Капитали$т: Часть 4. 1990

Глава 1

Теперь у меня есть собственный кабинет. Небольшая, но довольно уютная комната, на втором этаже. В углу у окна стоит двухсоткилограммовый сейф. Рядом — шкаф, заваленный бумагами, громадный письменный стол производства ГДР — мое рабочее место. На столе телефон — обычный рижский VEF, простенький, но зато с автоматическим определителем номера. Здесь же, на столе, пришелец из мира высоких технологий — IBM 386 с VGA-монитором. На компьютере у меня установлены очень важные и нужные программы — «Tetris», «Sim City» и «Barbarian». На окнах цветы — куча кактусов, обязательное «денежное дерево» и еще какие-то экзотические, неизвестные мне, но зато хорошо известные Люсе, которая, собственно, за ними и ухаживает. Еще у меня стоит японский двухкассетник «Sharp», и иногда я врубаю «Металлику» на полную катушку. У сотрудников примета — если в кабинете грохочет «металл», значит настроение у начальства так себе и лучше его по пустякам не беспокоить.

Кабинет мой находится на втором этаже старого купеческого дома дореволюционной постройки. Здесь раньше была какая-то малозначительная организация, которая долго трансформировалась, распадалась и меняла названия, пока, наконец, не исчезла вовсе. Теперь в доме бывшего купца и промышленника расположилась весьма значительная организация — кооператив «Астра». Мы арендуем его за смешную сумму, о которой и говорить неприлично. Решение вопроса с арендой в исполкоме обошлось нам в два ящика водки и три бутылки коньяка. Практически бесплатно. Впрочем, мы сделали приличный ремонт. Приличный, конечно же, в том понимании, которое имело место в году одна тысяча девятьсот девяностом...

Водка! Мы — обладатели ценнейшего ресурса, мы не только богаты, но и влиятельны, мы процветаем и с уверенностью смотрим в будущее, потому что у нас есть водка. Простая бутылка водки решает множество вопросов. С ее помощью запросто можно подкупить, например, пожарного инспектора. Или участкового. Ящик водки решает вопросы более существенные. С помощью ящика водки я могу договориться о поставке на завод зерна. Или напечатать в типографии нужное количество этикеток. Ящик водки на советского человека в девяностом году производит гораздо большее впечатление, чем чемодан денег, это я могу сказать по собственному опыту. Чемодан денег — это недоверчивое удивление, а водка — восторг!

Наш кооператив разрастается, в соответствии со всеми законами великого Паркинсона, как и положено любой нормальной бюрократической организации. Даже я не могу сказать точно, сколько у нас работает людей в тот или иной момент времени. Если меня спросить об этом, то я пожму плечами и отвечу: «Где-то человек двадцать. Наверное. Это не считая смежников, конечно».

Мы разрослись, расширились и углубились. У нас появился свой собственный, а не приходящий главный бухгалтер — миниатюрная женщина лет пятидесяти, Мария Степановна Воронкова. Очень деловая, немногословная и тихая дама, имевшая громадные связи в финансовой сфере региона. Я не мог не отметить ее дальновидность, Мария Степановна уволилась из «системы», наплевав на потенциальные льготы, выслуги и прочие плюшки, и устроилась в частную контору. Она зарабатывает у нас в десять раз больше, чем на своей прошлой должности и, кажется, вполне довольна. А мы не имеем никаких проблем с отчетностью.

Серега в нашей конторе занимается производственными вопросами — помимо производства пленки у нас появился и небольшой столярный цех, производящий как оконные и дверные блоки, так и всякую мелочь типа декоративной рейки и плинтусов. Товар, естественно, расходился нарасхват. Серега купил-таки новую «девятку», отпустил усы и набрал килограммов десять. Он долго привыкал к роли советского капиталиста и, наконец, привык.

Мой одноклассник Валерик занимается сбытом, снабжением и лотреей. За последнее время он тоже повзрослел, появилась в нем какая-то солидность, а больше всего на свете он хотел походить на гангстера. Причем, голливудского. Отсюда и любовь к дорогим костюмам, прилизанным прическам и золотым цепям. Впрочем, Валерик без проблем мог позволить себе реализацию любых причуд.

Охранник Боря продолжает работать у нас и даже делает карьеру. Теперь он официальный начальник охраны — под его началом пятеро крепких парней, работающих посменно.

Водка! Мы получаем с завода полторы тысячи бутылок ежедневно — это наша доля за то, что помогли Григорию Степановичу Бубенцову решить потенциально нерешаемые проблемы. Все эти полторы тысячи ежедневных бутылок оптом выкупает у нас Евгений Михайлович Лисинский, причем до торговых сетей они не доходят — водкой барыжат таксисты и цыгане, водка меняется на другие товары, водка реализуется по двойной (а то и больше!) цене через кооперативные кафе и рестораны. Водка — всеобщий эквивалент, она нужна всем и всегда, водки постоянно не хватает, и сколько ее ни бери, все равно два раза бегать! И Евгений Михайлович очень хорошо понимает это. В конце Перестройки кто владеет водкой, тот владеет миром.

Григорий Степанович Бубенцов тоже процветает. Он опутал завод сетью кооперативов, которые, используя механизмы хозрасчета, активно перекачивают бабло из государственного сектора в частный и зарабатывает безумные деньги. Время от времени, связанные с Григорием Степановичем предприятия попадают в сферу внимания криминала, и тогда Бубенцов вызывает меня к себе и сообщает небрежно, что «появился один вопросик, требующий проработки». В последнее время криминал размножается ударными темпами, буквально не по дням, а по часам, так что «вопросики» появляются все чаще и чаще. В зависимости от ситуации, я звоню либо Матвею, либо Гусару, сбоев эта система пока еще не давала.

Григорий Степанович правит своим заводом, подобно средневековому феодалу. Он и внешне стал похож на какого-то пожилого графа или барона, появилось в его взгляде что-то аристократическое. Впрочем, как говорят, он все чаще дегустирует собственный товар...

Зарабатываем мы примерно тысяч шестьсот в месяц, большую часть из которых дает, конечно, водка. В гараже у нас появилась «двадцать четвертая» Волга черного цвета, купленная у азербайджанских помидорных королей за немыслимые сорок тысяч. Отец почти достроил дом — двухэтажную кирпичную громадину. Валерик вступил в кооператив, с прицелом на новую «двушку». Серега, ко всеобщему удивлению, купил дачу — вот уж кого сложно было заподозрить в любви к сельскому хозяйству! Мы тратим деньги, выплачиваем щедрые премии работникам, помогаем детскому дому, госпиталю инвалидов войны и даже (с подачи Гусара) городской тюрьме, но денег как-то меньше не становится.

Мы столкнулись с проблемой, с которой примерно в это время столкнулся один парень на другом конце мира. Некий Пабло Эскобар Гавирья. И проблема эта звучит как «слишком много наличных». Слишком много, мать их, наличных! Правда, проблема Эскобара имеет несколько иную природу — у него тонны долларов, которые он не может официально потратить так, чтобы не привлечь внимания налоговой службы. Поэтому доллары он закапывает в джунглях и прячет в трущобах. Он реально может повторить судьбу всемирно знаменитого чикагского бандита Альфонсо Капоне и уехать в тюрьму за то, что тратит слишком много. Мы же плевать хотели на финотделы и финуправления, потому что большая часть нашего заработка — банальный черный нал. Нам просто физически нечего купить на наши деньги. А если учесть мое тайное знание того, что скоро вся финансовая система СССР рухнет и буквально «все золото превратится в черепки», то... советские рубли становятся очень проблемным активом. Активом, который нужно немедленно сбрасывать, обменивая на активы более ликвидные и существенные, чем мы с переменным успехом и занимаемся.

Я играл в «Тетрис», когда в двери кабинета появилась Люся и сообщила, что пришел Николай Николаевич, по срочному делу.

— Приглашай... — сказал я со вздохом. Проклятая «палка» никак не приходила и стакан наполнялся блоками. — И сделай нам... я не знаю... кофе?

— Хорошо, — кротко сказала Люся и исчезла.

Мое отношение к Николаю Николаевичу, который все также занимал должность начальника городской милиции, было сложным. Я все еще не мог забыть того, как он буквально столкнул лбами нас с Роговым, спровоцировал конфликтную ситуацию и под шумок убрал Рогова — известного в городе деятеля теневой экономики. С другой стороны, без него мы могли и не справиться с Роговым, да и кроме этого, Николай Николаевич частенько помогал нам и нашим близким, так что... все было неоднозначно.

— Здравствуй, Алексей, здравствуй! — приветствовал меня Николай Николаевич. Он был подтянут, гладко выбрит и одет в очень приличный серый костюм — походил на удачливого американского бизнесмена. — Ты уж прости, что без звонка, проезжал мимо, вспомнил, что поговорить хотел, и вот...

— Здравствуйте, Николай Николаевич! — приветствовал я незваного гостя. — Какие могут быть извинения, что вы... Мы всегда рады...

— Как дела? — осведомился он. — Все в порядке, по нашей линии никто не обижает?

— Да кто нас может обидеть... — развел руками я. — Мы ни с кем не конфликтуем, со всеми мир и дружба...

— Да? — переспросил Николай Николаевич. — А вот я другое слышал...

— Это что же именно? — насторожился я.

Появилась Люся, поставила на стол поднос с кофе и печеньем, и тихо удалилась.

— Угощайтесь! — пригласил я Николая Николаевича. — Так кто это на нас зуб точит, что за негодяй, расскажите!

Николай Николаевич отпил кофе и важно посмотрел на меня.

— Обком, — сказал он со значением.

Я поморщился. Еще несколько лет назад плохие отношения с обкомом для любого руководителя означали потерю должности, если не хуже... Но не сейчас. Какая-то власть у обкома, безусловно, остается, но былого могущества уже нет.

— Обком звонит в колокол, — пошутил я. — И что же не нравится уважаемым товарищам? Чем вызвали мы их высокий гнев?

— Зря скоморошничаешь, — сказал Николай Николаевич строго. — Вот вы с демократами дружите, средства им даете. Они газетенку свою подметную выпускают и в ней грязь льют и на обком, и на советскую власть. Это тоже не дело!

Мы действительно давали деньги демократам, а на главного городского демократа имели даже некоторый компромат. Я рассчитывал использовать его некоторое время спустя, когда эти самые демократы получат реальную власть. А обкому, оказывается, не нравится...

— Николай Николаевич, — сказал я дипломатично. — Мы со всеми дружим, вы же сами знаете! Куча людей приходит, просит помощи, мы помогаем кому можем. А что касается свободной прессы и всего такого... вы же сами все прекрасно помните! Как потерял должность товарищ Бубенцов, например. Не те времена сейчас. Да и вообще, обком к нашей фирме отношения не имеет. Парткома у нас на предприятии нет, как вы знаете. Я был бы рад, если бы они занимались своими делами, а в наши не лезли...

Николай Николаевич пожал плечами.

— Алексей, а ты мне зачем все это говоришь? Смотрите сами. Мое дело — предупредить.

— Я благодарен вам, Николай Николаевич, за предупреждение. Хорошо, чтобы не нервировать товарища Токарева, на демократических тусовках появляться не буду. Можете сказать, что я с ними порвал. Окончательно и бесповоротно.

— Ты, Алексей, как маленький, честное слово, — сказал Николай Николаевич язвительно. — Ты с этими... деятелями коньяк по кабакам пьешь, а того не знаешь, что они в комитет стучат даже не через одного, а четверо из пяти! Заслуженные агенты, у каждого за плечами считай по бараку зеков, сдавали оптом и в розницу — студентиков, неформалов волосатых, своих же коллег сдавали, за книжечку, за разговор неосторожный, образ мыслей невосторженный, а то и просто — ни за что!

Я обреченно вздохнул.

— Николай Николаевич, ну что вы, честное слово? Вы хотите сказать, что демократы наши доморощенные — не ангелы? Так это мне хорошо известно. — Я улыбнулся. — А некоторые подробности я лучше комитета знаю. Только... ну и что из того? Я и сам не ангел, да и вы тоже, и товарищи из обкома, и еще выше...

— Ладно... — сказал Николай Николаевич, — проехали. Есть еще новость. Меняется начальник ОБХСС. Прошлый был моим человеком, ну ты в курсе... а этот — пришлый. Варяг. — Николай Николаевич поморщился. — Новая метла, сам понимаешь, будет стараться мести чисто, хотя бы на первых порах. Так что... осторожнее. С одной стороны, обком вами не доволен, с другой — новый «бэх». Два и два можешь сложить?

— Могу, — сказал я грустно. — Николай Николаевич, а может быть товарищу первому секретарю денег дать? Как вы думаете, возьмет? А то ему и правда обидно, демократам даем, а обком пасется...

Николай Николаевич посмотрел на меня снисходительно.

— Это ты, Алексей, газет перечитал. Это может в Средней Азии или Закавказье такое. А у нас — нет. Не берут в обкоме деньгами. Борзыми щенками — могут, это есть. Стройматериалы там... все же строятся сейчас, или еще каким дефицитом. Да и чего ты у меня спрашиваешь? У отца спроси, он тамошние нравы лучше меня знает...

— А что касается этого ОБХСС, — сказал я, — то нам бояться нечего. Люди мы в высшей степени законопослушные, ни единой народной копейки к рукам нашим не прилипло!

Николай Николаевич сморщился, будто от зубной боли.

— Все, Алексей, — сказал он. — Поеду, спасибо за кофе!

— И вам спасибо, Николай Николаевич! — радушно ответил я. — Всегда вам рады, заходите, как возможность появится.

Николай Николаевич вышел из кабинета, а я задумался. Внимание обкома к нашей скромной конторе — это, конечно, плохо. Но не смертельно. Партийный аппарат полностью дезориентирован — функционеры растеряны, правила меняются каждый день, что можно, а чего нельзя — непонятно. Так что, недовольство товарища Токарева — это личная проблема товарища Токарева. И ничья больше. А если товарищ Токарев попытается на нас наехать, то спустим на него Борис Борисыча Пантелеева. Борис Борисыча хлебом не корми, а дай побороться с проявлениями авторитарного управления, вот пусть идет и борется. Тем более, что бабок мы в него вложили действительно немало. И пофиг, агентом каких разведок является Борисыч, лично мне это глубоко безразлично. Если берет у нас, то должен идти и отрабатывать.

