Карантин

Посвящения и эпиграфы

Посвящается Александру Белому

угадай, кто из встречных тебе пустит кишки?

угадай, в каком сугробе ты пьяный уснёшь?

...сверкает луна как охотничий нож...

и я бегу, я бегу, я бегу, я бегу,

и я бегу, я бегу, я бегу, я бегу

абсолютно голый сквозь сказочную тайгу...

Саша Скул

«Белая горячка»

Часть I. Тигр и волчица

Часть I. Тигр и волчица

1

На балконе был тигр.

Интересно, как он там оказался?

Огромный, медно-рыжий, с чёрными, как смола, полосками, тигр пламенел на фоне заснеженных многоэтажек. На хищной морде поблёскивала серебряная пудра инея, а между оскаленных острых зубов заплетались клубы пара. И топорщились усы, тяжёлые, белые, словно алюминиевая проволока.

Шоно лежал и смотрел на тигра. Наблюдать с кровати балкон было очень удобно.

Тигр тоже его заметил. Зверь перебирал лапами и готовился прыгнуть.

Надо было прятаться — но Шоно знал, что не сможет. Болезнь, словно наледь, сковала тело. Он мог шевельнуться, мог подняться и даже сесть — но убежать уже был не способен.

Со стороны недуг почти незаметен.

Шоно такой же, как раньше — почти двухметровое тело с рельефными мышцами на груди и сильными икрами, смуглое монгольское лицо с обсидианово-чёрными глазами, раскосыми, словно сабли. Пряди колючих длинных волос рассыпались по подушке, похожие на чёрных змей.

Только дыхание тяжёлое, словно в груди работает древний помповый насос. И на полыхающем лице выступают капельки пота.

Каждый вздох теперь давался с трудом, каждый глоток отдавался болью. Руки и ноги валялись бесполезной рухлядью, а в чугунном шаре головы шумел невидимый водопад. Звуки доносились глухо, как через вату, — а зрение, наоборот, обострилось.

В кристально-ясном воздухе зимнего дня он видел тигра невероятно отчётливо, до последнего волоска.

Простуда. Не грипп, и до воспаления лёгких ещё не дошло. Но и того, что есть, достаточно, чтобы Шоно стал совершенно беспомощным.

Кровать жёсткая и квадратная, как ящик. Стены заклеены давно выцветшими до кремовой белизны обоями. В углу над окном они уже начинали отклеиваться. Казалось, что он внутри коробки из-под обуви.

За широким окном лоджии виден кусочек панорамы района — линия таких же, как этот, серых и блочных домов на другой стороне улицы перегородила горизонт.

Там, снаружи — минус двадцать по Цельсию. Небо кажется невероятно высоким, оно голубое, как речной лёд. Сейчас, скоро прыжок — и острый, как кинжал, холод ворвётся вместе с тигром в квартиру.

Шоно захрипел и поднялся на локтях. Теперь он видел железную ограду лоджии, два ведра, самокат и ещё какой-то неопознанный хлам. Даже по-эстонски аккуратная Тийна не смогла удержаться от того, чтобы превратить балкон в свалку больше не нужных вещей.

Тигр заметил движение. Он переступал лапами и всматривался в комнату. Глаза зверя были жёлтые, как пустыня Сахара.

Шоно понял, что придётся защищаться. Как угодно, и пусть даже без шансов на победу.

Он сунул руку под подушку и достал кинжал — старинное оружие последнего шанса. На клинке поблёскивали золотые узоры. Кинжалу было не меньше двухсот лет — но всё равно он казался надёжней и крепче, чем квартирка Тийны.

Руки и ноги действовали, словно старинные, но отлаженные механизмы — движения были верные, просто медленные и отдавались в суставах болью. Шоно окончательно сел, поджал ноги и выставил перед собой кинжал. Озябшие до бесчувственности пальцы держали, тем не менее, рукоятку как положено.

Он бросил короткий взгляд в дверной проём. Перед боем он всегда проверял диспозицию.

И понял, что бой будет сложнее, чем кажется.

В дверном проёме стоял ещё один зверь — огромная снежно-белая волчица с очень спокойными голубыми глазами.

Волчица была прекрасна. Пышный воротник шерсти двигался вместе с дыханием, а роскошный хвост каждым движением задевал входную дверь.

Тесная, рассчитанная на человеческую семью квартирка была зверю явно не по размеру.

Шоно должен был её почуять. Но в нос словно залили тяжёлую ртуть, а уши накрыло шумом. Ему не хватило органов чувств, чтобы различить её раньше.

А ещё Шоно понял, что тигр с самого начала видел волчицу. И именно поэтому не напал раньше, пока беспомощный Шоно лежал под ледяной коркой дремоты.

Он успел бы понять и больше, но тут раздался звон, и по плечам Шоно скользнуло морозным воздухом. Тигр прыгнул.

По ковру застучали осколки, и холод обрушился на полуобнажённого Шоно, словно невидимая, удушливо-тяжёлая лавина. Он закрылся одеялом, словно плащом, выставил руку с кинжалом — и успел увидеть тот самый момент, когда тигр сцепился с волчицей.

Видимо, тигр решил, что она опасней. Он влетел в комнату, окружённый тучей осколков, оттолкнулся от пола и попытался сбить волчицу своим весом — но белая ловко нырнула мимо него и выгнулась, чтобы впиться в хребет.

Осколки стекла стучали по старому половику.

Шоно смотрел на сцепившиеся звериные тела. На пару секунд он ощутил себя юным Мерлином, который наблюдает, как на дне осушенного озера сцепились белый и красный драконы. Но Шоно не собирался петь пророчество. Он ждал.

Ждал...

И дождался.

Красно-белая куча перекатилась ближе к кровати. Тигр был сверху, на его боку улыбалась свежая рана и бежали кровавые струйки. Он пытался схватить волчицу за шею, но воротник был такой толстый, что только забивал пасть длинной белой шерстью.

Всё это было медленно и тихо, словно под водой.

Шоно перекатился на бок и обрушил кинжал на рыжую с чёрным шкуру. Расчёт был простой — лезвие войдёт между позвонков, и зверю конец.

Но тигр разгадал его маневр. Шоно понял это, когда под толстой шкурой между лопаток пробежала волна мускулов — а потом буквально за долю секунды голова повернулась и страшная красная пасть сомкнулась у него на запястье.

Шоно почувствовал, как словно бы десяток игл прошил его руку, и кровь потекла в тигриную пасть.

Вопль вырвался из чугунной груди через распухшее горло. Боль и удушье скручивали — но вопль был сильнее и рвался, хлестал, словно пиво из бутылки, которую слишком долго трясли. С каждой секундой сил оставалось всё меньше, кинжал стукнул по половику, и синие глаза волчицы взглянули с сочувствием.

Положение было отчаянное.

2

Всё началось пару дней назад, когда Шоно был здоров и ещё не узнал про Тийну.

Душный, битком набитый вечерний автобус поворачивал на Копище. Пол дёргался на каждом ухабе, пахло десятками разных оттенков пота, а в сумраке окон уже мелькали окраинные пейзажи — одноэтажные, деревенского вида домики, частоколы заборов, по-зимнему голые, взъерошенные деревья в садах.

Когда-то Копище считалось деревней. Потом, уже при Хрущёве, на колхозных угодьях раскинулись вонючие поля аэрации, а дома включили в городскую черту. Добавили два автобусных маршрута, застроили целый квартал перед школой стандартными бетонно-блочными многоэтажками — секции делали рядом, на цементном заводе. Потом Советский Союз закончился, при новой власти начали закреплять участки в частном владении. Кадастровые комиссии отобрали по ревизии все выморочные куски, где дома развалились, а наследников не нашлось — и так и оставили их зарастать лопухом и репейником.

Этому району уже не судьба стать процветающим коттеджным посёлком. В трухлявых домиках доживают свой век жадные морщинистые старушки, их лица похожи на картофельные клубни. Про них помнят только пенсионный фонд и налоговая инспекция.

Есть и кирпичные домики, в два этажа. Таких немного, и заборы у них высокие. Вместо садика у таких — выложенный прямо на дёрн готовый газон с одинаковыми травинками. И непременно гараж, такой огромный, словно хозяин там держит слона.

Шоно сначала услышал лёгкое потрескивание — и только потом повернул голову.

На вид ей было лет семнадцать. Чёрная зимняя куртка по фигуре, меховой капюшон, новенькая, словно только из магазина, шапочка. Даже в тускло-жёлтом свете чумазых ламп было видно, как сверкают её холёные, стильно подстриженные волосы.

За спиной у неё был чехол, в каких носят гитары. Именно оттуда и доносился треск.

Достаточно заметный, чтобы Шоно обратил внимание. И достаточно тихий, чтобы его не заметили усталые пассажиры.

Автобус замер, двери распахнулись во мрак. Девушка двинулась к ступенькам. Шоно — за ней. Он пробирался через толпу, словно сквозь заросли.

Остановка «Карасёва». Нет даже крыши, просто скамейка, полностью ушедшая в снег, и стандартная жестяная табличка на столбе. Вокруг — чёрный и синий мир, и кажется, что вся планета стала такой и куда бы ты ни пошёл, на север, на юг, на восток или на запад, будет одно и то же — зимняя ночь, заборы торчат из сугробов, а по ту сторону заборов — чёрные пятна домиков и в окнах ни огонька.

Шоно и девушка оказались единственными, кто здесь вышел. Автобус с шипением закрыл двери и покатил дальше, оставляя за собой тишину.

По снегу вдоль дороги тянется глубокая борозда. Они шагали гуськом, по колено в сыпучем снегу, к перекрёстку, где на бетонном столбе горел одинокой звездой ржаво-рыжий фонарь. Он казался единственным источником света на многие километры вокруг.

