Карабас. Начало

Глава 1

На выложенной зеленоватым от водорослей и морских волн камнем набережной стоял Маттео и вглядывался вдаль, туда, где от тонкой линии горизонта к порту шли рыбацкие лодки с пузатыми, надутыми ветром парусами. Маттео было почти пятнадцать, но его руки уже приобрели ту цепкую, жилистую силу, какая появляется у тех, кто с детства тянет мокрые сети, набитые рыбой. Солнце уже медленно падало в воду, окрашивая её в цвета багрового золота. Жадные чайки кружили над пристанью, ожидая, когда лодки причалят и рыбаки начнут вытаскивать на берег улов. Иные недотепы роняли мелкую рыбу, которую тут же пожирали чайки, отвоёвывая её у портовых котов, что уже нервно прогуливались вдоль берега и вопросительно мяукали. Не обращая внимания на чаек, Маттео щурился и высматривал среди парусов тот, что принадлежал лодке отца, Винченце Карабацци. Позади, по мокрой гальке, зашлёпали босые ноги. Даже не оборачиваясь, Маттео понял, кто торопится встречать рыбаков. По плечу хлёстко ударила пятерня.

— Эй, Маттео, они уже подходят? — спросил его давний друг Карлито, сын Антонио, соседа и друга отца, что также ходил с ним в море на лодке ловить сардину. Карлито был на год младше и воспринимал Маттео как старшего брата, которого у него никогда не было. — Отец утром говорил, что ждёт хороший улов. А его предчувствия никогда не обманывали!

Маттео не обернулся. Антонио всегда много болтал, а его прогнозы порой бывали неточны. Но он всё равно не унывал, передав свой оптимизм и сыну. Хотя для подобных настроений было мало поводов: мать Карлито, как и мать Маттео, умерли при родах. Вот только Антонио больше не женился, растил сына в одиночку. А Винченце привёл в дом новую жену. Глядя на приближающийся парус, Маттео думал: какая разница, сколько рыбы добудут отцы? Большая часть уйдёт на рынок, часть — на соление, часть — на вяление, а мачеха Кьяра всё равно останется недовольной и будет смотреть на Маттео, будто он принёс в дом не серебристую сардину, а мешок дохлых крыс. Кьяра считала каждый грош, сама ездила торговать рыбой на рынок и билась с покупателями за каждую сардину, не желая уступать даже постоянным клиентам. Если же Винченце не везло и улов был скромным, за ужином воцарялось напряжённое молчание, а Кьяра сверлила Маттео взглядом, следя, чтобы он, не дай бог, не съел лишний кусок. Сардина была единственным источником дохода семьи Карабацци. Иногда Маттео слышал тихие диалоги отца и Кьяры о том, что старая лодка уже ненадёжна и надо отложить денег на новую. Кьяра всегда была против.

— Когда я выходила за тебя, ты обещал, что мы ни в чём не будем нуждаться, а я буду кататься как сыр в масле. Часто ли я вижу этот сыр, Винченце? Нет, мы должны копить деньги на новый дом и приданое Мартины, чтобы наша девочка удачно вышла замуж за достойного человека. Или ты хочешь для неё участи городской прачки? Нет, нет, мы должны жить по-другому, и твоя лодка подождёт!

Винченце всегда уступал. Кьяра появилась в их доме после смерти матери Маттео. Он ещё помнил её красивое лицо, тонкие руки, запах цветов и парного молока, помнил, как она слабо улыбалась, даже когда ей было больно. После её кончины всё изменилось. И дом стал другим, неся в себе отпечаток высокомерия новой хозяйки, что поначалу казалась тихой услужливой тенью. Но постепенно тень поглотила своего хозяина, став полноправной владычицей. Маттео невероятно раздражало, что отец, этот просоленный морской волк, что в одиночку чинил паруса в шторм, подчинялся этой злой женщине, как щенок. И потому он снова послушно бубнил, что лодка подождёт.

— Что-то интересное намечается, — таинственно произнёс Карлито.

— Что? — равнодушно спросил Маттео.

Карлито хитро улыбнулся.

— Не знаю, но в городскую типографию с самого утра везли краску и бумагу, а это верный признак того, что город увешают какими-то афишами. Я слышал, что машины там работают уже пару часов, а утренние газеты давно отпечатаны. Значит, делают что-то ещё. Я попробовал сунуть туда нос, но меня вытолкали взашей и при этом совсем не сердились. Говорю тебе, друг, в городе назревает нечто потрясающее. Хоть бы это было какое представление! Я страсть как люблю представления! Помнишь, как к нам привезли самого настоящего слона?

Маттео помнил, правда, на представление попасть ему не довелось: билеты были жутко дорогие. Зато они с Карлито видели, как слона вели в раскинувшееся в центре города шапито, и это тоже было интересно. Они никогда не видели таких странных и таких больших зверей.

— Я бы тоже хотел посмотреть какое-нибудь представление, — признался Маттео. — Это всяко лучше, чем ловить рыбу целыми днями. Ты только подумай: какая жизнь нас ждёт? Рано утром отправляться в море, забрасывать сети и ждать, пока пойдёт косяк сардины, и так целый год. Ты был дальше Скальо-Неро?

— Никогда, — помотал головой Карлито. — Родился тут и, наверное, тут и останусь.

— А я не хочу тут оставаться навсегда. Я бы с удовольствием отправился путешествовать с бродячим цирком. Представляешь, сколько интересных мест можно увидеть собственными глазами! Я иногда возвращаюсь в наш дом и чувствую, как задыхаюсь в этих стенах.

— Может, тебе стоит почаще выходить с отцом в море? — предложил Карлито. — Это утолило бы твою жажду странствий.

— Может, и стоит, но на нашей лодке нет места ещё для одного человека, иначе мы нагрузим меньше рыбы, — мрачно сказал Маттео. — И потом, хочу тебе признаться, я терпеть не могу море, соль и эту линию горизонта, что постоянно убегает прочь.

— А я люблю море, — вздохнул Карлито. — И, кстати, о линии горизонта. Смотри, наши папаши уже вот-вот причалят. Пойдём помогать.

Лодка, на которой были готовы пришвартоваться Винченце и Антонио, действительно уже подходила к причалу. Маттео с тоской оценил утлый, видавший виды корпус, облупившуюся краску, наспех залатанную парусину. За кормой тянулся бурун, белый, как седина Антонио. Накануне была буря, и лодку изрядно потрепало. Отец просмолил её перед выходом на рыбную ловлю, но, кажется, недостаточно.

— Подходим! — прокричал Антонио с носа лодки.

Маттео сделал шаг вперёд в нагретую солнцем воду, которая обожгла щиколотки. Схватил мокрый, скользкий канат, который ему бросил отец, и натянул его, помогая лодке заскользить к деревянным сходням. Карлито подхватил с другого бока. Вместе, по-мальчишески, они втащили судёнышко на берег. Винченце спрыгнул первым, кряхтя, потирая поясницу. Он мельком глянул на сына — в этом взгляде была усталость, что-то старое и печальное, как у пса, который слишком много раз видел, как хозяин уходит из дома.

— Помоги Антонио с ящиками, — коротко бросил он и двинулся в сторону их хижины, где на пороге уже стояла тонкая, остроскулая фигура Кьяры в чёрном платке. Маттео подхватил деревянный ящик, полный сардин.

Таскать рыбу пришлось до позднего вечера — улов и правда оказался отличным. Усталый Маттео затащил ящики во двор, накрыв тряпкой от мух, и пошёл к большой дубовой бочке смывать с себя рыбный запах и чешую, после чего пошёл в дом, но на пороге его встретила мачеха, как всегда, чем-то недовольная. Она сунула ему в руки свёртки.

— Это нужно срочно отнести сеньорам Тортальо и Бабби. И поторопись, они любят только свежий улов. Не забудь взять с каждого по двадцать сольдо. И если сеньор Бабби начнёт торговаться, не отдавай ему ни рыбешки! Уж очень много он о себе воображает!

— А ужин? — возмутился Маттео, у которого урчало в животе.

— Ужин подождёт, — отрезала Кьяра и важно добавила: — Мы же не хотим доставить клиентам тухлую рыбу? Репутация семьи Карабацци дорогого стоит.

Маттео очень хотелось сказать, что репутацию порядочных людей семья Карабацци заслужила задолго до того, как в их доме появилась жадная Кьяра, что бесплатно не отпустила бы людям даже рыбий хвост, но благоразумно промолчал. Забрав свёртки с рыбой, он поплёлся к воротам.

— И позови сестру ужинать! — крикнула Кьяра и скрылась в доме. Маттео вздохнул: к собственной дочери Кьяра относилась куда лучше, следила, чтобы семилетняя Мартина вовремя ложилась спать и всегда подсовывала ей лучшие куски. И будь Мартина вредной и капризной, Маттео бы наверняка относился к ней плохо. Но он любил сестру, ведь белокурая худенькая девчушка была настоящим ангелом и, когда была возможность, ходила за братом хвостиком.

Мартина нашлась за воротами. Она плела венок из маргариток для своей соломенной куклы, довольно уродской, но почему-то именно это страшилище нравилось девочке больше всего.

— Беги домой, — приказал Маттео. — Мама зовёт ужинать.

— Но я ещё не закончила венок для Лу-лу! — жалобно сказала Мартина. Маттео взял в руки соломенную куклу и пропищал дурацким девчоночьим голосом:

— Ах, какое счастье, что эта противная Мартина не хочет есть! Сейчас я побегу сама туда на своих соломенных ножках и съем самую жирную сардину!

Мартина весело рассмеялась, а потом наморщила нос:

— Фу, надоели сардины.

— Я слышала, что пекарь прислал большой пирог, — продолжал пищать Маттео. — Его я тоже съем. А что не съем, то понадкусываю, чтобы гадкой Мартине ничего не досталось!

— Ну уж нет, — захихикала Мартина и забрала у него соломенную Лу-лу. — Понадкусывать могу и я. Маттео, ты придёшь на ужин?

— Позже, — улыбнулся он и показал на свёртки, что зажал под мышкой. — Сперва отнесу заказы.

— Я оставлю тебе пирога, — пообещала Мартина, которая прекрасно знала: в этом доме Маттео редко достаётся что-то вкусное.

Маттео вышел за ворота дома и на миг зажмурился: вечернее солнце ещё слепило. Свёртки с рыбой неприятно холодили руки сквозь влажную тряпицу, а запах привлекал мух. Маттео переложил рыбу под мышку и вытер ладони о рубаху: всё равно стирать. Издалека доносился гул порта, да из траттории «Три барракуды» вышвырнули забулдыгу, не готового платить . Проходя мимо, Маттео вдохнул густой запах чеснока и томатов. Неподалёку ватага мальчишек гонялась друг за другом, пытаясь осалить, и на миг Маттео позавидовал их жизни. Ему в его пятнадцать пришлось быть взрослее, чем хотелось.

Он миновал старый фонтан с облупившимся ангелом, давно пересохший и забытый. У ангела отвалилось одно крыло и половина щеки, что придавало ему скорее демонический вид сброшенного с небес страдальца. Пройдя по улице Апельсиновых деревьев, Маттео добрел до аптекарской лавки семьи Бабби, что располагалась на углу, в доме с зелёными ставнями, что не закрывались до самой ночи. В этом и был секрет успеха аптекаря, который ради прибыли был готов отпускать свои сомнительные лекарства и днём, и ночью.

Маттео толкнул дверь, и в нос ударил тяжёлый запах камфоры, свечного сала, трав и болотной тины. Аптекарь Бабби, тощий и сутулый, с длинными пальцами, кончики которых всегда были жёлтыми от лекарств, поглядел на посетителя с притворной улыбкой, которая тут же сползла, превратившись в гримасу неудовольствия, как будто Маттео пришёл попрошайничать. Но аптекарю нужно было отдать семье Карабацци деньги, а он этого не любил.

— А, Карабацци, — протянул аптекарь, отложил в сторону полотенце сомнительной чистоты и склянку. — Ну, показывай свой улов.

Маттео молча положил свёрток на стойку и развернул край тряпицы. Серебристые тушки лежали плотно, одна к одной, ещё влажные и пахнущие морем. Бабби наклонился, пошевелил рыбу пальцем, поморщился, будто нашёл изъян, хотя никакого изъяна не было.

— Ты что, мальков притащил? — буркнул Бабби. — Такие только кошкам на обед. И жабры вон сухие, наверняка вчерашние. Я плачу за свежий улов, а не за то, что полдня пролежало на солнце.

— Да мы выгрузили рыбу час назад! — возмутился Маттео, хотя так возмущаться ему приходилось ежедневно. — Лучшего улова на сегодня нет ни у кого!

— Скажешь тоже! — фыркнул Бабби. — Знаешь, Маттео, я ведь могу в любой момент взять сардину у кого-то ещё. К примеру, у торговцев из Равенны. Там рыба вдвое крупнее и дешевле.

Маттео холодно улыбнулся. Он прекрасно знал, что галиот из Равенны уже три недели не приходил, его задержал шторм у Пескары, о чём был осведомлён весь город, но ради грошовой выгоды Бабби был готов выскочить из собственной кожи. Иногда Маттео думал, что если бы не злобная жадность Кьяры, он бы наверняка сдался, но мачеха была куда неприятнее Бабби, и потому он стоял насмерть.

— Наша рыба стоит двадцать сольдо, синьор Бабби, — отрезал Маттео. — Как и раньше. Мы и без того сделали вам скидку, как постоянному клиенту. Но если вы не хотите, можете ждать галиот из Равенны.

— Это слишком дорого! Двадцать! Да за эти деньги я могу купить целую корзину у старого Руссо! Десять, и больше не дам.

Маттео пожал плечами и начал заворачивать рыбу обратно в тряпку. Бабби схватил его за ладонь.

— Хорошо, пятнадцать! — взвизгнул Бабби. — И две жирные пиявки для здоровья твоего отца. Они выпьют всю дурную кровь.

Маттео завернул рыбу и потянул к себе. Бабби поднял вверх обе руки и потряс головой.

— О, боги, что же делает со мной этот жадный мальчишка! Неужели тебе совсем не жаль бедного аптекаря и его голодную семью, которая не ела рыбы уже неделю? У тебя каменное сердце, Маттео Карабацци! Рано или поздно судьба покарает тебя! Хорошо, возьми шестнадцать сольдо и трёх лучших пиявок. И настойку пустырника для нервов твоей мачехи, да славься её красота и щедрость!

Маттео поднял свёрток. Бабби подскочил и выхватил рыбу из его рук.

— Ладно, ладно... Давай сюда. Вот твои двадцать сольдо... Разоритель! Из-за тебя наша семья останется без хлеба и овощей... Ах, ах, опять настанут тощие дни для бедного Бабби и его голодной семьи...

Маттео молча сгрёб монеты, спрятал их в карман штанов и вышел на улицу. Ему предстоял поход на другой конец города, а в желудке уже урчало так, словно там сидел голодный тигр. Но едва он сделал пару шагов, как его окликнули:

— Маттео, погоди!

К нему спешил Марио, сын аптекаря Бабби. Марио продолжил обучение в городской школе, тогда как Маттео пришлось уйти после третьего класса, чтобы помогать отцу. Марио должен был встать за прилавок аптекарской лавки уже через год, он ходил с отцом на поиски целебных трав, а ещё ловил на болоте пиявок и считался одним из самых воспитанных мальчиков в городе, вернее, так считали взрослые. Марио постоянно проводил разные эксперименты, изобретал загадочные составы, которые то взрывались, то отравляли всю округу вонью, что не выветривалась неделями. Из-за постоянных неудач и конфузов дети дразнили его Марио-Дуремарио, и он очень быстро превратился в изгоя. Бедняге хотелось завести друзей, но у него не выходило. А особенно Марио хотелось дружить с Маттео. Однажды тот обмолвился ему о своих мечтах, и с тех пор Марио то и дело рассказывал ему разные истории.

— Чего тебе? — буркнул Маттео. После того как Карлито увидел его в компании Марио, долго высмеивал, так что Маттео вовсе не улыбалось, чтобы его часто видели в компании этого болотного чучела. Марио подошёл ближе, бросил быстрый взгляд на закрытую дверь аптеки и горячо зашептал:

— Ты видел афиши? Их только что расклеили на площади.

— Какие афиши? — Маттео нахмурился, припоминая слова Карлито.

