Капитал в стране советов. Красный Илон Маск

Глава 1 Ликвидация безбилетников

Умирать под визг собственной секретарши — такое себе удовольствие.

— Герман Николаевич! Господи, Герман Николаевич, таблетку?! Скорую?! Водички? Господи! — истошно орала Ленка, пока я сползал по кожаному креслу на паркет своего кабинета в «Москва-Сити». Обалденному, надо сказать, самому удобному — креслу.

В глазах темнело, в груди что-то дёрнуло и сжалось. Это что инфаркт? Говорят должно жечь или печь, ни черта подобного. Хуже. Ощущение, что кто-то взял и перетянул жгутом. Всё, ни вдохнуть ни выдохнуть. Пять минут назад я закрыл сделку всей жизни — подписал бумаги о поглощении холдинга, моего давнего конкурента. Старого упыря Корсакова. Забрал его бизнес себе. Они только дверь успели за собой закрыть. И сдох. В сорок восемь лет, на самом пике.

«Слишком много кофе, Воронов». Или нервов. Или того и другого. Додумать я не успел, темнота накрыла с головой. Абсолютная. Глухая. Мысль оборвалась на полуслове.

Последнее, что помню злость. Не страх или грусть именно злость. У меня отжимают самый главный актив. И чёрт возьми, я не собирался отдавать её без боя.

Но кто бы, меня спрашивал.

Темнота отступила рывком. Так же, как накрыла. Башка раскалывалась, в нос лез запах — сырость и дешёвый... табак? Откуда я вообще знаю этот запах. Резкий вдох, кашель, и тут же — пощёчина. Хлёсткая.

— Слышь, Воробышек, ты не засыпай. Мы ещё не закончили, — прохрипело сверху.

Окон Сити не было. Дизайнерского интерьера в стиле лофт, тоже не наблюдалось. Была кирпичная стена в потёках, облупившийся забор какого-то казённого учреждения и трое парней лет по девятнадцать-двадцать. Одеты — цирк какой-то: клёши, из-под которых торчали стоптанные кеды. Синтетические «Адидасы», явно самопальные. Стрижки под горшок — трое из ларца, будто одна и та же мать стригла.

Тот, что держал меня за шиворот, с плоской мордой и ярким таким, смачным синяком пол глазом был одет, в дешманскую, скрипучую куртку из кожзама. Где такую отрыл, только?

Корсаков напоследок расщедрился на актёров из ТЮЗа. Ретро-нападение, что ли?

Дёрнул рукой — за пазухой должен был лежать «Глок». Не лежал. Вместо привычной тяжести — лёгкость какая-то, слабость. Не моя рука. Рукава куртки коротки. Запястья тонкие, бабские или подростковые, с выпирающей косточкой.

В череп — как будто раскалённый штырь забили. Одним ударом.

Память полилась не плавно, а урывками, фрагментами какими-то. Словно в темноте листаешь чужой блокнот наугад, останавливаясь то на одной странице, то на другой.

Добро пожаловать, дружище. Москва. Май семьдесят седьмого года.

Георгий Воронов. Девятнадцать лет. Второй курс Плехановского. Отличник, маменькин сынок, тюфяк и полный лох. Который умудрился влюбиться в девочку Танечку, дочку замминистра торговли. Из-за чего его сейчас и прессуют в подворотне за общагой.

Сорок восемь лет опыта — огонь, вода, стрелки девяностых — рухнули в тело девятнадцатилетнего советского задрота. Без квитанции, без пояснительной записки.

— Ты чё, уснул, сука? — синяк тряхнул меня так, что у тюфяка Гоши, зубы лязгнули. — Короче. Часы «Полёт» и четвертной сверху. Завтра здесь же. Не принесёшь — Танька твоя узнает, какой ты трус, а мы тебе ещё и ноги переломаем. Понял?

Страха не было. Было холодное, расчётливое бешенство — примерно такое я испытывал на переговорах, когда партнёр начинал юлить с цифрами.

Три примата понятия не имели, с кем говорят. Для них — испуганный «Воробышек». Для меня — три мелких вымогателя, решившие поставить на счётчик человека, который в своё время банкротил оборонные заводы.

Под ногой хрустнул какой-то мусор — то ли ветка, то ли осколок бутылки, не разглядел. Не до того было.

Я нащупал в кармане связку ключей. Длинные, с острыми гранями — советская добротность, слава богу, хоть что-то в этом мире сделано на совесть. Зажал так, чтобы один штырь торчал между пальцами. Кастет для нищих, ну и ладно.

— Мужчины, — тихо сказал я, выпрямляя спину насколько позволяла хватка. Голос подвёл — тенор, звенящий, юношеский, — но интонацию я держал свою. — Вы сейчас совершаете самую большую инвестиционную ошибку в вашей недолгой и, судя по всему, маргинальной жизни.

Синяк завис. Собутыльники сзади переглянулись — один худой, в кепке, второй пониже и попроще.

— Чё? Какую ошибку? Ты чё несёшь, баклан?

— Объясняю на понятном языке. — Я наклонил голову, глядя ему прямо в зрачки — тем самым взглядом, от которого у меня в Сити топ-менеджеры бледнели, хотя, признаться, сейчас я сам не был уверен, что он работает в теле подростка. — Вариант первый: убираете руки, разворачиваетесь, уходите. Зубы остаются при вас. Сколько там их у вас? Ну, все, что есть. Вариант второй: я оформляю ваше банкротство прямо здесь. Ногами. Секунда на размышление.

— Ах ты гнида книжная!..

Замах — кулак, здоровенный, как пивная кружка.

Медленный. Господи, какой же он медленный. Я даже успел подумать, что где-то у луж валяется битое стекло, возможно пригодится.

Тело у Воронова нетренированное, руки не те, ноги не те — а рефлексы мои, сорокавосьмилетней выдержки, сработали сами. Ждать я не стал, некогда. Опережение — вообще-то залог успешного поглощения, я это на переговорах десять лет твердил, и надо же — сработало и здесь, в чужом теле, в подворотне чужого времени.

Присел, ушёл из-под захвата — коленка хрустнула неприятно, тело ещё не привыкло, — выбросил руку вперёд. Ключи встретились с переносицей с сухим, неприятным звуком. Будто веточку переломили.

— А-а-а-а!

Не дал опомниться. Рубанул ребром ладони по горлу — парень захлебнулся собственным криком, согнулся, — и я с удовольствием впечатал колено ему в челюсть. Не самый чистый удар, если честно: мышцы затормозили, резкости не хватило. Рухнул боком в грязь. Майскую, между прочим, хотя какая разница, в какую именно.

— Первый пошёл, — сказал я, разворачиваясь к оставшимся.

Худой и плотный замерли. Шок — дикий, первобытный. Ботаник Воробышек за три секунды уложил их вожака, местного авторитета по кличке Серый.

— Ну? — Я шагнул вперёд, поигрывая ключами. Кровь Серого капала с моих пальцев на асфальт, и я почему-то отстранённо подумал, что на новых ботинках это будет плохо смотреться — а потом вспомнил, что ботинки не новые, а вообще не мои. Советские, тряпочные какие-то. Кошмар, подумал я где-то на краю сознания. И в этом мне теперь ходить?

— Кто следующий хочет поучаствовать в распределении активов?

Худой попятился. Плотный сглотнул, зыркнул на мычащего приятеля, посмотрел на меня. Подростковой ярости в моих глазах не было. Была холодная профессиональная готовность калечить. Это пугало сильнее всего.

— Слышь, Гера… ты чё, с ума сошёл? Мы ж пошутили…

— Шутки в камеди, ну... — в цирке, — отрезал я. — Сюда. Оба. Быстро.

Послушно сделали два шага. Страх — отличный инструмент менеджмента, если применить его правильно.

— Карманы вывернули.

— Ты чё, Воронов, грабить нас вздумал? Это ж статья!

— Статья — это то, что вы сейчас делали. Вымогательство группой лиц по предварительному сговору, — я вспомнил советский Уголовный кодекс, который в своё время изучал от корки до корки, ещё в первой жизни. Готовился по случаю к одному рейдерскому захвату. — До двенадцати лет с конфискацией, если я правильным людям шепну.

Пауза.

— А я шепну. Карманы. Я сказал — посчитаю до трёх. Раз.

Они заметались. На асфальт полетели мятые рубли, трёшки, мелочь. Худой дрожащими руками протянул три засаленные десятки.

Тридцать рублей. Стартовый капитал человека, оставшегося без копейки в чужой эпохе. По местным меркам — вроде бы треть инженерской зарплаты, но мне, если честно, в тот момент было плевать на местный курс.

Забрал, сунул в карман брюк.

— Это ребята, штрафные санкции. За ваш, неэффективный маркетинг. — Кивнул на стонущего Синяка, потом на рассыпанную мелочь, — А теперь забирайте тело и сдачу прихватите. Советую не приближаться к институту. Хоть волосинка упадёт с головы Георгия Воронова — найду. И устрою вам такое, что мало не покажется.

— Вопросы есть?

— Нет, — выдохнули хором.

Собрали мелочь и подхватили мычащего вожака под мышки. Медленно, спотыкаясь волокли его прочь. Серый был, не согласен. Что-то булькал, сплёвывая кровь и зубы, но обернуться не рискнул.

Я остался один. Ветер принёс запах листвы и бензиновый перегар. Где-то за забором прогромыхал автобус, по звуку, кажется, «ЛиАЗ». Под ногами валялся мятый, грязный листок бумаги — вымокший и почти нечитаемый.

Глянул на своё отражение в лужу, разлившуюся у стены. На меня смотрело бледное, в общем-то симпатичное лицо девятнадцатилетнего парня. Правильные черты лица, но губы слишком мягкие, детские какие-то. Правая скула опухала.

— Ну что, Георгий, — тихо сказал я, вытирая окровавленные ключи о траву. — Будем знакомы. Ты прожил девятнадцать лет тюфяком, но теперь у руля профессионал.

Расправил плечи. Тело было слабым, дыхалка после короткой стычки — так себе, сказывалось отсутствие спорта и, судя по всему, дешёвые сигареты, которыми баловался прежний хозяин. Ладно, это поправимо. Мышцы натренируем. Мозги остались со мной, а остальное — дело техники.

В кармане — тридцать рублей. Мой первый капитал в СССР. Вокруг — тысяча девятьсот семьдесят седьмой. Застой. Страна, где за частное предпринимательство сажают, а за спекуляции покрупнее — вообще к стенке. Страна, где джинсы стоят как месячная зарплата, а туалетная бумага — дефицит почище икры.

Для обычного человека — тупик.

Для меня — девственный рынок с колоссальной маржинальностью. Ни одного конкурента. Только чиновники, живущие по инструкциям, и голодный до шмоток и сервиса народ.

«Хотели плановую экономику? — усмехнулся я, выходя из подворотни на залитую солнцем улицу Стремянного переулка. — Отлично. У меня на эту пятилетку очень большие планы».

Глава 2 Экономика дефицита.

До общежития Плехановки я дошел за пять минут, попутно наводя порядок в мыслях. Чужая память больше не била по мозгам обухом, а аккуратно раскладывалась по полочкам, словно файлы на новеньком сервере. Итак, что мы имеем? Георгий Воронов. Прописка — подмосковный Подольск. Отец — честный до дури инженер на заводе, мать — учительница русского языка, свято верящая в скорую победу коммунизма. Денег сыну выдают ровно три рубля в неделю — на кефир, батон и проездной. Сам Гоша до сегодняшнего дня подрабатывать боялся, читал Маркса и мечтал о великом будущем.

«Ну, великое будущее тебе теперь обеспечено, Гоша. Только совсем другое», — цинично подумал я, пересчитывая в кармане тридцать три рубля. На эти деньги в семьдесят шестом можно было три недели шиковать в литфондовском ресторане. Или купить триста порций мороженого. Но тратить стартовый капитал на жратву — преступление против бизнеса. Деньги должны работать.

Общага встретила меня привычным для этого времени суток гулом: где-то на третьем этаже дребезжала радиола, гоняя одну и ту же пластинку — то ли Пугачева, то ли еще кто-то из новомодных, я не разбирал. В фойе густо пахло жареной картошкой на комбижире, мокрыми тряпками и хозяйственным мылом «Земляничное», которым здесь мыли, кажется, вообще всё — от полов до посуды. Под потолком гудела единственная уцелевшая лампа дневного света, вторая моргала через раз, как будто тоже сомневалась в завтрашнем дне советской энергетики.

На вахте сидела каноничная баба Маша — толстая тетка в синем застиранном халате, из-под которого торчал ворот застиранной же кофты, бдительно охранявшая покой советского студенчества от тлетворного влияния извне. Перед ней на тумбочке лежала раскрытая книжка учета пропусков и надкусанный бутерброд с плавленым сырком.

— Воронов! — зычно крикнула она, едва я ступил на лестницу, и голос у нее был такой, что с подоконника испуганно снялась голубка, до этого мирно долбившая клювом крошки. — Опять до поздна шляешься? Ладно бы с девкой, а то вон, рожа вся расквашена. К тебе тут этот… как его… Шапошников заходил. Раза три спускался, спрашивал. Сказал, дело срочное, в комнате ждет, аж вспотел весь.

— Спасибо, Мария Ивановна. Вы сегодня прекрасно выглядите, — бросил я на ходу и даже слегка улыбнулся, подмигнув на манер того, как когда-то улыбался секретаршам в приемных, выбивая себе внеочередную встречу.

Тетка от такой наглости — прежний Гоша мимо нее мышью проскальзывал, втянув голову в плечи, и здоровался едва слышным бормотанием — аж поперхнулась бутербродом и зависла с открытым ртом, забыв высказать всё, что думает о нынешней молодежи и ее нравах. Кажется, она даже не сразу сообразила, что надо бы спросить, откуда синяк. Мелочь, а приятно. Навыки общения с капризным персоналом не пропьешь, даже если тело этого персонала на сорок лет младше твоего прежнего офиса.

Лестница на второй этаж была щербатая, с раскрошенными до бетона краями ступеней — видно, не одно поколение студентов протаптывало эту дорожку. Пахло тут иначе: сырой побелкой, чьим-то одеколоном «Шипр» и слегка — валерьянкой, кто-то явно готовился к сессии заранее и с фанатизмом.

Шапошников, он же Толик — мой одногруппник и по совместительству единственный друг прежнего владельца тела. Судя по памяти Гоши, Толик был парнем соображающим, из семьи интеллигентов — отец преподавал в Бауманке, мать заведовала библиотекой, — но с легкой предпринимательской жилкой, которую в СССР стыдливо именовали «склонностью к фарцовке». Гоша дружил с ним скорее по инерции, потому что оба любили шахматы и одинаково боялись комсомольских собраний.

Когда я толкнул дверь в свою двухместную комнату, Толик мерил шагами узкое пространство между двумя панцирными кроватями, застеленными одинаковыми серыми казенными одеялами. Вид у него был такой, словно за ним шла погоня из ОБХСС — бледный, взмокший, воротник рубашки расстегнут криво, будто он дергал его в панике.

— Гера! Ну слава богу! — Толик подскочил ко мне, чуть не сбив с тумбочки стакан с недопитым чаем, и торопливо закрыл за моей спиной дверь на хлипкую защелку, которая держалась на одном честном слове и куске проволоки. — Ты где пропал?! Тебя Серый со своими амбалами у ворот караулил, я сам видел, специально к общаге твоей подходил, хотел предупредить, а тебя уже и след простыл! Я думал, всё, хана тебе, звонить кому-то, декану, что ли… Ого. А что с лицом? Наваляли всё-таки?

Он говорил быстро, взахлеб, глотая окончания слов — так обычно тараторят люди, у которых внутри одновременно кипят два разных страха и они не знают, за какой хвататься первым.

Я подошел к зеркалу, висевшему криво над щербатым умывальником — треть амальгамы с него давно облезла, и мое отражение смотрело на меня как бы сквозь дырявый туман. Скула налилась здоровым, уже начинавшим отливать в фиолетовое синяком. Болело, но терпимо — тело молодое, заживет быстрее, чем у меня, сорокавосьмилетнего, заживал бы обычный ушиб.

— Серый и его команда понесли непредвиденные операционные убытки, — спокойно ответил я, смывая под ржавой струей воды остатки чужой крови с костяшек. Вода была ледяная, из крана она текла с каким-то утробным клекотом, будто труба возмущалась тем, что ее заставляют работать. — Вопрос закрыт. Больше они не появятся. По крайней мере, не в ближайшее время.

— В смысле? — Толик вытаращил глаза так, что казалось, они сейчас выкатятся из орбит. — Ты от них убежал? Или что?

— Нет. Я провел с ними процедуру жесткого слияния и поглощения, — я взял со спинки кровати полотенце, застиранное почти до дыр, и вытер лицо. — Серый временно недееспособен, лежит где-то и харкает кровью, его вассалы выплатили мне контрибуцию за моральный и физический ущерб. На, держи, — я вытащил из кармана одну десятку и бросил на стол, где среди учебников по политэкономии лежала недоеденная плитка шоколада «Аленка» — видимо, Толик грыз ее в процессе панических метаний по комнате. — Забудем про Серого. Что у тебя за срочность? Только по порядку, а то ты сейчас лопнешь.

Толик поглядел на хрустящую десятку на столе так, будто это был золотой слиток, найденный на помойке. Сглотнул, но расспрашивать про Серого дальше не решился — видимо, почувствовал, что в моем голосе появилось что-то такое, от чего вопросы застревают в горле, как рыбья кость.

— Тут… такое дело, Гер, — Толик заговорил тише, машинально косясь на окно, будто за занавеской мог прятаться дружинник с повязкой. — Помнишь, я говорил, что у меня есть выход на склад Бадаевского пивзавода? Через дядю моего, Аркадия Борисовича. В общем, ему сегодня удалось перехватить партию дефицита. Три коробки чешского «Пльзеньского». Настоящее, импортное, не подделка какая-нибудь! И две коробки сигарет «Мальборо», родных, штатовских, с ментолом и обычных.

Я повернулся от раковины, ещё держа в руках жесткое казенное полотенце, пахнущее все тем же хозяйственным мылом. В глазах зажегся привычный азарт, тот самый, что раньше вспыхивал, когда на стол ложился очередной инвестиционный меморандум. Вот он — первый коммерческий кейс в этой новой, странной жизни.

— И в чем проблема? Не знаешь, кому сбыть? В институте народного хозяйства импортное курево улетит за день, ты сам мне вчера говорил, что у вас на факультете половина мажоров курит только заграничное.

— Да в том и фокус, что знаю, кому сбывать! — Толик схватился за голову обеими руками, взъерошив и без того непричесанные волосы. — Завтра в главном корпусе профсоюзный сбор и вечер интернациональной дружбы, сам знаешь, каждый год такое устраивают. Приедут поляки, немцы из ГДР и наши мажоры с экономфака — те, кому родители дают на карман по полтиннику в месяц. Продать можно в три конца, а то и больше! Но у меня нет денег, чтобы выкупить товар со склада! Дядя и так пошел на риск, головой рискует, он без наличных коробки не отдаст, говорит — не сирота, чтобы под честное слово работать. Нужно двести рублей. Прямо сейчас. До утра. А у меня только полтинник, еле наскреб, и то последнее с книжки снял. Если до девяти утра не привезу деньги — дядя отдаст партию другим людям, у него таких, как я, знаешь сколько? Такой куш срывается, Гер, ты не представляешь!

Я сел на свою кровать, закинув ногу на ногу — жест, который в теле девятнадцатилетнего Гоши выглядел непривычно вальяжным, — и забарабанил пальцами по колену. Двести рублей. У нас на двоих — восемьдесят три, если считать мои тридцать три и Толиков полтинник. Не хватает больше сотни. В СССР 1977 года быстро перехватить сотню наличными без паспорта и залога — задача со звездочкой. Кредитных карт нет, микрозаймов нет, ломбарды принимают в основном золото да меха, а не студенческие честные слова.

Но у меня в голове была база данных из будущего. И отличная, свежая, еще не замусоренная память Гоши Воронова, которая помнила буквально каждого человека в этом общежитии.

— Спокойно, Толян, — я прищурился, глядя, как за окном темнеет майское небо, а на подоконнике соседнего корпуса кто-то жарит на плитке яичницу — запах доносился даже сквозь неплотно прикрытую форточку. — Панику в бизнесе отставить. Давай посчитаем маржу, прежде чем бежать сломя голову. За сколько дядя отдает коробку «Мальборо»?

— По восемь рублей за блок. Там десять блоков в коробке. Итого две коробки — сто шестьдесят рублей. Пиво — по рублю за бутылку, там сорок бутылок в трех ящиках. Всего двести рублей за всё, я уже все посчитал, у меня в тетрадке записано, — Толик выхватил откуда-то мятый листок и потряс им в воздухе, как флагом.

— Отлично. А продавать почем собираешься?

— «Мальборо» на черном рынке идет по два-два-три рубля за пачку, я узнавал! Это двадцать-двадцать-тридцать рублей за блок! — глаза Толика лихорадочно блестели, он даже привстал с кровати от возбуждения. — А на вечеринке мажоры за три рубля пачку оторвут с руками, не глядя, лишь бы перед немцами не ударить в грязь лицом. Пиво — по три рубля за бутылку пойдет под музыку, к вечеру у них там и так все навеселе будут. Гер, мы чистыми поднимем рублей триста-четыреста! Это же кооперативная квартира за пару месяцев, если копить!

Расчеты Толика были верными, я мысленно пробежался по цифрам еще раз — привычка перепроверять чужую арифметику осталась со мной из прошлой жизни намертво. Норма прибыли — больше двухсот процентов. Капиталисты в моем двадцать первом веке за такую маржу удавились бы от зависти, продали бы родную мать на органы. Нарушение советского закона? Да, статья 154 УК РСФСР — «Спекуляция». До семи лет с конфискацией имущества, если попадешься по-крупному. Но кто не рискует — тот пьет исключительно советское «Жигулевское», причем разбавленное водой предприимчивыми буфетчицами, и до старости мечтает хотя бы раз в жизни посидеть в кооперативном кафе.

— Деньги будут, — отрезал я, вставая и одергивая куртку, все еще пахнувшую майской подворотней и чужим потом. — У кого в нашем общежитии всегда есть наличные, которые нужно срочно и незаметно пристроить в оборот?

Толик на секунду задумался, наморщив лоб, а потом его лицо вытянулось, будто он проглотил что-то кислое:

— Ты с ума сошел? У кавказцев с товароведческого? Или у сынка профессора, Власова с третьего курса? Так они под проценты не дадут, они сами в долю полезут, оберут как липку и всё заберут себе, ты же их не знаешь еще толком.

— Зачем под проценты? Мы продадим им услугу, — я встал и поправил воротник куртки, машинально проверив, на месте ли связка ключей — тот самый импровизированный кастет, который сегодня уже сослужил свою службу. — Толик, где у нас в общаге комната Юры-«Кулибина»?

— С третьего курса, радиотехник? На четвертом этаже, 412-я. А он-то тут при чем вообще? У него из ценного только паяльник да радиодетали ворованные, он вечно на свалке роется, весь в мазуте ходит, девчонки его на дух не переносят.

— У него есть то, что нужно богатым бездельникам, а сам он этого пока не понимает, — я усмехнулся, надевая куртку. — Пошли. По дороге объясню, что к чему.

Через пять минут мы стояли перед дверью 412-й комнаты, поднявшись на два этажа выше по все той же щербатой лестнице. Изнутри доносилось тихое, монотонное жужжание — не то трансформатор, не то паяльник грелся — и пахло канифолью так густо, что у меня защипало в носу. На стук дверь открыл худой парень в круглых очках с толстенными линзами, из-за которых глаза казались неестественно большими, будто у совы. Он был обвешан проводами, как новогодняя елка мишурой, а на майке красовалось несколько свежих подпалин.

— Воронов? Шапошников? Чего надо? Я занят, усилитель собираю, третий вечер бьюсь, — буркнул Юра, пытаясь закрыть дверь у нас перед носом.

Я выставил ногу вперед, мягко, но непреклонно блокируя дверь — так, чтобы это не выглядело как угроза, скорее как настойчивое приглашение к разговору.

— Юра, привет. Мы к тебе по деловому вопросу. Есть разговор на сто рублей.

Слово «сто рублей» в СССР обладало почти магическим эффектом — я успел заметить это еще по реакции завскладом полчаса назад. Юра замер, будто его выключили из розетки, поправил очки указательным пальцем и отступил вглубь комнаты, машинально пропуская нас внутрь. Внутри царил инженерный хаос: разобранные магнитофоны «Комета» с вывернутыми наружу внутренностями, старая радиола без задней стенки, горы плат и транзисторов, рассыпанных прямо по полу вперемешку с окурками и обрывками изоленты.

— Каких сто рублей? — подозрительно спросил Кулибин, скрестив на груди тощие руки.

— Юр, ты ведь можешь перепаять обычный советский телевизор «Электрон» или «Рубин» так, чтобы он принимал дециметровые волны? — спросил я, опираясь бедром на край его стола, заваленного деталями.

— Ну… теоретически могу, — Юра неуверенно моргнул за толстыми линзами. — Нужно ДМВ-блок встроить, схема несложная, если найти нужные конденсаторы. А зачем вообще? Передач-то в этом диапазоне почти нет, максимум местное вещание какое-нибудь.

— Передач нет. А видеомагнитофоны есть, — я улыбнулся, глядя на его недоуменную физиономию, которая с каждой секундой становилась все более сосредоточенной, как у человека, почуявшего интересную техническую задачку.

К 1977 году первые VHS уже начали появляться за границей. В СССР такая техника была почти недостижимой роскошью — отдельные аппараты могли попасть сюда через людей, имевших возможность привезти дорогую импортную электронику. Редкость почти сказочная, предмет зависти и разговоров на кухнях. Стоили они космических денег — как автомобиль «Жигули», если не больше. Но была проблема: японские и американские «видаки» работали в системе PAL или NTSC, а советские телевизоры — в SECAM. Без специальной платы декодера импортное кино показывало только черно-белую картинку, да и то без звука толком.

— Юра, — я понизил голос, включая режим топ-менеджера, который еще недавно уговаривал банкиров вложиться в сомнительный, но перспективный актив. — Сын замминистра торговли, Борька-щеголь, на днях хвастался всему потоку, что батя привёз через знакомого моряка из Японии цветной «Панасоник». Но Борька рвет на себе волосы: телек «Рубин» в его квартире выдает только серую рябь вместо картинки. Он готов отдать любые деньги тому, кто заставит эту шайтан-машину показывать американские фильмы в цвете, лишь бы не ударить в грязь лицом перед приятелями.

Юра аж рот открыл, забыв про очки, которые тут же начали сползать на кончик носа:

— Так там… там PAL-декодер нужен! У меня, кстати, есть схема, из чешского журнала «Amaterske Radio» переписывал зимой, думал — пригодится когда-нибудь, вот и пригодилась. И детали кое-какие собрать можно, если постараться и по знакомым помотаться.

— Вот именно. Ты соберешь этот декодер. Я продам твою услугу Борьке за двести пятьдесят рублей. Из них сто пятьдесят — твои, за работу и за риск. Но мне нужен аванс. Прямо сейчас. Сто рублей на закупку… э-э-э, импортных микросхем и деталей, — я слегка замешкался на этой формулировке, но Юра, кажется, не заметил.

Юра заколебался, его пальцы нервно теребили провод, свисавший с шеи, как ожерелье. Для него сто рублей были огромными деньгами — полторы месячных стипендии, а то и больше, если считать повышенную.

— А если не выйдет? Если сгорит «Панасоник»? Это же сын замминистра, у него отец не последний человек! Меня же сожрут с потрохами, из института попрут за порчу дефицитной импортной техники! — испугался радиотехник, и голос его дал петуха, совсем как у мальчишки.

— Не сгорит. Ты лучший спец на курсе, я это точно знаю, — я хлопнул его по плечу, мастерски применяя технику нематериальной мотивации, отработанную еще на совещаниях с инженерами моего завода. — К тому же, все риски по переговорам с Борькой я беру на себя, ты в это дело вообще не лезешь, твое дело — паять и молчать. Ты сидишь здесь, в тепле, и паяешь. Деньги вперед. Ну? Рискуем и делаем настоящее дело, или дальше будешь чинить общажные утюги за три рубля и радиоприемники бабушкам с соседней улицы?

Кулибин тяжело вздохнул, посмотрел на разобранный усилитель, потом на меня, потом снова на усилитель — будто взвешивал, что важнее. Наконец подошел к шкафу, порылся в старой коробке из-под ботинок, стоявшей на самой верхней полке. Отсчитал деньги — не круглой пачкой, а вперемешку: четыре четвертных и ещё горсть мятых трёшек да пятёрок сверху. Сто семнадцать рублей. Всё, что у него было заначено.

— Если обманешь, Воронов… — он погрозил мне пальцем, но в его голосе уже больше не было прежней подозрительности, скорее азарт человека, которому наконец-то предложили настоящую, взрослую задачу.

— В бизнесе репутация дороже денег, Юра. Завтра вечером жди заказчика, я сам его приведу, — я забрал деньги, аккуратно свернул их и убрал во внутренний карман, подальше от посторонних глаз, и кивнул Толику на выход.

Выйдя в коридор, пропахший все той же канифолью и почему-то жареным луком с первого этажа, Шапошников схватил меня за локоть. Его трясло от адреналина, будто он только что пробежал стометровку.

— Герка… Ты откуда про Борьку и его телек узнал? И откуда ты вообще знаешь про какие-то декодеры и PAL-системы?! Ты же на прошлой неделе экономическую географию сдать не мог, я сам конспекты тебе одалживал!

— Меньше слов, Толян, — я посмотрел на свои часы — механические, тикающие, доставшиеся от прежнего Гоши, дешевые советские «Победа» с потертым ремешком. Было уже девять вечера. — Капитал собран. У нас ровно двести рублей. Беги к своему дяде, забирай коробки, пока другие покупатели не перехватили. Встречаемся в три ночи за гаражами у парка, как договаривались. Будем принимать товар.

Толик кивнул, поправил очки съехавшим набок движением и вихрем унесся вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки — только хлопнула где-то внизу дверь на пружине.

Я остался один в коридоре, чувствуя, как внутри разливается приятное, забытое было тепло — то самое чувство, которое накрывало меня в старой жизни после закрытия удачной сделки, только сейчас оно было острее, чище, почти детским. Первая сделка на новом месте — классический форвардный контракт без привлечения собственных средств. Чистая работа на информационной асимметрии, если называть вещи своими именами.

Но расслабляться было рано. Завтра — день интернациональной дружбы в Плехановке, а с ним и первая проверка боем всей выстроенной схемы. И там будет не только Борька со своим японским видеомагнитофоном и серой рябью вместо цвета. Там будет Татьяна — та самая дочка замминистра торговли, из-за которой Гоша Воронов еще вчера едва не лишился здоровья в подворотне. Девица высокомерная, привыкшая к заграничным шмоткам и настойчивым ухаживаниям номенклатурных сынков, приученная с детства смотреть на таких, как прежний Гоша, сверху вниз.

«Посмотрим, Танюша, как ты запоешь, когда поймешь, что твой папа-замминистра по сравнению со мной — просто мелкий снабженец с раздутым самомнением», — ухмыльнулся я и пошел в комнату спать, хотя бы пару часов, перед долгой ночной сменой за гаражами.

Впереди была первая коммерческая ночь в Советском Союзе.

Глава 3 Ночная приёмка и первый сбыт

В три часа ночи Москва спала глухим, безмятежным сном развитого социализма. Фонари на Стремянном переулке горели через один — то ли экономили лампочки, то ли просто руки не доходили поменять перегоревшие. Они отбрасывая длинные, рваные тени на кирпичные стены гаражного кооператива. В воздухе пахло сырой землей, тополиными почками и бензином «А-76», который тут же, у гаражей, кто-то явно сливал вечерами прямо в канаву.

Я стоял под раскидистым кленом, засунув руки в карманы куртки. Тело Воронова отчаянно хотело спать — девятнадцатилетний организм, не привыкший к ночным марафонам, вяло протестовал, зевота подкатывала волнами. Но мой мозг, закаленный ночными аудитами и рейдерскими захватами девяностых, работал четко, будто и не было никакого перевоплощения.

Из темноты послышался глухой, надрывный чих мотора — дважды чихнул и заглох. Потом все-таки завелся, но явно, не сразу схватывал. Из-за угла медленно выкатился каноничный фургончик «ИЖ-2715», в народе именуемый «каблучком». Машина притерлась к глухой стене крайнего гаража и заглохла окончательно. Фары погасли.

Дверца со стороны водителя со скрипом отворилась — петля явно просила масла. Из кабины грузно вылез невысокий, плотный мужчина лет сорока пяти в номенклатурной кепке с непомерно большим козырьком и вельветовой куртке с оттопыренными карманами. Это и был Толиков дядя — Аркадий Борисович, замзавскладом Бадаевского завода и по совместительству мелкий расхититель социалистической собственности, каких в советской торговле было пруд пруди.

Из пассажирской двери выскочил Толик, испуганно озираясь по сторонам — так шарахаются глазами люди, которым в детстве внушили, что за каждым углом сидит участковый.

— Аркадий Борисович, доброй ночи, — я спокойно сделал шаг из темноты.

Дядя вздрогнул всем телом, мгновенно засунул руку в карман куртки, где, держу пари, лежал какой-нибудь тяжелый гаечный ключ вместо оружия. На вора-рецидивиста он не тянул — обычный советский несун-интеллигент, но страх перед ОБХСС делал его дёрганым.

— Это Воронов, мой компаньон, про которого я говорил, — торопливо зашептал Толик, подбегая к нам и чуть не спотыкаясь о бордюр. — Всё нормально, дядь Аркаш. Деньги у него, я ж говорил.

Аркадий Борисович смерил меня подозрительным взглядом снизу вверх, задержался на фиолетовом синяке, на бледном после бессонной ночи лице — но наткнулся на мой взгляд. Я смотрел на него так, как смотрят на подрядчика, сорвавшего сроки поставки бетона. Спокойно, тяжело и оценивающе. Дядя кашлянул, будто в горле застряло, и заметно сбавил тон.

— Молодые люди, вы понимаете, чем мы рискуем? — глухо заговорил он, косясь на дорогу, хотя дорога была абсолютно пуста. — Если патруль? Меня под суд, вас из института с волчьим билетом, без разговоров. Давайте быстрее. Деньги вперед, как договаривались.

Я вытащил из кармана пачку советских купюр — те самые двести рублей. Подержал их на виду, но в руки не отдал.

— Товар сначала, Аркадий Борисович. Инспекция качества. Толик, открывай будку.

— Ты мне тут кондитерскую не устраивай, развернусь и уеду — надулся снабженец, но неуверенность уже проскользнула в голосе.

— Не уедете, — я мягко улыбнулся. — Других покупателей на такой объем с наличными в три часа ночи у вас нет. Так что без амбиций. Толик, открывай.

Шапошников дрожащими руками рванул заднюю дверь «каблучка». Внутри стояли три деревянных ящика с зеленоватыми бутылками и две картонные коробки, туго обмотанные шпагатом. Я вытащил одну бутылку — «Plzeňský Prazdroj», пробка сидела плотно, этикетка не отклеена, не подделка. Коробка с «Мальборо» — акцизные марки США, целлофан не тронут.

— Отлично, — я отсчитал деньги, но ровно сто восемьдесят.

— Здесь сто восемьдесят! — вскинулся дядя. — Договор был на двести!

— Дисконт за логистические риски, — я шагнул ближе, заставив его отступить к крылу машины. — Толик тащил ящики на себе. И если дело выгорит — мы ваши постоянные оптовые покупатели, стабильный доход и честное слово вместо случайных фарцовщиков, которые вас же и сдадут при первом шмоне.

Дядя открыл рот, чтобы возмутиться, но аргумент про «постоянный сбыт» и «надежность» сработал — в СССР связи ценились дороже разовой прибыли, а разовых фарцовщиков на его памяти уже дважды сдавали ОБХСС с потрохами, стоило только зацепиться.

— Хитрый ты, Воронов, — проворчал он, пряча деньги во внутренний карман и зачем-то оглядываясь на темные стены ближайших гаражей, будто там могли прятаться свидетели. — Ладно, черт с вами. Но если через неделю не принесете заказ на новую партию — больше ко мне не подходите, я себе не враг. Забирайте барахло.

— Через неделю, Аркадий Борисович, — кивнул я. — И, возможно, объем будет уже не три ящика, а десять. Если, конечно, вас это интересует.

Дядя странно на меня посмотрел — не то с испугом, не то с внезапно проснувшимся коммерческим интересом, — но переспрашивать не стал, только крякнул и полез обратно в кабину.

Через пять минут «каблучок» растворился в темноте, а мы с Толиком, надрываясь, тащили ящики в подвал общежития, где среди швабр и сломанных стульев в каптерке завхоза, у которого Толик числился на полставки дворником, и спрятали сокровище.

•

Вечер интернациональной дружбы гремел на все четыре этажа главного корпуса. Из актового зала неслась бодрая эстрада вперемешку с чем-то польским. В коридорах не протолкнуться — студенты в лучших костюмах. Немецкие комсомольцы в строгих рубашках, застегнутых на все пуговицы даже в духоте, кубинцы в ярких батниках, которые на фоне серых институтских стен смотрелись так, будто их вырезали из другого, более яркого журнала и вклеили сюда. Пахло дешевыми духами, потом от танцев и почему-то ванилином — где-то на кухне пекли к столу. Но настоящий бизнес делался не в зале — в туалете правого крыла и на пожарной лестнице, куда я и завел Толика еще час назад.

Синяк я заклеил пластырем белого цвета — в сочетании с новым, уверенным взглядом это работало на образ опасного, но харизматичного парня.

— Гер, всё идет по плану, — ко мне скользнул Толик, глаза горели. — Пиво ушло кубинцам, взяли по три рубля за бутылку не глядя. Сигареты вообще разлетаются, немцы с ГДР берут «Мальборо» с ментолом по три с половиной за пачку. У меня уже полные карманы.

— Дружинникам отсыпь по пачке, скажи — подарок от немецких друзей, пусть в каптерке сидят. Сколько чистыми?

— Больше трехсот! И еще осталась коробка пива и половина сигарет!

На другом конце коридора появился Борис — сын замминистра торговли, в фирменных вельветовых брюках и с золотыми часами на руке. Шёл облепленный первокурсницами. А чуть позади шла она. Татьяна. Память Гоши внутри меня глухо екнула — высокая, каштановые волосы уложены по-заграничному, холодные синие глаза. Прошлый Гоша писал ей стихи и получал в ответ брезгливое «отойди, от тебя пахнет столовой».

— О, глядите, Воробышек живой! — громко бросил Борька. — А мне Серый говорил, тебя из подворотни вперед ногами вынесут.

Первокурсницы захихикали. Я пошел прямо на них, остановился в полушаге, глядя на Борьку сверху вниз.

— Боря. Мне твои дворовые шестерки не интересны. У меня деловое предложение. Насчет твоего «Панасоника», который дома показывает черно-белую рябь.

Борька вытаращил глаза — откуда простой студент знает про его секретный японский «видак»?

— Ты… откуда знаешь?

— Я знаю, как сделать так, чтобы твой телек выдавал чистый цветной сигнал. Есть человек с нужным декодером. Цена — триста рублей, через два дня смотришь американское кино в цвете.

— Триста? А если сломаете, он три тысячи стоит!

— Моя гарантия — моя репутация, — я коротко глянул на Татьяну.

В её глазах вместо привычного презрения появилось жгучее любопытство. Этот новый Воронов, говорящий о тысячах и импортных декодерах, не вязался с прежним мямлей.

— Хорошо, — кивнул Борька. — Мастер завтра в общаге, деньги наличными.

— Воронов, подожди, — Татьяна шагнула вперед. — Откуда у тебя такие связи? Ты ведь совсем другим был.

Я обернулся, посмотрел ей прямо в глаза с легкой, хищной усмешкой.

— Люди меняются, Танечка, когда начинают считать чистую прибыль вместо того, чтобы тратить время на неэффективный маркетинг вроде полевых цветов. Боря, до завтра.

Я пошел к Толику, чувствуя спиной их ошеломленные взгляды. Товар со склада Бадаевского пивзавода принес нам бешеную маржу, а Борькин видеомагнитофон — прямой выход на золотую номенклатурную молодежь.

Через десять минут мы с Толиком уже шли по сосновой аллее к остановке автобуса. Первая экспансия завершилась триумфом.