А что касается нового начальника ОБХСС... это может быть проблемой, конечно. Только это проблема в первую очередь для Григория Степановича Бубенцова. Он директор предприятия, он имеет дело с этой самой социалистической собственностью, вот пусть и беспокоится. Но вообще, конечно, новости — так себе. Собственно говоря, плохих новостей в последнее время хватало. Снабжение становилось все хуже и хуже, в магазинах иссякали даже стратегические запасы консервов, а цены на рынке росли буквально каждую неделю. «Черный» курс доллара тоже радовал — если год назад мы могли купить «вечнозеленый» рублей по десять-двенадцать, то сейчас он уверенно двигался к двадцати. Официальный курс до последнего времени равнялся все тем же шестидесяти восьми копейкам, что и раньше. Стабильность — признак СССР, чего уж...

Впрочем, партия и правительство внезапно озаботились серьезной проблемой — нужно же создавать свой собственный советский валютный рынок! И начли создавать, и даже ввели коммерческий курс доллара! Аж по рубь восемьдесят за «вечнозеленый». Конечно же, сказочно обогатились на этом те, кто имел возможность купить по такой цене. Очень немногие. Начинающие советские «фирмачи» дико завидовали этим небожителям — приближенным к руководству Минфина и КГБ.

Но это были проблемы ожидаемые, гораздо хуже — всякая гадость, которая случается внезапно...

Глава 2

В тот день мне позвонил Григорий Степанович Бубенцов и попросил о встрече. Я со вздохом согласился — подобные просьбы обычно не предвещали ничего хорошего. Встреча была назначена на пять часов, в ресторане «Театральный». Сам я в последнее время недолюбливал рестораны — в государственных заведениях уровень обслуживания и ассортимент блюд менялись отнюдь не в лучшую сторону. Да и слишком много в последнее время стало появляться в злачных местах бандитов и крепких молодых людей, изо всех сил стремящихся походить на бандитов. Драки и разборки чуть ли ни каждый вечер, милицейские облавы и задержания... все это никак не способствовало культурному отдыху, и приличная публика ресторанов начала потихоньку сторониться. Да и доходы приличной публики, прямо скажем, не соответствовали...

Даже в знаменитом «Подснежнике», традиционном месте сбора неформальной молодежи, стало не так вольготно, как еще пару лет назад. Рядом с «Подснежником» открылся бар, в котором любил заседать криминальный элемент — там постоянно кого-то били, приезжала милиция, и под горячую руку зачастую попадали мирные художники, металлисты и панки.

В «Театральном» было как-то непразднично, вместо удалого купеческого загула или богемной расслабухи, царила атмосфера всеобщей напряженности и настороженности. Напряженные и настороженные люди пили, закусывали, напряженно и настороженно слушали музыку, общались и даже танцевали, не выходя из режима настороженности, как будто неведомая опасность могла обрушиться на них в любой момент, а особенно — во время праздной расслабленности.

Григорий Степанович уже ждал меня — мрачный и, кажется, слегка выпивший, он пил кофе.

— Здравствуйте, Григорий Степанович! Очень рад вас видеть! — развязно поздоровался я.

Григорий Степанович важно кивнул. Если он и был рад меня видеть, то радость свою у него получалось очень хорошо скрывать.

— Садись! — махнул он рукой на свободное место. Я последовал его указанию, прикидывая в уме, о чем же хочет поведать товарищ Бубенцов. А товарищ Бубенцов был не в духе, он прихлебывал кофе и мрачно сопел. Через некоторое время он, напившись и насопевшись, начал небольшими дозами выдавать информацию.

— Ты, Алексей, племянника моего знаешь? Ну Жору!.. Ну кооператив «Луч» же! Слышал?

Я на мгновенье задумался и вспомнил. Жора Кооператив «Луч». Парень — мелкий, усатый, с мажорскими замашками. Большой любитель золотых украшений. Лет тридцать. Ничем выдающимся, кроме родства с Григорием Степановичем, не отличился. Кооператив «Луч» занимается транспортными перевозками, плотно сидит на заводе — оказывает транспортные услуги. Гребет деньги лопатой. У него с десяток грузовиков, которые то ли арендует у какой-то автобазы, то ли просто присвоил. Я видел этого Жору несколько раз на заводе — примитивнейшее существо с громадными амбициями и непомерными понтами.

— Слышал... — кивнул я. — И даже шапочно знаком, на заводе пересекались...

— Шапочно, да... — протянул задумчиво Григорий Степанович. — Жора, откровенно говоря, парень непутевый. В семье, как говорится, не без урода. Рестораны там, девочки... Жениться не хочет!

Я, изобразив на лице осуждение, сочувственно покачал головой. Куда клонил Григорий Степанович было пока неясно.

— Ну, какой бы он ни был, а... Племянник! — продолжил Бубенцов. — Родная кровь, сестрин сын... Вот к делу его приобщил... Грузовики, перевозки... Ну ты понял!

Еще бы не понять, усмехнулся я про себя. Заводские деньги списываются на транспортные расходы, но из семьи не уходят. Хозяйственный, все же, мужик Григорий Степанович! Развел непотизм и семейственность на вверенном предприятии. Журнала «Крокодил» на него нет...

— Понимаю, Григорий Степанович, — сказал я дипломатично. — А что случилось?

— Да ты погоди, — поморщился Бубенцов. — Сейчас дойдем. Присторил, значит, я его к делу... работает, деньги зарабатывает и предприятию польза! Остепенился даже, машину купил. И вот, понимаешь, на днях началась уголовщина!

В этом месте я насторожился.

— Пришли к нему на работу, понимаешь... какие-то хмыри. Говорит — молодые совсем. Аж пять человек... — Григорий Степанович гневно замолчал.

Ага, подумал я. И снова здравствуйте! В кооперативах, связанных с Григорием Степановичем, подобные ситуации возникали несколько раз, но все проблемы мы решали дипломатическим путем. Больших сложностей не возникало.

— Пришли и говорят — не хотите ли, многоуважаемый, воспользоваться нашими охранными услугами? Напрямую не угрожают, понимаешь? Хитрые!

Я понимал. В многочисленных фильмах об эпохе девяностых все было именно так. Можно сказать — классика!

— Ну, Жора им отвечает, мол, нет, нам не нужно. А те извинились, говорят — нет так нет. Визитку оставили, сказали — если передумаете, то звоните. И что ты думаешь? Той же ночью у Жоры гараж сгорел. С новой машиной. Представляешь себе?

— Ужасно! — сказал я с чувством.

— Машина новая, жалко, — мрачно повторил Григорий Степанович.

— Николаю Николаевичу звонили? — спросил я.

Бубенцов махнул рукой.

— Николай в отъезде сейчас. Да и вообще, что-то он в последнее время... как у них в милиции заведено?.. Вот убьют, тогда и приходите! А с генералом новым я не знаком, просить у него не могу, сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул я. — И в милицию не обращались?

— Э... Милиция-полиция... начнут вопросы задавать — кооператив, туда-сюда... Зачем нам оно нужно? А нужно, чтобы неформально этот вопрос проработать. А то — как же так можно-то?! — с негодованием воскликнул Григорий Степанович. — Сегодня гараж спалили, а завтра? Жорка хоть и дурак, но все же свой. Жалко, если что, хоть и дурак... Так или нет?

— Так, — вздохнул я. — Только сразу вам скажу, Григорий Степанович, компенсировать машину скорее всего не получится.

— Да хрен с ней, — поморщился Бубенцов. — Машина — что? Кусок железа! А нам люди важны, чтобы с людьми все в порядке было! Ты понимаешь, Алексей? Я всех этих уголовных дел не знаю и знать не хочу! В общем, вы там подумайте, что можно сделать. Нужно, чтобы неформально решить.

— Решим, — сказал я уверенно. — Вы мне телефон вашего племянника оставьте, мы с ним созвонимся и все решим. Он, кстати, где сейчас?

— Дома сидит, — сказал Григорий Степанович. — Сидит и боится, что похитят... черт его знает, может и правильно боится...

— В таком деле лучше перебдеть, — сказал я. — Но вы не беспокойтесь, проблему решим в ближайшее время!

— Рассчитываю на тебя, — сказал Бубенцов. — А сейчас извини, пора мне.

Мы с Григорием Степановичем попрощались, и он степенно удалился. А я остался за столиком — пить кофе и думать. С одной стороны — ситуация совершенно заурядная. Можно сказать, штатная. Рэкетиры гоняются за кооператорами, в надежде срубить копеечку. И зачастую, чего уж греха таить, применяют силовые методы. Самые разные. Те, которые поглупее, могут просто побить, сломать челюсть и пару ребер. Если бы с племянником Григория Степановича произошло что-то подобное, то я бы вообще не заморачивался. Более умные и развитые больше ставят на психологическое насилие без членовредительства. Например, могут закрыть в подвале или гараже на сутки-другие. После такого даже самые несговорчивые гарантированно ломаются. В случае с племянником Жорой мы, похоже, имеем дело с более умными. Прямо не угрожали, общались вежливо, но гараж сожгли в ту же ночь... Обычно на структуры Григория Степановича наезжали бандиты не самые интеллектуально развитые. Как правило, всей их изобретательности хватало на то, чтобы толпой нагрянуть в офис и угрожать директору. Потом уже приезжали мы и объясняли, что так делать нельзя.

Криминальный мир того времени находился в стадии бурного формирования. Небольшие банды по пять-семь человек появлялись чуть ли ни каждую неделю. Они постоянно находились в движении — объединялись, распадались, дружили с кем-то и против кого-то... А занимались не только вымогательством, но и банальными грабежами, угонами, похищениями, крутили наперстки — зарабатывали кто во что горазд. На постоянной основе охранно-рэкетирской деятельностью занимались немногие, само понятие криминальной «крыши» только появлялось, а большинство бандитов предпочитало найти коммерсанта послабее и отобрать у него все, что возможно. Типичные советские бандиты рассуждали так — ты нам платишь за то, что мы тебя не трогаем, а с другими разбирайся сам.

Мои приятели-тяжелоатлеты Матвей и Андрей рассуждали иначе — они довольствовались сравнительно небольшими деньгами от подшефных, обеспечивая за это неприкосновенность от других бандитов. Именно поэтому им почти никогда не приходилось применять насилие против коммерсантов, даже более того — коммерсанты шли к ним сами. Так что, беспредел новых и неорганизованных коллег был даже на руку близнецам — напуганные коммерсанты были рады сравнительно цивилизованной «крыше».

Я позвонил племяннику Жоре прямо из ресторана, от администратора. Трубку снял сам племянник.

— Алло! — сказал он озабоченно.

— Это Алексей, партнер Григория Степановича, — представился я. — Он вас должен был предупредить...

— Да, да! — откликнулся он.

— Сделаем так, — сказал я, — сейчас вы позвоните вашим новым знакомым и договоритесь о встрече.

— Нет! — с пылом воскликнул Жора. — Нет! Это страшные люди! Это... вы не представляете!

— Очень хорошо представляю, — успокаивающе сказал я.

— Они!.. Сожгли!.. — в голосе Жоры послышались истерические нотки.

Я поморщился. Вот только истерики мне сейчас не хватало...

— Послушайте, пожалуйста, — сказал я, — чтобы решить вашу проблему мы должны встретиться с этими людьми. Иначе ничего не получится.

— Может вы сами позвоните? — спросил Жора. — Я вам телефон дам... А?

Я мысленно выругался.

— Нет, — сказал я с напором. — Так не пойдет. Телефон оставили вам?

— Мне, — подтвердил Жора.

— Вот и звоните. Скажете, что нужно встретиться и все детально обговорить. Разговаривать нужно спокойно, без лишних слов. Назначить время — например, на завтра, часов на шесть, в вашем офисе. Где он у вас, на Московской, кажется?

— На Московской, — подтвердил Жора.

— Ну вот и все. Завтра мы встретимся и обо всем договоримся. Беспокоиться вам не о чем.

— Точно? — спросил Жора с надеждой в голосе.

— Сто процентов, — покривил душой я. Ста процентов в таких делах не бывает.

— Ну... ладно! — сдался Жора. — Я им позвоню и договорюсь на завтра. Часов на шесть.

— Отлично! — сказал я. — Позвоню позже и узнаю, о чем вы там договорились. Мне еще в одно место нужно заехать. Вы спать не ложитесь еще?

— Какой там сон... — вздохнул Жора.

Развязавшись с племянником Жорой, я отправился к своему новому знакомому — Марлену Александровичу Шмидту на квартиру. Марлен Александрович в своем кругу слыл непререкаемым авторитетом. Этот удивительный человек владел множеством профессий — искусствовед, реставратор, художник, археолог... В свое время он успешно защитил диссертацию по русской иконографии девятнадцатого века, где-то преподавал, чего-то реставрировал, не вылезал из музейных «запасников» и архивов... Марлен Александрович вполне мог стать профессором, а то и академиком, но не сложилось — поразительно разбираясь в искусстве, он, как это часто бывает, был слишком фанатично увлечен работой, в ущерб карьере, так что, в положенное время Марлена Александровича с почетом и наилучшими пожеланиями выперли на пенсию.

Оказавшись на свободе, Марлен Александрович растерялся. Он не мог понять, что делать с этой самой свободой и зачем вообще она нужна?.. Скорее всего, он бы мирно спился у себя в однокомнатной квартирке, но к счастью, один из его студентов оказался деловым парнем — он имел какое-то отношение к нелегальному обороту антиквариата и ввел Марлена Александровича в круг коллекционеров. А те уже по достоинству оценили его профессиональные качества и — главное! — немыслимую в этих кругах бескорыстность. Так, Марлен Александрович стал одним из наиболее востребованных экспертов у подпольных коллекционеров антиквариата.

К закату перестройки Марлен Александрович был уже довольно заметной фигурой на рынке антиквариата, своего рода справочное бюро — он очень хорошо знал, что, у кого и почем можно купить. Он мог бы стать очень обеспеченным человеком (как в свое время мог бы стать профессором, а то и академиком), но материальная сторона его интересовала мало, он жил все в той же своей однокомнатной квартирке, довольствовался магазинными продуктами, а почти весь заработок тратил на предметы старины.