Вот они уже под фонарём. Здесь расчищено. От ног поползли длинные тени.

Теперь уже можно разглядеть, что над заборами тянется жёлтая нитка газопроводной трубы, а под фонарём уцелела доска объявлений с одной-единственной бумажкой:

«Осторожно!

Обивка и ремонт мягкой мебели».

Девушка обернулась. Шоно попытался определить цвет её глаз, но тени легли так, что вместо глаз были чёрные впадины.

— Кто вы? — спросила она. Голос был тонкий и металлический. Каждое слово — как удар шпагой.

— Я работаю с тем же, что и вы, — ответил Шоно. Он остановился прямо под фонарём — чёрный силуэт на фоне ржаво-рыжего снега.

— И откуда вы знаете, над чем я работаю? Может, я ещё в школе учусь.

Голос звучал мягче, а плечи расслабились. Видимо, она уже убедилась — перед ней не маньяк.

— Я знаю, что у вас за спиной — не гитара.

— И что же там у меня? Я надеюсь, чехол с яблоками?

— Там одна из тех вещей, с которыми я работаю, — Шоно понизил голос ещё. — Я думаю, у вас там — оружие.

— Получается, я разгуливаю по ночному Копищу с автоматом за спиной?

— И вы, и я знаем, что это не так. Автомат тяжёлый, его нужно успеть вытащить. К тому же на него непросто получить разрешение, даже если ты не школьница. В мирное время автомат для самообороны бесполезен. Нужно что-то другое.

— То есть травматические пистолеты и прочие газовые баллончики носят в гитарных футлярах?

— Я думаю, у вас там что-то вроде меча. Холодное оружие, вероятно магическое.

Девушка повела головой и шагнула поближе. Чёрные тени сползли с лица, словно вуаль.

— Продолжай.

— Сначала мне нужно знать, как к вам обращаться.

— Зачем?

— Я мог о вас что-то слышать. Имя привязывает слухи к человеку. Мне важна репутация тех, с кем работаю.

— А если я откажусь называть моё имя?

— Значит, я смогу узнать его другим способом.

— Каким же, интересно, способом?

— А вы разве не хотите узнать, почему ваш меч заискрил? Ещё немного — и футляр мог загореться. Пришлось бы тушить его снегом.

— Вы хотите знать моё имя — но как зовут вас?

— Шоно. Это достаточно редкое имя, чтобы называть меня так.

— Странное имя.

— Монгольское.

— Вы кажетесь очень загадочным.

Смуглое азиатское лицо Шоно было по-прежнему непроницаемым.

— Я думаю, нам лучше поговорить в помещении. В комнате не так холодно и легче проверить, что тебя не подслушивают. А ещё в комнате можно пить чай.

— И куда вы предлагаете отправиться?

— Туда, куда вы и так шли.

— Откуда вы знаете, что я не просто вышла на прогулку?

— Люди редко гуляют в такую погоду! И никогда — по улице Карасёва в Копище.

— Мои родственники вам не обрадуются.

— Если они работают с вами — то напротив. Вы сами увидите.

— А вы самоуверенный. Но прячетесь за загадки.

— Я предлагаю идти.

— А как же моё имя?

— Думаю, со временем вы его назовёте.

Они зашагали дальше, прочь от оранжевого ореола. Шоно опять стал безмолвен, как монгольский хариус.

Путь снова лежал по бороздке в синем ночном снегу. На другой стороне улицы — заброшенные участки, ставшие маленькими квадратными пустынями — один, другой, третий…

Вдруг сугробы закончились. Они вышли на расчищенный участок перед добротным дощатым забором с медным почтовым ящиком. Похоже, хозяин неплохо поработал лопатой — под удивлёнными взглядами редких прохожих.

Дом за забором сливался с деревьями, похожими на чёрные облака.

— Ты так и будешь за мной ходить?— не выдержала девушка.

Шоно тоже остановился.

— Вы всегда можете меня прогнать.

— И чего ты ждёшь?

— Хочу убедиться, что меня прогонит хозяйка.

Девушка хмыкнула и повернулась к воротам. Затянутая в перчатку рука нажала на едва заметную кнопку звонка.

Очень долго ничего не было — только всё те же снег, холод и ночь. Потом с той стороны забора стукнула невидимая дверь, и тяжёлые шаги захрустели по снегу.

— Это я, Марыся! — крикнула девушка.

Шоно спокойно кивнул. Он узнал имя, как и было сказано.

Шаги приближались.

— Тут со мной кто-то… — девушка осеклась и продолжила тише: — Какой-то монгол. Или бурят, я в них не разбираюсь. Говорит, что тебя хочет видеть.

В воротах открылось замаскированное окошечко — узкое, не больше тюремного глазка. На лицо Шоно упал свет бордового, как кисель, фонаря. Он зажмурился.

— Шоно — это вы? — спросил старый, но ещё сильный голос.

— Именно так.

— Заходите.

Щёлкнули замки — один и второй. Калитка отворилась. За ней виднелся сумрачный сад, озарённый багровым заревом фонаря.

Марыся бросила на Шоно ещё один подозрительный взгляд и пошла внутрь. А он — следом за ней.

3

Ноги ступали по припорошенной снегом мощёной дорожке. За спиной захлопнулась калитка, и Шоно успел разглядеть в приглушённом свете красного фонаря, что задняя сторона калитки обвита паутиной металлических пластин, а над узким, как амбразура, окошечком — стальной крест.

Фонарь погас. Хозяйка степенно обогнула гостей и зашагала к дому. Фонарь она уже погасила и шагала по привычке, как ходят ослепшие по знакомым местам.

Парадная дверь снаружи обита чёрным дерматином, кажется, будто её украли из многоквартирного дома. В палисаднике темно, но на неё падает отсвет рыжего фонаря. Шоно сразу догадался — обивка не просто так. Там, под фальшивой чёрной кожей — такой же узор, как внутри калитки.

Они поднялись в прихожую. Дверь закрылась, в абсолютной темноте трижды повернулся ключ. И только потом зажгли свет.

Шоно впервые увидел хозяйку.

Старость почти не обезобразила пани Ядвигу Туровску — но всё равно от неё веяло жутью. Она была одета в длинное тёмное платье с серебряными знаками — такие носили в XIX веке и называли их тогда капоты. Морщинистое умное лицо — словно с гравюры Дюрера.

Она была ещё крепкой, почти несокрушимой — но это была несокрушимость старого вывороченного пня, который плотно засел в земле и уверен, что проживёт вечно.

Вдоль белорусского пограничья — или Памежжа, как эти места называют по-польски, — ещё уцелели и доживают своё белорусские поляки. С каждым годом их всё меньше, один за другим они переселяются через границу или на тот свет. Вы никогда не опознаете их в автобусе, у них такие же лица, цвет кожи и волосы. От местных жителей их отличает только упёртый католицизм, шляхетский гонор и некоторые тайны прошлого.

— Добры вечур, пани Туровская, — произнёс Шоно.

— Шоно, наш милый Шоно… Наконец-то я вижу тебя, живого! Какой ты большой, какой ты хороший... Смотри на него, Марыся, это — герой! Самый обычный. Казалось бы, азиат, монгол — но даже монголы бывают героями.

Шоно впервые заулыбался.

— Перестаньте. Я ничего ещё не сделал.

— Мы будем пить кофе, а ты нам будешь рассказывать.

Изнутри домик был похож на квартиру — только планировка чуть необычная. Двери с матовыми стёклами вели в жилые комнаты, дощатые полы накрыты коврами. Только пахло землёй и воздух был сырой и спёртый, как в погребе.

На кухне их дожидался тёплый красный кофейник — пани Туровская, как и подобает польскому патриоту, считала чаи бесполезной травкой.

Пожелтевшие чашки с пастушками застали, должно быть, ещё начэльника паньства Юзефа Пилсудского.

Свет на кухне горел, но ставни на окнах были закрыты и шторы опущены, словно во время войны. Ни лучика света не падало на заваленный снегом двор, так что снаружи дом выглядел полностью мёртвым.

Тёмная, как нефть, струя кофе.

— Рассказывай, Шоно, рассказывай. Сколько свиней ты отправил в ад?

— Что вы говорите, пани Туровская...

— Я читаю газеты, я смотрю новости. Я знаю, что сейчас там творится. Там, на Донбассе...

Шоно смотрел в чашку.

— Я никогда не был на Донбассе, пани Туровская.

— Понимаю, понимаю. Вам нельзя говорить. Но я же смотрю новости. Там были бурятские дивизии, правда?

— Это какой-то дурак выдумал. Для американцев каких-нибудь. Посмотрел, какие раньше бывали войска, и насочинял про конных водолазов.

— Буряты — отважные ребята. Они были конницей, а теперь танкисты. Чтобы пойти в танкисты, нужен крепкий череп.

— Монголы не совсем буряты.

— А кто ты?

— В моём случае это слишком запутано. Я не разбираюсь в политике.

— В наше время каждый, кто взял оружие — политик. Винтовка рождает власть.

— Но эту власть заберут те, кто раздаёт винтовки.

— Ты слишком умный. У такого власть не заберут.

Шоно пил кофе.

— Скажи, — продолжала старуха, — а про Тарасово — тоже неправда?

— А что там случилось?

— Ты должен это знать. Это было по телевизору, в газетах, везде.

— Я не читаю газеты. Там всегда очень мрачные новости.

— Третий по величине арсенал Украинской армии. Это под Луцком. Снаряды, ракеты, бомбы, гранаты. Кассетные фосфорные боеприпасы, которых официально не существует. И что-то ещё. По это даже не говорят. Только слухи.

— Те, кто пересказывает слухи, знают очень мало.

— Но ты знаешь больше. И правильно делаешь, что не говоришь. Они уже начали сажать всех, кто там воевал. Даже не смотрят, за кого воевал. Власти боятся людей с оружием.