СССР думал, что построил плановую экономику. Но они просто еще не знали, что в Плехановском институте появился человек, который собирается приватизировать эту систему с самого низа.

Глава 4 Производственные мощности

Юра-Кулибин молодец. Не подвёл.

Всего-то, три часа отборного мата и канифольного дыма в Борькиной комнате. И после пары сожжённых транзисторов КТ-315 — советский «Рубин» капитулировал перед японским видеомагнитофоном.

Комната Борьки правда, за эти три часа успела провонять насквозь. Сам Борька, поначалу с любопытством и надеждой, заглядывал через плечо. Постепенно терял надежду и к концу вечера просто сидел в углу, то и дело переспрашивал, не сгорил ли аппарат.

Но когда на экране поплыли титры американского боевика, вспыхнувшие сочными, цветными красками, Борька почти прослезился.

— Работает… Гер — прошептал он, тыча пальцем в экран, побаиваясь, что картинка снова провалиться в серую рябь. — Работает, Воронов!

Чисто заработанные триста рублей, приятно оттягивали подкладку куртки.

Юре я отдал сотню сверху тех, что занял.

Он смотрел на хрустящие купюры круглыми глазами. На лбу проступил пот и дышал он так, будто только что разгрузил вагон угля. Его пальцы, аккуратно пересчитали купюры дважды, прежде чем спрятать их в старую жестянку из-под индийского чая.

Для девятнадцатилетнего студента это была космическая сумма. Сейчас Юрка понял, что со мной он паяет, не за спасибо. Со мной он богатеет.

После дележа с Толиком от пива и сигарет мой личный оборотный капитал перевалил за четыреста пятьдесят рублей. Огромные деньги для кармана советского студента, но смешные для моих амбиций. Держать их в общажном матрасе было глупо. Деньги должны порождать новые деньги. Торговать контрабандой из-под полы — бизнес прибыльный, но мелкий и рискованный. Рано или поздно ОБХСС или КГБ прикроют лавочку. Нужно было выходить на реальное производство. Организовать свой «цех».

Шанс подвернулся уже в понедельник. Нашу группу со второго курса экономфака в полном составе вывезли на производственную практику — старым, дребезжащим на каждой колдобине автобусом с намертво заклинившей форточкой.

Объект — швейная фабрика «Красный Вымпел» на окраине Москвы. Нас привезли туда «перенимать опыт передовиков соцтруда», а по факту — использовать как бесплатную рабочую силу на погрузке и упаковке.

Фабрика встретила нас унылым, монотонным грохотом сотен швейных машинок «Подольск». Звук стоящий в цеху, был ровный и плотный, но, что странно, через десять минут переставал замечаться, растворяясь в общем гуле. Запах дешевой хлопковой пыли, садился на язык и щипал в носу. Воняло машинным маслом и чем-то кисловатым, видимо, из соседнего красильного цеха. Не спасали ситуацию даже огромные вентиляторы, лениво крутившиеся под потолком. Они просто гоняли клубы пыли в тёплом помещении.

Тетки в синих халатах ловко лавировали между рядами с кипами кроя. За много лет, выучившими дорогу наизусть.

Нас вел замдиректора по производству — сутулый, замученный мужчина с серым, будто присыпанным той же пылью лицом, по фамилии Петренко.

— Вот здесь у нас раскройный цех, товарищи студенты, — монотонно бубнил он, ведя нас по длинному проходу между столами, и голос у него был такой уставший, что казалось, он произносит это уже в сотый раз и давно перестал вслушиваться в собственные слова. — Работаем строго по плану. Выполняем госзаказ на пошив мужских рабочих брюк из плотной хлопчатобумажной ткани. План на эту пятилетку…

Я отстал от группы, притормозив у стола раскройщицы. Что то зацепило в ткани на столе. Пощупал — жесткий, грубый, но чертовски плотный, сине-серого цвета. Чем-то напоминающий брезент, только тоньше и с заметным диагональным плетением.

«Стоп», — сработал во мне триггер опытного человека, который видел десятки текстильных производств. Я присмотрелся к рулонам. Да это же практически деним, только без индигового окраса! Отличный суровый деним.

Нужно только выкроить по правильным лекалам и проложить двойную оранжевую строчку. Посадить на заклепки и готово. Неубиваемые джинсы! Настоящий дефицит, за который советская молодежь отдает по сто—сто пятьдесят рублей на рынке. А себестоимость этих брюк по госцене — рубля четыре, не больше.

— Воронов, ты чего отстал? — раздался сзади тихий, чуть хрипловатый голос.

Я обернулся. Татьяна.

Даже на фабрику приехали при полном параде. Как неуместная роскошь среди хлопковой пыли, с причёской и в заграничном плаще. От нее пахло французским парфюмом, который комично контрастировал с машинным маслом и хлопковой пылью.

— Прикидываю объемы неликвидов, — спокойно ответил я, не отрывая взгляда от ткани.

— Чего? Каких неликвидов? Это же фабрика, тут всё по плану Госплана.

— План Госплана, Таня, это когда выпускают тысячи уродливых штанов, которые потом годами гниют на складах, потому что их никто не хочет носить, — я повернулся к ней, засунув руки в карманы. — А реальная экономика — это когда людям дают то, чего они хотят. Например, джинсы.

Татьяна хмыкнула, но в глазах мелькнул интерес:

— Папа говорит, джинсы — это буржуазная блажь. Но сам мне привез две пары из поездки в Венгрию. Ты странный, Воронов. Говоришь как… не знаю, как иностранец. Откуда у тебя это?

— Меньше читай советские газеты перед обедом, Танечка. Прочищает мозги, — я подмигнул ей и поторопился догонять группу.

Она осталась стоять у раскройного стола, глядя мне в спину. Я чувствовал, что наживка заглочена. Но девчонка подождет. Сначала — инфраструктура бизнеса.

В обеденный перерыв, студенты выстроились в очередь, в фабричной столовой. Гремя подносами на раздаче, где давали варёную капусту и подгоревшие котлеты. Я же, направился прямиком в административный корпус. Нашел кабинет Петренко, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Петренко сидел за заваленным бумагами столом, мрачно листая какую-то ведомость, шевеля губами при счете. На этих же бумагах, стоял остывший чай в мутном подстаканнике, а рядом — бутерброд с засохшим сыром. За его спиной на стене висел выцветший плакат «Пятилетку — в четыре года!», уголок которого давно отклеился и загибался внутрь.

— Товарищ Воронов? Вы по какому вопросу? Практикантам положено быть в столовой, — недовольно поднял он голову, не выпуская из пальцев карандаш.

Я закрыл дверь, сел на стул напротив без приглашения, положил руки на стол.

— Валентин Петрович, давайте снимем галстуки и поговорим как деловые люди. Я видел все ваши отчеты на стенде соцсоревнования. У вас по прошлому месяцу просадка по выполнению плана на три процента. Правильно? Из-за брака ткани и нехватки швей-мотористок. К концу квартала — лишение премии, а может, и выговор.

Серые щёки Петренко посерели ещё.

— Ты… ты как смеешь? Ты кто такой вообще?! Выйди вон! — прикрикнул он, но в голосе не было силы. Был страх поймать проверку.

— Я человек, который может закрыть вашу проблему за две недели, — я вытащил конверт с тремястами рублями, положил на стол и слегка прижал ладонью. — Это ваша личная премия за инновационный подход к управлению отходами производства.

Замдиректора уставился на конверт. Триста рублей — это его двухмесячная зарплата. Огромный соблазн для советского чиновника среднего звена, погрязшего в долгах и дефиците.

— Что… что нужно делать? — хрипло спросил он, сглатывая слюну.

— У вас на складе лежит неучтенный остаток сурового синего хлопка. Тот, который списан как технологический брак или обрезки. Мне нужны три рулона этой ткани. И две швейные машинки в исправном состоянии в нерабочее время. Например, в субботу вечером, когда цех пустует. Шить будут мои люди. К началу следующего месяца ваша фабрика получит закрытый план по рабочим брюкам — мы сдадим готовые изделия из вашей же ветоши, которые вы проведете как ударный труд комсомольцев. Излишки ткани останутся мне.

Петренко тяжело дышал. Схема была классической для советских «цеховиков» — производство неучтенной продукции из сэкономленного или списанного сырья. За это давали реальные сроки, но я предлагал ему идеальное прикрытие: его официальный план будет выполнен руками студентов-практикантов, а деньги он получает прямо сейчас.

— Рискованно… — пробормотал он, но его рука медленно потянулась к конверту. — А нитки? А фурнитура?

— Фурнитуру найду сам, — я убрал ладонь, позволяя конверту исчезнуть в ящике его стола. — В субботу в восемь вечера мои люди зайдут через черный ход раскройного цеха. Ключи оставите у дежурного вахтера, скажете, что студенты делают стенгазету и оформляют ленинскую комнату. Договорились?

Петренко молча кивнул, не поднимая глаз.

Я встал, поправил куртку и вышел из кабинета. Внутри все пело. Первый производственный актив был захвачен. Ткань есть, оборудование есть. Осталось решить вопрос с лекалами и рабочей силой.

Когда я вернулся в столовую, ко мне сразу подсел Толик.

— Гер, ну что? Нашел лазейку? — зашептал он, давясь котлетой.

— В субботу начинаем производство первой партии советских джинсов, — тихо ответил я, понизив голос, хотя вокруг и так стоял грохот сдвигаемых подносов и гул чужих разговоров. — С тебя — найти среди девчонок из общаги двух-трех толковых швей, которые умеют работать на скорость, а не на болтовню. Платим по пять рублей за смену, плюс столовка и проездной. И найди мне оригинальные американские джинсы, Levi's или Wrangler. Любые, хоть драные — нам нужны точные лекала.

— Сделаю, Гер! У меня знакомый фарцовщик с Бауманской как раз пару уезженных «Ливайсов» продавал на тряпки. Притащу! — Толик от возбуждения даже перестал жевать, и вилка с недоеденной котлетой так и повисла у него в руке.

Вечером, когда мы возвращались с фабрики на автобусе — стекла запотели от дыхания и духоты, кто-то сзади пел под расстроенную гитару, — Танька намеренно села рядом со мной, тихо глядя в окно на проплывающие серые пятиэтажки.

— Воронов, — не поворачивая головы, сказала она. — Боря сказал, ты сотворил чудо с его телевизором. Отец в субботу уезжает в командировку в Берлин. Борька устраивает вечеринку у себя на даче в Серебряном Бору. Придешь?

Я посмотрел на ее профиль.

— В субботу я занят, Таня, — ответил я, откидываясь на спинку сиденья. — У меня запуск нового проекта. Но в воскресенье вечером… возможно, я заеду.

Она резко повернулась ко мне, округлив свои синие глаза от изумления. Дочке замминистра еще никто никогда не отказывал ради какого-то «проекта». Она хотела возмутиться, но мой холодный, уверенный взгляд заставил её осечься.

— Ладно, — буркнула она, отворачиваясь к окну. — График у него… Деловая колбаса.

Автобус тряхнуло на колдобине, кто-то сзади икнул от толчка и виновато засмеялся.

Я закрыл глаза, просчитывая в уме схему раскроя — сколько метров ткани уйдет на пару при ширине лекала, сколько заготовок можно снять с одного рулона, если кроить экономно.

Форточка так и не разморозилась. Толик рядом сонно клевал носом, привалившись к оконной раме.

Первые пятьдесят пар джинсов из советского сурового денима должны выйти с конвейера уже через пять дней.

Москва еще не знала, что такое настоящий бренд «Воронов и Ко».

Глава 5 Ночной цех

В субботу в полвосьмого вечера проходная швейной фабрики «Красный Вымпел» напоминала декорации к фильму про шпионов.

Дождь хлестал по серому асфальту, загоняя редких прохожих под козырьки автобусных остановок.

Я стоял под навесом склада готовой продукции, натянув козырек кепки на самые глаза. Толик опаздывал — я уже начал прикидывать, что делать, если он вообще не придет, испугается в последний момент.

В руках — тяжелый брезентовый баул, купленный в спортивном на Ленинском проспекте, ещё пах магазинной клеёнкой. В бауле лежали нитки повышенной прочности, три десятка металлических молний, перехваченных резинкой, и пара бутылок армянского коньяка. Коньяк — это валюта, открывающая в Советском Союзе любые двери, которые не открылись с первого раза от обычных денег.

Из темноты, отчаянно борясь с вывернутым зонтом, вынырнул Толик. За ним, кутаясь в болоньевые куртки, шли три девчонки с нашего потока — Люда, Катя и Марина. Все три — из провинции, жили в общаге на одну стипендию в тридцать рублей и умели строчить на машинках, по словам Толика «со скоростью пулемета.» Толик завербовал их железным аргументом: пять рублей за три часа работы. Плюс месячный проездной и неделя сытой жизни в столовке за один вечер.

Марина куталась в куртку и стучала зубами — не то от холода, не то от страха.

— Толян, а точно не посадят? — спросила она в третий раз за вечер, судя по интонации.

— Да за что сажать-то, — буркнул Толик, хотя сам явно не был уверен. — всё нормально, сказал же.

— Все в сборе, Гер, — запыхавшись, прошептал Толик. — Девчонки в курсе, что шьем «образцы для комсомольской выставки». Лишних вопросов не задают. Лекала у меня.

Он похлопал по своему рюкзаку, где лежали распоротые по швам, уезженные «Ливайсы», разглаженные утюгом через мокрую марлю. Точная копия американской классики.

— Отлично. Заходим по одному, без шума, — скомандовал я.

Вахтер — на месте. Старик в тёмном кителе. Задумавшись над недорешённым кроссвордом в газете «Труд», даже не поднял головы. Записка от Петренко уже висела на гвозде:

«Пропустить студентов Плехановки для оформления ленинской комнаты в раскройном цеху».

На всякий случай я скользнул мимо вертушки и аккуратно положил на край его стола пачку сигарет «Мальборо». Старик мазнул взглядом по яркой заграничной пачке, молча накрыл ее ладонью и смахнул в ящик. Слово из семи букв, «древнегреческий поэт», успел прочитать я. И пропускной режим сработал как швейцарские часы.

В раскройном цеху царил полумрак. Пахло машинным маслом, мелом и застоявшейся пылью. Где-то в углу, что-то скреблось и почему-то, сразу запахло мышами. Огромные окна выходили на глухой задний двор фабрики, так что свет от пары дежурных ламп над столами снаружи заметить было невозможно.

— Так, девчонки, — я скинул баул на пол и облокотился на длинный раскройный стол. Мой голос звучал не по-студенчески сухо и жестко. Разговаривать с подчиненными нужно так, чтобы у них не возникало мысли о дискуссиях.

— Работаем конвейерным методом. Люда — на раскрое. Вот лекала, вот три рулона сурового синего хлопка. Режешь четко по контуру, экономишь каждый сантиметр. Нам нужно выжать из этого объема максимум. Катя и Марина — садятся за машинки. Строчка двойная, нить усиленная. Все швы должны быть идеальными. Если увижу кривую строчку — брак переделывается за ваш счет. Вопросы?

Девчонки переглянулись. Мой тон их явно пришиб — прежний Гоша Воронов никогда бы не посмел так разговаривать с противоположным полом. Но пять рублей в кармане творили чудеса с мотивацией.

— А заклепки? — тихо спросила Люда, поправляя очки. — Настоящие джинсы ведь на заклепках держатся, на карманах. Без них, это просто синие рабочие штаны будут. Их никто и даром не возьмёт.

— Заклепки — моя забота. Начинайте кроить.

Катя молча включила машинку. Та отозвалась неровным, простуженным гулом — мотор давно просил смазки.

— Не заглохнет? — спросил я, наклоняясь.

— Довоенная еще, — она пожала плечами. — Но строчит. Проверено дедами.

— Толик, за мной.

Я оставил девчонок обустраивать рабочие места, а сам направился в дальний угол цеха, где у небольшого верстака уже копошился Юра-Кулибин. Наш радиотехник притащил с собой огромный фанерный ящик с какими-то инструментами и теперь монтировал на краю стола ручной пресс для пробивки отверстий. Шипел сквозь зубы каждый раз, когда прижимал палец струбциной.

— Юр, показывай, что придумал, — я подошел ближе.

Юра с гордостью высыпал на ладонь пригоршню блестящих красновато-медных кругляшей. При ближайшем рассмотрении они оказались… колпачками от советских транзисторов и конденсаторов.

— Наш ответ Чемберлену, Гер, — ухмыльнулся Кулибин, поправляя очки. — Поехал на радиорынок в Царицыно, нашел мужиков со свалки завода «электронных приборов». У них этих бракованных медных корпусов от мощных диодов — тонны. Медь чистая, импортная, блестит как золото. Я их через матрицу прогнал, фаску снял. Смотри.

Он взял кусок плотной ткани, пробил пробойником дыру, вставил медный колпачок и нажал на рычаг самодельного пресса. Раздался глухой щелчок. Металл намертво сплющился, зажав ткань. Выглядело это не просто хорошо — это выглядело как дорогая фабричная фурнитура. Даже круче, чем на оригинальных американских штанах. На меди аккуратно проступала заводская штамповка с какими-то цифрами, что придавало заклепкам особую, загадочную «фирменность».

— Юра, ты гений, — искренне похвалил я его, похлопав по плечу. — Из советского военпрома делать американскую роскошь — это высший пилотаж. Сколько штук заготовил?

— На пятьдесят пар хватит. И пуговицы на пояс тоже из них сделал, только крупнее. Пробьет любую джинсу, не оторвешь.

— Отлично. Включайся в процесс. Как только Люда выдает первые куски — Катя строчит, ты ставишь заклепки.

Цех ожил. Застрекотали швейные машинки. Звук в пустом помещении казался оглушительным, но дождь за окном надежно глушил любые шорохи.

Часов около десяти со стороны проходной донесся глухой стук — кто-то прошел мимо окон с фонарем, обход, наверное. Все замерли. Марина выключила лампу над своим столом и присела за станину. Я тоже застыл у верстака, прислушиваясь — шаги были тяжелые, явно не вахтерские. Возможно сторож с соседнего объекта решил срезать путь через двор. Секунды тянулись медленно, кто-то из девчонок задержал дыхание так, что было слышно. Шаги стихли где-то дальше во дворе, не приблизившись. Только тогда все выдохнули и я махнул рукой — работа продолжилась. Теперь девчонки сидели тихо, без разговоров, все старались греметь стульями поменьше.

Я мерил шагами пространство между столами, контролируя каждый этап процесса. Мой опыт управления крупными холдингами подсказывал: дьявол всегда кроется в деталях. На подпольном производстве в СССР малейший косяк с качеством — это потеря репутации среди фарцовщиков, а значит — крах всей схемы.

— Люда, здесь зазор больше делай, — я наклонился над раскройным столом, указывая пальцем на край лекала. — Ткань после первой стирки сядет процентов на пять. Это суровый хлопок, он не прошел усадку на фабрике. Если скроишь впритык — покупатель потом в эти штаны не влезет.

Девушка послушно кивнула, утирая пот со лба, и переставила мелок.

К полуночи на вешалках уже висели первые десять пар. Сине-серая, плотная ткань сидела на лекалах идеально. Оранжевая нить, которую Толик чудом достал через своих знакомых в швейном ателье, ярко горела на темном фоне. Медные заклепки от Кулибина на углах карманов блестели под светом ламп, придавая изделию хищный, дорогой вид. Это были не просто брюки. Это был готовый, конкурентоспособный продукт высокой маржинальности.

Толик подошел ко мне, бережно держа в руках одну из первых готовых пар. Провел пальцем по двойной строчке.

— Гер… да они же круче, чем те, что на выхино по сто сорок рублей толкают, — потрясенно прошептал он. — Ткань плотнее. Настоящий бронежилет, а не штаны. Как назовем-то? Без лейбла сзади как-то пусто. Покупатель на плешке любит, чтобы кожаная этикетка была, с лошадьми или орлом.

Я вытащил из кармана куртки заготовку. Еще днем я озадачил Юру, и тот вырезал из куска старого кожаного портфеля прямоугольные нашивки. Нагретым на паяльнике самодельным клеймом мы выжгли на них лаконичную надпись латиницей: «VORONOFF». Два скрещенных меча и строгие буквы. Никаких ковбоев и лошадей. Строгий, почти армейский минимализм. Для советского человека всё, что написано латинскими буквами — автоматический знак качества.

— Шейте это на правый задний карман, — ответил я, протягивая Толику стопку кожаных нашивок. — Это наш личный бренд. Пусть мажоры знают, чью продукцию они носят.

— А почему по-английски? — не удержалась Марина. — Написали бы по-русски, «Воронов», понятнее ведь.

— Потому что латиница здесь сама по себе знак качества, Марина, — я усмехнулся. — Что угодно с этими буквами люди готовы принять за заграничное. Хоть кириллицей, хоть латиницей — товар один и тот же, но продается по-разному.

Она пожала плечами, не особо убежденная, и вернулась к машинке.

Работа закипела с новой силой. Девчонки, почуяв близость финала и заветных пятирублевок, строчили как одержимые. Юра методично стучал прессом, намертво загоняя медь в хлопок.

Часа в два у Кати сломалась игла — хрустнула коротко, отскочила куда-то под стол. Толик на карачках полез искать, чертыхаясь, пока Люда не сунула ему запасную из своей коробки — оказалось, взяла с собой две штуки на всякий случай.

— Молодец, что подумала, — сказал я.

— Мамка учила, — она пожала плечами, не отрываясь от кроя. — У нас в деревне запасное всегда берут. Иначе стой потом.

Поменяли иглу и объявили короткий перекур — не курить, конечно, а просто размять спины. Юра достал из кармана несколько кусковых конфет-подушечек, слипшихся в один общий ком, и пустил по кругу. Марина взяла две сразу, Катя отказалась, сославшись на то, что от сладкого потом пить хочется, а воды тут нормальной не найдешь, только из-под крана, ржавой.

В районе трёх ночи все три рулона ткани были переработаны. Итог смены — сорок две пары готовых джинсов отличного качества. Полный размерный ряд: от сорок четвертого до пятидесятого.

Я рассчитался с девчонками. Каждая получила по новенькой, хрустящей пятирублевке. Дальнейший расчёт — проездные и столовка, были на Толике. Люда, пряча деньги в чулок, посмотрела на меня круглыми от усталости и уважения глазами.

— Георгий… если еще надо будет… ну, для выставки пошить… ты зови. Мы придем. Нам деньги очень нужны.

— Придешь, Люда. Скоро у нас будет много работы, — спокойно ответил я. — А теперь — марш в общагу спать. Толик вас проводит через проходную.

Когда цех опустел, мы с Юрой упаковали готовые джинсы в брезентовые баулы. Вес получился приличный — плотный хлопок весил немало.

— Ну что, Герман Николаевич, — Кулибин впервые назвал меня по имени-отчеству, шутливо, но в его голосе проскользнула реальная субординация. — Куда теперь эту гору дефицита? На сухаревский рынок?

— Нет, Юра. Рынок — это для мелких спекулянтов. Мы идем в премиальный сегмент. Завтра вечером эти штаны уедут на закрытую дачу в Серебряный Бор. К сынкам министерских чиновников. Они заплатят нам тройную цену просто за то, чтобы первыми щегольнуть в «эксклюзивном импорте».

Я закинул тяжелый баул на плечо, чувствуя приятную усталость в мышцах. Первая производственная партия бренда «Voronoff» была готова к выходу на советский рынок.

Глава 6 Выход в свет

Дачный посёлок в Серебряном Бору в семьдесят седьмом году — это советский аналог Рублёвки. Вековые сосны, глухие деревянные заборы, за которыми скрывались роскошные двухэтажные госдачи, и звенящая, почти осязаемая тишина благополучия. Обычному человеку сюда путь был заказан — на въезде дежурил наряд милиции, бдительно проверявшей пропуска.

Но в воскресенье вечером мы с Толиком миновали кордон без сучка и задоринки. Мы ехали на Борькиной «трёшке» Жигулей — дефицитной люксовой модели цвета «коррида». Сам Борис сидел за рулём, гордый до невозможности. Спину держал непривычно прямо, хотя раньше сутулился. Его «Панасоник» с нашим «Рубином» теперь работали как одна семья: видик крутил кассеты, телик честно показывал их в цвете, и Борька чувствовал себя королём столичной тусовки. На заднем сиденье Жигулей лежал наш тяжёлый брезентовый баул, набитый сорока парами свежеотстроченных джинсов «Voronoff».

— Гер, ты точно уверен, что стоит везти товар прямо на дачу? — тихо шепнул мне Толик, косясь на Борькину стриженую макушку. — Там же золотая молодёжь. Сынки прокуроров, дипломатов. Если кто-то стукнет папе, нас из-под земли достанут, или ОБХСС прямо из бассейна примет.

— Успокойся, Толян, — так же тихо ответил я, глядя в окно на проплывающие мимо сосны. — Золотая молодёжь — это лучшие потребители дефицита. Купят что угодно, лишь бы утереть нос друг другу. А папам они ни слова не скажут — папы очень не любят лишних вопросов о том, откуда у их деток импортные шмотки.

Толик покивал, но до конца не верил в собственную безопасность. Всю дорогу, до самого посёлка он теребил лямки рюкзака.

За массивными железными воротами, около которых затормозил Борька, гремела музыка. Кто-то крутил свежий альбом «Led Zeppelin» на импортной аппаратуре. Цена за которую, была больше, чем ещё одни «Жигули». На лужайке перед двухэтажным особняком толпилось человек тридцать. Парни в модных батниках и вельветовых пиджаках, девчонки в ярких платьях и заграничных туфлях-платформах. Пахло дорогим табаком, шашлыком и чем-то приторно-сладким — то ли одеколоном, то ли пролитым на траву коньяком.

Едва мы вышли из машины, к нам тут же направилась Танька. Узкие белые брючки, подчёркивающие стройные бёдра, шелковая блузка, лента в волосах.

— Воронов, ты всё-таки приехал, — она остановилась напротив, скрестив руки на груди. В её синих глазах горело нескрываемое торжество. — А говорил — график, дела. Что в бауле? Боря сказал, ты везёшь какой-то эксклюзив.

— Эксклюзив — не то слово, Танечка, — я мягко улыбнулся, не отводя взгляда от её лица. Мой изучающий взгляд заставил её слегка покраснеть. — Это первая партия закрытого импортного бренда. Только для своих. Боря, где у тебя можно организовать показ?

— Пошли на веранду, там столы большие, — Борька загорелся идеей, как ребёнок перед фокусом. Для него это было частью весёлого аттракциона.

Через пять минут баул стоял на дубовом столе. Толпа стянулась мгновенно — избалованные детки, уставшие от одинаковых шмоток из закрытых секций ГУМа, почуяли дефицит за версту. Кто-то даже прервал разговор на полуслове, кто-то бросил недопитый бокал прямо на перила веранды.

Я расстегнул молнию, вытащил первую пару. Плотный деним, оранжевая строчка, медные заклёпки под светом ламп. На веранде повисла тишина — настолько плотная, что было слышно, как где-то за домом трещат кузнечики.

— Ничего себе… — протянул длинноволосый парень в очках, сынок кого-то из Внешторга. Он подошёл ближе, пощупал ткань, поднёс к глазам заклёпку. — Это что за фирма? Лейбл кожаный… Швы американские, заклёпки тяжёлые. Воронов, откуда дровишки? Штаты?

— Закрытый контракт для дипкорпуса, — соврал я, даже не моргнув. Голос звучал уверенно, авторитетно, с лёгким оттенком пренебрежения к непосвящённым. Опыт презентаций крупных инвестпроектов в Сити работал на сто процентов. — Ограниченная серия. Ткань повышенной прочности, не убиваемая. Называется «суровый деним». В комиссионках такого не найдёте. Цена — сто пятьдесят рублей за пару. Без торга. Размерный ряд ограничен.

Сто пятьдесят — это была средняя месячная зарплата советского инженера. Для обычного студента — неподъёмная сумма. Но для этих ребят — цена пары походов в ресторан «Арагви», а то и меньше. Или пара пластинок, выменянных у фарцовщиков.

— Я беру! — Борька первый выкинул на стол три пятидесятирублёвые купюры. — Мне сорок восьмой, Воронов. Если сядут идеально — с меня прикурить.

Пример Борьки сработал как триггер для остального стада. В бизнесе это называется «эффектом первого покупателя». Через минуту на веранде начался контролируемый хаос. Мажоры хватали штаны, прикладывали к поясу, спорили из-за размеров. Некоторые предлагали двойную цену, лишь бы забрать понравившуюся пару у соседа. Девчонки пищали, вырывая друг у друга сорок четвёртый размер — лекала с «Ливайсов», которые мы скопировали, сидели на женских фигурах просто сногсшибательно, подчёркивая всё, что нужно.

Толик едва успевал принимать деньги, складывая пачки в рюкзак. Его руки заметно дрожали от вида такого количества наличных, но я держал ситуацию под жёстким визуальным контролем.

— Воронов, а мне? — Танька подошла ко мне вплотную, когда в бауле оставалось всего три пары. В её глазах горел чисто женский азарт. — Мне сорок четвёртый остался?

Я вытащил из баула последнюю маленькую пару. Посмотрел на Таньку, потом на штаны.

— Для тебя, Таня, у меня особые условия, — тихо сказал я, наклонившись к её уху. — Эти штаны скроены лично под твои параметры. Эксклюзивный экземпляр. Денег с тебя не возьму. Считай это маркетинговым подарком от бренда «Voronoff». Но с тебя — танец.

Танька вспыхнула, прижала джинсы к груди и прерывисто вздохнула. Такой наглости от «Воробышка» она точно не ожидала, но эта наглость пьянила её сильнее импортного вермута.

— Ладно, коммерсант, — дерзко ответила она, вскинув подбородок. — Иди сюда. Музыка как раз подходящая.

Мы вышли на освещённую разноцветными гирляндами лужайку. Звучал медляк. Я уверенно взял Таньку за талию, притянув к себе чуть ближе, чем позволяли советские приличия. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её ладонь легла мне на плечо.

— Ты совсем другой, Гера, — тихо проговорила она, глядя мне прямо в глаза. — Серый после той субботы вообще в институте не появляется, говорят, в больнице лежит с разбитой челюстью. Боря от тебя без ума. Ты шьёшь или возишь шмотки, о которых профессора только мечтают. Кто ты такой на самом деле?

— Я просто человек, который знает, чего хочет от этой жизни, Таня, — ответил я, плавно ведя её в танце. — И я возьму своё. Рано или поздно.

В этот момент музыка резко оборвалась. Из темноты сосновой аллеи на лужайку вышли двое. Один — высокий, атлетично сложенный парень лет двадцати двух в дорогом импортном замшевом пиджаке. Лицо холеное, высокомерное, взгляд тяжёлый. Это был Вадим Власов — сын профессора Плехановки и, по совместительству, главный держатель всей нелегальной торговли валютой и чеками в нашем институте. Местный теневой король.

— Танюша, я смотрю, ты времени зря не теряешь, пока я отлучился, — процедил Власов, подходя к нам. Он проигнорировал меня, глядя только на девушку. — Кто это с тобой? Какой-то первокурсник?

Татьяна быстро отстранилась от меня, на её лице мелькнуло замешательство.

— Вадим, это Гера Воронов. Он с нашего потока, — быстро сказала она.

Вадим, наконец, соизволил повернуть голову в мою сторону. Смерил меня взглядом с головы до ног, задержавшись на пластыре на моей скуле.

— Воронов? Это тот самый Воробышек, который стишки под дверями пишет? — Вадим ухмыльнулся, засунув руки в карманы замшевого пиджака. — Слышь, Воробышек, я тут слышал, ты на веранде какими-то самопальными штанами торгуешь? Цену задрал, сказки про дипкорпус рассказываешь. Ты, часом, берега не попутал, парень? Плехановка — это моя территория. И весь шмот здесь идёт через меня. Ты под кем ходишь, чудо?

Толпа вокруг нас мгновенно притихла. Все поняли: сейчас начнётся жёсткий разговор. Власов шутить не любил. За Власовым маячили бугаи с автозавода — плечистые, в кожанках, с повадками чисто дворовыми, один из них похрустывал костяшками, явно от скуки, а не от угрозы.

Я медленно опустил руки в карманы брюк. Чужое тело Гоши на секунду выбросило в кровь адреналин, но мой разум остался абсолютно ледяным. Я смотрел на Власова как на зарвавшегося начальника службы безопасности, который возомнил себя владельцем компании.

— Вадим, — тихо и очень отчётливо произнёс я, сделав шаг вперёд и сокращая дистанцию до минимума. — Про территорию расскажешь пионерам в Артеке. В реальном бизнесе территорий нет. Есть только те, кто делает деньги, и те, кто умеет только щёлкать клювом. Твой шмот — это унылое турецкое барахло с наценкой в двадцать рублей. Мой продукт — это эксклюзив высокого качества.

Я сделал паузу, давая ему проглотить обиду, и добавил, глядя ему прямо в зрачки:

— Если хочешь поговорить о доле или партнёрстве — запишись ко мне на приём в общаге. Окно между лекциями найду. А если решишь помахать кулаками...

— Ах ты, гнида! — рявкнул один бугай, тот, что покрупнее, и шагнул вперёд, разминая пальцы так, что суставы хрустнули по очереди.

Танька быстро встала между нами, оттолкнув Власова ладонью в грудь — не сильно, но решительно, будто делала так уже не в первый раз.

— Прекратите оба! Вы с ума сошли? Здесь пол-министерства, если устроите драку — это дойдёт и до твоего отца, Вадим, и до Бориного. Хочешь, чтобы завтра вся Плехановка гудела, что ты дрался на чужой даче из-за штанов?

Упоминание отцов подействовало отрезвляюще: Власов сбавил обороты, перевёл дыхание, взгляд его метнулся куда-то поверх наших голов, будто он уже представлял себе разговор с профессором.

— Ладно, Воробышек, — процедил он, отступая на шаг. — Ради Тани не трону. Но в институте мы договорим.

Он развернулся и быстро пошёл к выходу с дачи.

Тусовка зашепталась, музыка снова включилась.

Я повернулся к Толику. Тот стоял бледный как мел, крепко прижимая к себе рюкзак, в котором глухо шуршали почти шесть тысяч рублей наличными. Наш первый серьёзный куш.

— Толик, собирай баул. Мы уезжаем, — спокойно скомандовал я.

Я посмотрел на Таньку. Она глядела на меня во все глаза — в её взгляде больше не было капризности.

— Спасибо за танец, Танечка, — я слегка коснулся козырька кепки. — Штаны носи с удовольствием. Они тебе очень к лицу.

Через десять минут мы с Толиком уже шли по ночной сосновой аллее Серебряного Бора к остановке автобуса. Баул был пуст, зато рюкзак Толика весил как хороший слиток золота. Ночь была тёплая, где-то в глубине посёлка лаяла собака.

— Гер, а Власов правда отступится? — спросил Толик, поправляя лямку рюкзака.

— На сегодня да. А дальше — посмотрим, — я закурил, хотя тело Гоши это дело не любило, лёгкие сразу закашлялись. Пришлось затушить о ствол сосны.

Первая экспансия завершилась триумфом, но я понимал: Власов этого так не оставит. Впереди была война за московский рынок.

Глава 7 Инвестиции в безопасность

Понедельник в Плехановке начался с шёпота. К началу первой лекции по политэкономии весь экономфак знал: Воробышек привёз в Серебряный Бор партию умопомрачительных джинсов, а Власов ушёл ни с чем. Кто-то уже успел приврать, что Вадима увезли на скорой, кто-то — что джинсы шьют чуть ли не в самом ЦК. Слухи тут разгоняются быстрее, чем правда успевает за ними угнаться.

Я сидел на задней парте аудитории, лениво листая тетрадь. Правда, за всю лекцию, я в неё не записал ни строчки. Толик рядом со мной напоминал натянутую струну. Он постоянно косился на входную дверь, ёрзал на стуле, из-за чего тот ужасно скрипел.

— Гер, ты слишком спокоен, — не выдержал Толик, прикрывая рот ладонью. — Власов — это тебе не Серый из подворотни. У него отец — целый профессор, член парткома. А за спиной у Вадима трутся бугаи с автозавода, силовики. Настоящие, не дворовые. Гири жмут, кастеты в карманах носят! Они нас закатают в асфальт, и глазом никто не моргнёт.

— Толик, выдохни, — я даже не поднял головы от тетради. — Мышечная масса без стратегии — это просто мясо. В бизнесе побеждает не тот, у кого бицепс больше, а тот, кто умеет просчитывать риски. У нас на руках почти шесть тысяч рублей наличными. Это колоссальный ресурс для этой эпохи. Мы просто перенаправим часть прибыли на статью «безопасность».

Дверь аудитории скрипнула. На пороге появился Власов. Сегодня на нём не было праздничной замши — обычный серый чехословацкий костюм, но взгляд, которым он полоснул по нашей задней парте, был ледяным. Он не стал устраивать сцен при преподавателе. Молча прошёл на первый ряд, сел рядом со своими и что-то тихо зашептал. Очевидно, готовил ответный ход.

«Пусть готовит, — цинично подумал я. — Чем увереннее враг в своей силе, тем болезненнее будет его падение».

Сразу после лекций я не пошёл в общагу. Оставив Толика караулить рюкзак с деньгами, я направился к спортивному комплексу института. Здание стояло на отшибе территории, за столовой, приземистое, с облупившейся штукатуркой. Надпись над входом «Спортзал» давно потеряло букву «л», и никто не удосужился её вернуть. В подвальном помещении под залом тяжёлой атлетики располагалась секция классической борьбы и бокса. Именно там, согласно памяти Гоши, обитали парни, которые не имели номенклатурных родителей, но имели железный характер — приезжие, общажные, привыкшие с детства решать вопросы кулаками, а не звонками через приёмную.

В подвале густо пахло потом, кожей и застарелой мазью «Капсикам». Из зала сверху доносился глухой лязг штанг о пол — там кто-то явно уронил снаряд, и тренер оттуда матерился длинно и с чувством. На ринге двое парней в поношенных спортивных трусах яростно молотили друг друга по кожаным перчаткам. У канатов стоял мужчина лет тридцати пяти с перебитым носом и суровыми глазами тренера — Михалыч, местная легенда, бывший мастер спорта международного класса.

Я дождался окончания раунда, подошёл к тренеру и вежливо поздоровался.

— Михалыч, добрый день. Я по делу.

Тренер повернул ко мне массивную голову, окинул взглядом, мою бледную фигуру и пластырь на скуле.

— Воронов? С экономфака? Какое у тебя ко мне дело? На бокс записаться хочешь? Так, поздновато в твои годы с нуля начинать, да и комплекция у тебя… интеллигентная. — Он усмехнулся, показав щербинку между передними зубами.

Я не стал спорить насчёт комплекции — тело действительно было субтильное, и никакие рейдерские замашки этого не отменяли. Оставалось только держать спину прямо и говорить так, будто дело давно решённое.

— Мне не для себя, Михалыч, — я понизил голос, сделав тон деловым и сухим. — Мне нужны люди. Толковые, крепкие парни с вашего курса, которые умеют держать удар и, главное, умеют выполнять приказы без лишней самодеятельности. Есть коммерческое предложение по охране… одного выездного мероприятия.

Михалыч прищурился, вытер полотенцем шею. В СССР слово «коммерческое предложение» от студента в боксёрском подвале звучало дико. Но тренеры в секциях жили небогато, а их воспитанники из рабочих семей вечно сидели на пустом кефире, донашивая кеды по третьему кругу.

— Какая охрана, Воронов? Ты во что вляпался? Если криминал — иди к ментам. Мои парни под статью не пойдут, у меня набор через два месяца, мне лишний шум не нужен.

— Никакого криминала, Михалыч. Чистая логистика, — я засунул руку в карман куртки и аккуратно вытащил три новенькие, хрустящие двадцатипятирублёвые купюры. Сложил их пополам и ловко вложил в широкую ладонь тренера, накрыв сверху своими пальцами. — Это на развитие секции. Нужны новые перчатки, инвентарь. А парням я готов платить по десять рублей за один вечер дежурства. Нужны трое. Самых дисциплинированных. Чтобы стояли рядом, молчали и включали кулаки только по моей команде. Что скажете?

Михалыч посмотрел на свои пальцы, из-под которых виднелся фиолетовый край четвертных. Семьдесят пять рублей — половина его месячной зарплаты в институте. Он молча спрятал деньги в карман треников и повернулся к рингу.

— Эй, Кремень, Боксёр! Сюда подошли! — зычно крикнул он.

