Канцелярская крыса. Тени Белокаменска

Глава 1

Я стояла на ступенях монастырского приюта Святой Варвары и пересчитывала мелочь в кармане. Медяки грели ладонь, но грели плохо. Как и солнце, которое пыталось пробиться сквозь плотную пелену белокаменского тумана.

Девятнадцать лет. Ровно столько я прожила под крылом этой обители. Теперь же крыло расправлялось, выталкивая меня наружу, в мир, где нет наказа за провинность в виде стояния в углу на гречке, но есть тысяча других законов, за которые карают уже не игуменья, а Опричный Приказ.

— Аглая, ты опять стоишь столбом? — голос старшей сестры Матроны прозвучал за спиной резко, как удар хлыстом. — Расписание практики разве не висит на доске? Опоздаешь на первое место — и будешь до конца жизни переписывать протоколы в подвале.

Я сжала монеты так, что они впились в кожу. Она права. Но почему-то так хотелось остановить этот миг. Последний миг, когда ты принадлежишь хоть какому-то месту.

В приюте меня не любили, но я привыкла. У тех, у кого в роду течет магия, спина прямая, а взгляд чистый.

У таких, как я, спина сутулая, а во взгляде — вечный вопрос: «Зачем ты вообще родилась?».

Я шагнула вниз, и туман сомкнулся за моей спиной, отрезая прошлое.

Белокаменск шумел. Кареты на магической тяге бесшумно скользили по брусчатке, их кузова переливались перламутром. Экипажи из тряпья и дерева, запряженные уставшими кобылами, жались к обочинам, пропуская господ.

Золотые буквы на вывесках ювелирных лавок, блеск витрин, запах свежей выпечки из пекарен для благородных — и тут же, в подворотне, вонь сырости и кислой капусты.

Мир делился на две половины: для тех, у кого есть Дар, и для тех, кто служит им в качестве фона.

Наставница по канцелярским наукам учила нас:

— Твоё место — за бумагой, Аглая. Бумага не требует магии, лишь терпения. И если ты будешь хорошо писать, то, возможно, когда-нибудь тебя возьмут писарем к графскому дому. Будешь есть не раз в день, а два.

Радужная перспектива.

Я добралась до Опричного Приказа — мрачного здания из серого кирпича, напоминающего тюремный замок. Окна — узкие бойницы. На воротах выгравирован герб империи: двуглавый орел, сжимающий в когтях не скипетр и державу, а череп и песочные часы.

— Документы, — охранник на входе даже не посмотрел на меня.

Я протянула бумагу. Он взвесил ее на ладони, словно определяя ценность, и брезгливо кивнул.

— Вторая дверь налево. Будешь у писарей. Не вздумай совать нос в кабинеты старших приставов.

Внутри царил полумрак. Слышно было только, как скрипят перья и гудит магический светильник на потолке. Меня встретил высокий худой мужчина с лицом, похожим на стиральную доску. Он окинул меня взглядом, оценил поношенную форму (которую я ушивала трижды), стоптанные башмаки и выдал:

— Сирота из приюта? Безродная?

— Аглая, — представилась я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Мне всё равно, как тебя зовут. Сядешь в дальний угол. Будешь переписывать отказные материалы по кражам из подвалов. За неделю сдашь пятьсот страниц. Не сдашь — вычтут из пособия на жилье.

Он ткнул пальцем в кипу ветхих, пахнущих плесенью папок. Я вздохнула, взяла перо, обмакнула в чернила.

Вот так началась моя взрослая жизнь. С запаха чернил и шелеста бумаги, который должен был длиться вечность.

Комната, которую я сняла (потому что на большее пособия не хватало), находилась в подвальном этаже старого дома у Черного Моста. Хозяйка, бабка Анфиса, сдавала угол загородкой из тряпок.

Она была странной. Вечно сутулая, в засаленном платке, она постоянно бормотала что-то под нос, перебирая сушеные коренья у себя на кухне. Я знала, что она варит запретные снадобья. Запах сухой полыни и еще чего-то едкого смешивался с запахом плесени.

Но я молчала. Мне было страшно. Страшно, что за ней придут. А если придут? Меня тоже отправят на каторгу, а там даже бумаги не будет.

Я старалась не пересекаться с ней. Приходила ночевать, молча пила чай из ржавой кружки и утыкалась лицом в стену.

Но в ту ночь, когда я вернулась из Приказа с ноющей спиной и мозолями на пальцах, бабка Анфиса вдруг остановилась, глядя на меня мутным глазом.

— Эх, девка, — прошамкала она. — Ты ж не простая. Запах у тебя… глубокий. Туманный. Словно в тебе дыра, а в той дыре кто-то шевелится.

Я вздрогнула.

— Вы о чем, бабушка?

Она засмеялась громким смехом, потрясла перед моим носом связкой сухих грибов и ушла в свою каморку, хлопнув дверью.

Я легла на жесткий топчан, пытаясь уснуть.

Белокаменск за окном выл ветром. Где-то во мраке брехали собаки.

А потом я услышала шорох.

Тихий, словно кто-то проводит сухой веткой по камню.

Он доносился из угла комнаты, там, где висела старая икона. Я подскочила, дрожащей рукой чиркнула спичкой. В тусклом свете я увидела его.

Существо.

Оно было похоже на клубок тумана, в котором угадывались очертания маленького, скрюченного человечка. Серые пальцы, длинные, как нитки, тянулись ко мне. Глаз не было, но я чувствовала — оно смотрит.

Я хотела закричать, но в горле застыл ком. Я слышала пульс в висках. Я видела, как оно медленно, по-паучьи, сползает по стене.

Но… оно не нападало.

Оно просто сидело в углу и шевелило своими нитяными пальцами.

Я сжала кулак, пытаясь заставить себя успокоиться.

Это просто сон. Это усталость.

Но шорох усилился.

И вдруг — внутри меня что-то щелкнуло. Не в голове. Глубже. Там, где, как говорила бабка Анфиса, была «дыра».

Я мысленно, почти неосознанно, крикнула ему: «Замри!».

И существо замерло.

Оно сжалось в крошечный серый шарик и зависло в воздухе.

Я сидела на кровати, в темноте, и смотрела на этот шарик, не в силах отвести взгляд. Мои пальцы дрожали. Я поняла, что я ощущаю его. Ощущаю, как в нем пульсирует что-то — холодное, голодное, и полностью подчиненное мне.

Я только что взяла под контроль Мглистого. Шороха.

Ту самую нечисть, которой по законам Империи не должно быть на улицах, а если она есть — ее положено уничтожать магией Светлого Полка.

Я сглотнула.

Если об этом узнают... меня не просто отправят в подвал. Меня посадят в клетку из меди, как диковинного зверя. Или того хуже — сотрут мою сущность, как неудавшийся чертеж.

Я приказала Шороху в туманной форме:

— Уйди. В щель. Спрячься.

И он исчез, словно растворяясь в деревянной панели стены.

Я просидела до утра, глядя в одну точку. В голове крутилось одно. Это ненормально, у меня нет магии, мне все это просто приснилось.

Первая неделя в Опричном Приказе стала моим личным чистилищем. Я переписала около трехсот отказных материалов, и мои пальцы превратились в сухие сучки, вечно сжимающие перо.

Сослуживцы — такие же безродные писцы и писари — косились на меня с неприкрытой брезгливостью. Я была новенькой, а значит, самой слабой.

— Эй, приютская, — окликнул меня парень с жидкой рыжей бородкой, проверяющий мои бумаги. — Ты цифру "три" пишешь с петлей. Так нельзя. У нас тут имперские стандарты. Переделывай.

Я сжала перо, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна. Нет, не гнев. Тогда я еще не знала, что это такое. Это было что-то похожее на… эхо. Словно где-то в глубине меня — там, где прятался тот Шорох — кто-то болезненно сжался и зашипел.

— Я перепишу, — тихо сказала я, склоняя голову.

Запах чернил смешивался с запахом моей собственной усталости. Я почти не спала.

Каждую ночь я просыпалась от шорохов. Теперь я знала, что это не грызуны. Это Мглистые. Они приходили ко мне. Сначала один, потом второй. Они вылезали из трещин в стенах, из-под половиц, из темных углов подвала, где я снимала угол. Я боялась их. Боялась, что кто-то увидит. Но с каждым днем страх уступал место другому чувству — удивлению.

Я могла ими управлять.

Я чувствовала их, как чувствуют кончики собственных пальцев. Они были холодными, голодными, но послушными. Я приказывала им спрятаться, и они сжимались до размеров пылинки, забиваясь в щели. Я чувствовала, как они смотрят на меня — не глазами, а своим туманным нутром. И в этом взгляде было уважение, смешанное со страхом.

Они меня боялись.

Но утром я снова становилась тихой Аглаей из приюта, переписывающей чужие ошибки.

На четвертый день, когда солнце залило Белокаменск своим болезненно-желтым светом, пробившись сквозь туман, в нашу канцелярию вошел он.

— Мне нужна помощь. Там наверху завал, а бумаги надо разобрать за сегодня. — Голос был низким, хрипловатым, с заметной усталостью.

Я подняла голову.

Передо мной стоял старик. Нет, не старик — пожилой мужчина. Лет пятидесяти, с густыми седыми бакенбардами, которые по моде прошлого века спускались до воротника его черного сюртука.

Вместо обычного форменного мундира пристава он носил потертый плащ, весь в мелких дырочках — похоже, от кислоты или химикатов. В глазах его, светло-серых, почти прозрачных, светилась какая-то ироничная усмешка.

— Венедикт Кузьмич, — представился он, обращаясь к надзирателю. — Из особого отдела. Мне нужен помощник на неделю.

Надзиратель замялся.

— Господин пристав, у нас тут все заняты. А эта… — он кивнул в мою сторону, — она только новенькая, необученная.

Венедикт Кузьмич перевел на меня взгляд. На секунду мне показалось, что он видит меня насквозь, слышит биение моего сердца, которое колотилось как бешеное. Он улыбнулся — уголками губ, едва заметно.

— Она как раз мне и нужна. Молодая, глазастая, не замыленная рутина. — Он протянул руку. — Пошли, милая. Покажешь, как умеешь писать протоколы.