— У меня нет оружия.

— Ты расскажешь мне про Тарасово?

Мария переводила взгляд с Шоно на бабушку и обратно. Шоно её, конечно, удивил. Но бабушка Ядвига удивляла тоже.

— Я думаю, склады кто-то поджёг, — ответил Шоно. — Сомневаюсь, что случайно. Это могли сделать ополченцы, чтобы оставить армию без снарядов. Склады сейчас охраняют из рук вон плохо. Охрана часто ворует боеприпасы, перепродаёт. Возможно, они испугались ревизии и решили укрыть огнём свои махинации. Это обычное дело. Невозможно доказать, что что-то не было диверсией, вы же понимаете. Всегда можно сделать вид, что диверсанты просто очень удачно отработали.

— Неплохо рассуждаешь. Ты знаешь, сколько пострадавших?

— Нет.

— Несколько сотен.

— Даже так?

— Уже несколько сотен. Больницы переполнены. Луцк, Ровно, Ковель — всё забито. Говорят, приедет министр культуры, он сейчас в стране за главного.

— Почему не премьер-министр или не президент?

— Они в Америке, поехали деньги просить. Но никто им не даст. Польша ни у кого ничего не просит и получает сто миллиардов в год — потому что все знают, это вернётся с прибылью. А этим никто не даст. Они всё просадят.

— Жителей Тарасова, конечно, жаль, — сказал Шоно и отодвинул пустую чашку, — они не виноваты, что склад охраняли воры.

— Я вчера была в больнице, — продолжала пани Туровска. Старуху было невозможно сбить с темы. — Здесь, рядом, на Копище. За школой, тебе Марыся покажет. Там ещё китаец копировальный ларёк держит. Шоно, как ты относишься к китайцам?

— Мне важен человек, — ответил Шоно. — Достойные люди бывают среди всех народов.

— Правильно. Только среди некоторых народов их больше. Так вот, человек тридцать завезли к нам. Поместили, конечно, на окраине. Чтобы глаза не мозолили. У нас много что прячут по окраинам, чтобы не мозолило. Там теперь много санитарок-украинок, из беженок. В областной больнице их тоже много. Но пациенток — нет, такого не было.

— Думаете, пострадали ваши сограждане?

— Я как раз не понимаю. По-перше, зачем их сюда вывезли? По-друге, что они делают в государственной поликлинике? С каких это пор наше государство стало таким добрым, что бесплатно лечит чужих людей.

Шоно натужно улыбнулся.

— Пани Туровска, я не занимаюсь перевозкой людей.

— Но ты знаешь, как это делается.

— Вы тоже знаете.

Пани Туровска налила ещё кофе. Её пальцы были похожи на голые древесные корни.

— Их связали верёвками и гнали через границу? Не верю. Не в их состоянии. Они бы не дошли, и таких рабов никто не купит.

— Я думаю, это что-то благотворительное, — предположил Шоно, — вроде того, чем занималась святая мать Тереза.

— Просто — святая Тереза.

— Да, просто святая Тереза. Простите, плохо знаю христианство. Есть благотворительный фонд, он берётся помогать в похожих катастрофах. Когда стало ясно, что под Тарасово дело плохо — представители фонда появились в городском совете. Они сказали, что хотят помочь и готовы пристроить какое-то количество больных. И им их отдали. Я думаю, люди из совета даже не спросили, куда фонд их денет. Главное — подальше отсюда.

— Зачем фонд это делает?

— Возможно, ими движет милосердие. Скажите, где у вас туалет?

Уборная была тесной, как душевая кабинка, и чистой, насколько это было возможно в её возрасте. Шоно осмотрел унитаз и убедился, что он тоже оплетён металлическими пластинами. Весьма разумно.

Акула не доберётся.

Когда он вернулся, пани Туровская уже наполнила его чашку.

— Сложно было добираться, Шоно?

— Я приехал через Россию. Никаких проблем.

— Я разрешаю тебе жить у меня.

— Большая честь, — Шоно кивнул, — очень большая.

— У меня есть свободная комната.

— Я думаю, — Шоно повернулся к Марине,— надо объяснить вашей внучке, что здесь происходит.

Девушка невольно отодвинулась.

— С этим всё просто. Марыся, неси то, что ты принесла.

Марыся поднялась и отправилась в прихожую. Ноги у неё еле сгибались.

Шоно обратил внимание, что она не стала включать свет в коридоре.

Она вернулась с чехлом. Теперь, когда разговоры затихли, треск снова стал слышен. И он стал ещё громче.

— Помнишь, я рассказывала про Серебряного Волка.

— Это была сказка?

— Сказка? Я никогда не говорила, что это сказка.

Марыся начала объяснять, а бабушка слушала и старалась не морщиться.

У одноклассниц тоже были бабушки. В этом, конечно, нет ничего удивительного. И вот одной из одноклассниц, Гусак её фамилия, бабушка рассказала как-то историю, которая случилась «ещё при панах» (пани Туровская даже не поморщилась) буквально в соседней деревне, может в Чернях, а может и в Ковердяках. История была очень драматичной и правдоподобной — если не считать того, что целиком совпадала с либретто оперы Россини «Сорока-воровка». Конечно, бабушка одноклассницы никогда не бывала в опере. Но это же не делает историю правдой!

— Доставай! — скомандовала старуха.

— Но...

— Это лучше всего доказывает. Доставай!

Девушка чиркнула молнией и медленно извлекла из футляра длинный церемониальный меч.

На эфесе был красный кружок с гербом — меч между двух развёрнутых полумесяцев. Длинное лезвие отливало белизной и брызгало искрами.

— Осторожно! Ковёр!

Старуха перехватила меч рукоять и решительно, по-хозяйски развернула к себе.

— То ест вильк, — прошептала она. — Чуе, чуе!

Она повернулась к ребятам.

— Ходзьмы!

— Почему от него летят искры? — спросила Мария. — Я никогда такого не видела. Я в автобусе чуть с ума не сошла, боялась, что загорюсь.

— Сребрны вильк. Чует он его, чует.

Она зашаркала в комнату. Ноги двигались неуклюже, словно это были деревянные чубучки.

В тесной спальне пахло старушечьим потом, ковёр на стене изображал атаку крылатых гусар, а под ним в качестве кровати стоял комфортабельный чёрный гроб. Пани Туровская была готова к смерти.

Она прошаркала к книжному шкафу, опираясь на меч вместо трости. Белые искры гасли на протёртом ковре.

Шоно отошёл за гроб-кровать и приподнял голову.

— Их двое, — произнёс он.

— С этой стороны? — спросила, не поворачивая голову, пани Туровская.

— Да.

— А с инней строны?

— С той стороны не слышу.

— У них есть шанс войти?

— Плетёнка на воротах хорошая, — Шоно отошёл от стены и присел на табуретку.

— Что происходит? — спросила Марина.

— Прячься, — посоветовал Шоно. — Это хорошее начало.

— Вильк пришёл, — пояснила пани Туровская. — Видишь, свет идёт. Был в Тарасово, теперь здесь будет.

Старушка наклонилась слишком сильно, так что ей пришлось схватиться за полку. Стёкла в шкафу задребезжали. Не отпуская меча, она вытащила книжку в белой обложке. И наверняка успела бы объяснить, что тут к чему — и тут затрещали выстрелы.

Огня они не увидели. Затарахтел невидимый автомат, брызнуло дерево, фыркнула бумага, которую рвали пули, зазвенело разбитое стекло, а меч задребезжал и по нему побежали радуги. Кровь брызнула — на стены, потолок, уцелевшее стекло, книги.

Пани Туровска рухнула на пол, тяжело и неуклюже, словно полено. Меч загремел рядом.

— Бери меч! — закричал Шоно.

Марина посмотрела на него с ужасом. Азиат подался вперёд, схватил её за плечо и швырнул в сторону меча. Потом полез под гроб, сунул руку за пазуху и вытащил новенький чёрный Токарев.

— Я буду отстреливаться, — прошипел он, — а ты держись за меч. Если упустишь его — нам конец.

Через дыры в стене тянуло зимним холодом.

4

— Кто это был? — спросила Марина.

— Когда они уйдут, я скажу, — прошептал Шоно.

Из-под меча поднимался дымок.

— Кто это был? — повторила девушка.

Шоно не отвечал. Он слушал.

Шаги были почти на грани восприятия даже для его чуткого слуха. Стреляли не просто сквозь стену — стреляли прямо с улицы, сквозь забор. Видимо, решили, что у автомата такая кучность, что можно уже не целиться. А теперь убегали вглубь Копища, где их подберёт авто.

Когда шаги растаяли, Шоно поднялся и отряхнулся.

— Что здесь происходит? Что происходит?

Шоно поднял белую книжку, пролистал. У неё была бархатная обложка, такие видел он только у гидеоновских Библий, которые раздают в электричках.

— В этой книжке что-то есть. Посмотришь.

— Я ничего не понимаю.

Шоно посмотрел мрачно.

— У тебя нет времени, чтобы понимать и разбираться. У тебя бабушку застрелили.

— Я знаю!

— Даже сюда скоро приедет милиция. Или полиция, если у вас её тоже переименовали. Даже в Копище они после такого приедут. Телефон здесь есть? Звони лучше сразу. Это не так подозрительно. Меч спрячь и отнеси домой, если получится.

— А ты что будешь делать?

— Я уйду. Слишком много вопросов.

Шоно отправился в прихожую.

— Ты теперь здесь живёшь.

— Я не знал, что буду здесь жить, — ответил Шоно уже из коридора. — И мне есть где переночевать в городе. Я помогу тебе, помогу всем вам. Но сначала реши дела с милицией. И не забудь помыть одну чашку.

Марина чудом не споткнулась.

