Капитал в стране советов. Олимпийский резерв.

Глава 1 Кабинет на Смоленской

Смоленская-Сенная в тот августовский день плавилась от жары. Даже здесь, в здании Министерства внешней торговли, прохлады почти не чувствовалось. Кондиционер гнал по коридору сухой воздух, секретарши время от времени открывали окна, но легче от этого не становилось. Пахло бумагой, хорошими духами и табаком. Людей вокруг было немного, и все старались не задерживаться в коридорах без необходимости.

Я сидел в приемной министра и рассматривал свои новые туфли. Мягкая югославская кожа — вещь приятная, особенно после нескольких недель в дорожных ботинках.

Внизу, во дворе, стояла наша чёрная ГАЗ-24. Вчера мы с Юрой и Толиком почти двенадцать часов добирались из Шуи, и теперь «Волга» наконец могла спокойно остыть. Рядом были припаркованы служебные машины и несколько блестящих «Чаек». На их фоне наша машина сразу выдавала провинцию — хотя, если честно, после дороги мне было совершенно всё равно, как она выглядит.

Пакет из ЦК КПСС с пятью сургучными печатями, который майор Литвинов привез мне в Шую, сработал как таран. Нас не просто вызвали на ковер — нас встроили в обойму. Мой портфель из свиной кожи лежал на коленях, внутри шуршали свежие графики рентабельности шуйской швейной фабрики и подробный план валютной экспансии бренда «Voronoff» на европейские рынки.

— Георгий Николаевич, проходите. Товарищ министр ждет, — секретарша, строгая женщина вокруг пятидесяти. Безупречная хала на голове и взгляд майора госбезопасности. Она сухо кивнула на массивную дубовую дверь.

Я поднялся, поправил лацканы своего серого чехословацкого костюма-тройки и толкнул дверь. Кабинет министра внешней торговли СССР Патоличева поражал своими масштабами. Огромный, метров восемьдесят, устланный тяжелым кремлевским ковром зал. Вдоль стен — книжные шкафы из карельской березы, забитые международными справочниками, на столе — длинный ряд разноцветных аппаратов спецсвязи «вертушек», а у огромного панорамного окна, из которого открывался вид на половину задымленной Москвы, стояли двое.

Один — сам министр, грузный старик с суровым, высеченным из гранита лицом и густыми сталинскими бровями. Вторым был мой старый знакомый, майор КГБ Литвинов. Обычный костюм, спокойное лицо, руки за спиной. Он выглядел так, будто попал сюда не впервые и вообще не видел в кабинете ничего особенного.

На длинном столе перед ними лежала пара наших шуйских джинсов «Voronoff». Медные заклёпки Юра поставил собственноручно, кожаную нашивку пришили уже на фабрике.

— А, вот и наш молодой реформатор. Красный Директор, — Патоличев повернулся ко мне.

Он несколько секунд просто смотрел. Наверное, хотел понять, кто именно сидит перед ним: девятнадцатилетний студент, которому вдруг дали в руки настоящее производство, или человек, способный этим производством распорядиться.

Я выдержал его взгляд. После сорока восьми лет жизни меня трудно было смутить одним кабинетом, каким бы большим он ни был. Но объяснять это министру я, конечно, не собирался.

Патоличев едва заметно нахмурился и показал на стул.

— Садись, Воронов. Разговор у нас долгий и, прямо скажем, для этих стен необычный.

Я прошёл через кабинет, сел в глубокое кожаное кресло и поставил портфель на стол, рядом с джинсами.

— Здравствуйте, Николай Семёнович, — сказал я. Голос у меня получился спокойным. Без привычной для таких кабинетов почтительности, но и без попытки показать лишнюю смелость. — Время у нас дорогое, до Олимпиады осталось меньше четырех лет, а легпром в стране, как вы сами знаете, лежит на боку. Давайте сразу к цифрам.

Министр удивленно вскинул брови, бросил короткий взгляд на Литвинова, но чекист лишь лениво прикурил заграничную сигарету, показывая видом, что со мной по-другому разговаривать не получится.

