице, у женщины с жаровней, сел на чужое крыльцо и съел её целиком, потому что нельзя было тратить ещё и на похлёбку. Лепёшка была сухая, посыпанная солью с луком, — и он вспомнил, как Дора ругалась, когда кто-нибудь покупал хлеб в городе: в усадьбе своей муки хватало.

Казначей принимал во внутреннем дворе за столом, на котором стояли весы и медные чашки. Он отсчитал сотню серебряных дважды: сначала положил в чашку по десять, потом высыпал всё на сукно и перебрал по одной. Монеты оказались разной чеканки, часть обрезана, и две Актон отложил в сторону как сомнительные, и кахначей их заменил, когда Актон попросил. Казначей потребовал написать расписку, дал перо, которым было неудобно писать — разлохмаченное, толстое на конце, — и велел указать сумму прописью, потому что цифру потом легко подправить.

— Умеете писать?

— Умею.

— Тогда пишите: сто серебряных, получено сполна, за погребение и по расчёту отца. Кто писал, не имеет права говорить потом, что не дополучил.

Актон написал, подул на чернила, отдал. Казначей сверил имя, пробежал глазами строку и кивнул. На обратной дороге Актон несколько раз проверял кошель под туникой: его оттягивала тяжесть, незнакомая и неприятная, и он всё время ждал, что кто-нибудь толкнёт его в толпе у ворот и вырвет деньги. В городе он на эти деньги ничего не купил, хотя проходил мимо лотков с рыбой и мимо человека, продававшего брусок простого точильного камня за несколько медяков. Камень он запомнил: старый кинжал отца требовал оселка, но камень подождёт до весны.

Дома Дора встретила его в дверях и спросила, будет ли помощь.

— Дали всего сто.

— Сто, — повторила она. — А отец говорил, сто двадцать четыре.

— Сорок восемь он получил ещё в прошлом месяце.

Дора помолчала, вытирая руки о передник, — она всегда так делала, когда собиралась сказать что-то, за что её потом будут ругать.

— Значит, получил, — сказала она наконец. — Обещал мне на муку взять в Ликароне, когда вернётся. Вот и обещал.

Актон прошёл к себе, не разуваясь. Он сел на кровать и рассыпал серебро по одеялу, чтобы пересчитать ещё раз: сто полученных монет; свои одиннадцать он положил рядом. Восемнадцать сразу передал Маркону для расчёта по погребальным счетам. Ещё двадцать отложил дворовым, десять — на покупной корм до продажи усадьбы. Это были отдельные суммы: погребение уже не следовало вычитать из двадцати второй раз. Остальное он завернул в полотно и спрятал в сундук с грамотами, под запасную рубаху, и там же лежали отцовские бумаги, никому уже кроме Актона не интересные.

Глава 2 Новый хозяин

Мелета он застал у кладовой следующим утром. Управляющий передавал Пеласу небольшой сундук, окованный по углам железом, а на земле уже стояли два свёрнутых покрывала, перетянутых ремнём. Утро было сырое, из кладовой тянуло холодом и мышами. При виде Актона Мелет не смутился и не стал ничего прятать; только попросил конюха подождать и вытер крышку сундука рукавом, будто она и вправду была пыльная.

В открытом сундуке лежали серебряные подсвечники из материнской комнаты — четыре, с витым стеблем, — медная чаша и столовые ножи с костяными рукоятями, связанные ремешком. Актон узнал один: у него был отколот уголок, и отец всякий раз поворачивал рукоять целой стороной к гостю.

— Куда это?

— Ко мне. Я вчера говорил, что буду съезжать.

— Про подсвечники ты не говорил.

— Ваш отец задолжал мне жалованье за два года.

— Сколько?

— Двести сорок серебряных.

Актон не ожидал такой суммы. Двести сорок — это шестьдесят мешков крупы по четыре серебряных, несколько полных возов, гораздо больше годового урожая с пяти старых олив. Управляющему полагалось по десять серебряных в месяц на руки, сверх стола и жилья: по нынешним городским меркам мало для грамотного человека, но Мелет нанимался давно. У дворовых корм, кров и рабочая одежда составляли основную часть содержания, а деньгами доплачивали немного. И всё же долг за два года превышал всё, что Актон держал сейчас в кошельке вместе с деньгами покровителя. Он посмотрел на сундук, потом на Пеласа. Конюх старательно изучал пряжку на собственном поясе и, судя по лицу, уже жалел, что оказался здесь.

— Покажи запись.

— Записи в счётной комнате. Ты сам их видел.

— Я видел расходы на овёс и плотника. Жалованья не видел.

— Жалованье платят не в расход, а в столбец по людям. Ты его не смотрел, потому что в нём нет цен.

Мелет вздохнул — так, как вздыхал прежде, когда Актон мешал ему считать. Это привычное движение, знакомое с детства, разозлило сильнее самих подсвечников. Юноша поставил ногу на край сундука, не позволяя закрыть крышку. Управляющий посмотрел на сапог, потом поднял глаза, и Актон впервые заметил, что Мелет уже не собирается уступать ему только потому, что он сын хозяина.

— Ты думаешь, дом всё это время жил на доходы с двух заливных полей? Я платил людям, когда твой отец возвращался с обещаниями. Я звал мастера и платил ему из своего, когда чинили ворот. У меня жена. У меня дочь замуж выходит, и я на свадьбу ничего не отложил.

— Поэтому можно брать?

— Поэтому я хочу получить своё, пока сюда не пришли остальные. — Он показал рукой на ворота, за которыми лежала дорога и все, кто на ней ждал денег. — Мяснику ты уже заплатил. Завтра приедет кузнец. Послезавтра кредитор покойного отца. Они выгребут все поместье без отстатка.

Из конюшни Маркон. Он не вмешивался, пока Мелет объяснял про долги. Потом попросил раскрыть покрывала. Управляющий ждал этого, но всё же на секунду замешкался. В одном покрывале обнаружились две хорошие шерстяные туники, ещё почти новые, в другом — мешок ячменя, наполовину полный и крепко завязанный. Мелет сказал, что ячмень его: куплен для дороги, и он может назвать продавца. Маркон присел на корточки, развязал горловину и, кряхтя, запустил руку по локоть. Вынул он сверху деревянную мерку с выжженным на боку колесом Опинатов.

Мерка была тяжёлая, дубовая, с ободранным ободком и трещинкой у ручки; её знали в доме все. Мелет потянулся за ней, но старик отдал её Актону.

— Сам зерно отмерял? — спросил юноша.

— Не всё в этом доме принадлежит тебе только потому, что на нём колесо.

— Мерка принадлежит. Сундук тоже. Пелас, отнеси его обратно.

— Пелас никуда не понесёт, пока мы не разберёмся.

Конюх наконец поднял голову.

— Мне бы тоже разобраться. Мне за тот год не выдали. Я спрашивал, он говорит — потом.

Мелет посмотрел на Пеласа так, как смотрят на мешок, который вдруг решил, что он не мешок.

— Двадцать серебряных, — сказал он спокойно. — Денежная доплата за год, сверх кормёжки, жилья и рабочей одежды. Пятнадцать уже получил вперёд, на для матери, да пропил. Значит, осталось пять.

— Не я пропил! — Конюх сказал это громче, чем хотел, и сразу потупился. — Матери брал, когда она хворала. Проверить надо, все ли пятнадцать получил. Я в ларе ночевал, чтобы кобылу не оставлять, не спал все лошадей выхаживал...

Актон велел Мелету идти в счётную комнату, Пеласу — вести сундук туда же, а Маркону — принести из дома связку табличек за прошлый год, ту, что стояла на третьей полке в кладовой, где хранили зерно по счетам.

Они перенесли вещи в счётную комнату и заперли дверь — не от воров, а чтобы Дора не путалась под ногами. Комната была маленькая, с одним окном под потолком; свет падал на стол косой полосой, и в ней висела пыль, поднятая сундуком. На столе стояла чернильница с засохшим дном и лежала связка стилосов в кожаном чехле. Актон разложил таблички столбцами, как их разложил бы отец: овёс, соль, кузнец, плотник, известь, люди.

Работа оказалась скучнее, чем он представлял, и труднее, чем выглядела со стороны. Таблички шли не по годам, а по людям и поставщикам, и чтобы понять, сколько ушло на овёс, надо было сложить четыре столбца и три раза проверить, не попал ли в них ячмень. Пелас сидел на табурете у двери, держал свечу, потому что окна не хватало, и подсказывал, в каком месяце стояла вода и когда пригоняли скот. Маркон ходил вдоль стола, тыкал пальцем в ряды и говорил, что было на самом деле: где тёлка, где покос, где он сам возил соль и вернулся с половиной, потому что телега обломилась у брода.

Нашлись, во-первых, туники. Они стояли в столбце как «две шерстяные для дворни», а на дворе их никто не получал: Дора об этом сказала сразу и добавила, что ругалась за них ещё осенью. Во-вторых, известь. Её оплатили дважды, в один и тот же день, двум разным возчикам, причём второй раз — по цене, которая выше первой на четыре серебряных. В-третьих, ремень для колодца, купленный два раза, хотя колодец на дворе был один и ремень на нём висел тот же самый. В-четвёртых — мул. Корм для мула проходил в записях за пять месяцев прошлого лета и осени — по четыре серебряных за месяц, двадцать всего, — а мула продали ещё в конце той зимы.

Мелет объяснял, ровно, как человек, которому нечего скрывать: известь шла на пристань, и её закончили под дождь, поэтому купили вторую; ремень ушёл на пахотный плуг, потому что колодезный сгнил за неделю; туники отданы не дворне, а в уплату плотнику, который иначе не брался за кровлю. Про мула он замялся на два мгновения — Актон эти два мгновения заметил и потом помнил долго, — и сказал, что мул был не тот мул, а другой, дешевле, купленный весной и проданный летом.

— Кому продан?

— Возчику из Ликарона. Я не помню его имени.

— Помнишь, — сказал Актон. — Ты помнишь, сколько взял за овёс в третьем году, а имени возчика не помнишь.

— Я не записываю имён, я записываю деньги.

— Тогда покажи, где ты записал деньги за мула.

Мелет перебрал таблички, нашёл столбец, провёл стилосом по воску и показал пустое место, где стояла цифра покупки, а рядом и подпись, и «продано» с ценой, но без имени покупателя. Актон взял дощечку и повернул её к Пеласу.

— Ты выводил мула?

— Я, — сказал конюх. — В конце зимы, по насту. За ним приехали на двух колёсах, а возчика звали Стилон, он из-за переправы, у него ещё шрам на щеке.

— Раньше ты его не назвал.

— Так у меня не спрашивали.

В итоге Актон поступил по справидливости, как ему казалось. Сначала сосчитал всё до конца: невыплаченное жалованье Мелета — двести сорок серебряных. Двойная запись за известь дала восемьдесят четыре, повторная покупка ремня — шестнадцать, корм проданного мула — двадцать, две хорошие туники, оставленные управляющим себе, — шестьдесят. Всего лишних расходов набралось сто восемьдесят; после зачёта за домом оставался долг в шестьдесят. Выдать всё деньгами Актон не мог, не тронув отложенное дворовым и на корм.

— Вот что будет, — сказал он. — Жалованье тебе не выдано, это я вижу в столбце и признаю. Но лишнее ты брал, и я его тоже вижу. Плачу тебе сорок серебряных и старого вьючного осла, которого считаем за двадцать: он хромой и годится только для лёгкой работы во дворе. Вместе — шестьдесят, весь остаток долга. Остальное считаем закрытым, и ты сегодня выносишь из дома только свое и то, что куплено на твои деньги: ячмень, туники и твой сундук. Подсвечники и ножи остаются.

— Осёл хромой, — сказал Мелет.

— Зато он твой.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя снимаю с дела, — ответил Актон, и это вышло само, словами отца, и он даже не запнулся. — Это разные вещи, и я не стану объяснять, чем именно.

Мелет молчал. Он поднялся, поправил пояс, поклонился — коротко, как человек, который больше не обязан, — и вышел. Маркон проводил его до ворот и вернулся не сразу. Он долго мыл руки у колодца, хотя ничего грязного не трогал: лил и лил воду на ладони, растирал между пальцами, пока вода не потекла чистая. Актон не стал спрашивать, что это было.

Пелас получил оставшиеся пять серебряных: расписки на прежние пятнадцать нашлись с его отметками. Ещё пятнадцать из отложенных дворовым двадцати Актон выдал Доре в счёт старого жалованья; остаток её долга предстояло погасить при продаже. Пелас ушел с Мелосом, взял свои вещи — узел, крючок для копыт, мешочек с гвоздями, которые он собирал годами, — и вышел со двора, ещё раз обернувшись на конюшню. Актон стоял в дверях и смотрел, как он идёт по дороге мимо мозаичного колеса, стараясь не наступать на спицы, как учили в детстве всех, кто здесь рос.

Шёл уже месяц с лишним, а вызова от покровителя всё не было, и Актон понемногу начал жить так, будто усадьба останется за ним: он починил протекавший край кровли над кладовой: подмастерье за два дня заменил две доски и переложил покрытие, получив два с половиной серебряных вперёд; дерево и гвозди взяли из домашних запасов, переложил с Марконом зерно от мокрой стены на верхний помост и дважды пересчитал, сколько ячменя осталось в ларе, выведя обе цифры на дощечку углём. Отложенные десять серебряных за это время ушли на корм; хлеб и крупу ещё брали из домашних запасов. Последние полсеребряного мелочью Актон истратил на соль и свечи. Дора при нём перестала вслух жаловаться на закупки и один раз, когда он проверял, не завелась ли в мешках плесень, сказала ему, что в этом доме раньше худел только скот, а люди всё-таки ели, — и он понял, что она видит, как он тает, и стал накладывать себе больше, хотя не хотел.

К концу третьей недели он поехал в город сам. У ворот ему сказали, что господин уехал в своё имение и вернётся не скоро; на пятой неделе он поехал ещё раз и услышал, что решение будет после торгов, а когда стал спрашивать, о каких торгах речь, писарь посмотрел на него с той же вежливой пустотой, с какой смотрят на человека, чьё дело лежит в чужой комнате. Настоящее известие принесли ему не они, а двое проезжих купцов, заночевавших у перевоза: за ужином, без всякого злорадства, между разговором о ценах на соль, они сказали, что место его отца отдано и отдано, говорят, человеку со стороны — молодому родственнику управляющего имением, приехавшему из Ортисии, который уже принимает бумаги и распоряжается людьми.

В ту ночь он почти не спал, а утром сделал то, что сделал бы отец: разложил отцовские расписки по датам, прикинул, что может дать усадьба, и поехал в казначейство. Приняли его на этот раз сразу и без ожидания, но говорили коротко и вежливо, как говорят с тем, чьё дело уже решено, и он ушёл оттуда, зная наверняка то, во что до сих пор не хотел верить.

Через два дня приехали кредиторы, а с ними податной эпитроп — седой чиновник с двумя писцами, ящиком печатей и списком, перевязанным тесьмой. Опись заняла весь день. Писцы ходили по комнатам и называли вслух, не глядя ни на что, кроме бумаги: четыре скамьи, две кровати, треснувший таз, прялка, шесть попон, три лошади, телега без передка, десять с половиной мер ячменя. Мозаику во дворе они в опись не внесли, велев считать её частью земли; Актон спросил, что это значит, и старший писец ответил, что значит землю. Эпитроп попросил отцовские расписки, читал их молча, отмечая что-то на восковой табличке, и по его лицу было видно, что эти цифры ему знакомы куда лучше, чем Актону.

— Земля с домом и пристанью, — сказал он наконец. — По податному списку оценка шесть тысяч четыреста серебряных. Недоимок и долгов по закладной четыре тысячи восемьсот семьдесят. Это без расходов на взыскание и торги, без незавленных долгов поставщикам и недоданного жалованья. Их сведём отдельно; уже выплаченное второй раз не удержим.

Актон считал иначе. Он знал, что заливные поля по Арису дают два урожая, что пристань каждый год принимает чужие суда и что оливковая роща в четверть выгона стоит сама по себе, как хорошая лавка в городе, и по его счёту за усадьбу после уплаты всего долга должно было остаться не меньше десяти тысяч серебра — деньги хоть и не сказочные, зато такие, на которые в Ликароне можно снять дом, купить место на рынке или поставить своё дело.

— Да одна пристань стоит дороже, — сказал он. — На ней каждый год разгружают суда.

— Разгружали бы, если бы они стояли, — согласился эпитроп без раздражения. — В списке это не пристань, а берег. Берег — земля. И оценка не моя: её делали при вашем деде и с тех пор переписывали трижды.

— Её надо было переписать заново.

— Кто подписывал оценку, пока был жив ваш отец?

— Отец.

— Значит, он с ней был согласен. — Эпитроп закрыл папку и завязал тесьму. — Торги назначены на девятое, при усадьбе, как полагается. Приходите сами и приглашайте людей, кто захочет дать больше. Больше мне вам сказать нечего.

На торги явилось трое. Двое стояли поодаль, и с ними не было ни повозок, ни людей, ни денежных расписок - очень странные покупатели. Третьим был Дометий — купец, державший склады на полпути к Ликарону, — при своих лошадях, с писцом и с корзиной еды, и он весь день улыбался так, будто торги доставляют ему удовольствие.

Эпитроп зачитал оценку и объявил начальную цену — половину, три тысячи двести.

— Пять тысяч, — сказал первый из двух, не отрывая глаз от своего листа.

— Пять двести, — отозвался Дометий, даже не оглянувшись.

— Шесть, — сказал тот же человек, посмотрел на второго покупателя, будто спрашивая о чём-то, и вдруг сбавил голос: — Нет. Не могу. Тут ещё берег укреплять и крышу чинить — одних работ на семьсот с лишним. Шесть не могу.

— Тогда не перебивайте, — сказал эпитроп, не поднимая глаз от таблички.

Дометий подождал, пока молчание станет достаточно полным, и назвал шесть тысяч четыреста — ровно податную оценку, до последнего серебряного. Второй покупатель поднял было руку, посмотрел куда-то за спину Актона, на дорогу, где никого не было, и руку опустил.

— Шесть четыреста, — повторил эпитроп. — Ещё?

Молчание длилось недолго, но Актон успел вспотеть под туникой. Он шагнул вперёд и сказал громко, так, чтобы слышали все и чтобы это осталось в записи, а не только в его памяти:

— Я как владелец заявляю, что оценка ниже настоящей цены. Пристань у перевоза, обжитый дом, роща. Прошу переоценки и переноса торгов на другой день.

Писцы не подняли голов: они писали. Эпитроп наконец посмотрел на него, и во взгляде его не было ни злобы, ни жалости — только утомление человека, которому третий раз за день объясняют одно и то же, и объясняют громко.

— Оценка есть, торг проведён, покупатель назвал цену, — сказал он. — Больше никто не предложил. Всё по закону. Жаловаться можете претору в течение десяти дней, и, если он найдёт нарушение, торги перенесут. Только прежде подумайте: без второго покупателя, который даст больше, они не отменятся. А второго покупателя у вас нет — иначе он пришёл бы сегодня.

Актон остался стоять посреди двора, на мозаичном колесе, между расползшимися спицами, и смотрел, как писец сушит песком подпись.

При окончательном расчёте писец разложил перед ним расписки: из шести тысяч четырёхсот удерживали четыре тысячи восемьсот семьдесят по закладной и недоимкам, семьсот двадцать на пошлины, взыскание и проведение торгов, шестьсот восемьдесят пять прочим кредиторам и сто на оставшиеся долги дворовым, в том числе Доре. За мясо, погребение и уже выданное слугам Актон предъявил отметки об уплате — эти деньги больше не считали. На руки ему выдали двадцать пять серебряных. Гнедого, старого мерина, дорожную сбрую, личное оружие и носильные вещи по условиям торгов оставили наследнику; отцовская кобыла и остальное описанное имущество перешли покупателю. Актон пересчитал выданное и убрал к своим дорожным деньгам.

Дометий отвёл его к колодцу, подальше от писцов, и заговорил о деле - через три дня ему нужен дом. Его упарвляющий пригонит людей, а и потому освободить усадьбу следует за два дня, не позже. Что кухарку он возьмёт, если она сама согласится, а вот старик ему не нужен: старых слуг он не держит, они плохо ходят, много помнят и требуют ухода,и сказать об этом Актону надлежит самому. Он говорил это без злорадства, ровным голосом человека, у которого всё уже решено, и потому возражать было нечем да и спорить было бессмысленно, чтобы не вышло лишнего унижения.

За сундуком пришлось лезть на чердак. Актон принёс лампу, хотя Маркон запретил поднимать огонь к сухой соломе, и поставил её на перевёрнутый черепок. Потом вернулся за стариком: сундук оказался тяжелее, чем выглядел. Они вытащили его из-под старой двери, отодвинули к слуховому окну и сломали ржавый язычок замка. Внутри лежали свёрнутые бумаги, длинный кожаный чехол и ткань, пересыпанная сухими листьями. Когда Актон поднял её, на колени посыпалась труха.

Колесо было вышито жёлтой нитью на выцветшем синем поле. Восемь спиц сходились к неровной ступице; возле нижнего края ткань кто-то зашил другой, более тёмной нитью. Актон развернул знамя и обнаружил дырку величиной с ноготь. Оно пахло пылью и старой шерстью. Таким он его не представлял. На стене в отцовской комнате колесо было ровным, ярким, и ни одна спица не загибалась возле шва.

— Это возили впереди караванов?

— На головной повозке крепили шест, — сказал Маркон. — Когда ветер был, видно издалека.

— Ты помнишь?

— Караваны я не помню. Почти семьдесят лет не ходят. Мой отец при твоём деде служил, он рассказывал.

— И много было повозок?

— В удачный год — достаточно, чтобы нанимать чужих погонщиков. А сколько именно, спросить уже некого.

Актон положил знамя на крышку. Маркон развязал кожаный чехол и вынул короткий составной лук. Дерево на рукояти потемнело от ладоней; на одном плече возле края виднелась старая перевязка. Актон потянулся к нему, но старик сначала сам осмотрел швы, прищуриваясь на свет. Проверил, не отходит ли покрытие, затем достал отдельно завёрнутую тетиву. На чердаке было душно. Маркон сел прямо на пол и несколько мгновений сидел, положив лук поперёк колен.

— Дед потерял караваны на войне?

— Часть. Часть у него взяли под расписки. Ещё за часть не заплатили люди, которые до войны платили исправно. Он продолжал давать им в долг.

— Зачем?

— Надеялся получить старое. Если должник разорится, с него совсем нечего брать.

Маркон протянул лук Актону.

— Это не для стрельбы по мокрому мешку. Чехол зашьём внизу. Намочишь — суши без огня. И не давай каждому встречному пробовать, тугой ли.

— Отец почему его не брал?

— Берёг тебе.

Актон подержал оружие, не зная, куда деть большой палец на непривычной рукояти. Потом завернул обратно. Знамя он хотел сложить поверх вещей, но передумал и убрал глубже, между запасной рубахой и плащом. Маркон ничего не сказал. Они спустили сундук, отобрали нужное, а остальное оставили под лестницей. Лампа почти выгорела. На кухне Дора ждала их с остатками ужина и сердито спросила, собираются ли они есть сегодня или уже у нового хозяина.

До полудня прошли меньше, чем Актон рассчитывал. Дорога тянулась над Арисом, то приближаясь к воде, то уходя между огородами. Маркон держался на полкорпуса позади, как ездил при отце. Когда Актон замедлял шаг, замедлял и он; когда юноша переходил на рысь, старик следовал молча. За поворотом пришлось придержать коней: навстречу шли работники нового владельца с лопатами, верёвками и корзинами инструмента. Впереди на старом ослике ехал Мелет. На поясе у него висела связка усадебных ключей, которую Актон вчера передал Дометию.

Мелет узнал их издали. Выпрямился, поправил сумку на коленях и медленно оглядел дорожную поклажу Актона. Уголок его рта приподнялся; подбородок он держал высоко, с явным удовольствием позволяя рассмотреть и себя, и людей, которых вёл к усадьбе. Актон сжал повод до белых пальцев, но ничего не сказал. Маркон поравнялся с ним лишь после того, как работники остались позади, однако тоже промолчал.

Маркон держался на полкорпуса позади, как ездил при отце. Когда Актон замедлял шаг, замедлял и он; когда юноша переходил на рысь, старик следовал молча. Только возле небольшого подъёма попросил позволения остановиться: по его словам, подпруга у мерина ослабла. Спешившись, он долго стоял у седла, прежде чем взялся за ремень.

Актон подождал, затем тоже слез с коня.

— Здесь поедим.

— Сейчас устрою, господин.

Актон, взрогнул раньше так называли только отца, а он был просто Актон или, в крайнем случае, юный господин.

Маркон достал полотенце, разложил хлеб и сыр на плоском камне, подал Актону флягу. Себе оставил край хлеба и треснувшее яйцо. Пока юноша ел, старик распутывал длинный повод, чтобы отвести животных к траве. Он двигался медленнее обычного, несколько раз перекладывал ремень из руки в руку. Актон отломил сыр и заметил, что Маркон так и не притронулся к своей еде.