Я познакомился с ним случайно — в прошлом году у нас собралось большое количество наличных рублей, которые нужно было во что-то вкладывать, и я решил обратить внимание на антиквариат, который со временем не дешевеет, а совсем наоборот. Были наведены справки, и все знающие люди в один голос рекомендовали мне Марлена Александровича. Выйти на Шмидта не составило особого труда. Я представился начинающим коллекционером со средствами и предложил сотрудничество: Марлен Александрович покупает для меня интересные вещи и получает свою комиссию в десять процентов. Марлен Александрович снисходительно согласился, и уже через несколько месяцев моя квартира стала напоминать антикварный салон...

Вот и сегодня я ехал к Марлену Александровичу, чтобы узнать, нет ли для меня чего интересного...

— А... Алексей? — приветствовал меня Марлен Александрович. — Я и позабыл, что мы встречаемся сегодня. Заработался! — Он кивнул в сторону рабочего стола, на котором стояла черная от времени икона. — Строгановская школа, семнадцатый век! — гордо сказал он. — Лежала на чердаке с тридцатых годов... И вот теперь обретает вторую жизнь!

— Продается? — поинтересовался я.

Марлен Александрович наградил меня укоризненным взглядом.

— Ни в коем случае! Меня попросили...

— Понимаю, — улыбнулся я.

— А из того, что вас могло бы заинтересовать, Алексей... Ройхман продает коллекцию саксонского фарфора. Середина девятнадцатого, ничего выдающегося, но есть несколько очень приличных вещей.

— Почем? — спросил я деловито.

Марлен Александрович вздохнул. Он не любил, когда о вещах говорили без почтительности.

— Сейчас посмотрю... кажется, пятнадцать... Или... — Марлен Александрович покопался в блокноте и объявил: — Все верно, пятнадцать! И я советую вам приобрести, Алексей, пока никто не перебил, на рынке сейчас — сам знаете, полный штиль, никто не хочет продавать, потому что деньги — ну что деньги?.. Да вы сами все понимаете.

Я молча полез в портфель, вытащил две пачки денег и положил их на расшатанный журнальный столик.

— Десять и пять — итого пятнадцать, — сказал я.

Марлен Александрович застенчиво улыбнулся и накрыл денежные пачки пожелтевшим номером «Комсомольской правды».

— Вот и прекрасно, — сказал он. — Там, знаете ли, есть такая фигурка — охотник с собакой. Жуткое мещанство, конечно, но есть в ней что-то...

— Это все, Марлен Александрович? — спросил я.

Марлен Александрович на секунду задумался.

— Ах, простите! Совсем из головы вылетело!

Из хаоса, царящего на тумбочке, он безошибочным движением выхватил небольшой пакетик. Заблестело золото — царские десятки.

— Просят дороговато, — извиняющимся голосом сказал Марлен Александрович. — По тысяче рублей за штуку. Но я обратил внимание на сохранность! Такую редко встретишь!

— Берем, — кивнул я и снова полез в портфель.

— А насчет фарфора, загляните ко мне денька через три! — улыбнуся мне на прощание Марлен Александрович. Ему явно не терпелось выпроводить меня, чтобы снова окунуться в работу. Я не возражал, мне еще нужно было созвониться с племянником Жорой и Матвеем для организации завтрашней встречи — в девяностом году их еще не называли «стрелками»...

Глава 3

Уже из дома я позвонил племяннику Жоре, который должен был договориться о встрече с наехавшими на него бандитами. Тон Жоры, к моему удивлению, совершенно изменился.

— Я позвонил! — явно гордясь собой, сказал он. — Позвонил и договорился на завтра. На пять вечера!

— А они чего? — спросил я.

— А чего они?.. — пренебрежительно спросил Жора. — Сказали, что придут. Все правильно, так и нужно было?

— Да, все верно, — сказал я.

— Только я еще хотел спросить... — Жора на мгновенье снова стал растерянным. — Можно, чтобы меня там не было? Ну вы же все равно сами все решите, верно? Зачем я вам там нужен?..

Я обреченно вздохнул. По большому счету, Жора там действительно был не нужен, все вопросы так или иначе решились бы без его участия.

— Ладно, — сказал я. — Мы к половине пятого подтянемся, встретишь нас и можешь быть свободен.

— Отлично! — с облегчением выдохнул Жора.

— Ага, — сказал я. — Все, до завтра.

После разговора с Жорой, я позвонил Матвею и в нескольких предложениях обрисовал ему ситуацию.

— Решим, — сказал Матвей уверенно. — Задолбали, мля! Особенно малолетки — понасмотрятся фильмов дурацких про мафию и начинают себя охренеть крутыми мафиози считать. Так что, решим, не боись!

— Часа в четыре к нам подъезжайте, — сказал я. — Оттуда двинем к этому племяннику на Московскую. Плохо только, что мы не знаем, кто это такие.

— Да похрен! — Матвей был решителен и суров. — Обломаем любых! Как говорится, на чужой каравай рот не разевай!

Мы попрощались, и я включил программу «Время» — обновленную и перестроившуюся, с новой заставкой и с новой музыкальной темой. Все было хорошо и прекрасно. Вожди республик договариваются с Москвой о новых принципах взаимодействия. Вожди хотят, чтобы внешнеэкономическая деятельность, особенно — квоты и лицензирование, определялась не на уровне Москвы, а на уровне республик. Я усмехнулся — ну естественно. Квоты и лицензии — огромные деньги для тех, кто их распределяет. И — главное! — валюта. Еще вожди хотели раздел собственности — вот здесь республиканская, а вот здесь — союзная. Тоже солидная кормушка. Ельцин — председатель Верховного Совета РСФСР — ездит по республике, зарабатывает политические очки. Летает, верный своим принципам, не на персональном самолете! Обычным рейсом «Аэрофлота»! Его любят вообще все. Любит номенклатура — в глазах встречающих в аэропорту товарищей любовь, верность и радость. Любят журналисты — он долго и охотно общается с ними. Любят и простые советские граждане. Восходящая звезда. Новый кумир. Что интересно — программа «Время» показывает сначала Ельцина, а уж только потом — премьер-министра товарища Рыжкова. Я слегка удивлен. Где цензура, спрашивается? И где субординация? Премьер Союза в советской табели о рангах всяко выше, чем председатель парламента... Николай Иванович посещает предприятия ВПК. Оказывается, они выпускают половину велосипедов в стране. А еще — кастрюли, мойки и швейные машинки. Хорошие, но мало. А вот Горби за время выпуска не показали вовсе. Это интересно. Его уже начали сливать? Или?..

Просмотр программы «Время» нагонял на меня состояние меланхолии. В голове роились ленивые мысли о том, что все тлен, все тщетно, и даже деяния сильных мира сего — большей частью бессмысленная муравьиная возня. И что толку от народной любви, если она настолько скоротечна? Сегодня тебя превозносят до небес, а уже завтра ненавидят и проклинают. Прав был Экклезиаст — все суета и томление духа!

Половина следующего дня прошла в обычной суете и предвкушении будущей встречи. Серега был на адреналине — он рвался в бой. Валерик выглядел расслабленным, словно предстоящая встреча его совершенно не касалась. А меня обуревали двойственные чувства. И вроде бы все было как обычно — мы не первый раз отмазывали от криминала людей Григория Степановича, но что-то было не так...

Матвей со своей бандой не приехал в четыре часа. Что странно, обычно он был точен как «Роллекс». Но его не было. И в десять минут пятого. И в пятнадцать.

— Позвоню «диспетчеру», — сказал Серега и решительно снял телефонную трубку. Диспетчер всегда сидел на домашнем телефоне и отвечал за связь в группировке. В этот раз диспетчер ничем не смог нам помочь, он сам был не в курсе дела.

— Обещал узнать, — сказал Серега с некоторой растерянностью в голосе. — Сказал, что минут десять надо.

— Да елки-палки! Нас уже племянник ждет! Нужно выезжать, — сказал я. Дурные предчувствия начинали сбываться.

— Ни хрена с этим племянником не случится, — махнул рукой Валерик. — Подождет еще, тут ехать минут десять, а встреча на пять. Времени куча. Вообще, может они подъедут сейчас.

Серега нервно поднялся с кресла.

— Ждем звонка. Может там случилось чего.

— Если что, сами съездим, — улыбнулся Валерик. — Вы чего, парни? Мы что, сами какую-то шантрапу не разгоним, не гоните беса! Вот, Борю возьмем, он всех супостатов запугает! Как его увидят — обосрутся! Боря, поедешь с нами рэкет лупить?

— Без базара! — сказал Боря кровожадно, и с удивительной для его комплекции легкостью, вскочил с диванчика.

За последние полгода Боря добавил килограмм двадцать и действительно выглядел устрашающе.

— Там еще двое пацанов у нас на вахте! — важно сказал Боря. — Правда, в средней весовой... — добавил он с сожалением. — Но парни все равно боевые!

— Что ж такое... — нервно проговорил я. — Знали бы, что так получится, с Сенсеем бы договорились и поехали...

— Нахрен, — покачал головой Серега. — Сенсей сначала бьет, а потом разбирается, здесь так нельзя...

Его прервал телефонный звонок. Я поднял трубку.

— Алло! Это диспетчер!

— Слушаю, — сказал я.

— Короче, такое дело... Есть проблема. Пацанов менты забрали.

— Как?! — поразился я.

— Обычно, — сказал флегматичный диспетчер. — Только что пацан позвонил, на барахолку автобус ОМОНа пригнали и загребли всех. Чего, за что — неизвестно.

— Ясно... — сказал я. — Будут новости — звони.

— Позвоню, — пообещал диспетчер и отключился.

Мои партнеры с нетерпением смотрели на меня.

— Чего случилось-то? — спросил Серега.

— Говорит, что Матвея и пацанов менты забрали, — сказал я. — В общем, Валерка прав, нужно ехать самим. И так уже время... Эти может заранее подтянутся, там племянник один...

— Да нормально, — сказал Валерик. — Нас шестеро здоровых рыл, все спортсмены, чего мы, сами не справимся?!

— У тебя есть с собой чего-нибудь? — спросил я Серегу.

Тот хитро улыбнулся.

— А как же! В «девятке» тайник замостырил! Там и лежит! Так что, ништяк!

— Ладно, — сказал я. — Тогда по коням!

Через несколько минут кортеж из двух машин — «девятки» и «Волги», выдвинулся на всех парах в сторону улицы Московской, где находился офис племянника Жоры. Парни из охраны без проблем согласились поучаствовать в предстоящем мероприятии, для них это было не впервой. Тем более, что мы обещали хорошие премиальные. Милиция, задержавшая Матвея, конечно, спутала нам все карты. В самом задержании не было ничего необычного — время от времени их задерживали, а иногда даже показательно, с ОМОНОм, как сегодня, но всегда отпускали без особых проблем.

Мы успели — приехали за десять минут до назначенного времени. Офис племянника Жоры располагался в старой части города в небольшом одноэтажном здании, где раньше располагалось фотоателье. Вывеска у входа гордо гласила: «Кооператив «Луч». В самом офисе никого, кроме перепуганного директора, не было.

— Ну вы даете, парни! — сказал бледный Жора, пожимая нам руки. — Я сижу, вас нет и нет! Я не знаю, что делать! Думал, что все, хана. Не приедете.

— Не боись! — весело подмигнул ему Серега. — Мы тебя в обиду не дадим!

— Все, парни, — выдохнул Жора. — Вы уж тут теперь сами, а я пойду. Не буду вам мешать. Эти с минуты на минуту могут приехать.

— Далеко не убегай, — сказал я. — Вон, в тир сходи, у вас прямо напротив тир классный. Постреляй немного, пригодится в жизни.

— Я ничего такого не знаю! — плачуще сказал Жора. — И оружия с детства не люблю, даже игрушечное!

Сбивчиво рассказав о своем врожденном пацифизме, племянник убежал в неизвестном направлении, а мы расположились в его офисе. Боря нагло занял директорское кресло, которое жалобно запищало под его массой, мы втроем расположились на диванчике, а парни из охраны заняли наблюдательную позицию у окон. Ждали мы недолго, минут пять-семь, пока один из наших наблюдателей не объявил:

— Кажись, гости!

Мы подошли к окну. Перед входом остановилась грязная бежевая «копейка», из которой вывалилась пятерка парней. Мои компаньоны обменялись ироническими улыбками — приехавшие явно не производили впечатление опасных или серьезных людей. Да и автомобиль их смотрелся несолидно, особенно на фоне нашей черной «Волги».

— Зря этот племянник сбежал, — усмехнулся Серега. — От кого тут сбегать, ё-моё!

— Козел этот племянник! — категорически объявил Валерик. — В гости позвал и даже чаю не предложил!

— Тихо! — скомандовал я. Они заходят!

Парни вальяжно зашли в директорский кабинет и с удивлением уставились на нас. С удивлением, но без страха, отметил я про себя. Они были примерно наших лет, одеты броско, но дешево — на двоих китайские короткие куртки из кожзаменителя, еще двое в попсовой индийской джинсе, все усердно жуют жвачку.

— Я не понял, — сказал один из парней, на вид постарше остальных. — Вы кто такие вообще? И где директор?

Он обратился к Боре, приняв его за главного, что и немудрено — Боря сидел на директорском месте, самый здоровый и самый старший на вид. Я видел, что Валерик едва сдерживается от того, чтобы заржать в голос.

— Мы — представители директора, — с дружелюбной улыбкой сказал Серега. — Если у вас есть к нему вопросы, то можете задать их нам.

— Ты, что ли, представитель? — скривился один из парней.

— Представитель! — заверил его Серега. — А вы, парни, рассказывайте, чего приехали, какие у вас вопросы?

— Короче, — сказал тот, что был постарше, — передайте этому козлу, директору, что хана ему теперь. Мы с ним хотели по-хорошему...

— Ага, — сказал я безразличным голосом. — Тачку ему сожгли.

— А это и есть по-хорошему... — посмотрел на меня старший. — Вот если бы этот козел там в багажнике лежал...

Я поморщился.

— Может нормально поговорим? Меня Алексей зовут. Это Сергей, Валера. Нас знают в городе. А вы кто такие?

— Паспорт показать? — усмехнулся один из парней.

— В кругу приличных людей полагается представляться друг другу, — сказал я. — А паспорта ваши нам не нужны, мы не менты.

— Короче, так, — обратился ко мне старший. — Мы точно знаем, что этот хрен никому не платит. Теперь будет платить нам. Есть вопросы?

— Этот хрен никому не платит, потому что работает с серьезными людьми, — сказал я.

— С вами, что ли? — улыбнулся старший.