— Кукольный театр! — возбуждённо зашептал Марио. — Представляешь, это тот самый знаменитый кукольный театр синьора Баррабы! Ну, тот, где куклы совсем как живые! Говорят, что это представление прогремело на весь мир и сам король был в восторге. Представление состоится завтра! Ты пойдёшь?

— Театр Баррабы? — повторил Маттео, чувствуя, как в груди шевельнулось что-то тёплое. Когда-то, один раз, он попал на представление этого театра вместе с мамой и полюбил представления навсегда. — И сколько стоят билеты?

Марио замялся:

— Не знаю точно. Но, говорят, дорого. Целых пять сольдо для детей. А мы уже не совсем дети, с нас сдерут все десять. Я хочу пойти обязательно. Отец не даёт денег, говорит, ерунда и разорение, но я отложил немного из тех, что зарабатываю, помогая ему с настоями. — Он понизил голос до шёпота: — Если хочешь, пойдём вместе. Вдвоём веселее.

Маттео не ответил. Пять сольдо для него были суммой подъёмной, если не покупать больше ничего до конца месяца, но десять! Их просто негде взять. А Кьяра никогда не даст денег на представление не только ему, но даже Мартине.

— Посмотрим, — сказал он глухо. — Спасибо, Марио. Я… я ещё подумаю.

Марио понимающе кивнул. Он прекрасно понимал, что его семья куда богаче семьи Карабацци, для которых развлечения существовали только бесплатные. Он с минуту глядел в спину удаляющемуся Маттео и думал, что если бы они вместе сходили на представление, это подняло бы его статус среди дворовой детворы и его перестали бы дразнить Дуремарио. Но оплатить билет Маттео он тоже был не в состоянии.

К тому моменту, когда Маттео добрался до дома ювелира Лучано Тортальо, солнце уже почти наполовину погрузилось в море. Дом Тортальо, богатый, двухэтажный, с балконом, увитым диким виноградом, вызывал зависть всех соседей. Тортальо был знаменит не только в округе, но даже в столице. Его ювелирные изделия были изящными и уникальными. Ни одна модница не могла похвастать тем, что купила такое же украшение, как конкурентка на королевском балу. И даже королю Тортальо делал украшения только в единственном экземпляре.

Маттео постучал. За забором залаяли собаки, и в тяжёлые ворота ударили тяжёлые собачьи лапы. Тортальо охранял дом всеми возможными способами. Говорят, последнего вора, который покусился на золотой запас ювелира, собаки загнали на высокий кедр и не отпускали до прибытия полиции. Участок полиции, кстати, находился всего в двух домах.

— Кто там? — послышался с балкона задорный девичий голос. Маттео отошёл в сторону.

— Это я, София! — крикнул он.

— О, Маттео! — обрадовалась София. — Погоди, я спущусь и отгоню собак!

София была единственной дочерью Тортальо. Хотя ей едва исполнилось пятнадцать, самые видные семьи города оказывали ей знаки внимания. Породниться с ювелиром хотели многие, так что никого бы не удивило, если бы София через пару лет вышла замуж. Но сама она этого совершенно не хотела, а отец рылся в потенциальных женихах, как свинья в апельсинах. С Софией Маттео роднило то, что оба потеряли матерей, но свою София вообще не помнила, оттого ей, возможно, было чуть легче.

— Входи, входи, — крикнула София. — Двух я загнала, а третью держу.

Маттео с опаской вошёл во двор. София с огромным трудом удерживала громадного волкодава, который лаял и пытался добраться до гостя, но, кажется, его куда больше привлекал запах рыбы. Маттео торопливо поднялся по ступеням и вбежал в дом. София вошла следом.

— Я уже думала, что ты не придёшь, — сказала София. — Лодка поздно пришла?

— Да, к тому же я был ещё у одного заказчика, — ответил Маттео. — А где синьор Тортальо?

— Он уехал в Мессину, приедет утром. Хочешь стаканчик холодного лимонада?

— Хочу, — улыбнулся Маттео. — Ах, да. Рыба. Двадцать сольдо.

— Сейчас принесу, — улыбнулась София. — В смысле, и деньги, и лимонад. Проходи в гостиную, присаживайся.

—Ой, нет, — испугался он. — От меня рыбой несет.

—Ну и что? — рассмеялась она и убежала на второй этаж. Ее смех был похож на звон колокольчика. Маттео не решился проследовать в гостиную, застыл в коридоре и потоптался напротив красивого столика, на котором стояла ваза с восковыми цветами и статуэтка серебряной черепахи, что держала на панцире целый город. Маттео осторожно понюхал свою рубашку и скривился: от него просто несло рыбой.

София вернулась быстро, сунула ему в руки четыре монеты по пять сольдо и, схватив его за руку, поволокла за собой:

— Идём, идём, что ты застыл. Раз не хочешь сидеть в гостиной, пошли на кухню, выпьем лимонаду или кьянти. Кажется, у меня осталось ещё немного печенья, но не обещаю. Я скучала сегодня полдня и всё время ела печенье и вишни. Расскажи что-нибудь интересное! Знаешь, а у нас новая охранная система в доме. Теперь, если в дом вломятся, достаточно дёрнуть за шнурок, и сюда тут же примчится полиция. Правда, для этого нужно, чтобы в доме был хоть один человек.

На чистой кухне было прохладно и пахло сладким. София усадила Маттео за стол, и он с наслаждением вытянул нывшие от усталости ноги. Она налила ему высокий бокал лимонада, в котором плавала долька апельсина, вишня и клубника, а потом подвинула блюдце, на котором лежали целых четыре печенья, которые пахли чем-то безумно вкусным и незнакомым.

— Папе прислали из Африки чудо-орех, — поделилась София, указав на печенье. — Он огромный, как мяч, скорлупу не разгрызёшь, внутри что-то вроде молока и белая мякоть, которую можно соскоблить и перемолоть с мукой. Называется кокос. Пробуй. Я просто удержаться не могла...

Маттео попробовал. Вкус был странный, сладкий, печенье приятно похрустывало. Он подумал, не будет ли слишком грубым, если он возьмёт хотя бы одно печенье для Мартины, но не решился попросить. А София непринуждённо болтала, расспрашивая его об отце, о сестре и даже о Кьяре. Маттео как обычно старался сдерживать эмоции, и потому мачеха в его изложении выглядела вполне пристойно, но София чувствовала его обиду, деликатно кивала и не обостряла тему. Глядя на неё, Маттео думал: что нашла в нём такая девушка, ведь они явно не пара. Но, кажется, Софию вовсе не волновало, что перед ней сидит сын простого рыбака.

— Ты слышала, что в город приехал кукольный театр синьора Баррабы? — спросил Маттео.

— Правда? — изумилась София. — Нет, я не знала. Я бы хотела сходить. Ты пойдёшь?

Маттео пожал плечами. Конечно, ему бы хотелось, а особенно в компании с Софией. Но десять сольдо за билет... На эти деньги его семья будет сытно питаться три дня.

Подумав о семье, Маттео вскочил с места. Надо бежать домой. Кьяра будет в ярости.

Когда Маттео дошёл до дома, на город уже опустилась ночь. Ему пришлось выбирать улицы посветлее и безопаснее, где фонарщики хотя бы зажигали фонари, чтобы донести свой скромный заработок до дома и не быть ограбленным. Пару раз он останавливался и пережидал, пока сомнительная компания, что оказывалась на его пути, отправлялась по своим делам. Так что у дома он оказался в полночь. Мачеха не спала и открыла дверь прежде, чем он постучал.

— Деньги принёс? — сухо спросила она.

Маттео без слов сунул ей выручку.

— Ещё дольше не мог ходить?

Он не ответил и сразу пошёл на кухню, где на столе, под салфеткой, его ждал скромный ужин. Кьяра удалилась в свою комнату, Маттео услышал, как позвякивают монеты, что она пересчитывала при свете свечного огарка. Можно было даже не мечтать, что она даст ему хоть сольдо на билеты. Подумав, как она прячет деньги, Маттео представил её руки, что перебирали монеты, с маленькими, как у крысы, пальцами. На ужин ему достался хвост сардины, кусок подсохшей лепёшки и немного тушёных овощей — преимущественно редиски и сладкого перца. Естественно, никакого пирога на тарелке не было. Маттео съел всё и пошёл спать.

Едва он рухнул в постель, как занавеска откинулась, и в комнату проскользнула Мартина.

— Маттео, — позвала она. — Ты ещё не спишь?

— Нет, — ответил он. — Иди сюда, мышка.

Мартина прыгнула к нему в кровать, уселась рядом и протянула что-то маленькое, завёрнутое в холщовую тряпицу.

— Я оставила тебе кусочек пирога. Он был немного больше, но он почему-то весь съелся. Попробуй, он с абрикосами, очень вкусный.

Маттео отщипнул от кусочка небольшую часть, а остальное вернул Мартине, и она, обрадованная, тут же запихала остатки пирога в рот и начала жевать, причмокивая и похрюкивая от удовольствия.

— Когда я вырасту, то буду есть только пироги. На завтрак с малиной, на обед с абрикосами, а на ужин — с вишней. И чтобы никакой рыбы больше!

— И станешь жирной, как бочка, — рассмеялся Маттео и погладил Мартину по волосам, что при тусклом свете луны казались голубоватыми. — Вспомни жену пекаря Лукрецию: эти бока она наела не редисочкой.

— А я всё равно буду! — упрямо сказала Мартина. — А раз ты мне не веришь, то я пошла спать.

— Без сказки на ночь?

— Я и так усну, — зевнула она. — Ты сегодня очень поздно пришёл. Завтра расскажешь мою любимую про кракена и русалок.

— Ну и что? Ты её каждый раз рассказываешь по-другому, тебе надо сочинять сказки и продавать их за большие деньги, тогда ты точно станешь богат и купишь мне пирогов, — зевнула Мартина и ушла спать.

Маттео перевернулся на спину, закинул руки за голову и внезапно подумал: а ведь его маленькая сестра права! Что такое сказка? Это мечта! А продавать детям мечты – это самый верный способ разбогатеть.

Когда он проснулся, на кухне уже гремела посудой Кьяра. Маттео торопливо встал, умылся, чтобы не опоздать к завтраку. За столом, получив свою миску с похлёбкой, он встретил хмурый взгляд отца.

— Сходи отнеси Антонио парусину, наша уже совсем износилась, — сказал Винченце и мотнул подбородком в сторону лавки, где лежала сложенная в многочисленные слои грубая ткань.

— Хорошо, отец, — кивнул Маттео.

— Завтра мне понадобится твоя помощь в море, — продолжил отец. — Пора и тебе становиться к штурвалу и выбросить из головы глупые истории об актёрстве. Кривляния не прокормят тебя, а море прокормит всегда.

Маттео покраснел. Он уже очень давно не говорил с Винченце на эту тему, но отец явно всё знал. А это означало, что бесполезно даже пытаться просить его дать денег на билет. За плечом Винченце победоносно ухмылялась Кьяра. Не нужно было гадать, откуда у отца появились сведения о планах сына, — наверняка мачеха подслушала разговоры Маттео с сестрой, ведь он не раз признавался ей, что хочет бросить всё и уехать с любым бродячим цирком или театром. Винченце сделал вид, что не заметил удручённого лица сына. Мартина испуганно переводила взгляд с отца на Маттео, её губы прошептали: «Это не я!» Он слабо кивнул, успокаивая сестру.

После завтрака Маттео взвалил на плечо куль с парусиной и отправился к Антонио. Того не оказалось дома, вместо него во дворе он увидел Карлито, что уныло штопал старую штормовку, на которой дыр было больше, чем в сите. Увидев друга, Карлито просиял:

— Слышал? — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Театр Баррабы уже разбил шатёр на площади! Я сам видел, когда бегал к молочнику. Он просто огромный, красно-золотой, и флаги развеваются. Давай сходим? Может, нас возьмут хотя бы убирать сцену? Говорят, за работу можно посмотреть представление бесплатно.

— Отец не обрадуется, — хмуро ответил Маттео.

— Это пока! — возразил Карлито. — А как узнает, что сыну дали работу в таком заведении, быстро переменится. Это тебе не сардину ловить! Это — другое! Барраба выступает даже перед королём! Да кто станет возражать человеку, что видел самого короля?

Маттео скептически хмыкнул, но в душе колыхнулась надежда. А, в самом деле, кто? Да отец будет на седьмом небе от счастья, если сыну удастся занять место в таком надёжном предприятии! Свалив парусину в угол мастерской, мальчишки побежали через весь город, мимо рыбных рядов, мимо церкви, мимо дома Тортальо, где Маттео на миг задержал взгляд на балконе, увитом виноградом, но Софии там не было. На площади уже, и правда, кипела жизнь. Посередине, на каменных плитах, выросло яркое, пёстрое сооружение — шатёр из плотной парусины в красную и золотую полоску, с высоким флагштоком, на котором трепетал на ветру вымпел с изображением смеющейся куклы. Рядом стояли деревянные ящики, верёвки, лестницы, а в воздухе пахло свежей краской, опилками и чем-то сладким — карамелью или медовыми пряниками.

У входа, скрестив руки на груди, стоял высокий, крупный мужчина в чёрном цилиндре, с густой окладистой бородой, в которой уже сверкали нити седины. Он был одет в богатый тёмно-синий сюртук с бархатными отворотами и с неудовольствием смотрел на суетящихся рабочих, что носились вокруг него, как муравьи. Это и был знаменитый синьор Леонард Барраба, человек, что заставил аплодировать весь королевский двор стоя.

Маттео и Карлито робко подошли к нему, но он даже не заметил мальчишек с высоты своего роста, а, может, просто сделал вид, так они ему были неинтересны.

— Синьор Барраба, — начал Карлито, заикаясь, — возьмите нас на работу. Мы всё можем, честное слово! Мы сильные и готовы работать даром, только чтобы посмотреть представление…

Барраба опустил взгляд, вынул из нагрудного кармана монокль, нацепил его и поглядел на мальчишек с таким отвращением, как будто перед ним были две голодные мыши, просящиеся в сырный погреб, а после неприятно рассмеялся.

— Вас? Подзаборную голытьбу? Чтобы вы растащили мне весь театр до последней пуговки? Или, может, мне просто подарить вам билеты в самый первый ряд за одно намерение поработать? Ищите другого дурачка! Моё представление стоит денег, и оно того стоит. Если вам нечем платить, нечего здесь толкаться.

— Мы не голытьба, — возмутился Маттео. — Мы из семей приличных, добропорядочных моряков!

— Вот и ступайте к своим сетям и рыбе, — загрохотал Барраба и даже пальцем ткнул в сторону моря. — А вдруг его величество приедет на представление? Не хватало ещё, чтобы вы тут мне провоняли всё своей требухой! Кыш отсюда!

Скандал привлёк внимание, на мальчишек оборачивались рабочие, не стесняясь потешаться над их унижением. Опустив головы, Маттео и Карлито побрели прочь, а Барраба тут же забыл об их существовании, как только отвёл взгляд.

— Что ему жалко? — проворчал Карлито. — Мы бы и места никакого не заняли, постояли бы под лестницей.

— А как ты думаешь, он стал таким богатым? — ответил Маттео в тон. — Потому что ничего не делал бесплатно! Может, так и надо жить? Может, так и правильно?

— Я так не умею, — серьёзно сказал Карлито.

Маттео ничего не ответил. На этот момент он не испытывал к себе ничего, кроме осознания собственной ничтожности. Они вернулись к дому Карлито молча. Карлито поглядывал на друга, не решаясь заговорить, ведь от Маттео будто бы искры ярости летели, и только у ворот он притормозил.

— Домой пойдёшь? — спросил Карлито.

— Да. Только дай напиться сперва, всё горло от злости высохло, — сердито ответил Маттео, не понимая сам, на кого злится: на ни в чём не повинного друга, отвратительного Баррабу или собственную бедность?

Они вошли в полумрак прохладной комнаты, где пахло старым деревом и сушёной мятой, и застыли. Там, в доме, двое пронырливых подростков шарили по шкафам, выволакивая наружу всё, что приглянулось.

— А ну стоять! — крикнул Маттео.