— Оставь повод. Сядь и поешь.

— Благодарю, господин.

Старик уселся на землю чуть в стороне, положив под себя свёрнутый плащ. Ел осторожно, небольшими кусками. Скорлупу собрал в ладонь и отнёс к канаве. Вернувшись, хотел забрать у Актона флягу, но тот сам положил её возле узла.

— Ты ночью спал?

— Спал, господин.

— Я слышал, как ты ходил.

— Проверял, всё ли уложено. В чужом доме оставлять ничего не хотелось.

Актон посмотрел на него. Маркон не отвёл глаз, однако продолжать не стал. На лбу у него выступил пот, хотя день был прохладный. Юноша решил задержаться и принялся осматривать ремни на своём седле, не находя в них никаких недостатков. Старик тем временем доел хлеб, тщательно завернул остатки и поднялся. Когда они снова двинулись, Актон оставил лошадь идти шагом.

Первую ночь провели в хозяйстве у дороги. За двоих под навесом и сено хозяин запросил два серебряных, но, узнав, что у них есть свободная вьючная лошадь, предложил другой расчёт. Его телега увязла у канавы; требовалось подвести мерина сбоку и помочь стронуть колесо. Маркон согласился раньше Актона, явно считая подобные хлопоты своей обязанностью. Старик принялся снимать вьюк, однако едва поднял мешок с зерном и поставил его обратно на землю.

— Отойди, — сказал Актон. — Показывай, куда привязывать.

Маркон замялся.

— Я управлюсь, господин. Здесь недалеко.

— Я вижу, как ты управляешься. Держи коня.

Хозяин принёс верёвку и жердь. Оказалось, что под колесом торчит камень, который сперва следовало выкопать. Актон испачкал рукава, намочил сапог и содрал кожу на ладони о грубый борт. Крестьянин работал рядом, уже не повторяя, что дело займёт несколько мгновений. Маркон удерживал мерина и объяснял, когда тянуть. Телега наконец качнулась, выбралась из колеи и остановилась на твёрдом. Хозяин осмотрел колесо, потом посмотрел на грязную одежду Актона.

— Воды принесу, господин. За ночлег и сено мы рассчитались, денег не надо.

Навес оказался продуваемым. Маркон выбрал для Актона место за сложенными досками, натаскал сухой соломы и расстелил поверх неё покрывало. Сам устроился ближе к выходу. Ночью юноша проснулся от шороха: старик поправлял на нём сползший плащ. Актон хотел сказать, чтобы тот ложился, но не успел — Маркон уже отошёл к своим вещам. Утром второе покрывало лежало у Актона в ногах. Старик утверждал, что ночью ему было жарко.

На следующий день они остановились у ручья. Актон велел сварить крупу, а сам отвёл лошадей на траву. Вернувшись, увидел, что вода почти выкипела. Маркон сидел возле огня с ложкой в руке и смотрел в котелок, будто ждал, когда содержимое изменится само. Услышав шаги, он поспешно зашевелился, подлил воды, начал мешать. Со дна поднялся запах горелого. Актон присел рядом и снял котелок с ветвей.

— Дайте я, господин.

— Подержи чашку. Верхнее ещё можно есть.

Старик принял чашку обеими руками. Пока Актон перекладывал кашу, несколько раз попытался объяснить, что дрова оказались слишком сухими и огонь разгорелся быстрее, чем он ожидал.

— Перестань. Я тоже умею испортить кашу.

— Вам незачем её варить, господин.

— Сейчас есть зачем.

Маркон опустил глаза. Актон пожалел о резком ответе, но исправлять его не стал. Они поели; старик — только после того, как хозяин отставил чашку. Остатки Маркон хотел соскрести и завернуть, однако юноша велел выбросить. Потом пришлось долго отмывать котелок песком. Актон занимался этим сам, пока старик собирал вещи, и раздражался на прилипшую крупу сильнее, чем она того заслуживала.

К дорожному двору добрались в сумерках. Низкая каменная ограда закрывала конюшню и сарай; над воротами висела доска с вырезанным кувшином. Хозяин вышел со светильником, осмотрел животных и обратился к Маркону, приняв его за человека, который будет договариваться об оплате. Старик назвал господина и спросил о комнате. За ночлег для двоих, похлёбку, сено и овёс запросили восемь серебряных. Маркон начал торговаться, но Актон прервал его.

— Согласны. Только корм покажи.

Хозяин принёс горсть овса. Актон перебрал зерно на ладони, вернул и приказал отмерить две порции. Маркон уже тянулся к вьюкам, когда юноша велел позвать конюха.

— Сам снимет. Покажешь, где лук, чтобы не бросил.

Комната была небольшая, с одной кроватью у стены. Возле двери стояла узкая дощатая лежанка, на которую набросили мешок с соломой. Маркон поставил дорожную сумку господина на скамью, проверил одеяло на кровати и поправил сбившуюся простыню. Затем принёс воду для умывания. Кувшин он держал обеими руками; когда ставил на стол, горлышко стукнуло о край таза. Актон заметил, как старик сжал губы, стараясь унять дрожь.

— Ложись, Маркон. Остальное утром.

— Ужин сейчас принесут, господин. Я только…

— Ложись.

— С вашего позволения.

Он добрался до лежанки, сел и почти сразу завалился набок, ещё в сапогах. Полежал неподвижно, потом начал стягивать один, цепляя пятку носком другого. Актон отвернулся к окну. Внизу звякали вёдра, хозяин спорил с кем-то о пропавшем хомуте. Когда принесли похлёбку, старик попытался подняться, чтобы принять поднос. Юноша остановил его и сам поставил миски на стол.

— Поешь.

— Позже, господин. Немного полежу.

Актон поужинал, оставил вторую миску накрытой и подошёл к лежанке. Маркон уже снял сапоги и подложил под голову свой мешок. Одеяло лежало у него на поясе. В полумраке лицо казалось серым, борода — слишком белой. Юноша спросил, не позвать ли лекаря. Старик ответил, что просто устал, и попросил не тратиться на пустое. Актон не стал спорить сразу, но спустился и спросил хозяина.

— В деревне есть женщина, травы знает, — сказал тот. — Только сейчас темно. Послать можно, если заплатите мальчишке.

— Пусть утром придёт.

— Утром скажем.

Вернувшись, Актон поставил возле лежанки кружку с водой. Маркон открыл глаза.

— Лук от стены уберите, господин. Там сырость.

Юноша перенёс чехол на скамью. Разобрал сумку, поправил ткань вокруг семейного знамени, затем лёг на кровать. Ему было непривычно слышать старика так близко: дома Маркон спал в маленькой комнате возле конюшни. Несколько раз Актон прислушивался, ожидая кашля или просьбы. Потом усталость взяла своё. Последнее, что он запомнил, — скрип досок у двери, когда старик осторожно повернулся на другой бок.

Утром свет просачивался между ставнями. Во дворе кто-то выколачивал грязь из сапог. Актон сел на кровати, нащупал ногами пол и подождал, ещё не вполне проснувшись. Обычно Маркон к этому времени уже приносил воду, узнавал о еде и проверял лошадей. Теперь возле умывального таза стоял вчерашний кувшин. Старик лежал лицом к стене. Актон посмотрел на накрытую миску, затем на нетронутую кружку возле его головы.

— Маркон.

Он произнёс имя негромко, почти недовольно. Ответа не было.

— Маркон, просыпайся.

Юноша подошёл и коснулся плеча. Ткань туники была холодной. Он потряс старика, сперва осторожно, затем сильнее, и потянул на спину. Голова соскользнула с мешка. Актон подхватил её, неловко задел щекой жёсткие волосы и на мгновение замер. Он ожидал привычного ворчания, извинения, хотя бы сердитого вздоха. Но Маркон оставался тяжёлым и неподвижным. Актон уложил его ровнее, расстегнул ворот и прижал ладонь к груди.

Хозяин пришёл вместе с женой. Женщина наклонилась над лежанкой, потрогала шею старика, потом долго держала пальцы у него под нижней челюстью. Актон стоял рядом и ждал распоряжений. Ему казалось, что стоит принести горячей воды, растереть руки или поднять Маркона повыше — и тот очнётся. Женщина выпрямилась и посмотрела на мужа. Хозяин отвёл глаза к окну.

— За той женщиной послали? — спросил Актон.

— Теперь уже незачем, господин.

— Пусть придёт.

Хозяин помедлил, затем кивнул и вышел. Его жена поправила на Марконе тунику. Когда она потянулась за полотном, Актон удержал её руку.

— Пока не надо.

— Как скажете.

Он сел на край своей кровати и остался смотреть на лежанку. У двери стояли сапоги старика, один завалился на бок. Актон поднял его и поставил рядом со вторым. Потом заметил ложку на столе: Маркон успел вытереть её после дороги и положить возле хозяйского прибора, хотя сам так и не поел.

Деревенская женщина пришла спустя час. Она сделала почти то же, что хозяйка: ощупала шею, подняла веко, приложила ладонь к груди. Спросила, давно ли старик жаловался на слабость. Актон рассказал о дороге, плохом аппетите и о том, как Маркон тёр грудь. Женщина выслушала, не перебивая. Затем сказала, что смерть наступила ночью и помочь она не может. За приход взяла один серебряный; Актон отдал, не торгуясь.

Хозяин спросил, нужно ли искать телегу, чтобы отвезти покойного домой. Юноша представил ворота усадьбы, чужих людей возле конюшни и необходимость просить Дометия пустить их обратно. Объяснить, зачем вернулся с телом старого слуги. Актон ещё мог бы заплатить за телегу, почти опустошив кошель, но не было уверенности, что он сумеет довезти Маркона туда, где тот сам хотел бы лежать. Об этом они никогда не говорили.

— Здесь можно похоронить?

— За деревней есть место, господин. Сухое, вода не подходит. Там и наших хоронят, и дорожных.

— Устрой.

Хозяин поклонился и вышел.

Хозяйка принесла плотное льняное полотно: у местного служителя продавалось только такое, привозное, целым отрезом на саван, за четыре серебряных. Она спросила разрешения взять из вещей чистую рубаху. Актон сам развязал мешок Маркона. Рубаха лежала сверху, под ней — запасные обмотки, оселок, ремешок и кошель, сшитый из старой кожи. Он вынул кошель и положил себе на колено. Женщина уже снимала с покойного тунику, но остановилась, когда юноша подошёл ближе.

— Я позову мужа, господин. Вам незачем.

— Что держать?

Она посмотрела на него, затем показала, как поддержать плечи. Вместе они сменили рубаху. Актон двигался неловко, боялся слишком резко потянуть руку и всё ещё ловил себя на ожидании, что Маркон откроет глаза. При жизни старик не позволил бы господину заниматься подобным. Эта мысль пришла, когда Актон застёгивал ворот. Он оставил верхнюю завязку свободной: тугая ткань всегда раздражала Маркону шею.

На кладбище работали двое мужчин. Хозяин двора договорился с ними заранее и теперь объяснял, где сложить камни. Актон стоял рядом, держа пояс и нож покойного. Он предложил помочь, но старший землекоп указал на вторую лопату с треснувшей рукоятью и сказал, что вдвоём они управятся быстрее. Юноша не стал настаивать. Отошёл к низкой ограде и ждал, пока из ямы выбрасывают влажную землю.

Когда Маркона опустили, Актон подошёл к краю. Полотно закрывало лицо; на груди виднелся бугорок сложенных рук. Землекоп спросил имя, чтобы хозяин мог сказать его местному служителю. Актон ответил и добавил, что старик служил ещё его отцу. Мужчина кивнул, ожидая, не будет ли других распоряжений. Их не было. Юноша отступил, и первая земля глухо упала на ткань.

Вернувшись на двор, Актон велел принести воды и долго мыл руки, хотя на них почти не было грязи. Потом сел за стол в общей комнате. Хозяйка поставила перед ним похлёбку и отошла. Он съел несколько ложек, остановился, затем доел всё. Только после еды заметил, насколько проголодался. Ему стало стыдно за это поспешное насыщение, и он отодвинул пустую миску подальше.

Хозяин подошёл, когда со стола убрали. Садиться без приглашения не стал; положил перед Актоном дощечку с расходами и объяснил каждую строку. За комнату, вчерашний ужин и корм для двух лошадей — восемь серебряных. За полотно — четыре. За работу и место на кладбище — восемь. За сегодняшний корм и еду — ещё два. Актон провёл пальцем по насечкам, хотя считать их не требовалось.

— Двадцать два?

— Так, господин. За женщину вы отдельно рассчитались, её здесь нет.

Юноша достал деньги. Хозяин одну монету отодвинул: край был сильно обрезан. Актон заменил её другой, затем убрал кошель. В оставленной Марконом сумке лежали ещё четырнадцать серебряных и несколько медяков. Под завязкой кошеля нашлась старая записка его рукой: отложено с прежней службы на собственное погребение. Старик ни разу не упомянул о них за те дни, когда Актон платил за дорогу.

Прежде чем убрать деньги, Актон свёл дорожный остаток. Из его одиннадцати и полученной у покровителя сотни восемнадцать ушло на погребение отца, двадцать — дворовым, десять — на корм, сорок — Мелету, два с половиной — плотнику и ещё полсеребряного — на соль и свечи. Перед расчётом за усадьбу оставалось двадцать; выданные после торгов двадцать пять довели кошель до сорока пяти. Первый ночлег они отработали, еду везли из дома. Серебряный получила деревенская женщина, двадцать два — хозяин двора; после добавления четырнадцати Маркона у Актона оставалось тридцать шесть серебряных и несколько медяков. Он завязал кошель и убрал его под тунику.

— Вторую лошадь продавать не думаете? — осторожно спросил хозяин. — Если понадобится, могу дать цену. Мерин старый, но для двора годится.

— Пока нет.

— Как пожелаете. Тогда мальчишка сейчас выведет обоих.

Актон поднялся и пошёл в конюшню сам. Там уже снимали с мерина Маркона вьюки, чтобы переложить их на другую сторону. Юноша остановил мальчика, проверил спину под правой подпругой и увидел сбившуюся шерсть. Попросил щётку. Пока мальчик искал её, Актон развязал сумку, поправил рубахи и нащупал под ними сложенное знамя. Вынимать не стал. Уложил рядом вещи старика, распределяя вес, затем разгладил потник и велел седлать.

У ворот мальчик подал ему повод. Актон сел, подождал, пока привяжут за его седлом длинный повод мерина, и выехал со двора. Вторая лошадь сначала упиралась, не привыкнув идти так близко следом. Пришлось остановиться, дать ей осмотреться и лишь затем тронуть гнедого шагом. Позади скрипнуло седло, звякнула пряжка на мешке. Актон обернулся на этот звук, прежде чем вспомнил, что говорить ему теперь не с кем.

Глава 3 Чужой хлеб

На первом же привале Актон обнаружил, что не знает, сколько крупы класть в котелок на одного человека. Дома этим занималась Дора, в дороге — Маркон. Он насыпал две пригоршни, посмотрел на них и добавил третью: с утра ничего не ел, кроме хлеба. Пока собирал хворост, мерин вытянул шею к открытому мешку и успел пожевать край полотна. Актон отогнал его, перевязал мешок и перенёс вещи подальше. Потом выяснилось, что ложка осталась в сумке, зажатой под седлом.

Он сварил кашу, которой хватило бы троим. Нижний слой пристал ко дну; верхний был жидким и почти безвкусным. Соль нашлась в кожаном мешочке среди игл и запасных ремешков Маркона. Актон поел, вымыл котелок и некоторое время сидел над остатками, не решаясь выбросить столько еды. Лошади щипали траву. На дороге показалась повозка; возница взглянул на юношу возле костра и проехал мимо, даже не спросив, всё ли у него в порядке.

К вечеру Актон свернул к постоялому двору. Прежде чем въехать, поправил плащ так, чтобы была видна застёжка, и убрал за пояс торчавший край рубахи. Во дворе грузили на телегу корзины с горшками. Невысокий человек в кожаном переднике перекладывал между ними солому, а его помощник, сидя наверху, принимал кувшины за горлышки. Актон остановился рядом: люди собирались в дорогу, у них был товар, а значит, могла понадобиться охрана.

— Куда едете?

— К побережью, господин. Если дождь опять не пойдёт.

— Мне тоже в ту сторону. Могу проводить вас.

Человек в переднике выпрямился, придерживая поясницу.

— У вас люди где?

— Я один.

— А поручится кто-нибудь? Хозяин двора вас знает?

— Я Актон из дома Опинатов.

Гончар повторил фамилию вполголоса, будто проверял, не слышал ли её раньше. Потом посмотрел на двух лошадей, на лук в чехле и на нож у пояса. Помощник протянул ему очередной кувшин, но тот не взял сразу. Актон уже пожалел, что заговорил первым. Он представлял себе этот разговор иначе: купец обрадуется вооружённому спутнику, предложит место за ужином, спросит о дороге. Вместо этого его осматривали так же внимательно, как утром он сам осматривал хлеб, прежде чем купить за четыре медяка. После погребения Маркона у него оставалось тридцать шесть серебряных денариев и шесть медяков; за серебряный здесь, как и дома, считали двадцать четыре медные монеты. Хлеб он оплатил мелочью, не разменяв ни одного серебряного.

— До следующего рынка могу дать четыре серебряных, — сказал гончар. — Дороги два дня. Есть будете из нашего котла.

— Четыре за день?

— За дорогу, господин. За четыре в день я найму несколько опытных воинов, да кормить их. Мне целый отряд не нужен.

— И что ты хочешь за четыре?

— Чтобы вы ехали впереди на подъёмах, где дорогу плохо видно. Чтобы ночью, если собаки залают, поднялись вместе с нами. А если что случится, помогли.

— Лошадям корм?

— Где остановимся, там спросите. Я горшки везу, не овёс.

Актон положил ладонь на луку седла. Ему хотелось развернуться. Однако впереди была незнакомая дорога, а гончар, по крайней мере, уже ездил по ней и знал, где ночевать. Еда на два дня тоже чего-нибудь стоила. Юноша предложил восемь серебряных и половину вперёд. Гончар назвал пять и потянулся за оставленным кувшином, словно торг уже закончился.

— Пеший воин не станет ездить вперёд и возвращаться к твоей телеге, — сказал Актон. — Конь мой, лук и стрелы мои. За потерянную стрелу с тебя отдельно не спрошу, долю в добыче не требую. Но кормить обоих коней из этой платы не стану.

— Шесть за всю дорогу. Еда ваша — из нашего котла, ночное место рядом с телегой оплачиваю я. На стоянке дам корм одному коню. Вторую лошадь я не нанимаю.

— Шесть и корм гнедому. За мерина заплачу сам. Половину вперёд.

— Сегодня не дам. Завтра, когда телега выйдет за ворота.

— Половину завтра утром, — сказал он. — Остальное, когда приедем.

— Завтра утром дам три. Только вы не уезжайте, пока мы телегу не выведем. У меня прошлый проводник так и сделал. Деньги взял, а дорогу показывал уже кому-то другому.

До утра Актон остался возле уже оплаченной телеги: хозяин разрешил ему лечь на солому без отдельной платы, раз он присмотрит за грузом. Лошадям хватило сена и зерна из дорожного запаса. На рассвете гончар, как условились, выдал три серебряных, и только после этого они тронулись.

---

Гончар оказался разговорчивым человеком, пока речь не касалась денег. Звали его Сострат. Он ругал сырую глину, городские сборы и покупателей, которые стучали ногтем по каждому горшку, словно могли таким способом узнать, будет ли вкусной сваренная в нём похлёбка. Актон ехал впереди, но на крутых подъёмах приходилось спешиваться и идти возле телеги, а иногда и толкать. К полудню плащ он снял. Под вечер Сострат попросил помочь придержать груз на спуске. Так юноша обнаружил, что его наняли не только смотреть на дорогу.

Ночевали у придорожной маслобойни. Хозяин запросил два серебряных за телегу под навесом, солому людям и корм нанятому коню, а за огонь потребовал ещё четыре медяка. Сострат согласился на основную плату, но за дрова торговаться стал: четыре медяка стоил целый свежий хлеб на рынке. Сострат возмутился, вынул из корзины небольшой горшок с отбитым краем и предложил его вместо денег. Хозяин ощупал скол, спросил, не треснет ли посуда на жару, и получил заверение, что такой горшок ещё детей его переживёт. Актон сидел на перевёрнутой корзине, держал чашку и слушал, как оба обсуждают достоинства вещи, которую утром гончар собирался выбросить.

— А если треснет? — спросил хозяин.

— Я через месяц обратно поеду. Покажешь.

— Через месяц у меня горшка уже не будет.

— Зато будет что показать, — ответил Сострат. — Все черепки сразу. Сейчас-то только один видишь.

Хозяин фыркнул, принял горшок за четыре медяка и принёс дров. С Актона за мерина попросил серебряный.

— За что? Он под тем же навесом стоит. Воду я сам принесу, зерно у меня есть.

— Тогда восемь медяков за сено. Вода из колодца без платы.

Актон согласился. Пришлось разменять серебряный: после утреннего хлеба медной мелочи осталось мало. За огонь второй раз с него не взяли, ужин Сострат сварил на всех; мерину Актон добавил зерна из собственного запаса.

На рынке Сострат выплатил оставшиеся три серебряных, не прибавив ничего за тяжёлые спуски. Актон подождал рядом, пока гончар отсчитывал помощнику сорок восемь медяков — два серебряных за два дня работы при хозяйском котле, потом спросил, не понадобится ли ещё охрана. Оказалось, обратно тот пойдёт с большим обозом, где есть настоящие копейщики. Юноша убрал монеты, пожелал хорошей торговли и направился к рядам с зерном. Запасы Доры закончились. Покупать готовую еду каждый день было дорого, а котелок после первой неудачи он уже научился не оставлять без присмотра.

Торговец крупой сидел под навесом, положив ноги на пустой мешок. Перед ним стояли три раскрытых короба. В одном зерно было светлое и чистое, в другом попадалась шелуха, третий оставался прикрыт тканью. Актон спросил цену. За хорошую крупу потребовали пять серебряных за дорожный мешок, за ту, что с шелухой, — четыре. Торговец показал деревянную меру: в мешок входило четыре таких, всякий раз сровненных палочкой. Мера ячменя давала одной лошади зерновую добавку на два дня при достаточном сене или выпасе; одной крупой лошадей не кормили. Для человеческой каши такой мешок был запасом надолго. Пустое полотно в меру товара не входило, и о цене самого мешка приходилось спрашивать отдельно. Торговец заметил его колебание и откинул ткань с третьего короба.

— Здесь такая же, господин. Три с половиной за те же четыре меры, вместе с мешком. Только с дороги, ещё не перебрали.

— Почему дешевле?

— Мешок снизу подмочило. Верх сухой. Мне его сегодня продать нужно, завтра место освобождаю.

Актон взял горсть. Зёрна были прохладными, но не липли к ладони. Он растёр несколько между пальцами, как видел у Маркона, и не понял ничего. Торговец терпеливо ждал. Рядом женщина выбирала просо и несколько раз пересыпала его из руки в руку. Юноша повторил её движение, ощутив себя увереннее, и предложил три серебряных. Продавец покачал головой, затем согласился, если покупатель возьмёт без мешка. Пришлось вытряхнуть последние крошки из собственного.

Крупа потянула сыростью уже на следующем привале. В середине мешка слежался плотный ком, от которого шёл затхлый запах. Актон разломил его, попробовал отделить сухое и понял, что потратил бы на это остаток дня. До рынка было далеко. Он высыпал худшее под куст, остальное разложил на полотне, но солнце уже уходило за холм. На ужин пришлось покупать хлеб у рыбака, сидевшего возле своей лодки. За вчерашний хлеб рыбак запросил восемь медяков.

— Свежий на рынке стоил четыре, — возразил Актон.

— На рынке и купили бы. Мне самому завтра до него идти.

— Шесть.

Рыбак посмотрел на заходящее солнце и согласился. Актон отдал мелочь: за черствый хлеб пришлось заплатить в полтора раза больше, чем утром за свежий. Костёр он сложил из собранного хвороста, воду набрал у ручья, лошадей оставил на траве; за ночлег под открытым небом платить было некому.

Рыбак разглядел разложенную крупу и попросил разрешения понюхать.

— Эта и до дождя была старая, господин. Видите пыль? Вам её сверху хорошей присыпали.

— Сверху я смотрел.

— Так её для этого сверху и насыпали.

Актон завернул хлеб. Рыбак, заметив его лицо, больше советов не давал.

---

Море открылось с невысокого перевала: широкая светлая полоса за оливковыми рощами, белые пятна прибоя и несколько тёмных парусов вдали. Актон остановил коня. С высоты было видно, как дорога спускается к прибрежным селениям, теряется между оградами и снова появляется возле соляных площадок. Он рассчитывал добраться до ближайшего двора засветло. Мерин шёл неохотно, часто мотал головой и пытался остановиться. Юноша счёл, что старой лошади тяжело после подъёма, и переложил часть вещей на гнедого.