Я осторожно взяла его сухую, теплую ладонь и поднялась. Внутри все дрожало. Но не от страха. От надежды.

Магазин "Скиф" находился на главной улице Белокаменска, Царском Пути. Это было роскошное здание с огромными витринами, в которых обычно сверкали золото и самоцветы.

Сейчас там было пусто.

Мы стояли у разбитой двери. Стекла лежали на тротуаре, переливаясь в свете утренней зари. Внутри царил хаос. Витрины были пусты, пол усеян осколками, а воздух пах озоном — так пахнет магия после мощного выброса.

— Гляди сюда, — сказал Венедикт Кузьмич, опускаясь на корточки и указывая пальцем на пол. — Видишь?

Я подошла ближе. На полу, среди осколков стекла, лежали следы. Но не человеческие. Они были похожи на ожоги — черные, дымящиеся пятна в форме человеческих ступней.

— Я видел такие только раз, — пробормотал пристав, почесывая затылок. — Тридцать лет назад. Это не работа людей.

Я сглотнула. Внутри меня — там, где прятался мой собственный Шорох — что-то встрепенулось. Оно чувствовало чужое присутствие.

— Мглистые? — вырвалось у меня шепотом.

Венедикт Кузьмич резко обернулся и посмотрел на меня с новым выражением лица. Он больше не улыбался. В его глазах застыла пристальная, цепкая настороженность.

— Откуда ты знаешь такие слова, девушка? — тихо спросил он.

Я замерла. Вот оно. Мгновение, которое может разрушить мою хрупкую жизнь. Сказать правду? Я не знала, кто он. Он мог быть добрым, а мог быть агентом Императорской Канцелярии по борьбе с запретными сущностями.

— В приюте… рассказывали, — выдавила я. — Старшие девочки пугали нас байками. Говорили, по ночам к детям приходят.

Венедикт Кузьмич усмехнулся, но глаза его остались серьезными.

— Да, байки. Хорошие байки. — Он покачал головой. — А дело — вот оно. Кто-то использовал Мглистого. Причем такого, который способен переносить тяжести. Это не просто "Шорох”. Это что-то сильнее.

Мы прошли внутрь. Я старалась не смотреть на тени, но чувствовала — везде. Везде, куда падал слабый утренний свет, в углах, под прилавками прятались крошечные сгустки тумана. Они дрожали. Они боялись.

А потом я увидела его.

У дальней стены, за перевернутым стулом, сидел сгусток темноты. Он был больше остальных, размером с крупную собаку. Он имел очертания человека, но без лица — одна сглаженная форма, как статуя, вырезанная из дыма. Его руки были покрыты черными чешуйками, которые медленно двигались, переливаясь.

— Это Лик, — сказал Венедикт Кузьмич, не подходя ближе. — Среднее звено. Он не причинит вреда, пока мы его не тронем. Он просто охраняет то, что здесь осталось.

И в этот момент Лик повернулся ко мне.

Он не имел глаз, но я знала — он смотрит. Он смотрел именно на меня.

А потом я услышала внутри себя его голос. Это было не слово, а ощущение: ледяной страх, который он излучал. И в этом страхе была просьба.

“Освободи”.

Я вздрогнула. Пальцы сжались в кулаки.

— Что с тобой? — спросил Венедикт Кузьмич, подходя ближе. — Ты побледнела как полотно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент услышала шаги на улице.

В дверях стоял высокий мужчина в белоснежном мундире с золотыми погонами. На груди сверкал родовой герб — Императорский. Его глаза были холодными, как сталь.

— Пристав Кузьмич? — голос его звенел в тишине. — По приказу Его Императорского Величества, дело "Скифа" передается в особый отдел Канцелярии. Прошу вас покинуть помещение.

Я видела, как побледнел Венедикт Кузьмич. Он медленно выпрямился, поправил свой потертый плащ и кивнул.

— Слушаюсь, господин полковник.

Я стояла рядом, не дыша. Лик за моей спиной бесшумно таял, растворяясь в тени.

Но я знала. Я знала, что он не ушел. Он спрятался. И он ждет моего приказа.

Когда мы вышли на улицу, Венедикт Кузьмич взял меня за локоть и отвел в сторону.

— Запомни, Аглая, — сказал он, глядя мне в глаза. — В этом городе все следят за всеми. Но иногда слепые могут видеть там, где зрячие слепы. — Он достал из кармана помятую визитку и протянул мне. — Завтра в восемь вечера зайди в чайную "У Вдовы". Не говори никому. Приходи одна.

Я взяла визитку дрожащими руками.

— Господин пристав… я…

— Я знаю, что ты видела, — перебил он. — И я знаю, что ты чувствуешь. Приходи. У нас будет о чем поговорить.

Он развернулся и пошел по брусчатке, исчезая в тумане, который тут же сгустился, затягивая утренний Белокаменск.

Я стояла одна, сжимая визитку в руке, и в груди у меня билось сердце.

Следующий день тянулся, как резиновый. Я переписывала бумаги, но видела перед собой только то, что произошло в магазине.

Лик. Его безликое лицо.

И тот момент, когда он посмотрел на меня. Внутри, где-то в глубине, мой собственный Шорох беспокойно ворочался. Он будто чувствовал чужое присутствие — сильное, опасное.

Я хотела рассказать кому-то.

Но кому? Бабке Анфисе? Она только усмехнется и скажет:

— Ты, девка, с ума сошла.

Начальству? Меня сразу же упекут в лечебницу для одержимых.

Оставался только один вариант — та самая визитка, которую я спрятала в кармане форменного платья. Я то и дело касалась ее, проверяя, на месте ли она. Бумага была шершавой, с тиснением:

"Вдовий переулок, 13. Чайная".

Когда пробило семь вечера, я оставила на столе стопку переписанных бумаг и тихо выскользнула из Приказа.

Туман уже клубился по улицам, делая их зыбкими и нереальными. Фонари зажглись магическим огнем — холодным, голубоватым. Такие огни ставили только в центре. На окраинах, где я жила, люди жгли керосиновые лампы. Так было дешевле.

Я шла по Царскому Пути, стараясь не смотреть на витрины. В одной из них я заметила свое отражение. Худое лицо, темные круги под глазами, волосы, выбившиеся из пучка. Я выглядела как чужая среди этого великолепия.

Вдовий переулок оказался узким, как щель. Он прятался между двух высоких домов, фасады которых были украшены лепниной с изображениями грифонов и русалок. Чайная находилась в подвале. Маленькая дверь, обитая железом, и единственная лампа над входом, которая мигала.

Я толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло мятой, сушеными яблоками и еще чем-то терпким — похоже на старый табак.

Обстановка была спартанской: несколько деревянных столов, скамьи, на стенах — старые карты Империи. За стойкой стояла грузная женщина с лицом, изрезанным морщинами. Она не обратила на меня внимания, просто кивнула в сторону дальней комнаты.

Я прошла туда.

В комнате, за маленьким столиком, сидел Венедикт Кузьмич. Он снял свой потертый плащ и теперь сидел в жилетке поверх белой рубашки с закатанными рукавами. На столе перед ним стоял заварной чайник, две чашки и тарелка с сушками.

— Садись, Аглая, — он указал на стул напротив. — Не бойся. Здесь безопасно. У Вдовы — единственное место в Белокаменске, где магия не работает.

Я села, чувствуя, как дрожат колени. Он налил мне чай — густой, почти черный — и пододвинул тарелку.

— Ешь. Ты выглядишь как призрак.

Я взяла сушку, но есть не стала. Просто сжимала ее в пальцах, крутила.

— Вы знаете, что я видела? — спросила я тихо.

Венедикт Кузьмич отпил глоток, поставил чашку на стол и долго смотрел на меня. В его серых глазах я видела усталость человека, который слишком много знает и слишком мало может сделать.

— Ты видела Лика, — сказал он. — Причем видела его так, как видят только те, кто связан с Мглистыми. — Он наклонился вперед, понижая голос до шепота. — Я чувствую это. Когда мы стояли там, воздух изменился. Он стал… спокойнее. Ты воздействуешь на них, Аглая. Ты это знаешь?

Я замерла. Хотела соврать, сказать, что это совпадение. Но его глаза были такими честными, что ложь застряла у меня в горле.

— Да, — прошептала я. — Я… я могу управлять ими. Слабыми. Шорохами. А вчера, в магазине, я почувствовала, что Лик меня услышал. Он просил меня о чем-то.

Венедикт Кузьмич вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Тридцать лет, — сказал он. — Тридцать лет я искал такого человека. Не знаю, как это у тебя получилось. Может быть, твои родители были одними из них, может быть, это случайность. Но знаешь, что я скажу? Это не проклятие. Это дар. Редкий. Запретный. Потому что Император и его Канцелярия боятся тех, кто может контролировать нечисть. Они считают, что это нарушает баланс.

Он подвинул ко мне свою чашку и налил еще чаю.

— То ограбление, — продолжил он. — В нем замешан кто-то из приближенных к трону. Это не простые воры. Они использовали Лика, чтобы унести драгоценности. Но Лик не подчиняется обычным людям. Значит, заказчик — маг. И очень сильный. Но почему он использовал Лика? У него есть свои люди, своя стража. Зачем ему это?

Я слушала, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Какая-то мысль билась, как пойманная птица.

— А если он не воровал? — сказала я тихо. — Что если он забирал то, что… было его? Вы сказали, что ювелирные изделия делают индивидуально. Их заказывают люди, близкие ко двору. Может быть, Лик унес не просто украшения, а что-то спрятанное внутри них?

Венедикт Кузьмич замер. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением.

— Умная девочка, — прошептал он. — Очень умная. Я думал об этом. В "Скифе" пропали три вещи: ожерелье с алмазами, которое заказывала графиня Волконская, перстень генерала Громова, и диадема, которую никто не заказывал. Она просто лежала в витрине, как неизвестный экспонат. Никто не знает, чья она.

— Может, ее сделали для того, кто не хотел оставлять следов, — сказала я.

Он кивнул и посмотрел на меня так, будто видел меня впервые.