— В том числе и с нами, — сказал я серьезно. — Не платит и не будет платить. Ни вам, ни другим, никому. А вы вообще сами работаете или у вас старшие есть?

— Тебе нахрен не нужно об этом знать! — пафосно сказал один из парней.

Я пожал плечами.

— Мне нужно знать, с вами разговаривать, или еще кто-то есть. Но вы, я смотрю, разговаривать не хотите. Какие-то дешевые понты кидаете.

Старший угрюмо шмыгнул носом.

— Ну давай серьезно говорить, — сказал он, насупившись. — Я — Коля, Заяц погоняло. Мы с Грузового. И старший у нас — Саня Береза. Слышал про такого?

— С этого и нужно было начинать, — сказал Серега. — А что, Коля, это твой старший тебя научил хамить незнакомым людям?

— Я никому не хамил, — возразил Заяц. — Это вы, походу, хамите. Задвигаете тут, что этот хрен никому платить не будет. С какого, спрашивается? Все платят, и он будет. Или ты хочешь сказать, что он уже вам платит или еще кому-то?

— Я же тебе уже объяснил, — улыбнулся я. — Не платит и не будет платить.

— Или ты за него заплатить хочешь? — улыбнулся Заяц.

— Коля, — сказал я, — давай сделаем так... Я тебе дам номер телефона, пусть твой старший звонит, мы с ним договоримся, увидимся и все решим. С тобой, сам видишь, у нас разговора не выходит.

— Вы, парни, неправильно себя ведете, — назидательно сказал Серега. — Неэтично.

Заяц нехорошо усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Сами выпросили...

И вот, как обычно в таких ситуациях, ход времени для меня замедляется. Я успеваю уклониться, и вместо прямого в подбородок получаю скользящий в скулу. На несколько секунд в глазах темнеет, но я не отрубаюсь. Одновременно с этим, один из парней делает красивую эффектную «вертушку» и практически сносит нашего охранника. «Вертушка» — хорошая штука, но не в ситуации, когда вокруг куча противников. Так, второй наш охранник несильно бьет новоявленного каратиста в ухо. Тот инстинктивно поднимает руки и пропускает сокрушительный удар в солнечное сплетение. Минус один. Серега и Валерик возятся с Зайцем, которому на помощь спешат оставшиеся товарищи. И тут я вижу, как над директорским столом поднимается, подобно Кинг-Конгу, громадная туша нашего Бори. Боря просто берет один из ближайших к нему стульев и швыряет его в толпу врагов. Крик боли свидетельствует о том, его бросок достигает цели. В глазах у меня проясняется, и я кидаюсь в общую свалку. Кого-то бью, и мне прилетает тоже, адреналин зашкаливает, сердце колотится, как сумасшедшее...

— Стоять, суки! — рычит Серега. Ему, наконец, удалось извлечь свой «ТТ». — Сейчас все здесь ляжете!

Вид пистолета отрезвляет наших оппонентов.

Заяц скалится и тяжело дышит. Сейчас он больше похож на шакала, чем на зайца.

— И че? Ты хочешь сказать, что стрелять будешь? — с издевкой произносит он.

«ТТ» грохает — раскатисто и оглушительно, уши на секунду закладывает, а когда отпускает — директорский кабинет уже наполнен воем раненого Зайца. На штанине его спортивных штанов набухает пятно, кровь тонкой струйкой льется на пол.

— Еще вопросы? — спрашивает Серега грозно. У оппонентов вопросов нет, они испуганы и деморализованы. Трое из них относительно целы, а двое, считая Зайца, самостоятельно передвигаться не могут.

— Пятнадцать секунд вам на то, чтобы отсюда свалить! — командует Серега. — Не уложитесь в норматив, перебью всех нахер! Кто-то хочет проверить?!

На этот раз наши гости категорически верят Сереги и покидают негостеприимный офис со всем возможным проворством. Двое ведут Зайца, третий тащит — оглушенного ударом в ухо.

— И Березе своей передайте, — говорит Серега, — что если еще раз сунется, то отправится Береза на растопку в ближайший крематорий!

— Ты уже покойник! — доносится из коридора голос кого-то из парней. Серега делает несколько шагов по направлению к коридору, но вот — входная дверь хлопает, парни спешно грузятся в грязную «копейку». Хлопают двери, ревет движок, и «копейка» уносится, оставляя за собой клубы пыли.

Я осматриваю поле боя — в директорском кабинете погром. У окна стонет наш охранник — прилетело ему, похоже, порядочно. Несколько стульев сломано, пол в крови, диван в крови.

— Тоже валить надо, — сказал я. — Может выстрел кто-то снаружи слышал. Народу на улице полно, все с работы идут...

— Получается, что не договорились? — спросил Боря.

Его простодушное выражение лица просто добило нас, как контрольный выстрел в голову, и мы ржем — истерично, до слез, до боли в прессе...

— Ты прав, Боря, — говорит Валерик. — Не договорились нихрена!

Мы рассаживаемся по машинам, вытирая слезы.

— Нормально решили вопрос, — говорю я. — Помогли племяннику!

— Сделали, что могли! — подтвердил Валерик.

Мы снова истерически ржем. Я представляю выражение лица племянника Жоры, когда он окажется в своем кабинете.

Глава 4

— Ладно, — сказал я, когда мы отсмеялись и немного пришли в себя. — Это все очень весело, конечно. Вопрос следующий: чего дальше делать будем?

— А че делать? — пожал плечами Серега. — С заявой к ментам они не побегут. Во всяком случае, не должны...

— Вот ты нахрена стрелял? — с упреком спросил его Валерик. — Мог бы предупредительный для начала.

— Не сдержался, — признался Серега. Не, ну а как надо было иначе? Эти сами полезли! У Андрюхи вон сотрясение, наверное. В больницу нужно.

Я согласно кивнул.

— Отправим в больницу. А нам нужно разобраться — во что мы снова вляпались? Кого он там называл? Березу какого-то? Кто-то что-нибудь слышал?

— Вообще без понятия, — сказал Серега.

Валерик тоже отрицательно покачал головой. Никто из нас о великом деятеле Березе не слышал никогда.

— Этот вроде сказал, что они с Грузового, — вспомнил Валерик.

Серега просиял.

— Точно! С Грузового! Там всякой шантрапы хватает.

Я покачал головой.

— Не похожи они на обычную шантрапу. Как бойцы, а? Что скажете?

Валерик скептически скривился.

— Обычные бойцы. Сейчас в каждом подвале какая-то секция — боксеры, каратисты, борцы...

— Или просто качалки, — подтвердил Серега. — Народу, который руками-ногами махать умеет — много.

Я задумался. Поселок Грузовой находился на городской окраине и соседствовал с грузовой железнодорожной станцией, откуда и название. Кроме станции, там располагался еще литейный завод, на котором трудилось большинство жителей поселка. Весь этот район считался в высшей степени пролетарским и почти полностью состоял из частного сектора, который еще с царских времен разросся вокруг завода и станции. Грузовой славился своей шпаной и считался неблагополучным. Еще несколько лет назад тамошние молодежные банды практиковали рейды в относительно благополучный центр города — снимали со сверстников кроссовки, а иногда полностью «переодевались» — отбирали хорошие вещи, отдавая взамен поношенное барахло, отбирали часы и карманные деньги. Похоже, гопники с Грузового подросли и аппетиты у них тоже подросли, их уже не интересуют кроссовки и бывшие в употреблении «варенки», они хотят больших денег от тех, у кого они есть...

У охранника Андрея, кажется, действительно сотрясение мозга, его повез в больницу Боря, а мы засели у себя в офисе.

— Имеем следующую ситуацию, — начал я вступительную речь. — Во-первых, племянник. Пусть где-то загасится на время. Дадим ему пару парней для охраны? — я вопросительно посмотрел на Серегу. Тот согласно кивнул.

— Во-вторых, милиция, — продолжил я. — Если они этого подстреленного в больницу повезут, то менты даже без заявы обязаны дело открыть. Это плохо. Но кто мы такие — они не знают толком. И это хорошо. Серега, ствол куда-нибудь подальше спрячь, ладно?

— Сделаем, — сказал Серега.

Я тоскливо посмотрел на телефон. Он пока молчит, но скоро зазвонит...

— В-третьих, Матвея задержали, а нашего милицейского друга сейчас нет в городе. Это плохо.

— Какое-то хреновое совпадение, — сказал Валерик мрачно. — Матвея приняли как раз в то время, когда он с нами должен был ехать... И совпадение ли это?

— Если не совпадение, то совсем плохо, — сказал я. — Но хуже всего — проблему с племянником мы не решили.

— Кстати, я не согласен, насчет того, что не решили — сказал Серега. — Получили эти деятели хорошо, больше не сунутся.

— Не факт, — возразил я. — Может и сунутся. Нужно узнать об этом Березе. И если что, с ним уже решать проблемы. Ну это я уже сам узнаю...

— К жуликам пойдешь? — Валерик скептически покачал головой.

— Ага, — сказал я. — К Гусару, само собой. Он этого Березу сто пудов должен знать...

Продолжить мне не дал телефонный звонок. Я мельком посмотрел на определитель — ну конечно. Григорий Степанович звонит. Беспокоится, наверное. С горьким вздохом я поднял трубку.

— Алло! Алексей?! — раздался строгий озабоченный голос.

— Слушаю, — ответил я обреченно.

— Что у вас там произошло? Мне Жорка звонил...

— Лучше не по телефону, Григорий Степанович, — сказал я.

— Так приезжай! — Григорий Степанович был грозен и непреклонен.

— Приеду... — выдохнул я.

Компаньоны смотрели на меня сочувственно.

— Ладно, — сказал я, — чего уж там... Я сейчас на завод, а потом в «Софию», узнавать что к чему...

— Я с тобой поеду, — заявил Серега.

Я махнул рукой.

— Тебе вообще лучше сейчас не светиться. Неизвестно еще, что с тем подстреленным.

Серега виновато шмыгнул носом.

— И диспетчеру звоните, — сказал я. — Может Матвея выпустили уже.

— Да нормально все будет, — успокаивающе сказал Валерик. — Даже без Матвея соберем народ, если понадобиться. Сенсею позвоним, в клуб сгоняем...

Я покачал головой.

— С Сенсеем у нас не те отношения... В общем, поеду...

Компаньоны хором пожелали мне «ни пуха» и были посланы к черту.

Григорий Степанович Бубенцов встретил меня хмуро и неприветливо.

— Что там у вас за казаки-разбойники произошли? — спросил он. — Мне Жорка звонил — говорит, погром в конторе.

Я виновато улыбнулся.

— Пришлось немножко подраться.

— И пострелять? — вплоголоса спросил Григорий Степанович. — Там кровь на полу, ты вообще представляешь себе...

— Очень хорошо представляю, — перебил я Бубенцова. — Простите, Григорий Степанович, мне нужно знать — была ли там милиция или еще кто-нибудь.

— Никого не было, — сказал Бубенцов. — Жорка говорит, что стрельбу слышали. Ты вообще понимаешь...

— Полностью понимаю! — снова перебил я Бубенцова. — Григорий Степанович, нужно сделать так. Там, на месте — все прибрать, полы помыть, все протереть, чтобы сияло. И вашему племяннику на время куда-нибудь... уехать, одним словом. Дело оказалось немного сложнее, чем мы думали.

— Уехать — это да, — сказал Григорий Степанович задумчиво. — Если нужно, то значит нужно. Что я, не понимаю, что ли? Ты мне вот что, Алексей... скажи мне — стрельба, кровь... вы там никого не... понимаешь?

— Все живы, — успокоил я озадаченного директора. — Все живы, но проблема пока не решена. Как только решим, я вас тут же уведомлю.

— Да... — сказал Бубенцов. — И, как назло, понимаешь, Николай в отъезде... И я вот не пойму... вы спортивные ребята. Крепкие... неужели какую-то шпану разогнать не можете... так, чтобы без шума?! Плохо, Алексей! Никуда не годится! Вы безопасностью занимаетесь, а обеспечить не можете!

— Пока что вы все обеспечиваем, — сказал я дипломатично. — Вашему племяннику, если понадобится, дадим охранников. А вот, например, вашей, Григорий Степанович, безопасности пока что ничего не угрожает...

— Моей? — опешил Бубенцов. — Что значит — ничего не угрожает?

— А то и значит, — пожал плечами я, — что свою задачу мы выполняем. Но время сейчас, вы сами знаете какое...

— Ладно, — сказал Григорий Степанович тоном более миролюбивым. — Чего зря болтать, дело нужно делать, Алексей! Я Жорке скажу, чтобы он пока... в общем, посидел где-нибудь. Ну и вы давайте как-то быстрее!

— С ускорением, — улыбнулся я, а Григорий Степанович поглядел на меня неодобрительно.

— Делайте! — напутственно сказал он мне. — Но только без шума и пыли.

Вышел я от Бубенцова несколько раздраженный. Григорий Степанович гневается, ага. Сначала большие партийные боссы развели всеобщий бардак, а теперь им не нравится видеть последствия. Нет уж, Григорий Степанович... Теперь получите в обе руки, за что боролись, как говорится... Это еще Григорий Степанович не пуган, не стрелян, не взорван, девяностые только на календаре, фактически на дворе социализм, который Григорий Степанович с товарищами всю сознательную жизнь активно строили. И вот, построили...

В «Софию» я приехал в мрачном расположении духа и сразу направился на второй этаж, где у Гусара образовалась своего рода приемная. Рассеянно кивнув бармену, я направился в «блатной угол», к столику, за которым и заседал Виктор Федорович. Но у колонны дорогу мне перерезали два красномордых амбала в белых рубашках.

— Стоп, парень! — строго сказал амбал. — Куда разогнался? Там мест нет, гуляй к другим столикам.

— Все билеты проданы! — развел руками второй.

Да что ж такое, подумал я, стараясь сдержаться, ну определенно сегодня не день Бекхэма. А Виктор Федорович бронзовеет потихоньку, вот уже охрану выставил...

— Мне к Гусару, — сказал я безразлично. — Дело срочное.

— Дела все у прокурора, — блеснул блатной поговоркой амбал. — Ты кто есть-то, парень?

— Передай — Петров Алексей, из «Астры».

— Кооперативщик, что ли? — презрительно усмехнулся амбал. — Ладно, скажу. Может Федорыч и выделит минутку.

— Тут вашего брата стало, как собак нерезанных, — объяснил мне второй.

Я предпочел промолчать.