— Подожди ты, подожди.

— Без паники, без паники. Мы встретимся завтра после уроков.

— Откуда ты знаешь, что я учусь в школе, — Марина задыхалась.

— Я ещё помню, когда бывают зимние каникулы. Какая у тебя школа? Номер?

— Нет, подожди, подожди. Кто ты такой? Откуда она тебя знает?

— Я всё расскажу при встрече. Нет времени, чтобы диктовать ещё одну книгу.

— Знаешь, во время Великой Отечественной, когда отморозки вроде тебя уходили в атаку, они говорили — если я не вернусь, прошу считать меня коммунистом. Это красиво. Это до сих пор красиво. Так вот, скажи, — её глаза сверкали в темноте, — кем ты хочешь, чтобы я тебя считала?

— Можешь считать, что я кто-то вроде охотника на очень редких животных.

— На Серебряных Волков? Серебряный Волк был с ними?

Шоно молчал и прислушивался.

— Они едут, — произнёс он. — Три квартала отсюда. Без сирены, как на обычный вызов. Пусти, мне пора. Номер твоей школы?..

Марина назвала. Шоно кивнул, спустился по деревянным ступенькам и зашагал в ночь.

Часть II. Монгол и школьница

Часть II. Монгол и школьница

5

Зимнее утро. Снег хрустит, как сахар. Едкий мороз.

Арбузно-алый рассвет за чёрной лентой лесополосы.

Поликлиника стоит на краю города. Приземистое здание из бетонных плит с замызганными плитками на главном крыльце. Оно похоже на школу, тюрьму и канцелярию одновременно. Его строили в конце восьмидесятых и очень спешили — был близок, может быть, распад Союза, а может, конец света. Строили быстро, скорее как временное пристанище, пока не будет готова большая железнодорожная больница, что на Кижеватова. И вот прошли десятилетия, больница на Кижеватова так и стоит с пустыми чёрными окнами. Сюда идут с конечной остановки на Копище, мимо домиков, проваливаясь в снег по колено.

За поликлиникой — накрытое снегом поле. За полем — чёрная лента лесополосы. Здесь город уже закончился. Наверное, это должно обеспечить чистый воздух и покой. Но пока только старушки ругаются, что поликлиника неведомо где.

Возле входа — ларёк. Это небольшая будочка из утеплённой фанеры. Несколько лет на нём висела бумажка «КСЕРОКСА ЗДЕСЬ НЕТ». Потом с владельцем что-то случилось, и у будочки появился новый хозяин. Он перекрасил ларёк, повесил новую решётку, а табличка сменилась на: «УСЛУГИ КСЕРОКОПИЯ ТОЖЕ».

Ксерокопировать пациентам приходится много, так что бизнес процветал.

Сейчас, утром, здесь не было ни души. Только одинокий прохожий в чёрной куртке и низко надвинутой шапке хрупал по снегу от остановки автобуса.

Он подошёл к ларьку, спустил рюкзак на землю. Достал свёрнутую бумагу и постучался в окованное железом окошко ларька.

Изнутри показалось лицо молодого китайца. Он торопливо открыл окошко, другой рукой включил ксерокс. Взял бумагу, развернул, кивнул, выключил ксерокс и поднялся, чтобы открыть дверь.

С внутренней стороны двери был уже знакомый узор из металлических лент. Паутина блеснула, отражая малиновый огонь восходящего Солнца.

Прохожий вошёл, отодвинув занавес из деревянных бус. Уселся, снял шапку. Это был Шоно.

— Нихао, — улыбался молодой китаец. Он уже включил плитку и ставил чайник.

— И вам сайн байна, — с достоинством ответил Шоно. Шапку он положил на стол и теперь стягивал вязаные перчатки. — Где отец?

— В поле. Тайцзицюань занимается.

— А, точно. Прости. Я потерялся во времени.

— Что с вами произошло?

— Только что убили госпожу Туровскую. Старшую.

Мрачный Шоно смотрел в стену.

— Кто убил? Могуи?

— Я думал, это будет акула, — произнёс Шоно, — они часто атакуют из унитазов. Но всё хуже. Ещё хуже. Её убили люди, представляешь? Люди!

— Они хотели грабить?

— Нет. Они знали, что она из охотников. И застрелили её по-человечески. Из автомата. Они не стали даже заходить. Стреляли прямо сквозь забор и стену дома.

— Это неосмотрительно, — заметил китаец, — автомат легко искать.

— Даже если найдут, ничем не поможет. Понимаешь, здесь не Китай. Допустим, найдут этот автомат, проверят. Окажется, что автомат пропал в Азербайджане в 1992 году. Выдан правительством отрядам народной самообороны и с тех пор пропал без вести.

— Они видели вас?

— Нет.

— Я слышал, сейчас часто арестуют торговцев оружием.

— К вам тоже приходили с обыском?

— Мы не торгуем оружием.

— Это и я знаю. А что с товаром?

— Есть товар.

— Больше стало?

— Приносят.

— Понимаю. Коммерческая тайна.

Из чайника вырвалась белая струйка пара.

— Меня поили кофе, — сообщил Шоно, — можешь себе такое представить? Меня — кофе... Вот такая польская интрига. Уверен, что даже в Варшаве не подают хороший чай. У меня теперь ветра не на месте. Надо пить чай, как можно скорее. Если пьёшь чай, то никогда не ошибёшься.

Струя, шипя, упала в заварочный чайник.

— Хорошая здесь вода? — спросил монгол.

— Очень хорошая, — сказал китаец. — Лучше, чем в Минске была и Запорожье.

— В Минске вода как мел... — Шоно оглядывал заставленные баночками стены. Под потолком медленно поворачивались амулеты. — Какой-нибудь новый товар бывает?

— Приходил человек незнакомый, предлагает, — китаец заглянул в гроссбух на столе, — какое-то “одламки кальварийские”. Не понимаю, что это.

— Это Черепки Голгофы, — Шоно откинулся на спинку стула и тяжело дышал, — по-польски они так называются. Кальвария — так на латыни называется Голгофа. В Минске есть Кальварийское кладбище, там метро Пушкинская. Когда доберёмся, я тебя туда свожу.

— Голгофа? Я слышал, но не понял.

— На древнем еврейском языке это слово значит «Череп». Так называли холм, где распяли Иисуса Христа. В тех странах, где Библию читали на латыни, это место зовут по-латински — Кальвария. Например, в Польше. И в Англии.

— У вас в христианстве очень сложная мифология.

— Ты быстро освоишь польский, — продолжал Шоно, не отводя взгляд от амулетов с танцующими иероглифами. — Польский язык отличается от русского не больше, чем тяньцзиньский говор от пекинского. И это очень мелодичный язык. Ты только послушай, как красиво звучит — w Szczebrzeszynie chrząszcz brzmi w trzcinie, i Szczebrzeszyn z tego słynie!

Китаец слил первую воду и снова наполнил чайничек.

— У меня кое-что для тебя есть,— произнёс Шоно. — Но мне нужны не деньги.

— Вам нужны Черепки Голгофы?

— Нет. Мне нужно знать про тех, кого привезли из-под Тарасово. Я уже знаю, — Шоно поднял руку, — что с ними случилось. Я хочу знать, сколько их. И кто платит за их лечение.

— В этой стране лечат бесплатно. Мне так сказали.

— Только граждан страны. Мне очень надо знать, кто за них платит и почему их лечат здесь, по соседству с обычными больными. Почему их не спрячут? Почему их вообще приняли?

— Почему ты думаешь, что я это знаю?

— Хранитель Востока всегда узнаёт такие вещи, — отозвался Шоно. — И я не думаю, что он скрыл это от сына. Вы живёте возле больницы и видите всё. У вас отличный семейный бизнес. Сидите на краю земли и скупаете добычу у местных охотников. То же самое, чем занимались ваши прадеды в Уссурии.

Китаец наполнил пиалку и подал гостю.

— Хранитель Востока знает много вещей, — произнёс он. — Хранитель Востока также хранит много вещей. Но это не значит, что он раздаёт их бесплатно.

— Мне есть чем заплатить.

— Старые запасы или новая добыча?

— Всего понемногу. И кое-что из наследства Ядвиги Туровской.

— Ты уже нашёл себе угодья?

— Я ищу ответы, а не угодья.

— Мы можем узнать то, что ты просишь.

— А как же могуи?

— Мы не повелеваем могуями.

— Если я буду знать, что здесь происходит, их будет легче остановить.

— Это не твоя работа. И не наша.

— Это радость акулы, — произнёс Шоно, — когда весь мир окажется под водой.

— Шоно, послушайте. Огонь в бумагу не завернёшь. А кто ближе к огню, тот первым и сгорает. Вы — охотник, а не царь леса. Мы готовы покупать у вас всё, что вы приносите. Но перебить могуев вы всё равно не сможете. Начались золотые времена, я согласен. Охотники ликуют, если их не съели. Но не надо пытаться охотиться на людей. Цапля не ест мясо цапли.

— Я тоже цапель не ем, — был ответ, — просто расследую. Надо найти, кто убил старую Ядвигу.

— Посмотри лес по дороге на Щитники, — сказал китаец, — говорят, там завелось что-то странное. Попробуй там поохотиться. Это не больница. Можно стрелять — никто не приедет. Это лучше, чем искать убийц с автоматами. Или вы мне не верите?

— Насчёт этого не сомневайтесь, — ответил Шоно. — Если я сомневаюсь в человеке, то не веду с ним дел. А если я с кем-то веду дела — значит, не сомневаюсь.

Он отхлебнул остывший чай. По вкусу фирменный китайский пуэр напоминал дёготь.

В двери зашоркалось. Казалось, её кто-то царапает перочинным ножом.

— Я думаю, — прошептал Шоно, — кто-то слишком уверен, что мы ещё спим.