С ринга спрыгнули двое. Один — коренастый, плечистый парень с тяжёлой челюстью и сломанными ушами, явно борец-классик. Второй — повыше, сухой, жилистый, с быстрыми глазами боксёра-средневеса. Оба учились на третьем курсе вечернего отделения, приехали в Москву из каких-то глухих шахтёрских посёлков.

— Вот, знакомьтесь, — Михалыч кивнул на меня. — Это Гера с эконома. У него есть для вас подработка по вечерней безопасности. Десять рублей за выход. Слушать его как меня. Если узнаю, что накосячили или напились — вылетите из секции и из института в тот же день. Поняли?

Коренастый — Кремень — почесал бровь, глянул на своего напарника, потом снова на меня, оценивающе, как будто прикидывал, сколько во мне килограммов и стоит ли вообще со мной связываться.

— А работа-то какая? Кому морду бить, если что?

— Пока — никому. Стоять рядом, молчать, включать кулаки только по моей команде, — ответил я. — Работа спокойная, если всё идёт по плану. А план у меня обычно сходится.

— Поняли, Михалыч, — пробасил Кремень, окинул меня уже уважительным взглядом. Десять рублей для них были хорошие деньги.

— Отлично, парни. Жду вас сегодня в восемь вечера у главного входа в парк Горького. Быть по гражданке, без спортивных костюмов.

Боксёр, до этого молчавший, шмыгнул разбитым носом и ухмыльнулся:

— А платите, правда, каждый раз, или как получится?

— Каждый раз, наличными, в конце вечера, — ответил я. Задержек не будет, я в этом смысле человек слова.

— Ну тогда я в деле, — он буднично пожал плечами.

Выйдя из подвала, я удовлетворительно улыбнулся. Первичный силовой контур был сформирован. Быстро, дёшево и без лишних вопросов. Теперь у Власова с его качками возникнут серьёзные проблемы с численным и качественным преимуществом. Боксёры-разрядники под руководством опытного рейдера — это вам не просто дворовая шпана.

Вторую половину дня я посвятил расширению производства. Мы с Толиком снова поехали на фабрику «Красный Вымпел». Замдиректора Петренко встретил нас в своём кабинете гораздо дружелюбнее, чем в первый раз. Триста рублей в ящике его стола сотворили настоящее чудо с его советской исполнительностью. Сегодня даже бутерброд на его столе, выглядел свежее.

— Валентин Петрович, первая партия ушла отлично, — я сел в кресло, закинув ногу на ногу. — Нам нужно расширять мощности. Три рулона ткани — это детский сад. Мне нужно десять рулонов к следующей субботе. И девчонок-мотористок мы возьмём уже не трёх, а человек восемь-десять.

Петренко схватился за голову, его серые щёки задёргались от страха:

— Десять рулонов?! Георгий, ты с ума сошёл? Такой объём я не смогу списать как обрезки или брак! На складе начнётся ревизия, меня же к стенке поставят за хищение в особо крупных, а у меня дочь в этом году в институт поступает, мне сейчас никак нельзя под статью!

— Не поставят, Валентин Петрович, если правильно составить баланс, — я вытащил из портфеля чистый лист бумаги. Начал набрасывать схему прямо у него на столе, придвинув чернильницу к себе. — Смотрите сюда. Вы проводите по документам модернизацию раскройных лекал. Якобы новая комсомольская инициатива по экономии материала. При правильном раскрое стандартного рулона под новые советские стандарты рабочей одежды у вас официально получается экономия в семь-восемь процентов ткани на каждую единицу продукции. Этот сэкономленный излишек вы легально списываете в фонд «рационализаторского предложения». По бумагам у вас — перевыполнение плана и экономия сырья, за что вам министерство еще и премию выпишет. А по факту — эти рулоны уходят в наш ночной цех.

Замдиректора уставился на мои наброски и формулы так, словно перед ним лежали чертежи атомной бомбы. Он судорожно водил пальцем по цифрам, его губы шевелились, подсчитывая метры и рубли.

— Господи… да это же… это же гениально, — пробормотал он, поднимая на меня потрясённый взгляд. — Ты откуда это взял, парень? Этому же в институте не учат!

— Этому учит жизнь, Валентин Петрович, — я хладнокровно забрал лист и спрятал его обратно в портфель. — За эту схему и за вашу лояльность я готов платить вам по двести рублей с каждой ночной смены. Плюс — полная безопасность по документам. Ну что, подписываем соглашение?

Петренко молча сглотнул и кивнул. Жадность и идеальное бюрократическое прикрытие победили остатки советской совести.

Когда мы вышли с фабрики, уже смеркалось, Толик Шапошников едва не прыгал от восторга.

— Герка! Да ты просто демон! Десять рулонов… это же больше ста пятидесяти пар джинсов! Мы же за неделю заработаем столько, сколько наши родители за пять лет не видят!

— Рано радоваться, Толик. Большие деньги привлекают больших хищников, — я остановился у остановки, глядя на часы. Было уже полвосьмого вечера. — Поехали в парк Горького. Пора встретить нашего теневого короля Власова и показать ему, как работают настоящие законы рынка.

Глава 8 Стрелка в ЦПКиО

Вечерний парк Горького в будни — место специфическое. Стоит отойти от центральных аллей с их аккуратными клумбами и завывающими из репродукторов советскими маршами, как ты попадаешь в глухие, заросшие сиренью уголки, где свет фонарей едва пробивает темноту. Идеальное место для того, чтобы начистить кому-нибудь физиономию или, наоборот, договориться о крупной сделке.

Кремень и Боксёр ждали меня у памятника Горькому ровно в восемь. Парни переоделись: вместо растянутых тренировочных штанов на них были простые советские брюки и плотные, застегнутые под горло куртки. Из кармана Кремня подозрительно торчал массивный кожаный ремень с тяжелой бляхой — классическое оружие лимиты в уличных драках.

— Ну что, командир, куда идем? — глухо спросил басовитый Кремень, разминая широкие плечи. — Кого караулить?

— Караулить никого не надо, парни, — я спокойно поправил воротник своей куртки. — Мы идем на переговоры. С той стороны будут автозаводские. Человек пять-шесть. Вести себя уверенно, за моей спиной не прятаться. Если начнется махач — Кремень берет на себя крупных, Боксёр работает на скорости. Ваша задача — выключить их быстро, без лишнего шума и так, чтобы они завтра не смогли в институт прийти. Вопросы есть?

Парни переглянулись. В глазах Боксёра зажегся нехороший, чисто спортивный азарт.

— Автозаводские — это те, что на гирях помешаны? — ухмыльнулся он, продемонстрировав сбитые костяшки пальцев. — Плавали, знаем. Сила у них есть, а вот с защитой беда. Погнали, Гера. Покажи дорогу.

Мы двинулись вглубь парка, к старой полуразрушенной лодочной станции на берегу Москвы-реки. Толик остался в общаге — я намеренно не взял его с собой. Толян парень башковитый, но для таких мероприятий у него слишком слабые нервы, только под ногами путаться будет.

Вадим Власов ждал нас у кромки воды, опершись спиной о ржавые перила пирса. В темноте светился огонек его сигареты — курил он, понятное дело, заграничный «Кент». Из-за его спины, словно тени, вынырнули четверо широких парней в кожанах и кепках. Те самые качки, про которых Толик говорил с придыханием. Плечи у них действительно были как шкафы, но повадки — чисто дворовые, тяжелые.

— О, глядите, Воробышек прилетел, — Власов сплюнул сигарету в воду и сделал шаг навстречу. Его холеное лицо исказила самодовольная гримаса. — И даже группу поддержки с собой прихватил. Это кто, Гера? Твои телохранители из колхоза?

Автозаводские дружно загоготали. Самый крупный из них — детина с пудовыми кулаками и бритым затылком — шагнул вперед, разминая пальцы.

— Слышь, ты, коммерсант, — бабахнул бритоголовый, глядя на меня сверху вниз. — Вадик сказал, ты тут борзый самый. Бабки за шмот гони сюда и рюкзак свой выворачивай. Теперь ты нам половину с каждой пары отдавать будешь. Понял, нет? За всё надо платить.

Я остановился в трех метрах от них. Мое юное тело с непривычки выдало легкую дрожь в коленях — чистая физиология, страх девятнадцатилетнего Гоши Воронова перед силой. Но я ментально придавил этот страх, как таракана. Я слишком много таких «быков» видел в девяностые. Их сила заканчивается там, где начинается первый профессиональный удар.

— Вадим, — я проигнорировал качка, глядя прямо на профессурского сынка. — Ты совершаешь классическую ошибку неэффективного менеджмента. Привлекаешь к решению вопросов сторонний криминалитет, который сожрет тебя самого, как только у тебя закончатся деньги. Мы могли бы договориться как цивилизованные люди. Но раз ты выбрал этот язык… Парни, работаем.

Моя команда среагировала мгновенно. Власовский великан даже не успел замахнуться своим пудовым кулаком, как Кремень — профессиональный борец — сделал молниеносный проход в ноги. Раздался глухой стук, тяжелый вздох, и качок с размаху приложился спиной о бетонный пирс. Кремень тут же зафиксировал его сверху, жестко вколотив локоть в челюсть.

Второй качек кинулся на помощь другу, но тут включился Боксёр. Его левый хук был настолько быстрым, что в темноте показался просто смазанной тенью. Сухой, хлесткий звук — и парень в кожанке, смешно взмахнув руками, рухнул на бок, хватаясь за сломанный нос.

— Ах вы, суки! — взревели оставшиеся двое и кинулись в драку.

Но перевес уже был на нашей стороне. Боксёр порхал вокруг них, как бабочка, методично разбивая лица тяжелыми, поставленными ударами. Кремень, закончив с первым, просто хватал качков за шиворот и швырял их о землю, как мешки с картошкой. Через две минуты всё было кончено. Четверо амбалов лежали в грязи у пирса: кто-то мычал, кто-то сплевывал кровь, а бритоголовый вожак вообще отключился, тихо посапывая.

Вадим Власов стоял бледный, как больничная простыня. Его «Кент» давно выпал из пальцев. Он судорожно озирался по сторонам, понимая, что его элитная «крыша» только что была уничтожена двумя простыми парнями с вечернего отделения.

Я медленно подошел к нему. Засунул руки в карманы куртки и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ну что, Вадик? — тихо спросил я. Мой голос звучал мягко, почти по-дружески, и это пугало его сильнее, чем если бы я орал. — Как тебе процедура принудительного слияния и поглощения? Твои активы оказались неликвидными.

— Воронов… Гера… ты чего? — зазаикался Власов, вжимаясь спиной в ржавые перила. — Я же… я же просто поговорить хотел. Ну, по-нашему, по-студенчески. Мы же в одном институте… Если ты меня тронешь, у моего отца в парткоме…

— Забудь про отца, Вадик, — перебил я его, положив руку ему на плечо. Власов вздрогнул. — Твой отец далеко, а я близко. И твои качки тебе больше не помогут. Но я человек незлопамятный. Я бизнесмен. И я вижу, что у тебя есть то, чего нет у меня — выходы на мажоров из МГИМО, МГУ и валютчиков у «Националя». У тебя есть сеть сбыта, Вадик. Но твой товар — дерьмо. А мой товар — золото.

Власов сглотнул, уставившись на меня круглыми от шока глазами.

— В каком смысле? — пробормотал он.

— В прямом. Я предлагаю тебе партнерство. Ты становишься моим официальным дистрибьютором по элитным вузам Москвы. Будешь брать у меня джинсы оптом по сто двадцать рублей за пару. Продавать можешь хоть по двести — вся маржа твоя. Но если я узнаю, что ты попытался слить меня ментам или найти других качков… Кремень и Боксёр придут к тебе прямо на лекцию. И твой папа-профессор будет собирать тебя по частям. По рукам?

Я протянул ему руку. Власов посмотрел на мою ладонь, потом на мычащих на земле качков, и судорожно пожал её. Его пальцы были ледяными и влажными от страха.

— По рукам, Гера… По сто двадцать, хорошо. Сколько пар дашь?

— К субботе будет пятьдесят пар. Готовь шесть тысяч рублей наличными. Место встречи я тебе сообщу через Толика. А теперь — забирай свое войско и проваливай отсюда. Мне душно в вашей компании.

Власов кивнул, подскочил к стонущим качкам и начал судорожно поднимать их с земли, помогая тащить раненых в сторону выхода из парка.

Я повернулся к своей команде. Кремень спокойно вытирал бляху ремня о траву, а Боксёр разминал кисти, довольно улыбаясь. Ни одной царапины на них не было.

— Отличная работа, парни, — я достал из кармана еще две двадцатки и протянул им. — Это бонус за скорость и чистый результат. Теперь вы — моя постоянная служба безопасности. Будет много выездов, работы хватит.

— Обращайся, начальник, — Кремень спрятал деньги и подмигнул мне. — С такими тарифами мы твоих врагов хоть до Ленинграда гнать будем.

Когда они ушли, я остался на пирсе один. На небе над Москвой-рекой проступали редкие звезды, а в воде отражались огни столичных высоток. Внутри меня сидело странное, глубинное чувство. Это тело Гоши Воронова постепенно менялось — плечи расправлялись, взгляд становился жестче, даже голос окреп. Но главное — я снова чувствовал этот пьянящий вкус большой игры.

Власов был сломлен и превращен в послушного дилера. Теперь бренд «Voronoff» выходил на уровень всей студенческой Москвы. Нас ждала большая субботняя смена на фабрике и первая по-настоящему крупная прибыль.

Глава 9 Семейный аудит

Субботнее утро в Подольске всегда пахло одинаково — гарью от аккумуляторного завода, сырой штукатуркой подъезда и мамиными блинами. Обычная советская трёхкомнатная хрущёвка на четвёртом этаже, где каждый сантиметр пространства был заставлен лакированными стенками «Хельга», полированными столами и застелен коврами. Типичный быт честной рабочей интеллигенции. Из соседней квартиры сквозь тонкую стену доносился приглушённый голос диктора. За другой стеной кто-то громко переключал каналы, крутя рычажок на «Рекорде».

Я сидел за кухонным столом, лениво помешивая чай ложкой, слушая, как за окном, во дворе, кто-то выбивает ковёр. Чужая память услужливо подсовывала картинки из детства этого тела: как отец чинил со мной велосипед «Орлёнок», как мама кутала в шарф перед школой. А вот, на этой самой кухне варилось варенье и по всей квартире неделю пахло вишней. Физиология — штука странная. Мой циничный разум взрослого мужика понимал, что эти люди мне чужие. Но сердце Георгия Воронова внутри груди предательски теплело, стоило матери улыбнуться.

— Гошенька, ну ты совсем исхудал в своей Москве, — Клавдия Степановна, полноватая женщина в домашнем халате, аккуратно выложила на мою тарелку очередную порцию блинов, обжигающих, только со сковороды. — Одни глаза остались. И что это у тебя на щеке? Опять пластырь? В футбол, что ли, играли на физкультуре?

— Вроде того, мам. Борьба за мяч в партере, — усмехнулся я, откусывая блин, горячий настолько, что пришлось перекатывать его языком, чтобы не обжечься.

В этот момент в коридоре хлопнула дверь — отец, Николай Васильевич, вернулся из гастронома. Высокий, сутулый, с суровым лицом потомственного инженера-чертёжника и мозолистыми руками человека, который половину жизни провёл за кульманом. От него пахло улицей и табаком. Вошёл на кухню, держа в руках две тяжёлые авоськи. Одна из гастронома с батоном и сеткой картошки, вторая моя. Он молча выставил на стол то, что я привёз им вчера вечером в качестве «гостинца из столицы».

Два батона заграничной салями, коробку настоящих финских конфет «Fazer», банку растворимого кофе «Nescafe» и новенькие кожаные австрийские сапожки для мамы, которые Толик чудом достал через своих закрытых снабженцев. По меркам Подольска 1976 года этот натюрморт тянул на хорошую премию целого цеха.

Николай Васильевич сел на табуретку напротив меня, не снимая серого пиджака. Посмотрел на сапоги, потом на кофе, а затем поднял на меня тяжёлый, пронзительный взгляд честного советского коммуниста. На кухне сразу повисла звенящая тишина. Даже ковёр во дворе перестали выбивать, будто и там кто-то прислушался. Мама замерла с полотенцем в руках.

— Георгий, — медленно, с расстановкой начал отец. Голос у него был тихий, но от этого тона у прежнего Гоши обычно поджимались пальцы на ногах. — Мы с матерью тебя воспитывали честным человеком. Я тридцать лет работаю на заводе, получаю сто восемьдесят рублей. Мама — учительница. Мы знаем цену каждой копейке. А теперь объясни мне, откуда у студента второго курса дефицитные австрийские сапоги за сто двадцать рублей в комиссионке? Откуда эта колбаса? Ты во что вляпался, сын? Ты связался со спекулянтами? Воруешь?

Мама охнула, прижав ладонь к губам:

— Коля, ну что ты такое говоришь! Гошенька не мог…

— Тихо, Клава! — оборвал её отец, не сводя с меня глаз. — Я хочу услышать ответ. Если мой сын стал фарцовщиком или вором — я сам его в милицию отведу. Позорить имя Вороновых я не позволю.

Я спокойно отложил ложку. Мой мозг, привыкший к жёстким разговорам с налоговой полиций и аудиторами, выдал идеальное решение за секунду. Паниковать? Глупо. Оправдываться? Ещё глупее. Предполагая именно такой разговор, я подстраховался ещё вчера. Советскому инженеру нужна была чёткая, логическая, а главное — социально одобряемая схема.

— Бать, присядь, пожалуйста. Разговор серьёзный, — я выпрямил плечи и посмотрел ему прямо в глаза. Мой тон изменился — исчезла юношеская мягкость, появился голос уверенного в себе человека.

Отец от такой перемены даже слегка опешил. Нахмурился, но сел ровнее.

— Никто ничего не ворует, — спокойно продолжил я. — И со спекулянтами я не знаюсь. Ты ведь знаешь, что я учусь на экономическом? У нас в Плехановке сейчас запустили экспериментальную программу от Министерства высшего образования и Госплана. Называется «Внедрение методов научной организации труда и рацпредложений на швейном производстве».

— Ну… слышал про такие эксперименты, — недоверчиво буркнул отец. — И при чём тут австрийские сапоги?

— При том что теорию надо проверять на практике. Нас прикрепили к швейной фабрике «Красный Вымпел». Я посмотрел на их раскройные карты — там чёрт ногу сломит, отходы ткани колоссальные. Мы с Юркой с радиотехнического — ты его знаешь, он к нам заходил — сели и пересчитали геометрию лекал. Перевели раскрой на математическую модель. В итоге — экономия материала почти восемь процентов на каждый погонный метр без потери качества изделий.

Отец как инженер мгновенно включился в тему. Его глаза сузились, он подался вперёд:

— Восемь процентов? На швейном потоке? Быть не может. Там же стандарты ещё с пятидесятых годов стоят, всё просчитано.

— Вот именно, что с пятидесятых, бать, — я едва заметно улыбнулся, понимая, что наживка заглочена. — Оборудование поменялось, а лекала старые. Мы подали официальное рацпредложение через комсомольскую организацию на имя директора фабрики. В рамках хозрасчёта и поощрения молодой науки нам выписали официальную премию за экономию государственного сырья. Триста пятьдесят рублей на двоих. Чистыми, через кассу профкома.

Я вытащил из внутреннего кармана куртки заранее подготовленную бумажку. Вчера я заставил Петренко на фабрике поставить печать на пустом бланке с надписью «Благодарность за рационализаторскую работу студенту Воронову Г.Н.». Заполнил её аккуратным почерком Кулибин.

Отец взял бумагу в руки. Долго разглядывал фиолетовую гербовую печать фабрики, подпись замдиректора, шевелил губами. Его суровое лицо постепенно начало разглаживаться. Честный советский труженик не мог спорить с официальным документом, где чёрным по белому было написано слово «Рацпредложение». Для него это было почти священно. Как диплом или орден.

— Триста пятьдесят рублей… — пробормотал Николай Васильевич, поднимая на меня взгляд, в котором вместо подозрения теперь читалась глубокая, искренняя гордость. — Надо же… Своим умом заработал. Как инженер.

— А сапоги я купил не в комиссионке, бать, — добил я схему. — Нам Борька, староста группы, помог. У него отец в Министерстве торговли работает, у них там своя закрытая секция снабжения для передовиков производства. Выкупил по госцене, без наценки. Специально для мамы. Чтобы ноги в сырость не мёрзли.

Клавдия Степановна всхлипнула, подбежала ко мне и крепко обняла за плечи, утыкаясь носом в мою макушку.

— Гошенька… гордость ты наша… А отец-то, старый дурак, сразу с подозрениями лезет! — запричитала она, вытирая слёзы краем халата. — Коля, ну, посмотри на сына! Какое рацпредложение сделал! В министерстве заметили!

Отец кашлянул, пряча глаза, и бережно сложил бумагу с печатью. Положил её в сервант, под хрустальную вазу — самое почётное место в доме. Потом повернулся ко мне и протянул свою широкую, жёсткую ладонь.

— Извини, сын. Время сейчас такое… шальное. Вокруг одни хапуги да тунеядцы, вот я и подумал, грешным делом. Молодец, Егор. Правильной дорогой идёшь. Настоящий Воронов. Нам с матерью ничего не надо, ты себе шмоток купи нормальных, а за сапоги… спасибо. Мать давно о таких мечтала.

Я пожал его руку. Хватка у отца была крепкой. Внутри меня снова зашевелилось это странное чувство — Георгий Воронов внутри меня ликовал. Я смог защитить свою новую семью, не выдав подпольного цеха, и при этом подарил им искреннюю радость. Пожалуй, это был самый сложный, но самый успешный разговор в моей новой жизни.

После обеда, когда напряжение окончательно схлынуло, мать заставила меня примерить старый отцовский жакет — «а то в институте, поди, совсем не следишь за собой» — и битый час перешивала на нём пуговицу, хотя пуговица держалась прекрасно. Отец в это время сидел в кресле у окна, читал свежий номер «Правды», но то и дело поглядывал на меня поверх газеты, будто хотел удостовериться, что сын действительно тот самый, прежний, только повзрослевший. Я терпеливо позволял себя осматривать, кивал и отвечал на вопросы про институт, про профессоров, про то, не обижают ли в общаге. Врать про институт было даже проще, чем про сапоги, — там хотя бы не нужно было изобретать несуществующие премии.

Вечером мама собрала мне с собой банку варенья и полбатона колбасы — той самой, столичной, которую я же и привёз, но она настояла, что «в общаге всё равно голодный».

Возвращался в Москву я на электричке «Подольск — Курский вокзал». Вагон был почти пустой, пахло креозотом от шпал и чьим-то дачным укропом. За окном мелькали серые платформы, обсаженные берёзами, в тамбуре густо курили проводники и дачники. Электричка дёргалась на стыках рельс, и от этих толчков клонило в сон, но я держался, привалившись плечом к холодному стеклу.

В портфеле лежал пустой брезентовый баул, а рядом — банка маминого варенья, завёрнутая в старую газету так плотно, что она не могла разбиться, даже если бы портфель уронили. Мысли крутились уже не вокруг семьи, а вокруг завтрашнего дня. Завтра в институте меня ждал Власов с деньгами.

В субботу ночью наш цех на фабрике отработал на полную мощность — девчонки под присмотром Толика сшили очередные пятьдесят пар джинсов из новой партии сэкономленного хлопка. Юра-Кулибин намертво заклепал их нашей «фирменной» оборонной медью.

Наша сбытовая сеть по элитным вузам Москвы была готова к запуску. Теневой капитал рос, семейный тыл был надёжно прикрыт легальной легендой, а впереди маячили новые, куда более масштабные рынки. СССР продолжал жить по планам Госплана, но бренд «Voronoff» уже начинал диктовать свои условия.

Глава 10 Квадратные метры

В понедельник в курилке за вторым корпусом Плехановки Вадим Власов выглядел на удивление собранным. От субботней спеси не осталось и следа. Он стоял у заплёванной чугунной урны, зябко поводя плечами в чехословацком костюме, и делал быстрые, короткие затяжки. Пепел летел мимо урны — не «Кент» сегодня, «Ява» дымила неровно, и Вадим то и дело раздражённо постукивал по фильтру.

Едва мы с Толиком подошли, Вадим бросил окурок под ноги, придавил его ботинком и вытащил из-под мышки тяжёлый, туго набитый портфель из свиной кожи, явно недешёвый, с золотистой застёжкой.

— Здесь ровно шесть тысяч, Воронов, — глухо произнёс он, озираясь по сторонам так, точно за каждым кустом сирени сидел лично Юрий Владимирович Андропов. — Все пятидесятками и четвертными. Пересчитал три раза. Устал считать. Где товар?

— Товар в каптёрке у Толика, — я забрал портфель, даже не открывая его. Вес и плотность бумаги я научился определять на ощупь ещё в прошлой жизни. — Шапошников выдаст тебе ровно пятьдесят пар. Все упакованы в целлофан, размеры проставлены на кожаных бирках. На реализацию даю тебе ровно две недели, Вадик. Если шмот зависнет — это твои проблемы. Маркетинг и сбыт теперь полностью на тебе.

Власов сглотнул, кивнул и быстро пошёл в сторону общаги, уводя за собой Толика. Я видел, как они скрылись за углом корпуса, а Толик что-то нервно объяснял, на ходу, размахивая свободной рукой.

Я стоял под старым тополем. В моих руках был кожаный портфель, в котором лежал эквивалент стоимости новенького автомобиля «Жигули» или хорошей кооперативной квартиры в тихом районе Москвы. Общий теневой капитал нашего синдиката приближался к десяти тысячам рублей. Жить с такими деньгами в студенческом общежитии, где у каждого второго длинный нос и пустой карман, становилось смертельно опасно. Малейший шмон коменданта или случайный донос — и вместо Плехановки я поеду осваивать лесоповал по суровой статье за спекуляцию в особо крупных размерах.

Я прошел через двор к скамейке у входа в главный корпус и сел, положив портфель на колени, придерживая его локтем. Мимо шли студенты, кто-то с конспектами под мышкой, кто-то с гитарой в потрепанном чехле — обычный майский день, и никому из них в голову не приходило, что рядом на лавке сидит человек с суммой, равной трехлетней зарплате инженера. Это тоже было частью схемы: чем незаметнее, тем безопаснее.

Нужна была легализация. И, в первую очередь, собственные квадратные метры в столице.

В СССР 1976 года просто так прийти в агентство недвижимости и купить квартиру было невозможно за неимением оных. Жильё либо получали от государства в порядке многолетней очереди, либо вступали в жилищно-строительный кооператив (ЖСК). Но для ЖСК требовалась московская прописка, которой у подольского студента Воронова не водилось.

Зато прописка, связи и возможности водились у Татьяны.

Я нашёл её в читальном зале библиотеки. Девушка сидела у окна, обложившись томами по международным экономическим отношениям, но вместо учёбы лениво рисовала на полях тетради какие-то узоры. Солнечный луч красиво подсвечивал её каштановые волосы. Она явно скучала.

Я бесшумно отодвинул тяжёлый дубовый стул и сел напротив неё. Положил портфель на край стола. Татьяна вздрогнула, её синие глаза мгновенно расширились, а на губах появилась лёгкая, торжествующая улыбка. Ей нравилось, что я пришёл.

— Воронов, ты нарушаешь тишину, — шёпотом, но с явным кокетством проговорила она, наклоняясь ко мне через стол. — Тебя за такие фокусы строгая библиотекарша Марья Петровна в три секунды выставит. Зачем пришёл? Соскучился?

— Таня, мне нужна твоя помощь, — я сразу перешёл к делу, отбросив студенческий флирт. Мой голос звучал сухо, тихо и весомо. — Мне нужна квартира в Москве. Двухкомнатная, желательно в районе Ленинского проспекта или поближе к центру. В строящемся ЖСК. И сделать это нужно быстро, без лишней бумажной волокиты.

Татьяна округлила глаза, её карандаш выпал из пальцев и покатился по столу, звонко стукнувшись о ножку стула.

— Квартира? Кооператив? — переспросила она, тоже переходя на серьёзный тон, понизив голос почти до шёпота. — Гера, ты с ума сошёл? Туда очереди на годы вперёд! Туда записывают только передовиков производства, научных сотрудников или номенклатуру по специальным спискам Главмосстроя. И это стоит сумасшедших денег! Первый взнос — тысячи три рублей! Откуда у тебя такие средства? Ты что, опять…

— Деньги — это не твоя забота, — мягко прервал я её, едва заметно кивнув на свой портфель. — Первый взнос я внесу полностью, хоть завтра. Мне нужно имя. Тот человек, который может легально внести меня в списки пайщиков вне очереди. Твой отец ведь курирует распределение фондов Министерства торговли? У них наверняка есть свои ведомственные дома.

Татьяна внимательно посмотрела на меня. В её взгляде смешались страх, удивление и какое-то новое, глубокое уважение. Она поняла, что перед ней сидит не просто удачливый фарцовщик, а человек, который играет по-крупному и не боится ломать советские правила.

— У отца есть знакомый, — после долгой паузы тихо заговорила она, косясь на строгую библиотекаршу. — Председатель ЖСК «Медик-2» на Юго-Западе. Они сейчас как раз сдают дом для сотрудников министерства и профессуры. Там осталось пара квартир из так называемого «резервного фонда» исполкома. Но папа никогда не пойдёт на это ради простого студента, Гера. Он честный чиновник, у него принципы, он боится проверок из ЦК.

— Твой отец, Таня, собирается в субботу в Берлин, — я придвинулся чуть ближе, глядя ей прямо в зрачки. — И ему очень нужны свободные средства для личных представительских расходов за границей. Иностранная валюта или чеки Внешпосылторга. Скажи ему, что у его дочери появился очень перспективный знакомый, который может решить его финансовый вопрос в Москве за один вечер. В обмен на одну маленькую подпись в списках ЖСК. На имя Георгия Воронова.

Татьяна прерывисто вздохнула. Подняла карандаш, покрутила его в пальцах и отложила обратно. На её щеках проступил яркий румянец. Сама мысль о том, чтобы втянуть отца в теневые схемы, пугала её, но моя бешеная уверенность и авторитетный тон действовали на неё гипнотически.

— Хорошо… — прошептала она, опуская глаза. — Я поговорю с ним сегодня вечером. Но если что-то пойдёт не так, Воронов… я тебя возненавижу.

— Всё пойдёт как надо, Танечка. Твой отец умный человек, он умеет считать выгоду. В бизнесе по-другому не бывает, — я поднялся со стула, забрал портфель и слегка коснулся пальцами её ладони, лежавшей на столе. Рука у неё была тёплой и мелко дрожала. — До завтра.

Выйдя из читального зала, я поймал на себе взгляд библиотекарши — та смотрела поверх очков, явно недовольная слишком долгим и слишком тихим разговором за угловым столиком, но придраться было не к чему, мы ведь даже не повысили голос.

Я направился к выходу из главного корпуса. Всё работало на максимальных оборотах. Если отец Татьяны согласится — а он согласится, ведь советские чиновники перед заграничными поездками становились удивительно сговорчивыми, — у меня появится собственный легальный штаб в Москве. Своя база, где можно будет собираться с Толиком и Кулибиным, хранить оборотные средства и планировать экспансию.

У фонтана перед институтом меня уже ждал Толик. Он сидел на лавке, сияя, как начищенный медный таз.

— Герка! Всё выдал! Власов забрал коробки, у него аж руки тряслись, — затараторил он вскакивая. — Парни с его потока уже звонят, спрашивают, когда следующая партия. Мы рынок порвали, Гер! Что дальше делаем?

— Дальше, Толик, мы покупаем недвижимость, — спокойно ответил я, похлопав по кожаному боку портфеля.

— Недвижимость? В смысле — квартиру? Тебе? Ты вообще представляешь, сколько там очередь, я слышал — по десять лет люди ждут, у нас сосед по площадке так и не дождался, помер прямо в очереди в исполкоме…

— Представляю, — я кивнул. — Поэтому мы эту очередь обходим. А пока — беги к Кулибину. Пусть готовит чертежи для модернизации раскройных станков на следующую субботу. Валентин Петрович с фабрики ждет нас, с десятью рулонами ткани. Наш цех выходит на круглосуточную норму выработки.

Толик кивнул, все еще ошарашенный, и потрусил в сторону общаги, то и дело оглядываясь на меня через плечо — видно, хотел удостовериться, что я никуда не делся и разговор ему не приснился.

Электрический гудок проехавшего вдали поезда разрезал тёплый майский воздух. Бренд «Voronoff» медленно, но верно запускал свои щупальца в самую сердцевину советской столицы. Госплан продолжал чертить свои графики, но теневая экономика Москвы уже обретала нового, безжалостного хозяина.

Глава 11 Обмен на Фрунзенской

Квартира замминистра торговли СССР Льва Петровича Корнеева на Фрунзенской набережной поражала тяжёлым шиком. Высокие трёхметровые потолки с аккуратной лепниной, массивные дубовые двери, глухо гасящие любые звуки, зеркальный паркет, начищенный до блеска, и бесконечные ряды чешских стенок, забитых хрусталём и дефицитными подписными изданиями. Судя по одинаковым корешкам и коричневым переплётам целое издание, которое в этом доме вряд ли кто-нибудь открывал хоть раз. На стене в прихожей висела картина в тяжёлой раме — что-то пасторальное, коровы на лугу, явно не оригинал, но и не дешёвая репродукция. Здесь пахло дорогим табаком, импортным мастичным воском и тем особым, едва уловимым духом власти, который в Советском Союзе имели единицы.

Я сидел в глубоком кожаном кресле просторного кабинета. Лев Петрович — плотный мужской силуэт с аккуратной профессорской сединой, одетый в дорогой заграничный халат поверх кремовой рубашки — медленно раскуривал трубку, стоя у огромного окна с видом на тёмную гладь Москвы-реки. Татьяна осталась в гостиной, я слышал, как она нервно щёлкает каблуками по паркету. Нас со Львом Петровичем разделяла лишь массивная пепельница из цельного куска оникса, стоявшая на огромном письменном столе.

— Значит, Георгий, — Лев Петрович, наконец, повернулся ко мне, выпустив густую струю ароматного сизого дыма. Его взгляд — тяжёлый, намётанный, взгляд матёрого аппаратчика, прошедшего через сита партийных чисток, — медленно сканировал мою бледную фигуру. — Танечка мне много о тебе рассказывала. Молодой, инициативный комсомолец, рацпредложения на фабриках внедряешь… Но мы ведь взрослые люди, верно? Давай отбросим эту студенческую лирику про науку. Зачем ты пришёл на самом деле? И при чём тут чеки Внешпосылторга, о которых заикалась моя дочь?

Я окинул взглядом кабинет, прежде чем ответить — не из робости, а чтобы дать себе секунду и правильно расставить акценты. На столе, помимо пепельницы, лежала стопка каких-то служебных папок, перетянутых бечёвкой, и массивный чернильный прибор из уральского камня, явно подарочный, с гравировкой, которую отсюда было не разглядеть.

Спокойно откинулся на спинку кресла, положив руки на подлокотники. Моё юное тело Воронова пыталось выдать привычную робость перед высоким начальством, но я жёстко заблокировал этот импульс. За свою прошлую жизнь в двадцать первом веке я видел десятки таких министров — и региональных, и федеральных. Все они, независимо от эпохи, функционировали по одним и тем же базовым законам личной выгоды и аппаратного выживания.

— Лев Петрович, давайте говорить на языке цифр и конкретных интересов, — спокойно и ровно начал я. Мой голос прозвучал сухо, без тени юношеского подобострастия, что заставило замминистра удивлённо приподнять густые брови. — В субботу вы летите в Восточный Берлин в составе министерской делегации. Официальные суточные, которые вам выделил Гознак — сумма, прямо скажем, смехотворная для чиновника вашего ранга, если вы планируете привезти семье приличные вещи, а не пару носовых платков.

Корнеев резко вынул трубку изо рта, его лицо мгновенно потемнело, на скулах заходили желваки.

— Ты как смеешь в моём доме… — глухо начал он, делая шаг к столу.

— Я смею предлагать вам решение, которое устроит обе стороны, — жёстко перебил я его, не меняя интонации и не отводя взгляда. — В моём портфеле лежат чеки Внешпосылторга на сумму две тысячи рублей. Это легальное платёжное средство в сети магазинов «Берёзка». Вы можете отоварить их прямо здесь, в Москве, купив жене шубу, а себе — видеомагнитофон, без всяких деклараций на таможне. Или обменять их в Берлине у проверенных людей по выгодному курсу. Эти чеки я готов передать вам прямо сейчас. Безвозмездно. Считайте это спонсорским взносом в ваше хорошее настроение во время командировки.

Замминистра замер, опираясь руками о край стола, и в этот момент напольные часы в углу гулко пробили половину часа. Лев Петрович вздрогнул — видимо, звук отвлёк его от какой-то внутренней борьбы. Две тысячи чеками — это была годовая зарплата хорошего специалиста. Сумасшедшие деньги, за которые в СССР можно было получить реальный тюремный срок, если попасться. Но я предлагал их человеку, который сам управлял потоками этих чеков и знал, как их спрятать.

— И что ты хочешь взамен, юноша? — Корнеев заговорил тише, его гнев сменился сухим, профессиональным интересом чиновника, перед которым разложили выгодную, но рискованную карту. — Мою подпись на распределении фондов? Ордер на квартиру? Таня говорила про ЖСК «Медик-2». Ты понимаешь, что это уголовщина?

— Уголовщина — это когда воруют у государства, Лев Петрович. А мы с вами занимаемся перераспределением неэффективно используемых резервов, — я едва заметно улыбнулся. — В строящемся доме ЖСК «Медик-2» на Ломоносовском проспекте есть две квартиры, которые числятся в так называемом «резерве исполкома» по линии вашего министерства. Они пустуют, документы на них не оформлены, списки пайщиков утверждаете лично вы своей подписью. Мне нужен ордер на двухкомнатную квартиру на четвёртом или пятом этаже на имя Георгия Николаевича Воронова. Первый пай и строительный взнос в размере четырёх тысяч рублей наличными я внесу в сберкассу кооператива официально, хоть завтра. Государство не потеряет ни копейки.

— А если проверка? — Корнеев прищурился, барабаня пальцами по столу. — Ты понимаешь, что за такими квартирами приглядывают, ведут учёт, есть ревизионная комиссия при исполкоме.

— Комиссия проверяет цифры, а не намерения, Лев Петрович. Пай внесён, деньги в кассе, ордер оформлен по всем правилам. Формальная сторона будет безупречна, а формальная сторона — это всё, что интересует любую комиссию.

Корнеев медленно опустился в массивное рабочее кресло. Он долго разглядывал меня, постукивая мундштуком трубки по зубам. Его аналитический аппарат сейчас лихорадочно просчитывал риски. С одной стороны — наглый, непонятно откуда взявшийся парень, притащивший кучу дефицитных чеков. С другой — абсолютно чистая схема: деньги вносятся в кассу официально, квартира из ведомственного резерва, подпись ставится в рамках стандартного перераспределения фондов, которое происходит десятками каждый месяц. Проверить такую транзакцию практически невозможно, если сам председатель ЖСК не побежит писать донос. А председатель — его личный должник и карманный человек.

— Откуда у тебя такие деньги, Воронов? — тихо спросил он, прищурившись. — Только не рассказывай мне про рацпредложения на швейной фабрике. Петренко — трус, он за копейку удавится, но на такие суммы играть не станет. За тобой кто-то стоит? Грузинские цеховики?

Я поднялся со своего кресла, застегнул пуговицу куртки и положил на край стола плотный белый конверт, в котором глухо зашуршали заветные чеки.

— За мной Лев Петрович, стоит новая экономическая реальность, — спокойно ответил я, глядя на него сверху вниз. — Которая понимает, что старая советская система снабжения дышит на ладан, а люди хотят одеваться, пить хорошее пиво и смотреть цветные телевизоры прямо сейчас, не дожидаясь коммунизма в тысяча девятьсот восьмидесятом году. Я даю им эту возможность. А вам я предлагаю стабильное, долгосрочное партнёрство. Поверьте, это не последняя ваша поездка за границу, и в Министерстве торговли скоро начнутся серьёзные кадровые перестановки. Мои финансовые возможности и информация из будущего… точнее, мой аналитический прогноз, помогут вам сохранить ваше кресло и подняться выше. Списки ЖСК нужно утвердить до пятницы. Конверт ваш. Доброй ночи.