Не прошло и минуты, как амбал, убежавший за инструкциями, вернулся. Я злорадно отметил озадаченное выражение, застывшее на его физиономии.

— Ну пойдем, — сказал он. — Зовут тебя.

Вечеринка у «синих» была в разгаре. За сдвинутыми столами расположились человек десять — живописная компания с явно уголовным прошлым. Одеты присутствующие были кто во что горазд — спортивные костюмы и элегантные «тройки», кроссовки и остроносые туфли, под расстегнутыми рубашками сияли тяжелые кресты, а пальцы с набитыми синими перстнями свидетельствовали о годах, проведенных в заключении. В компании было несколько женщин — явные проститутки невысокого полета.

— Какие люди! — Виктор Федорович величественно кивнул мне. — Проходи, занимай место, гостем будешь.

— Мне бы на два слова... — попытался отвертеться от застолья я.

— Ничего, — махнул рукой Гусар. — Подождут два слова. Не каждый же день ты в такой компании!

Компания строго посмотрела на меня. Со вздохом я присел на появившийся невесть откуда стул.

Слово взял Виктор Федорович. Он говорил — со вкусом и долго, было видно, что говорить он любит, особенно, когда в наличии компания из восторженных слушателей. Гусар рассуждал на вечные уголовные темы — «приемлемо — неприемлемо», «порядочно — непорядочно», об «Общем», о «негодяях», «интриганах» и «крысах». Слушатели подхалимски кивали.

— Многие считают, — сказал Виктор Федорович с интонациями опытного профессора, — что могут двигаться, грести лопатой бабки и шикарно жить, да еще и общаком прикрываться. Так вот, они ошибаются! — в этом месте Гусар посмотрел на меня. — Вообще, — сказал он сурово, — все ли имеют право находиться за этим столом? Вот ты, Бес, что для «общего» сделал в этом месяце?

Бес — полный мужчина с серым землистым лицом — улыбнулся, показав порченные зубы.

— С каждого дела уделяю, Федорович! Ты же в курсе!

— А ты, Малой? — Гусар посмотрел на здоровенного, коротко стриженного детину.

— Все «станки» платят, как полагается! — откликнулся детина. Судя по его ответу, он имел отношение к деятельности наперсточников, которые в последний год расплодились неимоверно. Доверчивые советские люди играли и, естественно, проигрывали на вокзалах, рынках, в любых людных местах. Наперстки, по слухам, приносили баснословную прибыль. Жертвы, конечно, возмущались и бежали в милицию, но милиция была в доле...

— А ты, Чудик? — взгляд Виктора Федоровича остановился на известном городском картежнике.

— Все по закону, — сказал Чудик с кривой ухмылкой.

— Ну а ты чего расскажешь? — строгий взгляд Гусара остановился на мне.

Я пожал плечами.

— На днях два мешка сахара отправили на тюрьму. Ну и водка постоянно...

Гусар посмотрел на меня скептически.

— И ты думаешь, что эти несколько килограмм сахара и несколько пузырей водки — достойный взнос от барыг, которые миллионами ворочают?!

Ну ни фига себе, удивился я. Кажется, Виктор Федорович провоцирует конфликт на ровном месте. Зачем, спрашивается? Вроде бы у нас были совершенно нормальные отношения. Даже конструктивные. Что за хрень вообще сегодня происходит? Конечно, вслух ничего такого я произносить не стал, но просто сказал:

— Вообще-то, мы еще детский дом кормим. И госпиталь ветеранов. И так людям помогаем безо всякого счета. А что, есть какие-то вопросы?

Компания смотрела на меня с неодобрением, и я пожалел, что поперся на встречу один.

— Слышь, Гусар, — подал голос один из подвыпивших уголовников. — Я вообще не пойму, чего на гулянке жуликов делает этот жмурик?

Эта реплика, кажется, не понравилась Виктору Федоровичу. Он хмуро посмотрел на задавшего вопрос, а затем на меня.

— Ладно, — сказал он мне пьяно, — пойдем, покурим, расскажешь, чего хотел...

У барной стойки Гусар весело улыбнулся и подмигнул мне.

— Не ведись на меня, пацан. — сказал он неожиданно трезвым голосом. — Нормально все! Просто не вовремя ты. Наши к вашим сам понимаешь, как относятся. Вообще, есть мнение, что вас — кооператоров и спекулянтов всяких, нужно просто рвать, а я вас рвать не даю. И у людей вопросы появляются. Тут политика! Усек?

— Усек... — сказал я.

— Ну, если усек, тогда рассказывай. Хотя, чего там рассказывать? Я и так все знаю! Чего, ковбои индейцев постреляли?

— Самую малость, — сказал я. — индейцы сами выпросили.

Гусар скривился.

— Неприятная ситуация, парень. Для вас — неприятная.

Я пожал плечами.

— Не впервой...

— Дело не в этом, — скривился Гусар. — Сам должен понимать — они пацаны, а вы — коммерсанты. Выходит, что коммерсанты пацанов постреляли. У наших вопросы будут.

— Будут вопросы — будем разговаривать. У меня тоже вопрос есть.

— Ну давай, — усмехнулся Гусар.

— Что это за Береза с Грузового?

Гусар задумчиво закурил.

— Да так, один... — сказал он. — Из шпаны, вроде. Мутный тип. Вроде бы нас придерживается, но мутный. Я сам его пару раз всего видел.

— Тоже пользу приносит? — улыбнулся я, намекнув на сцену за столом.

— Да как с козла молока, — досадливо махнул рукой Гусар. — На Грузовом всегда беспредельщики — не общаются, не советуются... Этот Береза хоть как-то... Хочешь совет, парень?

— Давайте, — сказал я без особого энтузиазма.

— Отдайте ему этого коммерсанта. Ну зарядит ему Береза штук пять-десять в месяц. Что, убудет от него? Тогда я вас смогу помирить, претензий к вам не будет. Пацану подстреленному лечение оплатите и все. А что, несправедливо?

— Может и справедливо, — сказал я твердо, — но нас не устраивает. Платить этот коммерсант никому не будет, он родственник нашего партнера. И лечение мы оплачивать не собираемся, сам виноват.

Гусар посмотрел на меня с интересом.

— А чего же ты тогда от меня хочешь? Я тебе нормальный вариант предложил. Тебя не устраивает — твое право. Тогда делай сам, как считаешь нужным.

Ясно-понятно, подумал я. Виктор Федорович, подобно библейскому Понтию Пилату, умывает руки. Что же, может оно и к лучшему.

— Хотел узнать про этого Березу, — сказал я. — вы рассказали, я вам благодарен. На этом все, прошу извинить за беспокойство...

— Пустяки, — махнул рукой Гусар, и вдруг внезапно сменил тему: — А что, говорят, сегодня твоего кента-спортсмена менты прихватили?

— Было дело, — сказал я осторожно.

— А чего хотят? — спросил Гусар. — Ничего не известно?

— Пока ничего, — ответил я. — да их может уже и выпустили. Не в первый раз такое, всегда выпускали, все нормально было.

— Ага... — Гусар задумчиво затянулся «Мальборо». — Ну дай бог не долго коптеть, поскорей улететь... Значит, говоришь, этого вашего коммерсанта не отдадите?

— Нет, — сказал я. — Это совершенно исключено.

— Вообще, мог бы вам помочь, — сказал он. — можно сделать так, что не только этого вашего хмыря никто не тронет, но и вообще никого с ликерки больше беспокоить не будут.

— Спасибо, — сказал я с показным дружелюбием. — Мы справимся. До сих пор справлялись и сейчас справимся.

— Ну-ну... — усмехнулся Гусар. — Только ты, парень, поговори на всякий случай об этом с твоим кентом, которого менты повинтили.

— С Матвеем? — удивился я.

— Вот с ним и поговори, — кивнул Гусар. — все, будь здоров, не кашляй. И прекращайте в людей стрелять, у нас тут не Чикаго, — добавил он строго.

Аудиенция была окончена.

Глава 5

Утро началось не с кофе, а с телефонного звонка. Телефонный аппарат стоял тут же, у кровати, на тумбочке. Я нащупал трубку и сонно сказал:

— Алло!

Из трубки раздалось жизнерадостное:

— Дрыхнешь?

Я шумно выдохнул воздух и окончательно проснулся. Это был Матвей.

— Вас уже выпустили? — спросил я.

— Все ништяк! Подтягивайся к нам, обсудим текущие события! — Матвей определенно был в хорошем настроении.

— На барахолку?

— На барахолку, мы сейчас как раз туда едем!

— Подъеду, — сказал я.

Что же, очень неплохое начало дня. Матвея выпустили, скорее всего, что его пацанов тоже выпустили... Уже хорошо!

Через пятнадцать минут я уже мчался в сторону барахолки, встроившись во всеобщую утреннюю городскую суету. На улицах толпы народа — рабочие, служащие, студенты, все спешат, торопятся, кто на завод, кто в контору, кто на лекцию... автобусы и трамваи забиты до отказа, даже частных машин порядочно — пробок еще нет, но на дорогах уже людно... Огромный городской организм пока еще работает и функционирует — от завода до обкома, работает со скрипом, по инерции и — самое главное! — непонятно для чего.

Еще три года назад нормальному советскому человеку было понятно — вот перестроимся, ускоримся, решим отдельные недостатки и тогда заживем, как полагается! И всем будет очень хорошо. Каждая семья получит по квартире, например. К двухтысячному году. Но недостатки почему-то не решались, наоборот — к ним присоединялись все новые и новые, недостатки превращались в проблемы, а проблемы в катастрофы. И простые советские люди все это очень хорошо чувствовали и понимали — что-то пошло не так, потому что сигарет нет, и сахара нет, и мяса, и водки. На фоне этого, квартира к двухтысячному году становилась чем-то призрачным и исчезающим. Так что, во всей этой деловитой утренней предрабочей суете чувствовалась какая-то всеобщая растерянность...

Но, конечно, растерялись не все. Были те, кто ощутил себя в своей стихии, и их было немало — те, кто видел открывающиеся возможности и мог ими воспользоваться. Очень разные люди — цеховики, комсомольцы, спортсмены, таксисты, бармены, кандидаты разнообразных наук... Этих очень разных людей объединяло то, что они, в отличие от большинства, как раз увидели смысл в происходящем. И вопрос «для чего эти все перемены?» был для них совершенно понятен. Перемены для того, чтобы делать деньги. И смысл — в деньгах. Мораль эта обычному советскому человеку была непонятна и странна. Хапуг и врачей, спекулянтов и фарцу а затем и кооператоров на первых порах недолюбливали. И даже презирали. Ведь неприлично иметь много денег — для любого нормального советского человека это была истина, не требующая доказательств. Но потом им начали завидовать. Особенно на фоне усугубляющегося всеобщего потребительского убожества.

Когда я приехал, барахолка уже во всю работала. Народ покупал, продавал, торговался, и в нем совершенно не чувствовалось никакой растерянности. Все очень хорошо понимали, зачем они здесь.

Матвея, вместе с тремя парнями, я нашел на окраине барахолки. Они стояли возле «девятки» и мирно пили чай из термоса. Увидев меня, спортсмены заулыбались.

— Ну что, арестанты, — пошутил я, — Все живы-здоровы?

— А чего нам сделается?! — лихо тряхнул головой Матвей.

— Чего хотели наши славные органы? — поинтересовался я.

Матвей усмехнулся криво.

— Да нихрена не хотели, в том-то и дело. Вчера забрали с ОМОНом, в «предвариловку» кинули и до утра держали. А с утра потянули к какому-то майору в «шестой отдел».

В этом месте я заинтересовался.

— И чего хотел товарищ майор?

Матвей задумчиво покачал головой.

— А знаешь... ничего не хотел. Так, о погоде поговорили. Долго ли мы собираемся заниматься своей преступной деятельностью.

Я не смог сдержать улыбку.

— И чего вы сказали?

— А чего мы сказали?! — Матвей сделал удивленное лицо. — Что вы, гражданин начальник! Клевета! Никакой преступной деятельностью отродясь не занимались! Все заслуженные спортсмены, защищали честь города и страны, имеем награды...

— И чем майорское сердце успокоилось? — спросил я.

— Он строго нас пожурил и сказал, чтобы мы ничем преступным больше не занимались!

— А вы? — спросил я.

Матвей снова картинно удивился.

— А мы сказали, что никогда ничем преступным не занимались, но теперь точно не будем, хоть озолоти нас!

— Это правильно, — похвалил я. — Пойдем, пообщаемся...

Мы отошли к самому краю барахолки, туда, где начиналась посадка. Матвей сразу посерьезнел и в полголоса спросил меня:

— Че, шмалять пришлось на встрече?

— Разок пришлось, — подтвердил я. — Ребята выпросили. Но ничего, все живые. Один только не очень здоровый, но и хрен с ним. Лучше вот что объясни — что это за Береза, ты его знаешь? Эти балбесы сослались, что от него.

Матвей с досадой сплюнул под ноги.

— Какой-то деятель с Грузового. Не пересекались, на нашей поляне ему ничего не светит, а на Грузовой мы не совались никогда, там голяк, зарабатывать не на чем. Вроде бы блатных придерживается, но как бы сам по себе. Местную шпану вокруг себя собрал.

— Прессануть его сможем? — спросил я.

Матвей улыбнулся.

— Обижаешь, начальник! В любой момент, хоть сегодня. Но...

— Но? — переспросил я.

— Знаешь, Лех... Есть проблема. Даже две.

Я обреченно вздохнул.

— Поделишься?

— Ясен пень, поделюсь, — сказал Матвей. — Вот то, что нас повинтили в то время, когда мы с тобой должны были ехать... это подозрительно.

— Мы уже думали об этом, — кивнул я. — Тогда получается все плохо. Выходит, что менты работают совместно с этим Березой.

— И не просто менты, — сказал Матвей мрачно, — а «шестерка».

— Ладно, — сказал я. — Это мы потом проясним. Давай вторую проблему.

— Ну как проблема... — замялся Матвей. — Ты про авторынок слышал чего-нибудь?

— Слышал, — сказал я осторожно.