Воришки на миг застыли, а потом брызнули в разные стороны. Тот, что был покрупнее, бросился к дверям, а мелкий попытался просочиться в окно с поистине кошачьей ловкостью. Карлито схватил его за ногу и потащил обратно. Мальчишка вырывался и шипел, отмахиваясь небольшим перочинным ножиком. Что до второго, то воришка попытался сбить Маттео с ног, но тот сбил нападающего, перебросил через себя и швырнул на пол. С воришки слетела вязаная шапка, и по плечам рассыпались длинные рыжие волосы. Это была девчонка — с красивым, злым лицом.

— Какие люди, — насмешливо протянул Маттео. — Семейка Ладрони! Вам что, больше некого грабить, что вы потащились в рабочие кварталы?

Карлито подтащил к девчонке её пищащего и вырывающегося напарника и бросил рядом. Девчонка обняла его и поглядела на Маттео с вызовом.

— По-моему, у нас была договорённость: вы не шарите по домам рыбаков, мы не мешаем вам грабить чужаков и не сдаём полиции, — напомнил Маттео.

— Да, хорошо тебе говорить, — плаксиво протянул мелкий мальчишка. — Будто в городе тучи чужаков. Мы не жрамши уже два дня!

— Бэзил, заткнись, — процедила сквозь зубы девчонка. — Им наплевать. Они едят каждый день.

— Как тебе не стыдно, Алиция! — возмутился Карлито. — Мы что, наши деньги с деревьев срываем? Да мы с Маттео каждый день надрываемся, таская улов! А наши отцы выходят в море на дырявой лодчонке, пока вы шарите по углам!

— Будь у нас родители, мы по углам бы не шарили! — всхлипнул Бэзил, но это была явная попытка разжалобить.

Об этом Карлито и Маттео было хорошо известно. Брат и сестра, Алиция и Бэзил Ладрони, появились в городе несколько лет назад. Знали их очень хорошо. Двое этих проныр мастерски крали чужие кошельки, забирались в дома и проворачивали самые хитрые аферы, при этом внешне они были абсолютно разными: красивая Алиция с её роскошными рыжими кудряшками абсолютно не походила на своего бесцветного, какого-то пегого брата. Нет, в семействе Ладрони красота досталась только сестре. Что случилось с их родителями, доподлинно не знал никто, но выживать на улицах Скальо-Неро им приходилось самостоятельно. Впрочем, горожане их уже не жалели. Уж больно многих пощипала эта парочка. Недавно в рабочих кварталах с семьёй Ладрони заключили пакт о ненападении, однако проныры его регулярно нарушали.

— Зови карабинеров, Карлито, — негромко сказал Маттео. — А я их покараулю.

Карлито изобразил движение ногами, но не тронулся с места. Звать полицию было слишком, но брат и сестра об этом не знали. По их враз посеревшим лицам было понятно, насколько они напуганы.

— Не надо карабинеров, — взмолилась Алиция. — Маттео, ну, пожалуйста. Мы больше никогда близко не подойдём к вашим домам!

— Тем более у твоей мачехи стащить что-то сложнее, чем у голодного бульдога, — потихоньку проворчал Бэзил. — Я пробовал. Она отходила меня половником.

— Речь не идёт только о наших домах, — отрезал Маттео. — Мы договорились. А вы нас обманули. Так что пусть вами полиция занимается.

— Ну, пожалуйста! — заныла Алиция. — Это последний раз. Прости, мы знали, что вы пришли с уловом и в доме точно будут деньжата! Клянусь, мы не собирались красть всё, нам надо было перебиться только до завтра! Ведь завтра на площади будет толпа народа! Все богачи ринутся в театр Баррабы! Мы собирались пощипать их на площади, а потом уже внутри, во время представления!

В лице Маттео что-то дрогнуло, и Алиция сразу увидела это. В её желтоватых глазах вспыхнула искра интереса, и она вкрадчиво произнесла:

— Хочешь, мы проведём тебя внутрь?

— И как вы это сделаете? — спросил Маттео.

— О, это не твоя забота, — небрежно ответила она. — Но если ты отпустишь нас сейчас, клянусь честью семьи Ладрони, что завтра ты будешь смотреть представление синьора Баррабы своими глазами с самых лучших мест, какие можешь себе позволить.

— По-моему, у семьи Ладрони нет чести, — вмешался Карлито. — Маттео, неужели ты ей поверишь?

— А ты предлагаешь посадить их в тюрьму? — жёстко спросил Маттео.

Карлито смущённо покачал головой и отпустил Бэзила. Тот проворно вскочил на ноги и кинулся к дверям. Алиция тоже встала и направилась к выходу.

— Завтра ровно в шесть приходите к задней стене старой конюшни, — сказала она.

— Придём, — пообещал Маттео и угрожающе добавил: — Попробуй только обмани.

— Я слово дала! — возмутилась Алиция. — А оно стоит золота.

— Как то, что ты давала, когда обещала не грабить наши дома? — поинтересовался Карлито.

Алиция рассмеялась.

— О, тогда я скрестила пальцы, потому что знала: в жизни бывают всякие обстоятельства, потому нельзя давать долгих обещаний. Но наше сотрудничество будет одноразовым. Вы отпустили нас сегодня, а мы проведём вас в театр завтра. И на этом всё.

— И больше не полезете в наши дома, — добавил Маттео.

— Мы никогда не возвращаемся туда, где нас поймали или почти поймали, — серьёзно ответила Алиция. — Это дурная примета.

Маттео посторонился, брат и сестра Ладрони выскользнули за дверь так виртуозно, что сложилось впечатление, будто их выдуло ветром. Карлито поглядел им вслед и робко напомнил:

— Маттео, но ведь завтра нам надо выйти в море вместе с отцами.

Маттео оглянулся на большие часы, из которых раз в час с натужным хрипом вылетала кукушка, и сказал:

— Нам нужно отплывать в восемь, а представление — в шесть. Мы успеем.

Утро было стылым и влажным, с моря дул сильный ветер, заставляя старый дом скрипеть и ахать. Маттео проснулся раньше обычного и с сомнением поглядел в окно: в такую погоду отправляться в море совершенно не хотелось. Он лежал на своей кровати и думал: обманула ли его Алиция Ладрони. Оттого в животе ворочался неприятный ком. Может быть, она сказала правду, но успеют ли они прийти к отплытию на ночную рыбалку? Или же отец, поглядев на посеревшее от непогоды море, отложит поход за сардинами? Оба варианта были вполне реалистичны. В любом случае, у них будет два часа на то, чтобы посмотреть шоу и прийти на пристань.

Не в силах больше валяться, Маттео встал, натянул рубаху и штаны, сунул ноги в стоптанные башмаки и вышел во двор, к колодцу. Набрав свежей воды, он умылся прямо на улице, чувствуя, как ветер обжигает кожу принесёнными с моря солоноватыми иглами. Едва он собрался вернуться в дом, как в дверях показалась Кьяра со свертком в руках.

— Ну-ка, сбегай к синьору Тортальо, — произнесла она сухо. — Я полночи коптила рыбу, чтобы он получил её первым. Остальным придётся подождать. Скажи, что копчёная рыба теперь стоит сорок сольдо.

Спорить не хотелось, да и желание увидеть Софию было сильнее утреннего голода. Маттео забрал рыбину и побежал через весь город к дому ювелира, подумав, что на обратном пути надо непременно забежать к Карлито, согласовать планы, чтобы всё прошло без задержек.

Дом Софии вновь встретил его собачьим лаем, но на сей раз ворота открыл сам хозяин. Синьор Тортальо явно очень устал с дороги. Отчаянно зевая, он махнул Маттео рукой, да ещё подтолкнул, чтобы скорее запереть ворота.

— Сорок сольдо, синьор, — робко сказал Маттео, опасаясь, что ювелир начнёт артачиться: ведь в прошлый раз копчёная сардина стоила на пять сольдо дешевле. — Расходы растут, простите.

— Сорок так сорок, — равнодушно согласился Тортальо. — Ваша рыба всё равно самая вкусная. Погоди, я принесу деньги…

Маттео вновь занял привычное место у журнального столика с серебряной черепахой. В тусклом свете из окон черепаха казалась старой и потрёпанной, будто она прошла сто дорог и смертельно устала нести на себе призрачный город. Наверху послышался шум, а потом по лестнице, лёгкая, как бабочка, спустилась София в голубом платье, а волосы её были перевязаны лентой в тон.

— О, как я рада тебя видеть! — воскликнула она. — Я со вчерашнего вечера прожужжала отцу все уши насчёт представления театра Баррабы, и, кажется, он разрешил мне пойти.

— Кажется? — переспросил Маттео. — Как это может казаться? Тебе или разрешают, или нет.

— Ну, есть отработанный метод, — хихикнула София. — Выждать момент, когда он почти заснул в кресле, и просить о чём угодно. А наутро, даже если он чем-то и недоволен, то не может пойти против собственного слова, что дал спросонья.

— Удобно, — засмеялся Маттео.

— Попробуй сам.

— Нет, у меня не получится. У отца каменный сон, он отключается, как только закрывает глаза. А у Кьяры, наоборот, сон, как у рыси, она тут же проснётся и ничего не позволит.

— Не везёт, — вздохнула София. — А я так рассчитывала, что мы сможем пойти на представление вместе.

— Может быть, я тоже пойду, — загадочно ответил Маттео.

София подняла брови и широко раскрыла глаза:

— Что, правда? — шёпотом спросила она. — О, я была бы очень рада! Ты уже взял билеты?

— Пока нет. Я… не знаю ещё, получится или нет.

— Что получится? — резко спросил у него за спиной Тортальо.

Маттео и София вздрогнули и отпрянули друг от друга.

— Вот твои деньги, Маттео… Так о чём вы тут говорите?

— Папи, Маттео тоже хочет пойти на представление, о котором я говорила тебе вчера, — почтительно ответила София. — Но не уверен, что сможет.

— А, шоу синьора Баррабы, — уважительно протянул Тортальо. — Что ж, если сможешь, это будет лучшее представление, что ты видел в жизни. Мы с дочкой обязательно пойдём. Наша жизнь так скучна, а подлинное искусство так редко заезжает в наше захолустье, что грех упускать столь редкий шанс. Я сейчас же пошлю за билетами.

Маттео на миг показалось, что сейчас Тортальо предложит купить билет и для него, но тот, будто уловив эту паузу, торопливо добавил:

— Мы с дочкой будем сидеть в самом лучшем месте.

— Да, синьор, — безрадостно ответил Маттео. — Желаю вам повеселиться. Возможно, мы увидимся там…

Но хозяин дома уже потерял к мальчишке интерес и, почесывая спину, поплёлся обратно в спальню, отчаянно зевая. София проводила его взглядом и, оттащив Маттео подальше к выходу, горячо зашептала:

— Будет здорово, если мы сможем там встретиться. Особенно если места будут рядом. Мы будем где-то неподалёку от королевской ложи или даже в ней, если она окажется свободна. Вот будет потеха. Я однажды уже сидела в королевской ложе, там лучший вид. Но попасть туда очень сложно, так что, возможно, придётся довольствоваться первым рядом. А где будешь ты?

— Где-то очень далеко от сцены, — почти грубо ответил Маттео, которого на мгновение разозлило её беззаботное чириканье. Откуда ей, богачке, понять страдания простого мальчишки, который если и проберётся на шоу, то как вор. София, обиженная его тоном, отпрянула и часто заморгала, будто он её ударил, а потом мягко произнесла, взяв его за руку:

— Ну, прости, я не подумала.

Ему всё ещё хотелось сказать Софии что-то обидное, вроде того, что вы, люди с большими деньгами, никогда не думаете о нас, но все слова выскочили из головы, когда она вдруг сделала шаг вперёд и отважно поцеловала его прямо в губы. Это было так неожиданно, что Маттео зажмурился. София же отступила на шаг и лукаво поглядела на него.

— Ну, что? — рассмеялась она. — Больше не будешь на меня дуться?

— Я и не дулся, — буркнул он. — А… что это было?

— А что было? — притворно удивилась София и открыла дверь. — Я не заметила… Пойдём, выпущу тебя, а то собаки давно не ели, обглодают тебя до костей.

Он вышел и неловко топтался на крыльце, пока София отгоняла собак в сторону. За воротами, когда она вышла попрощаться, Маттео сделал шаг к ней и поцеловал, чувствуя, как от её губ пахнет малиной. Оторвавшись от Софии, он, позабыв попрощаться, побежал по улице прочь, чувствуя, как в его просоленной душе бьют хвостами невиданные тропические рыбы. Маттео посмотрел на море, и впервые за долгое время почувствовал, что завтрашний день не принадлежит никому, кроме него самого. Его сердце пело.

Глава 2

Остаток дня, до момента, когда надо было незаметно испариться со двора и добежать до дома Карлито, Маттео провёл, как на иголках. Занимаясь привычными делами, он чувствовал, как всё валится из рук, и пару раз даже поймал на себе недоуменный взгляд отца. Делать вид, что всё как обычно, ему, мальчику, давалось невероятно сложно. Страшнее всего была мысль, что Алиция обманет, и тогда он просто вернётся домой ни с чем в то время, как София попадёт на шоу. С трудом дождавшись, когда отец уляжется вздремнуть после обеда, Маттео осторожно выбрался из дома и бросился бежать по улице к приятелю. Воздух был тяжёлым и наэлектризованным, пахло озоном — верный признак приближающейся грозы.

Карлито прятался в кустах рядом с домом и перехватил друга, затащив его в заросли акации.

— Фу, я боялся, что не успею тебя перехватить и ты влетишь во двор, — возбуждённо зашептал Карлито. — Отец злой, как морской дьявол. Мы с самого утра смолили лодку. Как бы там ни было, но нужно покупать новую, что бы твоя мачеха ни говорила. Давай убираться отсюда, пока отец меня не хватился… А ты чего такой радостный?

Маттео и сам не понимал, откуда на его лице появилась загадочная улыбка. Помолчав, он нехотя признался:

— Я видел Софию. Она тоже пойдёт на представление.

Карлито пожал плечами:

— Ну и что? Пусть идёт. Или… А-а-а… Ты что, втрескался в Софию Тортальо? Чего покраснел-то?

— Ой, ну тебя, ничего и не втрескался, — отмахнулся Маттео. — Пошли, а то опоздаем.

— А если не втрескался, почему тебе так важно, чтобы она пошла на спектакль? Нет, друг Маттео, тут что-то нечисто. И давно она тебе нравится?

— Никто мне не нравится, — отрезал Маттео и поглядел на небо. — Погода портится, ты смотри! Думаю, родители не выйдут сегодня в море. Так что мы ничего не теряем…

— Ловко ты от темы отскочил, — рассмеялся Карлито. — Ладно, идём, может быть, Алиция нам не соврала.

Старая конюшня стояла позади раскидистого шатра, вокруг которого ходили люди, готовые к представлению. Пахло сахарной ватой и кукурузой. Карлито быстро углядел в толпе Алицию и Бэзила, что сновали между зеваками, то и дело срезая их толстые кошельки. Через четверть часа в толпе почти одновременно поднялся разноголосый вой:

— Мои деньги! Мошенники! У меня украли деньги! Полиция!

В толпу с яростным свистом ввинтились двое толстых полицейских, но толку от их перемещений не было, поскольку семейки Ладрони уже не было — они убрались на безопасное расстояние. Маттео и Карлито даже не заметили, как Алиция и Бэзил возникли за их спинами.

— Явились, — язвительно хмыкнула Алиция.

Карлито подпрыгнул и схватился рукой за сердце.

— Фу, напугала! — сердито сказал он. — Разве можно так подкрадываться?

— Это наш главный навык, — хвастливо сказал Бэзил. — Умение подкрадываться, а когда попадаешься, жалобно смотреть голодным котиком.

— И реветь, — подсказала Алиция.

Бэзил закивал:

— Да-да, и реветь.

— Хватит болтать, — резко прервал Маттео. — До начала представления полчаса. Как мы попадём внутрь?

— Сейчас увидишь, — пообещала Алиция.

Бэзил подло усмехнулся, вытащил из кармана рогатку и что-то круглое, шипастое и невероятно вонючее с тонкой верёвочкой фитиля. Алиция чиркнула огнивом, поджигая фитиль круглого снаряда, а Бэзил, вложив его в рогатку, выстрелил в толпу, куда-то в сторону входа в шатёр. Маттео и Карлито с интересом проследили за тем, как шипящий шарик описал кривоватую дугу, упал на землю, а потом лопнул с громким треском, испуская вонючий зелёный дым. Толпа ахнула и с воплями шарахнулась прочь от входа.