Когда вечером он снял вьючное седло, мерин дёрнулся и прижал уши. Под правым краем лежала горячая припухлость с содранной шерстью. Актон осторожно тронул её, получил удар хвостом по руке и отступил. Потник с этой стороны завернулся вдвое. Ремень сумки проходил поверх складки, прижимая её к спине. Он сам переделывал крепление утром, пытаясь уравновесить мешок с крупой, и после этого ни разу не проверил, как всё лежит.

— С таким ещё походить надо суметь, — произнёс за спиной незнакомый голос.

У ограды стоял широкоплечий мужчина с обрезком кожи в руках. Актон остановился возле его двора потому, что на шесте висела старая уздечка — знак мастерской. Теперь юноша пожалел, что не проехал дальше: хотелось спокойно разобраться с раной, без свидетелей. Однако мужчина подошёл, осмотрел потник и попросил снять с ограды седло. Взял его обеими руками, перевернул, надавил большими пальцами на набивку.

— Здесь ещё и войлок сбился. Вы на нём давно ездите?

— Вьюк возил.

— Вьюку всё равно, что под ним. Лошади нет. Хотите починить?

— Сколько?

— Если только набивку переложить — шесть серебряных. Если этот ремень менять, ещё два. Ремень новый, с подгонкой и пряжкой; зашить старый обошлось бы в медяки, но здесь шить уже нечего. Всё вместе — пятая часть цены нового седла.

— Ремень целый.

Мастер согнул его возле пряжки. В сухой коже открылась поперечная трещина.

— Пока целый. Можете подождать, когда вещи свалятся, тогда заодно узнаете, что у вас бьётся.

Актон спросил о ночлеге. Комнаты не было, но хозяин, представившийся Тереном, мог пустить его в пустой сарай и кормить лошадей. За сутки просил два серебряных: один за место на соломе, восемь медяков за еду из семейного котла и шестнадцать — за сено и небольшую добавку зерна двум лошадям; днём их можно было пасти за оградой. Вода входила в плату.

— За три ночи шесть, ещё восемь за седло? — переспросил Актон. — Нельзя дешевле? Я не комнату прошу.

— Комнаты и нет. Сено своё, потому за корм много не беру. Если уйдёте раньше, за лишние ночи не возьму.

Одно содержание за три дня съедало всю плату за сопровождение горшков. Терен наблюдал за юношей без особенного интереса. Потом позвал сына, велел принести чистой воды и спросил, умеет ли господин писать ровным почерком.

— Умею.

— Тогда у меня есть дело. Восемь ремней для старосты готовы. Он просит перечислить, что сколько стоило, а мой мальчишка пишет так, будто козу за хвост водили. Ещё счёт на сбрую надо переписать. За эти две бумаги писец взял бы два с половиной серебряных, с проверкой записей.

— А за седло ты просишь восемь.

— Есть ещё два старых счёта, за них зачту полтора. Получится четыре. Ещё четыре отработаете руками: разберёте набивку, поможете с упряжью, нарежете заготовки. Это примерно два дня помощи с перерывами. Сделаете всё — за седло и новый ремень денег не возьму.

— И за корм?

— За корм возьму. Мерин ваш грамотнее от этого не станет.

Актон впервые за день засмеялся.

Они устроились под навесом. Терен диктовал расходы, а юноша выводил их на подготовленном листе, стараясь не задеть локтем миску с густыми чернилами. Когда дошли до восьми одинаковых ремней, выяснилось, что одинаковыми они были только в разговоре: у двух заменили пряжки, у трёх оставили старые, ещё один пришлось сделать длиннее. Актон перепутал строки. Мастер заметил, подождал, пока запись исправят, и принёс другую лампу. Из дома позвали ужинать, но сперва следовало закончить счёт.

На второй день Терен распустил подкладку седла и высыпал на стол слежавшийся войлок. Актон держал деревянную основу, пока мастер проверял крепления. Потом пришлось разбирать старую набивку руками, выбирая жёсткие комки и обрывки ниток. Работа казалась простой, пока пальцы не заболели. Терен не торопил, но негодные куски откладывал без жалости. Он показал, где давление должно приходиться на спину, а где оставляют свободное место, и велел юноше провести ладонью по обеим сторонам.

— Чувствуете разницу?

— Здесь выше.

— Поэтому и тёрло сильнее. А складку вы сверху добавили. Через день снова посмотрите, когда кожа и войлок улягутся.

Актон остался на три ночи. Мерин ходил без груза, припухлость уменьшалась, но надевать седло Терен пока не советовал. Юноша переписал ещё два счёта, помог сыну мастера держать тяжёлую упряжь при примерке и научился вырезать ровную полоску кожи, не тратя половину заготовки. За столом ему ставили отдельную чашку, хозяин обращался почтительно, однако условленные шесть серебряных за три ночи, еду и корм не скинул. Четыре бумаги и помощь в мастерской закрыли все восемь за седло; других денег за работу Актон не получал. Вечером третьего дня пришёл староста за ремнями и пожаловался, что некому проводить телеги по дороге к деревне.

---

Старосту звали Агел. Он был сухой, крепкий, с аккуратно подрезанной бородой и привычкой сначала пробовать затянуть любой ремень на одну дырку туже, чем следовало. Возле мастерской стояли четыре его односельчанина. Они забирали сбрую для мулов и собирались утром возвращаться с грузом: солью, железом, двумя маленькими бочками вина и мешками зерна, купленного после неудачного собственного урожая. На дороге видели подозрительных людей. Агел говорил об этом спокойно, но дважды переспросил Терена, не идёт ли кто-нибудь ещё в ту сторону.

— Господин Актон собирался вдоль берега, — сказал мастер. — Дорога у вас общая до старого каменного колодца.

Староста посмотрел на юношу, затем на лук, стоявший в чехле возле стены.

— Вы умеете им пользоваться, господин?

— Иначе не возил бы.

— У нас некоторые тоже возят. От этого на дороге не спокойнее.

Актон промолчал. Терен перестал сворачивать обрезки, ожидая продолжения. Юноша понимал, что его снова рассматривают как работника, но на этот раз не стал называть род. Он спросил, сколько телег, сколько мужчин и далеко ли деревня. Оказалось, шесть телег, девять мужчин и две женщины; путь до поворота занимал большую часть дня. Мерин мог идти налегке, а мешок Актона соглашались положить на повозку.

— Двенадцать серебряных до колодца, — сказал он. — Корм для обеих лошадей и еда отдельно за ваш счёт.

— За один день двенадцать? Мы тогда лучше сами.

— У гончара была одна телега и спокойная дорога. У тебя шесть, везёте вино и железо, впереди узкое место у оврага, а ты сам спрашивал о разбойниках. Девять мужчин есть, но пока они держат мулов и колёса, кому смотреть дорогу? За риск я и прошу больше.

— Тогда сами.

Агел взял ремни, но не ушёл. Попросил показать одну пряжку, придрался к шву, получил короткий ответ Терена. Потом вернулся к разговору.

— Восемь. Четыре утром, четыре у колодца. Еда наша. Лошадей накормим на остановке, сено есть.

— Овёс?

— Ячмень дадим. Овёс здесь не в каждом доме бывает.

— И мои вещи везёте до поворота.

— Если без сундука.

Так они договорились. Терен, когда крестьяне ушли, посоветовал взять утренние деньги до выезда, а не на первом привале. Актон ответил, что помнит. Мастер вернул ему починенное седло, но велел не нагружать мерина хотя бы ещё два дня. Юноша отдал шесть серебряных за три ночлега, свой стол и корм двух лошадей, спрятал остаток денег и сам проверил ремни на сумках. На этот раз он опустился на корточки и посмотрел, как лежит потник, прежде чем затянуть подпругу.

---

Ночью прошёл дождь. Утром колеи были полны мутной воды, и телеги двигались медленно, с частыми остановками. Актон получил четыре серебряных, отдал дорожный мешок на переднюю повозку и привязал мерина возле её задка. Староста ехал там же, на сложенных мешках. Одна из женщин, темноволосая, с широким ртом и тяжёлыми серьгами, всё время проверяла верёвку, державшую её корзины. Вторую Актон видел только мельком: она сидела на последней телеге под навесом из старого паруса.

К полудню дорога вышла на склон. Слева тянулся кустарник, за которым поднимался каменистый холм; справа землю прорезал овраг. Его ближняя сторона была крутой, гладкой от дождя, с редкой травой и обнажёнными корнями. Внизу бежала коричневая вода. Между краем и кустами оставалась полоса, достаточно широкая для разъезда двух телег. Актон ехал впереди и заметил человека лишь тогда, когда тот вышел из-за низкого дерева прямо на дорогу.

На человеке был короткий кожаный кафтан без рукавов. В руке — копьё. Он поднял ладонь и сказал, что впереди обвал, придётся заплатить тем, кто расчистил проезд. Актон придержал коня. Сзади скрипели колёса, и он сначала услышал, как Агел ругается на остановку, затем — чужой свист. В кустах слева показались ещё люди. Один нёс щит, двое — охотничьи луки. Ни кирок, ни лопат ни у кого не было.

— Назад! — крикнул Актон.

Он развернул гнедого так резко, что тот поскользнулся задними ногами. Первая стрела ударила в переднюю телегу и осталась торчать в борту. Возчик пригнулся, мул шарахнулся к оврагу. Агел соскочил с мешков и ухватил повод. Остальные ещё не понимали, что происходит: последняя телега продолжала напирать, женщина кричала, чтобы не давили её корзины, кто-то требовал пропустить его вперёд.

— Переднюю поперёк! Дышлом к оврагу! — Актон подъехал к возчику. — Слышишь? Заворачивай вправо!

— Там край, господин!

— Не в овраг. Вот сюда, к кусту! Староста, держи мула!

Он показал место рукой, затем вынул лук из чехла. Позади коротко закричали: на дороге появились ещё трое. Теперь Актон увидел, что отступать некуда. Телеги растянулись вдоль края, и требовалось только закрыть два конца, чтобы кусты остались снаружи, а овраг — за спиной. Но возчики вместо этого пытались обогнать друг друга. Один уже тащил свою лошадь мимо колёс, бросив телегу с зерном.

Актон поймал его за рукав.

— Последнюю разворачивай! Остальные подгоните вплотную, чтобы между бортами не пролезть!

— У меня лошадь единственная! Пустите, господин!

— За телегой ей безопаснее. Разворачивай, пока тебя не застрелили!

Стрела прошла рядом и ударила в мешок. Возчик перестал вырываться. Актон отпустил его и выстрелил в человека с копьём. Тот успел заслониться деревом; стрела чиркнула по коре. Юноша выругался, взял следующую. Он хотел стрелять быстрее, чтобы не дать людям из кустов подойти, но конь двигался под ним, мешая натянуть лук ровно. Пришлось спешиться и отвести животное внутрь ещё не закрытого пространства.

Переднюю телегу развернули с помощью троих мужчин. Мул упирался, дышло едва не сбило Агела в грязь. Задняя вставала медленнее: колесо попало в старую колею. Темноволосая женщина спрыгнула, подхватила лежавшую на грузе жердь и сунула под обод. Актон поставил ногу на край жерди, навалился вместе с возчиком. Колесо поднялось, телега качнулась и наконец пошла боком. Между её задком и крайним бортом осталось отверстие шириной в плечи.

— Мешки сюда! — приказал он. — И вилами держите, если полезут!

Кто-то притащил корзину с курами.

— Не это! Зерно!

Куры орали. Женщина ругалась громче них.

---

Актон насчитал не меньше дюжины нападавших. Они уже поняли, что обоз не разбежался, и остановились у кустов. Один лучник опустился на колено, выбирая цель между бортами. Актон встал за передней телегой, положил стрелу и дождался, когда тот поднимется. Он целился в грудь, но попал ниже, возле пояса. Человек согнулся и исчез из виду. Следующий выстрел ушёл в щит. Древко качнулось, застряв в обтянутых кожей досках, и владелец щита поспешно присел.

— Уходите! — крикнул Актон. — Здесь вам ничего не взять!

Ответом был удар камня в борт. Потом несколько мужчин побежали сразу, двое к передней телеге, остальные к середине. Актон успел выпустить ещё одну стрелу, прежде чем пришлось отступить от края. Человек с топором вцепился в борт, поставил ногу на ступицу. Крестьянин ткнул в него вилами слишком высоко, задел рукав и получил удар по древку. Топор соскользнул, разрубив пальцы на левой руке крестьянина. Тот выпустил вилы и закричал.

Актон выстрелил почти в упор. Стрела вошла под ключицу. Нападавший ещё держался за борт, глядя на торчащее древко, затем ноги соскользнули с колеса. Он упал наружу, увлекая топор, и на мгновение передняя телега освободилась. Юноша потянулся к колчану, но сзади завизжал мул. Один из разбойников просунул копьё между колёсами и ударил животное в заднюю ногу. Мул рванул упряжь, телега содрогнулась. Бочка покатилась и прижала кому-то голень.

— Отстегните постромки! — кричал возчик. — Он всё развалит!

Актон не знал, где нужный ремень. Он схватил первый попавшийся, дёрнул пряжку, но она не поддавалась под нагрузкой. Возчик оттолкнул его плечом и полез сам. В это время через среднюю телегу перевалился человек в сером колпаке. Он скатился на мешки, вскочил и ударил коротким клинком мужчину, державшего мула. Лезвие распороло рукав. Животное дёрнулось, Актон отступил к колесу и не успел взять стрелу.

Он бросил лук под телегу и выхватил кинжал. Человек в колпаке повернулся к нему, тяжело дыша через открытый рот. На верхней губе белела пена. Актон отмахнулся первым, слишком широко; противник ударил его рукой в плечо и прижал к борту. Кинжал оказался между ними. Юноша чувствовал запах мокрой шерсти, чужой локоть давил на горло. Он пытался развернуть кисть, но рукоять скользила в ладони.

Сбоку ткнулись вилы. Один зуб вошёл в бедро нападавшего, второй прошёл мимо. Тот взвыл и ослабил хватку. Актон толкнул его, ударил кинжалом под рёбра, не почувствовал почти никакого сопротивления и отдёрнул руку. Человек опустился на колено. Возчик ударил вилами ещё раз, уже обеими руками. Актон отвернулся, вытащил лук из-под телеги и только тогда заметил, что сам всё ещё держит кинжал.

Середину удержали. Двое крестьян кололи поверх борта, темноволосая женщина подавала им жерди и камни. У задней телеги разбойник схватился за обруч бочки, пытаясь забраться выше, но получил удар деревянным молотком по пальцам. Второй лучник нападавших перебежал к краю оврага, надеясь обойти повозки. Под ним поехала глина. Он упал на бок, съехал ниже и стал карабкаться обратно, хватаясь за траву. Актон навёл на него стрелу, но человек успел скрыться за выступом берега.

— По левому краю смотрите! — сказал юноша, сам удивившись хриплому голосу. — Из кустов сейчас снова пойдут.

Однако оттуда уже вытаскивали раненого. Человек с копьём что-то кричал своим, показывая назад. Ещё один стоял, пригнувшись за щитом, и не двигался, пока остальные отходили. Актон выстрелил ему под ноги; стрела вошла в землю. Затем взял следующую и держал лук натянутым, хотя плечо болело и рука дрожала. Щитоносец отступил, повернулся и исчез за деревьями. Почти сразу оттуда послышалась ругань: кого-то не могли поднять.

Никто из крестьян не побежал следом. Актон тоже не предложил. Он стоял возле борта, пока не заболели пальцы, затем медленно отпустил тетиву. В обозе всё ещё кричали, но уже друг на друга. Раненый мул бил копытом, мужчина с разбитой рукой требовал воды, а хозяин бочки пытался понять, почему из неё течёт вино. Над краем средней телеги торчали два сломанных древка. На одном болтался клок серой шерсти.

---

Актон вышел за переднюю повозку только после того, как дважды обошёл взглядом кусты. Человек с его стрелой под ключицей лежал лицом в грязи. Дальше, у дерева, темнело пятно крови, но раненого лучника унесли. Юноша подобрал неповреждённую стрелу, ещё одну сломал, пытаясь вытащить из щита, брошенного на дороге. Затем вернулся внутрь ограждения. Его мутило. Он сел на край колеса, приложил ладонь к шее и почувствовал под пальцами начинающийся отёк.

Агел подошёл с бурдюком.

— Выпейте, господин. Только немного. Воды дальше мало.

Актон сделал два глотка. Староста посмотрел на окровавленный кинжал у него на коленях.

— Вы его вытрите. А то потом не отчистите.

— Тряпку дай.

Агел оторвал полосу от разрезанного мешка. Пока Актон вытирал клинок, рядом снимали сапоги с мёртвого нападавшего. Это делал тот самый возчик, который в начале хотел бросить обоз и увести лошадь. Его трясло, поэтому ремешок никак не развязывался. Он попросил нож. Никто не дал, и тогда он перерезал ремень о торчащий край железной скобы.

— Сапоги мои, — сказал он, не поднимая головы. — Я его вилами.

— Сначала раненых перевяжите, — ответил Актон.

— Уже перевязывают.

Руку крестьянина обмотала вторая женщина, выбравшаяся из-под парусины. Ей было около тридцати, у виска прилипла к коже мокрая прядь. Она велела одному из мужчин держать пострадавшего за плечо и затянула полотно. Тот зашипел, попытался выдернуть кисть. Женщина сказала, что если он хочет, чтобы она завязывала одной рукой, то пусть сперва перестанет второй ей мешать. Актон услышал своё имя: староста спрашивал, можно ли теперь разворачивать телеги.

— Одну за другой. Остальные пока пусть стоят. И кто-нибудь должен смотреть на кусты.

Он поднялся, но голова закружилась. Пришлось ухватиться за борт. Женщина, закончившая с повязкой, подошла и попросила показать шею. Актон расстегнул ворот. Она осмотрела синяк, спросила, легко ли глотать, затем посмотрела на его порезанную ладонь. Повреждение оказалось неглубоким: он сам задел себя лезвием, когда пытался освободить руку. Юноша только сейчас почувствовал жжение.

— Это обмоем, когда воды наберём, господин. Пока замотайте чистым. Меня Эвна зовут. Если опять закружится, садитесь, не ждите, пока упадёте под колёса.

— А я Мелисса, — сказала темноволосая, поднимая с дороги свою корзину. — Если найдёте курицу с белым хвостом, она моя. Остальные тоже мои, но эту легче узнать.

---

До каменного колодца добрались к вечеру. Раненый мул шёл плохо, второму раздробило ногу под коленом, и его пришлось добить. Телегу с железом перецепили, часть груза переложили к зерну. За добитого мула Менон весной заплатил сто двадцать серебряных — в пятнадцать раз больше всей платы Актону. Об этом он теперь повторял каждому, кто подходил помочь; раненого животного, вытекшего вина и порванных мешков в этот счёт ещё не включал. На остановках все молчали, потом начинали одновременно обсуждать, кто что видел, и сердились, когда их перебивали. Актон ехал рядом с последней повозкой. Он несколько раз оглядывался, ожидая преследования. Кусты вдоль дороги теперь казались слишком удобными для человека с луком.

У колодца он отвязал своего мерина и подошёл к Агелу. Староста сидел на борту и считал порванные мешки. Рядом стоял возчик с чужими сапогами, перекинутыми через плечо. Актон напомнил об оставшихся четырёх серебряных. Агел полез за кошелем, затем остановился и посмотрел на повязку на руке юноши.

— У нас теперь убытки, господин, больше, чем товара осталось целого. Вы сами видели.

— Я видел. Мы договорились на восемь.

— Четыре вы получили. А отбивались все. Ликон вон руку едва не потерял, у Менона мул погиб. Если бы вы одни нас защитили, разговор другой.

Актон некоторое время смотрел на него, не понимая, шутит ли староста.

— Я обещал проводить обоз. Я его проводил. Или, по-твоему, надо было велеть вам сидеть и смотреть, пока я дерусь?

— Я не это говорю. Я говорю, у людей денег мало. Им ещё домой возвращаться и всё чинить.

— Четыре серебряных — мои деньги.

Возчик с сапогами отошёл. Эвна, наполнявшая бурдюк, перестала смотреть в их сторону. Мелисса возилась с корзинами, но двигалась медленнее. Актон почувствовал, как злость поднимается к лицу. Можно было назвать Агела лжецом при всех, потребовать свидетелей. Только свидетели были его односельчанами, а сам Актон — человеком, который утром встретился им на дороге. Он уже открыл рот, когда староста достал две монеты.

— Две сейчас. Две в деревне. Там ужин будет, ночлег. Вы ведь всё равно дальше до темноты не дойдёте.

— Мы условились на четыре у колодца. Если хочешь отсрочку для двух, скажи прямо. До деревни доеду, но за ожидание — ужин и ночлег за твой счёт, сверх восьми.

— Пусть будет так. Последние две получите в деревне.

— И корм обеим лошадям.

— Накормим.

— Сено и ячмень. Не из моей платы.

Агел помедлил.

— Хорошо, господин.

Актон забрал две монеты и вернулся к гнедому. В седло сел не сразу: пришлось подтянуть узел на повязке. На коже под тканью засохла чужая кровь.

---

Деревня стояла в стороне от моря, за складкой холма. Между домами сушились рыболовные сети, но пахло здесь прежде всего навозом и дымом от сырых веток. Обоз встретили шумно. Женщины побежали к раненым, дети облепили телегу с пробитой бочкой. Староста велел разойтись и сам начал рассказывать о нападении, показывая, откуда лезли разбойники. Актон услышал слова «мы развернули» и «мы не дали», но спорить не стал. Он искал глазами место, где можно поставить лошадей.

Мелисса отвела его к своему двору. У неё был пустой закуток в сарае, сухая солома и запирающийся ларь, куда она предложила убрать сумки. Актон сперва проверил крышу, затем расседлал животных. Мерин, освободившись, потянулся к сену. Юноша осмотрел его спину и увидел, что припухлость почти сошла. Эвна принесла тёплую воду. Она жила через два двора, была вдовой и держала вместе с Мелиссой несколько овец; об этом они рассказали, пока Актон смывал грязь с рук.

— У старосты деньги получишь? — спросила Мелисса у Эвны.

— Он сказал, утром.

— Он мне за шерсть тоже утром обещал. Правда, не уточнил, в каком месяце.

Актон поднял голову.

— Он и тебе должен?

— Должен. Только у меня его жена ткет, так что я могу подождать. Вам бы лучше не ждать.

Она подала чистое полотно и велела Эвне принести мазь для ссадины на шее. За ужином Актона посадили на лучшее место, отдельно поставили миску с тушёной фасолью и кусок солёной рыбы. Хозяйки ели позднее, пока он осматривал стрелы. Из тех, что успел выпустить, вернулись не все. Одно древко повело, два наконечника остались у разбойников. Ещё одно древко он сам сломал у щита, зато железо сохранил. Простая готовая стрела стоила серебряный, ровная, хорошо оперённая — два; двадцать таких могли обойтись дороже семейного лука. Потерянное не означало немедленной траты, но пополнить колчан теперь предстояло за свой счёт. Актон разложил оставшиеся на лавке и стал счищать налипшую землю.

Утром выяснилось, что Агел уехал за мастером для телег. Мелисса сообщила об этом, когда принесла хлеб. Потом попросила господина взглянуть на ручной жернов: после перевозки верхний камень перекосился, молоть стало трудно. Актон ответил, что в мельницах не разбирается. Она заверила, что разбираться не нужно, только немного приподнять, чтобы Эвна поправила деревянную прокладку. Юноша доел хлеб и пошёл посмотреть.

Камень оказался тяжёлым, с трещиной возле края. Мелисса сняла верхнюю рукоять, Эвна принесла два бруска. Актон обхватил жернов, попытался поднять и тут же почувствовал боль в порезанной ладони. Пришлось обмотать её ещё одним слоем ткани. Он упёрся ногами, подхватил камень снизу, и женщины быстро подсунули бруски. Под основанием обнаружилась щепка, попавшая не туда при сборке.

— Вы говорили — немного приподнять, — заметил он, переводя дыхание.

— Мы и просили немного, господин. Совсем уносить его не надо.

Эвна рассмеялась и едва не уронила прокладку. Мелисса поймала её за рукав, велела не трясти руками и сама вытащила щепку. Когда жернов поставили обратно, рукоять пошла легче. Актон повернул её несколько раз, прислушиваясь к шороху. Мелисса подсыпала зерна. Из щели показалась мука. Она потрогала её пальцами и сказала, что теперь господин может отпустить: дальше она справится.

Во дворе тем временем чинили телеги. Актон пришёл забрать свой дорожный мешок и задержался возле передней повозки, где стрела пробила доску. Мастер попросил подержать борт, пока он выбивает погнутую скобу. Затем понадобилось перевернуть снятое колесо. Юноша хотел уйти, но увидел Ликона с перевязанной рукой, тщетно пытавшегося одной ладонью затянуть ремень. Помог ему, потом подал мастеру молоток. К полудню собственные вещи всё ещё лежали неразобранными.

Агел появился, когда новую доску уже примеряли к борту.