Я развернулся и твёрдым шагом вышел из кабинета, не дожидаясь его финального ответа. Опыт ведения жёстких переговоров из моей прошлой жизни подсказывал: в таких ситуациях нельзя давать чиновнику времени на долгие размышления в твоём присутствии. Он должен остаться один на один с деньгами и своими страхами. Страх потерять выгоду всегда побеждает страх перед гипотетической проверкой.

В прихожей меня ждала Татьяна. Она бледнела, судорожно сжимая в руках свой тонкий шерстяной платок.

— Ну что? — шёпотом спросила она, заглядывая мне в лицо, когда я обувал свои туфли у порога. — Он… он не вызвал милицию? Гера, мне было так страшно…

Я выпрямился, мягко взял её за подбородок и заставил посмотреть на меня. Мой взгляд был абсолютно спокоен.

— Всё в порядке, Танечка. Твой отец — умный человек. Он умеет считать выгоду. Завтра после лекций жди меня у главного входа. Поедем смотреть наши будущие квадратные метры на Ломоносовском. Я коротко поцеловал её в щеку — её кожа была горячей и пахла тем самым французским парфюмом, — открыл тяжёлую дубовую дверь и вышел в прохладный майский воздух Фрунзенской набережной.

Портфель в моих руках заметно полегчал, но я знал: эти две тысячи чеков только что превратились в самый прочный, самый надёжный актив в Советском Союзе — собственную легальную недвижимость в центре Москвы. Первая крупная сделка синдиката «Voronoff» была закрыта. Впереди была субботняя ночная смена на фабрике «Красный Вымпел», где Толик и Юра-Кулибин уже готовили оборудование под выпуск новой, расширенной партии сурового денима. Наш локомотив стремительно продолжил ход.

Глава 12 Чистая механика

В четверг утром ордер лежал у меня в кармане. Настоящий советский документ из плотной желтоватой бумаги, с жирной чернильной печатью Черёмушкинского райисполкома и размашистой подписью председателя ЖСК «Медик-2». Двухкомнатная квартира, сорок восемь квадратных метров, пятый этаж, Ломоносовский проспект.

Толик, когда я показал ему эту бумагу в коридоре между лекциями, чуть не сел прямо на бетонный пол. Его интеллигентное лицо вытянулось, очки съехали на кончик носа.

— Герка… ты… ты как это сделал? — заикаясь, зашептал он, хватая меня за рукав. — За четыре дня? Люди на заводах по двадцать лет в очереди стоят, зубы чистят в общих туалетах, а ты… Ты точно не шпион? Скажи честно, тебя КГБ завербовал?

— Шапошников, прекрати истерику, — я аккуратно забрал ордер, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман куртки. — КГБ тут ни при чём. Обычная сделка с недвижимостью, просто без привлечения советских банков. Лучше скажи, что там с Кулибиным? Станки готовы? Нам в субботу выкатывать на «Красный Вымпел» двойной объём, а Петренко уже всю плешь мне проел своими страхами.

Толик сразу сдулся, его восторг сменился привычной тревожной суетой:

— С Юркой беда, Гер. Он вчера весь вечер в каптёрке сидел, матерился так, что штукатурка сыпалась. Понимаешь, те чешские журналы, по которым он схему для раскройных ножей считал… там другие двигатели заложены. Шаговые. А у нас на фабрике стоят старые советские движки пятидесятых годов, у них фаза плывёт, когда нагрузка растёт. Короче, лекало смещается. Вместо ровного раскроя под «Ливайс» получается какая-то спецодежда для лесорубов. Ткань портится, Юрка в тупике. Если до субботы не переделаем — запорем все десять рулонов хлопка.

Я нахмурился. Вот это уже был серьёзный производственный кризис. В бизнесе такое случается постоянно: на бумаге всё гладко, а как доходит до железа — вылезают косяки исполнителей.

— Пошли к Кулибину. Прямо сейчас. Лекцию по научному коммунизму пропустим, всё равно там одна вода.

Мы поднялись на четвёртый этаж общаги. В 412-й комнате дым стоял коромыслом, но не от сигарет — пахло палёной изоляцией. Юра сидел за столом в одних трусах и засаленной майке, взъерошенный, с чёрными кругами под глазами. Вокруг него были разложены шестерёнки, медные провода и полуразобранный блок управления от какого-то станка. На полу валялись пустые бутылки из-под дешёвого кефира и корки чёрствого хлеба.

— Не лезьте ко мне, — зло буркнул Кулибин, даже не поворачивая головы, когда мы вошли. — Ничего не выйдет. Ваши эти джинсы… Тьфу! Советское железо не хочет шить американскую моду. Двигатель перегревается через двадцать минут работы, автоматика летит к чертям, нож начинает вилять. Я не знаю, что делать. Нужен импортный редуктор, а где я его возьму? В гастрономе куплю вместо колбасы?

Я подошёл к столу, отодвинул ногой ящик с радиодеталями и внимательно посмотрел на разобранный узел. Мой опыт руководства в двадцать первом веке подсказывал, что советские инженеры часто переусложняли схемы там, где можно было обойтись простым механическим решением. Они выросли на учебниках, где всё делалось с тройным запасом прочности, но без учёта гибкости процесса.

— Юра, выключи своего профессора и включи логику, — спокойно сказал я, опираясь руками о край стола. — Зачем ты пытаешься регулировать фазу на самом двигателе электронным путём? У тебя же напряжение в сети фабрики скачет, как сумасшедшее.

Кулибин повернулся, сердито поправляя очки:

— А как, по-твоему? Если не электроникой, то как? Нож-то должен ходить строго по синусоиде, иначе задний карман съедет на бок!

— Сделай механический стабилизатор, — я взял со стола карандаш и на оборотной стороне какой-то схемы быстро набросал простую клиноремённую передачу с противовесом от обычного советского лифта или старого токарного станка. — Смотри сюда. Мы убираем твой электронный блок, который горит от любой искры в розетке. Ставим обычный тяжёлый маховик. Он за счёт инерции будет сглаживать все скачки оборотов двигателя. Нож пойдёт ровно, как по маслу. А шаг регулируй не частотой тока, а банальной заменой шестерёнок на приводном валу. Поставим шестерни от велосипеда «Старт-Шоссе», у них шаг мелкий, чёткий.

Кулибин выхватил у меня карандаш, уставился на рисунок. Его губы зашевелились, он начал что-то быстро подсчитывать в уме, теребя пальцем мочку уха. Минуту, две, три в комнате было тихо, только Толик испуганно переводил взгляд с меня на радиотехника.

И вдруг Юра, ка-а-ак шарахнет кулаком по столу! Аж коробки с транзисторами подпрыгнули.

— Маховик… Господи, ну какой же я баклан! — заорал он, вскакивая с табуретки. — Чистая механика! И никаких наводок от сети! Воронов, ты… ты откуда это знаешь? Ты же на экономическом учишься, а мыслишь как главный конструктор ЗИЛа!

— В Подольске на заводах и не такому научат, — уклончиво ответил я, пряча усмешку. — Велосипедные шестерёнки найдёшь?

— Да у нас в подвале у физрука три списанных велика валяются! Я сейчас же пойду, сниму с них всё, что надо! За ночь соберу, Герман! В субботу всё работать будет как швейцарские часы, мамой клянусь!

— Вот и отлично. Занимайся. Толик, выдай ему из кассы тридцать рублей на «амортизационные расходы» физруку.

Выйдя из общаги, я вздохнул с облегчением. Технический кризис был ликвидирован. Но расслабляться было рано — на вечер у меня была назначена встреча с Вадимом Власовым. Тот уже два дня крутился по Москве с нашей первой партией джинсов, и мне нужно было снять промежуточные финансовые показатели.

Мы встретились в сквере у Большого театра. Место людное, фарцовщики здесь обычно не тусовались, так как рядом всегда дежурили менты из центрального управления, но именно поэтому оно было безопасным — никто не решится устраивать разборки под окнами министерств.

Власов сидел на скамейке, уткнувшись в газету «Советский спорт». Рядом с ним стоял аккуратный чемоданчик-дипломат из коричневого пластика — писк моды среди тогдашних студентов.

— Привет, Вадик, — я сел рядом, не снимая кепки. — Как успехи на фронтах розничной торговли? Власов вздрогнул, закрыл газету. На его лице читалась странная смесь досады и вынужденного восторга. Он открыл дипломат, повернув его так, чтобы мне было видно содержимое. Внутри аккуратными столбиками, перевязанными аптечными резинками, лежали советские рубли. В основном десятки и четвертные.

— Это за тридцать пар, Воронов, — тихо сказал он, косясь на проходящего мимо лейтенанта милиции. — Оторвали с руками. В МГИМО вообще драка была в туалете за сорок шестой размер. Короче, парни из дипкорпуса просят ещё. Но требуют, чтобы ткань была темнее, тёмно-синяя, почти чёрная. И чтобы заклёпки… Слышь, Гера, а заклёпки у тебя откуда? Мне один приятель, у которого отец на закрытом заводе работает, сказал, что это сплав специальный, оборонный. Ты где его берёшь?

— Меньше знаешь — крепче спишь, Вадик, — я забрал дипломат, захлопнул крышку и поставил его себе на колени. — Ткань будет какая есть, суровый хлопок красить никто не станет, пускай берут, что дают. В субботу выдам тебе оставшиеся двадцать пар. И готовься — со следующей недели объёмы вырастут втрое. Будешь снабжать не только МГИМО, но и Бауманку с МГУ. Сбыт найдёшь?

— Найду, чего не найти… Деньги-то хорошие, — буркнул Власов, но в его глазах мелькнула затаённая злоба.

Он явно не смирился с ролью простого продавца при моём синдикате. Ему хотелось вернуть статус хозяина положения. Я видел это по его рукам, которые судорожно сжимали газету, по тому, как он избегал смотреть мне прямо в глаза. Парень затаил обиду и при первой же возможности попытается меня слить или подставить под удар ОБХСС, чтобы забрать производство себе.

Что ж, пускай пробует. В бизнесе лояльность сотрудников проверяется не словами, а условиями, в которых предательство становится экономически невыгодным. А пока Вадим приносит мне прибыль, я буду использовать его сеть на полную катушку.

Вечером я впервые приехал на Ломоносовский проспект, к своему новому дому. ЖСК «Медик-2» был практически готов — новенькая панельная девятиэтажка из светло-серого кирпича, вокруг ещё стояли строительные бытовки, пахло свежим бетоном и известью.

Я поднялся по хрустящей от строительного мусора лестнице на пятый этаж. Нашёл свою дверь. Замка ещё не было, просто деревянная ручка, обмотанная шпагатом. Я толкнул её и вошёл внутрь.

Пустые комнаты, серые бетонные стены, голые провода, свисающие с потолка. Из окна открывался отличный вид на МГУ и зелёный массив парка. Тихо. Никакого общажного шума, никакого запаха жареной картошки на комбижире. Моя личная территория в этой странной, чужой для меня эпохе. Я сел на подоконник, положив пластиковый дипломат с деньгами рядом с собой. В кармане тихо тикали старые советские часы. Первая фаза легализации была завершена. Через неделю, когда Юрка доделает станки, а девчонки выдадут за смену сто пятьдесят пар джинсов, здесь будет стоять хорошая мебель, импортная радиола и сейф для оборотного капитала.

СССР продолжал жить по своим пятилетним планам, строил заводы и рапортовал о достижениях, но подпольный локомотив бренда «Voronoff» уже летел на полной скорости, и рельсы для него укладывал я сам.

Глава 13 Ордер и чёрные «Волги»

В пятницу вечером Лев Петрович Корнеев вернулся из Берлина. Узнал я об этом банально — Татьяна догнала меня после лекции по статистике, сунула в руку сложенную записку из плотного блокнота и тут же убежала, сильно стуча каблуками по паркету. В записке было всего три слова: «Отец ждёт. Срочно».

Я не стал заезжать в общагу. Перехватил на ходу у Толика тот самый жёсткий портфель‑дипломат, в котором теперь, помимо пачек рублей, лежал свежий аналитический отчёт по дефицитным позициям Министерства торговли — я набросал его за ночь на основе своей памяти из будущего. Ткани, обувь, мелкая бытовая техника, спортивный инвентарь — всё то, что через пару лет, перед Олимпиадой‑80, станет дефицитом номер один в Союзе. Если Корнеев хочет удержаться в своём кресле во время грядущих министерских чисток, он ухватится за эти цифры, как утопающий за соломинку.

На Фрунзенской набережной всё так же пахло импортным табаком и мастикой. Но в этот раз Лев Петрович встретил меня не в халате. Он сидел за столом в строгом тёмно‑синем костюме, при галстуке, словно только что вернулся со Старой площади. На столе вместо ониксовой пепельницы лежали три папки в серых картонных обложках с тиснением «Для служебного пользования».

— Проходи, Георгий, садись, — замминистра кивнул на кресло. Голос его звучал глухо, без прежней вальяжности. Было видно, что поездка в Берлин далась ему нелегко: под глазами залегли тёмные тени, а пальцы, сжимавшие трубку, слегка подрагивали. — Твои чеки… очень пригодились. Там, в Германии, возникли определённые… непредвиденные расходы по линии представительства. Так что считай, баланс мы закрыли. Ордер на Ломоносовском у тебя в кармане, председатель ЖСК предупреждён. Но сейчас разговор пойдёт о вещах куда более серьёзных.

Я сел, положив портфель‑дипломат на колени. Спокойно посмотрел на серые папки.

— Слушаю вас, Лев Петрович. Что случилось в Берлине?

Корнеев выпустил струю дыма, поморщился.

— В ЦК подписали предварительный план по подготовке к Олимпиаде‑80, — тихо сказал он, косясь на закрытую дверь кабинета. — Нам, министерству торговли, спускают колоссальные фонды на закупку сувенирной продукции, лёгкой промышленности и экипировки. Миллионы рублей. Иностранная пресса приедет, туристы… А у нас легпром лежит на боку. Тканей нужного качества нет, лекала уродливые, обувные фабрики гонят брак. Если мы к семьдесят девятому году не выдадим продукт международного уровня — полетят головы. И моя первая в списке. Ты мне в прошлый раз говорил про какую‑то «новую экономическую реальность» и аналитические прогнозы. Покажи, что у тебя есть.

Я молча открыл портфель‑дипломат, достал свои исписанные аккуратным почерком листы и положил их поверх серых папок.

— Здесь полный расклад, Лев Петрович, — я постучал пальцем по бумаге. — Ваши официальные институты Главмосстроя и Госплана считают объёмы по старым нормативам. Они не учитывают, что через три года в Москве будет дефицит элементарного джинсового полотна для волонтёров и обслуживающего персонала. Импорт за валюту вы весь не покроете — валютные фонды пойдут на закупку немецкого оборудования для телецентра. Нужно разворачивать производство здесь, на месте. Но не через неповоротливые министерские гиганты, которые будут согласовывать один шов по полгода, а через хозрасчётные бригады и экспериментальные участки.

Корнеев взял мои листы, надел очки и углубился в чтение. Его губы шевелились, лицо то бледнело, то наливалось краской. Он был умным аппаратчиком и сразу увидел, что за моими формулировками скрывается чёткий, циничный, но абсолютно рабочий алгоритм. Это не было дилетантским бредом студента — это была готовая стратегия коммерческого директора крупной корпорации, адаптированная под суровые реалии советской плановой системы.

— Это… это смело, Воронов, — Лев Петрович поднял на меня взгляд, в котором смешались страх и азарт. — Ты предлагаешь передать пошив олимпийской сувенирки и формы для обслуживающего персонала мелким фабрикам по специальным договорным условиям в рамках эксперимента? Но это же обход стандартной системы Госснаба! Нас же ОБХСС сожрёт вместе с потрохами!

— ОБХСС вас не тронет, если всё провести как «экспериментальную комсомольскую программу молодёжного хозрасчёта», — я подался вперёд, понизив голос. Ритм беседы нужно было держать жёстко, не давая ему соскочить на привычные чиновничьи страхи. — Выделяйте под это дело три‑четыре средние фабрики. Например, тот же «Красный Вымпел», где у меня уже есть… определённые завязки с руководством. Мы даём им лекала, даём технологию ускоренного раскроя, которую мой инженер Кулибин уже доработал. Фабрика выдаёт норму для государства, перевыполняет план, получает знамя и премии. А все излишки ткани и готовой продукции идут через нашу закрытую сеть сбыта. Вы получаете чистый отчёт для ЦК, железное кресло и… устойчивый источник дополнительных ресурсов.

Замминистра долго молчал. Он встал, снова подошёл к окну, забарабанил пальцами по стеклу. Ловушка, которую я для него расставил, была идеальной. Он уже взял чеки, он уже подписал ордер на квартиру вне очереди — он уже был со мной в одной лодке. А теперь я предлагал ему не просто спрятать концы в воду, а возглавить процесс, который сделает его неприкасаемым на самом верху.

— Хорошо, — наконец повернулся он. — В понедельник я подпишу приказ о создании экспериментального производственного объединения на базе «Красного Вымпела». Будешь числиться там внештатным консультантом от комсомола. Но учти, Гера… Если где‑то всплывёт хоть одна неучтённая накладная, если твой Петренко засыпется на мелочи… я тебя лично сотру в порошок. Мне терять нечего, у меня за спиной тридцать лет стажа.

— Никто не засыпется, Лев Петрович. Мои люди умеют работать чисто, — я поднялся, забрал портфель‑дипломат. — В субботу ночью мы запускаем на фабрике расширенную смену. Десять рулонов. Это будет наш первый тестовый объём перед большими олимпийскими заказами. Доброго вечера.

Я вышел из подъезда на Фрунзенской. Майская ночь была тёплой, пахло сиренью и речной водой. На душе было глухое, сытое спокойствие. Сеть расширялась. Теперь у меня за спиной стоял не просто испуганный замдиректора фабрики, а целый замминистра с его административным ресурсом и министерскими фондами.

Но стоило мне дойти до угла дома, как из тени старой арки вынырнул Толик. На нём лица не было — бледный, куртка расстёгнута, очки запотели от быстрого бега.

— Герка! Слава богу, я тебя здесь караулю! — запричитал он, хватая меня за куртку дрожащими руками. — Беда, Гер! Власова замели!

У меня внутри всё мгновенно подобралось. Холодный расчёт вытеснил ночные мысли об Олимпиаде.

— Кто замёл? Менты? ОБХСС? — быстро спросил я, отводя Толика вглубь арки, подальше от света фонарей.

— Нет, не менты… — Толик судорожно сглотнул. — Час назад к общаге приехали две чёрные «Волги». Из них вышли мужики в гражданском, но с такими рожами… Ну, ты понимаешь. Вадьку прямо из комнаты вывели, портфель его забрали. Мне Юрка‑Кулибин из окна крикнул, я еле успел через чёрный ход уйти. Это комитет, Гер! КГБ! Вадька точно расколется, он же трус, он нас всех сдаст! Что делать‑то, Герка?!

Я прислонился спиной к кирпичной стене арки. Ритм событий резко ускорился. Власова взяли. И судя по чёрным «Волгам» и гражданской одеждой, это действительно был не банальный ОБХСС за спекуляцию джинсами. Похоже, парень попал под раздачу по своей основной линии, а наш джинсовый бизнес просто прицепом пошёл.

«Спокойно, Воронов, — приказал я себе, чувствуя, как сердце Георгия бешено колотится в груди. — КГБ — это тоже структура. И там тоже работают люди, которые мыслят категориями показателей и планов. Главное — не бежать. Побежишь — подпишешь себе приговор».

— Толик, слушай меня сюда, — я жёстко взял его за плечи, заставив посмотреть мне в глаза. — Прямо сейчас берёшь Кулибина, забираете из каптёрки все оставшиеся деньги и лекала. Перевозите всё на Ломоносовский, в мою новую квартиру. Ключи вот, держи. Сидите там тихо, нос на улицу не высовывать, свет не зажигать. Ночную смену на фабрике отменяем, Петренко я предупрежу сам.

— А ты? Ты куда, Гер? — испуганно пискнул Шапошников, зажимая в ладони ключи.

— А я пойду сдаваться, Толян, — цинично ухмыльнулся я. — Если КГБ захочет меня найти — они найдут меня за полчаса. Поэтому лучше прийти самому и предложить им то, от чего они не смогут отказаться. Нам нужен новый партнёр, Толик. И если министерство торговли у нас уже в кармане, то пора обзавестись крышей на Лубянке. Иди.

Я развернулся и пошёл в сторону метро. В моём портфеле‑дипломате лежал отчёт по олимпийским фондам, а в голове — готовый план, как превратить уголовное дело КГБ в масштабную операцию государственного значения под кураторством чекистов. Теперь ставки были по‑настоящему высокими.

Глава 14 Под крылом Лубянки

В приёмной КГБ на Большой Лубянке было прохладно и пахло старым деревом, казённым мылом и хлоркой. За толстым стеклом сидел дежурный — прапорщик с круглым, будто выточенным из дерева лицом и скучающими глазами. Он долго разглядывал мой студенческий билет, потом ордер на квартиру, который я выложил на стойку просто для веса, и наконец лениво поднял трубку телефонного аппарата.

— Здесь Воронов Георгий Николаевич. Говорит, по делу Власова… Да. Сам пришёл. Ждёт.

Я сел на жёсткий деревянный диван у стены. Жёсткий портфель стоял у моих ног. Колени у Гоши Воронова, конечно, мелко подрагивали — советский человек рождался со страхом перед этим зданием на генетическом уровне. Но мой собственный разум был занят другим. Я просчитывал тайминг. Если Власова взяли три часа назад, его сейчас как раз дожали до третьей стадии — когда человек от страха начинает сдавать даже тех, с кем просто здоровался в столовой. Моя фамилия там уже точно прозвучала. И мой добровольный приход ломал им всю стандартную схему облавы. Следователи не любят, когда кролики сами приходят в пасть к удаву — это заставляет их думать, что за кроликом стоит кто-то покрупнее.

Минут через двадцать за мной спустился подтянутый парень в хорошо сидящем сером костюме. Без единого слова он кивнул мне и повёл по длинным, устеленным ковровыми дорожками коридорам на третий этаж.

Кабинет следователя оказался небольшим. Простой двухтумбовый стол, сейф в углу, портрет Дзержинского на стене и широкое окно с решёткой. За столом сидел мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усиками и усталыми, но очень цепкими глазами. На погонах его серого кителя, висевшего на спинке стула, тускло поблёскивали майорские звёздочки.

— Присаживайтесь, Георгий Николаевич, — негромко сказал он, указывая на прикрученный к полу стул напротив. — Я майор госбезопасности Литвинов. Рассказывайте, с чем пришли. Только честно. Ваш приятель Власов сейчас этажом ниже очень подробно расписывает вашу джинсовую мануфактуру на фабрике «Красный Вымпел». Так что удивить вы меня вряд ли сможете.

Я сел, поставил портфель на стол и спокойно открыл замки. Щелчок прозвучал в тишине кабинета на удивление громко. Майор даже не шелохнулся, только его пальцы чуть плотнее легли на лежавшую перед ним папку.

— Майор, Власов — мелкий спекулянт и трус, — ровно начал я, глядя ему прямо в глаза. Ритм речи нужно было держать медленным, уверенным, без подросткового заикания. — Да, мы организовали пошив качественной одежды из сэкономленного государственного сырья. Да, мы продавали её студентам. Но я пришёл к вам не каяться и не просить пощады. Я пришёл предложить Комитету сделку, которая поможет справиться с главной угрозой в преддверии Олимпиады‑80.

Литвинов слегка подался вперёд, на его губах появилась тонкая, ироничная усмешка.

— Вот как? И какая же угроза, по мнению студента второго курса?

— Олимпиада‑80, товарищ майор, — я вытащил из портфеля свои листы с расчётами и аккуратно пододвинул их к нему. — Через три года в Москву приедут десятки тысяч иностранцев. С ними приедет валюта, контрабанда и огромные теневые капиталы. Ваша агентурная сеть среди старых фарцовщиков у «Националя» и «Метрополя» — это вчерашний день. Они все под колпаком у ОБХСС, они глупы и жадны. Вы не сможете контролировать потоки валюты через них, потому что они варятся в собственном соку.

Майор взял один из моих листов, мазнул взглядом по таблицам и показателям. Усмешка с его лица медленно сползла. Он был профессионалом и сразу понял, что перед ним не шпаргалка по политэкономии.

— Продолжайте, — коротко бросил он, не поднимая глаз от бумаги.

— Я предлагаю вам создать полностью контролируемую Комитетом торговую сеть, — я понизил голос, сделав тон жёстким и деловым. — Наша марка за две недели подмяла под себя элитные вузы Москвы. Через месяц мы будем контролировать весь студенческий рынок дефицитной одежды в столице. Именно через студентов и золотую молодёжь иностранцы будут сливать валюту и чеки. Если вы меня сейчас посадите — вы получите очередную галочку в отчёте за поимку мелких цеховиков. И упустите уникальный инструмент оперативного контроля. Если вы оставите меня на свободе под вашим личным кураторством — к семьдесят девятому году у вас на столе будет полная картотека на каждого валютчика, каждого коррумпированного чиновника Министерства торговли и каждого иностранного агента, который попытается через дефицитные вещи финансировать нашу диссидентскую шваль.

Литвинов долго молчал. Он отложил мои бумаги, встал и подошёл к окну. За окном зажигались вечерние огни Москвы. Атмосфера в кабинете сгустилась. Майор явно взвешивал риски. Посадить меня — проще простого, дело готовое. Но то, что я предлагал, открывало перед его отделом такие перспективы по линии контрразведки и борьбы с идеологическими диверсиями, от которых у его начальства в ЦК глаза на лоб полезут. Это была генеральская должность для него самого, если всё провернуть чисто.

— Ты слишком умён для девятнадцатилетнего мальчишки из Подольска, Воронов, — тихо произнёс он, поворачиваясь ко мне. В его глазах больше не было усталости — там горел холодный, опасный огонь хищника. — Откуда такие мысли? Кто тебе это подсказал?

— Отец у меня инженер, научил мыслить системно, — соврал я, не моргнув и глазом. — Ну так что, майор? Пишем протокол явки с повинной или подписываем соглашение о негласном сотрудничестве? Мне завтра нужно партию в сто пятьдесят пар на фабрике запускать, Петренко без моей команды работать не начнёт.

Литвинов медленно вернулся за стол. Вытащил из ящика чистый лист бумаги и ручку.

— Власова мы подержим в изоляторе немного, подпишем ему подписку о невыезде и переквалифицируем дело в мелкую спекуляцию, чтобы не шуметь, — сухо произнёс он, глядя на меня в упор. — Твои подельники — Толик и этот твой радиотехник — с этого дня работают под моим контролем. Всю финансовую отчётность, адреса сбыта и имена покупателей будешь приносить мне лично раз в неделю. Назовём это оперативным экспериментом «Цех». Если узнаю, что утаил хоть один рубль или хоть одну фамилию… из-под земли достану, Воронов. Ты меня понял?

— Абсолютно, товарищ майор, — я едва заметно улыбнулся, закрывая дипломат. — В бизнесе главное — надёжная крыша. Рад, что мы нашли общий язык. Координаты новой базы на Ломоносовском я оставлю вашему дежурному.

Я поднялся, пожал его сухую, крепкую руку и вышел из кабинета.

Когда тяжёлая входная дверь на Большой Лубянке закрылась за моей спиной, я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Меня слегка пошатывало от пережитого напряжения — всё‑таки тело Гоши работало на пределе возможностей. Но внутри горело дикое, ни с чем не сравнимое торжество.

Теперь «цех» Воронова стал не просто подпольной мастерской — он превратился в инструмент госбезопасности. И пусть майор Литвинов думает, что держит меня на коротком поводке: на деле это я дал ему ключ к самой жирной оперативной нише в столице.

Я спустился по широкой лестнице, миновал пост дежурного — прапорщик едва мазнул по мне взглядом, будто я и не стоял тут битый час, дрожа коленями. На улице пахло мокрым асфальтом и сыростью. Москва мерцала огнями, будто пыталась притвориться обычной, мирной, спокойной. Только я‑то знал: под этой витриной крутится совсем другая жизнь.

До метро я шёл быстрым шагом, стараясь не оглядываться. В голове уже щёлкали шестерёнки: нужно было срочно встретиться с Толиком и радиотехником, объяснить, что теперь каждый наш шаг будет проходить через куратора. Главное — не дать им запаниковать. Толик наверняка начнёт ныть, что «всё пропало», а радиотехник, наоборот, загорится идеей «работать на государство» и начнёт сыпать идеями, как поставить на поток прослушку в раздевалках. С ним придётся быть жёстче.

На «Кузнецком Мосту» я нырнул под землю, смешавшись с толпой. Студенты, рабочие, пожилые пары — все спешили по своим делам, не подозревая, что только что в кабинете на третьем этаже решилась судьба целой теневой сети.

Внутри меня всё ещё дрожало от адреналина, но шаг был уверенным. Синдикат Воронова только что сменил вывеску. Теперь это была не просто банда предприимчивых студентов — это был проект, одобренный на самом верху. И я знал: если держать темп, впереди нас ждёт не тюрьма, а власть.

Глава 15 Экватор и чёрная «Волга»

В новой квартире на Ломоносовском проспекте царил полнейший мрак. Я открыл дверь своим новеньким ключом, и из темноты коридора на меня тут же пахнуло густым запахом валерьянки и канифоли — смесь, от которой у любого нормального человека заслезились бы глаза. Где-то на кухне капала вода из неисправного крана монотонно, с ровным интервалом — видимо, местный сантехник ещё не добрался до нового дома.

— Герка? Это ты? — раздался из угла приглушённый, дрожащий голос Толика.

Из глубины пустой комнаты показался синеватый огонёк карманного фонарика. Шапошников стоял у стены, обнимая обеими руками тот самый брезентовый баул, в котором глухо побрякивали остатки нашего капитала. Рядом на подоконнике сидел Юра-Кулибин, мрачно крутя в руках отвёртку. Вид у обоих был такой, словно они уже мысленно примеряли серые тюремные робы и сушили сухари в дорогу.

— Щёлкни выключателем, Толик. И свет зажги, — спокойно сказал я, закрывая дверь на задвижку и бросая свой портфель на чистый подоконник.

— Ты с ума сошёл?! — Толик аж подпрыгнул на месте, загасив фонарик. — Там же на улице… Вдруг за тобой хвост? Комитетчики! Нас замели, мы пропали!

— Никто нас не замёл, — я подошёл к окну, и сам резко дёрнул шнур строительного патрона, свисавшего с потолка. Голая стоваттная лампочка вспыхнула, залив пустую комнату с серыми бетонными стенами резким, едким светом. По углам ещё стояли строительные вёдра, оставшиеся после отделки, а на подоконнике лежал слой цементной пыли, который никто не удосужился вытереть. — Успокойтесь. Вопрос с КГБ закрыт на высшем уровне. Мы теперь не спекулянты и не подпольщики. С сегодняшнего дня наш синдикат — это официальный оперативный эксперимент госбезопасности под кодовым названием «Цех». Майор Литвинов — наша новая персональная крыша на Лубянке. Работаем дальше. Только чище, без дворового шума.

Кулибин от неожиданности выронил отвёртку, и та с сухим звоном покатилась по бетонному полу, закатившись куда-то за угол. Толик медленно опустился на баул, ловя ртом воздух, как вытащенный на берег карась.

— К… КГБ? — пробормотал он, протирая запотевшие очки краем рубашки. — Герка, ты… ты их перевербовал, что ли? Такого же не бывает! Это же контора! Они же людей насквозь видят!

— В конторе работают такие же системные люди, Толян. Они мыслят планами, показателями и грядущей Олимпиадой, — я сел на грязный подоконник, закинув ногу на ногу. — Им нужен контроль над теневым рынком валюты и шмоток в Москве. И мы даём им этот контроль. Взамен они обеспечивают нам полную неприкосновенность от любых проверок. Так что сушите слёзы, коммерсанты. В субботу ночью выкатываем на «Красный Вымпел» на полную смену. Десять рулонов сурового денима. Юра, маховик на станке работает?

Радиотехник судорожно сглотнул, кивнул, его глаза за толстыми линзами очков снова заблестели привычным инженерным азартом:

— Работает, Герман Николаевич. Вчера на холостом ходу гоняли у физрука в подвале — нож идёт как по маслу, шаг держит до миллиметра. Никакие скачки напряжения в сети фабрики нам теперь не страшны. Сделаем сто пятьдесят пар за ночь, как пить дать.

— Отлично. Толик, выдели Юре из баула сто рублей на личные расходы — парень заслужил премиальные. И готовься: в понедельник мы принимаем от Петренко всю партию и сразу передаём её Власову. Вадика Комитет подержит в камере до утра для острастки, подпишет ему пару бумаг о сотрудничестве и выпустит. Он теперь будет бегать у нас по струнке, как шёлковый.

Субботняя ночная смена на швейной фабрике «Красный Вымпел» прошла как по нотам. Обновлённый станок Кулибина с тяжёлым чугунным маховиком, снятым со старого лифта, глухо и ритмично ухал в полумраке раскройного цеха. Десять девчонок-мотористок, мотивированные повышенным тарифом в пятнадцать рублей за смену, строчили двойным оранжевым швом со скоростью пулемётных расчётов. К пяти часам утра на вешалках стройными рядами висели сто пятьдесят две пары идеальных, пахнущих плотным суровым хлопком джинсов «Voronoff». Медные оборонные заклёпки Юры тускло поблёскивали под дежурными лампами.

Это был технологический прорыв. Наш чистый теневой капитал после этой ночи, с учётом оптовой продажи Власову по сто двадцать рублей за пару, должен был перевалить за отметку в пятнадцать тысяч рублей. Астрономическая сумма для советского человека. На эти деньги можно было купить три кооперативные квартиры или целый автопарк новеньких «Жигулей».

Но играть роль простого студента, таскающего брезентовые баулы в метро, мне окончательно надоело. Пересчитывать наличность в общажной комнате, поглядывая на дверь, было по-своему увлекательно на первых порах. Статус теневого короля Плехановки требовал соответствующего антуража. Директору крупного синдиката нужен был представительский транспорт.

В среду утром я стоял у ворот закрытой базы снабжения Министерства торговли на окраине Мытищ. Рядом со мной, кутаясь в модный заграничный плащ, стояла Татьяна. Её отец, Лев Петрович, прилетевший из Берлина в отличном настроении благодаря моим чекам, выполнил своё обещание. Из недр министерского резерва Главснабжения на моё имя выделили целевую путёвку на покупку автомобиля вне всяких многолетних очередей.

Тяжёлые железные ворота базы медленно отворились. На заасфальтированной площадке, окружённая серыми ведомственными складами, стояла она.

Абсолютно новая, сверкающая глубоким, почти зеркальным чёрным лаком «Волжанка» ГАЗ-24. Писк советской роскоши. Автомобиль номенклатурной элиты, директоров крупных заводов и полковников госбезопасности. Хромированные бамперы ловили редкие капли майского дождя, на колёсах сияли девственно-чистые колпаки, а в салоне, обтянутом пахнущим новеньким заводом дерматином, на сиденьях ещё сохранилась заводская полиэтиленовая плёнка.

— Господи, Гера… какая она огромная, — тихо проговорила Татьяна, заворожённо глядя на машину. Её ладонь в тонкой перчатке аккуратно легла на моё плечо. — Папа три года ждал свою «Волгу» через министерство, а ты просто пришёл и забрал со склада за один день. Ты страшный человек, Воронов. Ты получаешь всё, чего захочешь.

— В бизнесе, Танечка, нет слова «невозможно». Есть только цена вопроса и правильные связи, — я вытащил из кармана куртки увесистую пачку новеньких купюр — ровно девять тысяч двести рублей по официальному госпрейскуранту, — и передал их подошедшему заведующему базой, пожилому мужчине с хитрыми глазами.

Завбазой пересчитал деньги за секунду, ловко спрятал их в карман халата и протянул мне связку ключей с тяжёлым пластмассовым брелоком.

— Забирай, Георгий Николаевич. Машина зверь, экспортный вариант, антикоррозийная обработка прямо с конвейера ГАЗа сделана. Документы в бардачке, номера в ГАИ тебя уже ждут, Лев Петрович распорядился. Удачи на дорогах.

Я сел за руль. Тяжёлая водительская дверь захлопнулась с глухим, солидным звуком, каким закрываются двери у людей серьёзного положения, а не пацанов из студенческих общаг. Завёл мотор. Четырёхцилиндровый двигатель ЗМЗ-24 откликнулся ровным, сытым, басовитым урчанием, ничем не напоминающим надрывный чих старого «каблучка», в котором мы несколько недель назад принимали первую партию пива. Настоящий советский танк представительского класса.

Татьяна скользнула на пассажирское сиденье рядом, с интересом разглядывая приборную панель с непривычным горизонтальным спидометром — видно, хотела запомнить каждую цифру. Я включил первую передачу, мягко отпустил тяжёлую педаль сцепления, и чёрная «Волга» плавно, словно океанский лайнер, выкатилась за ворота базы, взяв курс на Ломоносовский проспект.

СССР продолжал жить по лекалам развитого социализма, строил БАМ и готовился к съездам партии. Но подпольный локомотив бренда «Voronoff» уже летел на полную скорость, и я точно знал, что эту пятилетку мы закроем абсолютными королями московского теневого рынка.

Глава 16 Принципиальный капитан

Чёрная «Волга» шла по Ленинскому проспекту ходко, мягко покачиваясь на редких неровностях асфальта, а мимо окна тянулись одинаковые серые фасады, разбавленные редкими рекламными щитами «Летайте самолётами Аэрофлота». В зеркале заднего вида отражался мой новый чехословацкий костюм-тройка — Власов притащил в качестве извинений за субботний шухер, хотя вряд ли пиджак мог как-то компенсировать, тот вечер. Пассажирское сиденье пустовало, на нём лежал только плотный кожаный портфель с текущей отчётностью для Лубянки.

Деньги шли потоком. Вадик после двух ночей в камере КГБ стал шелковым: принял сто пятьдесят пар, раскидал их по МГУ и МГИМО за три дня и принёс всю сумму копейка в копейку. Но почивать на лаврах в теневом бизнесе — это первый шаг к тюремной параше. Я это знал по опыту прошлых лет, поэтому расслабляться не собирался.

Мой новый штаб на Ломоносовском проспекте уже мало напоминал пустую бетонную коробку. Кулибин перевёз туда свои приборы, в углу большой комнаты стоял тяжёлый немецкий сейф, купленный через Петренко с баланса фабрики, а у окна обосновался новенький телефонный аппарат — чёрный, с диском, который ещё пах свежей пластмассой.

Едва я переступил порог квартиры, Толик, сидевший за столом с ворохом накладных, испуганно вскинул голову.

— Герка, тут… к нам в общагу сегодня мент приходил, — тихо сказал он, поправляя очки, которые тут же снова съехали. — Настоящий мент, с Петровки. Из ОБХСС. Капитан Перфилов.

Я, не спеша, снял пиджак, повесил его на плечики, аккуратно, как привык это делать даже в прошлой жизни и сел в кресло, вытянув ноги.

— И что ему нужно в студенческом общежитии? Коменданта проверял на предмет левой прописки?

— Да если бы! — Толик аж задрожал, его пальцы судорожно сжались на карандаше. — Он Власова искал. Заходил в комнату, вопросы задавал. Спрашивал, откуда у студентов на экономфаке новые синие штаны с кожаными бирками. Борьку, сынка замминистра, прямо в деканате зажал, допрашивал часа два. Борька, конечно, мямлил про подарок от заграничных друзей, но этот Перфилов… Юрка слышал, как мент в коридоре сказал деканше: «Я эту спекулянтскую лавочку всё равно раскопаю, чьи бы сынки там ни сидели». Гер, это принципиальный мент. Ему плевать на связи. Что делать будем? Может, Литвинову на Лубянку звякнуть?

Я прищурился, барабаня пальцами по подлокотнику. Принципиальный капитан ОБХСС — это фигура опасная. В СССР были такие служаки, которые ради звёздочки или из чистого пролетарского упрямства могли разворотить любую номенклатурную кормушку. Звонить Литвинову прямо сейчас? Глупо. Майор госбезопасности — это стратегический резерв, тяжёлая артиллерия. Если бегать к нему по поводу каждого участкового или капитана с Петровки, он быстро поймёт, что я не умею решать текущие операционные вопросы сам, и просто закроет проект «Цех» за неэффективностью.

— Звонить никому не надо, Толик, — спокойно ответил я. — Принципиальность в этой системе — товар штучный и очень дорогой. Нам нужно понять, кто этот Перфилов, чем дышит и где его слабое место. Человека без слабых мест в природе не существует. Юра!