— Дерзкий ты парень, Георгий, — Патоличев тяжело опустился в свое кресло во главе стола. Похлопал широкой ладонью по плотной синей ткани наших штанов. — Но дело свое знаешь. Товарищи со Старой площади мне твою шуйскую ведомость показывали. Ты за месяц поднял убыточную фабрику на двести процентов выработки. Твои эти… «Воронофф»… Вся номенклатура в Москве сейчас в «Березках» за ними в очереди давится. Но ты понимаешь, что одно дело — шить штаны для спекулянтов в провинции, и совсем другое — закрыть международный олимпийский контракт? Представители «Адидаса» уже через неделю прилетают в Москву. Они привозят свои лекала, свою технологию. Хотят, обсудить с нами поставки и возможность производства части экипировки по их требованиям. Чтобы мы шили форму по их стандартам, но на наших мощностях. А у нас на швейных фабриках — разруха и пьянство. Если мы опозоримся перед капстранами — это будет не просто заваленный план, это будет идеологическая диверсия.

Я открыл портфель, вытащил оттуда свои исписанные аккуратным почерком листы и пододвинул их министру.

— Николай Семенович, «Адидас» — это бренд мирового уровня, их технология рассчитана на оборудование совсем другого класса. Если вы отдадите этот заказ обычным московским швейным объединениям по линии Госснаба — ваши директора будут согласовывать одну строчку по полгода через министерские главки, а рабочие разворуют оранжевую немецкую нитку в первую же ночную смену, — я подался вперед, заставив министра внимательно вчитаться в мои формулировки хозрасчета. — Мне нужны особые условия. Фабрику в Шуе придётся вывести из обычной системы снабжения и подчинить экспериментальной схеме хозрасчёта. Иначе мы просто утонем в согласованиях. Я хочу, чтобы за предприятием закрепили особый порядок работы при Министерстве внешней торговли.

Патоличев, аж крякнул, снял очки и несколько секунд молча смотрел на меня. Потом взял со стола платок, вытер лоб.

— Особый порядок, значит… А Госснаб ты куда денешь?

— Никуда. Просто не хочу, чтобы каждая поставка шла по обычной цепочке. Нам оборудование понадобится быстрее, чем обычно приходят бумаги.

— Воронов, ты понимаешь, что просишь? Если я одним приказом начну перекраивать подчинённость фабрики, завтра мне объяснять это будут уже в ЦК.

Он посмотрел на лежавшие перед ним джинсы, потом на меня.

— Я могу дать ход такому предложению. Но один это решение не проведу. Подключим Минлегпром, Госснаб, если понадобится — Совмин. Если наверху согласуют схему, Шуя будет работать по новым правилам.

— Именно это мне и нужно, Николай Семёнович. Не ваш личный приказ, который потом похоронят в соседнем кабинете, а решение, которое пройдёт сразу по всем инстанциям.

Я коротко взглянул на Литвинова. Он ничего не сказал, только едва заметно кивнул.

Я машинально поправил лежавшие передо мной листы. Один из них съехал к самому краю стола. Поднял его, перевернул. На обороте Юра зачем-то нарисовал карандашом маленькую шестерёнку. Узнал бы его почерк из тысячи.

— А дальше? — спросил Патоличев.

— Дальше мне нужен отдельный порядок закупки оборудования. Без обычной многоступенчатой цепочки, где одна бумага месяц ходит между ведомствами. Часть оборудования будем брать в Финляндии и ФРГ. Закупку оформит внешнеторговое объединение, расчёты проведём через Внешторгбанк.

Патоличев снова надел очки.

— Быстро ты всё придумал. И уже знаешь, что именно покупать?

— Знаю. Юра составил список. Нам не нужен новый завод с нуля. Нужно несколько машин, которые снимут самые узкие места в производстве. Остальное наши люди пока вытянут сами.

Министр постучал пальцем по столу. Раз. Другой. Потом остановился.

— Комитет в эту схему тоже входит?