— Ты не просто канцеляристка, Аглая. Ты детектив. — Он улыбнулся. — Я хочу предложить тебе работу. Тайную. Ты будешь помогать мне. Но знай: если кто-то узнает, нам обоим грозит каторга. Или хуже.

Я сглотнула. В душе боролись страх и надежда.

— Я согласна, — сказала я, почти не веря собственным словам. — У меня нет семьи. Нет денег. Нет будущего. Но есть… это, — я коснулась груди, туда, где чувствовала тепло своего дара. — Если я могу сделать что-то полезное, я сделаю.

Венедикт Кузьмич протянул руку через стол. Я вложила свою ладонь в его. Рукопожатие было крепким, как сталь.

— Тогда слушай, — сказал он. — Завтра я уезжаю в архивы. Мне нужно проверить записи о тех, кто заказывал украшения. А ты остаешься в Приказе. Твоя задача — разузнать, кто еще интересовался "Скифом" в последние дни. Спрашивай у старших, у посетителей, у прохожих. Но делай это осторожно. И… — он на мгновение замолчал, — не используй свой дар в здании. Там есть амулеты, которые реагируют на магию Мглистых. Если кто-то почувствует эманации — все кончено.

Я кивнула.

Мы допили чай. Я чувствовала, как тепло разливается по телу, согревая кости. Но в голове был холодный, ясный расчет.

Это мой шанс, мой шанс изменить свою жизнь. Теперь я не безродная и не бесполезная, как говорили в приюте.

Глава 2

В Приказе я старалась быть незаметной, как мышь, я научилась этому в приюте, чем тише себя ведешь, тем меньше достается.

В тот день мне повезло. Или нет — как посмотреть.

В канцелярии стояла духота, магические светильники гудели, нагоняя сон. Сослуживцы клевали носами. Я же делала вид, что переписываю старый протокол о краже из амбара, но каждое мое движение было нацелено на то, чтобы оказаться ближе к столу старшего писаря.

Ефим Григорьевич ушел обедать. На его столе, как обычно, громоздились папки. Но сегодня среди них лежала одна — с красной лентой. Особые дела.

Я оглянулась. Все были заняты. Кто-то дремал, кто-то чинил перо.

Я сделала шаг. Потом другой.

И тут же испуганно присела за соседний стол — из кабинета начальника вышли двое. Я их не видела, только слышала голоса. Они остановились у двери в коридор, совсем рядом.

— ..."Скиф" закрыт на три дня, — говорил чей-то низкий, уверенный голос. — Начальство требует, чтобы мы не вмешивались. Говорят, личное указание.

— Личное? Откуда? — спросил другой, более тонкий.

— Из Канцелярии. Сказали, что это "дело о недостаче", и мы тут ни при чем.

— Но там же Лик был. Я видел следы.

— Молчать! — голос стал резким. — Никаких Ликов. Там были обычные воры с отмычками. Мы напишем отчет, что разбито стекло, и заберем опись. Всё. Точка.

Шаги удалились.

Я выдохнула, только когда дверь захлопнулась. Сердце стучало так сильно, что я боялась — они услышат.

Значит, Канцелярия замела дело. Кто-то наверху не хотел, чтобы вскрылась правда о том, что там был Лик.

Но зачем?

Я подождала, пока тишина в канцелярии станет полной, и снова подкралась к столу Ефима Григорьевича. Папка с красной лентой лежала на самом верху. Мне нужно было просто заглянуть внутрь.

Я коснулась обложки — и в этот момент услышала шаги. Кто-то возвращался.

Я метнулась обратно к своему столу, притворяясь, что ищу упавшее перо. Подняла глаза. Это был сам Ефим Григорьевич. Он нахмурился, увидев меня у своего стола, но промолчал, только с подозрением прищурился.

— Что-то потеряла, Аглая? — спросил он холодно.

— Перо упало, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Подкатилось к вашему столу.

Он ничего не ответил, только сел и открыл папку. Я украдкой заглянула ему через плечо, когда он листал страницы. Я видела только обрывки: имена, даты.

Но одно я успела заметить — на полях, рядом с описью ювелирного магазина, стояла пометка карандашом: "Ф.Ф. — заказчик. Доверенное лицо — штабс-капитан Сторожев".

Я отвела взгляд, чтобы не выдать себя.

Весь остаток дня я крутила в голове эти слова. Ф.Ф. Штабс-капитан Сторожев.

Кто такой штабс-капитан? Младший офицерский чин. Но почему он оказался доверенным лицом в таком деле? Может быть, он выполнял поручение кого-то более высокого ранга?

Когда стемнело, я дождалась, пока Ефим Григорьевич уйдет домой, и снова подошла к его столу. На этот раз я действовала быстрее. Я взяла папку с красной лентой, раскрыла на той странице, где была пометка, и переписала в маленький блокнотик все, что успела: "Ф.Ф. — заказчик. Штабс-капитан Сторожев — доверенное лицо. Адрес: Малый переулок, дом 14, кв. 7".

Я закрыла папку, положила обратно, и отошла.

В коридоре, на выходе, стоял дежурный пристав. Он посмотрел на меня безразличным взглядом.

— Поздно уже, — сказал он. — Иди домой.

Я кивнула и вышла на улицу.

Когда я вернулась в свою комнату, бабка Анфиса возилась на кухне. Пахло вареными травами и еще чем-то кислым. Она сидела у печки, помешивая в чугунке что-то густое, и тихо бормотала.

Я хотела пройти мимо, чтобы не привлекать внимания, но она вдруг обернулась ко мне.

— Ты, девка, сегодня странная, — сказала она, глядя на меня мутными глазами. — Пахнешь страхом. И магией. И не той, что в училищах преподают. Где это ты была?

Я замерла.

— Я работала в Приказе, как обычно, — ответила я, но голос дрогнул.

Она усмехнулась, покачала головой, и вернулась к своему вареву.

— Осторожнее, дочка. В Белокаменске у каждого камня глаза, и у каждой тени — уши. — Она помешала черпаком и добавила тихо, почти про себя: — Штабс-капитан Сторожев давно мертв, если тебе интересно.

У меня похолодело внутри.

— Что? — я подошла ближе, забыв об осторожности. — Что вы знаете?

Бабка Анфиса повернулась, усмехнулась беззубым ртом и постучала себя пальцем по виску.

— Память у меня хорошая, девочка. Полгода назад в новостях писали, что штабс-капитан Сторожев утонул в канале. Пьяным был. Но кто его знает — может, подстроили. В империи таких случаев — вагон. Люди-то пропадают, а бумаги остаются. — Она хихикнула. — Вот у тебя бумаги, а у меня травы. Кто полезнее, как думаешь?

Я стояла, не в силах шевелиться.

Если Сторожев мертв, то кто же тогда заказал украшения от его имени?

Это была ловушка.

Или чей-то сложный план, в котором мертвый штабс-капитан — лишь пешка.

Я пробормотала "спокойной ночи" и ушла в свою каморку, закрывшись на щеколду. Там, в темноте, я снова почувствовала, как в углу зашевелился мой Шорох.

Я посмотрела на него, и впервые в жизни я не боялась.

— Ты знаешь, где найти этого "Ф.Ф."? — спросила я шепотом.

Шорох замер. А потом в моей голове мелькнуло смутное, размытое видение: высокое здание с колоннами, железные ворота, и герб над ними — двуглавый орел, сжимающий череп и песочные часы.

Канцелярия.

"Ф.Ф." был там.

Я сжала кулаки.

Завтра я должна буду рассказать об этом Венедикту Кузьмичу.

В Приказе я старалась быть незаметной, как мышь. Я этому научилась в приюте, чем тише там себя ведешь, тем лучше и безопаснее.

В тот день мне повезло. Или нет — как посмотреть.

В канцелярии стояла духота, магические светильники гудели, нагоняя сон. Сослуживцы клевали носами. Я же делала вид, что переписываю старый протокол о краже из амбара, но каждое мое движение было нацелено на то, чтобы оказаться ближе к столу старшего писаря.

Ефим Григорьевич ушел обедать. На его столе, как обычно, громоздились папки. Но сегодня среди них лежала одна — с красной лентой. Особые дела.

Я оглянулась. Все были заняты. Кто-то дремал, кто-то чинил перо.

Я сделала шаг. Потом другой.

И тут же испуганно присела за соседний стол — из кабинета начальника вышли двое. Я их не видела, только слышала голоса. Они остановились у двери в коридор, совсем рядом.

— ..."Скиф" закрыт на три дня, — говорил чей-то низкий, уверенный голос. — Начальство требует, чтобы мы не вмешивались. Говорят, личное указание.

— Личное? Откуда? — спросил другой, более тонкий.

— Из Канцелярии. Сказали, что это "дело о недостаче", и мы тут ни при чем.

— Но там же Лик был. Я видел следы.

— Молчать! — голос стал резким. — Никаких Ликов. Там были обычные воры с отмычками. Мы напишем отчет, что разбито стекло, и заберем опись. Всё. Точка.

Шаги удалились.

Я выдохнула, только когда дверь захлопнулась. Сердце стучало так сильно, что я боялась — они услышат.

Значит, Канцелярия замела дело. Кто-то наверху не хотел, чтобы вскрылась правда о том, что там был Лик.

Но зачем?

Я подождала, пока тишина в канцелярии станет полной, и снова подкралась к столу Ефима Григорьевича. Папка с красной лентой лежала на самом верху. Мне нужно было просто заглянуть внутрь.

Я коснулась обложки — и в этот момент услышала шаги. Кто-то возвращался.

Я метнулась обратно к своему столу, притворяясь, что ищу упавшее перо. Подняла глаза. Это был сам Ефим Григорьевич. Он нахмурился, увидев меня у своего стола, но промолчал, только с подозрением прищурился.

— Что-то потеряла, Аглая? — спросил он холодно.

— Перо упало, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Подкатилось к вашему столу.

Он ничего не ответил, только сел и открыл папку. Я украдкой заглянула ему через плечо, когда он листал страницы. Я видела только обрывки: имена, даты.