Авторынок в нашем городе возник как все рынки — стихийно и подпольно. Он зародился на городской окраине, неподалеку от магазина с романтическим названием «Автозапчасть». Полки этого магазина были пусты, вероятно, со дня открытия, но зато «автозапчасть» в широком ассортименте водилась у наших коллег-спекулянтов. Место тусовки спекулянтов запчастями притягивало счастливых обладателей машин, как магнитом. А в последние пару лет там стали появляться люди желающие купить или продать уже не запчасть, но собственный автомобиль. Так же стихийно на рынке возникли перекупщики, подтянулись угонщики, мастера, у которых можно было купить все сопутствующее — от техпаспорта и до фальшивого номера. На авторынке крутились по-настоящему большие деньги, а значит, подтянулся и криминал — весь стандартный набор от кидал и «ломщиков» до банальных бандитов.

— Ну вот, — сказал Матвей. — Раз слышал, то сам понимать должен. Там такие бабки, Леха! Ты себе не представляешь!

— У меня богатая фантазия, — усмехнулся я. — ты рассказывай, что за проблема возникла.

— Вот я и говорю, — продолжил Матвей. — Сейчас почти все наши пацаны там, с Андрюхой во главе. Помогаем, защищаем... сам понимаешь!

— Понимаю, — кивнул я. — Молодцы, чего. Вовремя подсуетились. Небось, с каждой машины получаете?

— Не, ты че? — заулыбался Матвей. — Только с перекупщиков, с них грех не получить — сам понимаешь. Ну и с иномарок, это само собой. А если какой-нибудь дедушка пригнал «Москвича» продать, то мы еще и приглядим — чтобы его не обидел никто, все бесплатно!

— Большие молодцы! — восхитился я. — Просто отряд тимуровцев. Старикам помогаете, наверное, еще и скворечники мастерите на досуге. Чтобы бедные птички зимой не замерзли.

— Да ладно, опять угораешь! — надулся Матвей.

— Шучу! И давай угадаю — ваша деятельность на авторынке нравится не всем! Верно?

— Еще бы не верно, — ответил Матвей. — Бабки там большие, я же говорю. Желающих хватает...

— Сейчас еще раз угадаю! — сказал я торжественно. — Не так дано вы имели насчет этого рынка непростой разговор с Гусаром, дорогим нашим Виктором Федоровичем.

Матвей восхищенно посмотрел на меня.

— Точняк! И разговор имели, и... напряженный.

— Кто бы сомневался, — сказал я. — И чего хочет наш идейный бродяга и бескорыстный борец за общее?

— Бабок хочет, — просто ответил Матвей. — Говорит, что жирно нам будет — такой кусок одним.

— Конкретное что-то предлагал? — спросил я.

— Нет, — Матвей мотнул головой. — До конкретного мы не договорились. Сразу сказали, что ни фига им не обломится, пусть пасутся.

Ну вот, подумал я. Теперь картина проясняется.

— Принципиальность — это прекрасно, — сказал я с юмором.

Матвей насупился.

— Ты зря смеешься. Дело серьезное вытанцовывается...

— Еще бы не серьезное... — мрачно подтвердил я. — Ты видишь, что получается... Коалиция сложилась. С одной стороны — Гусар и Береза. Ну, Береза здесь просто расходный материал, пешка, которой не жалко будет пожертвовать. Гусару нужно, чтобы вы отдали рынок, я правильно понимаю?

Матвей самодовольно улыбнулся.

— Он бы и доле был рад, но хрен ему.

— Скорее всего, — сказал я после некоторого раздумья, — стратегия у него такая... Создавать проблемы структурам Григория Степановича. Гусар же знает, что мы за его безопасность отвечаем? Знает. Вот и будет лезть, но не лично, а всякими Березами. И когда проблем наберется много — предложит помощь.

— Нахрена? — не понял Матвей.

Я улыбнулся.

— Все просто, как апельсин. Гусар помогает нам решить наши проблемы, а мы уже договариваемся с тобой...

— По поводу авторынка? — спросил Матвей, глаза которого загорелись недобрым огнем.

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Так сказать, услуга за услугу. К нам перестают лезть Березы и их подручные, а вы отдаете часть прибыли с авторынка.

— Допустим, — сказал Матвей. — Ну а если мы не согласимся? Пацаны твердо настроены за авторынок стоять до последнего.

— Интересный вопрос, — согласился я. — Допустим, мы принимаем бой. Гасим кого-нибудь из блатных, того же Березу...

— Загасим, что нефиг делать! — воинственно тряхнул головой Матвей.

— Вот тут-то вас «шестой отдел» и прикроет, — сказал я торжественно. — И тогда наш дорогой Виктор Федорович заберет все. Сам будет царствовать и всем владеть.

— Погоди, погоди, — наморщил лоб Матвей, — Получается, что «шестой отдел»...

— А вот это — главная загадка, — сказал я. — Мы можем предположить, что «шестой отдел» или просто использует Гусара, или в партнерстве с ним. Скорее всего, что в партнерстве. Гусар делает всю грязную работу, время от времени кого-то сдает, ментам звания и премии, да и бабками делится.

— Стопудово! — восклиунул объятый праведным гневом Матвей. — Вот они, жулики! Все на ментов работают! Кстати, а где наш старший товарищ из милиции?

— Старший товарищ в отъезде, — вздохнул я. — Приедет — выясню у него, что у них там за войны в конторе...

Матвей был серьезен и горел решимостью.

— Это понятно, — сказал он. — Чего нам сейчас делать, Лех? Если хочешь мое мнение — такую наглость спускать нельзя. Отвечать нужно!

— Согласен, — кивнул я. — Устроим ответный удар империи. Ты скажи вот что, на чем уважаемый Виктор Федорович больше всего бабок делает?

— Больше всего? — Матвей на несколько секунд задумался. — Наперстки! Наперстки, конечно. Один «станок» минимум штуку в день приносит! А их понатыкано по городу...

— Где самое прибыльное место? — спросил я.

— Центральный рынок, — ответил Матвей. — Там в разных концах точек пять работает. Прикинь, каждый день куча лохов без денег остается, а все равно играют! Всё проигрывают, домой едут за заначкой, с книжки снимают, занимают... Совсем крыша едет у народа. Некоторые в ментовку идут, жалуются, так менты вообще охренели — заявления принимать не хотят. Там же на рынке — «опорник» милицейский, все в доле!

— Нужно будет их слегка побеспокоить, — сказал я. — Шороху навести на центральном рынке. Только чтобы это не вы были. Получится сделать?

Матвей сначала задумался, а потом просиял.

— Получится! Есть у нас на подхвате одна компания... Колесо главный. Всякую мелкую работу делают. Вроде как сами по себе, но с нами дружат.

— Вот! — сказал я. — Пусть этот Колесо проиграет пару сотен. А потом подтянет своих — разбираться. Сил-то у них хватит?

— Нормально все, — махнул рукой Матвей. — Их там человек двадцать здоровых лбов, хулиганов. Шороха наведут, мало не покажется! Только забашлять нужно будет, сам понимаешь.

— Обещай пять штук за акцию, — сказал я. — Чтобы накостыляли всем, «верхним», «нижним», вышибалам. И пару ящиков водки в качестве премии.

— Ништяк! — Матвей хлопнул меня по плечу. — Да за такие бабки они все там разнесут! Они же только если в кино столько видели!

— Договорились, — сказал я. — Только я скажу, когда это нужно будет сделать. Давай дальше, что еще Гусару бабки приносит?

Матвей наморщил лоб.

— Угонщики ему платят, крадуны всякие, карманники...

— Не годится, — сказал я, — здесь мы ничего не сделаем.

— Картежники? — Матвей вопросительно посмотрел на меня. — Есть катран на улице Жукова. Я сам не был, говорят, что огромные бабки разыгрывают. И Гусару минимум десять процентов с любой игры.

— Это подойдет, — согласился я. — Нужно будет что-нибудь сделать, но только без жертв. Что еще?

Матвей хлопнул себя по лбу.

— Азербайджанцы с рынка сто пудов под ними! А у них бабки немеряные!

— Тоже годится, — сказал я. — Только в этом случае бить никого не нужно, еще нам национального побоища не хватало. Тут нужно с другой стороны...

— Ладно, — сказал Матвей. — короче, мы ждем команду. Только у меня один вопрос, Леха. А вдруг так получится, что Гусар к этому Березе отношения не имеет? Ну вот совпало просто.

— Да ну перестань, — улыбнулся я. — Вчера вечером у них был, общался.

— У жуликов? — спросил Матвей.

— Ага, у них. В «Софии». В кругу своих волком на меня смотрел и претензии предъявлял, что мало от нас пользы. Понимаешь?

— Готовит своих, чтобы вас порвать... сказал Матвей. — Вот волк! Ты к ним зачем поехал вчера?

— Выяснить про Березу, — сказал я. — Виктор Федорович ничего толком не сказал, сказал, что может помочь, но предварительно я должен с тобой поговорить. Понял?

— Тогда точно он! — сказал Матвей, вновь воодушевляясь. — Ну ни хрена себе, интриги мадридского двора!

— Еще что интересно, — сказал я с улыбкой. — Перед своими Гусар грозен и суров, а наедине — милейший человек. Просто театр драмы!

— Ну да, — согласился Матвей. — Это он на тебя перед своими гнал, чтобы потом у них сомнений не было — порвать нас всех. И похрен, что вы чуть ли ни половину «централа» городского кормите.

— Сделаем так, — сказал я. — чтобы удостовериться на сто процентов, что здесь явный сговор, я поинтересуюсь у Гусара, что он хочет за свою помощь. Если разговор пойдет об авторынке, то тогда все ясно. Сделаем, как запланировали.

— Договорились, — кивнул Матвей. — Слышь, Леха... С Березой этим может быть... решить вопрос? Если по-тихому... А?

Матвей выжидающе смотрел на меня, а я смотрел под ноги.

— Сделаем все без шума и пыли... — Матвей почти перешел на шепот. — Никто ничего никогда не узнает. А для ментов — сам понимаешь... Нету тела, нету дела.

Я медленно покачал головой и тихо, но твердо сказал:

— Нет, Матвей. Оно того не стоит.

Матвей усмехнулся неодобрительно.

— Ладно... — сказал он. — Чуть что, звоните... Жду!

Мы пожали друг другу руки, и я медленно пошел к машине. В воздухе остро пахло кровью.

Приехав в офис, я объявил Люсе, что меня ни для кого нет как минимум час, и сел на телефон.

— Алло! — важно сказал из трубки хорошо поставленный баритон.

— Борис Борисович, это Петров Алексей.

Голос оживился.

— О! Алексей! Добрый день, очень рад вас слышать!

— Я тоже, — вздохнул я. — Борис Борисович, увидеться нужно.

Мой собеседник важно помолчал, а потом объявил:

— Алексей, в ближайший час я свободен!

— Это прекрасно, — сказал я. — Пришлю за вами машину. Вы у себя в конторе?

— В конторе. — Борис Борисович сообщил об этом таким тоном, будто он был как минимум на приеме у английской королевы.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Тогда до скорой встречи.

— До встречи, — сказал Борис Борисович и повесил трубку.

Несколько секунд я слушал короткие гудки.

Глава 6

Степенно вошедший в мой кабинет Борис Борисович просто излучал самодовольство и благополучие. Одет он был дорого и даже с претензией на роскошь — явно пошитый где-то во Франции костюм, очки в золоченой оправе, портфель «под крокодила»... Очки и ухоженная бородка делали Бориса Борисовича похожим то ли дореволюционного профессора, то ли на преуспевающего нэпмана.

Борис Борисович уселся в любезно предложенное мною кресло, отхлебнул дефицитного бразильского кофе и самодовольство расплылось на его круглом лице.

— Великолепный кофе у вас, Алексей Владимирович! Право, великолепный! И готовит его ваша помощница превосходно!

— Передам, что вам понравилось, — сказал я. — Как у вас вообще дела, Борис Борисович?

Борис Борисович снисходительно улыбнулся.

— Все прекрасно! — сказал он с чувством.

— Как газета? — спросил я.

— Идет нарасхват! Я лично не видел, но наши ребята из редакции говорят... на рынке спекулянты перепродают по рублю за экземпляр! Товар повышенного спроса!

Борис Борисович был основателем первой в городе частной газеты, которая называлась просто и незатейливо — «Вечерний город», или «Вечерка». Впрочем, газета была не совсем частной. Фактически она принадлежала общественной организации с громким и пафосным названием «Демократическое возрождение». Одним из основных учредителей «Возрождения» был Борис Борисович, он же определял редакционную политику. На мои деньги, конечно же. Я подозревал (и не без оснований!), что большую часть выделяемого мною бабла Борис Борисович тратил не на «Демократическое возрождение», а на себя любимого, держа редакцию газеты на голодном пайке. Но, несмотря на это, работали в газете ребята молодые, творческие и горящие энтузиазмом — тиражи разлетались с немыслимой скоростью. «Вечерка» представляла собой дикую смесь «желтой газеты», политического издания и криминальной хроники. Репортажи о пришельцах и полтергейсте соседствовали с экономической аналитикой, а милицейские сводки — с обзорами последних голливудских хитов. Кусали ребята-журналисты и советскую власть, которая, по их мнению, недостаточно охотно перестраивалась... Доставалось и обкому, который злился и точил зуб на редакцию. Но руки у обкома были коротки — времена наступили практически бесцензурные.

— Это хорошо, что нарасхват идет... — протянул я задумчиво. — Значит, народ читает, народу нравится...

Борис Борисович одарил меня горделивым взглядом.

— Люди истосковались по правде, — профессорским тоном заявил он. — Не по той правде, которая пионерская, комсомольская и прочая. По нормальной человеческой правде, которой семьдесят лет не видели! «Вечерка» — это же у нас в городе как глоток чистого воздуха... — Борис Борисович мог таким образом вещать неограниченное количество времени, так что пришлось его перебить.

— Прекрасно и замечательно! — сказал я. — Вот я хотел бы подкинуть, так сказать, материала.

— Внимательно вас слушаю! — Борис Борисович поставил чашку с кофе и принял вид деловой сосредоточенности.

— В городе — разгул криминала, — начал рассказывать я. — А милиция вообще не чешется. Вот взять хотя бы... да хоть те же «наперстки». Обманутыми остаются десятки людей в день. Крутят повсюду — на вокзалах, рынках, даже на людных остановках появляются! Слышали, наверное?

— Безусловно, что-то слышал, — сказал слегка озадаченный Борис Борисович.

— Ну вот, — улыбнулся я. — Нужна статья, Борис Борисович.

— Про наперстки? — Борис Борисович из стадии озадаченности очень быстро перешел в стадию удивления.

— Да. А что вас смущает?