Кулибин высунулся из маленькой комнаты, держа в руках паяльник.

— Да, Герман Николаевич?

— У тебя на радиотехническом остались знакомые, которые могут собрать портативный диктофон? Маленький, чтобы в карман пиджака помещался, и с микрофоном-петличкой на воротник. Нам нужно записать один очень интересный разговор.

— Сделаем, Гер, чего там делать-то, — ухмыльнулся Юра. — Разберём венгерский плеер «Каштан», перепаяем плату, микрофон от слухового аппарата возьмём. К завтрашнему вечеру будет готов шпионский гаджет не хуже, чем в кино про Джеймса Бонда.

— Занимайся. Толик, выдай ему полтинник на детали. А я поеду на Петровку. Пора познакомиться с нашим принципиальным капитаном лично, пока он не наломал дров на фабрике.

Здание управления милиции на Петровке, 38 встретило меня казённой суетой, грохотом пишущих машинок «Универсал» из открытых окон и плотным запахом дешёвого табака «Ява». Дежурный на входе долго сверял мой студенческий билет со списком в журнале, хотя никакого списка, судя по всему, не существовало — просто тянул время, привычно демонстрируя власть маленького человека. Я без труда нашёл тридцать четвёртый кабинет на втором этаже. На табличке значилось: «Старший инспектор ОБХСС, капитан Перфилов В. И.».

Я постучал и, не дожидаясь приглашения, вошёл.

За обшарпанным столом, заваленным папками с делами, сидел мужчина лет тридцати восьми. Сухое, обветренное лицо, короткий ёжик седеющих волос и выцветшая форменная рубашка со следами от споротых капитанских погон — видимо, только что вернулся с вызова. Взгляд у него был колючий, серый, как мартовский лёд.

— Вы к кому, гражданин? — сухо спросил он, не поднимая головы от протокола. — Приёмные часы с четырёх.

— Я к вам, Владимир Ильич, — я спокойно прошёл через кабинет и сел на свободный стул, положив свой импортный портфель на край его стола. — По поводу Георгия Воронова и студенческих джинсов в Плехановке. Мне сказали, вы проявляете повышенный интерес к этой теме.

Перфилов медленно отложил ручку. Ему требовалась пауза, чтобы осмыслить наглость происходящего. Серые глаза сузились, на щеках вздулись желваки. Он внимательно осмотрел мой дорогой костюм, золотые часы «Полёт», которые я купил вчера в ГУМе, и мой спокойный, абсолютно ледяной взгляд.

— Значит, ты и есть тот самый Воробышек? — тихо, с угрозой в голосе произнёс капитан. — Наглый ты парень, Воронов. Сам на Петровку пришёл. Думаешь, если за твоей спиной Корнеев из Минторга стоит, так тебе всё можно? За джинсы твои самопальные я тебя на пять лет упеку, понял? Из государственного сырья шьёте, спекуляцией в особо крупных занимаетесь! Я твоего Петренко на фабрике вчера так прижал — он чуть в штаны не наложил, всю схему мне выложил!

Я даже не шелохнулся. На Петренко мне было плевать — старый трус всё равно ничего не знал про КГБ и Лубянку. А вот капитан Перфилов явно блефовал. Если бы у него были реальные показания Петренко, подписанные протоколы и санкция прокурора — меня бы сейчас брали под белы ручки, а не сидел бы я в его кабинете. Капитан просто пытался взять меня «на пушку». Классический приём следователей средней руки.

— Владимир Ильич, давайте без громких слов, — я подался вперёд, положив локти на стол. Ритм беседы нужно было ломать, перехватывая инициативу. — Если бы у вас были законные основания для моего ареста, мы бы сейчас разговаривали в другом помещении и под протокол. Но вы сидите здесь один, санкции прокурора у вас нет, потому что прокурор Черёмушкинского района — близкий друг Льва Петровича Корнеева, который утверждает списки ЖСК. Вы один против системы, капитан. Пытаетесь доказать свою правду в мире, где всё давно продано и куплено.

Перфилов резко встал, его стул с грохотом отлетел к стене.

— Ах ты, щегол министерский! — выкрикнул он, тыча в меня коротким указательным пальцем. — Ты мне тут свои воровские понятия не шей! Я закон защищаю! Государство! Вы же страну растаскиваете по кускам ради своих заграничных тряпок и баб! Пошёл вон отсюда! Завтра я сам к вашему ректору приду с ордером! И никакой Корнеев тебя не спасёт!

Я медленно поднялся со стула, забрал портфель и поправил лацканы костюма. Посмотрел на него с лёгким, почти искренним сочувствием прожжённого человека из будущего, который видит перед собой честного, но абсолютно обречённого на гибель сотрудника.

— Закон, Владимир Ильич — штука гибкая, — негромко сказал я, направляясь к двери. — Государство, которое вы защищаете, через пару лет само будет закупать эти самые джинсы миллионными тиражами к Олимпиаде, потому что советские фабрики не способны сшить ничего, кроме ватников. Подумайте об этом на досуге. И подумайте о своей семье, которая живёт на вашу капитанскую зарплату в сто сорок рублей в коммуналке на окраине. До свидания.

Я вышел из кабинета, закрыв тихо, за собой дверь. Оставив Перфилова наедине с его протоколами и остывшим стаканом чая в подстаканнике, который так и стоял на краю стола нетронутым.

Капитан Перфилов действительно оказался принципиальным. Денег он не возьмёт — это было видно по его фанатичному, злому взгляду. Таких людей нельзя купить, их можно только сломать системой или переиграть на их же поле. Он собирался завтра идти к ректору? Отлично. Пускай идёт. Я как раз успею подготовить для него небольшой сюрприз по линии госбезопасности. Игра переходила на уровень системного противостояния, и бренд «Voronoff» был готов выставить против принципиального капитана всю мощь лубянской крыши.

Глава 17 Оперативный тупик

Пятничное утро в Плехановке началось с мелкой осенней измороси, которая в мае казалась недоразумением. Старый паркет в ректорате скрипел под сапогами так, словно протестовал против визита незваных гостей.

Капитан Перфилов притащился ровно к девяти. Я караулил его у массивных дубовых дверей, опершись спиной о мраморную колонну. Вид у инспектора ОБХСС был боевой: потертый портфель-папка плотно прижат к боку, фуражка съехала чуть на затылок, а в глазах горел тот самый праведный огонь пролетарского гнева, который я так не любил еще в своей прошлой жизни. За его спиной маячили двое понятых из местных отличников-дружинников с красными повязками на рукавах — испуганные, с потными ладонями.

— Воронов? — Перфилов остановился, тяжело дыша. На губах у него появилась недобрая, колючая ухмылка. — Ну что, щегол, отбегался? Ордер у меня. На обыск твоей комнаты в общаге и на выемку документов по твоей липовой «комсомольской программе». Сейчас мы твоего Петренко с потрохами вывернем. Ректор уже у себя, ждет. Пошли.

— Доброе утро, Владимир Ильич, — я даже руки из карманов куртки не вытащил. Спокойно скользнул взглядом по его ордеру, где фиолетовая печать прокуратуры выглядела внушительно, но для меня — уже мертво. — Вы не торопитесь так. Ступеньки скользкие, возраст всё-таки, одышка. Пойдемте, раз ректор ждет.

Ректор Плехановки, пожилой академик с окладистой седой бородой, сидел за своим огромным столом, бледный как больничная простыня. Напротив него, в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, расположился человек в безупречном гражданском костюме стального цвета. Майор КГБ Литвинов лениво крутил в пальцах дорогую заграничную ручку и смотрел в окно на серый московский дождь. Обычный казенный кабинет, но атмосфера внутри была такая, что хоть топор вешай.

— Товарищ ректор, — с порога бодро отрапортовал Перфилов, вытаскивая бумагу из папки. — Старший инспектор Перфилов. Вот ордер на проведение следственных действий в отношении студента Воронова по факту незаконного предпринимательства и хищения государственного сырья в особо крупных…

— Помолчите, капитан, — тихо, но так, что у дружинников за спиной инспектора синхронно подкосились колени, перебил его Литвинов.

Майор медленно повернул голову. Его цепкий, холодный взгляд мазнул по Перфилову, задержался на понятых и остановился на мне. Я едва заметно кивнул ему, проходя в глубь кабинета и садясь на свободный стул у стены.

— Вы кто такой? — Перфилов набычился, его лицо налилось нездоровым румянцем. — Я при исполнении! У меня санкция прокурора Черемушкинского района!

Литвинов не спеша открыл свой кожаный дипломат, вытащил оттуда одну-единственную бумагу в серой обложке с красной полосой по диагонали и аккуратно положил её на стол перед ректором.

— Это специальное предписание Второго Главного управления КГБ СССР, капитан, — чекист даже голоса не повысил, но Перфилов как-то сразу сдулся, его рука с ордером медленно опустилась. — Деятельность Георгия Николаевича Воронова и его так называемого «цеха» является частью закрытого оперативного эксперимента государственной важности в рамках подготовки к Олимпиаде-80. Дело имеет гриф «Совершенно секретно». Все ваши… следственные действия, Владимир Ильич, не просто незаконны, они с этой секунды квалифицируются как попытка срыва государственной оперативной программы с признаками измены родине.

У одного из дружинников за спиной капитана громко и жалобно хлопнула папка с чистыми бланками, рассыпавшись по паркету. Ректор судорожно сглотнул, даже не пытаясь потянуться к серой папке КГБ. Ему и так всё было ясно.

— Как… как эксперимент? — пробормотал Перфилов, его челюсть задергалась. Он посмотрел на меня, потом на Литвинова. В его глазах честного служаки сейчас рушился весь мир, вся его незыблемая советская система. — Но они же воруют… Ткань с фабрики… Спекулируют по сто пятьдесят рублей за пару! Я же сам видел!

— Капитан, закройте рот и подойдите к столу, — отрезал Литвинов, вытаскивая из кармана чистый бланк подписки о неразглашении. — Понятых — вон из кабинета. Чтобы через минуту их тут не было. Товарищ ректор, вас это тоже касается, оставьте нас. Перфилов, пишите расписку. С этой секунды вы забываете фамилию Воронов. Забываете швейную фабрику. Если хоть одно слово уйдет за пределы этого кабинета — вы поедете охранять лагеря в Магадан в чине рядового. Время пошло.

Через десять минут мы с Литвиновым вышли на крыльцо института. Дождь почти кончился, из-за туч проглядывало бледное майское солнце. Майор достал пачку «Мальборо», протянул мне сигарету. Я отказался — тело Гоши к курению относилось плохо, легкие сразу начинали протестовать.

— Спасибо, майор. Чистая работа, — сказал я, глядя, как он щелкает дорогой заграничной зажигалкой.

— Не радуйся, Воронов, — Литвинов глубоко затянулся, его глаза сузились. — Перфилова я прижал, он мужик исполнительный, подписку не нарушит. Но он прав. Твоя лавочка на «Красном Вымпеле» слишком сильно шумит. Менты на Петровке уже шепчутся. Рано или поздно кто-то из управления повыше сунет нос, и тогда даже мое предписание не поможет. ЦК такие эксперименты без официального постановления Политбюро не утвердит. Переводи свой цех с фабрики. Срочно. Ищи другое место. Глухое. Чтобы ни одна живая душа не видела, откуда у тебя рулоны и куда уходят баулы.

— Уже ищу, Лев Михайлович, — спокойно ответил я, поправляя кепку. — У меня есть один вариант под Москвой. Старый санаторий.

— Вот и занимайся. Времени у тебя — до следующей субботы. Если не успеешь — я сам твое производство закрою, от греха подальше.

Майор сел в свою неприметную серую «Волгу» и укатил в сторону Садового кольца.

Я остался на ступеньках один. Ритм событий снова ломался. Нас выживали с «Красного Вымпела». Оставлять там швейные машинки Кулибина было нельзя — Петренко после визита Перфилова окончательно превратится в кусок испуганного мяса и сдаст нас при малейшем шорохе. Нужно было срочно разворачивать новые производственные мощности.

Воздух всё ещё пах сырой листвой и мокрым асфальтом, но в этом запахе уже угадывалась та особенная московская сырость, что оседает на пальто и въедается в кожу, будто сама столица шепчет: «Не расслабляйся». Я машинально потёр плечо — там, под курткой, ныла старая царапина, полученная ещё в прошлой жизни, в совсем другой эпохе. Здесь, в 1976‑м, такие мелочи напоминали о хрупкости моего положения куда сильнее любых угроз.

В кармане куртки тихо звякнули ключи от «Волжанки» — тяжёлые, с характерным металлическим лязгом, который в коридорах Плехановки казался почти вызывающим. Рядом, на гранитной ступеньке, валялся скомканный обрывок газеты — «Вечерняя Москва» за вчерашнее число. На нём виднелся заголовок про успехи лёгкой промышленности и улыбающиеся лица ткачих, словно издевка над тем, чем я занимался на «Красном Вымпеле». Я пнул бумажку носком ботинка, и она скользнула вниз по мокрым плитам, растворившись в луже.

Я сел в свою черную Волгу, завел мотор и поехал на Юго-Запад, к Толику. У Шапошникова через его неутомимого дядю-снабженца был выход на заброшенный профилакторий Министерства машиностроения где-то под Одинцово. По бумагам он числился на капитальном ремонте еще с конца шестидесятых, корпуса стояли пустые, охранял их один полуслепой сторож-алкаш за бутылку «Андроповки» в месяц.

Пока машина мерно глотала километры московских улиц, я мысленно раскладывал предстоящие шаги. Сначала — забрать с фабрики три основные машинки, те самые, что Кулибин довёл до ума, превратив их в почти бесшумных тружениц. Потом — договориться с водителем автобазы, чтобы тот не задавал лишних вопросов и не болтал в курилке про «странные баулы». И наконец — проверить, действительно ли в профилактории нет лишних глаз: не числится ли там какой‑нибудь забытый сантехник или случайный электрик, который может испортить всю конспирацию одним звонком в райком.

Город вокруг жил своей обычной жизнью: троллейбусы с грохотом сворачивали на Ленинский, у газетного киоска толпились студенты с пачками «Юности» и «Нового мира», а на углу у гастронома старушка в тёплом платке продавала мимозы — нелепые, трогательные, будто вырванные из другого времени. Для них, для этих прохожих, всё было просто: лекция, обед, очередь за молоком, вечер у телевизора. А я ехал по встречной полосе их спокойствия, и каждый километр приближал меня к новой черте, за которой не будет ни оправданий, ни поблажек.

Идеальная точка для нашего нового, укрепленного укрепрайона. Туда мы перевезем станки, туда Кулибин проведет свою автономную систему сигнализации, и там бренд «Voronoff» развернет настоящее, конспиративное производство, недосягаемое ни для каких принципиальных капитанов. Война за московский рынок только начиналась, и отступать я не собирался.

Глава 18 Автономный сектор

Грузовой «ГАЗ-53» с обшарпанными синими бортами надсадно выл мотором, пробиваясь сквозь стену подмосковного тумана. В кабине воняло бензином, махоркой и мокрой псиной от старого свитера водилы. За рулем сидел хмурый мужик в засаленной кепке — очередной закоулочный знакомый Толикова дяди, вытащенный из автобазы за две бутылки дефицитного «Плиски» да ещё четвертной накинули. В кузове под дырявым брезентом, намертво перевязанные пеньковой верёвкой, лежали наши швейные станки, ящики с медными заклёпками Юры‑Кулибина и последние три рулона сурового хлопка.

Мы эвакуировались с «Красного Вымпела» спешно, почти грязно. Замдиректора Петренко, когда я зашел к нему в кабинет после разговора на Лубянке, трясся так, что пролил остатки чая прямо на ленинский цитатник. Он умолял забрать «чертово американское железо» и не появляться на территории фабрики минимум до конца Олимпиады. Старик сломался, из него наружу полезла чистая животная трусость. Оставлять там производство было равносильно самоубийству.

Я сидел в кабине грузовика посередине, на неудобном бугре капота, прижав к коленям свой верный портфель из свиной кожи. Справа, уткнувшись носом в воротник куртки, спал измученный Толик — он три часа кряду вместе с Кременем таскал тяжелые чугунные станины из подвала фабрики в кузов, сорвал ноготь и теперь тихо поскуливал во сне.

— Слышь, парень, далеко еще? — хрипло спросил водитель, сплевывая в приоткрытое окно табачную жвачку. — Бензин-то казенный, путевка у меня вообще до Подольска выписана, а мы уже чёрт знает где под Одинцово крутимся. Засекут на посту — обоим мало не покажется. Пойду по статье за левый рейс.

— На пост мы не поедем, отец. Сворачивай направо, вон туда, где просека, — я указал пальцем на едва заметный в темноте поворот, заросший густым малинником и крапивой.

Грузовик тяжело перевалился через глубокую колею, хрустнув днищем о скрытый в траве кирпич, и пополз по разбитой бетонке. Через полкилометра туман над лесом немного рассеялся, и перед нами из темноты выплыли массивные, покрытые хлопьями ржавчины железные ворота с облупившейся надписью: «Профилакторий "Солнечный" Министерства среднего машиностроения».

Место выглядело мертвым, как заброшенный погост. Главный трехэтажный корпус из серого силикатного кирпича с темными провалами окон зарос бурьяном по самый первый этаж. Дорожки из растрескавшегося асфальта пробивали молодые березки. Минсредмаш забросил этот объект еще в конце шестидесятых, когда рядом начали строить новый закрытый санаторный комплекс, и с тех пор «Солнечный» числился на бесконечной консервации. Его словно вычеркнули из списков живых.

Из покосившейся сторожки на скрип тормозов вылез худой старик в валенках на резиновом ходу и рваном тулупе — тот самый сторож Михалыч, которого Толик завербовал за ящик водки. Старик долго щурился, протирая слезящиеся от сырости глаза.

— Свои, Михалыч, открывай засов, — крикнул я, приоткрыв дверь кабины и со стуком прыгая на землю.

Старик глухо заворчал, погремел тяжелой цепью, и ворота со стоном разошлись в стороны. «ГАЗон» медленно подкатил прямо к дебаркадеру пищеблока с тыльной стороны главного корпуса. Здесь было глухо, со стороны шоссе нас не разглядел бы самый дотошный патруль ГАИ. Даже если бы они пустили вдоль дороги собак.

Из темноты подсобного помещения бесшумящей тенью вынырнули Кремень и Боксер. Парни приехали сюда часом ранее на моей черной «Волге», чтобы проверить периметр и подготовить место для разгрузки. У Боксера под глазом красовалась свежая царапина — видать, продирался через местный малинник.

— Начальник, чисто всё, — басом доложил Кремень, хватаясь огромными ручищами за край борта так, что металл жалобно звякнул. — Сторож спит на ходу, в округе на три километра только лоси да дачники спящие. Никаких чужих следов. Куда железо кантовать?

— В подвал, под бывшую бойлерную, — я скинул портфель на капот грузовика. — Юра уже там?

— Там, — ухмыльнулся Боксер, вытаскивая из кузова тяжелый ящик с инструментами, в котором звякали гаечные ключи. — С фонариком ползает, провода считает, матерится на чешском. Сказал, пока свет не сделает, спать не ляжет.

Подвал профилактория встретил нас гулким эхом, въедливой сыростью и отчетливым запахом старого, наполовину сгнившего угля. Но площади здесь были колоссальные — три просторных зала с толстыми кирпичными дедовскими стенами, способными выдержать прямой удар фугаса. Никакой принципиальный капитан Перфилов с Петровки сюда со своими ордерами не доберется — по всем базам Мособлисполкома этот объект числился как законсервированная спецзона с нулевым энергопотреблением. Чистая теневая зона.

И в этом была главная загвоздка. Подключаться к местной электросети было нельзя — малейший скачок потребления на заброшенном объекте мгновенно высветился бы на пульте районного Энергосбыта, а там сидели тертые бабы, которые за бутылку сдадут схему любому инспектору.

Я нашел Кулибина в дальнем углу бойлерной. Он сидел на корточках перед огромным зеленым агрегатом, покрытым слоем вековой солидоловой смазки — стационарным советским дизель-генератором ДГ-50, который остался здесь со времен гражданской обороны. Юра ковырялся в его распределительном щитке, подсвечивая себе фонариком, зажатым в зубах. Лицо у него было черным от копоти.

— Юра, ну как? Реанимируешь монстра? — спросил я, наступая на обрывок старого провода.

Радиотехник выплюнул фонарик прямо в руку, вытер ладонь о грязную майку и повернулся ко мне. Глаза у него за стеклами очков лихорадочно блестели — парень явно поймал свой кураж.

— Герман Николаевич, это не монстр. Это шедевр советского военпрома, — с каким-то почти религиозным благоговением произнес он. — Дизель танковый, чугунный, неубиваемый. На капремонте стоял перед самым закрытием профилактория. Я форсунки прочистил, масло проверил — чистая слеза, пальцы не пачкает. Если зальем солярку — он нам весь подвал запитает, и еще хватит, чтобы и баню протопить. Но солярки надо много, Гер. Минимум бочки две на неделю работы. Станки летать будут, только искры лови. Но солярки надо много, Гер. Минимум бочки две на неделю работы. Где брать будем? На заправках по талонам нам столько не дадут, завернут на первом же литре.

— Солярка — это забота Толика, — я обернулся к Шапошникову, который как раз спускался по бетонной лестнице, надрываясь и таща на плече тяжелый швейный вал. Толик споткнулся, глухо выругался и едва не загремел вниз. — Толян, твой дядя на Бадаевском пивзаводе найдет выход на базу снабжения грузового автопарка? Нам нужно дизельное топливо. Много. Будем брать оптом, платим наличными по двойному тарифу за литр. Без всяких ведомостей.

— Найдет, Гер, куда он девичий… — тяжело дыша, ответил Толик, сбрасывая железяку на цементный пол. Вал покатился с металлическим грохотом. — У них там половина «Колхид» на левой солярке ходит, водилы за живую копейку баки готовы сливать прямо в канистры за забором. Организуем к среде три бочки. Дядя уже заикался про одного завгара.

— Отлично. Теперь по логистике, — я сел на какой-то перевернутый ящик из-под тушенки, вытаскивая из кармана блокнот. Ритм управления нужно было перестраивать под жесткие конспиративные рельсы. — Девчонок-швей возить сюда из Москвы в общагу каждый день — глупо и палевно. Заметят на вокзале. Кремень, найдешь подержанный микроавтобус «РАФ» или хотя бы «УАЗ-буханку»? Оформим через спортбазу или как ведомственный транспорт по линии ДОСААФ. Деньги я выдам из сумки прямо сейчас.

— Найти-то найду, начальник, — Кремень кивнул, утирая лоб рукавом куртки. — У меня в Люберцах кум на автобазе работает, у них там как раз один «РАФ-977» подписание под списание готовили из-за мятого крыла и дохлого стартера. За пятьсот рублей он его по бумагам как металлолом проведет, а бегать машина будет как миленькая, я сам переберу движок за вечер.

— Занимайся. Будешь сам девчонок по субботам вечером забирать от метро «Ждановская» и привозить сюда, к воротам. Шьем теперь не три часа, а полноценную двухдневную вахту с ночевкой. Кормежку и суточные швеям поднимем до двадцати рублей за выход. Девчонки из провинции за такие деньги зубами за ткань держаться будут и язык за зубами сохранят. Комнаты на втором этаже сторож приберет, матрасы Толик со склада притащит, там на складах ГО этого добра навалом.

Мы разгружали машину до самого рассвета, пока руки не начало сводить от тяжелого железа. Когда первые бледные, холодные лучи подмосковного солнца пробились сквозь запыленные, наполовину выбитые окна пищеблока, грузовик пустой уехал обратно в Москву, обдав нас на прощание сизым облаком солярочного выхлопа.

А в подвале «Солнечного» уже стояли в ряд шесть швейных машинок, подключенных к новенькой кабельной трассе, которую Юра наживую прокинул по стене.

Я вышел на крыльцо главного корпуса. Воздух здесь был чистым, до звона в ушах. Пахло сосновой хвоей, мокрой травой и глухой, тяжелой безопасностью.

Бренд «Voronoff» окончательно разорвал связи с официальной советской системой. Мы больше не зависели от настроения Петренко, от проверок Перфилова или от капризов министерских снабженцев. У нас появился свой собственный, абсолютно автономный сектор производства, скрытый в подмосковных лесах под негласным прикрытием. Ставки выросли, издержки увеличились, но теперь наши объемы ограничивались только количеством солярки в баке генератора. Локомотив набрал ход, и впереди был выход на всю теневую экономику огромной страны.

Глава 19 Старая гвардия

В середине июня Москва буквально плавилась от зноя. Асфальт на Садовом кольце становился мягким, как пластилин, а воздух в курилке Плехановки был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом.

Вадим Власов ждал меня у фонтана в Черёмушках. Дипломат из коричневого пластика лежал на его коленях, но сам Вадик выглядел неважно. Его холеное лицо осунулось, под глазами залегли серые тени, а заграничный «Кент» он курил так быстро, что пальцы дрожали. Он больше не пытался играть в теневого короля вуза. После двух ночей на Лубянке парень чётко осознал своё место в пищевой цепочке синдиката.

— Здесь одиннадцать тысяч четыреста рублей, Гера, — тихо сказал он, толкая дипломат по скамейке в мою сторону. — Всё, что ты выдал в субботу с нового места. Парни из МГУ забрали последние сорок пар оптом. Но у нас проблемы. Серьёзные проблемы.

Я спокойно забрал дипломат, щёлкнул замками и пересчитал верхние пачки четвертных. Деньги были чистыми, без фальшивок.

— Какие проблемы, Вадик? ОБХСС опять нос суёт? Перфилов подписку нарушил?

— Да если бы Перфилов! — Власов нервно сплюнул на сухой газон. — На меня вчера на «плешке» у гостиницы «Националь» вышли люди от дяди Арама. Старый цеховик, ещё с хрущёвских времён сидит, у него половина Мосгорисполкома в кармане. Его люди сказали мне дословно: «Твой Воробышек заигрался. Если до конца недели он не приедет к дяде Араму в кафе "Лира" и не отдаст половину своего производства под наш контроль, его новые штаны начнут гореть прямо вместе со складами. А сам он уедет в Можайскую колонию, и никакая номенклатура его не вытащит». Гера, они злые. Твой бренд "Voronoff" перебил им все продажи импортных джинсов, которые они через порты возили. Что делать-то будем?

Я прищурился, глядя на проезжающие мимо троллейбусы. Старая гвардия советских цеховиков. Люди, которые строили свои подпольные империи десятилетиями на взятках директорам баз, дефиците и банальном воровстве сырья. Они привыкли работать по старинке: шить унылый ширпотреб, лепить на него фальшивые заграничные ярлыки и продавать втридорога через забитых фарцовщиков. Моё появление на рынке с автономным производством, безупречным качеством лекал и мощной крышей ломало всю их устоявшуюся монополию.

— В кафе, говоришь, зовут? — я едва заметно улыбнулся, поправляя лацканы своего чехословацкого костюма. — Отлично. Я никогда не отказываюсь от приглашений на хороший обед. Вадик, передай людям дяди Арама, что в четверг в два часа дня я буду у них. Пусть заказывают шашлык.

Вернувшись в квартиру на Ломоносовском, я застал там Толика и Кремня. Толян сидел над бухгалтерской книгой, а Кремень лениво чистил бляху своего тяжёлого ремня. Наш новый «РАФ», купленный через кума на автобазе, уже стоял во дворе — выкрашенный в неприметный серый цвет, с чистыми стёклами, готовый к перевозке девчонок-швей в Одинцово.

— Кремень, в четверг у нас выездное мероприятие в центре, — я бросил дипломат с деньгами на стол. — Поедешь со мной. Возьми Боксёра и ещё одного парня из секции Михалыча, самого крупного. Оденьтесь прилично — брюки, рубашки. Будем общаться со старыми хозяевами теневого рынка. Кастеты и бляхи оставьте в машине. Там вопросы будут решаться не кулаками, а стратегией.

— Сделаем, начальник, — Кремень глухо ухмыльнулся, даже не подняв головы. — Любим мы кафе да рестораны. Особенно когда за чужой счёт.

В четверг в два часа дня, в кафе «Лира» на Большой Бронной было непривычно пусто. У входа тихо, а швейцар встретил нас внимательным взглядом. При виде моей чёрной «Волги» ГАЗ-24, плавно притёршейся к бордюру, он заметно подобрался.

Я вышел из машины первым, держа в руках лёгкий кожаный портфель. За мной из салона выкатились Кремень и Боксёр — высокие, плечистые, с каменными лицами профессиональных бойцов. Они встали у входа, скрестив руки на груди, намертво заблокировав дверной проём. Охрана дяди Арама зыркнула на них с опаской, но дорогу мне преграждать не решилась.

Дядя Арам сидел за самым дальним столиком у окна, под раскидистой пальмой в кадке. Это был грузный мужчина лет шестидесяти с густыми седыми бровями, в безупречном белом костюме и с огромным золотым перстнем на мизинце правой руки. Перед ним стояло блюдо с сочным шашлыком, зеленью и бутылка марочного коньяка «Двин». По правую руку от него сидел молодой, подтянутый парень с тонкими усиками — его племянник и начальник силовой ветви клана по имени Рубен.

— А, вот и наш молодой Воробышек, — дядя Арам, не спеша, отрезал кусок мяса, отправил его в рот и только после этого поднял на меня тяжёлый, маслянистый взгляд. — Садись, парень. В ногах правды нет. Кушай шашлык, пей коньяк. Поговорим о делах наших скорбных.

Я сел напротив него, положил портфель на свободный стул. Спокойно налил себе в бокал минеральной воды «Боржоми» из хрустального графина. Ритм переговоров со старыми авторитетами нужно держать железно — никакого страха, никакого уважения к их «сединам». Они уважают только силу и объёмы прибыли.

— Дядя Арам, давайте сразу к делу, — ровно начал я. Мой голос звучал сухо и авторитетно. — Моё время стоит дорого. Вы хотели поговорить о моём бренде, то есть марке "Voronoff"? Слушаю ваши предложения.

Старик усмехнулся, обнажив золотые коронки, а вот его племянник Рубен резко подался вперёд, ударив ладонью по столу:

— Ты дерзкий, Воронов! Ты пришёл в Москву и думаешь, что если у тебя есть пара рулонов ткани и испуганный Петренко на фабрике, ты можешь ломать наши цены? Ты отдаёшь джинсы Власову по сто двадцать! Из-за тебя наши люди на рынках теряют по пятьдесят рублей с каждой пары импорта! Ты отдашь нам свой цех. Пятьдесят процентов чистой прибыли с этой секунды идёт дяде Араму. Иначе завтра твоя фабрика сгорит, а самого тебя менты примут прямо на лекции. У нас на Петровке всё схвачено, понял?

Я даже бровью не повёл. Медленно сделал глоток минералки, посмотрел на Рубена, как на глупого стажёра, который перебивает генерального директора во время совета директоров.

— Рубен, закрой рот и не позорь своего дядю, — тихо и отчётливо произнёс я. Парень от такой наглости аж задохнулся, потянувшись рукой к внутреннему карману пиджака, но дядя Арам мягко остановил его, положив свою тяжёлую ладонь с перстнем ему на запястье.

— Тихо, Рубик, — негромко сказал старик, не сводя с меня внимательного, поумневшего взгляда. — Парень пришёл сам, без страха. За ним кто-то стоит. Ну-ка, Георгий, расскажи мне, чьи интересы ты здесь представляешь? Кто твоя крыша? Лев Петрович из Минторга? Так, мы его тоже знаем, он человек разумный, ссориться с нами из-за пацана не станет.

Я открыл портфель, вытащил оттуда тонкую серую папку — точную копию той, что майор Литвинов показывал ректору в кабинете, — и аккуратно положил её на стол перед стариком. На обложке красовался жирный штамп: «Специальный оперативный эксперимент КГБ СССР "Цех"».

Дядя Арам взял папку. Едва его пальцы коснулись плотного картона, он замер. Медленно открыл её, прочитал первые две строчки, где фигурировала подпись замначальника Второго Главного управления Лубянки, и его лицо под седой щетиной начало стремительно бледнеть. Он был тёртым калачом, помнил ещё те времена, когда за валютные операции можно было получить высшую меру, и прекрасно знал разницу между купленным капитаном милиции с Петровки и Комитетом госбезопасности. КГБ не брал взяток от цеховиков — КГБ цеховиков уничтожал под корень, если те вставали на пути государственных интересов.

— Это… это что такое, Воронов? — хрипло спросил старик, закрывая папку и бережно пододвигая её обратно ко мне. На его лбу проступили мелкие капли пота.

— Это моя лицензия на ведение бизнеса в этой стране, дядя Арам, — спокойно ответил я, пряча документы в портфель. — Моё производство на «Красном Вымпеле» закрыто, я перевёл мощности на автономный объект под охраной Комитета. К семьдесят девятому году мы получим контракты на пошив большей части олимпийской экипировки и сувенирной продукции. И Комитету очень нужно, чтобы теневой рынок шмоток в столице был чистым, прозрачным и полностью контролируемым через меня. Если ваши люди попытаются сжечь мои склады или слить Власова ментам… Вашу торговлю просто закроют. Склад опечатают. Людей начнут брать одного за другим. А если выяснится, откуда у вас сырьё и куда уходят деньги, дальше уже никто не будет разговаривать с вами как с торговцами.

В кафе повисла мёртвая тишина. Рубен переводил испуганный взгляд со своего дяди на меня, понимая, что их силовые наезды только что разбились о глухую стену государственной машины.

Старый цеховик тяжело вздохнул, налил себе полный бокал коньяка и выпил его залпом не закусывая. На его лице отразилась глубокая, профессиональная покорность судьбе.

— Умный ты парень, Георгий, — тихо сказал он, утирая губы платком. — И зубы у тебя железные. Мы старые люди, мы законы Комитета знаем. Воевать с Лубянкой, я не дурак. Чего ты хочешь от нас? Зачем пришёл, если у тебя такая сила за спиной? Мог бы просто прислать своих чекистов.

— Я пришёл предложить вам партнёрство, дядя Арам, — я закрыл портфель. — Комитету нужен контроль, а мне нужны ваши логистические цепочки. Мой цех выдаёт по двести пар джинсов в неделю, скоро начнём шить импортные куртки-«аляски». Власов со своим студенческим сбытом уже не справляется, объёмы растут. Я предлагаю вам стать моими дилерами по всей розничной сети рынков Москвы. Будете брать у меня товар оптом, по сто пятнадцать рублей. Продавайте по сколько хотите — хоть по двести пятьдесят на окраинах. Вы сохраните свои доходы, получите качественный, ходовой товар, который не стыдно людям показать, и, главное — полную безопасность от любых проверок ОБХСС по этой линии. По рукам?

Старик долго смотрел на меня. В его глазах — бывалого подпольщика — сейчас боролись остатки гордости и чистый, трезвый экономический расчёт рейдера. И расчёт, как всегда в хорошем бизнесе, победил.

Дядя Арам медленно протянул мне свою широкую, украшенную перстнем руку.

— По рукам, Георгий Николаевич. По сто пятнадцать рублей за пару, каждую пятницу забираем объём. Ты настоящий хозяин, парень. Из тебя бы в наше время хороший министр получился. Или большой вор. Впрочем, сейчас это одно и то же.

Я крепко пожал его руку. Первая крупная конкурентная война синдиката «Voronoff» была выиграна без единого выстрела и без единого сломанного сустава. Старая гвардия московских цеховиков была сломана, переформатирована и превращена в контролируемую сеть сбыта. Наша подпольная империя пустила корни в самый центр столицы, и остановить этот локомотив было уже невозможно.

Глава 20 Анатомия союза

Толик ещё раз пролистал бухгалтерскую книгу, сверяя цифры с моими записями.

— Значит, по Араму всё действительно решено? — спросил он.

— Ничего ещё не решено.

— Но он согласился.

— Согласился попробовать. — ответил я, некоторое время просто смотрел на него.

Мы стали зарабатывать совершенно безумные деньги. Для меня — уже не состояние, а оборот. И именно это мне не нравилось.

Деньги перестали быть конечной целью. Они стали цифрой на бумаге, которая показывала, насколько быстро растёт вся эта конструкция.

— Сколько сейчас у нас швей? — спросил я.

— Двадцать две.

— Было восемнадцать.

— Ещё четыре взяли. Две девчонки из Одинцово сами попросились. У одной сестра уже работает.

Толя поднял голову от бухгалтерской книги.

— И ещё три кандидатуры есть. Но я пока не брал. Нам машин не хватает.

Я посмотрел на него.

— Сколько?

— Три нормальные промышленные. И одну можно восстановить. Только у неё двигатель мотает так, что рядом стоять страшно.

— Зато шьёт.— хмыкнул Кремень.

— Она не шьёт, — возразил Толя. — Она пытается убить человека иглой.

— Значит, характер есть, — невозмутимо сказал Кремень.

Я усмехнулся.

Вот так и выглядел настоящий бизнес. Не красивые слова, не пачки денег и не важные люди за столом. Сломанная машинка, которой нужен новый привод. Девчонка, которая умеет работать быстрее соседки. Ткань, которую надо успеть забрать до того, как её отдадут другому. И сорок пар джинсов, которые исчезают из комнаты за один вечер.

Проблема была в другом, мы росли слишком быстро.

Ещё месяц назад я мог спокойно контролировать каждую нитку. Сейчас информация расходилась по Москве быстрее, чем товар. Кто-то знал, где шьют, кто-то знал, кто привозит ткань, кто-то видел РАФ.

А кто-то уже наверняка считал деньги, и вот последний пункт был самым опасным.

— Толик, — сказал я, — сколько человек знает, где находится новый объект?

Он задумался.

— Я, Вадик, ты… ну, девчонки, конечно.

— Сколько конкретно?

— Двадцать с лишним.

— Много.

Толя медленно закрыл бухгалтерскую книгу.

— А что делать? Они же должны знать, куда приходить.

— Адрес знать не обязательно.

— А куда им приходить?

Я посмотрел на него.

— Вот именно это и надо как-то изменить.

Кремень перестал чистить ремень.

— Начальник, ты думаешь, нас пасут?

— Я думаю, что нас уже считают товаром.

Повисла тишина. За окном проехал троллейбус, звякнул на повороте, и снова стало тихо.

— Гера, а если Арам действительно решит нас убрать? — спросил Толик.

— Не решит.

— Почему?

— Потому что он старый.

— И что?

— Старые люди редко лезут в войну, если не уверены, что смогут её закончить.

Кремень усмехнулся.

— А если молодой?

— Молодой сначала лезет, потом думает.

— Это про Рубена?

— Возможно.

Я поднялся из-за стола.

— Поэтому мы и разговаривали не с Рубеном.

— А с кем?

— С человеком, который понимает цену ошибки.

Я повернулся к Толику.

— Деньги пересчитай ещё раз. Потом разложи по тетради. Отдельно выручка, отдельно расходы, отдельно то, что должно уйти на закупку.

— А остальное?

— Остальное не трогать.

— Даже если понадобится?

— Особенно если понадобится.

Толя кивнул.

Я подошёл к окну. Во дворе серый РАФ выглядел совершенно непримечательно. Обычная машина. Обычный двор. Обычный летний вечер.

И только я знал, сколько денег уже спрятано внутри этой обыденности. Ещё недавно я думал, что главная сложность — наладить производство. Оказалось, нет. Производство я запустил. Теперь предстояло научиться, не дать ему сожрать самого себя.

— Ты вообще когда-нибудь нервничаешь? — Поправляя очки, спросил Толик.

Я посмотрел на него.

— Конечно.

— Не похоже.

— Это потому что я нервничаю молча.

Кремень заржал.

— А мы думали, начальник вообще без нервов сделан.

— Нет. Из мяса и плохого характера.

— Это заметно, — совершенно серьёзно подтвердил Толя.

Я посмотрел на часы, пора было ехать.

В пятницу вечером жара, наконец, спала, сменившись душными фиолетовыми сумерками. На Ломоносовском проспекте пахло прибитой дождём пылью и цветущими липами. Чёрная «Волга» остывала под окнами новой высотки, изредка пощёлкивая раскалённым глушителем.

Я поднялся на пятый этаж, открыл замок и вошёл в прихожую. В квартире было подозрительно тихо. Никакого привычного шороха бумаг Толика, никакого запаха канифоли из комнаты Юры — парни поехали в Одинцово на выходную смену, контролировать запуск дизеля и приёмку первой крупной партии от девчонок.