— Хорошо, что задержались, господин. У нас нынче рук не хватает.

— Я задержался за деньгами.

Староста вздохнул, словно этот разговор был неожиданным. Выдал две монеты, затем напомнил, что ночлег и еда тоже чего-нибудь стоят. Актон убрал деньги прежде, чем ответить.

— За них мы договорились у колодца. И за корм. Спроси Мелиссу, она слышала.

Женщина, стоявшая у колеса, выпрямилась.

— Слышала. Сено я дала своё. С вас ещё мера ячменя, Агел.

Староста посмотрел на неё, потом на Актона, пожал плечами и ушёл к другим телегам. Юноша продолжил держать доску. Мастер забил скобу и только после этого разрешил отпустить. На дереве остался тёмный след от повязки.

---

За новую полоску полотна и кусочек мыла Актон оставил Мелиссе шесть медяков. За первую ночь, ужин и корм должен был платить Агел; вторую ночь и оставшуюся еду хозяйки предложили в благодарность за помощь с жерновом и телегой, а сено и ячмень — за утреннюю работу с колесом. Дополнительных денег с Актона не требовали. Вечером у Мелиссы нагрели воду для мытья. Актон сначала решил, что достаточно будет таза, но хозяйка показала на закуток за сараем, куда уже поставили бадью. Она принесла его выстиранную рубаху и предупредила, что та ещё сырая у ворота. Эвна повесила на верёвку кусок парусины, закрывая проход со двора. Пока юноша раздевался, обе стояли по другую сторону и обсуждали, сколько мыла ушло на рукава. Он слышал каждое слово.

— Если ещё раз повезут вино в такой бочке, я рядом не сяду, — говорила Мелисса.

— Это у него на рукавах не вино.

— Я знаю. Про вино я вообще.

Актон смыл с себя дорожную грязь, осторожно вытер шею и надел чистую рубаху. После горячей воды тело налилось приятной тяжестью. За ужином дали молодое вино, хлеб и жареные яйца с зеленью. Он ел медленно, впервые за несколько дней не поглядывая на дверь. Мелисса убрала посуду, а Эвна осталась у стола, спрашивая, далеко ли он собирается. Юноша назвал прибрежную дорогу и признался, что дальше ещё не решил.

— Значит, никто не ждёт? — спросила она.

— Пока нет.

— Тогда утром можете не спешить. У нас тут петух раньше света орёт, всё равно разбудит.

Мелисса, вернувшись, поставила перед ним ещё вина. Села на край соседней скамьи, достаточно близко, чтобы их колени почти соприкоснулись. Актон замолчал. Он замечал её взгляды ещё днём, но теперь не был уверен, что правильно понимает происходящее. Эвна смотрела на него без смущения, только улыбка стала тише. Мелисса спросила, не мешает ли повязка, и взяла его ладонь, проверяя узел.

— Не болит, — сказал он.

— Хорошо. А то Эвна переживала, что вы сегодня совсем умаялись.

— Я этого не говорила, — ответила та. — Я говорила, что ему бы выспаться.

— Выспится.

Мелисса отпустила его руку, но не отодвинулась. Актон поставил чашку. Он мог бы спросить прямо, однако слова казались либо слишком грубыми, либо глупыми. Вместо этого осторожно коснулся её пальцев. Она повернула ладонь и задержала его руку в своей. Эвна поднялась закрыть дверь на улицу. Когда вернулась, Актон уже целовал Мелиссу, неловко наклонившись через угол стола.

Позднее они поднялись на сеновал. Эвна несла одеяло, Мелисса шла впереди и предупредила о сломанной перекладине. Актон ударился плечом о балку, обе женщины рассмеялись, затем Мелисса обернулась и приложила палец к его губам: соседям незачем слушать. Он задержал её руку и поцеловал ладонь. Наверху было темно, пахло сухой травой и тёплым деревом. Одеяло зацепилось за торчавший сучок, и некоторое время все трое распутывали его, мешая друг другу.

Утром Актон проснулся от света, пробивавшегося сквозь щели. Рядом лежала Эвна, подложив ладонь под щёку. Мелиссы уже не было. Он нашёл рубаху, вытряхнул из неё травинки и попытался тихо спуститься, но доска под ногой скрипнула. Эвна открыла глаза, улыбнулась и показала на его волосы. Там торчал длинный стебель с семенами. Актон вытащил его, посмотрел и бросил вниз.

— Это зря, господин, — сонно сказала она. — Мелисса сено считает.

Во дворе хозяйка переливала молоко через ткань.

— Хлеб на столе. Как поедите, помогите колесо подкатить. Мужики уже пришли, а вы ещё наверху.

Актон остановился на лестнице.

— Я думал сегодня уехать.

— Так колесо вам и не помешает. Оно на полпути до ворот.

Он посмотрел на неё, и Мелисса не выдержала, улыбнулась. Однако колесо действительно требовалось подкатить. После завтрака Актон вместе с возчиком поставил его к телеге, помог приподнять ось и только тогда вернулся за лошадьми. Эвна принесла мешочек свежей крупы — несколько пригоршней на два дня, а не полный торговый мешок. На этот раз он развязал горловину, взял горсть из середины и понюхал. Женщина сперва удивилась, потом сказала, что такую проверку выдержит.

Перед отъездом Мелисса выдала обещанный старостой ячмень. Она сама наполнила мерку, провела палочкой по краю и ссыпала зерно в мешок. Актон поблагодарил обеих. Эвна поправила ему ворот, скрывая синяк на шее, а Мелисса напомнила, что свежую повязку следует сменить вечером. Они не просили обещать возвращение. Юноша тоже не стал говорить того, в чём не был уверен. Он вывел гнедого, проверил потник и закрепил вещи так, чтобы мерин шёл почти налегке.

У ворот его окликнул Агел. Из деревни собирались везти к побережью две корзины сыра; староста хотел узнать, не согласится ли господин прихватить их на свободную лошадь. Актон остановился, но повода не выпустил.

— Сколько весят и кому отдавать?

Агел назвал получателя, начал объяснять дорогу.

— Сначала о плате, — перебил юноша. — И кто оплатит корм. Мерин сейчас без груза не потому, что мне нечего на него положить.

Староста посмотрел на него, затем позвал человека с корзинами. Актон спешился. Пока сыр выносили на весы, он вернулся к мерину и ещё раз провёл ладонью по зажившей спине.

— Шесть серебряных, — сказал Актон, когда корзины взвесили. — За обе. Половину дам гнедому, половину повезу сам у седла; мерина сегодня грузить не буду. Еда и корм до места — ваши.

— За несколько часов? — Агел приподнял корзину, словно хотел доказать, что она ничего не весит. — Три хватит. Дорога сухая, к полудню будете там.

— Ты уже обещал мне деньги у колодца. Сыр тоже будешь оплачивать завтра?

— Четыре сейчас. За сухую дорогу два уступите. Получатель даст хлеба с сыром и накормит обеих лошадей; я напишу ему. Ночевать не придётся.

Актон ещё раз проверил вес корзин и согласился на четыре серебряных вместо шести. Монеты Агел отдал у весов, прежде чем сыр уложили в поклажу. Записку получателю юноша прочёл сам: про еду, сено и зерно там было сказано, про удержание из платы — нет. Груз распределили на гнедом так, чтобы он не мешал ногам; мерин пошёл следом почти налегке. До покупателя добрались в тот же день.

Глава 4 Тридцать пеших

Получатель сыра остался недоволен подсохшей коркой и после того, как прочёл записку Агела. Он снова вынул из корзины головку, надавил на неё большим пальцем и объявил, что договаривался о другом. Актон указал на целые перевязки: обе корзины доставлены, за дорогу староста уже отдал четыре серебряных, а о качестве товара пусть спорят между собой. Получатель поворчал, но сыр оставил и предложил подрепиться с дороги. Предложенный хлеб с сыром Актон съел, обеим лошадям дали сено и зерно; за это с него ничего не удержали.

Уходя, он купил у того же человека ещё хлеба, уже на дорогу. Продавец отрезал кусок от свежей буханки и запросил шесть медяков.

— За четыре на рынке дают не меньше, — сказал Актон. — Отрежь на четыре.

Продавец посмотрел на нож, потом на хлеб и оставил кусок целым. Актон отдал четыре медяка, убрал покупку и вывел лошадей со двора. Мерин шёл без корзин: сыр юноша довёз на гнедом, как обещал Агелу. Спина старой лошади зажила, однако Актон теперь проверял её при каждой остановке, даже если приходилось ради этого распускать все крепления.

За селением дорога поднялась между оливковыми рощами. Море осталось слева, временами показываясь в просветах: ровное, бледное, без видимых с берега волн. Актон свернул к мастерской, где на длинной доске сохли свежие древки. После боя у телег стрел осталось мало, а покупать их по одной выходило дороже. Мастер предложил два десятка готовых за тридцать четыре серебряных: двенадцать ровных, хорошо оперённых — по два, восемь простых — по серебряному, ещё два за подбор и увязку.

— За стрелы выходит тридцать два, — возразил Актон. — Подберу сам, верёвка у меня есть.

— Подбирайте. Только за простые как за дорогие не спрашивайте.

Договорились на тридцати двух за все двадцать стрел. Юноша проверил, не шатаются ли наконечники, прокатил несколько древков по столу и попросил заменить три, которые качались.

— На солнце выправите, господин.

— Тогда сам выправь. Я подожду.

Мастер посмотрел на него, взял кривые стрелы и достал другие.

За три кривых мастер дал три прямых по той же цене, без доплаты. Актон отдал тридцать два серебряных; после хлеба и этой покупки осталось двенадцать серебряных и два медяка. За хорошую стрелу подёнщику иной раз приходилось работать два дня, а вся связка обошлась дороже трёх дорожных луков по десять серебряных. Не все прежние стрелы пропали у телег, но бой заставил потратиться сейчас, когда деньги были нужны на еду и корм. Зато теперь у Актона было тридцать шесть стрел: двадцать четыре в колчане и ещё двенадцать в свёртке возле седла. Вечером он испытал новые на выброшенной плетёной корзине, набитой сухими водорослями. Сначала стрелял с земли, затем сел на гнедого. Конь поворачивал голову на каждый скрип тетивы, и первые две стрелы ушли в сторону. Актон перестал торопиться, дал ему постоять, погладил шею и попробовал снова.

Стрельба с неподвижного коня удавалась. На шагу получалось хуже. Он несколько раз спешивался, искал стрелы в траве и возвращался к корзине, всё больше сердясь на собственную неловкость. Все выпущенные в корзину и мимо неё стрелы он подобрал, проверил и снова уложил на места. К закату утомились оба. Юноша снял тетиву, осмотрел семейный лук и убрал его в чехол. Старый дорожный лук, которым он упражнялся дома, остался привязанным к вьюку: его Актон пока не решался продать, хотя две тетивы и два чехла занимали лишнее место, а за исправный дорожный лук можно было выручить около десяти серебряных.

На ночлег он попросился к углежогам. Те разрешили лечь под навесом за два медяка, если он поможет отнести мешки с углём к дороге; вода была общей, лошади могли пастись на вырубке, своё зерно Актон сохранил. Денег за сено с него не брали, потому что сена у углежогов не было. Он отдал последние два медяка, перенёс мешки, и тогда его предупредили, что за поклажей следует смотреть самому: у них собака уносит всё кожаное.

— Сапоги тоже? — спросил Актон.

— Особенно сапоги, господин. Хорошие прячет, плохие возвращает. Разбирается лучше нас.

Юноша подвесил сапоги на перекладину, положил сумки под голову и утром обнаружил, что собака стащила пустой чехол от точильного камня. Такой чехол стоил четыре медяка; сам камень, к счастью, лежал в сумке. Покупать новый чехол пока не пришлось: Актон завернул брусок в тряпицу.

К разорённому селению он вышел на следующий день, когда солнце ещё не поднялось над холмами. Издали дворы выглядели обыкновенно: низкие крыши, ограды, два тополя возле колодца. Дым шёл только от одного дома. Актон решил, что хозяева рано затопили печь, и направился туда спросить о воде. Лишь у крайнего огорода заметил вывороченную калитку и рассыпанное зерно. На грядках лежала перевёрнутая корзина; возле неё сидела курица, спокойно выбиравшая из земли зёрна.

Юноша остановил гнедого. Мерин подошёл сзади и ткнулся мордой ему в сапог. В селении было слишком тихо для утра: ни разговоров у колодца, ни скрипа ворот, ни стука вёдер. Актон отвёл животных за остатки каменной ограды и пошёл пешком. У первого дома дверь висела на одной петле. Во дворе лежал мужчина, зацепившийся ногой за порог. С той стороны, откуда смотрел Актон, лица не было видно, только босая ступня и рука, покрытая мухами.

Он вернулся к лошадям, стараясь не наступать на сухие ветки. Теперь дым над крышами казался другим, густым, с серыми клочьями золы. Можно было объехать деревню, подняться на дорогу и искать людей дальше. Актон уже взял повод, когда услышал удар. Затем ещё один — глухой, из-за длинного строения на склоне. Кто-то стукнул в деревянную дверь и сразу замолчал. С другой стороны овчарни донёсся мужской голос.

— Ещё раз в ударишь — выведу к мужикам. Каждый вдует по разу, а которые по два. К утру сама взвоешь, чтоб придушили. Сиди тихо.

Актон привязал лошадей в заросшей ложбине. Лук взял с собой, проверил кинжал в ножнах. Он не собирался драться: хотел посмотреть, сколько там людей, и уйти. У овчарни нашлась низкая стена, за которой можно было пройти согнувшись. Через провал в кладке юноша увидел костёр, два котла и людей, разбиравших вещи возле телеги. В стороне сидели связанные крестьяне. Один держал голову так низко, что подбородок почти касался груди.

Разбойников оказалось больше, чем он ожидал. Актон считал тех, кого видел, затем начинал заново, потому что они переходили с места на место. Двадцать шесть у огня и телеги, ещё четверо возле овчарни — тридцать вместе с человеком в красной шапке. Когда все на мгновение остановились послушать его ругань, Актон проверил счёт. Лошадей не было. Два небольших осла стояли под деревом, привязанные к одной верёвке. Мужчина в красной шапке ругал человека, пытавшегося погрузить на телегу слишком большой сундук. Рядом смеялись. Актон медленно отступил к стене.

Тогда изнутри раздался шёпот:

— Господин.

Он обернулся. Между двумя камнями смотрел глаз.

— Не стойте здесь. Он сейчас обойдёт.

Актон опустился на колено.

— Кто ты?

— Кора. Откройте сзади, там засов. Только тихо.

— Здесь много людей.

— Я знаю. Пожалуйста.

Голос был взрослый, хриплый. Актон заглянул за угол. У задней двери никого не оказалось; поперёк неё лежала жердь, продетая в железные скобы. Он мог снять её и уйти вместе с пленницей, не показываясь у костра. Расстояние до лошадей было небольшое. Юноша переложил лук в левую руку, ухватился за жердь и потянул. Дерево застряло. Пришлось приподнять дверь плечом, чтобы освободить скобу. Изнутри ему помогли.

Кора выскользнула наружу, придерживая порванную юбку. На ногах у неё были разные башмаки, один без завязки. Она прищурилась на свет, увидела лук и сразу посмотрела за спину Актона, словно ожидала там ещё кого-нибудь. Юноша приложил палец к губам и повёл её к стене. Они успели пройти несколько шагов, когда башмак слетел. Кора вернулась за ним. В тот же миг за углом появился мужчина с миской.

Некоторое время все трое смотрели друг на друга. Потом человек уронил миску и закричал.

Актон поднял лук. Стрела ударила в дверь возле мужского плеча. Тот отшатнулся, схватился за нож, но преследовать их не стал. Юноша бросился к лошадям, слыша за собой дыхание Коры. Она бежала, придерживая башмак в руке. У ограды зазвенело железо, кто-то громко потребовал перекрыть дорогу. Когда Актон обернулся, из-за овчарни уже выходили люди.

Кору он посадил на мерина, сбросив с седла сумки. Девушка цеплялась за переднюю луку обеими руками, мешая ему подтянуть подпругу. Актон прикрикнул, она сразу убрала пальцы. Он перекинул через гнедого свой дорожный мешок со знаменем, остальное бросил под куст. Котелок покатился вниз и зазвенел о камень. На поиски не было времени. Юноша вскочил в седло и повёл обоих через ложбину, придерживая мерина за длинный повод.

Сначала они шли рысью. За спиной кричали, но до лошадей ещё было далеко. На подъёме Актон оглянулся и увидел людей, бегущих поперёк склона: они пытались выйти к дороге раньше него. Один остановился, поднял лук. Стрела прошла мимо, даже не задев кустов. Юноша пригнулся, хотя понимал, что это уже бесполезно. Мерин начал отставать. Кора подпрыгивала в седле и никак не могла найти стремена.

— Ноги поставь! Ниже ищи!

— Я не умею, господин!

Актон натянул повод. Соскочил, поймал её ступню, помог попасть в стремя. За это время преследователи заметно приблизились. Он встал возле гнедого и выстрелил в ближайшего. Человек споткнулся, ухватился за бедро и сел. Остальные остановились возле него. Актон взял следующую стрелу. Теперь руки слушались лучше: он стоял на земле, расстояние было понятным, цель не пряталась за телегой. Второй разбойник упал на колени, пытаясь удержать выпавший топор.

— Поезжай вдоль этой канавы, — сказал юноша Коре. — Где два дерева, свернёшь за холм.

— Там дорога к старой давильне. Я знаю.

— Там есть люди?

— Должны быть. Если туда не приходили.

— Езжай. Не останавливайся.

Она посмотрела на сумки у него за седлом.

— А вы?

— Я догоню.

Актон отпустил повод мерина и ударил ладонью по его крупу. Лошадь пошла, затем прибавила шаг. Кора оглянулась один раз и скрылась за кустами. Юноша снова сел на гнедого. Он ещё мог уйти вместе с ней. Но на склоне стояли двое раненых, остальные держались в стороне от них, и впервые за всё утро Актон почувствовал, что положение зависит от него. Он повернул коня боком, выбрал человека с луком и натянул тетиву.

Стрела легла коротко. Лучник ответил сразу. Актон услышал удар в землю возле переднего копыта и потянул коня прочь.

За холмом лежала широкая полоса старых пастбищ. Местами торчали камни, но между ними можно было двигаться без опасения попасть в яму. Дальше белела дорога к морю. Юноша остановился там, где видел весь склон, и дождался преследователей. Они выходили не толпой, а небольшими группами. Мужчина в красной шапке размахивал коротким копьём, указывая людям места. Два лучника держались с ним; третий шёл выше, стараясь обойти справа.

— Господин! — крикнул красная шапка. — Девку оставь, и разойдёмся!

Актон не ответил.

— Она чужая! Ты не знаешь, за что её держали!

Юноша сдвинул колчан. Слова долетали отчётливо, значит, расстояние было не таким большим, как ему хотелось. Он разглядел на красной шапке тёмную полосу пота, на плече у человека — металлические пластинки, пришитые к кожаной основе. Чуть позади стоял худой разбойник с длинным лицом. Он держал маленький щит перед грудью, но ноги оставались открытыми. Актон выстрелил и попал в щит. Человек присел.

— Сардин, давай с двух сторон! — закричали снизу. — Чего с ним говорить?

Теперь имя у красной шапки появилось.

Актон отъехал прежде, чем группы успели разойтись. Гнедой был свеж, люди уже тяжело дышали после подъёма. Юноша позволил им приблизиться, остановил коня и снова выстрелил. Один из преследователей схватился за шею. Он сделал несколько шагов, опустился на колени и лёг на бок. Актон увидел кровь между пальцами, затем отвёл глаза к следующей цели. Лук показался тяжелее. Он выпустил стрелу слишком рано, когда конь ещё двигался, и промахнулся.

Вскоре люди перестали бежать прямо на него. Они расходились шире, занимали камни, ждали, пока он сам приблизится. Сардин держался в середине, посылая вперёд тех, у кого были щиты. Актон пытался обойти их слева и заметил лучника лишь по поднятой руке. Удар пришёлся в седельную сумку. Гнедой шарахнулся. Юноша удержался, но выронил приготовленную стрелу. За спиной засмеялись, кто-то крикнул, что даст за его коня триста серебряных, если тому сперва прострелят хозяина, а не бок.

Он ушёл дальше, пока крики не стали неразборчивыми. Остановился за низким гребнем, спешился и проверил гнедого. Раны не было. Стрела прошила мешок и застряла в свёрнутом плаще. Актон вытащил её, выругался и увидел, что пробит ещё и бурдюк. Вода стекала по боку сумки. Он подхватил его, заткнул отверстие пальцем, но большая часть уже вылилась. Оставшееся выпил, обжигая пересохшее горло слишком быстрыми глотками.

На противоположном склоне снова показались люди.

К полудню он перестал понимать, почему они всё ещё идут за ним. Девушка давно скрылась, до сумок под овчарней можно было вернуться, а гнедой уже начал уставать. Однако каждый раз, когда Актон задерживался, на гребне появлялся кто-нибудь со щитом. Потом подтягивались остальные. Они шли медленно, стараясь не выходить на открытое пространство. Одни несли воду, другие помогали раненым. Сардин несколько раз отправлял людей вперёд в обход, и юноше приходилось менять направление. На этих обходах он выпустил ещё пять стрел: всякий раз торопился отогнать показавшегося впереди человека и ни разу не увидел попадания.

Он нашёл спуск к ручью и повёл коня вниз. Вода текла между плоскими камнями, неглубокая, но чистая на вид. Гнедой потянулся к ней прежде, чем Актон успел ослабить подпругу. Юноша стоял рядом, слушая жадные глотки, когда на другом берегу хрустнул куст. Из-за него поднялся человек с луком. Актон ударил коня по шее, пытаясь повернуть, и одновременно потянул за повод. Стрела щёлкнула по камню.

Он взлетел в седло кое-как, едва попав ногой в стремя. Конь поскользнулся на мокром выходе из ручья. Актон успел наклониться вперёд, но бедром ударился о луку. Боль отдалась до живота. Гнедой выкарабкался, понёс вверх, и только за поворотом юноша смог его остановить. Несколько мгновений он сидел согнувшись, не решаясь вдохнуть глубже. Затем спешился и ощупал передние ноги животного. На одной появилась свежая ссадина, но конь наступал ровно.

Актон проверил колчан. Осталось одиннадцать стрел; запасной свёрток ещё был цел. Он поправил одиннадцать древков в колчане, не развязывая запасные двенадцать, вытащил из мешка хлеб и попробовал есть. Во рту всё слипалось. Пришлось жевать маленькими кусками и держать их за щекой, пока не размокнут. Он снял седло, растёр мокрую спину коня полотном. Впервые с утра вокруг никого не было видно. Можно было отдохнуть хотя бы немного.

Гнедой опустил голову к траве. Актон сел рядом, положив лук поперёк колен, и почти сразу услышал голоса снизу.

— Вот след. Здесь поднимался.

Юноша выругался, надел седло, потянул подпругу. Ремень зацепился за край пряжки. Он дёрнул сильнее, попал пальцем между железом и кожей и от боли едва не выпустил лук. Из-за кустов показался круглый щит. Актон выстрелил под него. Человек вскрикнул и отступил, закрывая колено. За ним стоял другой, с копьём. Юноша направил коня прямо на открытый промежуток между ними и только тогда понял, насколько близко подпустил обоих.

Копьё пролетело сзади, задело плащ и упало. Актон не обернулся. Он ехал до тех пор, пока гнедой не начал тяжело мотать головой, затем осадил его до шага. Теперь болело всё: пальцы, бедро, плечо от постоянного натяжения. Под ремнём колчана кожу натёрло до жжения. Он попробовал передвинуть его на другую сторону и сразу понял, что так не сможет быстро брать стрелы. Вернул обратно.

После полудня Сардин вывел своих на ровное место и перестал прятаться. Впереди шли трое со щитами, лучники держались позади. Актон видел два лука; третьего человека не замечал с ручья. Он кружил на расстоянии, стараясь заставить их повернуться, и потратил ещё три стрелы, не остановив их. Одна вошла в землю, другая отскочила от щита, третья задела предплечье, но раненый остался в строю. Преследователи больше не бежали. Они шли туда, куда ему самому хотелось попасть, — к полосе зелени возле колодца.

Колокол над колодцем был разбит, крыша обвалилась. От старой усадьбы рядом оставались стены без перекрытий. Актон подъехал со стороны поля, но человек с луком уже стоял за камнями. Пришлось повернуть. Тогда юноша впервые подумал, что его не столько преследуют, сколько выталкивают от воды. Люди знали местность, а он выбирал дорогу по тому, что видел перед собой. Каждый удачный обход приводил его туда, где они ожидали.

Сардин вышел из-за щитов.

— Слезай, господин. Поговорим без стрельбы.

— Сначала людей отведи.

— Чтобы ты опять кого-нибудь подстрелил? Хватит. Лошадь отдашь, лук оставишь — пойдёшь к морю. Девку себе забирай, раз так нужна.