Борис Борисович на всех парах проскочил стадию удивления и остановился в стадии изумления.

— Но ведь это... такая мелочь! Такой пустяк, Алексей Владимирович! Об этом писать даже как-то... неловко! Ведь на дворе эпохальные события! А наперстки это, простите...

— Надо, Борис Борисович, — сказал я с нажимом. — Есть такое слово — надо! Нам для дела надо, и для города, для людей. Ну что толку от статей про барабашек и колдунов? Да и постоянная критика обкома... Это, что ли, читателю интересно, в сотый раз про обкомовский буфет читать? Так нету его, буфета обкомовского, закрылся, столовка одна осталась — очень посредственная, между нами говоря! В общем, выбрасывайте каких-нибудь барабашек и ставьте наперстки.

— Ну, если надо... — обреченно вздохнул Борис Борисович. — А... контекст?

— А контекст будет такой, — сказал я медленно, — вместо того, чтобы бороться с организованной преступностью, милиция ее покрывает. Ничего сложного. Ваши ребята из газеты пусть в воскресенье прогуляются по центральному рынку ближе к полудню. Будет интересный материал, я гарантирую. И премиальные, само собой.

— Ну, если так... — развел руками Борис Борисович. — Только, Алексей Владимирович, ссориться с милицией нам не очень...

— Да перестаньте, — улыбнулся я. — Журналистов менты сейчас не трогают, не те времена. Про «600 секунд» слышали?

— Слышал, конечно, слышал! — подтвердил Борис Борисович. — Сильная программа! Только, честно говоря, этот ведущий как-то мне не очень...

— Бог с ним, с ведущим, — махнул рукой я. — Факт тот, что он такие расследования выдает и никто его не трогает. И вас не тронут.

— Скорее всего, вы правы, — со вздохом сказал Борис Борисович. — Но, Алексей Владимирович, у вас все?

— Не совсем. Есть еще одна тема. Это уже после наперстков поставите, в следующем номере.

Борис Борисович посмотрел на меня и в глазах его сияло оскорбленное достоинство.

— Что за тема? — обреченно осведомился он.

— Азербайджанские спекулянты овощами и фруктами, — сказал я. —Что, опять мелко? Там целая мафия, зарабатывают громадные деньги и цены у них немилосердные. Еще скажите, что не актуально и не интересно никому!

Борис Борисович тяжело вздохнул.

— Одно же дело делаем, — сказал я, положив перед моим несговорчивым партнером пачку банкнот. Тысяча рублей. — Вот. Премия вашим ребятам, ну и вообще...

Борис Борисович одним небрежным движением смахнул пачку в недра своего модного портфеля.

— Все сделаем! — заверил он меня.

Выпроводив Бориса Борисовича, я потребовал у Люси кофе и некоторое время просто сидел, глядя в окно и думая о том, что мы, кажется, начали войну...

После разговора с Борисом Борисовичем, я провел совещание и со своими компаньонами. Компаньоны были мрачны и решительны. Горели жаждой мщения настолько, что мне даже пришлось остужать их пыл.

— В общем, — сказал я, — кажется, мы выяснили, кто нам гадит. Это Гусар. Уважаемый наш Виктор Федорович.

Серега долбанул кулаком по столу так, что стаканы с чаем подпрыгнули.

— Я же так и знал! — заявил он. — Они доиграются, Лех! Ты сам видишь — не получается с ними в мире жить. Гасить! Всех гасить нахрен!

— Ты погоди, — сказал я. — Воинственность свою на время оставь. Гусар — хрен бы с ним, не проблема. Проблема, что за ним могут менты стоять.

— И стоят, сто пудов, — сказал Валерик. — Ты где видел не ссучившихся блатных? Все как один — агенты.

Я тяжело вздохнул.

— Все не так просто, как кажется. Во-первых, я с Матвеем говорил. Выяснил, что Гусар хочет авторынок.

— А там уже Матюха закрепился? — с удивлением спросил Валерик. — Шустрый парень!

— Закрепился, — подтвердил я. — Бабки там большие, жулики хотят долю.

Валерик нервно утер вспотевший лоб.

— Ну авторынок, я понимаю... — сказал он задумчиво. — Но мы тут каким боком? Мы к нему вообще никакого отношения не имеем! Хотят авторынок, пусть с Матвеем решают. С хрена ли они к нам полезли?

Я усмехнулся.

— В природе все взаимосвязано, Валер. Гусар считает, что мы вместе работаем. И считает не без оснований. Мы же друзья, союзники и все такое.

— Херня полная, — раздраженно сказал Валерик. — У нас водка и прочее. У них — охрана. Вообще ничего общего.

— Открою секрет, — ответил я Валерику. — мы по ментовской картотеке как одна группировка проходим. Еще в прошлом году разговор был с Николаем Николаевичем.

— Это чего получается? — возмущенно спросил Валерик. — Это получается, что Гусар на нас давит, чтобы...

— Да все ясно, — перебил его Серега. — Давит, чтобы сначала создать проблемы, а потом помочь решить. Так?

Я молча показал Сереге большой палец.

— И попросить взамен авторынок? — спросил Валерик.

— Да, похоже, что так, — подтвердил я. — Авторынок или какую-то долю оттуда.

Валерик с сомнением покачал головой.

— А не проще им было бы Матюху... — Он сделал рукой короткий выразительный жест. — И тогда уже все забрать.

— Ни хрена не проще, — сказал Серега. — Если они сейчас Матюху замочат, то Андрей и оставшиеся пацаны их пойдут валить по полной программе. А потом менты выживших пересажают и все закончится.

— Да, — сказал я задумчиво. — Виктор Федорович все же не мясник. Он скорее шахматист, комбинацию разыгрывает, хочет большие бабки малой кровью. Довольно гуманно с его стороны, если вдуматься.

— Гуманный, да, — усмехнулся Серега. — Чего делать-то будем, товарищи командиры?

Я развел руками.

— Они напали на нашу структуру. На племянника Жору. Нужно отвечать, если не ответим, то они решат, что мы не можем ничего. Ответим по их структурам.

— По их — это Гусара? — переспросил Серега.

— Да, — сказал я. — В воскресенье планируем погром наперсточников на центральном рынке. С соответствующим освещением в прессе. Борисыч организует освещение, Матвей организует бойцов. Есть у него там околоплавающие.

— Вот это дело! — оживился Серега. — Чего, съездим, поучаствуем?

— Нет, — сказал я с улыбкой. — Участвовать не будем. А вот понаблюдать можно. Как считаете?

— Съездим! — тряхнул головой Серега.

— А как там наш мент? — спросил Валерик, понижая голос. — Не вернулся еще?

— В отъезде, — сказал я с досадой. — Николай Николаевич перенимает опыт. Вот вернется, поинтересуемся — что за бардак в их конторе творится? Сращивание сотрудников с уголовным элементом. А сейчас пока действуем по обстоятельствам.

На этом наше совещание завершилось. Валерик предложил проехать в ресторан и выпить за нашу будущую победу, но мы с Серегой отказались — настроение было не то. Попрощавшись, мы отправились по домам.

А на улице пахло весной и переменами, что-то такое было разлито в воздухе, что-то бунтарское и соблазняющее, неопределенное и невысказанное... и «Ламбада» отовсюду — все помешались на «Ламбаде». Кажется, даже металлисты и гопники слушают эту мелодию из чужого мира — легкую, даже легкомысленную, но при этом — жизнерадостную и лучащуюся каким-то тропическим позитивом. Люди жадно слушают «Ламбаду», особенно молодежь, а потом смотрят вокруг, на привычное наше убожество, на очереди, на всеобщую серость, среди которой светлым пятном выделяется белое здание обкома... И кажется им эта привычная, довольно унылая действительность просто невыносимой. И думают советские люди о том, что вот есть же на свете места, где жизнерадостные мулатки поют и танцуют на пляже среди пальм, где все легко и весело, где солнце триста пятьдесят дней в году... И тоскует советский человек, идет в магазин, отоваривает талоны на водку и кое-как с ее помощью примеряется с действительностью...

Впрочем, что «Ламбада»? Попса, хоть и импортная! У более продвинутых граждан в почете бритая наголо Шинейд О’Коннор с моднейшим и эпичнейшим «Nothing Compares 2 U». Западная поп-индустрия на пике, изготовляет хиты в промышленных масштабах. Что касается нашей «попсы», то она как Тяни-Толкай из сказки про доктора Айболита, пытается бежать в разные стороны одновременно и потому получается то «Лондон, гуд бай!», любимое городской шпаной, то «Король Оранжевое лето» для более интеллигентной публики, а то и нечто слащаво-лирическое «На белом покрывале января».

А у меня в голове крутится еще не написанное, но очень подходящее:

«...Но забыли капитана два военных корабля.

Потеряли свой фарватер и не помнят, где их цель.

И осталась в их мозгах только сила и тоска.

Непонятная свобода обручем сдавила грудь.

И не ясно, что им делать: или плыть, или тонуть.

Корабли без капитана, капитан без корабля,

Надо заново придумать некий смысл бытия.

Нафига?»

Заново придумать смысл бытия, говорю я себе, заходя в подъезд. Вот задача, которая стоит и передо мной, и перед всей страной. Нафига? Потому что — как же без смысла-то жить?

Подъезд темен и зловещ — некоторое время я пробовал вкручивать лампочки, но они исчезали с потрясающей быстротой. Вообще, подъезд — аналог Бермудского треугольника, в нем исчезает буквально все. Так, мой сосед — музыкант Дмитрий Серафимович — однажды выставил за дверь свои импортные концертные туфли — проветриться («Буквально на несколько минут!» — говорил он, рассказывая эту историю, и в голосе его слышалось неподдельное отчаяние). И туфли, конечно же, исчезли. В пропаже обоснованно подозревался сын соседки Валентины Ивановны — здоровенный бородатый увалень, нигде не работающий, но злоупотребляющий спиртным. На вопрос обеспокоенного Дмитрия Серафимовича о пропавшей обуви, Валентина Ивановна ответила совершенно определенно и категорически: «Ну нету их! Нету!» И было в этом ее ответе что-то пугающее, слегка мистическое, словно туфли Дмитрия Серафимовича не были мирно пропиты, но полностью исчезли из нашего мира, утратили бытие, переместившись куда-то в неведомое измерение.

До эпохи домофонов и металлических дверей еще далеко, так что мой подъезд в жалком состоянии — сюда частенько забегают антисоциальные личности для того, чтобы справить большие и малые нужды. В результате этого подъезд отнюдь не благоухает, и нужно быть очень внимательным во тьме, чтобы не вляпаться в неприятности. Инициативные пенсионерки во главе со старшей по дому — Елизаветой Петровной — проводят внезапные рейды против незваных гостей. Говорили, что пару раз доходило до рукоприкладства. Конечно, мы моем подъезд — аккуратный график висит на первом этаже. Его регулярно срывают, но упорная женщина Елизавета Петровна так же регулярно его восстанавливает. К слову, от обязанности мыть подъезд я предпочитал откупаться. Существовала твердая такса, установленная той же Елизаветой Петровной — ежемесячно вносишь и не заморачиваешься с уборкой. Наша старшая по дому предпочитала именно такой вариант, а жильцы, самостоятельно убирающие территорию, вызывали законное ее негодование — по ее словам вся эта вшивая интеллигенция убирать толком не умеет, только грязь размазывает.

Как-то очень много дерьма в последнее время, подумалось мне, когда я все же переступил порог своей квартиры... Я включил телевизор — как раз начинается программа «Время». Борис наш Николаич рубится с каким-то номенклатурщиком за место спикера Верховного Совета РСФСР. Выборы делегатов на 28-й съезд КПСС проходят в острой конкурентной борьбе. Ага, думаю я лениво, партийные кланы вышли на тропу войны и теперь будут кушать друг друга по всем правилам конкуренции. В Москве народ за два дня (!) раскупил месячный (!!!) запас продовольствия — круп, муки, сахара и прочего. Глава Моссовета Попов выглядит озадаченным. Лысый и представительный мужчина по правую руку от него выглядит так, будто поймал бога за бороду. Мое экспертное мнение — продовольствие скупили по государственной цене не столько москвичи, сколько неизвестные структуры, имеющие такую возможность. Для последующей перепродажи, конечно. Попов говорит, что вводится нормированный отпуск продуктов. То есть, не больше, чем кило гречки в одни руки. По паспорту с московской пропиской. А то устроили «колбасные электрички», понимаешь! А командировочным, туристам и прочим гостям столицы — добро пожаловать в особые отделы продмагов, где они смогут приобрести необходимый минимум товаров, чтобы покушать.

Я выключаю телевизор и иду спать. На сегодня достаточно...

Глава 7

На следующий день я узнал о чрезвычайном происшествии, которое случилось ночью. Неизвестные бросили несколько бутылок с зажигательной смесью в «катран», что располагался на улице Жукова. Я сам не любитель азартных игр, но об этом месте знал хорошо — большой и красивый дом из белого кирпича за кирпичным забором. Милиция традиционно закрывала глаза на работу нелегального казино, и на это были причины. Район, в котором работал «катран», имел лучшие показатели, здесь даже не хулиганили малолетние оболтусы — «старшие товарищи» очень хорошо понимали, что деньги любят тишину и за порядком следили строго.

Как раз в эту ночь была крупная игра, как мне рассказали позже, к нам в город приехал один очень известный исполнитель среднеазиатского происхождения, чтобы дать бой местным профессионалам. «Коктейли Молотова» прилетели как раз в разгар игры. Сам «катран» не пострадал, а вот три автомобиля во дворе выгорели до основания. В том числе и «Мерседес», на котором приехал исполнитель. А за безопасность «катрана» отвечал ни кто иной, как Гусар. Получилось очень некрасиво.

Гость города имел с Виктором Федоровичем очень тяжелый и не очень вежливый разговор. В ходе которого прозвучало:

— Тебя здесь поставили ответственным, а ты ни хера решить не можешь!

Гусару пришлось молча проглотить горькую пилюлю, гость был на короткой ноге с легендарными криминальными лидерами столицы. Кто-то из свиты Гусара робко предложил компенсировать убытки, но заезжий картежник от этого предложения презрительно отмахнулся.