Но в глубине большой комнаты, у открытого окна, горел торшер. В его мягком желтоватом свете, закинув ногу на ногу, сидела Татьяна. На ней было простое, но явно заграничное тёмно-синее платье, выгодно подчёркивавшее фигуру, а на полу у её ног стояли лёгкие белые босоножки. На столе лежала её раскрытая кожаная сумочка, из которой торчал уголок той самой серой папки КГБ, которую я вчера показывал дяде Араму в «Лире».

— Гера, нам нужно поговорить, — негромко сказала она, не поворачивая головы. Её голос прозвучал непривычно сухо, без малейшего намёка на прежнее кокетство.

Я медленно снял пиджак, повесил его на вешалку и прошёл в комнату. Сел на подоконник напротив неё, засунув руки в карманы брюк. Ритм этой встречи нужно было держать жёстко — женщина из номенклатурной семьи, почуявшая запах большой опасности, способна наделать глупостей, если вовремя не перехватить инициативу.

— Слушаю тебя, Таня. Откуда у тебя копия документов Комитета? — спокойно спросил я.

Татьяна резко повернулась ко мне, её синие глаза лихорадочно блестели под светом торшера, а пальцы судорожно сжимали шёлковый платок.

— Отец вернулся со Старой площади сам не свой, Воронов! — почти выкрикнула она, но тут же перешла на свистящий, прерывистый шёпот, косясь на входную дверь. — Ему звонили из Второго главка на Лубянке. Интересовались ходом «экспериментальной комсомольско-молодёжной бригады на «Красном Вымпеле». Папа чуть инфаркт не схватил прямо в кабинете! Он заставил меня выложить всё, что я знаю о тебе. Гера… ты кто такой на самом деле? Ты использовал моего отца? Ты использовал меня, чтобы подкатить к министерским фондам и прикрыться чекистами?

Я не шелохнулся. Мой ледяной взгляд сорокавосьмилетнего рейдера встретился с её испуганным, но яростным взором. Юное тело Воронова выдало лёгкий укол совести — всё-таки Гоша любил эту девочку, — но я ментально задавил эту глупость за долю секунды. В большом бизнесе эмоции — это прямые убытки.

— Таня, успокойся и начни думать головой, а не эмоциями, — ровно начал я. Мой голос звучал тихо, весомо и безжалостно. — Да, я использовал связи твоего отца. И твои выходы на мажоров я тоже использовал. Но давай посчитаем баланс нашего взаимодействия. Твой отец получил две тысячи чеков Внешпосылторга, закрыл дыру в бюджете командировки и получил на стол план обеспечения олимпийской программы, которая спасёт его кресло при следующей чистке аппарата. Ты получила дефицитные джинсы, уважение всей тусовки и парня, который не мямлит стишки под дверью, а решает вопросы на уровне высшего руководства страны. Я никого не обманул. Я просто предложил рыночный обмен.

Татьяна прерывисто вздохнула, её губы задрожали. Она встала с кресла, сделала два быстрых шага ко мне и остановилась в полусантиметре, тяжело дыша. От неё пахло той самой французской сиренью, и этот запах сейчас странно смешивался с ароматом новой кожаной мебели в квартире.

— Рыночный обмен? — прошептала она, в упор глядя в мои зрачки. — Ты циник, Воронов. Чудовище. Прежний Гоша был дураком, но у него было сердце. А в тебе… в тебе сидит какой-то железный автомат, который видит вокруг только цифры и выгоду. Тебе вообще плевать на меня? На то, что меня из института вышвырнут, если твоя лавочка взорвётся?

Я медленно поднялся с подоконника, оказавшись на полголовы выше её. Мягко, но непреклонно взял её за запястья, заставив опустить руки. Её ладони были ледяными, несмотря на июньскую духоту.

— Если бы мне было плевать, Таня, ты бы сейчас сидела на допросе у майора Литвинова, а твой отец писал бы объяснительную в ЦК, — негромко сказал я, глядя на её бледное лицо. — Моя лавочка не взорвётся. Потому что я просчитываю риски на три хода вперёд. К субботе мы выдадим триста пар джинсов отличного качества. Дядя Арам забирает весь объём оптом по сто пятнадцать рублей. Наш чистый доход за неделю — больше тридцати тысяч. Твой отец станет неприкасаемым через месяц. Но мне нужно, чтобы ты перестала устраивать истерики и сделала свой выбор.

— Какой выбор, Гера? — её голос сорвался на выдох, она подалась чуть вперёд, почти утыкаясь лбом в мою грудь.

— Выбор простой, — я отпустил её запястья и аккуратно обнял её за талию, прижимая к себе. Она вздрогнула, но не отстранилась, её дыхание стало частым и прерывистым. — Либо ты остаёшься капризной министерской дочкой, которая плачет от каждого шороха КГБ, и тогда мы расходимся прямо сейчас. Либо ты становишься полноценной частью бренда «Voronoff». Моим официальным представителем среди золотой номенклатуры, лицом компании и человеком, который будет контролировать наши легальные культурные проекты к Олимпиаде. Ты будешь иметь свою долю, Таня. И свою власть. Решай.

Татьяна долго молчала, уткнувшись носом в лацкан моего чехословацкого пиджака. Я чувствовал, как под моими ладонями бьётся её сердце — быстро, как у пойманной птицы. В её голове сейчас рушился весь старый советский мирок послушной девочки из хорошей семьи, и на его обломках зарождалась новая, хищная порода женщины эпохи первоначального накопления капитала.

Она медленно подняла голову. В её синих глазах страх постепенно вытеснялся тем самым диким, жгучим азартом большой игры, который я так ценил в людях.

— Тридцать тысяч за неделю?.. — тихо переспросила она, и на её губах появилась слабая, но уже вполне осознанная, циничная улыбка. — Ты сумасшедший, Воронов. Но, кажется, я ещё больше сошла ума, раз верю тебе. Хорошо. Я в деле. Но с одним условием.

— Каким? — я чуть приподнял бровь.

— Ты больше никогда не будешь говорить со мной как со своим Петренко с фабрики, — она резко обвила руками мою шею, притягивая к себе. — Понял, коммерсант?

— Понял, Танечка. В бизнесе партнёров уважают, — ухмыльнулся я.

Её губы оказались горячими и сухими. Наше первое реальное сближение произошло под глухой шум вечернего Ленинского проспекта, в почти пустой квартире с запахом новой кожи и грядущих миллионов. Это был не просто романтический порыв студентов — это было подписание окончательного, нерушимого пакта о слиянии капиталов и номенклатурных возможностей.

Бренд «Voronoff» обрёл своего главного представителя и легальное прикрытие в высших кругах столичной элиты. Теперь, когда семейный тыл Минторга был намертво увязан с нашей подпольной логистикой в Одинцово, синдикат выходил на уровень абсолютной неуязвимости. Впереди была субботняя ночная смена, расширение ассортимента до дефицитных зимних курток-«алясок» и выход на валютные чеки магазинов «Берёзка», и этот локомотив было уже не остановить ни одной силе в Советском Союзе.

Глава 21 Чеки и «Берёзка»

К концу июня наличных рублей у нас стало столько, что немецкий сейф на Ломоносовском проспекте уже забивался под завязку. Пачки четвертных и пятидесяток, перетянутые канцелярскими резинками, шуршали, как осенние листья в парке.

Дядя Арам исправно выгребал из подмосковного «Солнечного» по триста пар джинсов еженедельно, а Вадик Власов продолжал пылесосить элитные вузы. Товар уходил быстрее, чем я успевал расширять производство, и это уже начинало не радовать, а беспокоить.

В СССР 1977 года гора деревянных рублей сама по себе была почти бесполезной роскошью. На них нельзя просто так купить гектар земли, акции или открыть легальный банк. Нужно было конвертировать бумагу в более твёрдый, ликвидный актив. Даже хранить такие суммы становилось проблемой: чем больше денег скапливалось, тем больше вопросов возникало бы у любого человека, который случайно увидит сейф.

Нужен был другой актив. Идеальным вариантом были чеки Внешпосылторга — суррогатная советская валюта, за которую в сети закрытых магазинов «Берёзка» можно было легально приобрести то, чего обычные граждане не видели годами: японские магнитофоны, финскую сантехнику, дублёнки и дефицитные автозапчасти. Да и вообще множество других вещей, которые в обычной советской торговле появлялись разве что в разговорах.

Для меня ценность этих чеков заключалась даже не в самих товарах. Они были удобнее наличных рублей там, где требовалась операция с импортом, а главное — позволяли переводить часть нашего оборота в форму, которую было гораздо проще использовать внутри той закрытой системы, к которой мы постепенно подбирались.

С валютой при этом следовало быть особенно осторожным. Статья 88 УК РСФСР, которую в народе прозвали «бабочкой», относилась к тем статьям, от одного упоминания которых у человека исчезало желание проявлять коммерческую инициативу. Незаконные валютные операции могли закончиться очень плохо, и никакие разговоры о том, что деньги заработаны честным трудом, здесь не помогали.

Поэтому мы не бегали по Москве с пачками чеков и не пытались менять их на рубли на каждом углу. Мы действовали через людей, которые уже находились внутри нужной системы.

— Тань, сегодня работаешь по крупному профилю, — сказал я, передавая Татьяне плотный конверт с деньгами.

Мы сидели в салоне моей чёрной «Волги», припаркованной на улице Горького неподалёку от знаменитой «Берёзки». Татьяна надела тёмные очки и повязала на волосы шёлковый платок, отчего выглядела скорее как кинозвезда из заграничного журнала.

За последние две недели она заметно изменилась. Исчезла первоначальная растерянность, с которой она впервые столкнулась с моей странной системой отношений, где за одним столом могли оказаться студент, чиновник, цеховик и человек из Комитета. Теперь Таня уже не спрашивала после каждого разговора, правильно ли она поступила. Она слушала, запоминала и всё чаще сама замечала то, что раньше приходилось объяснять ей мне. Страх исчез, появился холодный, расчётливый блеск в глазах.

— Что брать?

— Если будут два хороших японских магнитофона «Sharp» — бери их. К ним несколько кассет «Maxell». Если конкретной модели не окажется, не хватай первое попавшееся. Лучше вернуться ни с чем, чем потратить деньги на барахло.

— А деньги?

— Это на случай если потребуется что-то оплатить дополнительно. Чеки получишь у человека Власова. Он будет ждать у входа.

Татьяна поправила очки.

— И всё оформить на меня?

— Да. Тебя там знают, лишних вопросов задавать не станут.

Она некоторое время смотрела на меня, потом усмехнулась:

— Забавно. Ещё месяц назад я думала, что самое опасное в моей жизни — экзамены.

— Экзамены хотя бы не проверяют, откуда у тебя японский магнитофон.

— А ты умеешь успокоить женщину. Всё сделаю, Гера. Не маленькая, — она коротко улыбнулась, забрала конверт и уверенным шагом направилась к стеклянным дверям магазина, у которых дежурил ленивый швейцар.

Логистика сбыта и конвертации рублей в чеки работала идеально. Я лениво постукивал пальцами по рулю и наблюдал за улицей.

Москва жила своим обычным июньским днём. Автобусы ползли по улице Горького, прохожие торопились по своим делам, возле магазинов стояли очереди, а у входа в «Берёзку» люди невольно замедляли шаг. Сам магазин с его импортным ассортиментом выглядел почти вызывающе на фоне обычной советской торговли.

Я как раз закрыл лежавший на соседнем сиденье портфель, когда задняя дверь «Волги» открылась, и внутрь быстро забрался Вадим Власов.

Вид у него был такой, словно последние сутки он провёл не в Москве, а на войне. Лицо побледнело, губы пересохли, чехословацкий костюм помялся на плечах.

— Воронов, у нас ЧП на самом верху, — быстро зашептал он, косясь на лобовое стекло. — Отец вчера вернулся с закрытого заседания парткома Минторга. Под Льва Петровича — Танькиного отца — начали копать. Жёстко.

Я медленно повернул голову назад, смерив Вадика холодным взглядом:

— Кто копает? ОБХСС?

— Хуже. Партийный контроль и люди из Второго главного управления. Там ещё какой-то Серов крутится. Старый аппаратчик из Внешторга. Говорят, давно метит на место первого замминистра. Они раскопали, что Лев Петрович в Берлине отоваривал левые чеки «Берёзки» через подставных лиц из торгового представительства. Понимаешь? Те самые чеки, которые ты ему дал!

— Что именно им известно?

— Что у него появились чеки, которые не проходили через обычную для него процедуру. Кто-то поднял документы по поездке, потом начал сопоставлять расходы. Пока прямых доказательств нет, но Серов готовит докладную записку лично в ЦК. Если бумаге дадут ход — Корнеева снимут с должности и исключат из партии к чертям собачьим. А следом они выйдут на швейную фабрику «Красный Вымпел» и на твою «комсомольскую программу». Нас всех накроет волной, Гера! Никакая Лубянка не поможет, если пойдёт партийная чистка из ЦК!

Я откинулся на спинку сиденья.

Вот теперь было неприятно. Информация была паршивой. Аппаратные войны в СССР — штука безжалостная. Если Серов добьёт отца Татьяны, мы потеряем наш главный административный ресурс в Министерстве торговли, через который я планировал легально влиться в производство олимпийской экипировки к Олимпиаде-80. Без Минторга проект «Цех» для КГБ потеряет половину своей оперативной ценности, и майор Литвинов просто сольёт меня, чтобы не портить отношения с партийным контролем.

Арам, его люди, угрозы производству — всё это оставалось обычной борьбой за рынок. Опасной, неприятной, но понятной. Здесь же начиналась аппаратная война, где тебя могли уничтожить не ударом, а несколькими листами бумаги.

Я посмотрел через лобовое стекло. Таня.

У входа в «Берёзку» как раз появилась она. В руках у неё были две большие картонные коробки с логотипами «Sharp». Выглядела совершенно спокойно, она ещё не знала, что пока выбирала магнитофоны, её отец уже оказался в центре чужой аппаратной игры.

— Кто такой Серов? — спросил я.

— Заместитель начальника одного из управлений во Внешторге. Умный, осторожный, давно сидит на этом месте и ждёт, когда освободится кресло выше.

— А компромат на него есть?

Вадик посмотрел на меня так, будто я предложил найти золото на дне Москвы-реки.

— Откуда я знаю?

— Ну так, что Вадик?

— Гера, это Внешторг. Там у каждого второго можно найти неприятную бумагу, если знать, где искать.

— Вот и хорошо, вот и правильно.

Я достал сигарету, но закуривать не стал.

— Твой отец имеет доступ к проверочным материалам?

— К некоторым. Он участвует в ревизиях, связанных с ведомствами и подведомственными организациями. Но не имеет доступа ко всем документам министерства.

— Мне не нужны все документы.

Власов насторожился.

— А что нужно?

— След, который приведёт к Серову.

— И где его искать?

— В командировках, служебных расходах, распределении импортных товаров, ведомственных машинах. В том, что оставляет бумажный след.

Я повернулся к нему.

— И никаких попыток лезть в закрытые личные дела. Мне нужны документы, которые твой отец действительно может увидеть в рамках своей работы.

Вадик облегчённо выдохнул.

— А если ничего не найдём?

— Тогда будем искать дальше.

— Срок?

— Два дня.

— Гера… Я понял.

— И ещё. Не говори отцу, что работаешь для меня.

Он посмотрел на меня с раздражением.

— А что ему сказать?

— Правду. Что хочешь помочь отцу Тани. Остальное его не касается.

Вадик несколько секунд молчал, потом открыл дверь.

— Сделаю.

Он выбрался из машины и исчез среди прохожих.

Через минуту Татьяна уже открывала переднюю дверцу.

— Почему ты сидишь с таким лицом, будто кого-то похоронил?

— Садись.

Она поставила коробки на заднее сиденье и устроилась рядом.

Я завёл двигатель, «Волга» мягко покатилась по Садовому кольцу.

За окном медленно проплывала Москва. Магазины, остановки, трамвайные провода, люди с авоськами и редкие иностранные машины среди привычного советского потока. Обычный город, в котором каждый жил своей жизнью, и почти никто не замечал, какие деньги проходят из рук в руки буквально в нескольких метрах от него.

А у меня в голове уже складывалась новая схема.

Производство росло, Арам теперь был нашим каналом сбыта. Товар уходил. Чеки давали возможность заходить в закрытый импортный контур. Но вся конструкция по-прежнему держалась на людях.

На Власове. На Татьянином отце. На Литвинове.

Я снова подумал о тех двух тысячах чеков, которые несколько недель назад казались всего лишь удачным вложением в нужного человека. Тогда я не предполагал, что именно они однажды станут ниткой, за которую кто-нибудь потянет, пытаясь распустить всю нашу конструкцию.

Что ж. Значит, придётся не дать этой нитке попасть в чужие руки. А заодно выяснить, кто именно решил, что может дёрнуть её первым.

Нам предстояла сложнейшая шахматная партия с номенклатурной верхушкой Внешторга, и проигрывать в ней синдикат «Voronoff» не имел права.

Глава 22 Номенклатурный тупик

Эти сорок восемь часов Москва напоминала раскалённую духовку. Я почти не спал — мотался между Ломоносовским проспектом, Одинцово и редкими встречами с Толиком в проходных дворах у метро «Университет».

Вадик Власов притащил папки в среду вечером. Мы сидели в салоне моей «Волги» на пустыре за главным зданием МГУ. Парень был серым от страха, руки ходили ходуном. Его отец-профессор, судя по всему, собирал этот архив годами — как страховку на случай внезапного наезда органов. И страховка выстрелила, только не в ту сторону.

Вадик не сразу решился рассказать, откуда вообще взялись папки.

Оказалось, отец хранил их не дома. Часть лежала в университетском кабинете среди старых материалов по зарубежным командировкам, часть — в квартире, за двойной стенкой книжного шкафа. Не потому, что профессор был великим конспиратором. Просто человек всю жизнь работал с документами и прекрасно понимал: бумага иногда переживает и начальника, и самого начальника начальника

Когда у отца Вадика начались проблемы, тот впервые полез в старые материалы. И очень быстро понял, что там есть вещи, которые лучше никому не показывать.

— Он сказал, что это может его погубить, — тихо объяснил Вадик. — А потом сказал, что если уж нас начали трясти, лучше пусть бумаги попадут человеку, который понимает, что с ними делать.

— И этим человеком оказался я?

— Ты сам сказал, что можешь решить вопрос.

— Я много чего говорю.

— Вот поэтому я и принёс.

Я пролистал несколько страниц. Пока ничего сенсационного. Накладные, служебные записки, фамилии, номера договоров. Но в таких папках самое интересное обычно находилось не в одном документе. Оно появлялось между строк.

Одна и та же фамилия в разных местах. Один и тот же поставщик. Сначала согласование, потом изменение условий, потом странно быстрое прохождение бумаг. А следом — человек, который неожиданно получал квартиру, машину или возможность съездить за границу. Если собрать всё вместе, получалась уже не случайность. Получалась система.

— Здесь всё, Гера, — Вадик кивнул на пожелтевшую канцелярскую папку с завязками. — Серов Анатолий Иванович, замзавотделом во Внешторге. Смотри третью страницу. У него зять — снабженец в «Союзвнешстрое». Они сейчас как раз заходят на олимпийские объекты с финскими поставщиками. Среди них — «YIT».

Я открыл папку, подсвечивая листы спичечным огоньком. Строчки цифр, чеки, номера ведомственных накладных. Номенклатурная классика. Товарищ Серов, так яростно боровшийся за чистоту партийных рядов Минторга, сам сидел на финской валютной игле по самые уши. Через зятя на закрытые счета в хельсинкском банке «Kansallis-Osake-Pankki» капали вполне приличные комиссионные в марках — за «содействие в выборе поставщика». А в Москве на имя его племянника была оформлена трёхкомнатная квартира в ведомственном доме на Кутузовском и новенькая бежевая “тройка”, оформленная через чеки, которые проходили по чужому имени.

Я ещё раз вернулся к документам. Вадик молчал, пока я раскладывал листы на коленях.

Здесь не было красивой бумажки с надписью «Серов получил взятку». Такие документы существуют только в плохих детективах. В реальной жизни всё выглядело куда скучнее.

Служебная записка, исправленный проект договора, изменённые условия поставки. Фамилия человека, который неожиданно получил право согласовать именно этого поставщика. Потом — ведомость расходов, где сумма почему-то не совпадала с первоначальным расчётом. И ещё один лист, который заинтересовал меня больше остальных, внизу стояла фамилия зятя Серова.

Формально — обычная служебная переписка по поставкам. Но рядом карандашом кто-то сделал несколько пометок и соединил стрелками фамилии, номера договоров и суммы. Я задержал палец на одной из строк.

— Это кто писал?

— Отец.

— Умный человек.

— Он поэтому и боится.

— Правильно делает.

Я сложил документы обратно. Теперь картина становилась понятнее. Не настолько, чтобы с этими бумагами идти на Красную площадь и требовать посадить половину министерства. Но достаточно, чтобы человек вроде Серова понял: дальше проверять будут уже не его конкурента. Будут проверять его самого. А если проверка начнётся официально, объяснять совпадения придётся совсем другим людям.

Я взял один единственный лист и посмотрел на Вадика.

— Это остаётся у меня.

— А остальные?

— Остальные вернутся туда, откуда пришли. Мне нужен не скандал. Мне нужен результат.

Вадик кивнул и, наконец, перестал трясти коленом.

— Отличная работа, Вадик, — я захлопнул папку и кинул её на заднее сиденье. — Твой отец может спать спокойно. Мы эту опухоль вырежем быстро.

— Гера, ты с ума сошёл? — Вадик схватил меня за рукав. — Это же Внешторг! Там такие волки сидят, они тебя сотрут! Серов — личный друг секретаря горкома!

— В бизнесе, Вадик, нет друзей. Есть только активы и пассивы, — я убрал его руку с рукава. — Серов сейчас — чистый пассив. И он об этом узнает через час. Выметайся из машины.

Тайную встречу я назначил в глухом переулке за Донским монастырём. Место идеальное — старые кирпичные стены, вековые липы, тишина и ни одной живой души вокруг. Серов приехал на своей номенклатурной чёрной «Волге» с водителем, но из машины вышел один, плотно застегнув серый габардиновый плащ, несмотря на вечернюю духоту. Это был сухой, подтянутый старик с колючим, крысиным взглядом и аккуратным пробором в седых волосах.

— Воронов? — он остановился в трёх шагах от моей машины, брезгливо разглядывая мои золотые часы и чехословацкий костюм. — Мне сказали, у тебя есть информация от Льва Петровича Корнеева. Я слушаю. Только быстро. У меня через полчаса заседание в министерстве.

Я опёрся спиной о крыло своей «Волжанки» и достал из кармана один-единственный лист. Который Литвинов передал через Вадика. Копия ведомости хельсинкского банка с его личным шифрованным счётом и подписью зятя.

— Анатолий Иванович, давайте без министерского пафоса, — спокойно сказал я. Мой голос звучал сухо, равно как у человека, который закрывает миллиардную сделку на бирже в Сити. — Заседание у вас, скорее всего, отменяется. И вся ваша карьера во Внешторге — тоже. Если этот лист завтра утром ляжет на стол председателю Комитета партийного контроля, вы поедете осваивать лесоповал в Коми быстрее, чем ваш зять успеет перевести оставшиеся марки из Хельсинки.

Серов потянулся к листу, его глазки забегали по строчкам. Через секунду его холеное, высокомерное лицо вытянулось, а губы начали синеть. Он судорожно дёрнул воротник плаща, глотая ржавый подмосковный воздух.

— Это… это фальшивка! Клевета! — хрипло выдавил он, но бумага в его пальцах заметно задрожала. — Ты кто такой вообще, щегол? Откуда у тебя эти документы? Это Корнеев подстроил?! Да я вас обоих…

— Корнеев здесь ни при чём, Анатолий Иванович, — я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию и глядя ему прямо в зрачки. Мой взгляд сорокавосьмилетнего рейдера буквально вдавил старика в кирпичную стену монастыря. — За мной стоит Комитет госбезопасности, Второе главное управление. Оперативная разработка «Цех». По линии “Цеха” сейчас проверяют операции с валютой и чеками, связанные с олимпийской подготовкой. Вы хотели сожрать Корнеева и занять его кресло? Не выйдет. Кресло останется за ним. А вы прямо сейчас поедете в своё министерство, разорвёте докладную записку в ЦК и навсегда забудете фамилию Корнеев. Если хоть один слух про левые чеки Льва Петровича пойдёт дальше вашего кабинета, Литвинов поднимет материалы по валютной линии. И тогда объясняться вы будете уже не со мной. Вы меня поняли, товарищ Серов?

Старик тяжело дышал, его сухие пальцы скомкали копию ведомости. В его глазах — прожжённого номенклатурного интригана — сейчас рушился весь его понятный, сытый мир министерских пайков и финских марок. Он понял главное: против государственной машины КГБ у него нет ни одного шанса. Его связи в горкоме уже не казались защитой. Если материалы уйдут по валютной линии, партийная крыша не спасёт.

— Понял… — глухо пробормотал он, опуская голову. — Я всё сделаю, Воронов. Докладной не будет. Лев Петрович может работать спокойно.

— Вот и отлично, — я развернулся, сел за руль «Волги» и захлопнул дверь. — Рад, что мы нашли взаимопонимание. Доброго вечера, Анатолий Иванович. — Добавил в окно.

Двигатель ЗМЗ-24 отозвался ровным, басовитым рыком. Машина плавно выкатилась из переулка, оставив замазав отдела стоять у монастырской стены в полном одиночестве.

Я проехал несколько кварталов, свернул к бульвару и только там позволил себе немного расслабиться. Пальцы всё ещё лежали на руле слишком крепко, но не от страха, а от злости.

Я привык решать вопросы деньгами, связями, переговорами. Иногда давлением. Но сейчас впервые почувствовал, что мы с Толиком и Власовым подошли к черте, за которой обычный подпольный бизнес заканчивается.

Раньше мы прятали станки, теперь приходилось прятать саму схему.

И самое неприятное заключалось даже не в Серове.

Если один заместитель заведующего отделом решился использовать олимпийскую подготовку для собственной игры, значит, таких людей наверняка было больше. Где-то сидел человек, который хотел получить заказ. Где-то другой уже обещал его конкуренту. Третий мог продавать информацию о поставках.

А мы пока были маленькими. Очень быстрыми, очень наглыми — но маленькими.

Я достал сигарету, но прикуривать не стал, нужно менять масштаб. Не лезть напролом в каждую драку, а сделать так, чтобы наши документы, люди и производство могли выдержать первую серьёзную проверку.

Завтра поговорю с Толиком, нужно увеличить выпуск в Одинцово. Не вдвое, больше.

Но одновременно вводим порядок: отдельный учёт, никаких лишних разговоров, никаких новых людей без проверки. Чем больше денег проходило через наши руки, тем дороже становилась любая случайная болтовня.

Снова завёл двигатель и посмотрел в зеркало. Москва была всё той же. Машины, редкие прохожие, жёлтый свет фонарей, только для меня город за эти два дня изменился. Теперь я видел не улицы, я видел связи.

И понял одну простую вещь: наверху тоже идёт торговля. Только вместо денег там торгуются должности, разрешения и право первым поставить подпись.

Заговор в министерстве был ликвидирован за пятнадцать минут. Бренд «Voronoff» защитил свой главный административный ресурс. Отец Татьяны оставался в своём кресле, а значит, наши шансы зайти в олимпийские заказы резко выросли. Но эта стычка на самом верху показала мне главное: в Москве становится тесно. Ставки выросли до уровня ЦК.

А значит, если мы хотели расти дальше, нам придётся научиться играть и по этим правилам.

Глава 23 Слабое звено

В пятницу вечером на автостанции у метро «Ждановская» стоял привычный для конца недели бедлам. Из душных автобусов «ЛиАЗ», приехавших из подмосковных текстильных посёлков, валила серая, уставшая толпа рабочих с авоськами. Пахло гарью, дешёвым бензином и пережаренными пирожками с ливером из привокзального ларька.

Наш старый серый «РАФ-977» с подкрашенным крылом стоял на дальней платформе, зажатый между двумя междугородними «Икарусами». Кремень сидел за рулём, лениво покуривая «Тройку» и поглядывая в зеркало заднего вида. Боксёр караулил у сдвижной двери. Все девчонки-мотористки с «Красного Вымпела» уже сидели внутри на обшарпанных сиденьях — бледные, тихие, прижимающие к коленям узелки со сменной одеждой. Каждая знала: в Одинцово в подвале заброшенного санатория их ждёт тяжёлая сорокавосьмичасовая вахта у станков. Но двадцать рублей чистыми за выход заставляли их молчать и терпеть любые неудобства.

Толик Шапошников суетился у капота микроавтобуса, сверяя списки по закупке ниток и масла для дизеля. Его интеллигентное лицо было влажным от пота, очки постоянно сползали на кончик носа. Он так и не научился быть хладнокровным подпольщиком — малейший шорох заставлял его дёргаться. И этот дёрганый ритм его в итоге и подвёл.

Я стоял метрах в тридцати, у газетного киоска, делая вид, что изучаю свежий номер «Вечерней Москвы». Мой портфель из свиной кожи лежал на парапете. Я приехал сюда на «Волге» просто для контроля — интуиция прожжённого кризис-менеджера из будущего орала, что на финальном этапе что-то обязательно пойдёт не так. Логистика — это всегда самое уязвимое место любого синдиката. И предчувствие не обмануло.

Из-за угла диспетчерской будки медленно, словно нехотя, вышел мужчина в помятом гражданском плаще и серой кепке. Капитан ОБХСС Перфилов. Его принципиальное лицо осунулось, под глазами залегли чёрные круги — видать, после наезда майора Литвинова на Лубянке он не спал несколько ночей. Ему жёстко забили рот подпиской о неразглашении, ему приказали свернуть разработку, но пролетарское упрямство честного мента пересилить не смогли. Он не пошёл на фабрику, не тронул меня или Власова. Он вычислил слабое звено. Он вышел на Толика.

Перфилов двигался ровно, держа руку в правом кармане плаща — там отчётливо угадывался тяжёлый силуэт табельного «Макарова». За его спиной, метрах в десяти, шли двое крепких парней в штатском — судя по выправке и коротким стрижкам, оперативники с Петровки, которых он взял в обход официального приказа, по личной дружбе.

— Шапошников Анатолий! — негромко, но так, что Толик вздрогнул и выронил свой блокнот прямо в лужу, окликнул его Перфилов. — Стоять. Не двигаться. ОБХСС. Парни, к машине, девок заблокировать. Толик побелел, его челюсть задёргалась, он попытался сделать шаг назад, но упёрся спиной в радиатор «РАФика».

Ситуация ломалась со свистом. Если оперативники сейчас откроют дверь микроавтобуса, зафиксируют швей, найдут в багажнике заготовленные рулоны и списки с размерами — это будет полноценный провал транспортной артерии синдиката. Перфилов задокументирует факт перевозки рабочей силы вне ведомственного контроля. И никакое предписание КГБ не спасёт дело от огласки, если оперативники составят протокол прямо здесь, на глазах у полусотни свидетелей-пассажиров. Литвинов просто сотрёт нас сам, чтобы не подставлять управление под удар прокуратуры СССР.

— Кремень, назад! Не лезь! — тихо, но жёстко крикнул я через плечо, заметив, как борец уже потянулся к дверной ручке, а Боксёр сжал кулаки. Силовое решение здесь, на людном автовокзале, против вооружённых оперов с Петровки — прямой путь превратить всё дело в уголовное.

Я отбросил газету, подхватил портфель и быстрым, размашистым шагом пошёл наперерез Перфилову. Мой чехословацкий костюм и уверенный, тяжёлый шаг заставили оперативников на секунду замешкаться.

— Капитан Перфилов, добрый вечер, — я вырос прямо перед его носом, загораживая собой побледневшего Толика. Мой голос прозвучал ледяным, рваным ритмом, бьющим точно по нервам инспектора. — Вы, кажется, дорогу перепутали. Или подписку о неразглашении, которую вы подписали в кабинете ректора на Кузнецком, плохо прочитали? Мне набрать майору Литвинову прямо из автомата у входа? Через пять минут вы будете сдавать своё удостоверение на Лубянке.

Перфилов остановился, его серые глаза налились кровью, а желваки на щеках заходили ходуном. Он вытащил руку из кармана плаща, но пистолет доставать не стал — понял, что я не блефую.

— Воронов… ты… — прошипел он, дыша мне прямо в лицо перегаром и дешёвым табаком. — Ты думаешь, если чекистами прикрылся, так тебе всё можно? Ты девок посмотри, кого твои амбалы в кузов запихали! Это же студентки, лимита! Вы их в свои подпольные притоны везёте, швейное рабство устроили! Я этот ваш «эксперимент» всё равно на чистую воду выведу! Я до министра дойду! До ЦК!

— Вы никуда не дойдёте, Владимир Ильич, — тихо, так, чтобы слышал только он, произнёс я, шагнув к нему ещё ближе и глядя ему прямо в зрачки взглядом сорокавосьмилетнего рейдера. — Потому что товарищ Серов из Министерства внешней торговли, который пытался раздуть это дело, сегодня утром отозвал все свои претензии и сейчас спешно пакует чемоданы перед выходом на пенсию. Вы остались один, капитан. Абсолютно один. Без поддержки сверху, без ордера и без будущего в этой системе. Если ваши парни, — я кивнул на замерших оперативников, — сейчас сделают хоть один шаг к машине… завтра их вызовут на верх и очень быстро объяснят, где заканчивается их инициатива. Подумайте о своих детях, Владимир Ильич. На капитанскую пенсию в коммунальной квартире жить очень тяжело. Особенно когда ты враг государственной безопасности.

Двое оперативников за спиной Перфилова переглянулись. Они были молодыми парнями с Петровки, им совершенно не улыбалось вылететь со службы из-за упрямства своего старшего инспектора. Один из них мягко положил руку на плечо капитана.

— Ильич… пойдём. Ну его на хрен. Тут дела тёмные, Лубянские. Нас же переедут и не заметят. Пошли отсюда.

Перфилов долго смотрел на меня. В его глазах — честного, старого советского мента — сейчас отражалась такая глубокая, глухая безысходность, от которой обычные люди ломаются навсегда. Он понял, что его личная, пролетарская правда проиграла этой новой, циничной, невидимой силе, которая управляла и министерствами, и чекистами, и теневыми миллионами. Он медленно опустил голову, его плечи под габардиновым плащом сутулились.

— Мразь ты, Воронов… — тихо, почти без эмоций выплюнул он, развернулся и медленно пошёл прочь по заплёванному асфальту автостанции не оборачиваясь. Оперативники быстро двинулись за ним, растворяясь в толпе у входа в метро.

Я повернулся к машине. Толик всё ещё стоял, вжавшись в радиатор, его зубы мелко стучали.

— Кремень, заводи шарманку и гони в Одинцово, — скомандовал я, забирая из лужи испачканный блокнот Толика и пихая его ему в руки. — Смену отработать на максимуме. Чтобы к понедельнику триста пар были у дяди Арама на складе. Толик, садись в салон, выпей валерьянки и приди в себя. Война за логистику закончена.

Микроавтобус надсадно чихнул мотором, выплюнул струю сизого дыма и плавно покатился к выезду с автостанции.

Я остался стоять у газетного киоска один, провожая взглядом серый «РАФик». Последний рубеж обороны был удержан. Принципиальный капитан Перфилов был сломан окончательно и выведен из игры. Наша транспортная схема выдержала первый серьёзный удар. А значит, можно было двигаться дальше. Синдикат «Voronoff» закрыл двадцать третью главу своего восхождения, и теперь перед нами лежала вся огромная, дефицитная страна, готовая жрать наш продукт миллионными тиражами.

Глава 24 Запах дёгтя

К июлю подмосковный заброшенный профилакторий «Солнечный» окончательно превратился в отлаженный, бесперебойный механизм. Танковый дизель ДГ-50 в подвале работал сутками, глухо ухая через выведенную в старую вентиляционную трубу выхлопную трассу. Шесть швейных машинок Кулибина выдавали на-гора по четыреста пар джинсов за двухдневную вахту. Толик Шапошников обзавёлся второй амбарной книгой, а сейф на Ломоносовском проспекте уже приходилось закрывать с трудом — пачки четвертных и пятидесяток приходилось уминать коленом.

Но в любом отлаженном производстве издержки растут вместе с объёмами. И самая главная издержка подпольного бизнеса — это человеческий фактор.

Проблема пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. В среду вечером Кремень привёз солярку с автобазы в Одинцово, но вместо привычных двух бочек на прицеп «РАФика» была погружена всего одна, да и та наполовину разбавленная мазутом.

— Начальник, завгар на автобазе заартачился, — хмуро доложил Кремень, сбрасывая пустую канистру на траву у дебаркадера. — Говорит, к ним ревизия из главка едет. Боится бочки налево пускать даже за тройной тариф. Пришлось через третьи руки перехватывать у левых шоферов. А один из них, с противной рожей, слишком много вопросов задавал про то, зачем студентам столько дизельного топлива в заброшенном санатории.

Я прищурился, глядя на тёмные окна главного корпуса. Мысли прожжённого кризис-менеджера из будущего мгновенно выстроились в тревожную цепочку. Водители грузовиков — народ болтливый. Стоит одному пустить слух по рюмочным Одинцово, что в «Солнечном» по ночам гудит движок и шьют модные синие штаны, как информация долетит до местного райотдела милиции быстрее, чем Толик успеет подбить баланс за неделю. Лубянская крыша майора Литвинова защищала нас в Москве, на уровне Плехановки и министерств, но местная, районная милиция подмосковного Одинцово про наши закрытые эксперименты ничего не знала. Для них мы были идеальной жирной уткой, за поимку которой можно получить орден Красной Звезды и внеочередное звание.

— Юра! — позвал я Кулибина, который как раз вылезал из подвала, обтирая засаленные пальцы тряпкой. — Что с нашей автономной радиосистемой оповещения, которую ты монтировал на просеке?

— Всё готово, Герман Николаевич, — радиотехник поправил очки. — На дальних воротах у шоссе поставил датчик охранного периметра.

Юрка-«Кулибин» из деталей от разбитых радиоприёмников «ВЭФ» собрал.

— Если к воротам подъедет любая машина крупнее велосипеда, у меня в бойлерной на щитке загорится красная лампа и пойдёт глухой зуммер. Успеем и дизель заглушить, и девчонок через старый технический лаз теплотрассы вывести.

— Отлично. Проверь датчики ещё раз. Толик, хватай книги и деньги. Всё, что накопилось за эти три дня, пакуй в дипломат и увози на Ломоносовский. В подвале ничего, кроме станков и ткани, оставаться не должно. Чует моё сердце, к субботе у нас будут гости.

Интуиция не обманула. В пятницу в два часа ночи, когда подвал «Солнечного» дрожал от привычного ритма швейного конвейера, а девчонки-мотористки заканчивали раскрой сотой пары за смену, на распределительном щитке Кулибина бешено замигала красная сигнальная лампа. В сыром воздухе бойлерной раздался тонкий, прерывистый, противный зуммер.

Юра от неожиданности выронил маслёнку.

— Герман… датчик на дальних воротах! Сработал! — испуганно пискнул он, бледнея под слоем копоти. — Машина заехала на просеку. Большая. Судя по частоте — грузовик или если легковые, то несколько.

— Спокойно, панику в цеху отставить, — я мгновенно соскочил с верстака, подхватывая свой портфель из свиной кожи. Мой мозг переключился в режим жёсткого антикризисного управления. — Юра, глуши дизель. Кремень, Боксёр — девчонок в охапку и через подземный лаз теплотрассы выводите в лесной массив. Ждите там у старой просеки, пока я не подам сигнал фонариком. Станки накрыть брезентом, свет погасить. Быстро!

Подвал погрузился в глухую, звенящую темноту. Танковый дизель ДГ-50, издав напоследок тяжёлый, надрывный вздох, заглох. Девчонки без лишнего писка — Кремень за эти недели вышколил их как заправских десантников — цепочкой, держась за руки, потянулись к узкому лазу старой теплотрассы, уходящему глубоко под землю в сторону соснового бора.

Я остался в подсобном помещении пищеблока один. Поднялся на первый этаж, подошёл к разбитому окну, выходящему на дебаркадер, и приоткрыл раму. В сыром, туманном подмосковном воздухе отчётливо послышался хруст веток и глухой, тяжёлый рокот нескольких автомобильных моторов. Через минуту на асфальтированную площадку перед столовой, гася фары, выкатились две чёрные «Волги» ГАЗ-24 и один серый милицейский УАЗ-«буханка». Из машин бесшумно, словно тени, начали выскакивать мужчины в гражданских плащах и портупеях поверх форменных брюк. В руках у двоих поблёскивали фонари, у одного — короткая дубинка.