Но одно я успела заметить — на полях, рядом с описью ювелирного магазина, стояла пометка карандашом: "Ф.Ф. — заказчик. Доверенное лицо — штабс-капитан Сторожев".

Я отвела взгляд, чтобы не выдать себя.

Весь остаток дня я крутила в голове эти слова. Ф.Ф. Штабс-капитан Сторожев.

Кто такой штабс-капитан? Младший офицерский чин. Но почему он оказался доверенным лицом в таком деле? Может быть, он выполнял поручение кого-то более высокого ранга?

Когда стемнело, я дождалась, пока Ефим Григорьевич уйдет домой, и снова подошла к его столу. На этот раз я действовала быстрее. Я взяла папку с красной лентой, раскрыла на той странице, где была пометка, и переписала в маленький блокнотик все, что успела: "Ф.Ф. — заказчик. Штабс-капитан Сторожев — доверенное лицо. Адрес: Малый переулок, дом 14, кв. 7".

Я закрыла папку, положила обратно, и отошла.

В коридоре, на выходе, стоял дежурный пристав. Он посмотрел на меня безразличным взглядом.

— Поздно уже, — сказал он. — Иди домой.

Я кивнула и вышла на улицу.

Когда я вернулась в свою комнату, бабка Анфиса возилась на кухне. Пахло вареными травами и еще чем-то кислым. Она сидела у печки, помешивая в чугунке что-то густое, и тихо бормотала.

Я хотела пройти мимо, чтобы не привлекать внимания, но она вдруг обернулась ко мне.

— Ты, девка, сегодня странная, — сказала она, глядя на меня мутными глазами. — Пахнешь страхом. И магией. И не той, что в училищах преподают. Где это ты была?

Я замерла.

— Я работала в Приказе, как обычно, — ответила я, но голос дрогнул.

Она усмехнулась, покачала головой, и вернулась к своему вареву.

— Осторожнее, дочка. В Белокаменске у каждого камня глаза, и у каждой тени — уши. — Она помешала черпаком и добавила тихо, почти про себя: — Штабс-капитан Сторожев давно мертв, если тебе интересно.

У меня похолодело внутри.

— Что? — я подошла ближе, забыв об осторожности. — Что вы знаете? Откуда вы…

Бабка Анфиса повернулась, усмехнулась беззубым ртом и постучала себя пальцем по виску.

— Я многое знаю. Очень многое. Память у меня хорошая, девочка. Полгода назад в новостях писали, что штабс-капитан Сторожев утонул в канале. Пьяным был. Но кто его знает — может, подстроили. В империи таких случаев — вагон. Люди-то пропадают, а бумаги остаются. — Она хихикнула. — Вот у тебя бумаги, а у меня травы. Кто полезнее, как думаешь?

Я стояла, не в силах шевелиться.

Если Сторожев мертв, то кто же тогда заказал украшения от его имени?

Это была ловушка.

Или чей-то сложный план, в котором мертвый штабс-капитан — лишь пешка.

Я пробормотала "спокойной ночи" и ушла в свою каморку, закрывшись на щеколду.

На следующий день я пришла в Приказ раньше обычного. Мне нужно было убедиться.

Бабка Анфиса могла ошибаться. Она старая, память у нее может подводить. Но если она права…

Я подошла к стеллажу с подшивками старых газет. Их хранили в дальней комнате, куда редко кто заглядывал. Я взяла папку за прошлый год и начала листать.

Полгода назад. Осень. Сентябрь, октябрь, ноябрь…

И вот оно.

"Белокаменские ведомости", № 47 от 15 октября 2029 года.

Маленькая заметка на последней странице, почти незаметная среди новостей о балах и назначениях:

"Трагический случай на набережной: вчера вечером в канале у Черного Моста обнаружено тело штабс-капитана Сторожева. Причина смерти — утопление. По предварительным данным, офицер находился в состоянии сильного опьянения. Следствие не усматривает криминального характера. Семье приносим соболезнования".

Я перечитала заметку три раза.

Сторожев был мертв.

Полгода.

А его имя все еще фигурирует в документах как доверенное лицо заказчика.

Я закрыла папку, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то в горле.

Кто-то использовал мертвого человека как маску. Кто-то, кто имел доступ к архивам. Кто-то, кто знал, что Сторожев уже не сможет опровергнуть.

Я выскользнула из комнаты, стараясь не встречаться ни с кем глазами.

Мне нужно было встретиться с Венедиктом Кузьмичем. Сейчас же.

Глава 3

Я нашла его на той же скамейке у чайной "У Вдовы". Он сидел, сжимая в руке старый, пожелтевший конверт. Увидев меня, он нахмурился — заметил мое взволнованное состояние.

— Ты выглядишь так, будто видела призраков, — сказал он, пододвигая мне стул.

— Я видела кое-что похуже, — ответила я, садясь рядом. И тут же, не медля, выпалила: — Венедикт Кузьмич, я знаю, кто заказывал украшения.

Он поднял брови и отложил конверт.

— Говори.

Я начала торопливо, сбиваясь, рассказывая ему все, что разузнала за последние два дня.

— Вчера я видела документы на столе у писаря. В описи "Скифа" было имя — штабс-капитан Сторожев. Он указан как доверенное лицо заказчика. Я подумала, что это может быть важной зацепкой. — Я перевела дыхание. — Но потом моя хозяйка, бабка Анфиса, сказала мне, что Сторожев мертв. Утонул в канале полгода назад. Я проверила — она права. Он числится в списках пропавших без вести, но в Приказе его дело закрыли как несчастный случай.

Венедикт Кузьмич побледнел. Он резко выпрямился, и в его глазах мелькнул холодный, расчетливый блеск.

— Мертв? — переспросил он. — Ты уверена?

— Абсолютно. — Я кивнула. — Я все проверила. Значит, кто-то использует его имя как прикрытие. Кто-то, у кого есть доступ к архивам. Кто-то, кто знает, что Сторожев не сможет ничего опровергнуть.

Венедикт Кузьмич помолчал минуту, переваривая информацию. Потом медленно кивнул.

— Ты проделала огромную работу, Аглая. — В его голосе звучало искреннее уважение. — Это меняет всё.

Он протянул мне конверт, который держал в руках.

— А теперь посмотри на это.

Я развернула бумагу. Это был старый приказ, датированный двадцатилетней давностью. В нем говорилось о том, что штабс-капитан Сторожев был награжден орденом "За верность" за спасение некоего "важного имущества" от краж.

— Что это? — спросила я.

— Это ключ, — сказал Венедикт Кузьмич, улыбаясь. — Сторожев был не просто офицером. Он был курьером. Служил в особом отряде, который охранял личные вещи Императора. Он знал, как выглядят настоящие драгоценности и где они хранятся. И он умер не случайно. Он знал слишком много.

Он сжал кулак, глядя куда-то вдаль.

— Если его убили, значит, тот, кто использует его имя, боится, что правда всплывет. И диадема — это ключ. В ней что-то спрятано. Что-то, что тот, кто платил, хочет получить. И он готов пойти на всё.

Я смотрела на старую бумагу, чувствуя, как в груди разгорается холодная решимость.

— Мы должны узнать, что там, — сказала я. — Мы должны попасть в дом Сторожева. Там могут быть записи, дневники, что угодно, что прольет свет на это дело.

Венедикт Кузьмич посмотрел на меня с новым, более глубоким уважением.

— Ты готова рискнуть?

Я сжала кулаки.

— Я готова.

Он кивнул и поднялся.

— Тогда завтра в полночь жди меня у Черного Моста. Мы идем в дом Сторожева.

Ночь опустилась на Белокаменск тяжело, как мокрая простыня. Туман был таким густым, что фонари казались просто размытыми пятнами света. Я стояла у Черного Моста, кутаясь в старую шаль, которую дала мне бабка Анфиса — единственное теплое, что у меня было.

Ноги гудели от усталости. За последние три дня я спала от силы часов десять. Сначала работа в Приказе до вечера, потом бессонные ночи, когда я лежала на топчане и слушала, как Шорохи шевелятся в углах. Они не давали мне покоя. Они будто ждали чего-то. Или звали меня.

Я зевнула, прикрывая рот ладонью, и тут же одернула себя. Нельзя показывать слабость. Даже когда вокруг никого нет. В приюте меня научили: если покажешь, что устала — тебя сожрут. Не в прямом смысле, конечно, но растопчут точно.

Венедикт Кузьмич появился из тумана бесшумно, как тень. На нем был тот же потертый плащ, но в руках он держал небольшую сумку. Из нее торчал какой-то металлический предмет.

— Ты вовремя, — сказал он тихо, оглядываясь по сторонам. — Идем. У нас мало времени.

Я кивнула и шагнула за ним, чувствуя, как холодный воздух пробирается под шаль. Мы двинулись вдоль канала. Вода была черной, маслянистой, в ней отражались редкие огни. Я старалась не смотреть вниз — каждый раз, когда я видела воду, перед глазами вставала та заметка из газеты: "тело штабс-капитана Сторожева обнаружено в канале".

— Венедикт Кузьмич, — спросила я шепотом, — вы уверены, что в его доме еще что-то осталось? Прошло полгода. Его вещи могли выбросить.

— Я проверял, — ответил он, не оборачиваясь. — Квартира опечатана. Формально она принадлежит государству до выяснения наследников. Но наследников нет. Сторожев был холост, родственников не имел. Так что вещи лежат нетронутыми. Пока.

Мы свернули в Малый переулок. Здесь было темнее, туман сгущался, оседая на стенах домов. Дом 14 оказался старым, с облупившейся штукатуркой, с узкими окнами, похожими на прорези. Входная дверь была деревянной, массивной, с кованой ручкой.

Венедикт Кузьмич достал из сумки металлический инструмент — длинную тонкую пластину с загнутым концом.

— Отмычка, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Старая школа. Магия здесь не работает — амулеты Канцелярии реагируют на любой всплеск. Приходится по-старинке.

Он ловко вставил пластину в замок, повернул несколько раз, и дверь поддалась с тихим щелчком.

— Входим быстро. Свет не включать. У меня есть магический фонарь слабой мощности — он не привлечет внимания.