Китаец полез под прилавок и достал бейсбольную биту с выжженными иероглифами.

Послышался металлический щелчок. Замок поддался, и дверь приоткрылась.

Они успели разглядеть мальчишку школьного возраста в тяжёлой бесформенной куртке, низко нахлобученной шапке и красным от мороза носом. За спиной — большой неповоротливый портфель. Видимо, с утра он отправился в школу, что в квартале отсюда, но решил, что ограбить ларёк интересней.

Шоно с китайцем едва успели его разглядеть. Школьник сунул голову в ларёк сквозь деревянные шторы — и тут одна из верёвочек соскользнула и бусы скользнули по щеке. Вспыхнула белая молния, и запахло горячим асфальтом.

Китаец уже замахивался битой, но Шоно оказался проворней — он швырнул нож с лезвием, оплетённым монгольскими письменами, как ниндзя из японского боевика швыряет сюрикен. Нож вошёл прямо в шею. Школьник схватился обеими руками за рукоять, отступил на шаг и рухнул в снег.

Его плоть таяла грязно-белым дымом, обнажая серые кости скелета. Запах горячего асфальта сделался невыносим.

— Ещё один могуй, — заметил Шоно, втаскивая останки в ларёк.

— Половина — ваша, — отозвался китаец.

— Половина чего?

— Всего, что получится добыть.

Шоно прикрыл дверь и усмехнулся:

— Вы что, думаете, они успокоятся? Видите, они уже к вам в ларёк лезут.

— Раньше людей было меньше, — заметил китаец, — а могуев ещё не запирали. Они жили в лесах, степях, реках, на проклятых горах. Но человечество уцелело.

— Интересно, — произнёс Шоно, — он уже успел понять, что перестал быть человеком?

— Некоторые из могуев, — ответил китаец, — не смогут понять этого никогда.

6

Фасад школы — куб из белого силикатного кирпича с прямоугольными арками. Во дворе пусто, из спортзала слышались крики.

Шоно дожидался возле ворот. Казалось, что тяжёлые полуботинки вросли в снег и его не сдвинет даже удар кувалдой.

В воздухе ощущалась вонь. Запах был пока ещё слабый, к такому привыкаешь и перестаёшь замечать за несколько минут. Но если ты только что из чистого Копища, то замечаешь и едкий запах, и зыбкую сизую дымку.

К нему приближались трое. На фоне покрытого снегом двора они казались неразличимыми тёмными силуэтами. Когда они подошли ближе, оказалось, что они в лучшем случае ему по плечо.

Это были местные ученики. И, судя по мрачным лицам, едва ли у них были большие успехи в учёбе.

Тот, что шёл впереди всех, миновал ворота, подошёл к Шоно и уставился прямо на него.

— И чего ты высматриваешь, узкоглазый?

Здесь, в Пограничье, азиатские лица были редкостью.

Шоно не стал тратить время на ответ. Он схватил наглеца за капюшон и швырнул в сугроб. Потом прыгнул сквозь снежные брызги, схватил ещё одного и бросил вслед за первым. Третий попытался убежать, но Шоно прыгнул на него, и они покатились по хрустящему белому снегу.

Через двор к ним бежал взрослый мужчина в шапке из фальшивой лисы.

— Что здесь происходит?

Шоно откатился в сторону и посмотрел на учителя снизу вверх. Тот казался перевёрнутым вверх ногами.

— Они напали на меня, — прохрипел Шоно, — начали бить. Все трое, толпой. Они хулиганы, закоренелые. Посмотрите! — Шоно раскинул руки. — У меня нет никакого оружия.

Учитель отступил на шаг. Шоно начал подниматься, с трудом сгибая ноги.

Троица горе-налётчиков тоже выбирались из сугробов.

— Расходитесь, — наконец произнёс учитель.

Он зашагал в сторону школы, поминутно оглядываясь. Троица уныло потянулась прочь от ворот.

Шоно прислонился к чёрному столбу и стал вытряхивать снег из-за отворота. Там его и обнаружила Марина — она шла с уроков, окружённая стайкой одноклассниц.

— Он, кажется, меня ждёт, — произнесла Туровская-младшая.

— Ого! — послышалось из толпы.

— Мы вместе работаем, — пояснил Шоно.

— Интересно, что это за работа такая? — спросила одноклассница с тощим личиком и серыми глазами навыкате.

— Вас на неё не возьмут. Вы даже «Волчий дождь» не смотрели.

После небольшой заминки Марина всё-таки пошла с ним. Вслед им слышались перешёптывания.

— Завтра про это будет говорить вся школа, — заметила Марина.

— А послезавтра перестанет.

— И что мне сказать подругам, когда они спросят, кто ты такой?

— Скажешь им, что я твой приятель-антиквар, который помогает с наследством твоей бабушки.

— Думаешь, они поверят?

— А что им остаётся.

— Они скажут, что тоже смотрели «Горца».

— Это достаточно близко к истине, чтобы быть правдой. Надеюсь, ты им не рассказала о том, как умерла твоя бабушка?

— Они не знают даже о её существовании.

— Видишь, как хорошо. Теперь узнают.

Они шли пустыми, вымороженными дворами многоэтажек. Вокруг не было ни души, словно случилась ядерная война.

— В милиции думают, что бабушку с кем-то перепутали, — сказала Марина больше для того, чтобы нарушить молчание.

— Это разумно. Про меня спрашивали?

— Им это не очень интересно.

— Угу.

— Ты собираешь мне хоть что-нибудь объяснять?

Шоно остановился и принюхался.

— Ты знаешь, чем это пахнет? — спросил он.

— Пахнет неприятностями.

— Я про обычные запахи.

— Понятия не имею.

— Что говорят про это в школе?

— Я не слушаю те глупости, которые говорят в школе.

— Кажется, что-то горит.

— Если бы это было что-то серьёзное, — ответила девушка, — то нам бы сказали. Когда на МясоМолПроме была авария, сразу включили сирену, объявили тревогу и говорили по телевизору, чтобы закрыли форточки. Обошлось без жертв.

— Ты сама это видела?

— Конечно, нет. Нам на уроке рассказывали.

— А где этот МясоМолПром?

— Далеко, на Набережной. Отсюда не видно.

Шоно задумался, а потом пошёл дальше.

— Куда мы идём? — спросила школьница.

— А это что за завод? — Шоно кивнул на длинную белую стену, которая мелькнула в арке.

— Это Гидропривод. Совсем другое.

— Понятно. Ты не помнишь, раньше бывал такой запах?

— Нет. Это первый раз в жизни.

— Удивительно, правда?

— Ничего удивительного. Всё бывает первый раз в жизни. Моих бабушек тоже ещё никогда не расстреливали в их собственных домах из автоматов неизвестные люди.

— У тебя есть предположение, что это может быть?

— Может, лес горит.

— Почему же его не потушат?

— Я думаю, тушат. Или горит за границей. Тут всё рядом — Польша, Украина. Горит где-то там, а к нам ветром приносит.

— Я думаю, ты права, — сказал Шоно, — это горит на Украине. Но горят не леса. Когда горит лес — запах другой. С таким запахом горит торф.

— Так всё-таки куда мы идём?

Они вышли во двор, с двух сторон огороженный той самой белой стеной Гидропривода. С двух других сторон — обычная многоэтажка. Посередине двора возвышались огромные и красные мусорные контейнеры.

— Тебя ждут дома, — пояснил Шоно, — поэтому у нас мало времени. Я хотел, чтобы мы поехали в Копище. Но придётся справляться здесь.

— Я ничего не понимаю.

Шоно подошёл к контейнерам и вытащил один из пакетов.

— Со временем я всё объясню, — пояснил он, раздирая пакет, — но объяснять слишком долго. Нужно ещё больше времени, чем ехать до Копища.

Он достал из дырки в целлофане пару кожаных ножен. Из сверкающих кожаных кармашков выглядывали костяные рукоятки длинных боевых ножей.

— Вооружайся, — сказал он и бросил её ножны.

— У тебя ясновиденье? — спросила Марина. — Откуда ты знал, что в пакете ножи?

— Я знал, потому что сам их туда положил.

— А обязательно было их прятать в мусорке?

Шоно достал из пакета ещё одни небольшие кожаные ножны и какой-то длинный футляр.

— Я не хотел идти к школе с оружием. Это может вызвать подозрения.

— Когда незнакомый человек околачивается возле школы, это уже вызывает подозрения.

— Верно. Но если этот человек ещё и вооружён, то подозрений будет больше.

— А эти два ножа не вызовут подозрений?

— У тебя уже есть меч, два ножа не так подозрительны. Кстати, где теперь меч?

— Я отвезла его обратно, домой.

— Он ещё искрит?

— Нет. Он перестал той же ночью.

— Всё правильно.

Шоно скомкал пустой пакет и бросил в контейнер.

— Что ты ещё от меня хочешь? — спросила Марина.

— Оружие стоит денег, — сказал Шоно, — и я поиздержался. У тебя есть деньги? Мне надо поесть.

— У меня есть деньги, — Марина сглотнула и выдохнула. — Но почему ты решил, что я буду тебя кормить?

— Я тебя не заставляю. Просто предложил.

Они зашли в уголок из двух пластмассовых столиков, какие часто бывают в дешёвых гастрономах на первом этаже брежневских многоэтажек. Еда в таких местах называется по-разному, но она выглядит всегда одинаково и на вкус неизменно чудовищна.

— Сколько тебе лет? — спросила Марина.

— Девятнадцать, — ответил Шоно, откусывая от смажанки. — Я на пару лет только старше тебя. Так не бойся. Ты быстро научишься тому, что умею я.