— Пошли! — скомандовала Алиция и бросилась к задней стене шатра, на ходу вспоров острым ножом плотное полотнище.

Отчаянная четвёрка мгновенно просочилась сквозь дыру, которую Алиция тут же заколола большой булавкой.

— А то другие набегут, — объяснила она, хотя никто и не спрашивал. — И нас сцапают. Запомните на всякий случай место, но выходить с представления можно и через главный ход, там уже никто не спросит билетов. И смотрите под ноги: тут, под ступеньками, полным-полно дохлых и не слишком дохлых крыс. Я их терпеть не могу!

— А я люблю их расстреливать из рогатки! — похвастался Бэзил.

— Идите, чего вы ждёте, — рассердилась Алиция. — Спрячьтесь под ступеньками и постарайтесь не слишком бурно реагировать. Не все зрители любят, когда под их местами кто-то торчит. Давай, вы налево, мы направо. И не попадитесь! В случае чего, мы вас не знаем. Я своё обещание выполнила. Дальше каждый сам за себя.

Ладрони в очередной раз провернули финт с исчезновением. Вот они были, и вот их нет. Маттео и Карлито даже глазом моргнуть не успели. Переглянувшись, они крадучись, пригибаясь и то и дело стукаясь головами о металлические каркасы ступенек, пробрались под королевскую ложу. Это действительно было место с самым лучшим обзором сцены, даже несмотря на то, что часть манежа мешала смотреть. Для Маттео, который так давно мечтал оказаться на представлении, это было лучшим местом. Друзья пристроились по обе стороны деревянной опоры, усевшись на слегка влажный кусок лошадиной попоны, что валялся на земляном полу, и стали ждать. Театр изнутри казался огромным — высокий купол, расписанный золотыми звёздами, ряды бархатных кресел в рядах для богачей, свечи в канделябрах, которые уже зажгли слуги. В воздухе пахло лаком, краской, пудрой и чем-то старым, театральным. Где-то наигрывала скрипка, настраиваясь перед началом. Театр постепенно наполнялся людьми. Сквозь щели между ступенями Маттео увидел, как на скамейку рядом с королевской ложей поднялась София в синем платье и с лентами в цвет, вплетёнными в волосы, и её отец, синьор Тортальо. Сердце Маттео радостно затрепетало. О, как ему хотелось выбраться и сесть рядом с ней!

— Смотри, — шепнул Карлито, дёргая его за рукав. — Начинается.

Занавес раздвинулся, и на сцену вышел синьор Барраба — в чёрном цилиндре, с моноклем в глазу, величественный и важный. Он поклонился залу и объявил голосом, раскатистым, как гром:

— Дамы и господа! Сегодня я, Леонард Барраба, покажу вам чудо, которое заставит ваши сердца биться в такт с сердцами деревянных созданий! Смотрите и не говорите потом, что вы не видели самого великого кукольника всех времён!

Он хлопнул в ладоши, и свечи моргнули, будто бы в такт его движению. С элегантностью фокусника Барраба растворился за кулисами, уступая место главным героям своего представления. Из-за занавеса, сопровождаемая тонким плачем невидимой скрипки, на сцену выплыла лодочка, в которой сидела кукла ростом с ребёнка. Это была стройная фигура в белом камзоле с пышным воротником из белого кружева, с лицом из тонкого фарфора. Огромные бездонные глаза куклы сверкали, как сапфиры. То был Пьеро, бедный странник, бродяга с тонкой душой и хрустальным сердцем. Кукла совершала резковатые ломаные движения, однако сколько Маттео ни приглядывался, он не увидел ни одной верёвочки, что поддерживала бы Пьеро. Да и рядом не было ни одного человека, который бы мог управлять ею. Может, он прятался в лодке? Но та была слишком мала, чтобы в ней мог поместиться кто-то большой.

Меж тем кукла открыла рот и запела:

Я Пьеро, я рыбак, я никто на подмостках,

Мой улов — только вздохи да шёпот кулис.

И нанизаны слёзы на тоненький воск,

А зритель ушёл, не дождавшись афиш.

Голос, мальчишески звонкий, был хрустальным и тонким, но в нём всё равно слышалось что-то нечеловеческое. И от этого тоскливого плача Маттео почувствовал, как у него волосы на руках встали дыбом. А кукла продолжала надрываться:

Я кукольный рыбак, мой берег — софит,

А море — кусок полинялой парчи.

Никто не придёт, и никто не простит,

Что вместо рыбёшки я таю в ночи.

Заворожённые зрители не могли отвести глаз от фальшивой лодочки, в которой плакал Пьеро, такой одинокий и несчастный. Маттео вдохнул, забыл выдохнуть, и в его голове вертелась только одна мысль: Барраба гениален! Как ему удаётся создать такое представление? Как он заставлял куклу двигаться, да ещё и петь? Ведь Маттео был уверен: звук доносится из рта Пьеро. Что это был за хитрый механизм?

Из-за кулис на сцену выпорхнула вторая кукла: маленькая круглолицая Коломбина в пёстром платье и с звонкими бубенцами на поясе. Она пробежала по арене полный круг. Маттео был готов поклясться, что кукла увидела его и даже подмигнула теми же сапфировыми глазами. И вновь никаких верёвок и лесок, никакого человека, что управлял бы ею. Публика единодушно ахала и аплодировала, дети тянули к Коломбине маленькие ручки, а та хохотала и уворачивалась. Наконец она подбежала к лодочке Пьеро, уселась на борт и запела:

Не плачь, Пьеро, над пустотой воды,

Твой невод ловит лишь ночную тень.

Смотри — я здесь, и мы ещё вдвоём,

И даже грусть танцует в этот день!

Пьеро выскочил из лодки, обнял Коломбину, и пара закружилась в быстром танце, слишком быстром для живых людей. Пьеро подбросил Коломбину вверх, ловко поймал, а та засмеялась, и этот смех был радостным и в то же время совершенно стеклянным и неживым. Это было одновременно и потрясающе, и жутко. И в этот момент на сцену выскочил Арлекин в пёстром трико. Он растолкал Коломбину и Пьеро, стукнул Пьеро палкой, отчего тот заплакал ещё громче, и, победоносно захохотав, запел:

Ты думал, сети принесут

Ей жемчуг, звёзды и прибой?

Я — тот, чьи песни радость льют,

Ты — тот, кто ловит только мрак.

Пьеро заплакал ещё громче, а Маттео, взглянув сквозь щели между ступеньками на восторженное лицо Софии, почувствовал, как эти издевательские речи куклы попали ему прямо в сердце. Ему показалось, что эта кукла сочинила обидную песенку про него. Ему даже захотелось бросить в Арлекина камень. Тот, будто услышав мысли Маттео, повернул голову в его сторону, ощерился в злой усмешке и показал длинный фарфоровый язык. Над куполом громыхнуло. Видимо, гроза, которую ждали вечером, дошла до берегов Скальо-Неро.

— Это невероятно, — выдохнул Карлито. — Я никогда ничего подобного не видел.

Представление продолжалось. Пьеро задумал увезти Коломбину подальше от Арлекина на своей лодочке, но тот преследовал их и вызвал Пьеро на бой, нещадно лупая своей палкой, а Коломбина, вместо сочувствия к несчастному герою, лишь громко и зло хохотала вместе с публикой, которой, похоже, нравилось избиение Пьеро. Маттео отвёл взгляд от сцены и поглядел на Софию. Она сидела в своём кресле, подавшись вперёд, и захлопала в ладоши, когда Арлекин одержал победу. Её смех долетел до Маттео сквозь шум толпы.

«Как ей может нравиться эта глупая пьеса? — раздражённо подумал Маттео. — В ней же смысла как в дырявом башмаке. Я бы придумал историю в сто раз лучше!»

Арлекин поднял палку, чтобы добить поверженного противника. В этот момент небо пронзила белая молния, которую было видно даже сквозь ткань шатра, после чего грянул гром — да так близко, что стены дрогнули. Зрители ахнули, и только куклы сохраняли прежнее настроение: Арлекин зловеще расхохотался, ему вторила Коломбина.

Вторая молния ударила в самый верхний шпиль театра. Раздался треск, похожий на выстрел, и с купола посыпалась штукатурка. Кто-то закричал уже в голос. А потом сверху, с деревянных балок, на сцену упал горящий обломок, и в ту же секунду занавес вспыхнул, как сухой лист.

— Пожар! — заорала женщина в первом ряду.

В зале началась паника. Люди вскакивали с мест и помчались к выходу прямо через сцену, где всё ещё находились куклы. Те, будто испугавшись, скорчились, прижались друг к другу, пытаясь закрыться от толпы своими фарфоровыми руками, но на них никто не обратил внимания. До Маттео донёсся тонкий фарфоровый хруст. Из-за кулис выскочил Барраба с всклокоченной бородой и, расшвыряв мечущихся людей, подбежал к разбитым куклам, осколки которых ещё трепыхались на сцене.

— Мои деточки! — взвыл Барраба. — Мои хорошие!

Сверху прямо на него летели кучки пылающих тряпок и верёвок, но Барраба не обращал на это ни малейшего внимания. Рыдая, он сгрёб осколки кукол в свой цилиндр. Маттео увидел, как растрескавшаяся рука Коломбины нежно погладила директора театра по щеке, а потом развалилась на фрагменты.

— Бежим! — закричал Карлито.

Друзья бросились прочь, но в этот миг Маттео услышал крик, который он узнал бы из тысячи. Это была София. Синее пятно её платья сразу бросилось в глаза Маттео. София сидела на ступеньках, пытаясь поднять упавшего отца, люди бежали мимо и спотыкались о его неподвижное тело, наступали на ноги Софии, толкали её.

— Им надо помочь! — крикнул Маттео и побежал к отцу и дочери Тортальо, расталкивая перепуганных зрителей. Карлито, помедлив, бросился за ним. Увидев Маттео, София радостно вскрикнула и протянула ему руку. Он торопливо обнял её и принялся тормошить её отца. К счастью, синьор Тортальо был только оглушён; помотав головой, он при помощи Маттео и Карлито поднялся на ноги и, пошатываясь, поплёлся к выходу. Свод шатра полыхал, огонь перекинулся на деревянные опоры. Одна из них с треском рухнула, перегородив дорогу. В лицо Маттео ударил сноп искр. Он закрылся рукой, кашляя от дыма, и потащил всех прочь от огня. Шатёр горел уже со всех сторон. Воняло горящими тряпками, едкий дым заставлял лёгкие выворачиваться наизнанку. Оставался только один свободный путь – через сцену, за кулисы. Именно туда Маттео и потащил оглушённого угаром синьора Баррабу и Софию. Карлито не отставал. На миг впереди мелькнули рыжие кудри Алиции, мелькнули и пропали. Пробежав сквозь тлеющий занавес, Маттео и его спутники увидели, что там, в темноте, Барраба стоит с огромным мешком, а со стоек прямо туда самостоятельно прыгают куклы – большей частью безликие, не раскрашенные – с визгливыми криками. На свидетелей Барраба не обратил никакого внимания: спасти кукол для него было важнее всего. Впереди был выход, освещаемый редкими вспышками молний и шумом дождя. Маттео подтолкнул в его направлении Софию и синьора Тортальо.

— Маттео! — закричал Карлито. — Сзади!

Маттео обернулся. Огромная стойка с реквизитом, объятая пламенем, заваливалась прямо на них. Он отскочил, но Карлито замешкался, и тяжёлая деревянная балка рухнула ему на плечо и руку, прижав к полу. Карлито вскрикнул — резко, пронзительно — и замолк, только глаза его расширились от боли.

— Карлито! — Маттео подлетел к другу, попытался сдвинуть балку, но она была слишком тяжёлой. Пламя уже лизало края декораций, дым застилал глаза. Карлито визжал от боли. Оставив его на миг, Маттео подхватил тлеющую палку, подсунул её край под балку, а под саму палку — большой камень и, используя палку как рычаг, нажал так, что вены едва не полопались. Карлито откатился в сторону, прижимая к себе странно болтающуюся руку. Подхватив друга, Маттео вывалился наружу. Отбежав подальше от горящего шатра, друзья упали на землю прямо в лужу, тяжело дыша. Сколько Маттео ни смотрел вокруг, он не видел ни Софии с отцом, ни Алиции и Бэзила. Карлито всхлипнул.

— Сходили на спектакль, называется, — пробулькал он горлом и заплакал. Маттео обнял друга.

— Ты как? — выдавил он, кашляя.

— Рука, — простонал Карлито. — Кажется, сломана. Ой, как больно!

Они просидели так ещё несколько минут, не сердясь даже на мечущихся людей, которые иногда спотыкались об их разбросанные ноги, а потом, обнявшись, поднялись и поплелись прочь от догорающего шатра кукольного театра. Обернувшись на него в последний раз, Маттео показалось, что он видит удаляющегося прочь Баррабу, за плечом которого позвякивал мешок, набитый куклами. Маттео шёл, помогая Карлито, а дождь смывал с его лица копоть. В голове мальчика билась лишь одна мысль: как теперь смотреть в глаза отцу?

Маттео и Карлито шагали под дождём к пристани по мокрой от дождя мостовой, прижимаясь друг к другу, как два щенка, которых выгнали из тёплой конуры. Карлито постанывал, лелея прижатую к груди сломанную руку. Пламя горящего шапито медленно гасло под струями ливня, но до них до сих пор доносились крики людей и запах гари, вдалеке слышался гул пожарных колоколов. Маттео ничего не слышал: в голове гудел только один вопрос: который час?

— Быстрее! — воскликнул он, подхватывая Карлито под здоровую руку. — Надо успеть до отплытия!

— До какого отплытия? — всхлипнул Карлито. — В такую погоду ни один нормальный рыбак не выйдет в море.

Маттео съедало нехорошее предчувствие. Он знал о планах мачехи и помнил, как она наседала на отца. Тот мог уступить и выйти в море перед штормом, лишь бы не слушать её истерики. И, если это было так, ему нужна помощь. От Карлито с его покалеченной рукой толку будет мало.

— Иди домой! — приказал Маттео.

Карлито уставился на него, Маттео развернул его и подтолкнул в спину:

— Иди. Всё равно ты сейчас ничем не поможешь. Если Антонио там, я скажу, что ты сломал руку. Зайди к лекарю, не хватало ещё, чтобы ты остался калекой.

Карлито потоптался на месте, но признал правоту друга и нехотя потрусил в сторону домишек, что теснились поодаль. Маттео прибавил ходу. Он уже почти бежал сквозь тёмные пустые улицы. Ветер рвал его мокрую рубаху, а длинные волосы падали на глаза, как грязные ветки.

Пристань встретила его пустотой. Волны бились о каменные сходни с такой яростью, будто хотели разнести их в щебень. Вода вздымалась и опадала, грязная, пенистая, и в её чёрной глубине не было видно ни одной лодки. Все рыбацкие судёнышки были вытащены на берег, привязаны, накрыты брезентом. Все, кроме одной. Не веря собственным глазам, Маттео пробежался вдоль берега, надеясь, что он всё-таки пропустил собственную лодку, которую узнал бы из тысячи похожих, но надежды были тщетны. Там, на месте лодки отца, плескалась бурная вода.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Ждать было бессмысленно, но он забрался под навес в пустую лодку соседа и просидел там несколько часов, пока окончательно не замёрз, вглядываясь в темноту, а потом побрёл домой, лелея в душе надежду, что отец дома, а лодка... ну, возможно, её сорвало с привязи, и она утонула. Проходя мимо дома Карлито, Маттео не решился постучать: окна были тёмными, будто в доме все сгинули. А вот в собственном доме горел свет в окне кухни. Стоило Маттео перешагнуть порог, как к нему бросилась Кьяра, в старой сорочке и дырявой шали, с искажённым от злобы и страха лицом.

— Где ты был?! — закричала она, не дав ему опомниться. — Где ты шлялся, пока твой отец вышел в море в такую погоду?!

Маттео молчал, не желая напоминать, что именно она гнала его в море. Кьяра оглядела его с ног до головы, заметив грязь и копоть на лице и шее, и вдохнув, как крыса, запах дыма от его волос. На её лице было смятение, но вместо того чтобы расспросить пасынка, она продолжила бушевать.

— Он ждал тебя целый час, бегал по всей пристани! — выла Кьяра. — А потом они с Антонио решили выйти сами, потому что ветер был попутный и они не хотели упускать улов. А ты, ты! Где ты был?