Мы вошли внутрь. Запах был затхлым, пыльным — в комнатах давно не проветривали. Венедикт Кузьмич зажег маленький фонарь, который давал тусклый зеленоватый свет. Я огляделась.

Квартира была небольшой — две комнаты и кухня. Мебель старая, потертая. На стенах висели карты, старые фотографии, какие-то дипломы. На письменном столе лежала стопка бумаг и погасшая чернильница.

— Разделимся, — сказал Венедикт Кузьмич. — Ты ищешь дневники, личные записи. Я посмотрю, что осталось в шкафах.

Я кивнула и направилась к столу.

Странное чувство охватило меня, когда я коснулась столешницы. Это место было чужим, но в нем ощущалось присутствие человека, который жил здесь, дышал, боялся. Сторожев был таким же, как я — никому не нужным, одиноким. У него не было семьи. Никто не оплакивал его смерть.

Я вспомнила свой приют. Холодные завтраки. Молчаливые ужины. Старшие девочки, которые смеялись надо мной, потому что я не умела читать заклинания, не могла зажечь свечу взглядом. Они говорили: "Ты пустое место, Аглая. Ты только занимаешь чужое место".

И я верила им. Долгие годы я верила, что я пустая.

Но теперь, стоя в темной квартире мертвого человека, я чувствовала, что внутри меня — в той самой "дыре", о которой говорила бабка Анфиса — пульсирует что-то живое. Что-то, что не давало мне сдаться.

Я тряхнула головой, прогоняя воспоминания, и открыла ящик стола.

Бумаги были обычными — счета, старые письма, какие-то черновики. Ничего интересного. Я открыла второй ящик. Там лежали папки с документами. Я начала перебирать их, стараясь не шуметь.

В третьем ящике я нашла то, что искала.

Небольшая тетрадь в кожаном переплете. На первой странице было написано: "Личный дневник. Штабс-капитан Сторожев. Начало 2029 года".

Я открыла ее на середине. Почерк был мелким, аккуратным, с заметной военной четкостью.

"Сегодня получил необычное поручение. Меня вызвал начальник Канцелярии, господин Федоров. Он дал мне конверт и сказал, что я должен доставить его в ювелирный магазин "Скиф". Там меня будет ждать человек. Имя я не знаю. Просто скажут "Ф.Ф.", и я передам конверт. В конверте, как я понял, находится чертеж. Но не обычный — магический. На нем изображена диадема, которую мне поручили забрать через месяц".

Я замерла.

Ф.Ф. — это не инициалы заказчика. Это кодовое имя человека, который передавал чертеж.

Я перевернула страницу.

"Сегодня понял, что впутался в опасное дело. Я видел, как человек в черном плаще забрал конверт. Он выглядел как приближенный ко двору. У него был перстень с гербом Императора. Я спросил у Федорова, что это за человек, но он приказал мне молчать и забыть. А потом сказал: "Сторожев, тебе лучше не знать, кто за этим стоит. Иначе ты можешь исчезнуть".

Последняя запись была от 10 октября 2029 года. За пять дней до его смерти.

"Если кто-то читает это — я оставляю этот дневник здесь, в ящике. Я знаю, что мое время пришло. Федоров сказал, что я слишком много знаю. Но я хочу, чтобы кто-то узнал правду. Тот человек, что забрал чертеж — он работает в Канцелярии. Но он не тот, кем кажется. У него на шее была татуировка — змея, кусающая свой хвост. Я видел ее, когда он наклонялся. Если кто-то найдет это — ищите человека с таким знаком. И берегитесь. Они не остановятся ни перед чем".

Я закрыла дневник, чувствуя, как внутри холодеет.

— Венедикт Кузьмич, — позвала я шепотом, и голос дрогнул от усталости. — Я что-то нашла.

Он подошел ко мне, взглянул на тетрадь, быстро пробежал глазами по записям. Его лицо становилось все более напряженным.

— Татуировка в виде змеи, кусающей свой хвост, — сказал он медленно. — Я знаю этот знак. Это символ тайного ордена "Уроборос". Они считают, что магия должна принадлежать только избранным, что Император слишком слаб, чтобы управлять магией. — Он посмотрел на меня. — Они действуют уже много лет. Говорят, они хотят свергнуть Императора и поставить на его место своего человека. Если они причастны к этому делу…

— Тогда диадема не просто драгоценность, — закончила я, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. — В ней может быть что-то, что поможет им в их плане. Чертеж, заклинание, артефакт.

Венедикт Кузьмич убрал дневник в сумку, затем выпрямился и посмотрел на меня. В тусклом свете я увидела, как сильно он постарел за эти дни. Мешки под глазами, седина, проступившая ярче, чем раньше.

— Ты как держишься, девочка? — спросил он вдруг.

Вопрос был неожиданным. Я моргнула, чувствуя, как в горле встает ком.

— Я... — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я держусь. Я всегда держусь.

Он покачал головой.

— Знаешь, я тоже был таким. Молодым, бедным, безродным. — Он усмехнулся. — Я вырос в такой же дыре, как ты. Без магии, без денег. Только моя старуха-мать верила, что из меня выйдет толк. Она умерла, когда мне было шестнадцать. Я остался один. — Он помолчал. — Я знаю, как это тяжело. Но ты не одна. Запомни это.

Я опустила глаза, чувствуя, как что-то горячее жжет веки. Я не дала слезам пролиться. Не здесь. Не сейчас.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул и похлопал меня по плечу.

— Мы идем, Аглая. Здесь больше ничего нет.

Мы тихо вышли из квартиры, закрыли дверь, и растворились в тумане. Воздух был холодным и влажным. Я шла, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. В голове крутилась одна мысль: "Уроборос". Орден, который хочет свергнуть Императора. И один из них работает в Канцелярии.

Когда мы дошли до Черного Моста, я остановилась.

— Венедикт Кузьмич, — сказала я. — Как мы найдем этого человека? У нас только татуировка и кодовое имя.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту же усталость, что чувствовала в себе.

— У нас есть еще кое-что, — сказал он. — Адрес. Тот магазин, где делали украшения. "Скиф". Завтра я пойду туда. Нужно поговорить с хозяином. Если диадему заказывали у него, он может знать, кто ее забирал.

— А мне что делать? — спросила я.

Он посмотрел на меня с легкой улыбкой.

— А ты, Аглая, иди домой. Отдыхай. Ты выглядишь так, будто не спала неделю.

Я хотела возразить, но он поднял руку.

— Это не приказ. Это совет. Ты нужна мне живой и сильной, а не на грани обморока. Иди.

Я кивнула, чувствуя, как он прав.

Когда я добралась до своей комнаты, бабка Анфиса уже спала. Я тихо закрыла дверь, сняла шаль и легла на топчан.

В углу зашевелился Шорох. Он подполз ближе, как бездомный кот, и замер у моей руки.

Я посмотрела на него. Серый, бесформенный, но теплый в своей странной сущности.

— Ты тоже одинок, да? — прошептала я.

Шорох дрогнул, будто соглашаясь.

Глава 4

Утром я проснулась с больной головой. В висках стучало, веки слипались, и всё тело ломило так, будто я всю ночь таскала мешки с углём. Мне не хотелось вылезать из постели, но нужно было продолжать действовать. И я чувствовала — это дело каким-то образом касается меня лично.

Не зря я начала чувствовать этих существ. И что самое странное — я не боялась. Я испытывала какую-то странную тягу. Мне хотелось разузнать больше, понять, почему они не боятся меня, будто сами ко мне тянутся.

Я вышла на кухню, быстро позавтракала жидкой кашей, которую оставила бабка Анфиса, и отправилась в Приказ.

Белокаменск снова затянуло туманом. Казалось, в этом городе уже месяцами не было солнца. Я брела по пустынным улицам, чувствуя тотальное одиночество. Даже дома, рядом с Шорохом, мне было спокойнее, чем среди этих серых стен и молчаливых прохожих.

В Приказе я села за своё рабочее место и тут же погрузилась в работу. Сослуживцы косились на меня, но я старалась не обращать внимания. Я переписывала бумаги механически, стараясь не думать о том, что случилось прошлой ночью. О доме Сторожева. О дневнике. О змее, кусающей свой хвост.

Я не успела написать и нескольких документов, как появился Венедикт Кузьмич. Он просто кивнул головой, и я сразу поняла — нужно идти. Я поднялась со своего места и последовала за ним.

От остальных послышались шепотки. Видимо, им стало любопытно, почему он постоянно меня вызывает. Надеюсь, мы не вызовем лишних подозрений.

Он ввёл меня в тёмный угол коридора, где свет тусклой магической лампы почти не пробивался сквозь густую тень, и тихо прошептал:

— До меня только что дошли слухи, что о тебе спрашивают. Видимо, не только я такой внимательный. Поэтому постарайся быть осторожнее.

— А кто именно расспрашивает? — уточнила я, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.

— Пока неизвестно. — Он нахмурился, и в его серых глазах мелькнула тревога. — Возвращайся к работе. Несколько дней я не буду тебя трогать, чтобы не вызывать подозрений. Ну а ты держи ушки на макушке. Если вдруг узнаешь что-то важное или услышишь — обязательно связывайся со мной. Давай договоримся так: на работе это не обсуждаем. А вечером, если что-то случится, заходи в таверну "У Вдовы". Я там буду.

Я кивнула, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. Кто-то уже интересуется мной. Кто-то следит.

Весь день я старалась не привлекать к себе внимания. Просто занималась работой, переписывала бесконечные протоколы и отказные материалы. Но при этом я внимательно обращала внимание на документы, которые проходили через мои руки. Искала похожие имена или числа, любые зацепки, которые могли бы связать Сторожева и "Уроборос".

Но ничего интересного найти не удалось.

Когда работа закончилась, я не пошла сразу домой. Мне не хотелось возвращаться в свою тесную комнатушку, где пахло сыростью и старыми травами бабки Анфисы. Я хотела поговорить с Венедиктом Кузьмичом.

Может быть, он сможет рассказать мне о Мглистых. Мои знания о них были очень поверхностными — подобному в приюте меня, конечно, не учили. Говорили, что это не моего ума дело. То, что рассказывали старшие девочки, было обрывочным и часто неточным. Мы фантазировали и додумывали. А сейчас, когда я сама с этим столкнулась, мне хотелось узнать обо всём подробнее.