Смажанка — это чудовищный ублюдочный потомок пиццы от аджарского хачапури с примесью творожной ватрушки. Круглая булочка с подгоревшим дном, посередине выемка, туда кидают засохший сыр и пекут, чтобы сыр растаял. Иногда сверху кладут несколько кусочков ветчины. Она всегда жёсткая и невкусная, а снизу ещё иногда подгорает.

— Ты хочешь сказать, меня тоже расстреляют из автомата? — спросила Марина.

— Может быть, и расстреляют. Надо учиться войне.

— А армия зачем и милиция?

— Та война, которая сейчас начинается, будет немножко другой.

— Вроде той, что сейчас на Украине?

Шоно поднял брови.

— Она будет не такой, как Вторая мировая, — произнёс он, — и не такой, как то, что сейчас творится на юго-востоке Украины. Наших предков она бы не удивила. Но для нас — тех, кто живёт охотой.

— И ты типа умеешь воевать...

— Ты могла в этом убедиться.

— Я видела, что ты умеешь драться.

Вместо ответа Шоно полез во внутренний карман и показал ярко-красную книжечку с золотыми тиснеными буквами. Это было удостоверение ополченца Донецкой Народной Республики.

Марина сидела, совершенно обомлевшая. Но это был не тот ступор, как в ту ночь, когда при ней расстреляли бабушку.

Это был тихий ужас, что убивает всякую волю. Словно Терминатор, который только что расстрелял пару батальонов полиции, вдруг взял и вылез из экрана прямо ей в спальню.

— Ты поддерживал кого-то? — наконец смогла говорить она. — Или просто поехал… поохотиться?

— Я старался не лезть в споры. Это было что-то вроде научного исследования. Как Конрад Лоренц — я жил в лесу, чтобы понять лес. А мне были нужны деньги.

— Получается, ты был наёмником.

— Я это не говорил.

— Тот, кто воюет за деньги, — наёмник. Это даже в Уголовном кодексе написано.

— Я не сказал, что я воевал за деньги. Я сказал, что они мне были нужны. Чего хотело моё сердце — знаю только я.

— Не боишься, что возьмут за наёмничество?

— Я читал законы, — Шоно спрятал удостоверение обратно. — Доказать, что ты был наёмником, практически невозможно.

— Что ещё расскажешь интересного?

— Именно ополченцы подсказали мне связаться с твоей бабушкой.

— Очень замечательно. А зачем?

— Чтобы воевать.

— А Тарасово — тоже ополченцы устроили?

— Да, разумеется. Причём луганские. Они не очень понимали, что делают.

— И... этот дым, — Марина кивнула в сторону улицы, — он тоже оттуда?

— Да. Они перестарались с зажигательными. Загорелись болота, там торф. Подземные пожары расползаются быстро. А тушить их — большая морока.

— Знаешь... я никогда не думала, что война подойдёт так близко.

Шоно отпил чая из пластмассового стаканчика.

— Война всегда была близко, — сказал он, — достаточно посмотреть на карту. У нас мало времени, родители будут беспокоиться. Про что мне ещё тебе рассказать, пока мы не закончили? Про меч?

— Ты ещё успеешь рассказать про меч.

— А если не успею?

— Если я умру, мне будут без толку твои рассказы. Расскажи мне про Серебряного Волка.

— С ним всё просто, — Шоно упёрся спиной в стену, словно сидел в кресле. — Ещё его называют Белым Волком — Ак-Бури. Одни говорят, что тот самый белый волк, который жил давным-давно, во времена, может, жужаней, а может, и самого Модэ. Он спас Ак-Тойчи от Эрлика и кормил его молоком диких маралух.

— Кто такие маралухи?

— Потом, потом. В других книгах пишут, что это призрак той самой белой собаки, которую два полководца — китайский Цую Симян и тибетский Цилисюй — закололи в 731 году, в знак вечного мира между Китаем и Тибетом. Тибетцы распустили гарнизоны и перестали строить крепости — и тогда столичные советники подговорили танского императора напасть на Страну Снегов и захватить область Хэси. Цуй Симян пытался протестовать, но его отстранили и сослали в родовое поместье. По ночам ему постоянно являлся призрак заколотой «белой собаки» — и так продолжалось до тех пор, пока он не умер «от воображения». С тех пор прошло больше тысячи лет — но белая собака никуда не исчезла. Сразу после взрыва её видели в дачном посёлке возле Тарасово. Потом несколько раз — в Минске, в лесопарке возле Сухариков. А теперь и здесь. Но ведь это не первая война, — случались до этого и Карабах, и Приднестровье, и Чечня, и Абхазия, и Осетия... Дальше начинаются сплошные загадки, и ответа не знает никто.

— И что в этой легендарной собаке такого важного?

— Никто не знает, зачем она пришла. Кого мы предали, какую клятву нарушили, если с нами происходит такое?

7

На следующий день Марина после уроков поехала в Копище. Одна и на этот раз без меча. Она ощупывала в карманах рукоятки подаренных ножей и думала, что сейчас, при холодном белом свете зимнего солнца, нападать они не рискнут — кем бы они ни были.

В бабушкином доме было что-то не так. Марина поняла это ещё в прихожей.

Чего-то не хватало.

Она заглянула во вторую комнату, уборную, спальню. Ничего. Бабушку убрали, осколки собрали тоже. И то и другое исчезло и забылось, как мусор. Только царапины на ковре напоминали, что в доме случилась беда.

Наконец Марина сообразила, в чём дело. В доме всё было как и раньше — тепло, спокойно, тихо. Кто-то законопатил щели в стене и растопил печь.

Ноги едва её слушались, когда она шагала на кухню.

Ставни и шторы были по-прежнему опущены, так что светомаскировка оставалась оригинальной. Горела лампочка под жёлтым абажуром, а на плите дрожал синий лотос газового огня. Рядом с чайником сидел на табуретке Шоно и дробил кирпич красного чая.

Когда ветерок от двери коснулся его лица, он повернул голову и улыбнулся.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Марина.

— Устранял повреждения, — ответил Шоно. — А сейчас буду пить чай. Наконец-то — чай.

— Я это и так вижу. Как ты сюда попал?

— Ты лучше присядь, — Шоно, не вставая, пододвинул вторую табуретку. — На тебе лица совсем нет. Я осмотрел дом — всё в порядке. Можешь смело садиться, здесь пока безопасно.

— А если они как в прошлый раз — с автоматом?

— С утра шёл снег. Я услышу их шаги.

Марина уселась и попыталась посмотреть Шоно прямо в глаза. Тот, как ни в чём не бывало, сыпал раздробленный чай в кофейник.

— Как ты сюда попал?

— Твоя бабушка пригласила меня здесь пожить, — напомнил он, — и отвела мне вторую комнату.

— Я не помню, чтобы она давала тебе ключ.

— Ты просто не заметила.

— А что я ещё не заметила?

Вместо ответа Шоно достал из кармана джинсов и положил на стол небольшой ключ из тусклого металла.

— Можешь убедиться. Можешь даже забрать себе.

Марина взяла ключ и повертела в пальцах.

— Но ты всё равно будешь приходить? — спросила она. — Даже если я его возьму?

— Нет. Если ты заберёшь ключ, я не смогу попасть в дом.

Ключ вернулся обратно на стол. Шоно снял чайник с огня, залил, как положено, чай кипятком и только потом убрал ключ обратно в карман.

— Я не знаю, кому верить, — сказала девушка.

— Ты сказала про меня родителям?

— Я никому ничего не говорю.

— Весьма разумно.

Марина решила сделать вторую попытку.

— Понимаешь, бабушка, в последний раз, когда я у неё была...

— В тот раз, когда её убили? — осведомился Шоно.

— Нет! Ладно, давай так — в предпоследний раз, когда я у неё была, она рассказывала, что пока лежала в больнице, кто-то проник в дом, что-то здесь искал и двигал. Но ничего не взял. Ничего важного. Вот я и подумала — может быть, ты...

— А про что она ещё рассказывала в тот раз?

— Я не помню.

— Значит, вспоминай.

Они сидели и молчали. Потом Шоно наполнил чашку красноватым чаем и пододвинул к девушке.

— Мы говорили про... дома, — сказала она.

— Про дома?

— Да. Здесь, рядом, возле техникума, начали строить многоэтажки. Красные и, кажется, из кирпича. А может быть, просто облицованные. И бабушка сказала, что ходят слухи, будто снесут оба квартала. Её и соседний, где церковь.

— Она ходила в эту церковь?

— Вы что! Она же униатская.

— Не знал, что в вашей стране остались униатские церкви.

— Про это не знает большая часть жителей нашего города.

— Бабушка опасалась, что её дом тоже снесут?

— Думаю, да. И спросила, согласилась бы я продать дом.

— Разве этот дом — ваш?

— Бабушка сказала, что собирается завещать его мне.

— Почему не родителям?

— Она не говорила. Наверное, понимала, что ни я, ни они не согласимся здесь жить.

— Завещание огласили?

— Пока нет. Но я не думаю, что там что-то новое. Как ты думаешь, её из-за этого убили? Из-за дома?

Шоно налил чай и себе.

— Если бы дело было в домах и несговорчивых старушках, — произнёс он, — то им бы пришлось расстрелять половину района. Нет, всё не так просто. И что ты ей ответила?

— Сказала, что никогда не продам. Я не уверена, что буду здесь жить, но точно не стану продавать этот дом.

— И что сказала она?

— Сказала, что я молодец. Но переоцениваю свои силы.

— Она что-нибудь говорила про Тёмную Звезду?

— Что?

— Тёмная Звезда.

— Первый раз слышу.

— Неплохо.

Шоно отпил из своей чашки. Марина тоже попробовала. Вкус был непривычный, но приятный.

— Я хочу увидеть эти дома, — сказал он. — Ты не возражаешь к ним сходить?

— Я не против, только не знаю, зачем это нужно.