— Ты Мартину разбудишь своими криками! — зло сказал Маттео и попытался пройти мимо, но она схватила его за рубаху.

— Ты вспомнил о Мартине? — зло спросила Кьяра и встряхнула его так, что зубы застучали. — Какая забота! Но знай, если с твоим отцом что-то случится, если он не вернётся домой, я вышвырну тебя из этого дома! Будешь жить на улице, как бродяга, и пусть никто не протянет тебе куска хлеба!

— Это мой дом, Кьяра, — яростно напомнил Маттео. — Он всегда был моим, до твоего появления.

— Ну уж нет, теперь всё поменялось, все крошки тут мои! — взвизгнула она, а потом бессильно опустилась на пол и разрыдалась — скорее от бессилия и злости, чем от отчаяния.

Маттео прошёл в свою комнатёнку, скинул мокрую одежду и забрался под одеяло, чувствуя, что у него зуб на зуб не попадает. Сон не шёл, вдалеке грохотало море, а дождь колотил по крыше, выбивая стуком: «Твоя вина! Твоя вина!»

Маттео встал после бессонной ночи с первыми лучами солнца, натянул на себя ещё влажную одежду и отправился на улицу, не обменявшись с мачехой ни единым словом, а та, хлопоча по хозяйству, даже не обернулась в его сторону, выражая ненависть даже спиной. Ветер стих, и море почти успокоилось. У Карлито дома никого не было, так что Маттео предположил, что друг или у лекаря, или же уже пришёл на пристань, и поспешил туда. Рыбаки готовились к отплытию, стараясь не смотреть на пустое место лодки Винченце. От Маттео они тоже отводили взгляды — да и что им было сказать? Ещё ничего не было известно. Маттео сухо поздоровался со всеми и сел на край причала в ожидании.

Он прождал весь день, не дождавшись ни лодки отца, ни Карлито. Ближе к вечеру на пару минут на берег пришла Кьяра, поглядела вдаль и побрела к дому, сгорбившись, как кладбищенская ворона. Маттео не обратил на неё внимания, глядя на линию горизонта в ожидании треугольного паруса старой лодки. И каждый раз, увидев парус, он вскакивал в тщетной надежде — и каждый раз обманывался. Идти домой не было сил и желания, Маттео заночевал тут же, в старой винной бочке, поужинав запечённым на огне окунем, что сам выловил из моря.

Он просидел на берегу и второй день, на третий к нему присоединился Карлито — бледный, исхудавший, с рукой на перевязи, с заострившимся лицом, на котором веснушки из рыжих превратились в бурые. Они не нашли сил даже обменяться парой фраз, наловили рыбы, запекли её на углях и вновь уселись, глядя в море. Лишь на пятые сутки друзья отправились по домам. Маттео понимал, что Карлито куда хуже: у него в доме была хотя бы злобная мачеха, что худо-бедно заботилась о пасынке, а вот у Карлито не было никого. Но пойти и утешить его было просто непосильно. И вот на седьмой день старый рыбак Бьянки пришёл к вечеру в их дом и долго стоял на пороге, не решаясь зайти.

Маттео сам вышел к нему, а следом выскочила Кьяра. Бьянки потоптался на пороге, а потом глухо произнёс, протягивая обломок штурвала с выбитым на нём названием лодки:

— Это то, что мы нашли сегодня в море, Кьяра. Боюсь, твой муж не вернётся.

Остатки лета пролетели быстро, а затем пришла осень, долгая, с затяжными серыми дождями, а следом и зима. Рыбаки Скальо-Неро всё так же выходили в море, возвращаясь с всё более скудным уловом. Но они могли хотя бы рассчитывать на кусок хлеба. Для Маттео же жизнь была куда хуже. Он больше не стоял на носу лодки, не вдыхал солёный ветер, не тянул мокрые сети. С раннего утра он нанимался к другим рыбакам, когда была такая возможность, таскал рыбу, скупал у рыбаков вчерашний улов. Лежалую рыбу отдавали дёшево, почти задаром, и Маттео скупал остатки, складывал в корзину и отправлялся в город, но платили за это гораздо меньше. Семье Карабацци этих денег на жизнь бы не хватило. Целый день он ходил по улицам, предлагая рыбу прохожим. «Сардина! Свежая сардина! Возьмите, синьора, для ухи!» — кричал он охрипшим голосом, и люди смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. Иногда кто-то останавливался, копался в корзине, морщил нос и бросал ему медяки.

Кьяре пришлось наняться в прачки. Она возвращалась чуть раньше Маттео, усталая, раздражённая, с красными руками, разъеденными щёлочью, срывая злость на нём, едва он переступал порог родного дома. Если в корзине Маттео оставалась хоть одна сардина, Кьяра хватала её и хлестала Маттео по лицу мокрым рыбьим хвостом.

— Не наторговал! — шипела она. — Не умеешь торговать, не умеешь работать, ничего не умеешь! Отец был рыбаком, а ты — никто! Ни рыба, ни мясо!

Эти удары были не столько больными, сколько унизительными. Рыбий хвост оставлял на щеках липкие следы и чешую. Маттео жмурился и терпел: уйти было некуда, да и он не мог бросить сестру. Мартина, похудевшая и вытянувшаяся, как прозрачный стебель картошки, что лежал в погребе, на весь день оставалась дома одна, пыталась вести хозяйство в меру детских сил, а когда Маттео появлялся, бросалась к нему на шею. Она стала совсем хрупкой, а глаза будто увеличились на тонком личике, обрамлённом светлыми, слегка голубоватыми волосами.

Весной стало чуть легче. Но если семья Карабацци хотя бы мужественно боролась с нищетой, не имея накопившихся долгов, у Карлито дела шли совсем худо. Рука, покалеченная при пожаре, срослась плохо, действовать ею он нормально уже не мог, и потому никакой работы Карлито рыбаки не предлагали даже в память об отце. Кредиторы, озверев от бесконечных отсрочек, в итоге забрали у Карлито дом, а его самого вышвырнули на улицу. Маттео умолял Кьяру разрешить Карлито переехать к ним, но мачеха не желала кормить лишний рот. Карлито пришлось переехать со своим нехитрым скарбом в каморку сжалившегося над ним старого моряка Грилло Фоколари. Это было крохотное помещение, без отопления, в котором разве что на стене висело ветхое изображение очага. Ветра задували в каморку во все щели, Карлито отчаянно мёрз, а раненая рука ныла всю осень и всю зиму. Единственным источником дохода для Карлито стала старая шарманка отца, которая утробно выла, пока Грилло не починил её. Так что с раннего утра Карлито шёл на промысел в более богатые районы, где становился на улице и вращал рукоять шарманки, набирая себе на обед несколько медяков. Иногда его гоняла полиция, но чаще он успевал убраться до того, как его начинали отходить дубинками. Синьор Тортальо теперь делал заказы в другом месте, так что Маттео редко видел Софию.

Однажды поздно вечером Маттео возвращался домой усталый, но довольный тем, что ему удалось сбыть всю рыбу. Более того, ему заплатили даже чуть больше, а ещё накинули немного монет за помощь: он оттащил рыбу вверх, на высокий участок Скальо-Неро. Теперь он мог припрятать пару монет от всевидящего взгляда Кьяры. Сокращая путь, Маттео решил пройти мимо дома Тортальо, в надежде, что ему удастся увидеть Софию. Он прошествовал мимо полицейского участка, сопровождаемый недобрыми взглядами карабинеров. На этой улице бедняков не жаловали. Однако Маттео замедлил шаг, надеясь, что София увидит его из окна и выйдет. В доме были освещены окна, но ни одна занавеска не дрогнула, пока он шёл мимо. Маттео вздохнул и пошёл прочь. Он уже почти миновал дом Тортальо, когда калитка скрипнула, и на пороге показалась София, в коричневом платье, с убранными назад и заколотыми черепаховым гребнем волосами.

— Маттео! — окликнула она. — Как я рада тебя видеть! После пожара я видела тебя лишь пару раз и то мельком. Как вы?

Он подошёл ближе, чувствуя радость, что она рядом, что говорит с ним, и одновременно ему стало грустно, что пропасть между ними лишь увеличилась. Раньше он был сыном моряка, а теперь — бедняк, торгующий рыбой. Но, кажется, София ничего не заметила.

— Спасибо, стараемся как-то жить дальше. Трудновато, но на хлеб хватает, — сказал он.

— Да, — грустно сказала она, невзначай бросив взгляд на его дырявые башмаки, — пожар многое поменял. Отец до сих пор вздрагивает, когда видит огонь. Он даже запретил зажигать камин в гостиной. Но я очень благодарна, что ты помог нам выбраться из огня. Послушай, хочешь, я поговорю с отцом? Может быть, у него найдётся какая-то работа для тебя?

Маттео почувствовал, что на душе разливается благодатное тепло. Если бы ювелир дал ему возможность заработать, это решило бы много проблем. Но, прежде чем он ответил, София озабоченно добавила:

— Правда, это будет нелегко. Он очень нервно реагирует на упоминания о пожаре и временами даже винит в произошедшем тебя.

— Меня? — холодно ответил Маттео. — Брось, всем известно, что в шпиль театра попала молния. Я, конечно, очень силён, но стихией я пока не управляю.

— Да, да, — прервала София. — Я говорила, да и он сам понимает, но без конца повторяет, что именно из-за тебя мы и пошли на представление. Сидели бы дома, ничего бы и не произошло.

— Так с вами ничего и не произошло, — почти грубо ответил он. — Подумаешь, немного испугались, да подышали дымом.

— Ну, зачем ты так? Ты же понимаешь, что я имею в виду.

Он понимал, и потому вся злость улетучилась. Несколько минут они неловко молчали, пока Маттео не спросил её:

— Ты всё так же по вечерам сторожишь дом? Или иногда выходишь погулять?

— Выхожу, — лукаво ответила София. — Я частенько гуляю вон там, на лугу, за домом. Беру собак и хожу, пока ноги не отвалятся.

— Можно с вами?

— Конечно, — просто согласилась она. — Сейчас скажу отцу и пойдём.

Маттео остался ждать, присев на камень рядом с домом. Его сердце трепыхалось от радости: сегодня он хотя бы пару часов проведёт в совершенно другой атмосфере, без злых взглядов мачехи, что считала каждый кусок, без грустных глаз сестры и, что самое главное, без воспоминаний о собственной вине. Маттео почему-то не приходило в голову, что в ту злополучную ночь он мог утонуть вместе с отцом, и тогда осколкам семьи Карабацци пришлось бы ещё тяжелее. Сейчас ему не хотелось об этом думать.

С конца улицы донёсся тоскливый дребезжащий всхлип старой шарманки. Маттео оглянулся и увидел Карлито, что брёл по мостовой, волоча на себе потрёпанный инструмент. Однако Карлито был не один: опознав его спутницу, Маттео удивлённо присвистнул. Это была Алиция, что шагала рядом, опираясь на палку. Она изменилась почти до неузнаваемости. Рыжие кудри, что когда-то были её гордостью, висели тусклыми, спутанными прядями. Левая нога её волочилась, и каждый раз Алиция кривилась от боли. На её щеке был кривой шрам — кожа стянулась от ожога. Маттео поискал глазами Бэзила, но его не было. Он не знал, удалось ли мальчишке вырваться из объятого пламенем шапито вместе с сестрой.

Подойдя ближе, Карлито остановился. Алиция встала рядом, поглядывая на Маттео недобрым взглядом.

— А ты чего здесь? — спросил Карлито. — К Софии пришёл?

Маттео ответил не сразу, вместо этого он оглядел Алицию с ног до головы.

— А ты с каких пор якшаешься с семейкой Ладрони?

— Не смей говорить про нас таким тоном, — вспыхнула Алиция. — Мы что, какая-то грязь? Прости, что я не выгляжу так же роскошно, как твоя подружка, тут пламя постаралось на славу. Но я всё равно не позволю трепать наше доброе имя.

Маттео хотелось вспылить, сказать, что никакого доброго имени у Алиции и Бэзила нет, но он сдержался, почувствовав, что ему нестерпимо жалко эту девчонку, не по своей воле оказавшуюся в таком положении. Червячок вины вновь шевельнулся в нём: из-за того, что он поймал Алицию на ограблении, она откупилась от него походом в театр. С другой стороны, семейка Ладрони могла и не оставаться на представление, они были в театре по собственным делам, воруя у ослеплённых зрелищем зрителей кошельки.

— Ладно, ладно, прости, — сказал он и даже поднял руки, выставив их ладонями вперёд. — Я просто удивился, увидев вас вместе. Карлито, я собирался зайти к тебе сегодня.

— Чего ж не зашёл?

— Позже. А это — сейчас.

Маттео вынул из кармана две монеты по сольдо и сунул другу. По его внезапно вспыхнувшим глазам Маттео понял, что сегодня Карлито вряд ли заработал хотя бы на чашку супа. Такой же голодный блеск отразился и в глазах Алиции. Карлито сглотнул, протянул руку, но тут же опустил её.

— Нет, я не могу, — простонал он. — Ты сам-то как…

— Бери, раз он даёт, — прошипела Алиция.

— Я сегодня прилично заработал, — сказал Маттео. — Бери, хоть поедите сегодня нормально.

Он намеренно сказал «поедите». То, что Алиция оказалась рядом с другом, уже о многом говорило. Вряд ли Ладрони могли что-то выудить у Карлито — всё богатство которого было в старой шарманке. Значит, здесь шла речь о чём-то более глубоком, чем-то вроде того, что чувствовал сейчас Маттео по отношению к дочери синьора Тортальо. Карлито помедлил, но всё-таки взял монеты и даже губы облизнул, наверняка подумал, как сегодня и завтра ему не придётся думать о пропитании.

София вышла из ворот с огромным псом, а тот тут же повёл толстым влажным носом в сторону друзей и начал рваться с цепи, брызгая слюной. Алиция взвизгнула и спряталась за спину Карлито. Тот отважно загородил девушку и храбро воскликнул:

— Убери собаку! Она их боится!

— Прости, прости, — пролепетала София и схватила пса за ошейник, оттаскивая в сторону. Пёс рвался и хрипел. Удержать его было для неё почти непосильной задачей. Маттео хотел было помочь, но пёс бросился и на него.

— Мы, пожалуй, пойдём, — нервно сказал Карлито. — Маттео, увидимся позже.

Подхватив шарманку, он взял Алицию под руку, а та, опираясь на костыль и боязливо оглядываясь, поплелась рядом с ним. Маттео проводил их взглядом. Пёс перестал лаять, обнюхал Маттео и спокойно встал рядом с Софией.

— Как странно, — задумчиво сказала София. — Бруно — наш самый миролюбивый пёс, он никогда не бросается без команды. Он как будто уже знал их запах.

— Запах бедности? — спросил Маттео, чувствуя укол обиды.

София отмахнулась:

— Ой, прекрати! При чём тут бедность? Но я ведь и раньше подходила к Карлито, да и он часто ходит мимо нашего дома. Нет, псы знают его запах и не реагируют так. Мне кажется, дело в девушке. Она его подруга? Ты её знаешь?

Маттео не хотелось говорить Софии, что Алиция — воровка. Она наверняка пыталась забраться в дом Тортальо, но у неё ничего не вышло, а вот собаки запомнили её запах, и потому пёс был готов атаковать врага.

— Идём гулять? — предложил он. — Скоро закат, не хочется гулять в поле в темноте.

Запах луговых трав был оглушительно-чудесным. София отпустила Бруно с привязи, и тот начал носиться по лугу, выискивая полевых кроликов и мышей, то и дело убегая и возвращаясь к хозяйке. Пёс поглядывал на Маттео с лёгким подозрением, точно говоря: я тут рядом и, если что, отгрызу тебе ноги, только посмей что-то выкинуть. До большого дуба они дошли за полчаса. По пути София собирала цветы: ромашки и васильки, а потом, усевшись под деревом, принялась плести венок. На ветвях уже висело несколько венков, увядших и даже засохших, — видимо, это было дело рук Софии. Маттео уселся рядом, а пёс вклинился между ними, развалившись на земле, высунув длинный розовый язык и тяжело дыша.

— Я всё хотел тебя спросить, — негромко сказал Маттео. — Тот раз, когда ты… Ну, поцеловала меня… Это что-то значило?

София помолчала, а потом нехотя произнесла:

— Какой ты чурбан, Маттео. Разве девушку спрашивают о таких вещах?