— Только там, где требуется его участие. Комитет гарантирует, что по дороге эту схему никто не разломает. Взамен Шуя должна будет обеспечить свою долю олимпийского заказа к 1979 году.

Я сделал паузу, посмотрел на него и добавил:

— А гражданскую линию будем направлять через внешнеторговую систему. Часть — на экспорт, часть — в «Берёзку», если получим соответствующее разрешение. Параллельно Комитет получит дополнительный канал для контроля за частью теневого валютного оборота. Вам — нормальный отчёт для ЦК и возможность показать результат на олимпийской программе.

— А тебе? — неожиданно спросил Патоличев.

Я усмехнулся.

— Мне — возможность наконец перестать прятать джинсы в подвале.

На несколько секунд стало тихо. Патоличев откинулся в кресле и посмотрел сначала на меня, потом на Литвинова. Затем взял со стола наши джинсы и повертел их в руках. Медные заклёпки тихо звякнули о столешницу.

— Всё-таки странный ты человек, Воронов. Чистый рейдер, как говорят у них там, на Уолл-стрит. — Он помолчал, снова посмотрел на бумаги. — Предложение рискованное. Очень. Но если делать — то сразу нормально.

Он открыл ящик стола и достал ручку. Не ту массивную золотую игрушку, которую я ожидал увидеть, а обычную чёрную, с потёртым корпусом. Покрутил её между пальцами.

— Приказ о переводе фабрики в особое подчинение я один не подпишу. Проведём решение через необходимые ведомства. А по оборудованию дам ход отдельным поручениям.

— Подходит.

— Первую партию оборудования оформим через внешнеторговую систему. По лимитам разберёмся отдельно.

Он поднял на меня глаза.

— Но учти, парень... Никаких фокусов в Шуе. Если на твоем заводе хоть один станок заклинит, или хоть одна баба выйдет на смену пьяной… я твой автономный статус аннулирую лично за пять минут. И поедешь ты шить рукавицы в Магадан без права переписки, и никакой Литвинов тебя не спасет.

— Не заклинит, Николай Семенович. Мои люди умеют работать, а значит, мы можем зайти в эту дверь раньше всех, — я поднялся, пожал его тяжелую, сухую министерскую руку и закрыл портфель.

— Посмотрим, Красный Директор. Посмотрим. — Патоличев хмыкнул.

Когда мы с Литвиновым вышли на крыльцо министерства, столичный зной сразу ударил в лицо душной волной бензинового перегара. Майор КГБ спустившись со ступенек, остановился. Достал пачку «Мальборо» и протянул мне сигарету. Я снова отказался — тело Гоши Воронова к табаку относилось паршиво. Даже запах дыма, ему казался слишком резким.

— Ну что, Директор, первый раунд закончился, — Литвинов затянулся и посмотрел на меня поверх сигареты. — Патоличев решение проведёт как следует. С оборудованием тоже попробуем разобраться. Но расслабляться тебе рано.

Он стряхнул пепел в урну и поморщился, словно вспомнил что-то неприятное.

— Представители «Адидаса» — это тебе не испуганный Петренко. Они каждую мелочь проверять будут. Шов, ткань, фурнитуру. И если увидят на олимпийской форме твою подпольную медь… объясняться придётся уже совсем на другом уровне. Так что очисти производство от всего лишнего.

— Уже очистили.

— Вот и хорошо. Время партизанщины закончилось.

— Посмотрим, Лев Михайлович.— Я кивнул.

Мы спустились во двор. Я открыл дверцу своей чёрной «Волги», но прежде чем сесть, обернулся к нему.

— Юра уже разбирается с импортным оборудованием. Если привезут нормальные машины, подгоним их под нашу технологию.

— Не дай ему разобрать весь завод целиком, — усмехнулся Литвинов.

— Кулибину, не получится запретить, он уже начал разбирать. — Майор коротко рассмеялся.

— До встречи в Шуе, Директор.

Я сел за руль и включил передачу. «Волга» медленно выкатилась со двора на Смоленскую площадь. Жара никуда не делась. Москва гудела, машины ползли по улицам. Люди не глядя по сторонам спешили по своим делам.