Актон посмотрел на людей за ним. Один сидел на камне, прижимая к боку свёрнутую одежду. Рядом лежал человек, которого принесли на двух жердях. Юноша не мог понять, жив ли он. Все смотрели в его сторону, и ни на одном лице не было того облегчения, которое бывает, когда спор подходит к концу.

— А что потом?

— Что потом?

— Когда слезу.

Сардин помолчал.

— Не зли людей. Я пока с тобой разговариваю.

Актон развернул коня и уехал. Сзади никто не крикнул, не выстрелил. Это оказалось хуже ругани.

Он нашёл неглубокую ложбину с жёсткой травой. Здесь можно было спрятать гнедого от чужих глаз, а самому подняться выше и наблюдать. До сумерек оставалось немного. Актон ослабил подпругу, дал коню пастись и лёг за камнем. Внизу люди устраивались в развалинах каких-то построек возле колодца. Они разожгли небольшой огонь, разложили вещи. Раненые оставались с ними; нескольких положили отдельно. Актон считал головы и сбивался, пока люди не расселись: до колодца дошли или были донесены двадцать семь. Человека, упавшего после попадания в шею, с ними не было; двое первых раненых тоже остались позади. Затем четверо взяли один бурдюк и ушли назад по дороге, к селению. В лагере осталось двадцать три человека, считая Сардина и лежачих.

Он мог бы воспользоваться этим и уйти на восток. Но без воды, с уставшей лошадью и незнакомой дорогой пришлось бы искать первый же населённый двор. Там его могли заметить раньше, чем он напоит коня. В лагере стояли бурдюки. Возле костра лежали два колчана. Он смотрел на них, пока не стало трудно различать предметы, и всё ещё убеждал себя, что только запоминает расположение.

В темноте стало холодно. Пот высох, рубаха прилипла к спине. Актон снял её, растёрся полотном и снова надел, потому что запасная осталась в брошенных возле овчарни сумках. Он проверил стрелы. В колчане осталось восемь, если считать ту, которую вытащил из плаща; двенадцать запасных по-прежнему лежали отдельным свёртком у седла. У неё было повреждено оперение. Юноша отложил её отдельно, потом передумал и вернул: выбрасывать сейчас хоть что-нибудь казалось глупым.

Коня он привязал в ложбине на длинном поводе, сняв седло. Гнедой стоял, опустив голову, и почти не щипал траву. Актон положил возле него плащ, сумку и обувь. Босые ноги сразу почувствовали холод земли. Он взял нож и пошёл вниз, стараясь запоминать камни. Лук оставил: ползти с ним между камней было неудобно, а стрелять в темноте он всё равно не рассчитывал. На полпути пришлось вернуться — забыл освободить ремень, которым хотел связать бурдюки.

У колодца разговаривали. Двое сидели спиной к огню, ели из одной миски.

— К утру уйдёт.

— Без лошади куда он уйдёт?

— На лошади и уйдёт, дурень.

— Сардин сказал, конь у него уже никакой.

— Сардин вчера сказал, что здесь овцы будут. Ты много овец видел?

Второй ничего не ответил. Актон лежал за стеной и чувствовал, как острый камешек давит в колено. Убрать его было нельзя: пришлось бы сдвинуться. Один из людей доел, облизал пальцы и лёг возле огня. Другой остался сидеть. Через некоторое время голова у него опустилась. Он вздрогнул, выпрямился, посмотрел вокруг и снова начал клевать носом.

Актон прополз вдоль стены. Бурдюки висели на выступающем камне, всего в нескольких шагах от часового. Рядом лежал колчан. Юноша коснулся его, пересчитал пальцами древки и осторожно потянул за ремень. Нижний край зацепился. Пришлось приподнять, затем вывернуть набок. Один наконечник звякнул о камень. Часовой шевельнулся. Актон замер, прижав колчан к земле.

Человек поднял голову.

— Кто там?

Из темноты ответил раздражённый голос:

— Спи уже.

— Я не сплю.

— Вот и молчи.

Часовой посидел ещё немного, потом укутал голову плащом. Актон дождался, пока дыхание станет ровным, и снял первый бурдюк. Тот оказался тяжёлым. Второй был полупустой, но юноша взял и его. Он связал горловины ремнём, подхватил колчан и пополз назад. В нескольких местах пришлось останавливаться, потому что вода плескалась слишком громко. За стеной кто-то стонал, просил поправить ногу. Никто не подходил.

До коня Актон добрался с рассечённой ступнёй. Он наступил на острый обломок и не заметил сразу; теперь по пятке текла кровь. Сел, прижал к порезу край полотна и только после этого открыл бурдюк. Вода была тёплая, с привкусом кожи. Он заставил себя пить медленно. Гнедой потянулся к горловине, и юноша налил ему в кожаное ведёрко, которое носил сложенным возле седла. Воду пришлось подавать несколько раз.

В украденном колчане оказалось двенадцать стрел. Три с толстыми древками он отложил: пользоваться ими из семейного лука боялся. Девять остальных были короче его собственных, но годились при неполном натяжении. Вместе с прежними восемью в колчане стало семнадцать пригодных стрел; ещё двенадцать своих оставались в свёртке. Актон попробовал натянуть тетиву с одной из коротких. Длины хватало, если не тянуть до привычного положения. Это было неудобно, но лучше пустого колчана. Он завернул ногу, надел сапог и лёг возле коня, привязав повод к запястью.

Спал он урывками. То слышал шаги, которых не было, то просыпался от того, что гнедой тянул руку к траве. Перед рассветом задремал крепче и открыл глаза уже от крика снизу.

В лагере обнаружили пропажу. Актон услышал имя часового, затем удар и длинную ругань. Он поспешно оседлал коня. За ночь животное отдохнуло, но при виде подпруги отвернуло голову, словно собиралось укусить. Юноша не стал затягивать сразу; погладил шею, подождал, потом подтянул ремень. Собирая вещи, он заметил, что один бурдюк подтекает возле шва. Эту воду выпил сам и дал коню. Целый привязал к седлу.

Когда он поднялся на склон, несколько человек уже шли к ложбине. Актон выстрелил в первого с земли и попал в плечо. Остальные бросились за камни. Он сел в седло, отъехал в сторону и увидел лучника, который пытался зайти выше. Тот ещё не натянул лук. Юноша остановил гнедого, выдохнул и выпустил свою длинную стрелу. Лучник упал на бок. Его товарищ подбежал, наклонился, но вместо помощи схватил колчан.

Актон выстрелил снова. Короткая чужая стрела ушла ниже, ударив в камень возле ног. Человек бросил колчан и скрылся. Теперь юноша знал, насколько иначе летят новые стрелы. Он положил следующую, целясь выше, но цели уже не было. Снизу выскочили трое. Актон дал коню развернуться, отъехал, дождался, пока люди остановятся, и выстрелил в того, кто оставался без щита.

Бегущий повернулся боком. Стрела вошла под рёбра. Он ещё несколько шагов нёсся по склону, затем опустился на четвереньки. Его спутники замедлились. Актон мог стрелять по ним, но вместо этого повернул к месту, где упал лучник. Ему были нужны стрелы, и он боялся, что их снова заберут. Спешившись, юноша взял колчан с шестью целыми стрелами, не глядя на лицо мёртвого. Пальцы у того ещё сжимали лук.

Возвращаясь в седло, Актон услышал свист и почувствовал удар по наружной стороне бедра. Нога онемела. Он дёрнулся, чуть не упал и лишь потом понял, что это камень. Один из разбойников стоял на гребне с пращой. Юноша выстрелил наугад, промахнулся и ушёл вниз. Бедро болело так, что он не мог удобно сесть. Пришлось ехать стоя в стременах, пока не скрылся за холмом.

На ровном участке гнедой внезапно споткнулся. Актон налетел животом на переднюю луку, потерял повод и схватился за гриву. Конь сделал ещё несколько неровных шагов, остановился. Юноша спешился, прихрамывая, и поднял переднюю ногу. Между подковой и подошвой застрял плоский камень. Крючок лежал в сумке. Пока Актон его искал, руки начали дрожать так сильно, что он высыпал на землю иглы Маркона и шесть серебряных монет из малого дорожного кошелька. Медяков после углежогов не оставалось; остальные шесть серебряных лежали в завязанном мешочке под знаменем.

Камень удалось вытащить не сразу. Гнедой вырывал ногу, пытаясь опереться на неё, а юноша не мог удерживать долго. Он отпустил, дал постоять, поднял снова. Когда камень наконец выпал, на копыте остался тёмный влажный след. Актон провёл коня несколько шагов. Тот прихрамывал, затем пошёл ровнее. Юноша не садился. Собрал все шесть монет, но двух игл не нашёл — по два медяка каждая, как покупал Маркон. Искать дальше не стал и повёл животное к длинной низкой гряде, за которой надеялся укрыться.

Люди появились прежде, чем он дошёл. На этот раз всего пятеро. Один нёс щит, остальные растянулись по полю, стараясь не приближаться друг к другу. Актон встал возле коня, взял лук. Щитоносец остановился.

— Хватит, господин. Мы уходим.

— Тогда уходите.

— Дорогу дайте.

— Она за вами.

— Там Сардин.

Актон посмотрел на остальных. Один держался за перевязанную руку. Другой был бос, сапоги висели у него на поясе. Они не выглядели готовыми к новому нападению, но юноша не мог забыть, как человек у ручья ждал, пока конь наклонится к воде. Он велел положить оружие и пройти левее. Щитоносец отказался. Несколько мгновений никто не двигался. Потом человек с перевязанной рукой бросил дубину.

Остальные последовали за ним не сразу. Щит лег на землю последним. Актон держал стрелу на тетиве, пока пятеро не отошли достаточно далеко. Один оглянулся и выругался. Юноша не ответил. Он не собирался гнаться за ними, даже если позже они снова возьмут оружие. Его нога болела, коню требовался отдых, а возле гряды виднелась тень, в которой можно было хотя бы несколько минут постоять.

Там он снял седло. Подпруга натёрла гнедому кожу; на спине проступили два мокрых пятна. Актон намочил полотно, вытер шерсть, проверил набивку. Ему хотелось лечь и не вставать. Вместо этого он жевал сухой хлеб, наблюдая за полем. Из трёх десятков людей, которых он видел у овчарни, часть лежала на дороге, часть ушла, оставшиеся собирались вокруг Сардина. Но сколько их ещё было, Актон не знал.

* * *

Вторую половину дня он провёл возле гряды. Уйти верхом сразу не решался, пешком двигался слишком медленно. Сардин несколько раз показывался вдали, но близко не подходил. Вместо него появились двое, прячущиеся за одним щитом. Они шли к брошенному оружию. Актон позволил им поднять копьё, затем вышел на открытое место. Когда один повернулся, он выстрелил. Человек упал на колено, щит накренился. Второй бросил его и побежал.

Юноша не преследовал. Он подошёл к раненому, держа стрелу наготове. Тот пытался выдернуть древко из живота и при этом непрерывно повторял, что сдаётся. Актон велел убрать руки. Человек послушался, потом снова схватился за стрелу. Он был старше юноши лет на десять, с редкой бородой и растрескавшимися губами. Возле пальцев расползалось тёмное пятно. Актон не знал, можно ли оставить его здесь, и не знал, куда взять.

— Воды, господин.

Юноша принёс кружку. Раненый пил, проливая на подбородок. Затем попросил повернуть его, потому что так больно лежать. Актон подложил под плечо свёрнутый чужой плащ и отошёл. Через некоторое время крики стихли. Когда он посмотрел снова, человек уже не двигался. Юноша долго стоял возле него, потом забрал кружку. На дне осталось немного воды с кровью.

К вечеру Сардин подошёл один. За ним, далеко, держались ещё несколько человек. Красной шапки на нём уже не было. Он нёс копьё и щит, шёл медленно, не скрываясь. Актон к тому времени снова оседлал гнедого, но сам оставался на земле. Между ними лежала полоса камней. Сардин остановился по другую сторону и посмотрел на мёртвого возле плаща.

— Сколько ты ещё будешь?

— Пока не уйдёте.

— Сам уходи. Никто тебя не держит.

— Вчера держали.

— Вчера ты моих людей стрелял.

Актон хотел ответить про селение, про связанных у овчарни, но понял, что разговор ничего не изменит. Сардин смотрел на коня чаще, чем на него. Юноша взял повод, поставил ногу в стремя. Человек с копьём сразу двинулся ближе. Актон вытащил ногу и поднял лук. Сардин остановился. Теперь стало ясно: он ждал мгновения, когда обе руки будут заняты.

— Завтра я тебя всё равно найду, — сказал разбойник.

Актон ничего не ответил. Сардин повернулся и ушёл.

* * *

Ночью юноша сменил место дважды. Сначала отвёл коня за гряду, потом, услышав далёкий стук камней, ушёл ещё ниже, к заброшенным загонам. Там сохранилась часть стены и высохшая яма, где когда-то держали воду. Он устроился за стеной, привязал коня рядом и ел остатки хлеба, размоченные в кружке. От голода сводило живот, но после нескольких глотков становилось легче. Заснуть мешало бедро. Стоило повернуться, как боль поднималась до поясницы.

Он думал о Коре. Удалось ли ей добраться, не сбросил ли мерин, нашлись ли в давильне люди. Потом — о вещах под овчарней: котелке, старом луке, полотенце Доры. После этого мысли стали совсем мелкими и бессвязными. Он вспоминал тридцать два серебряных за стрелы и три кривых древка, которые успел заставить мастера заменить, жалел потерянные иглы, пытался понять, куда дел кожаный мешочек с солью. Несколько раз начинал засыпать и просыпался, сжимая рукоять ножа.

Перед рассветом гнедой поднял голову. Актон услышал шаги по другую сторону стены. Он не шевельнулся. Кто-то осторожно переступал через камни, останавливался, затем снова двигался. Юноша подполз к пролому и увидел тёмную фигуру с копьём. Сардин обходил загон. Щит висел у него на спине: в узком проходе с ним было неудобно. Актон взял лук, но не смог натянуть, не поднявшись.

Он дождался, пока разбойник скроется за углом, и вывел коня в противоположную сторону. Камень стукнул под копытом. Сардин обернулся.

— Стой!

Актон сел в седло, ударив больной ногой о стремя, и выехал на открытый участок. Копьё пролетело сзади. Оно не задело его, но гнедой шарахнулся от звука. Юноша ухватился за луку и удержался. Сардин уже бежал к нему, сняв щит. Актон дал коню отойти, повернул боком и выстрелил. Стрела вошла в щит.

Разбойник продолжал идти. До него было недалеко, и юноша видел, как тот дышит ртом, как сползает ремень с плеча. Актон хотел попасть в ногу, но гнедой переступил. Стрела ударила в землю. Пришлось снова отъехать. Сардин остановился, затем неожиданно побежал в сторону стены. Он понял, что на открытом месте не достанет всадника, и пытался вернуться в укрытие. Актон повернул коня следом.

Третий выстрел попал в бедро. Сардин упал, щит отлетел. Он поднялся на одно колено, потянулся к поясу. Юноша подъехал ближе, но всё ещё держался вне броска. В руке разбойника блеснул нож. Тот попытался встать, не смог и сел обратно. Актон остановил коня. Натянул лук медленно, до знакомого положения пальцев у лица. Сардин что-то сказал, однако юноша не расслышал из-за тяжёлого дыхания гнедого.

Последняя стрела вошла под грудину. Разбойник опрокинулся на спину. Ещё некоторое время двигал ногами, затем замер. Актон сидел в седле, пока не заметил, что сам держит рот открытым. Он опустил лук, вытер губы рукавом и посмотрел на сереющее небо. С того утра у овчарни прошло почти двое суток.

Оставшиеся люди ушли. Актон увидел их следы возле колодца, брошенные тряпки, пустой мешок и две сломанные стрелы. Никто не попытался остановить его. Возле стен лежали умершие и раненые; один ещё дышал, но не отвечал на вопросы. Юноша оставил рядом воду. Он не знал, вернётся ли кто-нибудь за этим человеком, и не мог увезти его на гнедом. Постоял, прислушиваясь к хрипу, потом ушёл к колодцу.

Ведро оказалось разбито. Пришлось привязать бурдюк к верёвке и опускать его несколько раз, пока внутрь набралось достаточно воды. Актон напоил коня, вымыл лицо, промыл порез на ступне. Вода внизу стала розовой. Он сменил полотно, натянул сапог и сразу пожалел об этом: кожа давила на опухшую пятку. Бедро почернело от удара камнем. Юноша мог ходить, но каждый шаг приходилось выбирать заранее.

Он собрал то, что сумел унести: два пригодных лука, три колчана, три ножа, кошель Сардина, его пояс с серебрянной пряжкой. В кошеле оказалось тридцать два серебряных и восемнадцать медяков; среди монет застрял обломок сургуча с чужой печатью. Золота не было. Актон высыпал деньги на плащ, проверил края серебряных, затем пересыпал их к своим: для одного человека сумма была заметной, на три десятка людей — немногим больше серебряного каждому. Щиты оказались слишком тяжёлыми. Хорошие сапоги он снял с одного из мёртвых, потом долго отмывал пальцы, хотя крови на них не было. На обратном пути подобрал собственный плащ, брошенный у гряды. Котелок и сумки возле овчарни нашлись не сразу. Кто-то обшарил их, унёс еду и запасную рубаху, но старый лук оставил. Котелок, сумки и полотенце он забрал.

Пленников у овчарни уже не было. На земле валялись разрезанные верёвки. Актон поискал следы мерина, но всё было истоптано. Он сел возле стены и съел найденную в углу луковицу с куском твёрдой лепёшки. От лука потекли слёзы. Некоторое время он не вытирал их. Потом заставил себя встать, собрал вещи и повёл гнедого по дороге к давильне. В седло больше не садился.

В давильне его встретил старик с короткой дубиной. Он стоял за воротами и не открывал, пока Актон не назвал Кору. Тогда из-за сарая вывели мерина. Девушка добралась позавчера, сказала, что за ней могут прийти, и на следующее утро ушла с двумя женщинами в соседнее селение. Старик потребовал два серебряных за сено и ячмень мерину за два дня и две ночи.

Актон отдал два серебряных и только после этого спросил, можно ли ему самому поесть. Старик посмотрел на его лицо внимательнее и позвал дочь.

Дочь принесла хлеб, козий сыр и миску похлёбки попросив пару медяков, так как на еду уговора не было. Актон согласился и заплатил: торговаться за горячую еду сил уже не было. Актон ел сидя на низком пороге, поставив ноги так, чтобы больная пятка не касалась земли. Старик стоял рядом, разглядывая связку оружия. Спросил, откуда оно. Юноша ответил. Старик не поверил, но спорить не стал. Только убрал дубину подальше от протянутой руки гостя и сказал, что в соседнем дворе остановился скупщик, который берёт старое железо.

Скупщик пришёл после еды. На нём была чистая туника, на пальце — широкое медное кольцо. Он разложил три ножа на мешке, проверил два трофейных лука, заглянул в уже пустой кошель и объявил, что за всю выставленную добычу, включая колчаны со стрелами, даст тридцать серебряных. Актон решил, что ослышался. Одни наконечники стрел стоили заметной доли этой суммы. Он назвал цену втрое выше. Скупщик начал собирать вещи обратно, показывая, что разговор закончен.

— Один лук десять, другой двенадцать, — сказал он. — За три ножа по два, пояс и сапоги три. Пустому кошелю цены нет, колчаны старые. Тридцать за всё сразу, чтобы мне ещё заработать.

— Ножи не ломаны: по четыре каждый. Пояс с пряжкой — два, сапоги — пять. Уже девятнадцать, без луков.

— За девятнадцать новые ищите. Эти ещё отмывать.

— Тогда везите в город, господин. Только там спросят, откуда столько оружия. И почему кровь не смыта.

— Я сказал тебе, откуда.

— Мне сказали. Страже тоже расскажете. Может, поверят быстрее.

Актон посмотрел на свои руки. Ногти были обломаны, повязка потемнела. Он вдруг понял, как выглядит: молодой человек без спутников, с двумя измотанными лошадьми и чужими вещами, которые торопится продать. Скупщик не спрашивал о победе, не интересовался именем Сардина. Ему требовалось купить подешевле, и состояние продавца помогало лучше любого торга.

— Луки оставляю, — сказал Актон, убирая их со стрелами и колчанами к седлу. — За ножи, пояс и эти сапоги прошу двадцать четыре. Себе назвал цену, за которую сразу не отдам; ты тоже начал не с последней.

— Двенадцать.

— За двенадцать сапоги себе возьму.

— Они вам велики.

— Портянку толще намотаю.

Старик у двери негромко кашлянул, пряча усмешку. Скупщик снова взял сапог, проверил подошву и предложил шестнадцать. Актон потребовал двадцать, затем восемнадцать и чистое полотно в придачу. На этом сошлись. Деньги он пересчитал дважды. Полотно оказалось узким, но без грязи и дыр. Юноша убрал его отдельно, сложил оставшееся оружие и попросил показать место, где можно лечь.

— Ещё два серебряных за ночь, с сеном обеим лошадям, — сказал хозяин давильни. — Зерно ваше.

— Два, без отдельной платы за воду?

— Без неё.

Актон заплатил. Ячменя, полученного в деревне, осталось на небольшую добавку обоим коням; ещё одну ночь под навесом он мог себе позволить.

Под навесом стоял свободный тюфяк. Актон опустился на него, но сразу поднялся: лошади оставались привязанными, сёдла не сняты. Он вышел во двор, занялся гнедым, затем мерином. Старик наблюдал некоторое время и наконец позвал своего внука. Мальчишка подхватил ведро. Актон хотел дать ему монету, но обнаружил, что кошель остался возле тюфяка. Пришлось идти обратно. Он вынул из кошеля два медяка и отдал мальчику за помощь с водой; это было сверх платы хозяину, по собственному желанию.

На обратном пути он остановился у хозяина.

— Здесь кто-нибудь ищет работу? Взрослый. Чтобы с лошадьми умел и оружия не боялся.

— На день?

— В дорогу.

Старик почесал подбородок.

— В селении есть один. Служил прежде. Только за харчи не пойдёт.

— Я заплачу. Но сначала поговорю с ним.

Актон вернулся под навес, положил лук в пределах руки и лёг. Во дворе мальчик наливал воду, лошади переступали у кормушки. Юноша слушал эти звуки, пока не перестал различать их по отдельности. Впервые за двое суток можно было закрыть глаза, зная, что хотя бы воду животным принесёт кто-то другой.

Интерлюдия: Кора

Мерин остановился посреди дороги и принялся щипать траву. Кора потянула повод, как видела у всадника, но добилась только того, что лошадь переступила передней ногой. Пришлось наклониться и тянуть сильнее. Сползавший башмак зацепился за край стремени; она едва успела ухватиться за переднюю луку, когда мерин наконец поднял голову. За спиной, там, откуда они приехали, было тихо. Кора всё равно оглянулась. Ей казалось, что стоит перестать смотреть на дорогу, и на ней сразу появится человек с копьём.

— Пойдём. Ну хватит тебе, пойдём же.

Мерин повернулся к кусту, где трава была гуще.

До старой давильни оставалось недалеко. Пешая тропа шла через каменную ограду; Кора выбрала дорогу, как велел всадник: мимо двух тополей, потом за холм. Между деревьями уже виднелся край черепичной крыши. Она освободила башмак и ударила мерина пятками. Тот тронулся так резко, что она едва не упала.

У ворот она не сумела вовремя остановить мерина и задела коленом створку. Внутри залаяла собака. Старик, вышедший с палкой, сначала посмотрел на седло, потом на её босую пятку: башмак всё-таки свалился. Кора попыталась сказать о Сухой Лощине, о связанных людях, о всаднике, который остался один, но из горла вышел сиплый звук. Она знала этого старика по торгу. Ещё зимой покупала у него масло и спорила из-за меры, а сейчас не могла вспомнить даже его имени.

— Держись за седло, — сказал он. — Сперва обе ноги из стремян вынь. Фила!

Из двора вышла его жена и подставила Коре плечо. Юбка зацепилась за седло; пришлось высвободить подол, прежде чем удалось спустить вторую ногу. Старик держал мерина, а Фила помогла Коре дойти до скамьи и принесла воды. Первый глоток прошёл с трудом. Вторым она облила подбородок и ворот, зато смогла выговорить, что разбойники пришли в Сухую Лощину утром и там ещё остались живые.

— Погоню за собой не привела? — спросил старик.

— За господином побежали. Он меня выпустил.

— Сколько у него людей?

— Я только его видела. С луком.

Старик привязал мерина к кольцу у стены, ещё раз посмотрел на пустую дорогу и велел Филе задвинуть засов.

Фила пустила её в дом и поставила на край стола миску похлёбки с добрым куском хлеба. Кора взялась за ложку, но пальцы плохо слушались, а рукав тёр содранную верёвкой кожу. Она закатала его и перехватила ложку пониже. Фила вернулась к очагу: там оставался ужин на своих. Старик задержался в дверях. Теперь Кора вспомнила: Терентий. Она назвала отца, и тот подошёл ближе, переспросил имя.