— Я не знаю, — сконфузился он. — Я всего лишь сын рыбака из предместья Скальо-Неро, я не умею красиво говорить, но мне кажется, что я начал чувствовать нечто странное, чего в моей жизни никогда не было раньше. И потому я тебя и спросил: что значил тот поцелуй? Потому что, если это была шутка, я, наверное, посмеюсь вместе с тобой. А если нет — я с ума сойду. Да я, наверное, и сошёл уже. Прости, я глупый, не могу высказать всё, что у меня на сердце. Только там такое…

София опустила глаза, и только пальцы перебирали цветы.

— А что у тебя на сердце? — прошептала она.

— Там печёт, — серьёзно ответил он. — Как уголь. Мне жарко, мне тесно. И мысли всё только о тебе. Скажи, что чувствуешь ты? Ты просто посмеялась надо мной тогда?

— Я никогда над тобой не смеялась.

— А что тогда? Ты же не могла… Ну, я простой рыбак. Бедный. Без шансов стать кем-то ещё. Зачем тебе это?

— Боже, Маттео, какой ты дурак! — вспылила София. — Да какая разница, кто ты — рыбак или богач? Важно только, какой ты человек. Разве любят за профессию? За богатство? Если ты так думаешь, то ты ничего не понимаешь в любви.

Она вскочила на ноги и швырнула венок на землю, раздосадованная и злая. Пёс вскочил с места и уставился на хозяйку. Маттео тоже поднялся.

— Я думала, ты не просто так бросился спасать нас с отцом в пожаре, — глухо сказала София. — Ты же мог убежать и оставить нас выпутываться самих, но ты остался и вытащил нас из огня. Поступки, Маттео, говорят больше слов.

Она отвернулась и уставилась на солнце, что наливалось красным и катилось к самому краю луга. Маттео сорвал травинку и торопливо сплёл из неё кривоватое колечко. Подойдя к Софии, он протянул ей творение рук своих и сказал:

— Возможно, я не смогу подарить тебе золото прямо сейчас. И, может быть, ты не сочтёшь это за подарок. Но вместе с этим колечком я дарю тебе своё сердце навсегда, до самой смерти. И ты никогда не найдёшь сердца преданнее, чем моё.

Он поцеловал её, и губы Софии были тёплыми, от них пахло малиной и мёдом. Они просидели под деревом почти до темноты. София опустила голову на плечо Маттео, и он обнял её, чувствуя, как стучит её сердце — в такт с его собственным. Он знал, что их ждёт впереди множество испытаний, но в этот миг это не имело значения. У него было главное: она. И никто не мог отнять у них этот луг, это солнце и это зелёное кольцо на пальце.

У родного дома Маттео оказался уже затемно. Ни в одном окне не горел огонь; Кьяра, видимо, очень устала на своей работе и рано легла. Он прокрался в дом, прошёл сквозь кухню, где понадеялся найти ужин, но, увы, все чашки были пусты. Отломив кусок чёрствой лепёшки, Маттео прошёл к себе и упал на кровать. Он всё ещё чувствовал на губах вкус малины и мёда, всё ещё слышал шёпот Софии, её слова, которые грели сильнее, чем солнце. Он вспоминал, как она смотрела на него, когда он надевал ей на палец зелёное кольцо, и ему казалось, что всё вокруг заиграло новыми красками.

Дверь скрипнула, и в комнату стремительно влетело белое привидение, которое забралось к нему на кровать.

— Ты поздно, — недовольно сказала Мартина.

— Ну, прости уж, — зевнул Маттео и, пошарив под подушкой, вытащил завёрнутое в промасленную бумагу печенье — одно-единственное, самое недорогое, которое отдал ему пекарь, распродававший несвежую выпечку поздно вечером. Мартина пискнула и впилась маленькими зубами в сладость.

— Как же вкусно, — простонала она с набитым ртом. — Я целую вечность не ела печенья.

— У меня есть ещё кое-что, — таинственно сказал Маттео и вытащил узелок с жёлудями, которые набрал под старым дубом, когда сидел там с Софией.

— Жёлуди? — удивилась Мартина. — Мы будем их есть?

— Нет, глупенькая, — засмеялся Маттео. — Жёлуди горькие, их даже свиньи не едят. Но из них можно сделать кое-что другое.

Он достал перочинный ножик, который когда-то принадлежал отцу, и начал аккуратно вырезать. Жёлуди были твёрдыми, но податливыми, и его пальцы, привыкшие к грубой работе, ловко орудовали лезвием. Он срезал шапочки, сделал на одном желуде две маленькие ямочки для глаз, прорезал улыбку, а из сухих веточек приладил руки и ноги. Получилась смешная, слегка кривоватая фигурка — человечек с большим животом и тонкими ножками, которые болтались, когда Маттео поднимал его. Маттео привязал к фигурке несколько ниточек и пошевелил пальцами. Человечек потешно заплясал.

— Ой! — воскликнула Мартина, захлопав в ладошки. — Он как живой! А как его зовут?

— Дай подумать... Давай назовём его Чеппо, потому что он выглядит как болван, — предложил Маттео. — Он будет тебя развлекать, пока я работаю. Он, конечно, немного кривоватый, но очень весёлый. И если ты его попросишь, он споёт тебе свою песенку.

— Спой, Чеппо! — приказала Мартина. Маттео пошевелил пальцами, и желудевый человечек склонился в неуклюжем поклоне, а потом запищал голосом Маттео:

Я — Чеппо-жёлудь, мой дом — зола,

Я не боюсь ни дождя, ни зла,

Я буду с тобой, пока светло,

А ночью укрою тебя крылом.

— Какая дурацкая песня! — захихикала Мартина.

— Так ведь Чеппо — болван, а не профессор, — серьёзно ответил Маттео. — Чего ты от него ждала?

— И правда, болван! — рассмеялась Мартина ещё громче, и Маттео вместе с ней. Желудевый человечек подпрыгивал и выделывал смешные кульбиты. Это было почти так же волшебно, как представление в театре Баррабы. Маттео подумал: если у него так ловко вышло с жёлудями, может, и в театре у него получится не хуже. Ведь есть и другие кукольные театры, где можно набраться опыта, а потом, если повезёт, синьор Барраба возьмёт его к себе, представит самому королю как прекрасного артиста, и тогда жизнь Маттео Карабацци станет совсем иной.

Он так размечтался, что не заметил, как в дверях появилась Кьяра. Мачеха не зажгла свечи и стояла в дверном проёме, разглядывая их веселье, и только глаза поблёскивали, отражая свет огарка.

— Что за шум? — рявкнула она. — Вы что тут творите? Мне вставать чуть свет...

Мартина испуганно прижала куклу к себе и спряталась за брата. Маттео поднялся с кровати, лицо его стало серьёзным.

— Ничего, — сказал он. — Просто играем.

Кьяра перевела взгляд на желудевую куклу в руках Мартины, и на её губах мелькнула злобная гримаса.

— О, куколка из желудей, — издевательски протянула она. — Какая прелесть. Что ж, голодной зимой она нам очень пригодится. Будет что есть. Когда ты уже выбросишь из головы глупости? Лучше бы в дом принёс денег, чем заниматься ерундой!

— Я и принёс, — холодно сказал Маттео, выгреб из кармана медяки и вложил их в ладонь мачехи. Кьяра на миг замолчала и принялась судорожно пересчитывать монеты. На сей раз их количество было достаточным, и она уже было хотела удалиться, как её взгляд упал на стол, где рядом с оставшимися желудями лежал кусочек недоеденного печенья. Мартина увидела, куда смотрит мать, и пугливо спряталась за спину Маттео.

— Это что? – взвизгнула Кьяра. — Печенье? Мы внезапно разбогатели? То есть пока мы с Мартиной давимся сухими корками, ты ешь печенье?

— Я купил только одно, для Мартины.

— А ты знаешь, что на эти деньги можно купить дюжину яиц? Большую репу или тыкву? Можно оплатить счета? Нет, откуда тебе это знать! А может, ты припрятал ещё деньжат? А ну, выворачивай карманы!

Она бросилась к Маттео и бесцеремонно полезла к нему в карман, как делала уже много раз, но на сей раз Маттео перехватил её руку, сжав пальцы на запястье с такой силой, что Кьяра ахнула от неожиданности. До неё вдруг дошло: перед ней не мальчишка, которого она безнаказанно лупила рыбьим хвостом по лицу. Он оттолкнул Кьяру, и та, неуклюже попятившись, упала на пол, вытаращив глаза.

— Не смей меня трогать! — прошипел Маттео. — Больше никогда не смей меня трогать! Ты поняла?

Кьяра поднялась с пола, бросив на Маттео яростный взгляд, наполненный злобой и унижением, а потом, ткнув куда-то в сторону окна, завизжала:

— Пошёл вон из моего дома, ублюдок!

— Это мой дом! — крикнул Маттео в ответ. — Мой! И он всегда останется моим. Если тебя это не устраивает, убирайся сама!

Кьяра застыла. Она так привыкла помыкать мальчишкой, что ей в голову не могло прийти, что он вырос и запросто может выставить её со двора. Она хотела ещё что-то сказать, но не решилась. Попятившись, она, словно краб, боком вышла из комнаты и удалилась в свою спальню, где громко хлопнула дверью. До Маттео донеслись её клокочущие рыдания. Маттео не двигался. В груди всё тряслось. Он впервые дал отпор, сделав то, чего никогда не делал раньше, и теперь Кьяра с её злобой казалась ему жалкой, но почему-то его абсолютно не радовала эта победа. Он прекрасно понимал, что мачеха не простит и при первой же возможности вонзит нож в спину.

Две маленькие сухие ручки обвили его талию. Прижавшаяся к его спине Мартина всхлипнула:

— Мне страшно, Маттео.

— Мне тоже, — признался он.

Глава 3

Утром Кьяра притихла, так что, когда Маттео собирался на пристань, обошлось уже без привычного скандала. Мачеха молча подала завтрак и только зло поглядела на него маленькими чёрными глазами. Посмотрев на её худое, вытянутое лицо, Маттео невольно подумал: за что его отец вообще выбрал в жёны эту недобрую женщину? Наскоро позавтракав, он поспешил убраться прочь из дома.

Он быстро управился с заказами и поспешил на Апельсиновую улицу, надеясь увидеть Софию. Собаки за воротами встретили его привычным лаем, за окном Софии дрогнула занавеска, но вниз спустилась не она, а её отец, в расшитом шёлковом халате, отчаянно зевая. На Маттео он поглядел без особого интереса.

— Добрый день, синьор Тортальо, — поздоровался Маттео.

— А, рыбачек, — равнодушно произнёс тот. — Да, да, София говорила, что тебе нужна работа. Я подумаю, что можно сделать, но, кажется, пока мне нечем тебе помочь. Подмастерья мне не нужны, а в доме никакой работы нет.

— Понятно, — сказал Маттео, откашлявшись и проглотив разочарование. — А София дома?

— Зачем тебе София? — ощетинился синьор Тортальо. — Я вообще не понимаю, что у тебя может быть общего с моей дочерью. Знаешь, Маттео, я, конечно, очень благодарен тебе за помощь, но ты должен понимать, что между вами нет ничего общего. Грязь не смешивают с золотом, понимаешь?

Маттео сжал губы так, что они вытянулись в тонкую прямую линию. Это было грубо и оскорбительно.

— Я — не грязь, синьор, — жёстко сказал он. — Семья Карабацци всегда была уважаемой в Скальо-Неро. И у нас тоже есть достоинство и своя гордость. Может, мы не так богаты, как вы, но мы всегда были честны перед всеми и заработали свою репутацию.

— Вот и чудненько, — благодушно сказал Тортальо и даже потрепал Маттео по плечу. — Я просто не хочу, чтобы ты питал бессмысленные надежды, мой мальчик. София не создана для тебя. Вы очень разные. Поищи счастья где-то в другом месте.

Маттео хотел нагрубить, но вместо этого молча поклонился, проклиная себя за бедность. Ну, в самом деле, чем он хуже Софии Тортальо? Но ответ был очевиден: всем. Тортальо прав, если золото смешать с грязью, они всё равно разделятся на золото и грязь. Маттео пошёл прочь, бросив на дом Тортальо прощальный взгляд. Ему показалось, что за стеклом мелькнуло заплаканное лицо Софии, но он не был в этом уверен.

Домой идти не хотелось, и потому он свернул на соседнюю улицу, где надеялся встретить Карлито. Предчувствие его не обмануло: друг действительно стоял неподалёку от кучки лавчонок и крутил ручку шарманки. Судя по унылому виду Карлито, заработал он немного.

— А, Маттео, привет, — грустно сказал Карлито. — Постоишь немного со мной? С самого утра тут торчу, и хоть бы пару медяков кинули. Всем уже приелись мои однообразные мелодии.

— А я как раз пришёл, чтобы организовать для твоих зрителей представление, — ответил Маттео и вытащил из кармана копию жёлудевой куклы Мартины. Распутав нитки, Маттео привязал их к пальцам и велел другу:

— Играй, да пошустрее.

Карлито недоуменно поднял брови, но закрутил ручку шарманки с удвоенным энтузиазмом. Маттео начал резко шевелить пальцами, кукла задергалась, а Маттео запел писклявым голоском:

Я — кукла из желудей,

Стою на сцене перед вами.

Меня слепили из корней,

Нашли и шляпку под дубами.

Мои глаза — два уголька,

Руками служат ветки-палки.

Я не умею говорить,

Но танцевать могу вприсядку.

Прохожие начали притормаживать и подходить ближе. Дети подбегали и хлопали в ладоши, смеясь и показывая пальцем на танцующего жёлудевого человечка. Маттео же, давно овладевший искусством чревовещателя, почти не открывал рта, отчего было совершенно непонятно, кто поёт эту задорную песенку. В брошенную на землю кепку Карлито посыпались монеты. Почти час друзья выступали перед зрителями, пока Маттео не выдохся, начал кашлять и задыхаться, но даже это он сумел обыграть в своём выступлении. Куколка тоже кашляла и сгибалась пополам, что вызвало новый приступ хохота. Забрав деньги и шарманку, друзья пошли дальше, решив выступить и в другой части города.

— Это просто чудо какое-то! — воскликнул Карлито. — Да мы за час заработали больше денег, чем я за всю прошлую неделю. Ты просто гениален! Ты слышишь? Гениален! Тебе надо выступать на большой сцене. Даже я подумал, что твой жёлудевый человечек живой, а ведь я видел, как ты привязывал нитки к пальцам. Мы теперь можем показывать представления каждый день, если ты сделаешь ещё несколько кукол.

На другом конце города представление продолжилось. Маттео вновь управлял куклой и пел, не разжимая губ, что привело горожан в восторг. Поздно вечером, когда зрители разошлись по домам, Маттео и Карлито наконец смогли передохнуть. Карлито пересчитал деньги, что набросали ему в кепку, и восхищённо воскликнул:

— Ого! Целых двадцать три сольдо! Я могу до конца недели вообще не выходить на улицу… Погоди, давай отсчитаю тебе половину. И не возражай, ты честно заработал.

Маттео и не думал возражать, в горле до сих пор першило, будто он съел пригоршню перца. Получив от друга одиннадцать сольдо, Маттео отказался от лишней монеты и предложил:

— Может, сходим в тратторию? «Три барракуды» рядом, хотя бы раз в год мы можем позволить себе немного потратиться?

Карлито не стал возражать. В траттории было многолюдно, друзья заняли самый дальний столик в тёмном углу, решив, что сегодня смогут потратить то самое лишнее сольдо, что не делилось на двоих, и ещё добавить два из заработка каждого. Получив по миске похлёбки из чечевицы, большого морского окуня и по стаканчику кьянти, друзья набросились на еду. Карлито даже постанывал от удовольствия. В последнее время ему нечасто приходилось так ужинать. Насытившись, он откинулся на спинку стула и погладил себя по животу.

— Я уже забыл, что еда бывает так вкусна, — сказал он. — Я бы ел и ел, пока не помер. Честное слово.

— И лопнул бы с брызгами, — усмехнулся Маттео.

— А хоть бы и лопнул, — покладисто согласился Карлито.

Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг нахмурился и уставился куда-то за спину Маттео. Тот обернулся, но увидел лишь, как из траттории вышли двое мужчин: сгорбленный старикашка и высокий незнакомец с надвинутой на глаза шляпой, закутанный в плащ по самый нос.