А меня ждала Шуя, новая техника и представители «Адидас». Которым мне ещё предстояло объяснить, почему советская фабрика вдруг умеет шить вещи, за которые не стыдно.

Красный Директор Георгий Воронов теперь действительно вошёл в большую игру Министерства внешней торговли СССР. Только теперь ошибаться стало гораздо дороже, чем раньше.

Глава 2 Импортный узел

Среда. Утро. Шуя утопавшая в привычном, густо пахнущем сыростью и речной тиной, тумане. Железнодорожная ветка, заходившая прямо на задний двор фабрики, глухо подрагивала. Тяжелый тепловоз «ТГМ» медленно толкал три серых ведомственных вагона. Внутри этих вагонов, ехало сокровище. Бережно упакованные в деревянную тару и затянутые в толстый заграничный полиэтилен, лежали новейшие японские промышленные швейные машинки «Juki», доставленные через Финляндию вместе с представителями поставщика.

Я стоял на площадке, засунув руки в карманы своего неизменного чехословацкого пиджака.

Вокруг вагонов вовсю кипела работа. Бригада Кременя растянулась вдоль всей погрузочной площадки. Ребята снимали крепления, подгоняли тележки для перевозки тяжёлых деревянных ящиков. Работали осторожно, без обычной советской расхлябанности. Все прекрасно понимали, сколько стоит это оборудование и сколько кабинетов пришлось пройти, чтобы оно вообще могло оказаться здесь.

Я тоже прекрасно это понимал.

Ещё месяц назад подобный груз, не появился бы даже в моих мыслях. Теперь же, три вагона с импортной техникой стояли во дворе нашей фабрики, а я переживал не о том, как её достать, а о том, как быстрее поставить на поток.

Вот только импорт сам по себе ничего не решал.

Можно было привезти хорошие станки, поставить их в чистом цеху и получить дорогую коллекцию металла, которая будет простаивать из-за отсутствия нужной детали, плохой электрики или человека, умеющего правильно выставить режим. Советская промышленность за это время придумала множество способов превратить хорошую технику в бесполезный памятник.

Я посмотрел на раскрытый ящик. Пока всё выглядело именно так, как должно: заводская упаковка, крепления, инструкции, маркировка. Ни одного знакомого мне ярлыка «перед использованием проверить, что осталось после предыдущего ремонта».

Я усмехнулся. Посмотрим, что получится, когда эту красоту включат.

Рядом переминался с ноги на ногу Толик Шапошников, судорожно сжимая в синих от холода пальцах пачку чистых импортных накладных. Его очки постоянно запотевали от речного испарения.

— Герка… там финны приехали, — тихо, косясь на открытую дверь первого вагона, зашептал Толик. — Трое. Наладчики от фирмы. Сидят в купе, злые как черти, матерятся на своем. Говорят, пока им суточные в валютных марках не выдадут, они из вагона не выйдут и к оборудованию не прикоснутся. А у нас в кассе только деревянные рубли, Гер! Что делать будем? Если они станки не настроят, мы производственную линию к приезду немцев из «Адидаса» не запустим!

— Шапошников, прекрати суетиться, — я даже головы не повернул. — Валютные марки они в Хельсинки получать будут по контракту. А здесь они будут работать по моим правилам. Юра!

Кулибин выскочил из темноты раскройного цеха, держа в руках огромный разводной ключ. Положил на край ящика и полез внутрь почти по пояс.

— Тут всё отдельно! Смотри. Механизм подачи, головка, привод… Даже крепёж разложен по пакетам.

— Не потеряй, — предупредил я.

— Я что, Толик?

Шапошников, услышав своё имя, обиженно кашлянул.

— Между прочим, я ничего не терял.

— Ты три дня искал собственные очки, — напомнил Юра.

— Да, не искал я их, сразу знал где они лежат.

— На голове?

Толик машинально поправил очки и замолчал.