«Одинцовский райотдел милиции вместе с областным управлением ОБХСС, — мгновенно оценил я диспозицию по их тяжёлым, неловким движениям. — Наводка была точной, шли брать с поличным, крутить цеховиков прямо у станков».

Железная дверь пищеблока содрогнулась от мощного удара сапога.

— Открывай, милиция! Руки вверх, всем оставаться на местах! — рявкнул зычный бас из темноты. Я не стал дожидаться, пока они разнесут ломом ржавую дверь. Спокойно повернул тяжёлый засов, распахнул створку и сделал шаг навстречу фонарям, засунув руки в карманы своего чехословацкого пиджака.

— Товарищи офицеры, потише, пожалуйста, — ровно, с лёгким оттенком пренебрежения произнёс я.

Мой, жёсткий ритм речи и абсолютное спокойствие заставили двоих оперативников с портупеями замереть на месте, не донеся кулаки до моей физиономии. — Вы государственное имущество портите. Заброшенный профилакторий Минсредмаша находится под ведомственным контролем. Кто у вас старший?

Из темноты, тяжело дыша, вышел плотный мужчина в форме начальствующего состава. Начальник Одинцовского райотдела милиции, судя по круглому, обветренному лицу потомственного подмосковного служаки.

— Ты кто такой, щегол? — полковник наставил на меня тяжёлый фонарь, слепя глаза. — Какое ведомство? Мы по наводке работаем! Здесь подпольный швейный цех, спекуляция в особо крупных размерах! Капитан, ломайте подвал!

— Полковник, опустите фонарь и посмотрите на этот документ, — я вытащил из внутреннего кармана пиджака ту самую серую папку с красной полосой по диагонали и жирным штампом Второго Главного управления КГБ СССР, которую мне выдал майор Литвинов. — Георгий Николаевич Воронов, внештатный консультант Комитета госбезопасности. Этот объект — закрытая оперативная зона эксперимента «Цех» в рамках подготовки к Олимпиаде-80. Дело имеет высший гриф секретности. Если ваши люди сейчас сделают хоть один шаг в подвал и нарушат кабельные трассы Лубянки… завтра утром вы будете объяснять на Лубянке, каким образом районная милиция полезла в закрытую операцию Комитета.

Полковник выхватил у меня папку. Его пальцы, привыкшие крутить уши местным самогонщикам и несунам с кирпичного завода, заметно задрожали, когда он развернул плотный картон под светом своего фонаря. Он прочитал первые три строчки, наткнулся на служебные реквизиты, подписи и печати Комитета и его круглое лицо под фуражкой начало стремительно бледнеть, наливаясь нездоровой синевой. Он был опытным советским чиновником в погонах и прекрасно знал: КГБ не прощает, когда провинциальная милиция со своими колхозными наводками лезет в их закрытые теневые игры.

— Это… это что же… Комитет? — пробормотал он, судорожно сглатывая слюну и бережно, словно хрустальную вазу, возвращая мне папку. — Капитан, отставить подвал! Всем назад, к машинам! Быстро! Оперативники в штатском, уже занёсшие ломы над подвальным люком, замерли, недоумённо переглядываясь.

— Товарищ полковник, да там же… — попытался вставить слово хмурый капитан-оперативник.

— Заткнись, я сказал! Назад в УАЗик! — рявкнул полковник так, что на соснах вокруг дебаркадера зашевелились птицы. Он повернулся ко мне, судорожно поправляя фуражку и пряча глаза. — Извините, Георгий Николаевич… Наводка была ложная, с автобазы шофер один наплёл чёрт знает что… Мы не знали про эксперимент. В рапортах ничего писать не будем, всё чисто. Разрешите идти?

— Свободны, полковник, — я спрятал папку в карман и поправил лацканы пиджака. — С водителем с автобазы разберитесь сами. Но если он продолжит болтать, я сообщу майору Литвинову.

Милицейский караван спешно, скрежеща коробками передач и буксуя на мокрой траве, развернулся и вихрем унёсся по просеке в сторону Минского шоссе. Красные габаритные огни «Волг» быстро растворились в густом подмосковном тумане.

Я остался на дебаркадере один. Достал из кармана маленький фонарик, три раза коротко мигнул в сторону соснового бора. Минут через пять из темноты малинника бесшумно выкатился Кремень, ведя за собой испуганных, но целых девчонок-швей. Юра-Кулибин замыкал шествие, прижимая к груди коробку с запасными транзисторами.

— Начальник, ну как? — тихо спросил Кремень, осматривая пустую площадку. — Уехали менты?

— Уехали, Кремень. Лубянская броня пока сработала, — я повернулся к подвальному входу. — Юра, запускай дизель. Девчонки — за машинки. План на эту ночь никто не отменял. Нам к понедельнику нужно сдать дяде Араму триста пар джинсов без единой задержки.

В подвале снова глухо и ритмично ухнул танковый движок, застрекотали швейные станки, а в воздухе снова поплыл привычный запах канифоли и плотного сурового хлопка. Но я стоял на крыльце и смотрел в темноту просеки, чувствуя на губах горький запах дёгтя.

Наезд одинцовской милиции расставил всё по местам. Двадцать четыре главы, двадцать четыре этапа производственной программы — и первая арка «Voronoff» выходила на финишную прямую. Мы выполнили и перевыполнили план: автономное производство запущено, рынки Москвы освоены, система прикрытия утверждена и закреплена. Но теперь система, которую мы так старательно встраивали в экономику, начала давать сбои: рычаги скрипели, узлы трещали. Впереди — кризис, удар изнутри и срочная перегруппировка сил. А затем я сделаю следующий шаг — выйду из тени и попробую войти уже в настоящую советскую промышленность. Локомотив набрал ход, и тормозить по инструкции уже не позволяли ни график, ни обстоятельства.

Глава 25 Эвакуация под дождём

В субботу вечером небо над Подмосковьем прорвало. Плотный, холодный ливень стеной обрушился на Одинцово, превращая просеку к заброшенному профилакторию «Солнечный» в сплошное глиняное месиво. Вода с шумом хлестала по разбитым водостокам серого кирпичного корпуса, а в подвале, заглушая грохот швейных машинок, натужно и тяжело ревел танковый дизель ДГ-50.

Я сидел на перевёрнутом ящике в бойлерной, лениво перелистывая амбарную книгу Толика. Чистая прибыль за последнюю декаду радовала глаз — мы вышли на уровень тридцати пяти тысяч рублей. Но на душе было скверно. В бизнесе, особенно теневом, затишье перед бурей всегда пахнет озоном и палёной изоляцией.

Дверь со скрипом отворилась, и по бетонной лестнице, едва не ломая ноги, скатился Толик. На нём не было лица. Очки залило каплями дождя, насквозь промокшая куртка облепила худые плечи, а в руках он сжимал размокший бумажный свёрток.

— Герка… Всё, приплыли, — задыхаясь, прошептал он, сползая спиной по кирпичной стене. — Вадька Власов… Это он. Он сдал нас.

Я медленно закрыл амбарную книгу и поднялся с ящика. Мой разум мгновенно переключился в режим аварийного управления. Сердце Гоши Воронова внутри груди сделало болезненный толчок, но холодный расчёт вытеснил эмоции за долю секунды.

— Говори толком, Шапошников. Каким образом сдал? Кому? У Власова же подписка на Лубянке.

— В том-то и фокус, что не Литвинову! Он специально пошёл мимо Литвинова, Герка. Понимал, что туда ему дороги нет. — Толик судорожно сглотнул, вытирая лицо дрожащей ладонью. — Вадька испугался, что после наезда одинцовских ментов его всё равно закопают. Он по своим мажорским каналам вышел на управление повыше — на Третий Главк КГБ, военную контрразведку. Сказал, что на закрытом объекте Минсредмаша группа студентов устроила подпольный синдикат под прикрытием левых документов Второго управления. Он Петренко с фабрики подговорил, тот тоже подписал показания от страха. Нас едут брать, Гер! Настоящие волки с Лубянки, из центрального аппарата! Приказ на операцию уже спустили. В четыре утра будут здесь.

Я посмотрел на старые советские часы на руке. Три часа ночи. До удара оставался ровно один час. Военная контрразведка — это вам не провинциальный райотдел милиции, серой папкой Литвинова перед ними не помашешь. Если они заблокируют подвал со станками, девчонками и готовой продукцией, проект «Цех» будет помножен на ноль, а нас ждут годы лагерей. Власов решил сыграть в свою игру, надеясь получить амнистию и сдать меня как организатора. Классическое предательство испуганного топ-менеджера.

Но чем дольше я прокручивал в голове услышанное, тем меньше верил в простую панику. Власов был трусом, это я уже понял, но дураком он не был. Он прекрасно знал, что Литвинов прикрывает меня и что идти с жалобой прямо к нему — всё равно что добровольно сунуть голову в петлю. Значит, он сознательно выбрал другую дверь.

Третий главк. Военная контрразведка. Для человека, который привык решать вопросы через знакомства, это был вполне логичный ход. Объект Минсредмаша, закрытая территория, непонятная деятельность, студенты, документы Комитета — достаточно было правильно расставить акценты, и вместо подпольного швейного цеха наверху увидят уже нарушение режима на ведомственном объекте. А дальше пусть разбираются между собой.

Вот только Власов просчитался в одном. Он думал, что сдаёт мою схему, а на самом деле раскрывал гораздо больше, чем собирался. Если группа действительно придёт с серьёзными полномочиями, вопросы начнут задавать не только мне. Кто дал разрешение на объект? Кто подписывал бумаги? Кто знал о «Цехе»? И главное — почему один отдел Комитета прикрывает то, что другой решил накрыть?

Времени разбираться в этой каше не было. Через час сюда могли приехать люди, которым мои объяснения вообще не понадобятся. Им будет достаточно увидеть станки, готовую продукцию и перепуганных девчонок.

— Юра! Кремень! Всё сюда! — жёстко скомандовал я, шагнув к распределительному щитку. — Глуши дизель. Полная эвакуация.

В подвале мгновенно воцарилась звенящая, давящая тишина. Конвейер остановился. Девчонки-мотористки испуганно замерли у своих мест, глядя на меня круглыми глазами.

— Девчонки, без паники, — я обвёл их сухим, авторитетным взглядом. — Вахта окончена. Кремень, Боксёр — выводите их через старый технический лаз теплотрассы прямо сейчас. Веди к шоссе, сажай в «РАФик» и вези в Москву, раскидай по дальним общагам. Толик, хватай баул с деньгами и документами — пулей в машину к Кременю. Юра, забирай всё ценное с машин. Что можно снять быстро — снимаешь. Остальное бросаем. Погнали!

Подвал превратился в муравейник, работающий на чистом адреналине. Ещё неделю назад мне казалось, что этот подвал может работать годами. Мы только начали набирать темп, Толик, наконец, перестал путаться в цифрах, Юра довёл свои машины до состояния, когда они действительно выдавали стабильный результат, а девчонки привыкли к ритму смен. У каждой уже появилось своё место, свой станок, свои нехитрые обязанности. Теперь я смотрел на всё это и понимал: через сорок минут здесь может не остаться ничего. Одна из швей, совсем молодая, замерла у своего места, прижимая к груди свёрнутую куртку.

— А нам потом сюда вернуться можно будет? — тихо спросила она.

Я на секунду задержал взгляд на её лице.

— Нет, — ответил я честно. — Сюда больше не возвращаемся.

Она кивнула, хотя явно не до конца поняла почему. Наверное, для неё это был просто очередной странный приказ начальства. Для меня — конец целого этапа. Я вдруг поймал себя на мысли, что жалко не станки. Их можно купить снова. Можно найти другой подвал, другой генератор, другие руки. Жалко было это ощущение работающего механизма, который мы с нуля заставили крутиться. В этом месте уже появился свой порядок, своя жизнь, даже запах — масло, ткань, горячий металл и табак из подсобки. Теперь всё это приходилось бросать.

— Не стоим! — крикнул я. — Забираем только то, что действительно нужно. Остальное оставляем. И первым сам потянулся к двери, чтобы никто не решил, будто начальник собирается просто ждать.

Под тусклым светом карманных фонарей Юра-Кулибин с бешеной скоростью откручивал крепления, снимая платы, блоки и шестерёнки, сдирая кожу на пальцах в кровь и пакуя детали в брезентовые сумки. Станки без этих узлов становились бесполезным железом.

Кремень и Боксёр цепочкой выводили плачущих от страха девчонок в тёмный лаз теплотрассы.

Дождь на улице превратился в сплошной ревущий поток. Я вышел на дебаркадер пищеблока, подставив лицо под холодные капли, чтобы сбить внутреннее напряжение. Моя чёрная «Волга» ГАЗ-24 стояла у крыльца, её лакированные бока блестели под редкими вспышками молний. Багажник был уже забит до отказа сумками с готовой продукцией — сорок пар новеньких джинсов «Voronoff», которые мы успели отшить за вечер, я забрал с собой. Это был наш единственный оставшийся товарный актив.

— Герман Николаевич, всё снял, — из темноты подсобки вынырнул промокший до нитки Кулибин, таща два тяжёлых брезентовых мешка с деталями. Лицо у него было белым, очки разбиты, но в глазах горел упрямый инженерный огонь. — Станки уничтожены, без этих блоков они просто куча ржавого лома. Дизель я заблокировал, хрен они его заведут без схемы.

— Молодец, Юра. Кидай мешки на заднее сиденье «Волги». Садись вперёд. Уходим.

Мы выехали со двора профилактория без фар, ориентируясь только на бледные отблески молний. Чёрная «Волжанка» тяжело переваливалась через глубокие глиняные выбоины просеки, мотор ЗМЗ-24 ревел на первой передаче, колёса буксовали, выбрасывая из-под арок фонтаны жидкой грязи. Машину швыряло из стороны в сторону, ветки деревьев скрежетали по лобовому стеклу, словно пытались нас удержать.

Едва мы выбрались на асфальтированное Минское шоссе, и я включил ближний свет, как со стороны Москвы, прорезая стену ливня мощными лучами фар, промчалась кавалькада из трёх чёрных «Волг» и двух милицейских УАЗов. Машины летели на бешеной скорости, обдав нас встречной волной грязной воды. Группа шла брать «Солнечный».

Я проводил их взглядом в зеркало заднего вида. Ловушка захлопнулась, но внутри неё уже никого не было. Подвал встретит их пустотой, ржавым чугуном и заблокированным дизелем. Мы успели уйти буквально за пятнадцать минут до удара.

— Куда теперь, Гер? — тихо, сдерживая дрожь в голосе, спросил Юра, прижимая к себе брезентовый мешок.

— На Ломоносовский, в штаб, — я покрепче сжал руль, прибавляя газ. Чёрная «Волга» летела по пустому ночному шоссе в сторону засыпающей столицы. — Производство мы потеряли, Юра. Цеха в Одинцово больше нет. Вадик Власов уничтожил нашу логистическую цепочку. Синдикат «Voronoff» парализован. Но это не конец игры. Это просто завершение первого этапа. Они думают, что загнали нас в угол, но на самом деле они просто вынудили меня сделать следующий ход. Мы легализуемся, Юра. Хватит шить по подвалам. Пора захватывать советские заводы официально.

Дождь продолжал стучать по крыше машины, смывая с чёрного лака подмосковную грязь. Мы потеряли базу и больше не могли рассчитывать, что прежняя крыша удержит объект. Наш капитал был заморожен на съёмных квартирах, а за Вадиком Власовым теперь тянулся след предательства.

Я смотрел на мокрую дорогу и уже перебирал в голове варианты, чертил новые схемы. Подвалы закончились. Значит, придётся заходить в систему с другой стороны. Если нельзя спрятать производство — его нужно сделать таким, чтобы прятать уже не требовалось.

Глава 26 В осаде

В квартире на Ломоносовском проспекте пахло сыростью от наших промокших курток, дешёвым табаком, который сдуру закурил Толик, и глухим, липким страхом. Свет мы не зажигали — сидели в полумраке, прислушиваясь к каждому шороху за дверью и глухому шуму дождя за окном. Голая стоваттная лампочка, свисавшая с потолка в коридоре, была выкручена на три оборота.

Толик сидел на полу, обхватив колени руками. Очки валялись рядом на паркете. Его амбарные книги и брезентовый баул с деньгами — всеми нашими тридцатью пятью тысячами рублей — покоились в тяжёлом немецком сейфе в углу комнаты. Сейф выглядел надёжно, но против лома военной контрразведки он был просто жестянкой. Достать оттуда деньги, для них так же просто, как из-под общажного матраса.

— Герка, это конец, — в десятый раз за ночь монотонно пробормотал Толик, утыкаясь носом в колени. — Вадьку тоже закрыли. Отец звонил из Подольска, сказал, в институте утром уже деканша бегала, списки групп проверяла. Власова взяли прямо на Кутузовском, когда он из дома выходил. И Петренко с фабрики забрали. Они же всё подпишут, Гер. Нас и Лубянка не спасёт. Литвинов сам, небось, сейчас в камере объяснительные строчит, почему у него под носом студенты джинсы тысячами шили.

Власов, похоже, рассчитывал, что за откровенность ему выпишут индульгенцию. Не выписали. Сдать всех он предусмотрел, а вот себя из списка задержанных почему-то не вычеркнул.

Юра-Кулибин сидел на подоконнике, методично протирая разбитое стекло очков краем засаленной майки. Его руки, измазанные мазутом и запёкшейся кровью, мелко дрожали, но взгляд оставался упрямым. В углу комнаты стояли те самые два брезентовых мешка с шестерёнками и швейными валами, которые мы успели сорвать со станков.

— Юра, станки запустить сможешь на новом месте, если найдём? — я прервал нытьё Толика, повернувшись к радиотехнику. Мой голос звучал сухо, рвано, без намёка на панику. Опыт кризис менеджмента из двадцать первого века подсказывал: когда структура рушится, нужно спасать не старую логистику, а ключевые кадры и технологии.

— Если платы целы и маховик найдём — запущу, Герман Николаевич, — глухо ответил Кулибин, надевая очки. — Но в Москве нам шить никто не даст. Вся Плехановка под колпаком. Нас на первой же розничной пачке примут менты.

Я поднялся с подоконника, застёгивая пуговицы помятого чехословацкого пиджака. Ритм событий требовал радикального, ломающего систему хода. Оставаться в Москве и ждать, пока военная контрразведка расколет Власова и выйдет на квартиру на Ломоносовском, было безумием. Литвинов парализован, его ресурс исчерпан. Старая гвардия дяди Арама при первом же шухере заляжет на дно в своих кавказских аулах. Мы остались одни.

Я заставил себя остановиться и мысленно разложить ситуацию по полкам. Паника сейчас была роскошью, которую мы себе позволить не могли. Деньги есть, люди есть, оборудование частично спасено. Самое главное — остались знания и технология. Значит, мы потеряли не бизнес, а его оболочку.

Москва отпадала сразу. Здесь слишком много глаз, слишком много людей уже знали про «Солнечный», а после облавы слухи расползутся быстрее любой официальной бумаги. Возвращаться к дяде Араму тоже нельзя: чем дальше сеть разрастается, тем опаснее для неё становилось любое старое знакомство. Одно задержание — и цепочка потянется от одного человека к другому.

Оставался единственный вариант — перестать прятаться.

Идея была наглой до безумия. Не защищаться от государства, а заставить государство само выдать нам помещение, оборудование, зарплаты и право работать. Причём сделать это не через поддельные бумаги и знакомых на автобазах, а через министерский приказ.

Я вспомнил Корнеева. Ещё недавно он казался мне просто очередным номенклатурным рычагом, который можно использовать для решения конкретной задачи. Теперь становилось понятно: если правильно поставить вопрос, сам Лев Петрович может оказаться заинтересован в том, чтобы вытянуть нас из подполья.

Проблема была только одна: сначала нужно было убедить его, что мой план спасёт не только меня, но и его самого.

Это был последний, козырной туз — Лев Петрович Корнеев и его дочь. Замминистра торговли всё ещё сидел в своём кресле на Фрунзенской набережной, и его финские контракты по Олимпиаде-80, которые я так вовремя защитил от Серова, теперь были его единственным спасательным кругом. Он зависел от меня так же, как я от его подписи.

— Толик, запри сейф и сиди здесь с Юркой тихо. Дверь никому не открывать, даже если будут кричать, что пожар, — скомандовал я, подхватывая портфель. — Я поеду к Татьяне. Нам нужно спешно менять диспозицию. Время партизанщины в подвалах закончилось. Пора выходить на государственные рельсы.

В прихожей Корнеевых на Фрунзенской набережной пахло валерьянкой и дорогим коньяком. Лев Петрович сидел в своём кабинете прямо в верхнем пальто, не сняв даже мокрой шляпы. На его письменном столе стояла пустая бутылка «Двина». Татьяна бледнела у двери, прижимая к груди тонкий шерстяной платок.

— Воронов… ты зачем пришёл? — Лев Петрович поднял на меня тяжёлый, налитый кровью взгляд аппаратчика, который понял, что его лодка дала течь. — В министерстве шепчутся. Третий главк КГБ перевернул заброшенный профилакторий в Одинцово. Ищут организаторов. Твой Власов сдаёт всех подряд! Меня подкосят, Георгий! Меня же из партии выпрут и под суд отдадут!

Я прошёл через кабинет, без приглашения сел в кресло напротив него и бросил портфель на ониксовую пепельницу. Посмотрел на замминистра в упор взглядом сорокавосьмилетнего рейдера, от которого у того сразу перехватило дыхание.

— Лев Петрович, прекратите панику, — жёстко и отчётливо произнёс я. — Комитет ищет подпольщиков и цеховиков, которые шили левые джинсы в подвале. Вадик Власов знает только то, что я давал ему шмотки. Координат квартиры он не знает, Кулибина и Толика в глаза не видел. Если мы сейчас закроем тему «подполья» и переведём весь наш процесс в легальное русло государственного масштаба, Третий главк умоется своими рапортами. Им придётся закрыть дело за отсутствием состава преступления.

Корнеев судорожно сглотнул, снимая шляпу и утирая лоб платком:

— Как… как в легальное? Ты о чём, парень? У тебя станки в лесу арестовали!

— Станки там остались чугунные, без блоков управления они просто груда металлолома, — я подался вперёд, понизив голос на полтона. — Лев Петрович, у вас на балансе министерства в Ивановской области, в Шуе числится одна швейная фабрика, которую министерство давно хочет вывести из убытков. По вашим же отчётам она убыточна на двести процентов, план завален, оборудование изношено, директор фактически потерял управление предприятием. Поставьте меня руководителем экспериментального участка с правом оперативного управления фабрикой. Официально. По комсомольской линии, в рамках эксперимента по хозрасчёту и модернизации легпрома к Олимпиаде-80. Организуйте мне экстернат. Сдам всё, что потребуется, в ускоренном порядке. А документы о направлении проведите через министерство. Ректор вас послушает. После того, что министерство для него сделало, никуда не денется. Подпишите приказ о моём распределении в провинцию. Я заберу с собой Кулибина как главного инженера и Толика как начальника снабжения.

В кабинете повисла мёртвая, звенящая тишина.

Корнеев не ответил сразу. Он взял очки, протёр стёкла носовым платком, одел и несколько секунд смотрел на меня поверх них. Потом встал, прошёл к окну и отдёрнул тяжёлую занавеску.

За стеклом чернела Москва-река. Редкие фонари расплывались в мокром воздухе.

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — наконец спросил он не оборачиваясь. — Если я просто поставлю тебя директором, первым же вопросом будет: на каком основании? Возраст? Образование? Опыт работы? Биография?

— Поэтому я и предлагаю непросто посадить меня в директорское кресло. Сделайте из этого эксперимент.

Корнеев медленно повернулся.

— Хозрасчётный участок. Молодой руководитель. Провинциальное предприятие, которое нужно вытаскивать из убытков. Олимпийская программа как повод для ускоренной модернизации. А дальше результат будет говорить за меня.

— А если не получится?

— Тогда вы всегда сможете сказать, что эксперимент не удался. Но если получится, Лев Петрович, вы получите предприятие, которое вместо убытков начнёт давать продукцию.

Он снова сел за стол. Страх в его глазах сменился обычным аппаратным расчётом.

— А ведь ты, Воронов, совсем не дурак, — тихо сказал он. — Ты предлагаешь мне не спрятать следы. Ты предлагаешь перекрыть их новой бумагой, под которой будет уже совсем другая история.

— Именно.

Корнеев помолчал и постучал пальцами по столешнице.

— Тогда будем думать, как оформить это так, чтобы завтра никто не спросил, почему мы дали тебе фабрику.

Татьяна у двери прерывисто вздохнула, сделав шаг вперёд и глядя на отца круглыми от шока глазами.

Схема была самоубийственной для обычного советского студента, но для матёрого номенклатурщика Корнеева она внезапно открыла идеальный выход из тупика. Если Георгий Воронов — не подпольный цеховик, а официально назначенный министерством молодой специалист, направленный на прорывной хозрасчётный участок в провинцию для выполнения олимпийского заказа, то вся облава КГБ в Одинцово превращалась в ведомственную путаницу. Чекисты просто накрыли «экспериментальную площадку» до того, как министерство успело провести её по всем главковским бумагам. Корнеев легализовал бы процесс задним числом, проведя Одинцово как «испытательный полигон». И оправдываться перед ними не надо, а нужно дать им бумагу, которая объяснит произошедшее. Если завтра у министерства появится официальный экспериментальный приказ, окажется, что они полезли на объект, который сами же не успели правильно идентифицировать.

— Диплом экстерном… Распределение в Шую… — пробормотал замминистра, его губы зашевелились, подсчитывая аппаратные риски. — Ректор подпишет, куда он денется… Приказ по министерству проведу срочно. Если понадобится, датой сегодняшнего решения. Главное — чтобы дальше все бумаги пошли одним пакетом. Но ты понимаешь, Воронов, что там, в этой Шуе, ничего нет? Там разруха! Тебя там местные волки сожрут вместе с твоим хозрасчётом!

— Не сожрут, Лев Петрович, — я поднялся из кресла, поправил лацканы пиджака и посмотрел на Татьяну. В её синих глазах страх снова сменялся тем самым диким, жгучим азартом большой игры, который нас объединял. — Я в Подольске рос, меня провинциальной разрухой не напугать. Зато там, за триста километров от Москвы, нет ни Перфилова, ни Третьего главка КГБ. Там мы развернём конвейер бренда «Voronoff» на полную государственную мощность. Готовьте приказ, Лев Петрович. Завтра утром я заеду за дипломом и предписанием.

Я вышел на крыльцо Фрунзенской набережной. Дождь почти утих, над рекой поднимался густой, холодный туман. Первый этап нашего восхождения закончился разгромом подпольного цеха, арестом Власова и потерей московского рынка. Но внутри меня горело яростное, сытое торжество рейдера, который только что переиграл систему на её же поле.

Синдиката больше не было. Мы перестали быть спекулянтами. Завтра Георгий Воронов должен будет получить официальный статус и уехать в провинцию — захватывать советскую промышленность уже не из подвала, а из кабинета директора. И впервые за последние сутки я чувствовал не страх, а настоящий азарт.

Глава 27 По документам

Субботнее утро встретило Москву неестественной, мертвой тишиной. Город словно застыл после ночной грозы, умытый ливнем и укутанный плотным сизым туманом, выползающим с Москвы-реки.

В ректорате Плехановки пахло старым деревом и валерьянкой. Секретарша деканши выдала мне синюю книжечку диплома и плотный запечатанный пакет с предписанием Черемушкинского райвоенкомата и Главснабжения Минторга без лишних слов. Глаза у нее были заплаканные, пальцы дрожали — видать, ночной шмон Третьего главка в общежитии, после ареста Вадика Власова, произвел на администрацию неизгладимое впечатление.

На документе стояло вчерашнее число. Лев Петрович Корнеев сдержал слово: аппаратная машина министерства сработала быстрее, чем чекисты успели выписать ордер на обыск квартиры на Ломоносовском. По бумагам я больше не был студентом. Я был дипломированным специалистом, направленным на прорывной хозрасчетный участок в Ивановскую область.

— Толик, Юра, грузимся, — я толкнул дверь квартиры, даже не снимая куртки.

Парни сидели на мешках в прихожей. Толик прижимал к груди пластиковый дипломат, в котором, помимо амбарных книг, лежали все наши тридцать пять тысяч рублей — весь выживший теневой капитал московского этапа. Юра-Кулибин баюкал два брезентовых мешка с деталями станков.

— Гер, точно проскочим? — Толик дернул плечом, его очки съехали набок. — Юрка на вокзал бегал, говорит, у касс ментов немерено. Все электрички шмонают.

— На электричках мы не поедем, Шапошников. Нас ждет автотранспорт представительского класса, — я забрал у него тяжелый дипломат и пошел к лестнице. — Кремень с несколькими девчонками уже на трассе, уехали на «РАФике» под видом комсомольской агитбригады еще в пять утра. Наша задача — вывезти деньги и мозги. Погнали.

Черная «Волга» ГАЗ-24 приняла мешки в свой бездонный багажник с глухим, надежным стуком. Я сел за руль, Юра устроился на пассажирском сиденье рядом, обняв колени, а Толик забился назад, пытаясь сползти как можно ниже, под уровень окон. Мотор ЗМЗ-24 откликнулся ровным, сытым, басовитым урчанием. Хромированная радиаторная решетка поймала блеклый луч утреннего солнца, и машина плавно выкатилась с Ломоносовского, взяв курс на восток, к шоссе Энтузиастов.

Москва уходила неохотно. Мелькали серые фасады пятиэтажек, редкие желтые автобусы «ЛиАЗ» и сонные очереди у пивных ларьков. Чем ближе мы подъезжали к окраине, тем плотнее сжималась пружина у меня внутри. Опыт прожитых лет подсказывал: финальный заслон система выставляет всегда на выезде.

Ловушка ждала нас прямо у знака «Москва» на шоссе Энтузиастов.

Поперёк полосы, перегораживая выезд на Горьковское шоссе, стоял серый милицейский УАЗ, а рядом — неприметная «Волга». Возле машин прохаживались трое гаишников и двое мужчин в серых плащах. Они искали черную «Волгу» Воронова — Вадик Власов на допросе наверняка успел сдать марку и цвет машины, на которой я ездил.

— Герка… менты… — сзади жалобно, со свистом выдохнул Толик, зарываясь головой в ворох старых газет на сиденье. — Всё. Нам хана. Юрка, молись.

— Сядь ровно, Шапошников, и закрой рот, — рявкнул я, плавно прижимая педаль тормоза. — Паспорт в руки, лицо сделай попроще. Юра, опусти стекло наполовину. Работаем по номенклатурному профилю.

Черная «Волжанка» мягко, без скрипа колодок остановилась у полосатого знака «Стоп». К водительской двери не торопясь подошел капитан ГАИ с сухим, обветренным лицом, а за его спиной, держа руку в кармане плаща, пристроился один из чекистов Третьего главка. Взгляд у чекиста был колючий, серый, как мартовский лед под кустом.

— Старший лейтенант Иванов, — козырнул гаишник, косясь на новенький дерматиновый салон машины и золотые часы у меня на запястье. — Документы на машину, товарищ водитель. Паспорта пассажиров. Куда направляемся в субботу рано утром?

Я не спеша вытащил из внутреннего кармана пиджака синюю книжечку диплома Плехановки, поверх положил официальное министерское предписание с жирным гербовым штампом Главснабжения Минторга СССР и протянул этот веер капитану.

— Направляемся по месту распределения, старлей, — спокойно, с легким оттенком ведомственного высокомерия произнес я. Мой голос звучал сухо, рвано, ломая их стандартный милицейский ритм допроса. — Георгий Николаевич Воронов, молодой специалист, направлен Министерством торговли на хозрасчётный участок в Ивановскую область. Вот предписание. Диплом прилагается. Машина служебная, следует по министерскому заданию.

Гаишник взял бумагу, его пальцы, привыкшие крутить уши местным частникам на «Москвичах», заметно притормозили, когда он увидел министерский бланк и фамилию Корнеева. Он переглянулся с чекистом в плаще. Тот сделал шаг вперед, отодвинув гаишника плечом, и заглянул в салон через опущенное стекло Юры.

— Воронов Георгий Николаевич? — тихо, с угрозой спросил чекист, не вынимая руки из кармана. — Из Плехановки? А ваш приятель Власов сейчас на Лубянке дает очень интересные показания про нелегальный швейный цех в Одинцово. И про черную «Волгу», на которой организатор увозил баулы со шмотками. Что в багажнике, гражданин Воронов? Открываем для осмотра.

Атмосфера на посту ГАИ сгустилась до предела. Юра-Кулибин рядом со мной замер, перестав дышать. Толик сзади, кажется, тихо молился. Если они сейчас откроют багажник, увидят сорок пар джинсов с кожаными бирками «VORONOFF» и брезентовые мешки со швейными валами, вся легальная легенда Корнеева разлетится в прах. Военная контрразведка арестует нас прямо на месте, и через час я буду сидеть в соседней камере с Вадиком.

Я медленно опустил руку на рычаг коробки передач, не снимая ноги со сцепления. Двигатель ЗМЗ-24 ровно урчал под капотом, готовый выдать максимальный крутящий момент, если придется идти на таран серого УАЗа. Но силовой прорыв на посту ГАИ — это был тупик, финал без права переписки. Нужно было бить их, их же собственным, бюрократическим оружием.

— Товарищ майор, или в каком вы там звании, — я вытащил из портфеля серую папку, которую мне передал Литвинов. — Прежде чем открывать багажник, советую связаться со своим руководством. Вы сейчас вмешиваетесь в оперативную разработку, о которой вашему ведомству могли просто не доложить. В Одинцово была экспериментальная площадка Второго управления под кодовым названием «Цех». Дело имеет высший гриф секретности по линии контрразведывательного обеспечения Олимпиады-80. Ваш Власов — мелкий осведомитель, который сдуру сдал ведомственный объект параллельной структуры, перепутав его со спекулянтами. Мое распределение в Шую утверждено руководством Второго главка и Министерством торговли для легализации производственных мощностей. Если вы сейчас задержите министерскую машину и сорвете спецвыезд… Это могут расценить, как срыв олимпийской программы. Проверяйте документы и освобождайте полосу. У меня график.

Чекист замер, его пальцы на резанном картоне папки напряглись. Он долго вчитывался в подпись замначальника Главка КГБ, переводил взгляд с фиолетовой гербовой печати на мое ледяное, абсолютно уверенное лицо сорокавосьмилетнего рейдера. В его глазах — прожженного волка госбезопасности — сейчас шла бешеная аналитическая работа. Он понимал: перед ним сидит девятнадцатилетний щегол, но документы у него весомее, чем их документы на обыск общаги. Ввязаться в межведомственную войну между Третьим главком и Вторым управлением из-за партии джинсов — это был верный способ вылететь со службы на пенсию без выходного пособия.

— Счастливого пути, товарищ Воронов, — тихо, сквозь зубы процедил чекист, закрывая папку и возвращая её мне через стекло. — Привет майору Литвинову. Скажите ему, что мы его эксперименты в области легкой промышленности обязательно изучим подробнее. Капитан, подними шлагбаум! Пропускай машину!

Гаишник споро козырнул, побежал к будке, и тяжелая полосатая штанга медленно поползла вверх, открывая перед нами чистый, уходящий в туман простор Горьковского шоссе.

Я мягко включил первую передачу, отпустил сцепление, и черная «Волга» плавно, без рывков миновала пост ГАИ, ускоряясь с каждым метром. Через минуту серый УАЗик и плащи чекистов растворились в утренней подмосковной дымке.

— Господи… пронесло… — Толик сзади наконец вынырнул из газет, хватаясь за сердце. Его лицо было мокрым от слез. — Герка, ты… ты святой. Я думал, всё, тюрьма.

— Тюрьма осталась в Москве, Толик, — я покрепче сжал руль, переключая на четвертую скорость. — Теперь у нас другая жизнь. Завтра приезжаем в Шую, получаем фабрику и начинаем сначала. Только теперь всё будет официально. Зарплаты, станки, документы… и ни одного подпольного цеха.

Шуя. Самый разваленный, убыточный швейный завод в области. Там нет КГБ, нет Перфилова, зато есть государственные конвейеры, олимпийские фонды и полная свобода действий.

Подполье закончилось. Теперь я собирался проверить, можно ли обыграть систему, не прячась от неё.

Глава 28 Шаткая земля

Дорога до Шуи вытрясла из нас последние остатки московского лоска. Ближе к Владимирской области асфальт пошел волнами, а за Иваново превратился в сплошное глиняное месиво, засыпанное щебнем. Черная «Волга» ГАЗ-24, еще вчера сверкавшая зеркальным лаком на Фрунзенской, теперь была покрыта ровным слоем бурой провинциальной грязи. Хром поблек, а подвеска на каждой колдобине издавала тяжелый, измученный стон.

Шуя встретила нас серым полуденным небом, низкими деревянными домишками с покосившимися заборами и глухими кирпичными корпусами старых текстильных мануфактур еще дореволюционной постройки. На улицах пахло торфяным дымом, сыростью и кислым советским хлебом из местной пекарни. Обычный сонный райцентр, затерянный в лесах, где время, казалось, застряло где-то в конце пятидесятых.

Швейная фабрика располагалась на окраине города, у самой реки. Массивные ворота из ободранного профнастила были гостеприимно распахнуты настежь — заходи кто хочешь, выноси что унесёшь. На заросшем лебедой дворе сиротливо стоял сломанный трактор «Беларус» без колес, а из открытых окон главного трехэтажного корпуса из красного кирпича доносился глухой, неровный стрекот старых швейных машин класса «322».

Я припарковал «Волгу» прямо у крыльца заводоуправления. Толик Шапошников, едва выбравшись из салона, брезгливо наступил туфлей в глубокую лужу и жалобно вздохнул. Его очки снова запотели.

— Герка… Куда мы приехали? — пробормотал он, озираясь на облупившийся плакат «План пятилетки — в жизнь!». — Это же дыра. Здесь даже телефона нормального, небось, нет. Нас тут волки сожрут.

— Телефон найдем, Толик, а волкам мы сами зубы обломаем, — я вытащил из бардачка свой кожаный портфель с приказом министерства и предписанием. Поправил лацканы чехословацкого пиджака. — Нам эта дыра и нужна. Чем дальше от Москвы и Третьего главка — тем чище воздух. Юра, мешки с деталями пока оставь в багажнике. Сначала примем дела. Пошли.

Мы прошли через двор, и я позволил себе внимательно оглядеться. Фабрика выглядела хуже, чем я представлял по бумагам. Но именно поэтому я и согласился на Шую.

Главный корпус тянулся вдоль улицы длинным кирпичным прямоугольником. Кирпич местами потемнел от времени, рамы были крашены десятки раз, трубы отопления покрылись слоями старой краски. Никакого блеска, никакой показухи. Зато стояли стены, подведено электричество, имелись станки, люди и железнодорожная ветка неподалёку. Для запуска производства это уже больше, чем у нас имелось вчера.

Я остановился у крыльца и посмотрел на окна цеха. За ними шевелились люди, вот что имело значение. Не станки, не стены, не табличка на кабинете директора. Люди.

Если они перестали верить, что фабрика способна работать, придётся сначала вернуть им эту веру. А потом уже требовать норму, качество и дисциплину.

— Гер? — окликнул меня Толик.

— Иду. — Ответил поднимаясь по ступенькам.

Первым делом предстояло понять, сколько здесь ещё можно спасти.

Кабинет директора фабрики располагался на втором этаже. Дверь из крашеного ДВП была украшена фанерной табличкой: «Директор Сидорчук П. С.».

Я толкнул дверь без стука и вошел. В кабинете царил густой, выдержанный аромат дешевого табака «Прима» и скисшего плодово-ягодного вина. За заваленным пыльными ведомостями столом сидел грузный мужчина лет пятидесяти пяти в помятом сером пиджаке с жирным пятном на лацкане. Перед ним стоял граненый стакан и полупустая бутылка «чернил».

— Вы кто такие? — Сидорчук поднял на нас мутные, нетрезвые глаза и вяло махнул рукой. — Снабженцы из главка? Нету ткани. Ничего нету. План завален, лимиты урезали. Идите к главному инженеру… или к черту. Мне до пенсии три года осталось, мне плевать.