— Слушай, Маттео, — медленно произнёс Карлито. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Давай, рассказывай.

— Ну, ты знаешь, что теперь я живу у синьора Фоколари. Он вообще очень добр ко мне, починил шарманку, не берёт арендную плату за жильё. Ты видел мои хоромы, это ужас какой-то. Но недавно синьор Фоколари попросил меня переехать в его комнату на несколько дней. Там гораздо удобнее и не так дует. Это он мне объяснил. Но сейчас тепло, и сквозняк нисколько не мешает. Я согласился. Его комнатушка немного больше, но в ней такой же сквозняк. Поначалу я не придал этому значения, но вчера к нам приходил ночной гость.

Карлито понизил голос и наклонился к Маттео.

— У нас нет дверей, поэтому, когда Грилло привёл в дом незнакомца, я притворился спящим. Они о чём-то шептались и прошли в каморку. А через несколько минут Грилло вышел на улицу. Я даже подумал: неужели он оставил кого-то переночевать? Но когда я прокрался в каморку, в ней никого не было. Понимаешь? Незнакомец вошёл туда и не вышел.

— Может, ты успел задремать и не увидел, как он уходит? Сам знаешь, так бывает, задремлешь на минуту, а кажется, будто вообще глаза не закрывал, — предположил Маттео.

— Ну, знаешь! — возмутился Карлито. — Я ещё в состоянии разобрать, сплю я или нет. Ты послушай: они вошли в комнату вдвоём, что-то отодвинули, а потом я услышал тихий стук, после которого Грилло вышел из каморки. Гость не мог выбраться в окно. Во-первых, зачем? Во-вторых, у меня такое крохотное окно, туда даже кошка не пролезет. Но это не самое главное.

Он замолчал и допил своё кьянти с многозначительным видом. Маттео долго ждал продолжения, а потом не выдержал и взорвался:

— А что тогда главное? Ты меня доконаешь своей таинственностью!

— Самое интересное — кто это был, — многозначительно ответил Карлито. — Тогда я его не узнал, а сейчас ночной гость вышел из траттории. И вот теперь мне совершенно ясно, кто это. Это Барраба! Ты понимаешь? Синьор Барраба снова в Скальо-Неро! Но почему он приходит в каморку к Грилло? И зачем нужна такая таинственность?

Маттео вздрогнул. Барраба? Тот самый кукольник, чей театр сгорел дотла? Тот, кто исчез в ночи с мешком кукол, когда шатёр рухнул? Он вспомнил, как Барраба рыдал над разбитыми куклами, как он собирал осколки в цилиндр, как он исчез в ночи. И вот теперь он здесь, в каморке Грилло, прячется от всего мира.

— Барраба? — переспросил он. — Ты уверен?

— Уверен, — ответил Карлито. — Его сложно с кем-то перепутать, ты же видел, как он прячет свою бородищу. А такие носит только он. И ещё… Этот старикашка, который с ним вышел… Мне кажется, что это синьор Бабби, наш аптекарь. Может быть, Барраба заказал у него дюжину пиявок и просто не хочет, чтобы люди знали о его болезни?

— Да кому какое дело до его болезней? Он тут раз в год бывает. Интересно, почему он так прячется. Его театр сгорел вместе с куклами. Неужели у него появились новые? И что его может связывать с синьором Бабби? Надо расспросить Марио!

— В этот раз никаких объявлений о гастролях нет, — сказал Карлито, нахмурившись. — Никто не печатает афиш, никто не судачит в подворотнях. Я стою на улице весь день, я бы точно услышал.

— Спросим у нашего Марио-Дуремарио, — сказал Маттео. — Вечером, когда я разнесу все заказы, помогу тебе с выступлением, а потом пообщаемся с нашим другом.

— А вдруг он не расскажет? Или не знает?

— Марио? Главный сплетник Скальо-Неро? Брось! Он всегда всё знает.

— Хорошо, — согласился Карлито. — У аптеки синьора Бабби, тоже вполне оживлённое место, там я ещё не играл.

На следующий день, едва закончив с утренней торговлей, Маттео разыскал Карлито. Тот уже стоял со своей шарманкой на углу, неподалёку от аптеки синьора Бабби. Друг показался Маттео довольно возбуждённым, Карлито даже приплясывал от нетерпения. Отдав Маттео жёлудевую куклу, Карлито с удвоенным энтузиазмом начал крутить ручку шарманки, а Маттео заставил куклу двигаться и петь. Место у аптеки было не то чтобы очень оживлённым, но вокруг шарманщика быстро образовалась толпа зрителей. Люди останавливались поглазеть на представление, выходили из домов, высовывались из окон. Выполняя свою роль, Маттео краем глаза заметил в окне аптеки синьора Бабби, который одобрительно ухмылялся: шарманщик привлекал клиентуру. За те пару часов, что Маттео и Карлито развлекали публику, в аптеку вошло восемь человек, и каждый вышел с покупкой.

— Может, брать с синьора Бабби комиссионные? — прошептал Карлито, от которого тоже это не укрылось.

— Дери карман шире, — ответил Маттео. — Сразу видно, что ты никогда не имел с ним дело. Он за каждый сольдо готов биться.

Вскоре публике наскучило представление, и все разошлись. Карлито собрал все деньги, что набросали ему в шапку. Улов оказался скромнее, но результат друзьям всё равно понравился. Маттео осознал, что за пару часов кривляний с куколкой он получил чуть меньше, чем за весь день рыбной торговли. Но едва он хотел озвучить свои мысли другу, как Карлито грустно сказал:

— Хорошо, что сейчас тепло. Зимой я еле-еле выживал. Даже с представлением мы бы заработали в четыре раза меньше. Зрителей почти нет, все бегут прочь. Думаю, надо откладывать часть денег, чтобы пережить холода.

Друзья отошли подальше, в тень раскидистых каштанов, и уселись там прямо на землю, делая вид, что заняты разговором. Как они и предполагали, скоро в одном из окон показалось лицо Марио, а после он сам торопливо выбежал из дверей аптеки и направился к ним.

— Привет, ребята! — воскликнул Марио. — Как вы здорово придумали с этой куклой!

Сговорившиеся друзья буркнули что-то неразборчивое и продолжили разговор о куклах, которые собираются сделать, о том, как они разнообразят своё выступление, делая вид, что им абсолютно нет никакого дела до Марио. Тот потоптался на месте и несмело продолжил:

— По-моему, куклы — это очень хорошая идея.

Ответом ему вновь стало молчание, хотя друзей просто разрывало от желания расспросить Марио о Баррабе. Марио грустно опустил голову и даже хотел уйти, но потом, сделав шаг вперёд, заявил:

— Кстати, о куклах. Вы не поверите, кто приходил к нам на днях.

— Наверное, лягушки с болот, — равнодушно ответил Маттео. — Не досчитались пиявок?

— А вот и нет, — ответил Марио, которого не так-то просто было смутить. — Это был сам синьор Барраба! Ну и как вам такая новость?

— Ты наверняка обознался, — скептически сказал Карлито. — Что тут делать синьору Баррабе после того, как сгорел его театр? Это наверняка просто был какой-то другой синьор в плаще и с бородой.

Маттео пнул Карлито: зачем было выдавать Марио, что они видели Баррабу в траттории? Но увлечённый рассказом Марио не заметил этой оплошности, сделал ещё шаг вперёд и быстро заговорил, захлёбываясь словами:

— А вот и не обознался! Это точно был синьор Барраба! Он пришёл к нам под покровом ночи. Отец сам его впустил, думал, что я сплю, но мне не спалось. Я выглянул в окно и увидел его. Как он ни старался скрыть свою личность, я тут же его узнал. Его борода стала ещё длиннее, и он не изменил страсти к большим цилиндрам. В доме они с отцом сразу же ушли в кабинет и о чём-то шептались.

— Надо же, какая странность, — рассмеялся Маттео. — Наверняка у синьора Баррабы какая-то болезнь, о которой простым людям лучше не знать.

— Прыщ на носу, — предположил Карлито. — Поэтому он и прячет лицо, боится, что увидит король и разочаруется.

— Нет у него никакого прыща, — возразил Марио. — И говорили они не о болезни.

— А ты откуда знаешь?

— Оттуда. Я подслушал. Правда, не всё и не с начала. Но я точно знаю, что он просил отца приготовить какой-то эликсир. И, если вам интересно, он просил это сделать не в первый раз. Я утром проверил наши амбарные книги. Синьор Барраба каждый год, накануне своих представлений, просит отца что-то готовить и приносит с собой кое-какие ингредиенты, которых нет у нас в аптеке. И он очень щедро платит.

— Как пить дать, это новые духи или помада для усов, — рассмеялся Карлито. — Вон они у него какие закрученные.

— Нет, это что-то другое, — будто не заметив издевки, сказал Марио. — На кой ему столько помады и духов, если их можно просто купить? Это что-то для кукол. Для новых кукол. Он готовит новое представление.

— Зачем перед представлением ему услуги твоего отца? — спросил Маттео.

Марио скривил губы и жалобно заморгал. Ему очень хотелось ответить на вопрос своего кумира.

— Я… Я не знаю. Но отец стал готовить эликсир сразу же после ухода синьора Баррабы. Я подглядывал в щель и видел, как он смешивает всякие отвары, но не смог разглядеть, что там, а потом я слишком сильно прижался к двери, она скрипнула. Отец так испугался, что швырнул в камин листок с рецептом и побежал проверять, подслушиваю ли я. Мне пришлось удирать в спальню и притворяться спящим. Хорошо, что отец поверил. А утром я заглянул в камин. Смотрите, что у меня есть.

Он вынул из кармана смятый и обожжённый клочок бумаги и гордо продемонстрировал его друзьям. Маттео и Карлито уставились на бурую бумажку. На ней были какие-то непонятные письмена, написанные неразборчивым почерком.

— И что это такое? — не выдержал Карлито.

— Не знаю. Никогда не видел таких сочетаний в одном зелье, — ответил Марио и начал тыкать пальцем в рецепт. — Смотрите, вот это сера, это — корень болиголова, это вообще желчь питона, но самое интересное — вот это. Золото. Это очень странно, ведь золото не годится ни для чего, кроме как для монет и украшений.

— А вот это что? — спросил Маттео, указав на самый обгоревший фрагмент, на котором виднелась непонятная закорючка.

— Не знаю, — вздохнул Марио. — Очень уж неразборчиво. Может быть, кислота, а может, и экстракт лопуха.

— Ничего-то ты не знаешь, — презрительно сказал Карлито, подмигивая Маттео.

— Может, я и не разобрался в рецепте, — надулся Марио, — зато я точно знаю, что вечером, после заката, синьор Барраба придёт за своим заказом.

— Ну, прекрасно, — равнодушно сказал Маттео. — Расскажешь потом. А нам пора.

Они поднялись с земли и побрели прочь, оставив Марио, а тот разочарованно вытянул вперёд губы и, понурившись, отправился обратно в аптеку. Свернув за угол, друзья остановились.

— Кажется, намечается что-то интересное, — сказал Маттео.

— Вот именно, — поддержал его Карлито. — Давай встретимся тут и выследим Баррабу. Кажется, впереди нас ждёт новое представление.

Идти домой не хотелось, но Кьяре нужны были деньги: расплатиться с пекарем, торговцами и прочими кредиторами, так что Маттео нехотя отправился домой. Мачеха уже вернулась и устало сидела на лавке у дверей, вытянув ноги. На Маттео она даже не взглянула, протянула руку и, получив монеты, бессильно уронила их на колени, не пересчитывая. Однако никакой жалости к ней он не испытал. Мартины не было дома, Кьяра отослала её к соседке. Прихватив из дома горбушку хлеба, Маттео отправился обратно, сознательно выбрав длинный путь, чтобы пройти мимо дома Тортальо. Стучать он не стал, за воротами залаяли собаки. Маттео прошёл мимо, к лугу, где они с Софией гуляли в прошлый раз. Он не знал, увидит ли он её, но надежда теплилась в груди, согревая, как маленький огонёк.

Маттео не ожидал того, что София уже будет там. Она сидела под дубом, а Бруно валялся на земле у её ног. Почуяв Маттео, пёс тут же подскочил. София подняла голову, и на её лице тут же появилась улыбка.

— О, я боялась, что ты не придёшь, — сказала она.

— Почему?

— Ну… Я слышала, что тебе сказал отец. Это было грубо. Накануне он запретил мне видеться с тобой, потому что мы…

— Грязь и золото, — угрюмо подсказал Маттео. — Ну, возможно, он и прав. Мы разные. Какое будущее меня ждёт? Всё, что у меня есть, не сравнимо с тем, что имеет ваша семья.

— Это такая чепуха, — гневно возразила София. — Или ты тоже считаешь, что друзей надо выбирать по кошельку? О, ты даже не представляешь, как скучны люди моего круга, как унылы их разговоры. Мы молоды, Маттео, так давай тратить свою жизнь на тех, кто нам дорог.

Она взяла его за руку, её пальцы были тёплыми и нежными, и Маттео почувствовал, как ком в горле начинает таять. Ему ещё больше захотелось вырваться из своей нищеты и добиться невероятных высот, чтобы люди вокруг шептались: это сам Маттео Карабацци!

— Я ведь тебя люблю. Ты мой свет, моё солнце и все звёзды, всё моё небо. Я сделаю для тебя всё, что захочешь, — хрипло сказал Маттео. — Не знаю, что нас ждёт в будущем, но я переверну небо и землю, я украду, убью, вывернусь наизнанку, но так или иначе сделаю тебя счастливой, или пусть я сдохну.

— Ну уж не надо мне такого, — рассмеялась София, но глаза её были мокрыми от слёз. Она взяла его за руки. — Не подыхай и никого не убивай. Мы можем просто жить достойно и быть верными данному друг другу слову. Я люблю тебя, Маттео. Мы что-нибудь придумаем, правда?

Они сидели так, глядя на закат, который красил небо в багряные, золотые и сиреневые цвета. Бруно подошёл, лизнул руку Маттео и снова лёг, положив голову на его колени. Маттео чувствовал, как в его груди разливается давно забытое чувство любви, потерянное с тех самых пор, когда умерла мама. Больше всего ему хотелось, чтобы этот вечер не кончался.

— Мне пора, — сказала София. — Иначе отец что-нибудь заподозрит. Не приходи к нам домой, давай встречаться здесь.

— Я приду завтра, — ответил Маттео, поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы, после чего стремглав помчался прочь, чувствуя, как его грудь разрывает наполненное любовью сердце.

Ночь опустилась на Скальо-Неро, как чёрное покрывало. Маттео стоял в тени каштанов напротив аптеки Бабби, нервно озираясь по сторонам. Он ждал Карлито уже час. Барраба тоже не показывался, иногда Маттео казалось, что он каким-то чудом проглядел его, и тот уже давно внутри аптеки, проделывает свои таинственные делишки. Но в окнах аптеки было темно, только на втором этаже слабо мерцала свеча в комнате Марио.

Наконец из переулка показалась знакомая фигура, но не одна. Рядом с Карлито шли двое — девушка, прихрамывающая и опирающаяся на палку, и парень, который двигался с той особенной, кошачьей ловкостью, что была свойственна уличным ворам. Маттео сразу узнал их, вышел из тени деревьев и замахал другу.

— Карлито! — прошипел он. — Ты что, с ума сошёл? Зачем ты привёл их?

— И я тебе рада, — сказала Алиция недобрым тоном.

Стоящий рядом с ней Бэзил хмыкнул и плюнул на землю. Маттео увидел, что один глаз у него закрыт и стянут рубцом кожи от ожога. Карлито встал между Маттео и семьёй Ладрони и примирительно поднял руки.

— Чего ты кипятишься? А если нам придётся куда-то забираться или вскрывать замки? Им в этом нет равных.

— А ты помнишь, чем всё кончилось в прошлый раз? — спросил Маттео.

— Ты хочешь нас обвинить в пожаре? — яростно поинтересовалась Алиция.

Карлито шикнул на неё, но она отстранила его и показала на свою больную ногу:

— А ничего, что мы тоже пострадали? Это была гроза, Маттео! Гроза! И ты смеешь глядеть на нас свысока? Что в этой истории потерял ты?

— Отца, — резко ответил он и тут же пожалел о своих словах, увидев, как моментально налились слезами глаза Карлито. Но Алиция стояла на своём.