Я не удержался от улыбки. Вот это мне нравилось. Люди переставшие ждать указаний. Заинтересованные люди, пытающиеся сами разобраться с тем, что они получили.

Юра, не мог удержаться, снова наклонился над оборудованием.

— Гер, здесь совсем другая точность. Посмотри на узел подачи. Никаких наших вечных прокладок, шайб из чего попало. Сразу видно, без регулировки молотком.

— Молоток всё равно придётся оставить.

— Зачем? — Удивился Юрка.

— На всякий случай. Мы всё-таки в СССР.

Он фыркнул и принялся рассматривать инструкцию.

Вот это уже было важнее самой техники. Я привёз не чудо, которое всё сделает за нас. Я привёз возможность перестроить производство. За счёт точности и другого отношения к оборудованию. А это уже было важнее самой техники, которую оставалось только не угробить на полпути.

Нырнув в очередной ящик, Юркины глаза за толстыми стеклами очков загорелись диким, фанатичным огнем инженера. Наконец-то он добрался до настоящего, высокотехнологичного заграничного железа.

— Герман! — захлебываясь от восторга, выдохнул он. — Там… там электроника! Там регулировки совсем другие. Скорость, подача, натяжение нити… Всё рассчитано гораздо точнее, чем на наших машинах. Если разобраться, они нам половину цеха перестроят. Это же космос, Гер! Да мы на этих «Юки» по шестьсот пар в смену выдавать будем, строчка пойдет ровная, как лазерный луч!

— Рано радоваться, Юра. Сначала нужно заставить финских специалистов включить мозги, — я поправил кепку и направился к вагону.

Финские инженеры-наладчики расположились в служебном купе проводников. Трое плотных, круглолицых мужчин в одинаковых синих комбинезонах с яркими логотипами «Juki». На столе перед ними стояла наполовину пустая бутылка заграничной водки «Koskenkorva» и банка консервированной ветчины. Старший из них — высокий, рыжий финн с брезгливым выражением на лице по фамилии Виртанен — лениво крутил в пальцах дорогую заграничную ручку, даже не повернув головы, когда я переступил порог купе.

— Мистер Воронофф? — сухо, с сильным акцентом произнес он по-английски, косясь на мой помятый костюм. — Мы посмотрели ваши цеха. Это каменный век. Проводка старая, заземления нет, вентиляция забита пылью. Мы не имеем права монтировать высокотехнологичное оборудование «Juki» в таких условиях. Это нарушение гарантийного договора. Мы требуем полной реконструкции помещения и… выплаты дополнительных командировочных расходов в марках за работу в экстремальных условиях советской провинции. Иначе мы завтра же уезжаем обратно в Хельсинки.

Толик, шедший за мной, испуганно сглотнул, переведя мне его тираду.

Я спокойно прошел вглубь купе, отодвинул ногой валявшуюся пустую банку от ветчины и сел на свободную полку. Положил руки на колени. Мой разум сорокавосьмилетнего бизнесмена мгновенно прочитал их психологический профиль. Эти ребята приехали в СССР, думая, что столкнутся с забитыми, испуганными советскими директорами, которые будут заглядывать им в рот ради заграничных шмоток и банок с дефицитным пивом. Они решили выбить из нас левые деньги на ровном месте, пользуясь монополией на запуск техники. Классический шантаж субподрядчиков.

— Господин Виртанен, давайте снимем маски и поговорим как капиталист с капиталистами, — спокойно и ровно начал я на чистом английском. От звуков моего безупречного произношения рыжий финн аж вздрогнул, а его компаньоны синхронно отставили стаканы с водкой. — Вы приехали сюда по официальному контракту Министерства внешней торговли СССР. Ваша фирма получила оплату по через Внешторгбанк СССР. Если вы завтра утром уедете обратно, я просто аннулирую контракт.

Я открыл свой портфель, вытащил оттуда копию ведомственного приказа Патоличева и аккуратно положил её поверх их заграничной ветчины.