Но я не успела дойти до таверны.

Я заметила тень, которая выскользнула из переулка. Я хотела спрятаться, но не успела. Высокий широкоплечий мужчина преградил мне путь. Он был одет в форменную одежду Канцелярии — тёмный сюртук с серебряными пуговицами и знаком на груди. Это сразу привлекло моё внимание. Я остановилась, опустила взгляд и тихо поздоровалась.

Хотела обойти его, но он окликнул меня:

— Аглая, я как раз тебя ждал.

Я замерла на месте. Сердце пропустило удар.

— Ждали меня? Зачем?

— Мне тут птичка на хвосте донесла, — мужчина чуть прищурился и сделал шаг вперёд.

Его лицо осветили уличные фонари, и я смогла лучше рассмотреть его внешность. Продолговатое лицо с квадратным подбородком. От бровей до скулы проходил тонкий шрам, будто росчерк пера, оставленный небрежной рукой. Широкие брови и очень внимательные глаза, которые, казалось, видели меня насквозь.

По спине пробежала неприятная дрожь. Та самая, которая бывает, когда интуитивно чувствуешь опасность.

— Птичка? — пролепетала я.

— Да. Птичка подтвердила. Сказала, что одна юная, очень любопытная особа суёт свой великолепный носик не в свои дела.

— Я занимаюсь только той работой, которую мне поручило начальство. И больше ничем, — сказала я, испуганно посмотрев по сторонам.

Я понимала, что подобные разговоры на улице — не самая лучшая идея. Удивлюсь, если меня могут обвинить в предательстве.

— Ты молодая и глупая, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Ты совершенно не понимаешь этого мира. Не суй свой нос куда не следует. А то можешь оказаться в реке, и тебя больше никто не найдёт.

Я сделала шаг назад. Это уже была угроза.

— Если ты выберешь правильную сторону, — продолжил мужчина, и его голос снова стал мягче, почти вкрадчивым, — тогда твоя жизнь может измениться. Ты живёшь в маленькой комнатушке, движения по работе тебе не светит. Если будешь работать на меня, сможешь улучшить свою жизнь.

Я тяжело дышала, но ничего не отвечала. Я совершенно не знала, кто этот человек и почему он решил предложить мне работу. Здесь определённо что-то было нечисто. Я не могла ему доверять, но должна была играть свою роль.

— Работу? Официальную? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

Я решила спросить так, чтобы не вызвать никаких подозрений. Пусть считает, что я полностью соблюдаю законы и правила Империи.

— Конечно, законную и официальную, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Но документы будут тайными. Мы же не идём против Империи и Императора?

— Ни в коем случае, — ответила я. — Наш Император велик.

— Умная девочка, — сказал мужчина, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Завтра жду тебя в Канцелярии. На проходной спросишь Фёдора Фёдоровича — и тебя ко мне проведут.

Я даже не успела ничего сказать. Мужчина резко развернулся и скрылся в переулке. Когда я подбежала ближе, его уже простыл. Туман сомкнулся за ним, как занавес, скрывая любые следы.

Фёдор Фёдорович.

Я даже не могла произнести его имя и отчество вслух. А что, если это тот самый тайный "Ф.Ф." из дневника Сторожева?

Я несколько секунд стояла как вкопанная, пытаясь сообразить, что произошло. В голове шумело, сердце колотилось где-то в горле. Холодный пот стекал по спине.

Нужно срочно рассказать всё Венедикту Кузьмичу.

Я развернулась и почти побежала в сторону таверны "У Вдовы", чувствуя, как туман сгущается вокруг меня, пряча в своей серой пелене чужие взгляды.

Глава 5

Я забежала в таверну и сразу же посмотрела на тот столик, где мы недавно сидели с Венедиктом Кузьмичом. Но его там не было. Таверна казалась пустой и чужой — только тусклый свет магической лампы мерцал над стойкой, да где-то в углу тикали старые часы.

Я спросила у женщины, которая работала за баром, но она только покачала головой:

— Его сегодня не было. И не ждали.

Пришлось идти домой. Хоть возвращаться туда не хотелось. Улицы Белокаменска тонули в густом вечернем тумане, фонари едва пробивали серую пелену, и каждый шаг отдавался эхом в тишине. Я чувствовала себя маленькой и беззащитной, будто за мной кто-то следил из темноты.

Я осторожно пробралась в свою комнату, быстро умылась ледяной водой из кувшина, переоделась в домашнюю одежду и легла на топчан.

Бабки Анфисы слышно не было, и это удивило меня. Обычно по ночам она всегда дома — возится на кухне, бормочет что-то над своими травами или просто сидит в темноте. Но сегодня в доме было тихо. Слишком тихо.

Я не стала придавать этому значения. Меня отвлёк Шорох, который появился в углу. Вначале это была маленькая серая точка, но она постепенно начала расти, расплываться, обретать форму. Он потянулся ко мне своими длинными, как нити, лапками. Я протянула к нему руку, но он не коснулся меня — тут же отпрянул, будто испугался.

— Не бойся меня, — прошептала я. — Я тебя не обижу.

Шорох снова потянулся ко мне. Его прикосновение было почти невесомым — будто коснулась струя прохладного дыма или утреннего тумана. Он снова отпрянул, а затем разросся по стене, будто обволакивая её серой дымкой.

Я внимательно рассматривала его, надеясь, что он подаст мне ещё какой-то знак. Но он будто застыл, превратившись в неподвижное облако на стене. Я смотрела на него, чувствуя странное успокоение, и не заметила, как провалилась в сон.

Утром я проснулась от холода. Анфисы всё ещё не было. На столе не стояло завтрака, не было никаких признаков того, что она возвращалась домой. Это было странно и тревожно. Она никогда не уходила так надолго.

Я собралась, быстро перекусила сухим хлебом, который нашла в шкафу, и пошла на работу. Сегодня был последний рабочий день, а завтра — выходной.

И это совсем меня не радовало, потому что я не представляла, чем мне заняться в этот выходной. Раньше я мечтала о свободном времени, но теперь, когда у меня было столько вопросов, праздность казалась пугающей.

По дороге в канцелярию я заглянула к Венедикту Кузьмичу, но его там не оказалось. Дверь в его кабинет была закрыта, и из-за неё не доносилось ни звука. Я сразу же погрузилась в работу — бесконечно перебирала бумаги, записывала, расставляла их по полкам. Руки двигались механически, но мысли были далеко.

Примерно к обеду я не выдержала и спросила у одного из своих сотрудников:

— А где Венедикт Кузьмич?

Он поднял на меня удивлённый взгляд.

— Зачем он тебе?

— Он просил помочь ему с бумагами сегодня.

— На больничном, — пожал плечами сослуживец. — Говорят, пару недель его не будет.

Мне стало не по себе. Я понимала, что обязательно должна рассказать ему о встрече с таинственным Фёдором Фёдоровичем, и затягивать с этим нельзя. Каждый час промедления мог стоить мне свободы или жизни.

Я продолжала заниматься бумагами, но внутри нарастала тревога. Ближе к вечеру меня отправили в архив — отнести несколько тяжёлых папок. Я дотащила их до архива и начала расставлять на полки. В подвальном помещении было сыро и темно, пахло пылью и старой бумагой. Магические лампы горели тускло, выхватывая из мрака только ряды стеллажей.

И когда я уже собиралась уходить, то заметила одну полку, на которой было написано, что здесь хранятся данные всех сотрудников. Я посмотрела по сторонам. Вокруг никого не было. Тишина стояла такая, что я слышала собственное дыхание.

Я решила воспользоваться случаем.

Я нашла папку Венедикта Кузьмича. Заглянула в неё. Там был указан адрес. Я несколько раз повторила его про себя, чтобы запомнить, затем вернула папку на место и тихо выскользнула из архива.

Закончив с работой, я вышла из Приказа. Вечерний Белокаменск снова окутал город своим серым саваном. Я не знала, где точно находится адрес Венедикта Кузьмича. Расспрашивать у прохожих было опасно — это могло вызвать ненужные вопросы. Не в то время и не в том месте я живу. Кто-то мог подумать, что я шпионю или что-то разнюхиваю.

Поэтому я некоторое время просто бродила по улицам, читала вывески, старалась найти нужное название. Туман клубился между домами, пряча фасады, и я чувствовала себя призраком, блуждающим в лабиринте.

И вот, когда уже стемнело, мне удалось найти необходимую улицу. К счастью, он жил недалеко от Приказа. Его дом я нашла спустя ещё десять минут. Это было старое здание с облупившейся штукатуркой и высокими окнами, за которыми горел тусклый свет.

Некоторое время я стояла неподалёку, не решаясь подойти к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Что, если он не один? Что, если за ним следят?

Я посмотрела по сторонам. Прохожие лениво брели по тротуарам, не обращая на меня никакого внимания. Я набралась смелости, подошла ближе и постучала.

В окнах горел свет, но мне никто не открывал.

Я снова постучала — громче, настойчивее. Уже собиралась уйти, решив, что его нет дома, как дверь отворилась.

На пороге стоял Венедикт Кузьмич. Он выглядел уставшим, но не больным. Увидев меня, его глаза округлились от удивления.

— Аглая? Что ты здесь делаешь? — Он быстро оглянулся по сторонам и схватил меня за руку. — Заходи скорее, чтобы тебя никто не увидел.

Я шагнула через порог, и он тут же закрыл дверь.

— Простите, пожалуйста, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит. — Я не должна была к вам приходить, но я обязана вам это рассказать. Я просто не знаю, что мне делать с этой информацией.

— Что случилось? — спросил он, проводя меня в небольшую гостиную с потертой мебелью и старыми книгами на полках.

Я как на духу быстро пересказала ему о встрече с Фёдором Фёдоровичем. О том, как он перехватил меня у таверны, как угрожал, как предлагал работу. О том, как он сказал, что "птичка донесла".

Венедикт Кузьмич слушал молча, его лицо становилось всё более напряжённым. Он выглядел удивлённым, но не больным. Я не стала расспрашивать его о том, почему он сказал сослуживцам, что на больничном.