— Хорошо. Попьём чай, и ты меня отведёшь.

— Может, пора уже мне сказать, в чём дело?

— Спрашивай.

— Ладно. Я хотела спросить это у бабушки, но так и не успела. Что это за меч? Чей он?

— Это церемониальное оружие, — ответил Шоно. — Нужно для определённых ритуалов. Что за ритуалы — долго объяснять. Скорее всего, он ни разу за всю жизнь не понадобится даже своему хранителю.

— А почему он искрил?

— Потому что он заметил Серебряного Волка, — Шоно подлил себе ещё чаю. — Это стандартная реакция. Они входят в резонанс, потому что у них одна... не знаю, как сказать по-русски, это тибетский термин. Природа? Длина волны? Нет, всё не то.

— Ты хочешь сказать, что с этими людьми... был Серебряный Волк? Что он существует?

— Разумеется, он существует. Если бы он не существовал — как бы он мог мерещиться генералу Цуй Симяну?

— И он пришёл с ними?

— Я думаю, он шёл за тобой ещё с остановки. Именно поэтому твой меч и искрил. Серебряный волк шёл за тобой до дома, потом кружил вокруг. Те двое ориентировались по нему, чтобы знать, куда выстрелить.

— Он что, и бабушку чуял?

— Он чуял меч. Эти ребята знали расположение комнат и предположили, что бабушка будет в одной комнате с мечом.

— А тебя он тоже учуял?

— Может быть, и учуял, — ответил Шоно, — но не смог им сказать. Он, конечно, необычный волк. Но разговаривать он... нет, нельзя сказать, что не умеет. Умеет. Но только если во сне. Наяву он только поёт.

— Это слишком невероятно, — Марина замотала головой. — Это какая-то дикая сказка.

— Ты можешь мне не верить. Но ты тоже видела искрящийся меч.

— Но как эти, с автоматами, смогли его приручить?

— Они его не приручали. Они просто шли за ним следом.

Школьница и монгол закончили с чаем и начали собираться. Марина гадала, почему она не заметила в прихожей одежду Шоно. Наконец она решила, что слишком привыкла к бабушкиным шубам и старым платкам, пропахшим нафталином. Вот и не обращала внимания на кучи одежды в прихожей.

Они зашагали по мёрзлому снегу. День был ясный, но стоял такой мороз, что дышать было непросто.

Запах горящего торфа по-прежнему не чувствовался. Они миновали старый колодец и свернули на сквозную улицу. Из-за заборов торчали голые ветки яблонь.

Недостроенные красные дома были отлично видны — они поднимались над коричневыми крышами, похожие на исполинские ломти арбуза. Казалось, они далеко, как и положено пришельцам из другого мира — но вот частный сектор расступился, и оказалось, что от них отделяет только пустая проезжая часть.

Стройку огораживал стандартный забор из бетонных плит. На воротах логотип строительной компании ОАО «Рэмполь» — меч в окружении двух перевёрнутых лун, но на синем поле.

— Узнала? — осведомился Шоно. — Неплохо, а?

— Было бы ещё лучше, если бы я понимала, что всё это значит.

— Когда у нас будет время, — ответил Шоно, — я тебе обязательно всё объясню.

— Мне всё больше кажется, что это время никогда не наступит...

— Угу.

Шоно подошёл к воротам и заглянул между створками.

— Я пойду. Мне надо здесь кое-что посмотреть.

— Я с тобой.

— Тут охрана.

— Неважно, я иду с тобой.

— Как ты решаешь, маленький боец.

Шоно прильнул к земле и как собака прополз под воротами. Марина посмотрела ему вслед, вдохнула поглубже — и полезла тоже.

За забором — обычный бардак большой стройки. Сложенные кубами кирпичи, чёрные рулоны рубероида, торчит всеми забытый башенный кран. Несмотря на будний день — вокруг тишина, ни ветерка, ни звука.

Шоно зашагал к угольно-чёрному проёму подъезда. Марина пробиралась за ним по досточкам, чтобы не напороться на какой-нибудь случайный штырь.

На заляпанных побелкой ступенях Шоно замер и прислушался.

— Сторож, — сказал он, — и собака. Собака к нам ближе. С ней так просто не договоришься.

Он сначала полез в карман. Потом спохватился и поднял с земли простой пакет из серого целлофана. Они здесь валялись повсюду.

— Мне тоже взять пакет? — осведомилась Марина.

— Возьми несколько, если хочешь.

— Я не знаю, что мне с ними делать.

— Будешь подавать мне, если мой порвётся.

Марина хотела спросить что-то ещё, но тут появилась собака. Мордатая, серая помесь бультерьера с какой-нибудь колли, она бежала на них с приоткрытым ртом, поблёскивая крошечными клыками.

Шоно распахнул мешок. Теперь можно было видеть на боку мешка знакомую эмблему — только теперь она была чёрной.

Собака бросилась и попыталась вцепиться ему в ногу. Но Шоно был быстрее. Он обрушился на бедную псину и в два счёта запихнул её в мешок, после чего скрутил горловину и забросил её на спину. Бедное животное пыталось барахтаться и рычать, но это бесполезно — мешок был достаточно крепок, чтобы выдержать полтора пуда строительного песка.

Шоно закинул мешок с собакой за спину и зашагал во мрак подъезда. Марина последовала за ним, но на достаточном расстоянии. На тот случай, если мешок всё-таки не выдержит и проклятая псина вырвется на свободу.

Шоно осмотрелся в голом подъезде, заглянул в пустую шахту лифта и зашагал по лестнице на второй этаж.

Они переходили из комнаты в комнату, и Шоно разглядывал стены, словно собирался различить на них какие-то знаки. Марина по-прежнему ничего не понимала. Только отметила, что вид из окон стал интереснее — теперь они были выше забора и можно было видеть сплошное поле тесной одноэтажной застройки, похожее на дубовую кору. А за ней — чёрные полосы рельсов.

Шоно вышел на балкон, оглянулся вправо и влево. Справа — всё тот же башенный кран, уже было можно разглядеть, как сильно облупилась на нём жёлтая краска. А с другой стороны к ним бежал сторож в синей фуфайке. Он то смотрел на пришельцев, то начинал озираться по сторонам. Видимо, он пытался понять, куда делась собака.

— Что вы там делаете? — наконец крикнул он.

— Мы хотели стройку посмотреть, — отозвался Шон. — А она, похоже, остановилось. Сейчас, мы уже уходим. А собаку вам вернём.

Он развернулся и направился обратно к лестнице.

— Где ты научился так обращаться с собаками? — спросила Марина.

— В Уссурии. Только там мы кольцевали манулов. Знаешь манулов? Это такой дикий серебряный кот, очень полосатый и пушистый.

— Знаю, конечно. Про них ещё лет пять назад весь интернет шутил.

— Ну вот, их ловят примерно так же. Потом гладят, если рука в рукавице, кольцуют и отпускают.

Возле ворот Шоно передал мешок с собакой сторожу и полез наружу. Сторож, похоже, слишком обалдел от такой наглости, чтобы как-то им помешать. Было слышно, как он развязывает горловину и пытается успокоить скулящую псину.

— И что мы там искали? — спросила Марина на обратном пути.

— Что-нибудь интересное.

— ...Но ничего интересного не нашли.

— Такое тоже случается.

Шоно вёл её домой кружным маршрутом и иногда озирался. Видимо, он хотел на всякий случай сбить с толку сторожа.

— Мне кажется, — вдруг сказал он, кивая в сторону магазинчика, — или там написано «Монстры»?

Марина присмотрелась. Вывеска на кирпичной пристройке к магазинчику стройматериалов была написана петлистыми розовыми буквами и с первого раза её было не разобрать.

— Нет, — сказала она, — это «Люстры».

Шоно шагнул ближе и прищурился:

— Надо же, и правда «Люстры».

8

Они продолжили разговор уже в доме.

— Могваи? Какие могваи? — спросила Марина.

— Могуи, а не могваи, — отозвался Шоно.

— Кто это такие?

— По-русски их можно для простоты назвать монстрами.

— Можешь рассказать о них чуть подробней?

Шоно помотал головой.

— Не хочешь говорить?

— Знаешь, я во многих вопросах как собака. Спрашивают — отвечаю. Что-то понимаю. Но подробно и с нуля сказать не могу. Давай ты будешь больше спрашивать. Я много могу ответить, но только если спрашивают.

— Надо же, какой ты вдруг стал несообразительный, когда дошло до серьёзных вопросов. А может, ты тоже монстр?

Шоно даже бровью не повёл.

— С какой-то стороны мы все монстры. Я — монстр. Ты тоже монстр. Кстати, у вас в школе уже объявили карантин?

— Нет. В этом году недостаточно заболевших.

— Скоро их будет достаточно, — произнёс Шоно. — Скажут, что из-за дыма. Как обычно, это будет неправдой.

— Карантин будет из-за монстров?

— Да.

— И многих они покусают?

— Я думаю, карантин объявят заранее, — ответил Шоно, — чтобы монстры не успели много кого покусать. Скажут, что идёт очередная эпидемия редкого гриппа. Или посоветуют сидеть дома из-за дыма.

— Но здесь, на окраине, дыма пока нет.

— Скоро будет и здесь. Дыма будет с каждым днём всё больше и больше.

— Дым тоже от монстров?

— Нет. Я тебя не обманываю и не обманывал. Это действительно горят торфяники.

— А что будет, если их потушат?

— Их потушат нескоро. Я посмотрел пару газет — интересно. Нашим соседям предлагают технику и помощь, но они отказываются пропускать.

— Они что, хотят нас задушить, как в газовой камере?

— Нет. Они слишком перепуганы для таких операций. И техника у них ненадёжная. Они просто боятся, что лишние люди узнают про Тарасово. Поэтому тушат сами, тушат плохо.