— Если возникнут претензии к условиям работы, их решит ваша сторона по контракту. Если вы просто откажетесь выполнять свои обязательства, я оформлю это как нарушение условий поставки и сообщу в Министерство внешней торговли. А дальше уже Москва будет решать, стоит ли вашей фирме участвовать в следующих поставках.

Рыжий финн побледнел, его пальцы судорожно сжали заграничную ручку. Он долго разглядывал фиолетовую гербовую печать министерства, переводил взгляд с моих золотых часов на мой ледяной, абсолютно спокойный взгляд человека, который ломал структуры покрупнее их хельсинкского офиса. Они поняли главное: перед ними сидит не испуганный советский чинуша, а прожженный, опасный игрок, который знает законы западного бизнеса изнутри и готов калечить их карьеры без малейшей жалости.

— Но… мистер Воронофф… — уже гораздо тише и без прежней спеси пробормотал Виртанен, утирая лоб ладонью. — Нам действительно нужны условия для заземления электроники… Мы не можем рисковать платами…

— Заземление Юра-Кулибин сделает за три часа, — я поднялся с полки, забрал документы и закрыл портфель. — Проводку в цеху уже меняют люди Кременя. Солярка для генератора заготовлена. Через полчаса я жду вас у вскрытых ящиков в раскройном цеху. За работу сверх оговоренного срока все дополнительные расходы оформим по контракту. Но если к завтрашнему утру линия не выдаст первую тестовую строчку… нота уйдет в Хельсинки. Время пошло, господа.

Я вышел из вагона на погрузочную рампу. Туман над рекой Шуей постепенно рассеивался. Выглядывали первые, ещё по-горячему августовские лучи солнца.

Кулибин не теряя времени разложил запчасти прямо на полу. Стопки раскрытых инструкций, какие-то мелкие металлические детали, несколько аккуратно скрученных кабелей. Я вспомнил его комнату в общаге: провода, паяльник, какие-то декодеры. И моё знание, тогда, что будущее здесь нельзя купить. Но если постараться, то мы точно сможем его собрать.

— Это космос, — сказал он, поднимая небольшую деталь. — Видишь, Гер? Всё рассчитано. Ничего на глазок. Даже крепление нормальное.

— Только не начинай разбирать всё подряд Юр. Знаю я тебя, ты можешь мелкую деталь разобрать на пять ещё помельче.

— Я не начинаю. Я же изучаю.

— После последнего твоего «изучения» у нас от телевизора остался один корпус.

— Зато теперь мы точно знаем, что было внутри.

— Ладно. — Я посмотрел на него и махнул рукой. — Изучай. Только потом собери обратно.

Кулибин довольно хмыкнул и снова склонился над доставшимся ему богатством. За ним, ребята из бригады вовсю расставляли ящики с деталями. Таскали, открывали, вытирали. Никто не хотел стоять без дела. Даже те, кто ещё не понял, что именно приехало. Что, в этих огромных деревянных коробках, старались держаться поближе и посмотреть.

Фабрика действительно начала меняться. И происходило это, не на бумажках и приказах, не в чьих-то планах или разговорах московских чиновников. Здесь, сегодня, во дворе старой швейной фабрики, среди этих деревянных ящиков. Уставшие и промокшие от утреннего тумана, люди впервые увидели оборудование, которого раньше здесь просто не могло быть. А дальше всё зависело от них, от каждого.

Можно поставить импортные машины и продолжить работать по-старому. Через полгода от всего этого оборудования останутся только воспоминания и дорогие детали. А можно было заставить всю фабрику привыкнуть к другому темпу и качеству.

Я посмотрел на часы. Времени до приезда представителей Adidas оставалось всё меньше.

Финские наладчики судя по внешнему виду, жарко посовещавшись, выскочили из вагона через десять минут. Одетые в свои синие спецовки, обвешанные импортными тестерами и отвертками, они подошли к Юре-Кулибину и без лишних слов включились в монтаж кабельных трасс.

Импортный узел заработал. А вместе с ним у Шуи появился шанс выйти на совсем другой уровень производства. До приезда представителей Adidas оставалось несколько дней. И теперь мне предстояло доказать, что всё это было не зря.