— Этот Фёдор Фёдорович, — сказал он, когда я закончила. — Как он выглядел? Подробно. Каждую деталь.

— Высокий, широкоплечий, — начала я, закрывая глаза, чтобы лучше вспомнить. — Продолговатое лицо, квадратный подбородок. Шрам на скуле — тонкий, будто росчерк пера. Широкие брови, внимательные глаза. Форменный сюртук Канцелярии.

Я повторила это несколько раз, пока он переспрашивал, уточнял детали. Его лицо оставалось сосредоточенным, но я видела, что он озадачен.

— Я знаю многих в Канцелярии, — сказал он наконец. — Но этого мужчину я не помню. Это странно.

— Что мне делать? — спросила я. — Он сказал, чтобы я работала на него. Это может быть опасно. Но если я откажусь…

— Нет, Аглая, — перебил он, и в его голосе послышалась стальная нотка. — Тебе ни в коем случае нельзя отказываться. Соглашайся. Делай всё, что он говорит. Но обязательно докладывай мне. Только аккуратно.

Он замолчал, потер переносицу и тяжело вздохнул.

— Некоторое время я буду на больничном, — сказал он. — Меня попросили туда уйти, пока дело со "Скифом" замнут. Мутное дело, но не могу я перестать думать о нём.

— И я не могу, — ответила я.

— Завтра выходной, — сказал он. — Выспись, отдохни. А в понедельник я буду ждать тебя здесь, в таверне, вечером. Может быть, удастся найти какую-то информацию. Есть у меня несколько ниточек.

Мы попрощались, и я выскользнула из его дома через чёрный ход, как он и советовал. Ночь окутала меня своей холодной темнотой, и я побрела домой, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом.

Бабки Анфисы всё ещё не было. И теперь я начала по-настоящему беспокоиться.

Глава 6

Одним из самых больших плюсов того, чтобы быть сиротой, было то, что я умела быть незаметной. Передвигаться среди толпы так, чтобы на меня никто не обращал внимания. Этому я долгие годы училась в приюте, и сейчас такая практика могла пригодиться.

Я обыскала небольшую комнатку бабки Анфисы, но ничего не нашла. Мне не хотелось лазить по её вещам — я считала, что это неправильно. Но я очень сильно беспокоилась. С ней явно что-то случилось.

Мне удалось найти её фамилию, имя и отчество. Они были выведены старыми чернилами на пожелтевшем листке, приклеенном к дверному косяку: Развожаева Анфиса Вениаминовна.

Это уже что-то.

Я вышла из квартирки, а затем из дома и взглянула на окна. Все уже давно спали — сейчас было позднее время. У соседей ничего не спросишь, хотя за все дни, что я жила здесь, я и не замечала, чтобы кто-то общался с бабушкой. Она всегда держалась особняком, и это казалось мне теперь ещё более подозрительным.

Я решила отправиться прямо в Опричный Приказ. Может быть, это не самое лучшее решение, но нужно с чего-то начинать. Эта женщина, хоть и странная, но по-доброму ко мне отнеслась. Она не выгнала меня, не повысила плату, не жаловалась на мою бедность. И сейчас, когда она пропала, я чувствовала себя обязанной помочь.

Когда я пришла туда и спросила у дежурного постового, могу ли я узнать информацию об этой женщине, он сразу спросил:

— А кем вы ей приходитесь?

— Я не родственница, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я просто снимаю у неё комнату. Она пожилая женщина и никогда надолго не уходила. Вдруг случилось что-то со здоровьем? Очень переживаю.

— Может, к родственникам уехала, — пожал плечами постовой, явно не желая тратить на меня время.

— Она бы меня предупредила. В этом сомнений нет.

Я видела, что мужчина совсем не хочет работать, но ему пришлось. Он просмотрел несколько бумаг, поводил пальцем по строчкам, затем поднял на меня усталый взгляд.

— За последние сутки никаких данных по ней не поступало. Полицейские её не находили. Зайдите завтра.

Я поблагодарила его и попрощалась.

Снова вернулась домой. Ещё раз осмотрела вещи Анфисы. Они лежали на своих местах — старые платки, засушенные травы, пустые склянки. Всё было так же, как всегда. Но было в этом что-то не так. Какая-то неправильность, которую я не могла объяснить.

Она и правда ушла по каким-то делам, может быть, к знакомым. Но у меня было ощущение, что не всё так просто. Я ничего не нашла, поэтому зашла в свою комнату, сняла куртку и взглянула на Шороха. Он по-прежнему сидел в своём углу, свернувшись серым комком.

Я подошла к нему ближе.

— Можешь мне помочь, пожалуйста? — спросила я шёпотом. — Анфиса куда-то пропала. Я очень о ней волнуюсь. Она же тебя не выгоняла? Она знает, что ты здесь находишься, и никому об этом не сообщила.

Шорох зашевелился. Он начал разрастаться, выпуская свои длинные нитевидные пальцы. Я видела, как он медленно пополз по стене к окну, а затем проскользнул в щель между рамой и стеной.

Я схватила свою куртку и выбежала на улицу.

Шорох передвигался по стенам так быстро, что я еле успевала за ним следить. Его серая тень мелькала в тумане, перетекала с одного дома на другой, исчезала в подворотнях и снова появлялась. Я бежала по улице, стараясь не привлекать к себе внимания. Но моё счастье, что уже было поздно, и прохожих я практически не встречала. Только редкие фонари освещали путь, да ветер гулял по пустынным переулкам.

Наконец Шорох остановился у одного из домов.

Он выглядел заброшенным и нежилым. Двор зарос сорняками, калитка покосилась на одной петле, а стены дома покрылись мхом и плесенью. Окна были тёмными и пустыми, как глазницы мертвеца.

Я медленно зашла во двор — калитка противно скрипнула, нарушая тишину. Подошла к двери и заглянула в щель. Темно. Ничего не видно и не слышно.

Шорох оставался висеть на стене дома, неподвижный, как серое пятно. Я взглянула на него и шепотом спросила:

— Останешься тут или пойдёшь со мной?

Он даже не шелохнулся.

Тогда я осторожно приоткрыла покосившуюся дверь и зашла внутрь. Запах плесени и пыли ударил мне в нос, и я тихонько чихнула. Внутри было темно, сыро, и казалось, что воздух не двигался здесь много лет.

— Анфиса, — тихо позвала я.

И тут же услышала кряхтенье.

Я побежала на звук. В одной из комнат, сидя на полу и привалившись к старому, потертому дивану, я увидела бабку Анфису. Она взглянула на меня мутными глазами, и на её лице мелькнуло слабое удивление.

— А ты молодец, девка, — прохрипела она. — Нашла меня. И как же ты это сделала?

— Это неважно, — сказала я, подходя ближе. — Как вы тут оказались?

Я подхватила женщину под руку и помогла ей подняться. Она была лёгкой, как птица, и дрожала, как осиновый лист.

— Ой, сил совсем нет, — прошептала она. — Ноги подкашиваются. Не знаю, как я до дому дойду.

— Я помогу, — ответила я, обхватив её за талию. — Мы потихоньку дойдём. Расскажите мне всё, что случилось.

— Расскажу, расскажу, — выдохнула она. — Дай только до дома добраться, да зелий своих выпить. Не думала я, что со мной приключится подобное на старости лет. А я-то думала, что умная... но я ошиблась.

Я провела женщину до двери, и мы с трудом спустились по ступенькам. Я взглянула на стену дома, где ещё недавно висел Шорох, но его там уже не было. Он выполнил свою задачу и исчез.

Мы вышли из дворика и побрели по переулкам. Мне очень хотелось узнать, что именно произошло, но Анфиса отказывалась говорить до того, как мы придём домой.

Мы шли долго — почти около часа. Хотя обычным шагом это расстояние заняло бы не больше пятнадцати минут. Но с каждым шагом я чувствовала, как силы покидают старую женщину, и мне приходилось поддерживать её.

Когда мы наконец зашли домой, я провела Анфису на кухню. Она тут же уселась за свой стол, тяжело дыша, а затем указала на один из шкафов.

— Достань мне там коробочку, — сказала она. — Маленькую такую, белую. В ней порошочек желтоватый. И чайник поставь. Сейчас заварим, а затем я тебе всё расскажу.

Я нашла коробочку. Она неприятно пахла чем-то кислым и горьким. Я поставила чайник, заварила чай, а затем Анфиса вместо сахара добавила себе тот самый порошок и сделала несколько глотков. Её лицо будто преобразилось — стало более розовым, морщины разгладились.

Женщина облегчённо выдохнула и откинулась на спинку стула.

— Позвали меня поработать, — начала она, прикрыв глаза. — Ну, сама понимаешь, дела разные бывают. Всё по рекомендации от знакомых. А когда пришла на место — на меня напали.

— Кто напал? — спросила я. — Нужно сообщить.

— Никому нельзя такого говорить, — перебила она, открыв глаза. — Вопросы начнутся. Будут узнавать, что я там делала. Поэтому никому говорить нельзя. Мглистые напали. Друзья твои.

— Мглистые? — прошептала я, чувствуя, как внутри холодеет.

— Управлял ими кто-то очень сильный, — продолжала женщина. — Не просто так, а целенаправленно.

— Вы думаете, это из-за меня? Из-за того, что я живу в вашем доме?

— Всё может быть, — ответила Анфиса, и в её голосе послышалась усталость.

Она допила свой чай и встала.

— Пойду отдыхать, — сказала она. — Надо восстанавливаться. Завтра много работы.

— Простите меня, — сказала я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Что из-за меня у вас проблемы. Может быть, мне лучше съехать?

— И куда ты съедешь? — усмехнулась она. — Не выдумывай. Не с такими разбирались, и с этим разберёмся.

Бабка Анфиса побрела в свою комнату, а я убрала на кухне. Затем зашла в свою каморку. Шорох висел на привычном месте, на стене, свернувшись серым клубком.

— Спасибо тебе, что ты помог, — прошептала я.

Я легла на топчан и свернулась калачиком. Почувствовала, как Шорох спустился со своей стены и лёг у меня в ногах, будто верный кот, охраняющий мой сон.