— У них что, техники не хватает?

— Да. Как всегда. А ещё они не против, чтобы твари бежали через границу. Думаешь, просто так с этой стороны взялись укреплять границу?

— Я пока не увидела ни одного доказательства, что эти могваи существуют.

— Они называются могуи. И разве твоего меча не достаточно?

— Меч может означать что угодно.

— Ты увидишь их сегодня же. А о других доказательствах поговоришь с Фунчозой.

— Что за Фунчоза такая?

— Это человек, который покупает у меня трофеи. Китаец. Он знает много интересного, но продаёт свои знания дорого.

— Его можно понять. Я вот слушаю твои бесплатные знания — и что-то ничего не проясняется. Всё в кучу.

Шоно постучал по кухонному столу. Марина посмотрела на клеёнку, пытаясь понять, какую тайну он обнаружил в цветочном узоре.

— Есть вещи, о которых говорят только в тепле и под крышей, — пояснил Шоно. — На улице, особенно в такую погоду, — он кивнул в сторону окна, — про них не хочется даже думать. Мои знания — как огромный занавес, на котором вышито немало тайн. Но они лежат в голове, свёрнутые в тюк. Можно ворочать его так и эдак, но всю вышивку не разглядеть.

— И что ты мне предлагаешь?

— Предлагаю посмотреть на могуев, — ответил Шоно. — Я знаю одну не очень большую и почти не опасную стайку. Недалеко от города.

— Я могу ошибаться, — сказала Марина, когда более-менее переварила информацию, — но что-то подсказывает — то, что я увижу, будет ещё удивительней наших с тобой разговоров. И я наверняка ничего не пойму.

— Тут не надо понимать, — Шоно указал себе на затылок, — тут надо видеть, — он указал на глаза. — И ещё действовать, но это само собой. Если ты увидел, что на тебя кто-то прыгнул, и успел уклониться, схватить оружие, ударить первым — то ты выжил и, возможно, победил. Даже если ты так и не успел понять, что это был за зверь.

— Ты думаешь, что у меня есть способности к охоте на неведомых монстров?

— У твоей бабушки они были.

— А ты уверен, что они по наследству передаются?

— Нет. Но они встречаются чаще, чем обычно думают. Прирождённые охотники обычно просто ничего об этом не знают.

— И ты предлагаешь проверять мои способности... вот так?

— Я повторюсь — эта стая из самых безопасных.

— А если я откажусь?

— Со временем ты всё равно их увидишь. Сейчас они в окрестных лесах и болотах. Скоро — будут и на улицах. Сначала на окраинах, вроде Копища. Центр города получится отстоять, но многоэтажки на окраинах окажутся под ударом. Я видел, как это бывает.

— ...То есть в Тарасово хранили монстров?

— Именно так.

— Зачем?

— А зачем хранят штаммы оспы и других побеждённых болезней?

— Думаешь, они хотели делать из них какою-то вакцину?

— Нет. Тех, кого не стали ликвидировать и загнали в подземные шахты Тарасова, сочли пригодными в военных целях. Например, если бы чьи-то танки снова наступали через перевалы возле Ужгорода, можно было бы просто взорвать Тарасово при отступлении. Чтобы могуи полезли навстречу наступающей армии. Сначала — ущерб, не меньше, чем от партизан.

— А потом?

— А потом ползучий ужас, который превосходно подрывает боевой дух.

— Их выпустили, чтобы подрывать армию?

— Я не знаю, каким местом думали те, кто их выпускал. Наверное, просто предположили, что это сработает. Но всё, это уже не важно. Мы знаем, что торф горит, а могуи дошли до окраин. Эвакуировать город нереально — значит, как и в Луцке и Ровно, объявят карантин. Я могу ошибаться, но обычно поступают так.

— И я должна… на них охотиться?

— Я рад, что ты согласилась.

— Я не хочу быть охотником. Я просто хочу лучше понять, что здесь происходит.

— Не все хотят учиться в лётном училище. Но другого способа стать хорошим военным лётчиком — нет.

— Это ты о чём?

— О нашей с тобой охоте. Собирайся! — Шоно встал из-за стола.

— Я не знаю, что на такую охоту берут.

— Зато я знаю. А ты отыщи чистый блокнот и ручку, чтобы ты тоже знала, как собираются на такую охоту.

— Это что, будет твоя первая и последняя инструкция?

— Надеюсь, что нет. Но можно не вернуться даже с такой простой охоты.

Марина пошла в спальню и постояла перед бабушкиным книжным шкафом и секретером. На дереве белели бороздки от пуль, похожие на царапины от когтей неведомого чудовища.

Но трогать она ничего не рискнула. Даже чистая бумага, оставшаяся от бабушки, была ей словно чужая.

Марина вернулась на кухню, достала одну из школьных тетрадей, перевернула обратной, чистой стороной и приготовилась записывать.

— Ещё вопрос, — она подняла лицо. — Те, кто застрелил мою бабушку и ходили с Серебряным Волком... Он ведь тоже могуй, правда?

— Да, конечно. Один из самых сильных.

— Так вот, эти ребята... они что, сговорились с могуями, чтобы убить старую охотницу?

— Это исключено, — ответил Шоно. — Могуи дикие, язык их — нечеловеческий. С ними невозможно договориться.

9

Я не знал заранее про Тарасово. А вот Фунчоза мог знать. Они с отцом даосы, а даосы прекрасные гадатели.

Мы, монголы, в гадании не сильны. Коневодство и война получаются у нас лучше.

Поэтому я не знал, что всё будет так плохо. Но когда начались первые выстрелы, понял — ехать надо. Что-то подсказывало — для меня будет добыча.

Я опасался проблем с ополчением. Когда даже неплохому человеку дают автомат — он начинает чувствовать себя полубогом. А когда человек чувствует себя полубогом, жизнь его соседей в опасности.

Штатскому нужно полгода, чтобы привыкнуть даже к простой военной жизни и перестать быть салагой. А тут надо привыкать к войне.

Я разработал примерно пятнадцать стратегий защиты от возможных проблем. Одной оказалось достаточно. Сразу по приезде я записался в ополчение. Это прошло без проблем и уберегло от проблем в будущем.

Пани Туровская переоценила меня как солдата. Я всегда был в курсе про её польскую нелюбовь ко всей этой движухе, но не вникал.

Если бы было возможно охотиться, не становясь солдатом, я бы так и охотился.

Несколько военных операций, в которых я участвовал, оказались не сложнее обычной охоты. Попутно я успел изучить воюющих. Как и следовало ожидать, там были очень разные и нередко случайные люди, которые пошли воевать по очень разным причинам. Они отличались друг от друга почти так же сильно, как люди в одном вагоне московского метро. Вроде бы разные — но в одном ополчении.

Это мы, охотники, за столетия охоты стали так похожи друг на друга. От отца к сыну передаются приёмы, знания, бесстрашие, умение чуять могуев, этих порождений хаоса, которые недоступны обычному пониманию.

Возможно, мы тоже стали могуями — только особого рода. Просто в нас много человеческого, поэтому не так заметно.

Я не перестаю напоминать себе, что с простыми людьми всё не так просто.

Перестрелки и вылазки шли своим чередом. Я крейсировал по фронту и собирал новости. Удалось убедиться, что на территории республик хранилищ нет. Это хорошо — ведь там такие глубокие и соблазнительные шахты… Надо было проверить и с другой стороны, но я не стал рисковать. Когда ждёшь большой крови, всё равно, где ждать.

Взрыв в Тарасово устроил не я. И не я разрабатывал этот план. Сам бы я, конечно, просто не допустил такого. Ребята явно не знали, что делали. Они были уверены, что там секретное оружие. Это недалеко от истины, но они явно не подумали, чьё это оружие и против кого оно направлено.

Я, к примеру, не знаю ответа. Отец Фунчозы сказал, что могуи — оружие дьявола, хотя дьявола в христианском понимании не существует. А направлено оно против человечества.

Советская власть сначала официально отменила и уничтожила могуев, а потом разгромила и охотников — мало ли, вдруг начнут стрелять по членам партии. И те, и другие мешали преобразованию природы. Стояли шестидесятые, партия была уверена, что по её приказу возможно действительно всё: полететь в космос, повернуть реки, увеличить значение синуса до четырёх в ситуации военного времени. Это потом пришло понимание, что если мы слишком сильно перестроим вмещающие ландшафты, то нам станет попросту негде жить. Но тогда был восторг, и победа над могуями, неспособными противостоять организованным отрядам проекта 4, была ещё одним подтверждением.

Разумеется, партия не стала уничтожать всех монстров. Их законсервировали в нескольких подземных хранилищах, как вирусы оспы. В случае ещё одной войны их можно было выпустить на наступающие танковые колонны противника. Уничтожить могуев окончательно предполагалось в момент наступления светлого коммунистического будущего. А пока они оставались под землёй.

Я не знаю, связан ли Чернобыль с могуями. Эта информация была и остаётся засекреченной. Удалось узнать о хранилище под Агдамом, которое оказалось прямо на фронте войны в Карабахе. Не знаю, кто и против кого там пытался их применить. Но город Агдам больше не существует.

И вот — Тарасово. Уверен, там была обычная охрана их трёх человек по периметру. Ребята явно не поняли, насколько страшно они подгадили противнику. Могуи поползли буквально во все стороны. Некоторые — через границу.

И я направился вслед за ними. А с теми, кто остался по эту сторону, пусть разбираются охотники, которых не было в ополчении.

Меня звал долг. Там намечалась большая охота. Я получу добычу и, если понадобится, погибну в борьбе с этими мелкими порождениями хаоса.

Потому что именно для этого и существуют охотники.

Часть III. Деревянный дракон

Часть III. Деревянный дракон