История эта имела продолжение. Перенервничавший среднеазиатский картежник вместе со свитой отправился в ресторан, немного расслабиться и снять напряжение. В ресторане гости города не успели дождаться горячего блюда, всю компанию приняла милиция и отвезла в отделение, где с ними было проведено небольшое интервью, включавшее в себя «откатку» пальцев и фотографирование. Одним словом, «коктейли» были брошены в высшей степени удачно. «Ответный удар империи» состоялся и принес свои плоды.

Матвей весь светился от радости. Он приехал к нам в контору и рассказал последние новости местного криминального мира. Я прикидывал, сколько придется заплатить дополнительным охранникам. Очевидно, что Гусар будет искать тех, кто бросил «коктейли». А в вопросах установления истины эти люди могут дать фору самым матерым следователям милиции и прокуратуры.

Показательную порку наперсточников мы с Валериком, Серегой и охранником Борей поехали смотреть вместе. В воскресенье на центральном рынке — толпа непролазная, в магазинах пусто, народ съезжается закупиться со всего города. Здесь можно купить если не все, то очень многое. Например, домашнюю курицу. Или двухтомник Дюма. Или сигареты — их продают подпольно азербайджанские торговцы картошкой. В мясном павильоне есть мясо и даже колбаса. По слухам, наши коллеги-кооператоры скупают мясо и на мясокомбинатах, и в торговой сети, перерабатывают в собственных цехах, делают колбасу и поднимают астрономические деньги. На молочных рядах тоже полно всего — домашние молоко, творог, сметана. Овощные ряды ломятся от товара — все красивое, мытое и аппетитное. Есть почти все, но цены сильно выше, чем в госторговле, так что этот праздник жизни по карману только людям состоятельным. Простые советские люди со своей зарплатой в сто пятьдесят — двести рублей сюда выбираются нечасто. Нет денег.

Я разглядываю собравшуюся публику, продающую и покупающую. Вот очень серьезный пожилой точильщик строго зазывает обладателей тупых ножей и ножниц. Вот будка «Ремонт обуви», из которой похмельный сапожник тоскливо поглядывает на снующий народ. Вот цыганки в необъятных юбках предлагают «Дональды», «Турбо» и польскую косметику в ассортименте. Вот стайка хорошо одетых парней с серьезными лицами. Они ничего не продают и не покупают, просто стоят недалеко от центрального входа и живо что-то обсуждают. Один из парней перехватывает мой взгляд и улыбается — мы киваем друг другу. Это валютчики, к услугам которых нам время от времени приходится прибегать. Действительно крутые и рисковые парни, которых побаиваются даже бандиты. Впрочем, неудивительно — бандиты ходят на дело время от времени, а валютчики под статьей каждый день. Дань бандитам они не платят, только милиционерам.

А вот — ларек с церковной продукцией, открывшийся совсем недавно. Книги, иконки, крестики и прочие атрибуты. В киоск стоит небольшая, но постоянная очередь — народ охотно приобщается к духовным ценностям.

В «живом уголке» вопят попугаи, щебечут канарейки, рыбы из банок и аквариумов глядят на внешний мир изумленными глазами, хомяки безнадежно грызут деревянное дно клетки, пытаясь пробиться на свободу. Здесь же — рыболовные снасти, удочки, крючки, порционный мотыль, расфасованный по газетным сверткам. Есть и сети, но только для посвященных — нужно знать, как подойти, у кого спросить и как спросить.

А вот и толпа, из которой раздается веселое: «Бери, дядя, сто рублей на покупку „Жигулей“!» У наперсточников разгар трудового дня.

— Работают, — говорит Серега с ироничной улыбкой.

Я молча киваю. «Станок» устроен просто — деревянный ящик из-под овощей, на нем картонка, а на картонке наперстки. Иногда вместо наперстков бывают стаканы или колпачки, это не принципиально. Наперстки вертит зазывала-«нижний», он же получает и отдает деньги и вообще — ведет игру. Его партнерами являются «верхние» (реже их называют «боковыми») — подставные игроки, которые на глазах у распаленной азартом толпы выигрывают у «нижнего» приличные деньги. Задача — угадать, где шарик — проще простого, ребенок справится, ведь все на глазах, на виду! Команда наперсточников называется «бригада» — этот легендарный термин пошел, вопреки расхожему мнению, именно от наперсточников, а не от бандитов. Чуть поотдаль за игрой наблюдают два амбала — охранники. Вид у них сонный, но сонность эта обманчива...

Вот и сейчас «верхний» выигрывает у «нижнего», тот со вздохом и негромкими сетованиями на фраерское счастье, отсчитывает несколько двадцатипятирублевок. «Верхний» хладднокровно сует деньги в карман «варенки» и выходит из толпы. Толпа завистливо смотрит на счастливчика.

— А вот, институт глазных болезней проводит проверку зрения! — кричит «нижний», которому проигрыш — как с гуся вода. — Кручу-верчу, запутать хочу!

— Сейчас кто-нибудь влезет, — говорит Валерик.

Но, нет. «Нижний» снова проигрывает подставному и, демонстрируя белоснежную голливудскую улыбку, отдает полтинник. Толпа вокруг «станка» прибывает. Простым советским людям кажется, что здесь действительно раздуют деньги просто так. На халяву.

Наперстки снова крутятся, и «нижний» опять предлагает угадать — где шарик. Опять возникает кто-то из подставных, но его решительно оттирает какая-то женщина — сейчас ее очередь, она стояла! Подставной возмущается для вида, но «нижний» стыдит его:

— Пропустите даму вперед, гражданин! Так, где шарик, дамочка?

Дамочка решительно извлекает из кошелька четвертной и указывает на правый наперсток. Под ним, само собой, ничего нет. Женщина изумленно хлопает глазами, она не понимает.

— Что же вы, гражданка, так невнимательно? — ехидно спрашивает ее подставной. — Там же все видно было!

Толпа зевак соглашается — действительно, все было видно, просто женщина невнимательно смотрела.

— Отвали! — строго говорит женщина подставному. Она снова лезет в кошелек.

Дальше все происходит совершенно естественно. Женщина проигрывает еще двадцать пять. И еще. Потом ей дают выиграть четвертной. И уже после этого она засаживает все, включая золотые серьги и обручальное кольцо. Сцена довольно мерзкая, я ловлю себя на том, что с нетерпением жду, когда уже начнется наша игра. Мне никогда не нравилось смотреть на то, как бьют людей, но в этот раз... В этот раз все немного иначе.

— Сотен на пять взгрели тетку, — говорит Серега мрачно. — Ну что за люди, а? Этой лаже с наперстками тыщу лет в обед. А все идут и идут...

Проигравшая женщина отходит от «станка».

— Как же так? — говорит она непонятно кому. — Как же так, товарищи?! Это вообще... как?!

Она не плачет, слезы будут позже. Сейчас она ошарашена и выбита из колеи. Кажется, она не даже не может сообразить — куда идти.

— Вы, уважаемая, идите себе домой, — говорит ей кто-то из «верхних». — Вы местная?

Женщина отрицательно мотает головой.

— Не местная? Из колхоза? Иди, мамаша, на автостанцию. А в следующий раз приезжай — отыграешься!

«Верхние» улыбаются. Игра идет своим чередом. Играет паренек в бейсболке и потертой джинсовой куртке. Играет лихо, азартно, но проигрывает, ох как проигрывает... Наверное, ему просто не везет — за считанные минуты несколько сотен перекочевало в карман «нижнего». У «верхних» горят глаза, «нижний» разливается соловьем — масть поперла, лохи один за другим, не успевают обслуживать...

Серега толкает меня локтем:

— Сейчас, походу, начнется!

— Вижу, — киваю я и смотрю на часы — десять минут первого, самое время.

Очередной полтинник отходит «нижнему», и тот начинает рассказывать очередную прибаутку, но закончить не успевает. Парень поворачивает бейсболку козырьком назад и резко и сильно бьет «нижнего» в нос. «Нижний» с глухим стоном валится на землю, а из носа, который определенно сломан, хлещет кровь.

— Нокаут! — с довольной улыбкой констатирует Серега.

Кровь на «станке», на наперстках, на рассыпавшихся деньгах.

Кто-то из «верхних» пытается схватить парня за рукав, но получает точный удар в подбородок и мгновенно теряет интерес ко всему происходящему. Но это только прелюдия, дальше происходит много всего и почти одновременно.

Толпа вокруг «станка» мгновенно рассасывается, остаются одни «верхние», из которых один уже в отключке. Амбалы-охранники несутся на выручку подельникам, но... Неизвестно откуда появляются молодые парни — лет по восемнадцать-двадцать. Их человек десять, и они вооружены палками и цепями. Одного из амбалов бьют деревянным ящиком по голове. Бьют сильно, так что ящик рассыпается, а амбал издает жалобный стон, но почему-то не падает, а аккуратно садится на землю. Второго амбала юркий парень небольшого роста бьет нунчаками, пытаясь попасть в голову, но амбал прикрывается руками и даже пытается контратаковать, стоит до последнего. Его вырубают сзади, палкой по голове. Снова кровь. На замызганных прилавках, на земле. Оставшихся «верхних» налетевшая молодежь начинает бить... Нет, не бить — буквально вбивать в землю. Ногами, цепями, палками, не разбираясь, наперсточники уже даже не стонут, они валяются без сознания, переломанные. Брезгливая жалость шевелится где-то в глубине души. Все-таки, как-то слишком сильно... Впрочем, перед глазами тут же возникает образ обманутой женщины: «Как же так, товарищи?»

Шум с другого конца рынка — там, кажется, тоже кого-то бьют. Парни оставляют на произвол судьбы избитых наперсточников и отправляются туда. Драка возле чебуречной. Там заседают неформальные хозяева рынка, подручные Гусара — Кабан, Ворона и Малой. Они услышали о том, что наперсточников избивают, бросились на помощь, но сами попали под раздачу — полтора десятка молодых парней нещадно бьют рыночных бандитов.

Мы недоуменно переглядываемся — такого уговора не было.

— Договаривались же наперсточников погонять?..- спрашивает меня Серега.

Я киваю. Да, все верно, но что-то пошло не так.

Кабана — толстого черноволосого мужика с огромными кулаками, бьют особенно жестоко. Он сумел выхватить нож и порезать кого-то из нападавших.

А дальше начинается и вовсе прекрасное. В окно опорного пункта рыночной милиции летит деревянный ящик. С веселым звоном лопается стекло, но милиционеры не спешат защищать свой опорник.

— Наверное, изнутри закрылись, — говорит Валерик с презрительной ухмылкой.

— Вон туда посмотрите! — Я киваю в сторону киоска «Ремонт обуви».

Рядом с киоском расположился парень с фотоаппаратом. Он отважно и даже с каким-то азартом снимает все происходящее.

— От Борисовича? — спрашивает Валерик.

— От Борисовича. Я же говорил, что будет интересный репортаж!

— Рисковый парень, — качает головой Серега. — Могут и аппарат разбить, и башку.

— Премиальные заработал, — киваю я.

Тем временем, избиение сходит на нет. Все противники повержены, бить больше некого, и парни медленно и торжественно покидают поле боя, вызывающе поглядывая по сторонам.

— Ох, убили! — кричит какая-то сердобольная женщина, увидев избитых. — «Скорую» нужно, они же чуть живые! «Скорую»! Где телефон?!

— Молчи, дура. Без тебя разберутся, — спокойно советует ей какой-то циничный гражданин.

— Где милиция, почему нет милиции?! — возмущается пожилой кавказец. — Как пьяного крутить впятером, так вот они, а как побоище средь бела дня на рынке, так их никого нет!

— Средь бела дня! — с изумлением вторит ему пенсионерка с авоськой.

— Ну побили, — говорит рассудительный мужчина с битком-набитыми сумками. — Побили, значит было за что! Ни за что никого не бьют, а бьют за дело!

— И нечего стоять, глазеть, товарищи! — подводит черту мужчина средних лет в сером плаще, определенно из начальства. — Без вас разберутся! Пострадавшим будет оказана помощь, а преступники будут найдены и наказаны!

— Доперестраивались! — ехидно замечает кто-то.

Эта реплика вызывает целую бурю народного негодования. Побили — правильно побили! Давно пора этих спекулянтов! Вы цены на рынке видели, это сколько нужно воровать, чтобы здесь отовариваться?! Их не только бить! Их сажать! Расстреливать!

— Всё! — говорит Валерик. Он указывает на милицейскую фуражку, которая уверенно двигалась сквозь толпу к месту происшествия.

— Значит, пацанов на территории рынка уже нет, — говорит Серега. Мои партнеры смеются, и я тоже смеюсь, но червячок беспокойства внутри сидит — как-то слишком много крови...

— Расходимся, граждане! — командует милиционер. — Расходимся! Не толпимся, не загромождаем проход! Иди, мамаша! Здесь не выставка, не музей! И ты, отец, иди себе! Картошки купил? Вот и иди!

Толпа потихоньку рассасывается, а начальник в сером плаще назидательно объявляет:

— Ничего! Скоро придет хозяин! Он наведет порядок!

Мне не совсем понятно, кого именно имеет в виду начальник в сером плаще. Директора рынка? Или может быть нового хозяина страны?

— Пойдем на выход, — говорю я. — Ловить здесь больше нечего.

Мы выходим с рынка. У знаменитого рыбного магазина «Нептун» — очередь. Народ активно общается, обсуждает драку.

— Как вам парни? — спрашиваю я.

Серега показывает большой палец.

— А ничего парни! — говорит он. — И с духом все в порядке, и драться умеют. Это матвеевские?

— Не совсем, — отвечаю я.

— Их сейчас искать по любому будут, — говорит Валерик. — А город небольшой, кто-то кого-то все равно узнает. Ты им сколько бабок дал?

— Пять штук, — говорю я.

— Через Матвея?

— Да.

Валерик шмыгает носом.

— Нужно заслать им еще, — говорит он. — Пусть на время потеряются из города, те, кто в теме. Кто там у них главный?

Я пожимаю плечами.

— Какой-то Колесо.

— Вот пусть съездит в Сочи или в Крым, отдохнет. А как все уляжется — обратно. Нам такие люди нужны.

— Сделаем, — говорю я. — Надеюсь, они там никого не грохнули...

— А если и грохнули, — говорит Серега мрачно, — значит судьба такая. Хотели бы спокойной жизни, шли бы на завод, а не наперстки крутить. Ты же видел ту тетку?

Я киваю. Проигравшую тетку мы все видели. И Серега, конечно, прав. Но...

Теперь, впрочем, это не имеет значения, мы едем в ресторан, обмыть тактическую победу...