— У твоего отца телега с высоким задком?

— Да.

— Он у меня ступицу для образца брал. Хотел такую же себе выточить. Всё вернуть собирался.

Кора опустила ложку.

— Я не знаю, жив ли он.

Фила обернулась от очага. Терентий потёр бороду и пошёл отводить мерина в стойло. Больше про ступицу он не спрашивал. Кора ела, сначала понемногу, потом быстрее, обжигая язык. Под конец стало трудно держать глаза открытыми. Она отодвинула миску и принялась называть тех, кого видела среди пленных, пока ещё могла связно говорить. Возле овчарни оставался Сим, младший брат её покойного мужа, заехавший к ним по дороге на торг. У стены сидел сосед Дорей, которого вся Лощина звала дедом, хотя он сердился на это прозвище. Гесту связали возле телеги вместе с восьмилетним сыном Ларом; ещё нескольких Кора видела только со спины.

— Мать твоя там? — спросила Фила.

— Утром на хутор пошла, сыр отнести. Она из-за ног всегда рано выходит. Может, у хозяйки задержалась.

— А отца где видела?

— У наших ворот. Потом меня потащили.

Терентий вернулся и сел по другую сторону очага. Спросил, были ли у разбойников лошади, много ли оружия, куда они погнали людей. Кора отвечала, стараясь не прибавлять того, чего не знала. При шайке она заметила только двух ослов. Во дворе овчарни было тесно, всех сосчитать не смогла. Несколько человек говорили о покупателях, которые должны были прийти из холмов. Один пинал Сима в бок и обещал, что в каменоломне его быстро отучат лежать.

— А тебя зачем от остальных заперли?

Кора помнила человека с обмотанной тряпкой ладонью. Он велел ей открыть рот, посмотрел зубы, потом повернул за плечи к свету. От пальцев пахло старым жиром. Когда он потянул её за собой, главарь ударил его по руке и приказал запереть Кору в овчарне. Снаружи ещё спорили; через щель между досками она слышала каждое слово.

— Главный сказал, за меня отдельно заплатят. Велел своим не трогать, пока покупатель не придёт: испортят — с них спросит.

Терентий некоторое время молчал. Кора смотрела на его палку у двери, на чистый пол под нею. Потом отодвинула лавку.

— Надо сейчас людей собрать, — продолжила Кора. — Пока они за всадником ушли.

— Здесь кого собирать? — Терентий показал палкой в сторону двора. — У работника рука после жатвы не разгибается. Внуку двенадцать. Ты мне предлагаешь мальчишку туда послать?

— В Ивовом Броде мужчины есть.

— Есть. Только пока ты дойдёшь, стемнеет. Их ночью к шайке пошлют? Сядь, отдышись.

Кора уже поднялась. При первом шаге пятка обожгла, пришлось опереться о край стола. До Ивового Брода здоровый человек доходил отсюда за полтора часа; оттуда до Сухой Лощины телеге было почти четыре часа пути вокруг каменистых холмов. Дым над Лощиной из Брода не увидишь. Даже сюда, к давильне, весть принесла она сама. Кора посмотрела на окно: вечерний свет ещё лежал на подоконнике, но за деревьями дорога уже потемнела. Если она уйдёт сейчас одна, ей придётся объяснять всё то же самое, стоя ночью у запертых ворот.

— Утром я в Брод иду, — сказала Фила. — Нера с хутора со мной. Пойдёшь с нами. Лисан твоего отца знает, он выслушает.

— А до утра?

Фила посмотрела на Терентия, но тот молчал. Потом принесла таз и налила из кувшина воды, оставив рядом чистую тряпицу. Кора сама смыла пыль с лица и осторожно промыла запястья. За потерянным башмаком послали внука; он нашёл его под воротами и поставил рядом. На ночь Фила позволила лечь у печи, велела только не загораживать проход к очагу. Кора долго прислушивалась к шагам во дворе. Стоило закрыть глаза, вспоминался Лар, привязанный возле матери. Она пыталась представить, с кем ей говорить в Броде о случившейся беде, но мысли путались; уснула, так и не сняв платка.

На рассвете Фила разбудила её и указала на оставленный со вчерашнего вечера хлеб. У ворот уже ждала Нера. Женщины несли на торг яйца и связки сушёных бобов; домой собирались купить муки. Пока Кора обувалась, Терентий вышел из стойла с пустым ведром. Она попросила сказать всаднику, что пошла в Ивов Брод за помощью. Старик кивнул. Брать мерина она не просила: вчера едва добралась на нём сюда, а хозяин мог вернуться, пока её не будет.

До Брода шли медленнее, чем рассчитывала Фила. На каменистом подъёме она отдала Нере корзину и подождала Кору. Та извинилась, но Фила только спросила, не натёр ли башмак. Позже Нера заговорила о Лощине: как шайка сумела взять целое селение? Кора ответила:

— Кто в поле был, кто по двору возился… Пока крик поднялся, они уже людей из домов тащили; отец за меня вступился, а дальше я не видела — меня схватили и уволокли.

В Ивовом Броде уже выгоняли коз к речке. Старосту нашли у общего амбара: Лисан выдавал ячмень мельнику лениво болтал с ним. При словах «Сухая Лощина» он перестал держать мерку на весу и поставил её внутрь ларя. Выслушал Кору, позвал человека от ворот и велел передать, чтобы скот сегодня далеко не уводили. Затем снова повернулся к ней и попросил рассказать с начала, медленнее. На этот раз она уже могла говорить, не хватая воздух после каждого слова.

— Когда ты уехала, сколько их осталось? — спросил он.

— Не видела. За господином бежали по дороге и через склон. В овчарне люди связанные остались.

— А у господина отряд где?

— Я его одного видела.

— Одного против всей шайки?

Фила встала рядом с Корой.

— Она вам говорит, что видела. Не просит всей деревней в бой идти.

— А если я пошлю людей и их там положат? Кто деревню держать останется?

— Пошлите посмотреть, — сказала Кора. — С восточного гребня овчарню видно. До дворов спускаться не надо. Я проведу.

Лисан заставил её начертить дорогу палочкой на земле. Кора показала сухое русло, верхнюю тропу и заднюю стену овчарни. Один из подошедших мужчин подтвердил, что с гребня можно уйти, не попадаясь на глаза тем, кто стоит внизу. Староста слушал, но согласия всё ещё не давал.

— У всадника хороший конь, — сказала она. — Он стрелял на ходу. Пока я садилась, двое упали. Если дальше его люди ждали…

— Ты же сказала, он один.

— Возле меня один. Откуда мне знать, что дальше?

Никаких людей всадника она не видела. Просто при слове «отряд» мужчины перестали говорить вполголоса. Один предположил, что господин ехал впереди своих. Другой напомнил, что разбойники охотно бегут за одиноким путником. Лисан выслушал обоих и велел позвать Дамона.

— Шестерых дам, с ним вместе. Дойдёте до гребня. Если шайка там, вернётесь. В дома по одному не лезть. Ты дорогу покажешь и тоже назад, если они скажут.

Кора согласилась раньше, чем он успел повторить последнее.

Пока Кора говорила с Лисаном, у амбара собирались люди. Подошедшие спрашивали, что случилось, и она несколько раз повторила, что пленных держат возле овчарни. Кто-то узнал, что среди них Дорей, и побежал за его роднёй. Остальные задержались: в Сухой Лощине у многих были знакомые, а у некоторых — братья и сёстры. Кору обступили так тесно, что Лисан велел отойти и дать ей договорить.

— Дамона позовите, — сказал он. — Его брат там живёт.

За возчиком уже сходили. Тот протиснулся между стоявшими у амбара и остановился перед Корой. Она знала Дамона: он часто навещал Леона, привозил ему тяжёлые покупки из города, а по пути брал грузы у соседей. Сейчас он даже не поздоровался.

— Леона видела?

— Нет. Там многие сидели, я не всех разглядела.

— А возле дома его была? Он из-за ноги далеко не ходит.

— Меня мимо повели. Дверь открыта была, больше ничего не помню.

Дамон хотел спросить ещё что-то, но Кора покачала головой. Ей нечего было добавить. Он помолчал, затем повернулся к старосте.

— Когда идём?

— Как соберутся. Возьмёшь мулов с телегами? Людей после побоев, может, на себе выносить придётся.

— Обе возьму. Только если шайка ещё там, я с ними не убегу. Мулов потеряю — мне хоть самому следом в петлю.

— К деревне сразу не пойдёте, — ответил Лисан. — Телеги оставите за холмом. С гребня посмотрите, что у овчарни делается. Если разбойников много, повернёте назад.

— Оттуда двор видно, — сказала Кора. — И дорогу. Можно посмотреть, не показываясь.

— А если нас заметят?

— Потому и поднимутся сперва двое. Остальные с тобой подождут. В бой вас никто не посылает, Дамон.

Возчик посмотрел на мужчин вокруг. Один сказал, что пойдёт; вслед за ним отозвались ещё несколько. Лисан выбрал пятерых, остальных велел остаться в Броде. Кора слышала недовольные голоса, но спорить со старостой не стали.

— Мирон, вторую телегу поведёшь, — сказал Дамон. — Пойдём поможешь запрячь.

Пока мужчины ходили за топорами и вилами, женщины принесли хлеб, воду и полотно для перевязок.

Перед отъездом к Дамону подошла женщина с младенцем. Её муж накануне ушёл крыть дом в Сухой Лощине. Она назвала хозяина и попросила узнать, что с ним. Дамон обещал спросить, если доберутся до жителей. Когда телеги тронулись, женщина осталась у амбара, провожая их взглядом.

Дамон с Мироном подвели две телеги, по мулу в каждой. На дне лежала солома; воду и еду убрали к передкам, оставляя место для людей. Фила попрощалась с Корой и повернула к давильне. Кора проводила её взглядом, затем догнала мужчин: на развилке нужно было показать дорогу к гребню.

До гребня добрались после полудня. Телегу оставили в ложбине; при мулах остался один из мужчин, женщина с младенцем села рядом. Остальные поднялись пешком. Дамон заставил Кору пригнуться. Ползя по траве, она увидела овчарню, телегу и светлую рубаху Сима возле колеса, но не могла понять, движется ли он.

Дамон придержал её за юбку, когда она потянулась вперёд. По дороге с равнины шли трое. У одного висела перевязанная рука, другой прихрамывал, третий нёс копьё и всё оглядывался. Они вошли во двор, остановились у телеги. Кора узнала пятнистый плащ: вчера этот человек вылил на землю воду, которую пленные просили пить, и смеялся. Теперь он показывал товарищам на дорогу и торопил хромого, рывшегося в поклаже. До гребня слов не доносилось.

Кора показала проход за стеной овчарни. Дамон не ответил. Смотрел, как хромой вытаскивает из телеги свёрток, а копейщик тянет его за плечо. Трое подняли то, что могли унести, и пошли прочь, уже в сторону холмов. Один обернулся на пленных, но не остановился. Кора приподнялась снова; Дамон прижал её ладонью к земле. Ждали, пока пятнистый плащ скроется за поворотом. Потом ещё, до боли в локтях. Всадника нигде не было видно.

— Мирон, со мной вдоль стены. Вы двое за овчарню, — сказал Дамон. — Если кто остался, свистните. Лучник, смотри за дорогой. Кора, с Нерой ждёте возле него.

Она смотрела, как мужчины спускаются, прячутся за оградой, снова появляются возле стены. Дамон заглянул в ворота, вышел обратно и махнул рукой. Только тогда Кора встала. Спускалась боком, цепляясь за кусты: после ходьбы пятка горела, а падать здесь было некогда. Сим поднял голову на её голос. Она опустилась возле него, достала одолженный нож. Узел впился между запястьями; Кора поискала, где верёвка отходит от кожи, и нащупала свободный конец у колеса, к которому его привязали.

— Сейчас от колеса отрежу. Руки пока не тяни.

Сим терпел, отвернувшись. Освободив его от телеги, Кора понемногу ослабила петли на руках. Увидела содранные ногти и не решилась спросить, что с ним делали. За её спиной Мирон разрезал Гесте путы; та сразу потянулась к сыну и велела не вставать. Лар отвечал сердито, почти плача: «Сними, мама, сними!» Кора помнила, как он в прошлом году лез на их сливу и застрял между ветками. Теперь у него на губах засохла кровь, а затёкшая нога не сгибалась.

— Дорей жив? — спросила она.

— Пить просил. Потом перестал, — ответил Сим. — Дай посижу. Сам встану.

Дамон обошёл пленников и спросил о брате. Сим показал под навес. Возчик торопливо пошёл туда; Кора услышала, как он позвал Леона, потом — негромкий ответ. Дамон опустился рядом с братом и крикнул Мирону, чтобы тот сходил за телегой. Из остальных двое осматривали дома, а один пока оставался на гребне.

У отцовских ворот лежала опрокинутая тачка. Кора протиснулась между колесом и оградой, увидела человека у порога и остановилась: из-под рубахи виднелся отцовский ремень с лишним отверстием, которое он сам вырезал рядом с пряжкой. За нею подошёл Мирон. Заглянул во двор, ничего не спросил и позвал товарища. Кора хотела пройти первой, но ноги не шли. Пока мужчины оттаскивали тачку, она держалась за створку ворот.

Отца вынесли на снятой с петель двери и уложили в тени сарая. Кисть зацепилась за край; Мирон осторожно высвободил её, положил на грудь. Кора смотрела на знакомые пальцы с широкой белой полосой от старого пореза. Когда мужчины отошли, присела рядом и попыталась поправить ворот. Засохшая кровь держала ткань у шеи. Она потянула сильнее, испугалась собственного движения и убрала руки под фартук.

Отец лежал с распахнутыми глазами, Кора попыталась их закрыть но тело давно остыло. Посидела, отгоняя мух от отцовского лица, потом встала искать полотно: оставлять его открытым под мухами было нельзя.

Дверца сундука была выломана, но на дне осталось бельё. Кора вытащила простыню, которую мать берегла для гостей, и остановилась с нею в руках. Такой ткани у них больше не было. Она сама ткала часть полотна, знала, сколько вечеров ушло на пряжу, и от этой невольной мысли стало стыдно. Простыню всё равно отнесла во двор. Укрыла отца, подвернула край у ног, а вернувшись в дом, увидела материнское веретено под скамьёй. Нагнулась за ним и уже не смогла подняться. Села прямо на пол, прижав веретено к ладони, и плакала, пока за дверью не позвали её по имени.

Мать стояла у ворот с соседкой с хутора, опиралась на палку и щурилась, высматривая Кору в тёмном дверном проёме. Соседка рассказала: вчера задержались с сыром, а когда мать пошла домой, над Лощиной уже был дым. Она увидела вооружённых людей и вернулась. Переночевали вместе. Сегодня соседка сходила на склон, заметила Дамонову телегу — тогда решились идти. Мать почти не слушала. Дождалась, пока Кора подойдёт, и протянула руку к её щеке.

— Ты живая.

Кора хотела ответить и только кивнула. Мать обняла её, прижалась лицом к плечу. У неё дрожали губы, а руки держали крепко, почти больно. Когда она наконец отстранилась, Кора уже понимала, какой будет следующий вопрос. Не дожидаясь его, взяла мать под локоть и повела за угол. Возле укрытого тела та остановилась, потом попросила помочь ей сесть. Кора принесла скамью. Мать сама приподняла полотно и долго смотрела на лица мужа.

Кора принесла матери воды и села рядом. Та выпила, подержала кружку, потом заметила веретено в дочериной ладони и забрала. Положила его на колени. Несколько минут они сидели молча, пока мать не спросила, можно ли сегодня вывезти раненых.

— Дамон за ними приехал. Нас тоже возьмут, если место будет. В Броде Мира.

— Раньше надо поесть дать. В печи ничего?

— У печи всё разбросали. Муку просыпали, по ней ходили.

Мать посмотрела на сарай.

— Под настилом проверяла?

Под настилом сарая стоял ларь с тремя небольшими мешками ячменя. Кора подняла крышку: здесь никто не рылся. Отмерила зерно на еду, остальные мешки пока оставила. Дамон, заглянувший за водой, сказал, что много поклажи сегодня не возьмёт. Леону придётся лежать; Дорея можно усадить, если подпереть спину соломой. Гесте тоже нельзя идти весь путь с распухшими ступнями. Кора посмотрела на мать и спросила, найдётся ли ей место.

— Сядет возле Дорея. Только узлы поменьше собирайте.

— Зерно завтра заберём, — сказала Кора. — Сегодня на дорогу возьму.

Котёл нашёлся в соседнем дворе, куда разбойники снесли утварь. Пока Кора мыла его у колодца, мать с вернувшейся соседкой растирали ячмень на ручном жернове. Камень уцелел на кухне, возле обгоревшей стены. Мать сидела на низкой скамье, подсыпала зерно, соседка крутила верхний камень; сменялись, когда у той уставала рука. Помол получался грубый, но его можно было разварить. Кора поставила котёл на дворовый очаг, нарезала лук. Симу она отнесла каши сама. Хотела спросить об отце, но он сидел, уставившись в свои пальцы. Оставила миску рядом и отошла.

Из укрытий понемногу возвращались жители. Кто-то сразу шёл к дому, кто-то садился возле освобождённых соседей.

Каша была пресной, попадались жёсткие оболочки зёрен. Она ела медленно: стоило перестать работать челюстями, как снова вспоминался отец за сараем. Мать рядом вдруг сказала, что он всегда ругался на такую кашу. Кора хотела согласиться, но горло перехватило. Пришлось отставить кружку и подождать.

В Ивов Брод въехали в сумерках. Для раненых Лисан распорядился вычистить пустой сарай у общего двора.

Тётка Мира открыла сама. Обняла сестру, потом Кору и велела пока оставить узлы на лавке. Узнав, где держали пленников, вынесла частый гребень и лампу. Мать возразила, что её в овчарне не было. Мира велела тогда проходить в дом, а Кору попросила снять платок. Усадила под лампой и принялась разбирать волосы: своих детей потом чесать не хотелось. Из дома пахло хлебом; от этого запаха неожиданно захотелось лечь прямо на лавке и больше сегодня никуда не идти.

— Ты не дёргай, я распутаю, — сказала Кора, когда гребень зацепился за узел.

— Давай. Только не собирай обратно, я ещё не закончила.

Из двери выглянули дети. Один спросил, правда ли разбойники отрезают уши. Мира велела ему принести воды и спросила Кору об отце. Пришлось рассказать ещё раз, теперь коротко. Из дома не доносилось ни звука. Когда тётка закончила с волосами, Кора вошла и увидела мать возле сундука: та стянула башмаки и сидела, не зная, куда их поставить. Мира забрала обувь, велела детям освободить лавку и подать под ноги низкую скамеечку.

За ужином Мира сказала, что тесно, но несколько дней они проживут. Муки до помола мало; с тем зерном, которое привезли, будет легче. Кора предложила утром отсыпать на общий хлеб, остальное попросила оставить отдельно. Мира указала на пустую кадку у стены: пусть кладёт мешок туда и закроет крышкой, здесь мыши. Потом спросила, что ещё осталось в Лощине и собираются ли они возвращаться насовсем.

— Над комнатой крыша цела, — сказала мать.

— Над кухней балки обгорели, — ответила Кора. — И дверь снята.

— Дверь поставим.

— А когда дождь пойдёт? Кто нам крышу починит?

Мать опустила глаза на отцовскую рубаху, лежавшую у неё на коленях. Она успела взять её из сундука, пока Кора занималась зерном. Юбку себе не взяла, а рубаху свёрнула и положила в узел. Кора посмотрела на знакомую заплату у локтя и замолчала: о крыше она заговорила так, будто мать сама её сожгла. Мира убрала пустые миски, попросила передать кружку. Некоторое время слышался только стук посуды.

— Завтра похороним, — сказала Кора. — Коз попробуем найти. А жить пока здесь, если тётка пустит.

— Пущу. Только я тоже надолго обещать не могу. К зиме старший с семьёй вернётся.

— Я работу поищу.

Мира спросила, может ли мать ещё шить. Та выпрямилась и сказала, что руки у неё пока свои. Тогда тётка принесла рубаху внучки с прорванным рукавом и игольницу. Кора пошла помогать с посудой. Мать осталась возле лампы, выбирая нитку; сестра не стала ни благодарить её заранее, ни жалеть. Через некоторое время они уже спорили, почему ребёнок опять порвал одежду на том же месте.

На другой день Дамон выехал до рассвета. Кора с матерью поехали с ним. В Сухой Лощине ещё издали окликнул один из оставшихся ночевать мужчин и показал, куда повернуть: могилы выкопали выше ручья, возле старых захоронений. Отца Коры положили рядом с двумя соседями. Мать попросила отвернуть край простыни, чтобы проститься, и потом не могла отпустить ткань. Кора стояла рядом, не торопя её, хотя мужчины уже держали верёвки и ждали.

После погребения мать осталась на камне, а Кора пошла к дому за зерном. У ворот остановилась: привыкла, что здесь отец окликает её расспросить, куда идёт. За сараем что-то стукнуло. Она вздрогнула и увидела белую козу с кривым рогом, тянувшую вниз ветку смоковницы.

Кора отвела белую к дому, привязала и пошла на блеяние за ручьём. В запущенном саду нашлись ещё две; остальных не было. Пришлось сходить за зерном и долго ждать, прежде чем удалось накинуть верёвку. Когда вернулась с ними, мать уже сидела у сарая. Увидев коз, поднялась, сама перехватила привязь: велела ослабить петлю, чтобы не давило горло. Потом ощупала вымя белой и сказала, что доить надо сейчас, иначе по дороге будет мучиться.

— Во что? — спросила Кора.

Мать оглядела двор.

— Посмотри на полке возле сундука. Маленький они, может, не забрали.

Кувшин нашёлся под перевёрнутой лавкой. Кора вымыла его, мать села на низкий камень и принялась доить. Тут подошёл Сим. На перевязках проступили пятна, пальцы он держал растопыренными. Спросил, собираются ли они возвращаться в дом. Кора ответила, что пока нет. Помедлила, потом сама заговорила о зерне, которое ей обещали после смерти мужа: за урожаем на семейном поле теперь смотрел Сим. Если получить хоть тот мешок, о котором условились, легче будет пережить осень.

Сим отвёл глаза.

— Матушка ещё тогда сказала, землю делить не будем. Она от деда осталась, не брат её купил.

— Я не прошу её делить. Он два лета там пахал, пока рыбы мало было.

— Я тоже пахал. Теперь один остался. А ты опять у своих живёшь. Детей от него нет.

Кора слишком резко потянула верёвку. Коза мотнула головой, пришлось сперва успокоить животное. Сим ждал, глядя на перевязанные руки. Кора едва не напомнила, как вчера разрезала на них путы. Но от этого поле не становилось только мужниным, а у Сима тоже были дети.

— Когда я уходила, ваша мать обещала мешок с нынешнего урожая, — сказала она. — Мне не нужно всё поле. Мне нужно, чтобы она исполнила обещанное.

— Так поговори с ней.

— Ты живёшь с ней. Передай.

— Передам. Только теперь у нас самих…

— У всех теперь. Я поняла.

Сим постоял, глядя на козу, потом сказал, что пойдёт собираться: до дома ещё далеко. Мать проводила его глазами и снова подставила кувшин.

— При двух соседях обещала, — сказала она. — Помню, кто стоял.

— И я помню. Только пока мы с ними спорим, есть надо сегодня.

Кора не собиралась отказываться от обещанного. Но до дома свекрови был день пути, а за одним разговором мог последовать другой, уже при свидетелях. На это нужны были еда и время. Она решила попросить Миру передать слово знакомым и занялась верёвками. Три козы и оставшееся зерно можно было забрать сейчас, не дожидаясь, пока Сим переговорит с матерью.

Обратную телегу нагрузили оставшимся зерном и одеждой. Лемех сняли с плуга и уложили под скамью; деревянную часть Дамон брать отказался — некуда. Кора не спорила. С козами она шла пешком, иногда передавая верёвку одному из мужчин; мать ехала. Перед последним поворотом к Броду Нера подошла и тихо сказала, что кровельщика нашли под обрушившимся навесом: жена опознала по шраму на кисти. Похоронили перед выездом, пока Кора искала коз. Женщина с младенцем шла далеко впереди, не оглядываясь на телегу.

Гесту староста взял в свой дом. Его жена болела, старшая дочь уехала к родне, и требовалась помощь. Геста могла работать, а воду пока носил мальчик, и помогал по двору. За работу им обещали еду и место в пристройке. Кора помогла перенести туда вещи. Геста разложила сыну солому у дальней стены, осмотрела стык крыши и сказала, что здесь по крайней мере не должно капать. Кора спросила, будут ли им что-нибудь платить.

—Пока кормят.

— А потом?

— Потом спрошу. Сейчас мне что, на улицу с ним?

Мальчик вернулся за ведром. Геста велела надеть башмаки, но он ответил, что староста торопит, и убежал босиком. Кора хотела посоветовать сразу договориться о плате, однако промолчала. У неё самой пока не было даже такого места.