— А мы тут при чём? Ты сам захотел пойти на представление, я не тащила вас на аркане. И не я подпалила театр! Твоего отца море забрало, другая стихия, и, кто знает, не лежали бы на его дне твои косточки, обглоданные рыбами, если бы ты не пошёл на представление! Так что скажи мне спасибо ещё за то, что ты был не в том месте! И никогда не смей считать себя выше, чем мы, потому что ты нисколько не лучше — такой же бедняк, только с крышей над головой!

Она захлебнулась собственной яростью и замолчала. Маттео не ответил. Ему стало стыдно. Он почему-то вспомнил унижение, которому его подверг синьор Тортальо, и подумал, что поступил нисколько не лучше его. Но попросить прощения для него было почти немыслимо — слова застревали в глотке. Оба Ладрони смотрели на него зло.

— Хватит вам, — прервал их Карлито зловещим шёпотом и ткнул пальцем в тёмную улицу. — Смотрите. Кажется, это Барраба!

Все притихли и, щурясь, уставились в темноту. К аптеке тихо приближался силуэт высокого мужчины в длинном цилиндре. Маттео вынужден был согласиться с сыном аптекаря: не узнать Баррабу было довольно сложно, и это несомненно был он, разве что за год он стал ещё толще. Кукольник подошёл к аптеке и трижды стукнул в дверь, которая тут же открылась. Барраба проскользнул внутрь почти бесшумно, как привидение. Свеча в окне Марио дрогнула, поплыла и исчезла — видимо, тот пошёл выслеживать ночного гостя.

— А ну! — азартно воскликнул Бэзил и бросился к дому, стремительно перепрыгивая от одного тёмного участка к другому. Оббежав дом, Бэзил вскарабкался на высокий дуб, ветви которого подходили к окнам почти вплотную, а потом замахал руками, призывая присоединиться к нему. Однако у Маттео не получилось подняться, он даже восхитился тем, как ловко лазает по деревьям Бэзил.

— Что там? — спросил он шёпотом.

Бэзил сложил ладони трубочкой и ответил:

— Барраба! И Бабби! О чём-то говорят!

— О чём?

— Не слышно! Барраба достал деньги! Много! Целый мешок! Аптекарь принёс бутылку! Там какая-то зелёная жижа! И она светится! О, чёрт, они выходят!

Бэзил кубарем скатился с дерева и нырнул в кусты. Друзья бросились врассыпную. Нырнув в заросли плюща, Маттео осторожно высунул голову и тут же спрятался: из дверей аптеки, закутавшись в плащ по самые глаза, вышел Барраба, подозрительно огляделся по сторонам и торопливо пошёл прочь.

— Идём за ним, — скомандовал Маттео. — Но далеко не подходите. Пусть думает, что он один.

Они двинулись следом за тёмным силуэтом Баррабы, держась в тени домов. Кукольник шёл быстро, почти бегом, и его плащ развевался на ветру, как крыло огромной птицы. Он свернул в узкий переулок, ведущий к старому кварталу, где дома стояли такие ветхие, что казалось, вот-вот рухнут. Здесь почти никто не жил, и даже фонари не зажигали.

— Куда это он? — удивился Карлито. — Он же не может быть настолько бедным, чтобы жить на свалке?

— Много ты понимаешь, — презрительно ответил Бэзил. — Для того чтобы схорониться, это самое лучшее место. Тут не задают вопросов, не бегут к карабинерам. Даже если тебя прирежут ночью, никто не почешется — просто сбросят тело в канал. Для тёмных делишек места лучше не найти. Мы частенько тут прячемся во время облав.

Маттео хотел сказать, что нисколько не сомневается в том, что Барраба затеял что-то странное, и потому выбрал этот бедный квартал для своих дел, как вдруг позади послышался хруст, потом что-то большое упало в кусты с тихим визгом. Карлито и Маттео бросились туда и за ноги извлекли из кустов упирающегося Марио.

— Следил за нами, Марио-Дуремарио? — грозно спросил Карлито. — Как дам сейчас тумаков!

— Ну, следил, — плаксиво ответил Марио. — А что? Да я сразу догадался, что вы отправитесь следить за Баррабой. А я тоже хочу узнать его тайны!

— Сейчас как дам больно! — пригрозил Маттео. — Ты же нам всё дело срываешь!

— Если вы хотите узнать, что он затеял, советую поспешить, — вмешалась Алиция скучным голосом. — Барраба может затеряться в лабиринтах дворов, и мы его никогда не найдём.

Силуэт кукольника действительно почти растворился в темноте. Прекратив спор, друзья бросились следом и за очередным поворотом растерянно остановились. Улица вывела их на небольшую заброшенную площадь, совершенно круглую, с разбитым фонтаном и несколькими двухэтажными домами разной степени разрухи. Некоторые казались вполне целыми, у других не было даже крыши.

— Упустили, — разочарованно сказал Карлито.

Бэзил ткнул его в бок и указал пальцем в сторону самого большого дома:

— Гляди!

Действительно, в окнах, выходящих на лестницу, мелькнул огонёк свечи, что поднимался выше. Кажется, Барраба поднимался на второй этаж. Друзья бросились к дому, стараясь не шуметь, и заметались вокруг: дверь была заперта, окна первого этажа заколочены. Однако вскоре Бэзил свистнул, подзывая всех к себе, и ткнул в стену, увитую плющом.

— Не выдержит, — с сомнением сказал Маттео.

Бэзил фыркнул:

— Посмотрим.

Он как кошка вскарабкался наверх и вновь тихо свистнул. Переглянувшись, друзья стали по очереди подниматься, хватаясь за ветки плюща. Больше всего проблем доставил Марио, который совершенно не умел лазать по деревьям и постоянно срывался. Маттео, пытавшийся его подсадить, в итоге взмок и сердито сказал:

— Оставайся тут, если кто-то появится — свисти.

— Я не умею, — всхлипнул Марио.

Алиция, стоящая рядом, закатила глаза:

— Ни на что не годен, — фыркнула она и ловко забралась на крышу.

Маттео и Карлито последовали за ней и быстро поднялись, распластавшись на черепице. Большое слуховое окно было разбито, так что им без труда удалось подсмотреть, что происходит в мансарде. Первое, что им бросилось в глаза, — это большой мешок, из которого торчали детские руки и ноги. Друзья поначалу даже испугались, но потом сообразили, что это куклы.

— Жуть какая, — прошептал Карлито. — Он как злодей, что ворует детей.

Маттео шикнул на него. Барраба появился в комнате и торопливо расчистил стол, после чего вынул из кармана большой флакон с зеленоватой жидкостью, которая действительно слегка светилась в темноте. Поставив флакон на стол, Барраба на ощупь, за ногу вытащил из мешка верхнюю куклу — Пьеро, не отличимого от того, что погиб в пожаре год назад. На фарфоровом лице куклы мелькали блики от свечи, стеклянные глаза смотрели вверх.

Бережно уложив куклу на стол, Барраба сунул руку в карман и вытащил крохотный мешочек, из которого достал что-то почти совсем неразличимое глазу — как будто семечко граната, сверкнувшее в отблеске свечи кровавой каплей. Открыв флакон с зельем синьора Бабби, кукольник осторожно бросил семечко внутрь. Флакон выплюнул столб красноватого пламени, заставивший Баррабу отпрянуть. Спустя минуту бурлящая жидкость поменяла свой цвет с зеленоватого на пурпурный. Барраба тщательно взболтал жидкость и перемешал её длинной ложкой, после чего зачерпнул ею эликсир и аккуратно капнул на голову Пьеро.

Друзья на крыше затаили дыхание. С минуту ничего не происходило, а потом кукла моргнула раз, второй, растянула фарфоровые губы в улыбке и отчётливо произнесла:

— Папа!

Маттео был просто не в силах пошевелиться. Как заворожённый, он смотрел вниз, туда, где при жалком свете одинокого светильника Барраба без особых церемоний вытаскивал из мешка кукол и по очереди капал им на головы эликсир. Одна за другой куклы начинали оживать, моргать, двигаться, и каждая с радостной улыбкой называла кукольника своим отцом. И каждой он отвечал улыбкой и ласковым поглаживанием по голове. Затем куклы мирно усаживались на пол и спокойно ждали, пока к ним не присоединится очередная. Иногда Барраба оборачивался к ним, и тогда куклы синхронно поднимали головы, улыбались и махали ему руками.

— Понятно теперь, почему они его так слушаются, — прошептал Карлито. — Это всё магия!

— Скорее, алхимия, — ответил Маттео. — Вот он — секрет великого кукольника. Несколько капель волшебной бурды, и любая фарфоровая плошка станет звать тебя папой.

— Тише, — шикнула на них Алиция.

Тем временем Барраба почти завершил свою работу. Он вытащил из мешка последнюю куклу, одну из многих, без краски на лице, этакий белый холст, на котором можно было создать всё, что угодно, и капнул ей на голову эликсир. Кукла всё так же предсказуемо ожила. Чудо, повторённое несколько раз, уже не казалось таким эффектным, тем более что, в отличие от других, первых, ярких кукол, безликая лишь слабо пискнула и протянула Баррабе свои тонкие ручки. Он почти равнодушно погладил её по голове, позволив сесть рядом с остальными.

В этот момент снаружи раздался громкий треск, а потом слабый вскрик. Барраба резко обернулся и бросился к окну. Друзья наверху застыли, боясь пошевелиться. Уж они-то сразу поняли, что произошло: Марио, устав караулить, решил взобраться на крышу, но, поскольку совершенно не умел лазать по деревьям, сорвался и упал. Затем до них донёсся шелест, будто что-то большое и неуклюжее ломилось сквозь кусты. Это Марио улепётывал подальше от опасности.

Барраба схватил мешок и свистнул. Куклы кинулись к нему и быстро забрались внутрь мешка. Завязав его, Барраба бросился прочь, грохоча по лестнице сапогами. Куклы в мешке бились друг о друга со стеклянным звоном. С высоты крыши друзья увидели, как Барраба выбегает из дверей и, петляя, словно заяц, скрывается в темноте бедных переулков с невероятной для человека его габаритов скоростью. Миг — и его уже не было.

— Чёртов Марио! — зло произнёс Маттео.

— Ой, ладно, — отмахнулся Карлито. — Мы успели увидеть всё, что хотели. Разве что теперь мы не знаем, где живёт Барраба, но он явно оживлял кукол не просто так. Это значит, что в ближайшее время мы увидим представление.

— Давайте спускаться, — предложила Алиция. — Больше здесь делать нечего.

Маттео едва не сорвался, когда плети плюща порвались под его руками, но успел вовремя схватиться за ветку дерева. Спрыгнув на землю, он отряхнул штаны, избавившись от пыли и паутины. Карлито помог Алиции встать на ноги, Бэзил оказался внизу раньше всех, вновь поразив Маттео своей ловкостью и гибкостью.

— Думаю, нет смысла ждать Марио, — сказал Карлито. — Ну что? По домам?

— Погоди, — прервал его Маттео. — Я хочу посмотреть.

— Ты сверху не нагляделся?

Маттео не удостоил друга ответом и торопливо побежал в пустой дом. Карлито, пожав плечами, последовал за ним, обернувшись в дверях. Алиция покачала головой. Бэзил тоже остался снаружи, не испытывая никакого желания осматривать комнату, где только что происходила магия.

Светильник всё ещё горел. На столе Маттео увидел пустой флакон из-под эликсира, а ещё какую-то многократно сложенную и расправленную бумагу с полустёртыми письменами. Бумага была настолько старой, что давно порвалась на сгибах. Маттео показалось, что он не может разобрать текст только потому, что чернила давно выцвели и размазались, но потом до него дошло, что буквы складывались в какие-то старые, наполовину забытые слова. Карлито тоже склонился над листком и нахмурился.

— Ничего не понимаю, — признался он. — Вроде бы тут что-то говорится о волшебной стране, дверь в которую открывается каким-то ключом.

— Золотым ключом, — поправил Маттео. — Вот. Видишь? Тут сказано: золотой ключ.

— Я бы сказал, что волшебства не бывает, если б только что не видел что-то странное, — нервно ответил Карлито. — Пойдём уже отсюда. Здесь и правда нечего делать.

— Погоди, — отмахнулся Маттео и взял в руки пузырёк, поглядев на его содержимое сквозь стекло. На дне толстостенного флакона осталась ровно одна капля волшебного зелья. Сунув пузырёк оторопелому Карлито, Маттео залез в карман и вытащил из него желудёвую куклу, одну из неудачных, которая не годилась для представлений: жёлуди были слишком маленькими, местами червивыми, а шапочка на голове держалась на честном слове. Положив куклу на стол, Маттео занёс над ней флакончик с эликсиром, где перекатывалась последняя драгоценная капля.

— А вдруг не хватит? — жарко прошептал Карлито в ухо. — Он ведь целую ложку им на головы выливал.

— Надеюсь, хватит, — ответил Маттео. — Наша кукла вон какая маленькая.

— Только не пролей, — прошептал Карлито.

Забыв, как дышать, Маттео поднёс горлышко флакона к желудёвой голове куклы и вылил последнюю каплю на круглый плод. Пальцы Карлито впились Маттео в плечо, но он не обратил на боль никакого внимания. Вероятно, друзья что-то сделали не так, ведь с крыши они видели лишь затылок Баррабы и могли упустить какую-то деталь, например произнесённое заклинание, ведь его куклы оживали почти мгновенно. Красноватая жидкость впиталась в жёлудь, но больше ничего не происходило.

— Не вышло, — вздохнул Карлито. — Мало, наверное...

Нитяные ножки куклы дрогнули. Затем она пошевелила руками, а потом подпрыгнула и встала на некрепкие ножки. Сделав несколько шагов вокруг себя, кукла окончательно запуталась и рухнула, не издав ни одного звука.

— У неё лица нет, — сказал Карлито. — Она не видит, куда идёт!

Маттео не слышал. Он был в полном восторге. Протянув руку, он осторожно ткнул пальцем в куклу. Та подскочила, мгновенно размотала спутанные нити-ноги и агрессивно замахала ручонками. Отступив на краю стола, желудёвый человечек тщетно пытался сохранить равновесие, после чего свалился на пол и быстро скрылся в тёмном углу.

— Лови его! — крикнул Маттео, но где там! Человечек, даже не имея глаз, оказался невероятно проворным, а его крохотные размеры позволили ему ускользать от преследователей. Карлито побежал на другой конец комнаты, чтобы не дать человечку удрать, но тот ловко прошмыгнул у него прямо между ног и, обвив голову-жёлудь нитяными руками и ногами, бодро поскакал вниз по ступенькам. Друзья бросились за ним, но на последнем пролёте лестницы остановились и замерли.

В дверях стоял Барраба и, щурясь, вглядывался в темноту. Желудёвый человечек подлетел прямо к его ногам, развязал руки-ноги и поднялся. Кукольник с изумлением уставился на побочный эффект своей деятельности, а затем поднял ногу и попытался раздавить. Словно что-то почуяв, желудёвый человечек отпрыгнул в сторону, стукнулся о дверной косяк и выскочил наружу, мгновенно скрывшись в траве. Барраба кинулся было вдогонку, но, сделав всего шаг, развернулся и с подозрением уставился на тёмную лестницу, а потом, подхватив валяющуюся на полу палку с торчащими гвоздями, начал осторожно подниматься по ступенькам.

— Бежим! — жарко прошептал в ухо Маттео Карлито.

Они кинулись наверх, уже не скрываясь. С рёвом Барраба бросился следом. Проскочив на второй этаж, друзья выскочили на балкончик сквозь разбитое стекло на двери, обдирая руки и ноги о занозы и осколки стекла. Из коридора доносился топот кукольника, готового разобраться с похитителями его тайны. Бросив друг на друга отчаянные взгляды, друзья с приглушённым криком прыгнули вниз. Карлито глухо ахнул, приземлившись на покалеченную руку, Маттео повезло больше. Они кубарем откатились в кусты и затихли. Барраба показался на балконе и уставился вниз, пытаясь разглядеть во тьме своих врагов. Ничего не увидев, он подхватил палку и побежал вниз. Едва он скрылся с балкона, как Маттео и Карлито помчались прочь, стараясь убраться от кукольника подальше. Никто из них не подумал о желудёвой кукле, которая делала то же самое и вслепую удирала как можно дальше от опасности.