Я прошел через кабинет, отодвинул ногой грязный стул и положил прямо поверх его ведомостей плотный лист министерского приказа с жирной гербовой печатью.

— Петр Савельевич, встать, — спокойно, но так, что у Толика за спиной подкосились колени, произнес я. Мой жесткий ритм речи подействовал на пьяного директора как ушат ледяной воды. Он вздрогнул и выпрямился. — Приказ Министерства торговли СССР от вчерашнего числа. Вы освобождены от занимаемой должности в связи с систематическим невыполнением государственного плана и переводом на другую работу. В порядке эксперимента по организации хозрасчётного производства Воронов Георгий Николаевич назначается руководителем предприятия. То есть я. Собирайте свои личные вещи, Петр Савельевич. На сдачу дел у вас ровно десять минут.

Сидорчук судорожно схватил бумагу, его толстые пальцы задрожали. Он долго вчитывался в строчки, шевеля губами, переводя взгляд с фиолетовой печати на мое ледяное лицо. Пытался найти в моих глазах подростковую неуверенность, но наткнулся на тяжелый взгляд человека, который в своей прошлой жизни банкротил и переформатировал заводы втрое крупнее этого.

— Как… как Воронов? — пробормотал он, бледнея. — Экстерном… Молодой специалист? Да вы что там, в Москве, совсем с ума сошли?! Мне три года до пенсии! Я тридцать лет в партии!

— Партийный билет оставите у секретаря, если аудит выявит недостачу сырья, — отрезал я, забирая у него приказ. — Толик, садись за стол. Начинаем первичный учет активов. Юра — бегом в цех, проверь состояние швейных машин и проводки. К трем часам дня мне нужен полный отчет по материально-технической базе.

Сидорчук, тяжело дыша и бормоча под нос проклятия в адрес «столичных выскочек», наспех сгреб в брезентовый портфель пару личных тетрадей, початую бутылку вина.

Несколько секунд молчал, потом неожиданно усмехнулся.

— Думаете, приехали из Москвы — и всё здесь сразу заработает?

— Нет.

— Тогда чего приехали? — Спросил, явно не ожидал такого ответа.

— Разобраться.

— Разбираться тут можно до пенсии, — буркнул он. — Ткань приходит с опозданием. Запчастей нет. Снабжение требует одно, план — другое. Главный инженер третий месяц пишет заявки на подшипники. Зарплату задерживают. Люди разбегаются. А сверху каждый месяц требуют отчёт, почему производство падает

Он говорил уже почти трезво. Видимо, фабрика была ему всё-таки не безразлична.

— Но, что-то работает?

— Люди работают. Пока ещё. — Сидорчук пожал плечами.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вот это и есть главное.

— Главное? — он горько усмехнулся. — Шестьдесят процентов оборудования можно списывать.

— Значит, остальные сорок процентов будем заставлять работать на сто.

— А люди?

— Людей не списывают вместе со станками.

Сидорчук смотрел на меня без раздражения, с долей любопытства.

— Посмотрим, сколько вы продержитесь, директор Воронов.

— Посмотрим, сколько продержится фабрика.

Он ничего не ответил и вышел. Я дождался, пока дверь закроется.

— Толик, — сказал я. — Найди мне его последние три годовых отчёта. И отдельно — ведомость по кадрам.

Теперь мне хотелось знать не только, что здесь сломано, я захотел понять, кто именно позволил этому сломаться.

Я подошел к окну. Во дворе фабрики Кремень как раз парковал наш серый «РАФик», из которого гуськом выходили бледные, но решительных девчонки-швеи с «Красного Вымпела». Наша производственная элита прибыла на новое место службы.

Я вышел во двор.

— Ну что, красавицы, добро пожаловать в социализм, — сказал я.

— А мы думали, на швейную фабрику, — хихикнула одна из девчонок.

— Это одно и то же. Просто социализм здесь пока слегка не доделан.

Девчонки захихикали, заметно расслабившись.

Я оглядел их. Усталые после дороги, в рабочих платьях и старых куртках, с сумками в руках. Ещё вчера они шили наши джинсы в «Солнечном», оглядываясь на каждый шум за воротами. Сегодня перед ними стояла настоящая фабрика.

— Слушайте внимательно, — сказал я уже серьёзно. — Никто вас здесь за красивые глаза держать не будет. Работа будет настоящая. Норма будет настоящая. За качество получите премию. Но и требования будут такие же.

— А кормить будут? — неожиданно спросила самая младшая.

Я посмотрел на неё. Повернулся к Кремню.

— А столовая здесь есть?

— Есть, — ответила Кремень. — Только говорят, там каша такая, что ложка стоит сама.

Девчонки опять засмеялись.

— И беляши будут? — донеслось из «РАФика».

— Будут, — пообещал я. — Если фабрика начнёт зарабатывать.

— А если не начнёт? — Опять спросили девчонки из «РАФика».

— Тогда будем шить лучше.

Я вернулся к крыльцу, под дружный щебет и смех за спиной.

Пожалуй, первое правило новой фабрики я только что придумал: рабочий должен хотя бы понимать, ради чего ему вставать утром

Через два часа Юра-Кулибин вернулся в кабинет. Лицо у него было черным от пыли, очки держались на честном слове, но взгляд горел привычным азартом.

— Георгий Николаевич, тут полнейший саботаж, — доложил он, бросая на стол ржавую шестеренку. — Станки пятидесятых годов, половина валов изношена, автоматика сдохла еще при Хрущеве. Ткань — обычный советский ситец и грубая бязь, джинсы из этого не сошьешь. Местные бабы-швеи работают по три часа в день, остальное время несуны тащат нитки и полотно метрами через дыру в заборе. План завален на двести процентов.

— Дыру в заборе заколотить сегодня же, Кремень займется, — я побарабанил пальцами по столу. — Ткань у нас есть — остаток денима и образцы в багажнике «Волги». Остальное Лев Петрович попробует провести через министерское снабжение. Обещал выделить по спецнакладным к пятнице. Юра, твоя задача — за три дня полностью перебрать главный раскройный конвейер. Ставь туда наши швейные валы и маховики, которые мы вывезли из Одинцово. Переводи фабрику на наши лекала.

Юра разложил на столе привезённые из Москвы детали, будто хирургические инструменты.

— Вот это ещё можно восстановить. Вот это придётся точить заново. А вот эти маховики лучше даже не трогать.

— Почему?

— Потому что они старше меня.

— Значит, найдём тебе помоложе.

Юра хмыкнул.

Я взял карандаш и развернул чистый лист.

— Смотрите. Мы не будем сразу пытаться переделать всю фабрику.

— Почему? — Толик придвинулся ближе.

— Потому что это самоубийство. У нас нет ни людей, ни оборудования, ни времени, чтобы за месяц превратить разваленное предприятие в современный комбинат.

Я нарисовал на бумаге несколько прямоугольников.

— Сначала выделяем один участок. Раскрой. Потом пошив. Потом отделка. Отлаживаем процесс на небольшой партии. Считаем расход ткани, время на операцию, процент брака. Только после этого увеличиваем объём.

— А остальные цеха?

— Пока работают по старому плану.

— А джинсы?

— Джинсы будут экспериментальной продукцией.

Я посмотрел на ребят.

— Мне не нужен красивый отчёт о перевыполнении плана. Мне нужна цифра себестоимости одной пары. Сколько ткани ушло. Сколько минут работы. Сколько брака. Сколько рублей мы потратили и сколько получили на выходе.

— Ты хочешь построить учёт как в нормальной фирме. — Толик довольно заулыбался.

— Именно.

— А если оборудование не потянет? — Спросил Юра глядя на схему.

— Тогда заставим его работать по частям.

— Вот это я понимаю. Начальство приехало. — Рассмеялся Толик.

Вчера мы прятали станки от милиции. Сегодня я собирался заставить государственную фабрику работать на нас открыто. Разница была только в одном. Теперь за каждый наш промах отвечать придётся не только мне.

— Сделаем, Гер, чего тут делать-то, железо оно и в Шуе железо, — кивнул Кулибин.

Я повернулся к Толику, который начал перебирал пыльные папки с финансовыми отчетами Сидорчука:

— Толик, что по кассе?

— Чистый нуль, Гер, — Шапошников поднял на меня испуганные глаза. — На счетах фабрики — сплошные долги. Зарплату рабочим не платили два месяца. Они потому и воруют, что жрать нечего. Если мы сейчас не выдадим им деньги, они нам устроят забастовку, и никакой министерский приказ их за станки не усадит.

Я открыл портфель и посмотрел на деньги.

Для человека из моего прошлого, это была не большая сумма. Здесь она выглядела иначе. Здесь за неё можно было купить не одну проблему, а сразу несколько.

— Сколько человек на фабрике?

Толик полез в ведомость.

— По штату сто восемьдесят четыре.

— Фактически?

— Сто сорок семь. Остальные либо в отпуске, либо болеют, либо уже уволились, но документы ещё не закрыли.

— Сколько нужно закрыть задолженности?

— Около двадцати семи тысяч.

Я быстро прикинул в уме.

— Хорошо. Закрываем. А остальные идут на запуск.

Я вытащил из портфеля прямо на стол три тугие, перевязанные резинками пачки сторублевых купюр. Тридцать тысяч рублей — почти весь наш московский капитал. В провинции 1977 года эти деньги обладали силой ядерного взрыва.

— Завтра утром объявляешь общий сбор коллектива. Выплачиваешь все долги по зарплате. А дальше вводим премирование за выполнение нормы без брака. Кто даёт результат — получает больше. Кто опаздывает, ворует или гонит брак — вылетает за ворота. Страх и живая копейка — лучшие инструменты модернизации советской промышленности. — По-современному это называлось бы KPI. Здесь это называлось премией за выполнение нормы.

Толик сглотнул, глядя на гору денег на столе, но спорить не решился. Он уже понимал, что обратного пути нет.

Я вышел на крыльцо заводоуправления. Вечернее солнце Шуи блекло светило сквозь тучи, окрашивая старые кирпичные корпуса в багровый цвет. На душе было глухое, хищное спокойствие рейдера, который только что захватил свой первый легальный государственный актив.

Контрразведка КГБ могла сколько угодно шмонать подвалы Одинцово, но здесь, в Ивановской области, под защитой министерских приказов Корнеева, мы разворачивали настоящее, промышленное производство дефицита.

Подпольный цех остался в Москве. Здесь всё было иначе: государственные стены, государственные станки, государственные деньги и моя команда. Теперь предстояло выяснить, чего из этого можно сделать больше — продукции или проблем.

Глава 29 Ломка кадров

К утру понедельника двадцать семь тысяч рублей, разложенные Толиком по ведомостям, сотворили на фабрике локальную революцию. Местные бабы-швеи, не видевшие живых денег с марта, выстроились у кассы плотной, гудящей толпой. Когда первая швея-многостаночница Нинка вышла из кабинета снабжения, прижимая к груди пачку новеньких хрустящих десяток и четвертных, по заводоуправлению пронесся глухой, восторженный вздох. Деньги платили. Честно, без обмана.

И это оказалось куда более сильным аргументом, чем все мои министерские бумаги вместе взятые. Женщины выходили из кассы, пересчитывали купюры прямо в коридоре, прятали деньги в кошельки, узлы и внутренние карманы пальто, а потом снова возвращались в цеха, чтобы рассказать соседке, сколько ей начислили. Кто-то ругался на бухгалтерию, кто-то удивлялся сумме, кто-то просто молча улыбался, будто боялся спугнуть случившееся. За несколько часов фабрика впервые за долгое время заговорила не о долгах, нехватке ткани и очередном обещании директора, а о заработке.

Я наблюдал за этим из окна кабинета и вдруг понял одну неприятную для прежнего руководства вещь. Людей здесь не нужно было убеждать в пользе социализма, капитализма или какого-нибудь очередного производственного почина. Им нужно было всего лишь заплатить за уже сделанную работу и объяснить, за что они получат следующие деньги. Всё остальное они прекрасно понимали сами.

Люда, проходившая мимо кабинета, остановилась и заглянула внутрь.

— Ничего себе, — сказала она. — Они уже между собой считают, кому сколько за следующую неделю выйдет.

— Пусть считают.

— А если привыкнут?

Я посмотрел на неё.

— К чему?

— К тому, что можно нормально получать.

— Вот это как раз я и хочу сделать привычкой.

Люда усмехнулась, но ничего не ответила. Она уже поняла то, до чего старое руководство, похоже, так и не додумалось: человек, которому платят вовремя, гораздо охотнее спрашивает, что именно он должен сделать для следующей выплаты.

В коридоре снова послышались голоса, кто-то засмеялся, хлопнула дверь кассы. Фабрика понемногу оживала, но вместе с этим я чувствовал приближение настоящего сопротивления. Деньги понравились рабочим. А вот начальникам, которые годами жили внутри старой схемы, они могли понравиться совсем по другой причине: теперь становилось ясно, что прежняя система не была единственно возможной.

И именно поэтому я решил начинать не с рабочих. Начинать нужно было с тех, кто привык объяснять рабочим, почему ничего нельзя изменить.

Но финансовое вливание — это лишь половина дела. Настоящая ломка началась в десять утра, когда я собрал в кабинете директора всю местную «элиту»: начальников трех цехов, главного технолога и заведующего складом готовой продукции.

Они пришли почти одновременно, но расселись так, будто каждый заранее выбрал себе место для отступления. Главный технолог сел ближе к окну, заведующий складом устроился у шкафа с папками, начальники цехов заняли стулья напротив стола. Никто не спешил начинать разговор. Они привыкли к другому порядку: директор говорит, они кивают, потом выходят и продолжают делать всё так, как делали до него.

Я специально выдержал паузу.

На столе лежали их старые отчёты. Планы, объяснительные, сведения о простоях, заявки на ткань, акты о поломках оборудования. Бумаги за последние месяцы складывались в довольно простую картину: ткани нет, оборудование старое, план невыполним, рабочие недовольны, денег нет, поэтому виноваты обстоятельства. При этом каждый следующий месяц удивительным образом подтверждал предыдущий.

— Сколько людей фактически работает в первом цехе? — спросил я.

Баранов пожал плечами.

— А тебе зачем?

— Мне интересно.

— Человек сто.

Главный технолог кашлянул.

— Девяносто семь по последней ведомости.

— А по табелю?

— Это примерно одно и то же.

Я перелистнул бумаги.

— Нет. Не одно и то же.

Никто не ответил.

За стеной работали машины, и этот звук неожиданно хорошо подчёркивал тишину в кабинете. На бумаге здесь числилось одно количество людей, в цехах было другое, а на станках в конкретный день оказывалось третье. Каждый давно научился жить с этой разницей и не задавать лишних вопросов.

— С сегодняшнего дня, — сказал я, — цифры будут совпадать. Сколько человек пришло, столько и работало. Сколько произвели, столько и записали. Что сломалось — фиксируем. Что украли — тоже фиксируем. Мне не нужны красивые отчёты. Мне нужны реальные.

Заведующий складом впервые поднял на меня глаза.

— А если реальность тебе не понравится?

— Тогда будем менять реальность.

Он опустил взгляд.

Мне уже было ясно: здесь сопротивляться будут не потому, что новая система плохая. Наоборот. Она была слишком простой. Если каждый метр ткани, каждый час работы и каждая готовая вещь начинали иметь конкретную цену, исчезало слишком много места для привычных объяснений.

Они сидели передо мной — хмурые, прожженные провинциальные чинуши среднего звена, привыкшие жить на левом распиле сурового полотна, списывании брака и вечном пьянстве с Сидорчуком. Старший мастер первого цеха, мужик с испитым лицом и тяжелыми кулаками по фамилии Баранов, смотрел на меня с откровенной, злобной издевкой. Мой чехословацкий костюм и молодое лицо девятнадцатилетнего Гоши Воронова вызывали у него чисто физическое отторжение.

— Значит так, товарищи начальники, — я положил руки на стол. Мой голос звучал сухо, ровно, как металлическая линейка. — Старые порядки на фабрике ликвидированы. По бумагам мы теперь — экспериментальная хозрасчетная площадка Главснабжения. С сегодняшнего дня вводится двухсменный график. Юра, — я кивнул на Кулибина, сидевшего по правую руку в чистом синем халате инженера, — перенастроил главный раскройный конвейер. Шить будем не уродливые рабочие брюки, а молодежные изделия по утверждённым министерством образцам. Ткань — суровый деним — поступает к пятнице по отдельной разнарядке министерства.

Баранов ухмыльнулся, шумно сплюнув прямо на крашеный пол кабинета:

— Слышь, директор… Ты нам тут свои московские сказки не пой. Какая двухсменка? Какая молодежная форма? Бабы у меня в цеху к двум часам дня уже по домам расходятся — у кого огороды, у кого коровы. А станки твои новые… Да они сломаются через час, там шестеренки сгнили при Сталине еще. Мы план как заваливали, так и будем заваливать, потому что нормы Госплана для этой дыры нереальные. И ты нам ничего не сделаешь. Попрешь меня — весь первый цех завтра на работу не выйдет. Понял, щегол?

Остальные начальники согласно закивали, пряча глаза. Это был классический саботаж старой рабочей аристократии, которая пыталась взять молодого назначенца «на пушку», испугать остановкой производства. В двадцать первом веке я таких «незаменимых» мастеров увольнял десятками за один день.

Я медленно поднялся со стула, оперся руками о край стола и посмотрел Баранову прямо в зрачки. Мой взгляд сорокавосьмилетнего рейдера буквально приколотил мастера к спинке стула. Ухмылка с его испитого лица сползла за секунду.

— Баранов, ты свободен, — тихо и отчетливо произнес я. — От работы отстранён.

— За что?!

— За отказ выполнять распоряжения администрации и угрозу остановить цех. Толик, — сказал я, не отводя взгляда от Баранова, — подними его табели за последний квартал, объяснительные и все акты по первому цеху. Особенно простои и случаи появления на работе в нетрезвом виде.

Я не собирался изображать из себя советского директора, который может одним росчерком пера лишить человека работы только потому, что тот ему не понравился. Мне нужна была фабрика, способная существовать без меня. А значит, каждый шаг должен был оставлять после себя бумажный след.

Баранов перестал ухмыляться.

— Объяснение напишешь сейчас. А дальше отдел кадров оформит всё как положено. Вслед за тобой идет заведующий складом. За левый вывоз ветоши через дыру в заборе, разбираться будем отдельно. Кто еще хочет порассуждать о коровах и огородах в рабочее время?

В кабинете повисла звенящая, ледяная тишина. Начальники цехов сидели бледные, втянув головы в плечи. Они поняли главное: этот бледный московский парень шутить не будет. За ним стоят министерские приказы, гора наличных денег и полная готовность калечить карьеры.

— Воронов, ты до вечера не доживешь, — глухо прорычал Баранов, вставая из-за стола. На его шее вздулись толстые вены. — Шуя — город маленький. Здесь пришлых не любят. Посмотрим, как ты свои штаны шить будешь, когда тебе башку проломят у ворот.

Он резко повернулся и вылетел из кабинета, грохнув дверью так, что штукатурка посыпалась со стены. Завскладом покорно поплелся за ним, утирая пот со лба.

Когда они вышли из кабинета, главный технолог долго смотрел на закрытую дверь.

— Вы думаете, он успокоится?

— Нет.

— Тогда зачем отпустили?

Я посмотрел на часы.

— Потому что он должен первым сделать ошибку. — Остальным — занять рабочие места, — спокойно скомандовал я оставшимся. — В час дня — запуск конвейера. Люда зайди. Это Люда с «Красного Вымпела» она будет старшим мастером вместо Баранова. За работу.

Люда ничего не сказала, только коротко кивнула. Но я видел, как изменились лица начальников. Ещё вчера она была для них обычной московской приезжей, одной из тех девчонок, которых прислали помочь с запуском. Теперь ей предстояло руководить людьми, среди которых некоторые работали на фабрике дольше, чем ей было лет.

— Есть возражения? — спросил я.

Никто не ответил.

Люда поднялась первой.

— Тогда я пойду познакомлюсь с коллективом.

— Не знакомиться, — остановил я её. — Посмотришь, кто действительно умеет работать. Завтра мне нужен список тех, на кого можно опереться.

— А если хорошие работницы окажутся среди тех, кого здесь привыкли считать ленивыми?

— Тогда особенно внимательно смотри на них.

Она улыбнулась.

— Поняла.

Когда Люда вышла, я на секунду задержал взгляд на закрывшейся двери. В Москве мы уже видели, как быстро меняется человек, если ему впервые дают не обещание, а ответственность. Здесь предстояло проверить это на всей фабрике.

Через полчаса из первого цеха донёсся шум. Сначала женщины переговаривались, потом кто-то громко рассмеялся, а следом раздался голос Люды, перекрывающий гул машин. Она уже объясняла местным швеям, что работать придётся иначе, но никто не собирается заставлять их бесплатно сидеть после смены.

Именно это мне и было нужно. Не страх.

Страх годится для того, чтобы человек один раз не полез куда не следует. Но производство на страхе долго не протянет. Мне требовалось другое — чтобы люди увидели связь между результатом и деньгами, а потом сами начали считать, сколько они могут заработать.

Старая система годами учила их обратному: сколько бы ты ни сделал, в конце месяца всё равно получишь примерно одно и то же. Я собирался сломать именно эту привычку.

Попытка переворота произошла ровно в девять вечера, когда над фабрикой спустились глухие Шуйские сумерки. Я выходил из главного корпуса вместе с Кулибиным и Толиком. У ворот заводоуправления, прямо под облупившимся фонарем, перегораживая выезд моей «Волге», стояли человек восемь. Местная шуйская шпана — парни в помятых кепках, драных спортивных куртках, с тяжелыми велосипедными цепями и штакетниками в руках. В центре этой гоп-компании, злорадно ухмыляясь, стоял уволенный Баранов.

— Ну что, директор, приехали? — крикнул один из хулиганов, лениво покручивая цепь на пальце. — Думал, в сказку попал? Снимай часы, пиджак свой импортный и бабки гони сюда, что в сейфе остались. А потом мы тебя в речке топить будем, чтоб швеек наших не мучил.

Толик рядом со мной мгновенно побелел и попытался спрятаться за мою спину, судорожно сжимая свой дипломат. Юра-Кулибин нащупал в кармане халата тяжелый гаечный ключ на тридцать два. Я даже рук из карманов брюк не вытащил. Спокойно посмотрел на эту толпу. Физиология Гоши Воронова выдала секундный страх, но мой разум остался ледяным. Логистика силовой защиты у нас была просчитана еще на автостанции

Я не сомневался, что после утреннего разговора Баранов попытается что-нибудь устроить. Вопрос был только в том, насколько быстро он найдёт желающих сделать за него грязную работу. Поэтому ещё днём я попросил Толика не убирать деньги далеко и не оставлять кабинет без присмотра, а Кремню с Боксером велел держаться поблизости до конца запуска.

Они не задавали лишних вопросов. Кремень только посмотрел на меня своим тяжёлым взглядом и спросил:

— Если полезут?

— Не убивать. Мне нужны рабочие руки, а не трупы под воротами.

Боксер усмехнулся.

— Понял.

— И без самодеятельности. Если их больше — не геройствуем. Вырубили тех, кто лезет первым, остальных отпустили.

Я прекрасно понимал, что в провинциальном городе конфликт с директором фабрики не закончится одной служебной запиской. Баранов потерял место, влияние и привычную возможность решать вопросы через тех, кто годами ходил к нему за тканью, спиртным или мелкими услугами. Для него я был не просто мальчишкой, которого прислали из Москвы. Я был человеком, который доказал рабочим, что деньги можно платить вовремя, а значит, одновременно показал, что прежние хозяева их положения вовсе не были незаменимыми.

Я остановился.

— Кремень, Боксер. Работаем по второму профилю, — негромко сказал я, не оборачиваясь. Из темноты за спинами хулиганов, со стороны серого «РАФика», бесшумно выкатились две массивные фигуры. Кремень и Боксер шли ровно, без спешки. В руках у Кремня был тот самый тяжелый кожаный ремень с литой бляхой, а Боксер лениво разминал пальцы, хрустя суставами. Местная шпана даже не успела понять, откуда прилетел удар.

Боксер включился первым. Его правый прямой был настолько молниеносным, что парень с велосипедной цепью просто сложился пополам, глухо кхекнул и рухнул лицом в майскую грязь. Кремень с размаху приложил бляхой ремня по плечу второго хулигана — раздался сухой хруст, крик, и штакетник вывалился из его пальцев.

— Ах вы, суки московские! — взревел Баранов, бросаясь на Кремня, но борец-классик просто сделал техничный проход в торс, поднял стокилограммового мастера над головой и с силой вколотил его спиной в капот старого сломанного трактора. Металл жалобно звякнул, Баранов выдохнул воздух вместе с остатками плодово-ягодного вина и сполз по колесу в траву, теряя сознание.

Оставшиеся пятеро хулиганов, увидев, как двое московских парней за пятнадцать секунд профессионально раскидали их вожаков, побросали цепи и бросились врассыпную через дыру в заборе, растворяясь в темноте шуйских переулков.

На площадке перед крыльцом осталось лежать трое. Кремень спокойно наматывал ремень обратно на руку, а Боксер вытирал сбитые костяшки носовым платком.

Я медленно подошел к стонущему у трактора Баранову. Наклонился, схватил его за шиворот помятого пиджака и приподнял, заставив посмотреть на меня.

— Баранов, слушай меня сюда очень внимательно, — тихо, произнес я, глядя ему прямо в мутные глаза. — Шуя — город действительно маленький. И если завтра утром на фабрике пропадет хоть один метр ниток, или хоть одна баба не выйдет на смену… Кремень приедет к тебе домой. И твои ноги больше никогда не смогут ходить по этой земле. Ты меня понял, саботажник?

Мастер судорожно кивнул, сплевывая кровь на колесо трактора.

— А теперь — пошел вон отсюда. Чтобы духу твоего здесь не было.

Я отпустил его, повернулся к Толику и Юре. Наш тыл был зачищен. Местная оппозиция сломана окончательно и физически, и юридически.

Мы вернулись в цех. Там, под присмотром Люды, конвейер работал как швейцарские часы. Старые швейные машины класса «322», модернизированные маховиками Кулибина, глухо и ритмично ухали в ночной тишине. Шесть наших самых первых, московских девчонок вели за собой местных швей, задавая бешеный, столичный темп работы.

Я подошел к швейному станку. Из-под иглы Кати вышла первая готовая пара. Первые легальные государственные джинсы сошли с конвейера швейной фабрики в Шуе. Сине-серый плотный деним, идеальная двойная оранжевая строчка, тяжелые медные заклепки от Кулибина на карманах. И на правом заднем кармане — новенькая, пахнущая свежей гарью кожаная нашивка «VORONOFF».

Глава 30 Контуры империи

К концу августа Шуя сдалась. Не по щелчку конечно. Так, не могло случиться, чтобы фабрика капитулировала за одну ночь. Но факт остаётся фактом: на календаре в моём кабинете был август семьдесят седьмого. Рядом с фиалкой на подоконнике, уже третий день стояла чашка недопитого чая, вылить которой у меня банально не доходили руки. Я задал такой ритм этой фабрике, что мы точно обгоняли плановую экономику Союза. Насколько именно — не скажу, точных расчётов никто не вёл. Да и не до того было.

Первые дни я пытался тянуть всё сам. Высчитывал сколько ткани ушло на раскрой, сколько деталей вернулось из-за брака. Проверял, кто явился к началу смены, а кто в очередной раз решил, что директорская дверь достаточно далеко от его рабочего места. К концу недели понял — схожу с ума. Нужно выстраивать систему.

Каждый участок получил простые инструкции. Никакой высшей математики. Люда держала цеха: раскрой, пошив, приёмка, брак, перерасход материала. Кулибин — оборудование, Толик сводил деньги. За собой я оставил только то, что реально требовало немедленного вмешательства.

И вдруг выяснилась удивительная вещь — фабрика далеко, не дохлая. Просто нереально запущенная. Чуть мозги не свернул, перелопатив горы чужих цифр и отчётов, пока понял.

Первым делом — наладили снабжение. Постепенно убрали простои и заставили оборудование работать по графику. Цифры — начали расти. Уверенно ползли вверх сами. Не за одну ночь, как любят описывать в газетах трудовые подвиги. Я однажды впечатлившись слоганом, купил одну в ларьке у проходной. В общем, не так как в газете, а постепенно. Неделя за неделей. Сначала, мы перестали терять то, что имеем. Начали постепенно больше выпускать и только потом прибавлять.

Самой большой неожиданностью, оказались люди. Те женщины, которые раньше бежали из цехов задолго до конца рабочей смены, теперь спорили между собой, кто берёт лишнюю смену. Они, не полюбили трудовую дисциплину, никакого волшебства. Просто увидели ведомость с премиями и поняли: можно заработать больше, если реально работать. Теперь, распробовавшие вкус живой копейки по новой системе премирования, которую мы сами утвердили, они забыли про огороды.

Люди — это показатель, а не какие-то красивые цифры в отчёте. Мы не занимались чудесами. Мы просто перестали мешать людям работать.

Изменения, которые произошли за эти несколько недель, казались местным чинушам почти фантастикой.

Юра-Кулибин со своей бригадой слесарей — перебрал все три цеха. Умирающие станки, получив новые маховики и шестерёнки от великов «Старт-Шоссе», перестали капризничать. Цеха, как и положено теперь работали в две смены, оборудование не простаивало. Да, брак не исчез совсем. Но он перестал быть той хронической, чёрной дырой, в которую раньше утекали ткань и время. Люда с «Красного Вымпела» оказалась прирождённым бригадиром. Дисциплину она держала жёстко: за появление на работе в нетрезвом виде — нарушение, без разговоров.

Больше всего с оборудованием возился Кулибин. Мог провести возле старой машины полдня, разобрать её почти до последнего винта, что-то выточить, подогнать, заменить изношенную деталь. Потом несколько минут смотреть на результат с таким лицом, будто лично договорился с механизмом о перемирии.

— Юр, — спросил я его однажды, застав в третьем цеху, — сколько она ещё проживёт? Твой диагноз?

— Если не будешь заставлять её делать то, чего она не умеет — долго. — Сказал он, вытирая руки измазанные по локоть в машинное масло.

— А если буду?

Кулибин помолчал, прищурившись посмотрел куда-то мимо меня.

— Тогда лечить придётся чаще, — сказал. И, кажется, не шутил.

Я засмеялся. Он — нет, только хмыкнул и полез обратно под кожух машины.

За всей этой вознёй стояла серьёзная работа. Мы прорабатывали узкие места, переставляли машины, меняли порядок операций. Люда следила, чтобы готовое изделие не возвращалось на предыдущий участок из-за одной криво прошитой детали. Мы ввели повторную проверку брака. Раньше всё было просто. Списали на плохую ткань и забыли.

И вот спустя несколько недель цифры начинали выглядеть прилично.

— Вот сейчас Гер, это уже похоже на производство, — сказал Толик, протягивая мне очередную ведомость.

— Похоже, — кивнул я. — Только выдержат ли работники темп? Но и останавливаться нам, никак нельзя. Если мы чуть ослабим хватку — старые привычки вернутся мгновенно. Быстрее, чем мы от них избавлялись.

За каждым нашим действием, теперь стояла бумага.

Если бы Толик мог, он бы даже воздух заверил печатью. Заявка на ткань, вот — бумага с печатью. Разнарядки, имеется — официальный документ. Акты, ведомости и сметы у нас были на всё. Расчёт зарплат и премий, отчёт по хозяйственному участку — бумага, бумага, бумага. Стопка на моём столе росла намного быстрее, чем я успевал её разгребать.

Раньше, все эти бумажки казались бесконечной бюрократической трясиной. Теперь же я смотрел на них по-другому. Бумага в советской системе, не всегда была тормозом. Она всё чаще и чаще становилась щитом.

— Герман Николаевич, ты хоть половину этого, прочитал? — Спросил Толик усмехнувшись, застав меня за тем, что я тщательно подравниваю стопку руками, не открывая.

— Конечно читаю. Но только то, что важно.

— А остальное?

— Я уверен, что ты читал. Главное, я знаю, что это наша защита, Толик. Если нужный приказ есть в этой папке и если цифры сходятся... Да ещё и если подпись стоит там где нужно, то предприятие сразу становится другим существом. Его уже, не прихлопнешь из-за крика районного начальника или кляузы бывшего директора.

Толик посмотрел на меня как-то странно. Но больше ничего, не спрашивал.

По всем отчётам я больше не числился дельцом из Одинцово. Я был руководителем экспериментальной молодёжной площадки. Наша эта самая площадка, стремительно укрепляла позиции.

— Герман Николаевич, баланс подбит копейка в копейку, — Толик аккуратно положил поверх ведомости свой кожаный дипломат. Прежнего суетливого студента в нём уже не было — очки почти всегда сидели ровно. Провинция сделала из него классного, всегда собранного финансового директора, с деловым подходом. — Вчера вечером у нас приняли последнюю партию на оптовом складе в Иваново. Ровно тысяча пар джинсов «Voronoff». Все бирки на месте, заклёпки тоже.

— Рассчитались?

— Полностью. Основное — через расчётный счёт базы, всё чин по чину. — Толик чуть замялся, поправил очки. — Остальное — не спрашивай как, вот, у меня в дипломате.

Я открыл портфель. Внутри плотными столбиками лежали новенькие сторублёвые и пятидесятирублёвые купюры. Наша чистая прибыль. Сумасшедшая сумма для СССР семьдесят седьмого года.

Мне определённо начинала нравиться эта система. Не бюрократия — её я по-прежнему ненавидел всей душой. Но принцип начал понимать. Вот эта огромная, неповоротливая, государственная машина, если правильно вставить рычаг, давит с такой силой, которая ни одному частнику и не снилась. Главное — оказаться с правильной стороны бумаги.

Толик помолчал, потом достал из дипломата расчёт и развернул его передо мной.

— Это прибыль предприятия, — предупредил он, не поднимая глаз от бумаги. — Пока.

— Знаю.

— Просто решил напомнить. — Толик наконец посмотрел на меня, поправил очки — привычка, от которой он так и не избавился, хоть манеры у него теперь были совсем не студенческие.

— Правильно сделал, что напомнил, — я забрал у него листок, не глядя толком на цифры.

Он постучал пальцем по последней строке.

— Гера, посмотри, вот эта сумма останется в распоряжении фабрики. Сначала расчёты с поставщиками, выплата зарплат и премий. Ещё несколько обязательных платежей. А вот этот остаток пойдёт дальше в оборот. Часть можем направить на оборудование, если получим разрешение. Иначе через месяц будем сидеть без ткани и ругаться на Госснаб.

В прежней жизни я всегда считал прибыль своей. Если компания моя — деньги тоже. Я покупал активы. Здесь же, всё иначе, мне пришлось учиться другому. Я мог управлять деньгами, заставлять их работать, добиваться финансирования и новых полномочий, но владельцем оставалось государство. И вот это чужое, государственное, нужно заставить работать так, будто оно моё.

Прибыль, не нужно прятать, вот где парадокс. Её можно было показать. Если фабрика зарабатывает — это аргумент. Если производство росло — появлялось основание требовать оборудование. Если план выполняется — можно просить больше сырья.

Voronoff впервые вышел за пределы Шуи. Не всесоюзный рынок, нет, куда там — но уже и не подпольная партия для золотой молодёжи.

Огромную дыру на рынке мы заполнили качественным товаром. Система проглотила его, почти не поперхнувшись. Почти.

Дверь скрипнула. Петлю давно нужно было смазать, всё забываю сказать Кулибину.

Вошла Татьяна, вот она за этот месяц изменилась сильнее всех, пожалуй.

В Москве она была единственной, любимой дочерью замминистра. Двери для неё открывались прежде, чем Танечка поднимала руку, чтобы постучать. Здесь другое дело. Тут нет любимого папочки, тут есть я.

— Где мне взять стулья для клуба Гер? — спросила меня растерянно в первую неделю после приезда.

— В сельсовет обратись.

— Обращалась. Сказали — после трёх писем и двух согласований.

Я тогда только плечами пожал. Три письма, по-божески, между прочим — бывало и хуже.

Сначала злилась страшно. Помню, хлопнула дверью так, что со стены слетела какая-то грамота. Пару раз — ревела. Один раз била посуду, дня через три после приезда. Потом втянулась. Списки, звонки, выступления, вечное «застряло между районом и областью». Я иногда смотрел на неё и не узнавал. Где та московская избалованная девчонка, которую, казалось, я знал наизусть.

— Тань, ты добровольно превратилась в чиновницу, — сказал я как-то вечером.

— Нет, — она не сразу ответила, что-то дописывала в блокноте. — В человека, который умеет заставлять чиновников работать. Это разные вещи, Гера.

Мы долго смеялись тогда.

Сейчас она стояла у двери кабинета — в простом ситцевом платье, со строгой причёской, — и смотрела на меня тем, старым, испуганным взглядом. Я занервничал. Мы расслабились немного, начали привыкать что здесь у нас всё получается.

— Гера, там у ворот… — тихо сказала она. — Серая «Волга». Кто-то приехал из Москвы. Я боюсь Гер. Что-то случилось?

Я медленно закрыл портфель, убрал его в сейф. Слушая приближающиеся уверенные шаги, поправил лацканы чехословацкого пиджака.

Дверь распахнулась — на пороге стоял мужчина в безупречном стальном костюме. Майор КГБ Литвинов. Колючий, холодный взгляд человека, который снова почувствовал себя уверенно на Лубянке. За его спиной маячил Кремень. Литвинов махнул рукой — борец остался в коридоре.

— Ну, здравствуй, Красный Директор. — Прошёл через кабинет, сел без приглашения, поставил на стол, тяжёлый портфель. — Наделал ты шуму в Одинцово.

— Было дело.

— Третий главк до сих пор подвалы санатория прочёсывает. Ищут твои мифические блоки.

— И как, нашли?

— Корнеев вовремя, всё по бумагам провёл. Это закрыло тему. Чисто сработано, признаю. — Сказал, не улыбаясь.

— Спасибо за оценку, Лев Михайлович, — ответил я, откидываясь на спинку кресла. — Какими судьбами в нашей глуши? ОБХСС опять наводки шлёт?

— ОБХСС теперь тебе обувь чистить будет, если прикажу. — Майор едва заметно усмехнулся, открыл портфель, вытащил плотный белый конверт с пятью сургучными печатями. Штамп на конверте — «ЦК КПСС. Секретный сектор». Литвинов подвинул конверт по столу, не спуская с меня глаз. — Ставки выросли, Георгий. Твои джинсы попали на стол к одному очень высокому товарищу на Старой площади. Впечатлились. И тканью, и тем, как ты хозрасчёт в Шуе поставил.

После пары секунд молчания, продолжил.

— Тут такое дело Георгий. Наверху решили, что через твоё производство можно получить экспортную выручку.

Я прищурился глядя на сургучные печати. Внутри просыпался знакомый, мой любимый азарт.

— Что внутри, майор?

— Постановление Совета Министров, — сказал Литвинов. — Твоей фабрике присваивают новый, экспериментальный статус.

— И что это значит на практике?

— Часть продукции — на экспорт. Под присмотром Комитета. Часть — в олимпийские фонды.

— А министр тут при чём?

— Ждёт тебя в пятницу. Закрытый доклад. — Литвинов помолчал, взвешивая, что стоит говорить, а что нет. — Выходишь на международный уровень, Воронов. Но и спрос теперь будет другой. Не как с директора провинциальной фабрики.

— А если завалю?

— Из-под земли достанем, — сказал он, и почему-то стало ясно, что это не просто фигура речи.

Майор поднялся, направился к двери, застёгивая пуговицы. У двери обернулся.

— Собирай вещи, Директор. Завтра утром твоя чёрная «Волга» должна стоять у министерства в Москве.

Я остался один. За окном садилось солнце, цепляясь за кроны сосен. Я уже заметил, что закатные лучи окрашивают стены наших корпусов в красивый, тускло-золотой. Хотя кирпич был обычный, грязно-красный.

Спустился в цех. Толик и Кулибин стояли у верстака и ждали, что я скажу. Татьяна взяла меня за руку тёплой ладонью.

Да ребят. Разгром подполья, предательство Власова, провинциальная ломка. Нет смысла перечислять всё. Но «Voronoff» выжил, врос в систему, что теперь она сама тащит нас наверх. Шуя была экспериментом. Теперь этим экспериментом заинтересовалась Москва. Что это значит на самом деле — я пока не знаю.

Конец Первого тома.