На следующий день в Ивов Брод приехал Терентий. Его внук вёл осла, на вьючном седле по обе стороны висели небольшие кувшины масла в плетёных оплётках. Масло было заказано Лисаном ещё до нападения для нескольких дворов; старик привёз его в обычный день развоза. Кора встретила их у амбара и помогла снять один кувшин, пока мальчик держал осла. Терентий спросил о её матери, выслушал и сообщил, что молодой господин вернулся за мерином.

— Жив?

— Жив. Я его с дороги не сразу узнал, такой вернулся. Спать лёг, пока я собирался.

— Вы ему сказали про меня?

— Что с Филой и Нерой ушла. Больше я и сам не знал.

Кора попросила передать, что мать нашлась, пленных вывели, она жива и благодарна. Хотела сказать ещё что-нибудь, но за спиной её позвала Мира: человек, с которым та обещала поговорить о работе, пришёл домой. Терентий придерживал осла, нетерпеливо переступавшего у амбара. Кора спросила имя всадника. Старик ответил: Актон, из Опинатов. Она повторила про себя, чтобы не забыть, и пошла за тёткой. До давильни можно было сходить позже, когда станет понятно, где они будут жить и кто присмотрит за матерью.

По дороге Мира пересказала историю спасения: всадник заранее отвлёк шайку, Лисан сразу отправил людей. Кора спросила, от кого тётка это слышала, и сказала, что рассказчика с ними не было. Мира удивилась: он говорил так уверенно. Кора вспомнила, как сама при Лисане заговорила о возможном отряде, но объяснять всё с начала не стала. Попросила лучше сказать, какую работу ей хотят предложить.

Менандр держал рыбную сушильню и сад на краю Ивового Брода. Жена умерла после родов два года назад; остались дочь, маленький сын и мать покойной жены, которая теперь вела хозяйство. Мира назвала старуху трудной, но справедливой. Кора спросила, кто платит работникам. Узнав, что Менандр, решила сперва слушать его.

Во дворе Менандр чинил поплавки. Поднялся, когда Мира привела сестру с племянницей, вытер ладони о передник и выслушал, что Коре двадцать четыре, она здорова, работящая вдова и к чужому не притронется. Кора стояла чуть в стороне, придерживая мать. С утра отмыла подол и вычистила башмаки; разводы на юбке всё равно остались. Когда она наклонилась поставить матери табурет, Менандр на мгновение задержал взгляд на её груди, затем посмотрел в лицо и спросил, умеет ли она солить рыбу. Кора расправила складку у ворота.

— Умею. Муж ловил, я с ним продавала. Но на зиму мы немного солили, больше свежей возили.

— У нас в сезон до темноты работают. Не как дома, когда сама время выбрала.

— Улов и дома не ждёт, пока я освобожусь. Покажете, как у вас принято, — сделаю.

Менандр предложил пройти к навесу. На столе лежала утренняя рыба; часть уже разобрали, возле бочек сидела женщина с ножом. Кора сполоснула руки водой из ковша, взяла две рыбины, осмотрела жабры. Одну положила отдельно. Менандр спросил, чем та хуже. Кора показала, предложила понюхать и сказала, что эту поздно пускать в засол вместе с остальными. Женщина у бочки подтвердила: вчерашний остаток принесли вперемешку с новым уловом. Она не успела всё перебрать.

— Если товар испортится по твоей вине, удержу, — сказал Менандр.

— За свою работу отвечу. За то, что мне уже дурным принесли, нет. Буду откладывать до вашей проверки.

— Каждую рыбину мне показывать собираешься?

— Если каждая будет такая, лучше сразу не берите меня. Мы только ругаться станем.

Женщина у бочки тихо фыркнула. Менандр проверил отложенную рыбу сам, велел отнести на кухню и спросил, когда Кора сможет выйти. Она ответила, что завтра, если найдёт, где оставить мать и коз. Кора посмотрела на мать

— У неё ноги больные, — сказала Кора. — Воду носить и целый день у стола стоять не сможет. Сидя работает хорошо.

— Я ещё сама сказать могу, — вмешалась мать. — Дайте рубаху, если есть что чинить. Посмотрите, как сделаю.

Менандр принёс рубаху сына с разорванным воротом. Мать достала иглу из своего узла, попросила нитку и устроилась в тени. Кора осталась возле стола.

— Десять медяков в неделю, еда и жильё мои, — сказал Менандр. — Только за работу. В дожди, когда лодки на берегу стоят, и в пору штормов платить не буду.

— А если за неделю выходили в море три дня?

— За три дня и получишь. Полной платы не жди.

— Кормить в такие дни будете? Или из этих же денег хлеб покупать?

— Кормить буду. И из комнаты не выгоню. По дому работа и без рыбы найдётся.

Мира хотела вмешаться, но Кора попросила дать ей договорить.

— Значит, в непогоду помогаю по хозяйству за еду и крышу, а когда улов есть — ещё и деньги получаю?

— Так и есть.

— Посмотреть комнату можно?

В комнате действительно было сухо. Окно выходило во двор, рядом с дверью стояла пустая кадка, вдоль стены висели связки лука. Кора заглянула за сундук: там не чернела сырость. От кухонного очага сюда доходило тепло, но дымом не пахло. Поместятся две лежанки, если убрать кадку. Она проверила задвижку изнутри. Менандр наблюдал с порога, не мешая. Когда Кора обернулась, он смотрел уже на её руки, на следы верёвки у запястий.

— Больными руками долго не наработаешь, — сказал он.

— Запястья натёрты. Разбирать и развешивать смогу, если рукава подвернуть. А в рассол пока не полезу.

— Первые дни так и делай. Сегодня останешься?

— Мать отведу. Коз устрою. Завтра с утра.

Менандр разрешил поставить коз за садом; пасти их нужно было с хозяйским стадом, и он велел договориться с пастухом — соседским мальчиком, которому семья отдавала часть молока. Мать за это время зашила ворот и показала рубаху. Старуха, вышедшая из кухни, потянула шов, заглянула с изнанки. Сказала, что за ежедневную помощь со шитьём и сушёной рыбой даст еду. Кора спросила при Менандре, не вычтут ли потом за мать из её платы. Тот ответил, что нет. Старуха посмотрела на него, затем подтвердила сама.

На дороге Мира сказала, что хозяин человек крепкий и дом у него хороший. Потом, помедлив, напомнила, что он вдовец. Кора почувствовала, как мать рядом чуть замедлила шаг. От этого сговора без слов стало одновременно смешно и неприятно. Менандр не был ей противен: широкоплечий, спокойный, без той суетливой ласковости, с которой иной мужчина начинал торговаться за чужую уступку. Но он пока предложил ей солить рыбу, и она не собиралась превращать это в сватовство по тёткиному желанию.

— Сушильня ему одному принадлежит? — спросила Кора.

Мира оживилась.

— От отца досталась. У него брат есть, но тот в Поросе.

— Я не спрашиваю, где брат. Я спрашиваю, чья сушильня.

— Узнаем. Ты только сразу про свадьбу не заводи, спугнёшь.

— Я пока больше про жалованье завожу. Менандр меня нанял, а потом окажется, что без брата платить нельзя.

Мать улыбнулась. Мира посоветовала не задавать всех вопросов сразу и пошла узнать, где найти пастуха. Кора осталась с матерью: та устала, нужно было передохнуть. С дороги виднелась крыша сушильни. Завтра предстояло узнать, кто принимает рыбу с лодок и сколько удаётся сделать до возвращения вечерних лодок.

К вечеру первого дня Кора едва подняла руки, чтобы снять платок. Она разбирала улов, нанизывала подготовленную рыбу и развешивала связки под навесом; к рассолу её пока не ставили, но запястья всё равно саднило, а от постоянных наклонов ныла поясница. С работницей за столом успели поссориться из-за места, потом договорились складывать готовое с разных сторон. После ужина хотелось только лечь, однако нужно было подоить коз и помочь матери устроиться. Та тоже не сидела без дела: чинила хозяйское бельё, перебирала сушёную рыбу. Когда наконец погасили лампу, Кора уснула, не дослушав, что мать говорила о завтрашней работе.

К концу второй недели Мира принесла сплетню: Гестиного Лара староста отдал купцу, чтобы отдать в дом удовольствий. По словам работницы, он ездил по деревням торгуя солью но и собирал детей для знатных клиентов: некоторые господа, пресытившись женщинами требовали девочек а то и маленьких мальчиков. Гесте, конечно, обещали, что парня забирают на обучение и службу в богатом доме. Лисан оформил уговор при свидетелях, получил плату вперёд и удержал из неё расходы на содержание матери на два года вперед. Мира не знала, поняла ли Геста, куда увозят ребёнка. Соседка видела только, как та стояла у двери и спрашивала, куда ей писать. Купец рассказывал кук чудесно сложится жизнь у парня и обещал привозить вести.

Кора дослушала, держа над столом недовязанную связку. Потом положила её и вытерла руки: Менандр звал получать плату. Пока она пересчитывала монеты, хозяин спросил, обжились ли они с матерью и не нужно ли чего. Кора подняла глаза и заметила, что смотрит он в вырез её рубахи; встретившись с ней взглядом, не отвернулся, только заговорил тише. Предложил зайти после ужина, когда дети улягутся: можно спокойно обсудить дальнейшую работу. Вечером Кора пересказала матери разговор, а потом — новость о Ларе. Мать отложила шитьё, молча покачала головой. Некоторое время обе молчали; из кухни слышалось, как хозяйские дети спорят, кому достанется оставшаяся корка. Когда дети наконец утихли мать подняла на Кору глаза и молча кивнула на дверь.

Глава 6 Первые спутники

Когда Терентий привёл человека, Актон как раз пытался натянуть сапог. Нога уже позволяла пройти через двор без палки, но кожа у края повязки тянула, и пятка никак не садилась на место. Услышав шаги, он оставил сапог возле лавки и опустил подол туники. Терентий представил спутника: Брот, пехотинец, о котором говорил накануне. Незнакомец коротко поклонился и остался стоять, разглядывая Актона. На левой щеке светлел шрам, один угол рта казался чуть приподнятым.

— Терентий сказал, вам нужен человек в дорогу. Какие животные пойдут, господин?

— Гнедой и тот мерин. А что?

— Позволите посмотреть?

Актон кивнул. Брот подошёл к коню сбоку, дал обнюхать ладонь, затем провёл по шее и спине. На холке задержался. Гнедой дёрнул кожей; юноша пояснил, что после дороги натёрло. Седло лежало на ограде, потник сушился рядом. Пехотинец перевернул его, расправил сбившуюся складку. Актон хотел сказать, что чистил всё утром, но удержался. Затем Брот занялся старым мерином Маркона: осмотрел спину, попросил Терентия провести до ворот, посмотрел на ноги.

— Ты покупать их пришёл или наниматься?

— Наниматься, господин. Если мерин ляжет, вьюки понесу я. Лучше заранее знать, сколько работы.

Терентий кашлянул. Актон сделал вид, что не услышал, и указал Броту место на лавке. При найме полагалось выставить стол, покрытый чистым полотном, а над ним укрепить знамя. Прежде под орлами набирали людей в легионы; после того как император Ареник распустил их и возложил военные обязанности на лордов и архонтов, место орлов заняли знаки домов. Отцовское знамя лежало у Актона в мешке, но просить Терентия о столе и полотне ради одного пехотинца было неловко. Особенно теперь, когда будущий наёмник уже осмотрел его лошадей и, кажется, нашёл больше недостатков, чем сам Актон успел заметить в нём. Юноша дождался, пока Брот сядет, и спросил о прежней службе.

— Двенадцать лет с пехотой. Больше копьём, мечом тоже работаю. За лошадьми посмотрю, только коновалом себя не называю.

— Почему ушёл?

— Господин людей распустил. Сказал, землю вернёт — рассчитается. Семь недель платы осталось. Я сперва ждал, потом к сестре пришёл. Муж у неё хороший, но третий взрослый за столом и хорошему человеку в тягость.

— Ты разве у него не работал?

— Ограду ставил, пахал. Земля всё равно его. Пока могу служить, лучше своё заработаю.

Терентий подтвердил, что знает сестру Брота и её мужа. За прежнюю службу поручаться не стал: видел его тогда редко. Пехотинец слушал спокойно, не пытаясь дополнить чужие слова. Пришёл он в выстиранной тунике, выцветшей на плечах; у ворота ткань протёрлась, и край аккуратно обшили заново. На колене шерстяных штанов темнела заплата, сапоги были старые, но крепко подшитые. Актон представил, как Брот неделю за неделей ждёт обещанного расчёта, донашивая то, чему давно нужна замена, и перестал готовить речь о выгодах будущей службы.

— Назови плату. Придётся охранять, за припасами ходить, по ночам караулить.

— Три серебряных в день, харчи ваши. Первые десять дней вперёд. Добыча отдельно.

— За три возьму двоих молодых.

— Возьмёте. Только кто их ночью разбудит или проверит, куда смотрят в дозоре?

На месяц такой платы наличного серебра не хватало. Актон предложил два и долю добычи. Брот спросил, есть ли уже добыча. Услышав ответ, попросил пока считать только то, что можно положить в кошелек. Юноша помолчал, чтобы не ответить с раздражением, затем предложил два с половиной, десять дней вперёд. С добытого — одна часть Броту, две ему, после покрытия дорожных расходов, а если присоединится еще кто-то, то доли воинов будут считаться из половины.

— Вы мне харчи обещали, господин. Если вычесть их прежде дележа, я за свой обед заплачу из своей добычи.

— Обычное содержание моё. Но если ради добычи наняли повозку, сперва платим за неё.

— С этим согласен. Ещё проводнику бывает нужно заплатить. А щит, если на службе разобьют, новый с вас.

— Если бросишь, чтобы легче бежать, нового не обещаю.

— Тогда и спрашивать не стану.

Договорились пока на десять дней, затем решить, продолжают ли службу. Актон предупредил: с появлением новых людей порядок добычи обсудят заново. Брот согласился, лишь бы до выхода и при всех. Двадцать пять серебряных пересчитал открыто, одну монету осмотрел особенно внимательно. Юноша удержался от замечания: Маркон проверял деньги и у знакомых плательщиков. Пехотинец убрал серебро и спросил, когда выступают.

— Думал завтра.

— Два дня бы ещё постоять. Коню спину побережём, потник просушим. И вам сапог легче надевать будет. Я пока о заказах поспрашиваю.

Актон согласился. Терентий, принёсший воды, задержался у лавки и передал весть о Коре. Видел её в Ивовом Броде, когда возил масло: мать нашлась, пленных вывели, Кора просила благодарить молодого господина. Пока жила у тётки, искала работу. Юноша спросил ещё о тех людях что видал у овчарни, но старик знал только переданное. Актон попросил сказать Коре, если встретятся, что рад за мать. Затем вернулся к уговору с Бротом: на карауле не пить, у крестьян покупать за деньги, силой ничего не брать.

На другое утро Актон вышел во двор и потянулся, после завтрака собирались идти искать им с Бротом заказ. На скамье возле ворот сидел светловолосый молодой человек, положив лук поперёк колен. Увидев юношу, он встал и спросил, не господин ли это Опинат. Назвался Фалком, объяснил, что Терентий пустил его подождать. Плащ на нём был потёртый, колчан аккуратно зашит, сапоги выглядели лучше всего остального.

— Слышал, вы людей набираете. Я стрелок, здешние охотники меня знают.

— Кто сказал, что набираю?

— Вчера Брота встретил. Он сказал, второго человека вы ещё не искали. А после тридцати разбойников, думаю, одному ездить уже не захочется.

— Тебе Брот и про тридцать рассказал?

— Нет, про них ещё на торгу слышал. Там говорили, вы всех положили. Брот только велел прийти утром и самому с вами договариваться.

Актон вспомнил пустой бурдюк и утро, когда боялся, что гнедой не поднимется. Поправлять рассказ не стал. Попросил показать лук. Фалк передал его охотно и объяснил, что тетиву недавно сменил, а сам лук служит уже несколько лет. Юноша осмотрел плечи, провёл пальцем возле рукояти и вернул оружие.

— Давно охотишься?

— Прежде с отцом ходил, теперь больше один. Зайца выслежу, козу подраненную доберу. Людской след тоже разберу: где с дороги свернули, где отдыхали, куда скот погнали.

— И сколько людей прошло, определишь?

— Если следы хорошие. По вытоптанной дороге не возьмусь. Там до них полдеревни могло пройти. А если в траву сошли или через сырое место — можно посмотреть.

— Чем сейчас кормишься?

— Виноградник сторожил. Теперь службу ищу.

Терентий, сидевший у двери, усмехнулся:

— Племянница хозяина замуж выходит. Жениху сторож не понравился.

Актон спросил, где можно проверить стрельбу. Терентий посоветовал пройти за огород: там земля поднималась крутым откосом, дороги за ним не было. Дал старый лоскут для мишени и остался у дома. Фалк пошёл следом за юношей, на ходу доставая стрелы.

Лоскут повесили на сухую ветку перед откосом. Актон отошёл шагов на тридцать и остановился. Охотник посмотрел на расстояние, затем на него.

— Можно и дальше.

— Сначала отсюда. Три стрелы.

Фалк встал вполоборота, первую стрелу выпустил неторопливо, натянув тетиву до скулы. Она прошила лоскут. Вторая попала возле края, третья ушла ниже. Охотник опустил лук и недовольно повёл плечом.

— Последнюю поторопил. Ещё раз?

— Собери. Теперь будешь стрелять, когда скажу.

Пока Фалк вытаскивал стрелы из земли, Актон осмотрел попадания. Все три легли достаточно близко: мимо груди человека охотник не промахнулся бы. Вернувшись, Фалк снова занял место. На этот раз юноша выдерживал паузы между командами, не позволяя выпускать стрелы одну за другой. Дважды охотник пробил ткань, третья задела ветку. Он проверил древко, прежде чем убрать стрелу в колчан, и вопросительно посмотрел на Актона.

— Стреляешь хорошо. Предлагаю полтора серебряных в день с едой. Расчёт каждые пять дней.

— Два бы, господин. Я ведь не только с луком возле телеги стоять буду. Вперёд пойду, дорогу посмотрю, место для ночлега найду.

— По следам ещё посмотрим, что умеешь. Под стрелами бывал?

— Не доводилось.

— Тогда начнём с полутора. Поработаем — вернёмся к разговору.

Охотник ненадолго задумался. Актон ждал, хотелось сразу добавить что-нибудь о будущих заработках, но юноша удержался: обещать пока было нечего.

— Ладно, — сказал охотник, выпрямляясь. — Только платите в срок. У прежнего хозяина всё покупатель не приезжал. Есть давали, а сапожник за виноград работать отказался.

— В срок заплачу.

— Стрелы за ваш счёт?

— Потерянные и сломанные в бою возмещу. Охотничьи покупаешь сам. Дичь в общий котёл.

— Сколько нас будет?

— Пока трое. Ты, я и Брот.

— На троих добудем, — согласился Фалк. — А что с добычей?

Актон объяснил Фалку, что после расходов на получение добычи ему и Броту достанется по одной части, самому Актону — две; еду и жалованье он оплачивает отдельно. Фалк ещё спросил, придётся ли ему самому готовить, и остался доволен ответом, что работу будут делить. Когда вернулись к воротам, Актон остановился.

— Уходим через пару дней. Жалованье пойдёт со дня выхода. Где тебя найти?

— У матери живу, возле колодца. Спросите Фалка-охотника, покажут.

— Хорошо. Когда соберёмся, позову. Будь готов с утра.

Фалк попрощался и вышел за ворота.

В тот же день Актон нашёл первый заказ. Расспросив на торгу возчиков, он вышел на купца, которому требовалась охрана для двух телег шерсти: до склада было четыре дня пути. Дождался, пока хозяин закончит принимать тюки, и рассказал о своих людях. Сам он хорошо стрелял и ехал верхом; Фалк был охотником, умел читать следы и мог осматривать дорогу впереди; Брот двенадцать лет прослужил в пехоте. Купец расспросил об оружии и назвал плату за весь переход, без прибавки за дождь и плохую дорогу. Актон согласился, оговорив отдельную плату за задержки ради торговли. Часть денег получал сейчас, остаток — сразу по доставке. Еда вместе с возчиками и корм для обоих коней шли за счёт купца; эти условия тоже внесли в уговор.

Получив аванс, Актон прошёл вдоль торговых рядов и заметил среди железного товара несколько мечей и щитов. Возле телег, если противник подойдёт вплотную, от одного лука будет мало пользы. Юноша приценился, но покупать сразу не стал. Разыскал Брота, сообщил о заказе и попросил пойти с ним: в клинках он разбирался хуже, чем в луках, а тратить деньги на негодное оружие не хотелось.

Торговец разложил вещи прямо на рогоже рядом с топорами и серпами. Всё оружие было дешёвым, большей частью ношеным и чиненым: дорогой меч в деревне мог пролежать год, не найдя покупателя. Брот выбрал короткий пехотный клинок в потёртых ножнах и овальный щит. Актон взял меч, попробовал хват. Рукоять потемнела от чужих ладоней, лезвие не раз точили; ножны возле устья были стянуты новой кожей.

За меч со щитом торговец запросил пятьдесят серебряных. Актон предложил сорок — столько стоило доброе седло — и показал на протёртую кожу ножен. Пока спорили, Брот проверил, не шатается ли рукоять, осмотрел клинок и перевернул щит. Под краем обшивки расходился шов, но доски держались крепко. Пехотинец подозвал Актона примерить ремни и помог подогнать их по руке.

— Годится? — спросил юноша.

— Для начала хватит, господин. Только шов заделать, пока кожу дальше не оторвало.

Торговец ещё похвалил железо, но уступил. Актон отсчитал сорок из аванса и собственных денег. На новую тунику после этого тратиться не стал. Брот помог донести покупку до двора Терентия, условился зайти перед выходом и ушёл. Вечером юноша подшивал старую одежду; меч и щит лежали рядом на лавке. Закончив с туникой, он взялся за разошедшийся шов на щитовой обшивке.

На первой стоянке Актон дождался ужина и попросил Брота посмотреть, как он держит щит. Отец учил давно; юноша уже не понимал, что помнит правильно. Пехотинец взглянул на солнце: до ночи успеют. Велел убрать железо, взял две ровные палки. Гамбезон у Актона был свой, свой шлем Брот одолжил. Нога ещё болела, поэтому начали с коротких шагов, без выпадов.

— Мне выше плеч не бейте: без шлема стою. Удары лёгкие, в стёганку, — предупредил пехотинец. — Заболит нога — остановимся. И если сердиться станете, тоже.

— Сам попросил. Если начну, скажешь.

— Лучше сразу остановлюсь, господин.

Первые движения показались знакомыми. Потом Брот опустил палку, Актон проследил за ней и увёл щит. Удар пришёлся в плечо. Юноша отступил, зацепил пяткой камень. Пехотинец поправил ему локоть, велел смотреть на человека, а не гоняться взглядом за оружием. Отец говорил почти то же. Вспомнить оказалось легче, чем сделать: в следующей попытке щит остался выше, зато правая рука выпрямилась, и Брот обвёл её, коснувшись груди.

Через несколько повторов Актон уже тяжело дышал. Щит хотелось опустить, пальцы скользили по палке. Занятие прекратили до караула. Фалк наблюдал с улыбкой, но, когда юноша предложил ему попробовать, напомнил о немытой посуде и поспешил её собрать. С Бротом договорились заниматься после ужина, когда позволяет стоянка; на мокрой земле — только хват и медленные переступания.

Ночной караул условились нести втроём. Актону, как господину, отвели первую, вечернюю смену: после неё он мог спать до утра без перерыва. Брот и Фалк делили полночную и предрассветную, меняясь ими каждую ночь. Последняя была тяжелее всего: перед рассветом холод пробирался под плащ, глаза слипались, а после смены оставалось разве что прилечь до общего подъёма.

Перед рассветом Актон проснулся от голоса Брота. Тот требовал отойти от телеги, и спросонья юноша решил, что пехотинец ссорится с возчиком. Потом услышал топот, поднялся, нащупывая меч. C самой задней повозки двое тащили тюк: один пятился, другой толкал груз через опущенный борт. Брот ударил древком копья по ночного гостя по рукам. Тюк свалился на землю, один из воров вскрикнул, и оба побежали к дороге. Фалк выскочил следом за Актоном, но стрелять было уже не в кого. В темноте слышалось, как бегущие продираются через кусты. Охотник сделал несколько шагов за ними, но Актон окликнул его и велел проверить другую телегу.

Товар остался цел. Перерезали только верёвку, державшую крайние тюки, и теперь пришлось снимать верхний ряд, чтобы перевязать груз заново. Возчик признался, что слышал возню, но подумал, будто товарищ поправляет крепления

Ночью прошёл дождь, и Фалк поставил промокшие сапоги сушиться возле костра. Место выбрал поначалу хорошее, но, вернувшись с караула, подбросил дров и спросонья придвинул обувь ближе. Утром один сапог ещё удалось натянуть, а второй стянуло у носка. Актон застал охотника на бревне: тот упирался пяткой в землю и тянул за голенище, ругаясь вполголоса..

— Что, мал стал?

— Нет, нога за ночь выросла.

— Обе?

Фалк поднял на него глаза.

— Ты помочь можешь?

— Могу второй к огню поставить. Будут одинаковые.

Актон рассмеялся. Охотник посмотрел на него с укором, затем сам фыркнул и стащил сапог. Брот дал ему немного жира, но быстро размягчить пересохшую кожу не удалось. Возчики уже запрягали, запасной обуви у Фалка не было. Он разложил плащ, отрезал от подола широкую полосу и сделал обмотки, подвернув под ступни несколько слоёв ткани. Брот помог закрепить их ремешками и велел пройтись, чтобы складки не натёрли ноги.

— У нас лазутчики так обувь обматывали, — сказал он. — По камню тише идти.

— Для того и сделал, — ответил Фалк. — Вам возле телег хорошо, а мне незаметным быть надо.

— Сапоги тоже нарочно испортил? — усмехнулся Актон.

— Пришлось, господин. Иначе жалко было бы плащ резать.

До полудня охотник ещё охотно поддерживал шутку. Потом стал чаще выбирать мягкую обочину, а на каменистых местах заметно сбавлял шаг. Тем не менее впереди шёл он: на прямых участках Актон едва различал его вдалеке, перед закрытыми поворотами Фалк дожидался обоза и сообщал, что видел. Юноша предложил сменить его, но охотник сказал, что пока ноги целы, лучше дать ему делать свою работу. Сапоги ехали на мерине; на привале Фалк снова втер в кожу жир и попробовал размять стянувшийся носок.

Место для ночлега он нашёл ещё засветло. Вернулся к передней телеге и объяснил, что за поворотом есть съезд к ручью, а над водой — сухая площадка, где поместятся обе повозки. Актон поехал посмотреть вместе с ним. Внизу берег был вытоптан скотом, но выше земля держалась твёрдо; к воде вела пологая тропа. Фалк показал её и предупредил, что телеги следует оставить наверху: возле самого ручья колёса увязнут.

Когда обоз свернул с дороги, охотник помог возчикам выбрать место и наконец сел снять обмотки. Ткань под ступнями истёрлась и набрала мелкого песка. Актон велел ему промыть ноги, пока Брот занимался лошадьми, а сам принёс его мешок. Подсохший сапог теперь поддавался пальцам, и в итоге надеть его Фалк всё таки мог, хотя сидел сапог туго и разнашивать его придется заново. До ужина он разминал кожу, время от времени оглядывая укороченный плащ. Про лазутчиков больше не заговаривал, и спутники оставили его в покое.

У склада шерсть приняли до полудня. Купец пригласил Актона в дом, угостил вином, расспросил об Опинатах и помянул старые караваны с колесом. Когда юноша напомнил о расчёте, хозяин объяснил: покупатель задерживается, серебро будет завтра. Переночевать предложил в пустой сторожке при складах, еду и корм лошадям обещал за свой счёт.

— Мы доставили, как записано. Мне завтра стрелку платить.

— Один день подождёт. Вы же торговлю понимаете.

При заключении уговора Актон взял лишь небольшую часть платы. После покупки оружия свободных денег почти не осталось; Броту первые десять дней уже оплатили, но Фалку назавтра придется отдать из последнего. Вечером в сторожке юноша пересчитал остаток и решил впредь требовать половину вперёд: купец мог ждать покупателя, а его люди ждали жалованья.

Наутро Актон оставил Фалка при вещах и взял Брота к дому купца, через улицу от складов. Слуга попросил подождать: хозяин завтракал. Затем к нему пропустили приказчика. Юноша снова напомнил о себе и велел передать, что пришёл за обещанным расчётом. Брот молча ждал рядом. Когда купец наконец вышел, Актон достал уговор и показал строку о плате по доставке.

Деньги принесли. Хозяин заметил, что из-за одного дня не стоило так беспокоиться, и предложил следующий переход. Актон поблагодарил и спросил, когда выступать. Оказалось, купец ждал нового товара и раньше, чем через неделю отправляться не собирался. Содержать людей всё это время за свой счёт юноша не мог. Он вежливо отказался, попросив вспомнить о них, когда груз будет готов, и вернулся к спутникам собираться.

На обратную дорогу купеческого корма не полагалось; ячменя купили мало, рассчитывая пополнить по пути. Фалк заметил за гребнем селение, куда утром гнали коз, и предложил свернуть. Возле колодца никого не было. Из-за сарая доносилось неровное пение, в паузах один голос продолжал говорить.

* * *

Актон отдал Фалку повод и снял со вьюка щит. За сараем кричали; идти туда без защиты не хотелось. Брот пошёл рядом. Между стеной и плетнём открылась площадка с плоским камнем. Возле огня стоял человек с костяными подвесками, водил над дымом травой и говорил о воде, ушедшей из земли. Двое крестьян держали мальчика лет двенадцати. Руки связаны за спиной, губа разбита; он пытался отступить, но державший справа не давал.

Сперва Актон подумал о краже. Затем увидел чашу под краем камня, убитую курицу и нож. О старой вере он слышал: где-то снова носили молоко к родникам, оставляли хлеб у деревьев. Говорили и о человеческих жертвах. До сих пор юноша не знал, чему верить. Запреты читали на рынках неоднократно: Гарий, Люкон и Реджия спорили о престоле, но все трое повелевали судить за это как за убийство. Одно из объявлений он сам читал отцу вслух. Слова о мерзости запомнились.

— За что мальчика связали?

Человек с подвесками повысил голос. Один из крестьян посмотрел на Актона, но ответить ему не дали.

— Не мешай обряду, господин. Ты здесь чужой.

— Я спрашиваю, что он сделал. Украл?

— Вода ушла, — сказал крестьянин справа. — Уже грязь черпаем. Телята дохнут. Он сказал, надо отдать то, что селению не принадлежит.

Мальчик не сводил глаз с ножа. Актон спросил его имя; тот лишь сглотнул. У плетня плакала женщина, остальные смотрели на огонь или на чужих. Проход за спиной ещё оставался свободен. Брот надел щит на руку и встал правее.

— Людей приносить в жертву запрещено. Развяжите его, пока дело не дошло до убийства.

Жрец ткнул пальцем в Актона:

— У него конь напоен и сам сытый, а наши дети пьют грязь. Мать-Земля гневается на нас из-за таких как он!

Актон видел, как ребёнок втягивает голову. Пока он доберётся до пристава, пока расскажет как было дело тут еще пару-тройку деетй принести в жертву успеют.

— Забери мальчика, — сказал Броту. — Я прикрою.

Пехотинец шагнул вперёд. Крестьянин вцепился в его щит, пытаясь удержать ребёнка. Брот толкнул его, ударил ногой под колено; тот упал на бок. Второй отпустил руку мальчика сам. Жрец бросился с ножом. Актон ударил сбоку, повторив шаг и поворот плеча с вечернего урока. Щит встретил живое тело, толчок отдался в локте. Жрец упал возле огня. Брот схватил мальчика поперёк груди и потянул от камня.

Кто-то закричал. Юноша поднял щит слишком высоко и потерял жреца из виду. Услышал короткое «назад, господин», попятился за Бротом. Слева поднялись вилы. Их хозяин ещё выбирал, куда шагнуть, когда из прохода заговорил Фалк. Охотник привязал лошадей и пришёл на крик; теперь держал стрелу против одного человека.

— Вилы опусти, добрый человек. Я подслеповат, не разберу, колоть собираешься или просто хвастаешь-показываешь.

— Нас много.

— Вижу. Только первым выставили тебя.

Мужчина с вилами замешкался, и они успели отойти к колодцу. Пока Брот прикрывал их, Актон разрезал верёвку на руках мальчика, а Фалк отвязал лошадей. Юноша сел на гнедого; охотник повёл вьючного мерина, Брот взял ребёнка за руку. Возле крайнего дома дорогу преградил седой староста: за мальчика уже заплатили. Актон ответил, что о покупке тот расскажет приставу вместе с тем, для чего она понадобилась. Староста ещё поворчал, но отступил.

За спиной кричали, что чужие обрекли селение на беду. Актон оглядывался, придерживая коня, пока спутники шли следом. Мальчик хромал, опираясь на руку Брота. За холмом, где дорогу скрыли деревья, остановились.

Остановились у ручья, в стороне от дороги. Ребёнок назвался Тиром. Ему было тринадцать; отец возил чужие грузы и погиб, мать умерла раньше. После разорения хутора он пристал к людям, собиравшим уцелевшие вещи. Носил воду, пас осла. Потом ему сказали остаться в селении. Знали ли попутчики, зачем его покупают, Тир ответить не мог. Актон снял остатки верёвки, промыл запястья. За едой мальчик придерживал хлеб возле миски, точно его могли забрать.

На следующем дворе хозяйка согласилась оставить Тира без платы: прокормит, а когда руки заживут, он сможет помогать по хозяйству. Актон спросил мальчика, знает ли тот, где искать родню, но Тир только покачал головой. Пока собирали вьюки, он стоял возле мерина, затем подошёл к юноше.

— Возьмите меня, господин. Я за лошадьми могу. Только не отдавайте.

— Хозяйка согласилась тебя оставить. Будет где спать и что есть.

— Мне и раньше так говорили. Я лучше с вами пойду.

Тир уверял, что пройдёт с ними целый день, хотя старался не наступать на стёртую пятку. Актон велел перевязать её перед выходом и разрешил остаться. Мальчику предстояло помогать с лошадьми и припасами; за это юноша обещал кормить его и покупать одежду. Жалованья пока не положено. Без спроса уходить нельзя, а если случится бой — держаться при вещах. Тир выслушал всё, опасаясь, словно решение ещё могли переменить, и спросил, что ему нести.

Мальчишка оказался скорее усердным чем умелым. Утром Актон застал Тира возле гнедого. Мальчик положил потник неровно, а когда поднял седло, ткань сбилась ещё сильнее. Юноша снял всё, показал, как расправить потник и уложить седло, не сдвигая его. Затем снова снял седло и потник и велел Тиру повторить самому. Со второй попытки получилось; Актон проверил, не осталось ли складок, и помог затянуть подпругу.

* * *

Летом они сопровождали обозы и сторожили склады по ночам. Купец нанял их снова, на этот раз заплатив половину вперёд. На дороге Фалк шёл первым, осматривал повороты и спускался проверить сомнительный съезд, прежде чем пускать туда телеги. Актон порой подгонял его, но однажды охотник вернулся с известием: за холмом дорогу размыло поперёк, проехать нельзя. Пока обоз стоял, Фалк нашёл объезд через пустошь. Перед подъёмом часть груза сняли, иначе лошади не вытянули бы телеги.

— Ты раньше сказать не мог? — проворчал возчик.

— Мог. Только объезд тогда ещё не нашёл.

Фалк был доволен собой. Актон поблагодарил его, но попросил впредь возвращаться с вестью побыстрее: пока охотник искал дорогу, остальные гадали, не случилось ли с ним чего. Условились, что на открытых участках он держится в виду, а перед тесными местами обоз ждёт его возвращения.

На следующий день Фалк вернулся навстречу обозу у соснового бора. Впереди дорогу перегородили жердью, возле неё стояли десять человек с копьями, топорами и дубинами. Луков охотник не заметил, щиты были у троих. Актон велел придержать повозки, тронул гнедого и проехал вперёд не доезжая подозрительной заставы на полёт камня. Сидевший у жерди бандитского вида мужик в кожаной безрукавке поверх рубахи поднялся, объявил плату за проезд. На вопрос, кто её назначил, ответил, что дорогу здесь берегут они. Юноша оглядел остальных: двое уже обходили жердь, разглядывая коня. Спорить дальше он не стал, повернул гнедого и вернулся к обозу. Фалку указал на редкие сосны слева, сам поехал туда же, забирая немного дальше. Брот остался у передней телеги. Вымогатели ещё колебались, затем мужчина в безрукавке махнул рукой, и жердь отбросили с дороги.

Фалк занял место возле толстой сосны, Актон придержал коня в нескольких шагах от него. Нападавшие шли к повозкам, подставляя стрелкам правые бока: щиты оставались с другой стороны. Один заметил это, закричал и повернул в бор; за ним побежали ещё двое. Фалк выстрелил первым. Человек с топором упал, второй перескочил через него и бросился к охотнику. Актон натянул лук, но гнедой переступил, и пришлось поправить прицел. Стрела ударила бегущего в грудь. Третий устремился к коню, подняв дубину. Юноша дал гнедому несколько шагов в сторону, вынуждая противника повернуть следом, и услышал удар стрелы. Фалк опустил лук; налётчик осел возле корня. Актон снова потянулся к колчану. У телег уже дрались: возчик отбивался шестом, а Брот удерживал двоих возле переднего колеса.

Разбойник со щитом попытался прижать пехотинца к повозке. Брот отступил, поднял копьё и ударил сверху вниз, проведя наконечник над краем щита. Противник выронил оружие и опустился на колени. Второй отскочил, оглянулся на лежавших между соснами и побежал. Остальные тоже повернули назад. Актон выслал гнедого из-за деревьев и увидел широкую спину в кожаной безрукавке. Мужчина бежал по дороге, не оглядываясь. Юноша придержал коня, поднял лук; на мгновение вспомнилось, как Маркон смотрел на него во время занятий, дожидаясь выстрела. Актон выбрал просвет, натянул тетиву и отпустил. Стрела вошла бегущему в спину. Тот сделал ещё несколько неровных шагов и упал на край колеи. Дальше ехать юноша не стал: остальные уже скрывались среди стволов, а за спиной оставались телеги и спутники.

Когда Фалк осмотрел ближайшие заросли и вернулся, Актон спешился, передав гнедого Тиру. Брот проверил лежавших: все пятеро были мертвы. Юноша велел похоронить их по-людски. У возчиков нашлись лопаты; выбрали место подальше от дороги, где меньше корней, и принялись копать общую могилу. Глубоко уйти не удалось — под песком лежал плотный каменистый слой. Когда яма была готова, Фалк взял ближайшего убитого за ноги и потащил к ней. Плащ зацепился за сучок, охотник остановился его освободить, и Актона кольнула мысль: даже эти обноски чего-то стоят.

— Погоди. Снимите одежду, что ещё годится, и всё ценное. Обувь тоже посмотрите.

Фалк опустил ноги убитого. Брот присел рядом, расстегнул пояс. Сняли целый плащ, куртки, сапоги; забрали ножи, пряжки и застёжки, собрали разбросанное оружие. От сломанного копья оставили наконечник с коротким обломком древка

Актон вспомнил слова отца: иногда вся добыча — стоптанные башмаки да ржавый наконечник. Тогда ему казалось, что отец преуменьшает, теперь же он сам укладывал чужую обувь так, чтобы не испачкать целый плащ. В безрукавке нашлась небольшая горсть серебра, её пересчитали при всех и убрали до дележа. Освобожденные от ненужных им уже вещей тела уложили, засыпали и отправились дальше.

Из добычи отложили небольшой нож в кожаных ножнах с медной отделкой; вечером Актон с согласия спутников подарил его Тиру за то, что в первом бою тот не убежал и удержал лошадей. Брот добавил, что мальчишка даже штаны не обделал, а это удаётся не каждому новобранцу. Тир покраснел, но нож сразу приладил к поясу и следующие несколько дней ходил приосанившись, придерживая его за рукоять, словно настоящий меч.

На одном из переходов Фалк вернулся слишком быстро и подал знак остановиться. За заросшим руслом видел дым, возле тропы — свежий конский помёт. Актон уже собрался велеть возчикам поворачивать, но охотник придержал его за стремя.

— Пока не надо, господин. Кто там, я не видел. Отсюда нам полдня назад тащиться.

— Пойдём посмотрим.

— Вам лучше при телегах остаться. Если нас обоих не будет, Брот и впереди нужен, и сзади.

Юноша отпустил повод. Фалк достал лук, затем пошёл вдоль русла, пригнувшись там, где кусты редели. Актон видел его ещё немного, потом потерял. Возчики сперва спорили, кто останется при задней телеге, затем замолчали. Ждать оказалось неприятнее, чем ехать вперёд: юноша уже различал в каждом треске ветки шаги. Брот переставил копьё и напомнил Тиру не отходить к воде.

Охотник вернулся со стороны склона. Дым шёл от обеда дорожных работников: расчищали сток под насыпью, лошадь паслась у их телеги. Фалк видел лопаты, прошёл к старшему, спросил о дороге. Дальше до поворота пусто, после поворота ещё не смотрел.

— Значит, зря стояли? — спросил возчик.

— Можем в другой раз вас вперёд пустить. Телегу издалека видно, добрые люди сразу выйдут встречать.

Актон спросил, почему не пошёл прямо к дыму. Фалк показал на открытый берег: оттуда его заметили бы раньше, чем он увидел людей. Охотиться там было бы плохо по той же причине. В следующие дни юноша уже сам останавливал переднюю телегу, когда Фалк уходил осматривать закрытый поворот, и не посылал Тира торопить его.

На складах тоже приходилось учиться. Однажды, после ночного караула приказчик недосчитался мешка соли и заявил, что заплатит охрана. Актон попросил пока не удерживать денег, а Брот разыскал грузчика, работавшего ночью. Тот показал, куда убрал мешок, освобождая проход: за тюками его не заметили. Приказчик отряхнул прилипшую шерсть и проворчал, что соли могли отсыпать. Пришлось нести мешок на весы. Вес сошёлся с записью, но вместо сна они потратили пол-утра на чужую ошибку. Принимая следующий склад, Актон потребовал пересчитать товар вместе с ним и условился, что без приказчика ничего выносить не позволят.

За четыре месяца совместной службы они трижды прошли от Фикаона до Амитатиса и обратно, успев познакомиться и с главным трактом, и с объездными дорогами. Когда закончили очередной переход и получили плату, Актон предложил поужинать в таверне. Хотелось наконец поесть жареного мяса, выпить вина и провести вечер за столом, выспаться не ожидая своей очереди вставать на караул.

В таверне нашлось место у стены. Актон заказал жареную баранину, хлеб и кувшин вина. Тиру тоже налили, добавив на одну часть вина три части воды. Мальчик попробовал, поморщился, но, когда Фалк предложил заменить питьё водой, придвинул кружку к себе. Охотник принялся объяснять, какой кусок баранины лучше брать, пока Брот не заметил, что тот уже приглядел себе лучший. Спорить Фалк не стал: отрезал часть и положил господину, а затем попросил передать хлеб.

К концу ужина за соседним столом заговорили о деревне, где ушла вода. Актон сперва не прислушивался, но затем услышал про чужаков, избивших жреца и забравших жертву. Рассказчик называл их осквернителями и уверял, что после сорванного обряда колодец высох окончательно. Что за жертва была, он не говорил. По его словам, жители теперь опасались за скот и посевы: безбожники ушли, а расплачиваться за них предстояло всей деревне.

Актон встретился взглядом с Бротом. Селение то было далеко, не меньше двух недель пути от нынешней стоянки, а рассказ дошёл и сюда. Тир перестал жевать; юноша подвинул к нему блюдо и попросил не оставлять мясо. Расспрашивать соседей никто не стал. Только когда разговор перешёл на цены зерна, Фалк наклонился над столом.

— Слух, видно, разошёлся, да и оттъелся в дороге – гляди-ка, мы теперь не трое скромных путников, а целая армия безбожников.

Актон улыбнулся и долил им вина. Тир снова взялся за еду, но теперь говорил тише и к соседнему столу не поворачивался.

Осенью знакомый купец отправил их за маслом и тканями и посудой, купленными из усадьбы умершего чиновника. Во дворе их встретил племянник покойного — тщедушный юноша в великоватой тунике. Прислугу уже распустили, и он один оставался при доме, выдавая покупателям имущество. Возчики пошли с Бротом осматривать подъезд к кладовой, а наследник попросил Актона помочь со шкафом: за ним упала связка ключей, без которой до товара было не добраться.

Шкаф стоял вплотную к стене. Племянник уже вытащил нижние ящики, но сдвинуть его не сумел. Актон взялся за край, попросил придержать дверцу и оттянул одну сторону. Наследник опустился на колени и достал ключи. Пока он собирал рассыпавшиеся бумаги, юноша заметил в вынутом ящике книги. Верхняя была завёрнута в промасленное полотно; из-под него выглядывал потёртый угол переплёта.

— Можно посмотреть?

Наследник разрешил. Актон раскрыл том и прочёл заглавие: «Эпитома военного дела» Аврелия Комноса из Ликарона. Под именем автора значилось, что тот служил при лагерной канцелярии. На нескольких страницах были рисунки укреплений, дальше шли записи о провианте и караулах. Прежний владелец исписал поля мелким почерком, местами зачёркивая собственные замечания.

— Вам интересно? Забирайте, — сказал племянник. — Записи по хозяйству я отобрал, а эти всё собирался кому-нибудь отдать. Спасибо, что помогли. Много за них всё равно не дадут, а читать я не собираюсь.

Актон поблагодарил и осмотрел остальные четыре книги. Одна обгорела по краю, у другой отсырел корешок; прежде чем листать, её следовало просушить. Из двора позвали: возчики ждали ключей. Наследник поспешил к кладовой, а Актон собрал тома в полотно и вынес к своим вещам. Брот спросил, что ему подарили, и помог освободить место во вьюке.

Обратная дорога из усадьбы поначалу была спокойной, и они рассчитывали добраться до ночлега засветло. За четыре месяца на обозы нападали ещё несколько раз, но охрана всякий раз отбивалась без серьёзных потерь. Актон привык полагаться на Фалка и на подъёме больше смотрел под ноги гнедому, чем на придорожные кусты. Передняя телега уже скрылась за гребнем, задняя поднималась с остановками: слева тянулась заросшая канава, справа — крутой откос.

Брот помогал возчику подкладывать камень под колесо. Актон ехал выше по склону, а рядом с ним Тир вёл вьючного мерина. Снизу раздался крик и Актон обернулся из канавы выскочили шестеро. Возчик потянулся к дубинке под сиденьем, но ближайший налётчик наотмашь полоснул его ножом по руке. Мужчина заорал и скатился под телегу. Брот загородил к нему подход. Трое нападавших занялись грузом: резали крепления и сбрасывали свёртки. Уводить повозку они не собирались — брали то, что могли унести.

Актон осадил гнедого к откосу и спрыгнул. Тир мялся рядом с мерином; юноша сунул ему повод, сдернул щит и велел увести обеих лошадей вверх и бросился к задней телеге.

Повозка дёрнулась вперёд; раненый возчик ещё лежал поперёк колеи. Актон ухватил его за ворот и здоровую руку и вытащил из-под колеса. У борта разбойник рубанул топором по щиту Брота, а второй прижал древко дубиной к борту телеги. Пехотинец попытался отступить, но за спиной было колесо. Второй удар топора пришелся вскользь и лишь рассёк ему правую руку выше запястья. Подоспевший Актон ударил налётчика щитом, оттеснил от Брота и обнажил меч. Пехотинец дернул на себя копьё освобождая его; по пальцам у него текла кровь. Оба бандита отступили на пару шагов.

Фалк прибежал на крик вместе с возчиком передней повозки. Тот бросился удерживать лошадей. Охотник поднял лук, но между ним и разбойниками стоял Актон; Фалк сместился вдоль откоса и выстрелил в человека, подбиравшего свёрток у канавы. Стрела попала в бедро. Налётчик выронил добычу и упал возле колеса. Человек с топором оглянулся на крик. Брот, уже выпустивший щит, перехватил копьё здоровой левой рукой и коротко ткнул его в горло. Тот осел, выпустив оружие. Разбойник, ранивший возчика, отступил от Актона и первым бросился в канаву. Двое, резавшие крепления груза, подхватили раненого товарища под руки и потащили через кусты. Последний схватил небольшой узел и прыгнул в канаву. Фалк наложил стрелу, но бегущие уже скрылись за густыми кустами. Актон велел всем остаться при телегах: Брот и возчик нуждались в помощи.

Актон поручил Фалку и Тиру быстро обобрать убитого. Взять оказалось почти нечего: топор, пояс с ножом да пара медных монет; одежда была изношена и залита кровью. Могилу копать не стали — спустили тело в канаву и осыпали землёй с края. Из трёх возчиков двое оставались целы: они собрали сброшенные тюки, заново увязали груз и довели телеги до ручья неподалёку. Там встали на ночь раньше обычного, чтобы заняться ранеными -надо было промыть раны и сменить повязки. Фалк показывал Тиру, как понемногу лить чистую воду, пока сам осторожно обмывал порез на руке Брота. Актон наблюдал за ними, прикидывая, сколько дадут за топор и нож. Во вьюках мерина накопилась и другая мелочь, которую всё откладывали продать; вместе со сбережениями этого должно было хватить на несколько недель, если беречь деньги. Жалованье, еду и корм оплачивать всё равно надо, а Брот с такой рукой пока не боец. Сперва предстояло довести три телеги до склада, затем искать работу, с которой они вдвоём с Фалком справятся, пока пехотинец поправляется.