Я слышала, как за тонкой перегородкой посапывает Анфиса. Мне стало немного спокойнее. Закрыв глаза, я почувствовала, как усталость наконец берёт своё, и провалилась в сон.

Глава 7

Когда я проснулась утром, всё было как обычно. Бабка Анфиса возилась на кухне — я слышала звон посуды и её тихое бормотание. Я поздоровалась с ней, быстро позавтракала и вышла на улицу. На работу сегодня идти было не нужно, и я не видела смысла сидеть дома в четырёх стенах.

Я решила прогуляться по Белокаменску.

Пока я жила в приюте, нам это не разрешалось. Мы выходили строго по пропускам и должны были возвращаться в назначенное время. Мы могли отправиться за покупками или ещё по каким-то поручениям, но простые прогулки по городу считались недопустимыми. Теперь же я была свободна, но эта свобода казалась мне чужой и пугающей.

Я хотела всё обдумать и сложить этот пазл в своей голове. Змея, кусающая свой хвост. Штабс-капитан Сторожев. Я помнила из газеты, где он погиб, и сама не заметила, как подошла к этому месту. Встала у моста, облокотилась на поручень и посмотрела в тёмную воду. Она была маслянистой и непроглядной, как сама имперская тайна.

Не знаю, как долго я так стояла, пытаясь осмыслить, как быстро перевернулась моя жизнь. Из простой приютской девушки я превратилась в ту, кто чувствует и видит Мглистых. Как из обычной сиротки я стала помогать детективу в Опричном Приказе. Всё это казалось нереальным, будто я жила в чужом сне.

Я шла по улице и сама не заметила, как оказалась неподалёку от "Скифа". Витрину уже отремонтировали, и она снова поблёскивала в лучах восходящего солнца.

На витрине красовались диковинные украшения — явно дорогие. Даже самые обычные серьги мне никогда не будут по карману. Я стояла и рассматривала витрину, когда ко мне подбежал небольшой мальчонка.

Штаны на нём были порваны, на глаза натянута кепка, а лицо и руки были грязными, будто он только что выбрался из подвала.

— Аглая? — спросил он, а затем хрюкнул и грязным рукавом вытер нос.

Я кивнула.

Он протянул мне небольшой свёрнутый листик и продолжил смотреть на меня своими большими глазами. Мне никогда не доставляли подобных писем, но я знала, что должна дать ему монетку.

Я полезла в карман, нащупала одну. Мне было грустно с ней расставаться — денег у меня было очень мало. Но глядя на этого грязного мальчика, я прекрасно понимала, что у него ситуация ещё гораздо хуже. Если он вынужден бегать по улицам и раздавать письма, значит, у него нет выбора.

Я сунула монетку в его грязную ладошку. Мальчик взглянул на неё, спрятал в карман и тут же убежал, скрывшись за углом.

А я развернула сложенный листок и прочитала послание:

"Приходи через час на Каневский проспект. Таверна в подвале у главного моста. Ф.Ф."

И снова этот загадочный Ф.Ф. Теперь я хотя бы знала, что его на самом деле зовут Фёдор Фёдорович. Видимо, он хотел дать мне первое задание. Я бы с удовольствием отказалась, но понимала, что сделать это не могу. Он человек из высших чинов, и у меня могут быть проблемы. Никто меня не защитит.

Я сложила листик в карман и пошла в сторону Каневского проспекта. Я только примерно знала, где он находится, поэтому немного заблудилась среди узких улочек и туманных переулков. Но к назначенному времени пришла вовремя.

Таверна называлась "Чайная у Маргариты" и находилась в подвале старого дома у главного моста. Когда я заглянула внутрь, Фёдора Фёдоровича я не увидела. Я некоторое время постояла у входа, пока не поймала внимательный взгляд женщины, стоявшей за прилавком.

Она была одета в белый чепец и чистый фартук, на котором не было ни единой крошки. Её лицо было ухоженным, а взгляд — цепким и наблюдательным.

— Чего тебе, милая? — спросила она.

В её голосе не было неприязни, но я прекрасно понимала, что таким, как я, здесь не место. В основном все столики были свободны — только два были заняты.

За одним сидели двое мужчин и о чём-то тихо переговаривались, попивая горячий чай. За вторым столиком сидели две молодые девушки, явно из богатых семей — об этом говорили их кричащие наряды и сверкающие украшения. Девушки медленно ели какие-то пирожные и искоса поглядывали на меня.

— Добрый день, — поздоровалась я. — У меня здесь назначена встреча.

— Встреча? — Женщина удивлённо приподняла тонкую изогнутую бровь.

— Да. Встреча по работе. Я, наверно, подожду на улице.

— Заходи, заходи, — махнула она рукой. — У меня для всех найдётся место.

Она взглянула на тех девиц и скривилась, будто ей были безразличны их реакция. Я села за столик у стены, и женщина тут же налила мне чай в маленькую голубую фарфоровую кружечку. Я хотела отказаться, но не успела и слова вымолвить, как она сказала:

— Пей. Это за мой счёт.

Я хотела возразить, но в этот момент колокольчик над дверью снова звякнул. Я оглянулась — потому что сидела спиной ко входу — и увидела невысокого мужчину средних лет. У него были очень густые усы, маленький подбородок и залысина, которую я заметила, когда он снял фуражку.

Мужчина выглядел вполне обычно и неприметно, но по его одежде можно было понять, что он явно не из бедных. Он пробежался глазами по залу и, заметив меня, кивнул, будто соглашаясь сам с собой.

Он медленно подошёл ко мне и опустился на стул напротив.

— Извините за опоздание, — сказал он довольно мягким тоном. Я даже удивилась — обычно передо мной и такими, как я, никто не извиняется. — Вам просили передать. Я думаю, вы знаете от кого.

Мужчина положил на стол небольшую папку, перевязанную тёмно-синей лентой, и продолжил сидеть на своём месте. Затем взглянул на женщину за прилавком и взмахнул рукой.

— Очень рада вас видеть сегодня, — защебетала женщина, мгновенно оказавшись рядом. — Такой прекрасный день, не правда ли?

Она обхаживала этого мужчину так, будто он был постоянным клиентом. На столе тут же появились пирожные и печенье, несколько свежих булочек, а также ещё один чайничек чая и чашка для моего гостя, имени которого я не знала.

Тем временем я открыла папку и начала читать.

— Вы угощайтесь, — сказал мужчина. — Не бойтесь. Всё за мой счёт.

— Не стоит, — отрицательно покачала я головой.

— Ешь, ешь, — настаивал он. — Ты худая как жердь. Не думаю, что тебе ещё когда-то удастся подобное поесть. Ешь и документы читай, а я подожду. Затем задашь вопросы, я оставлю предоплату и пойду по своим делам.

Предоплату.

Я попробовала это слово на вкус. Оказывается, мне и правда будут платить.

Я начала читать документы. Речь шла о женщине средних лет. Она была замужем, имела двоих детей. В документах подробно описывались все её перемещения: как часто она ходит в магазин, когда встречается с подругами, когда выводит детей в школу. Информация была очень полной — меня это пугало. Я не представляла, кто мог её собрать. Даже прилагалась фотокарточка.

Я взглянула на мужчину и спросила:

— Что мне нужно делать?

— Ты должна за ней следить следующие пять дней. Ты будешь работать на нас. Все расходы мы покрываем. Найди себе порядочную одежду — какую-то неприметную, не сильно дорогую. Если она зайдёт в кафе, ты заходишь следом за ней. Ты не имеешь права с ней разговаривать и задавать какие-то вопросы. Ни в коем случае ты не должна себя выдать. Твоя задача — пополнять эти документы и продолжать слежку. Следить за каждым её шагом и записывать каждую встречу. Если тебе не удастся узнать, с кем именно она встречается, а также фамилию и имя человека, то просто делай его описание. Когда она будет спать, тебе нужно продолжать наблюдать за домом. Тебя будут сменять глубокой ночью. За это время ты можешь отдохнуть, а утром должна снова приступить к работе.

— А как же моя работа в Приказе? — спросила я.

— Об этом можешь не переживать. Там обо всём договорились. Скажешь, что ты на больничном.

Я нервно сглотнула. На больничном. А может быть, Венедикту Кузьмичу тоже поручили какое-то дело и сказали, что он на больничном? Для чего же это делается? Для того, чтобы я больше не лезла в дело со "Скифом"?

— Всё понятно? — спросил мужчина. — Или есть какие-то вопросы?

— Вопросов нет, — сказала я. — Ещё раз посмотрю документы.

Мужчина засунул в рот небольшое пирожное, быстро прожевал его, сделал шумный большой глоток чая, взглянул на женщину за прилавком, кивнул ей и оставил на столе несколько монет. Затем протянул мне конверт.

— Это на расходы.

— А если будут какие-то вопросы? — спросила я.

— Постарайся решить их сама. И ни в коем случае никто не должен знать, на кого ты работаешь.

Мужчина очень быстро ушёл. Я тоже хотела уйти за ним, но ко мне подошла женщина и сказала:

— Поешь спокойно, никуда не торопись. Успеешь ещё по своим делам.

Она убрала со стола чашку и пустую тарелку и скрылась за прилавком. Я решила последовать её совету и быстро принялась за печенье, запивая чаем. Затем начала ещё раз читать документы, внимательно вчитываясь в каждую строчку и пытаясь запомнить как можно больше деталей.

Документы нужно где-то спрятать. Скорее всего, в своей каморке. А затем…

Надо следить. И я начала обдумывать, как мне это правильно сделать. Я бы с большим удовольствием занялась делом со "Скифом". Не просто так меня от него отвлекают. Кто-то хочет, чтобы я не лезла в это расследование.

А что, если использовать Шороха?

Эта идея озарила меня, как вспышка молнии. Я думаю, он сможет помочь. Не знаю, наверно, тоже не бесплатно. Но может быть, я смогу помочь ему чем-то в ответ. Пока он будет неприметно следить за этой женщиной, а затем мне всё докладывать, я смогу незаметно заниматься делом со "Скифом".

Но с чего же мне начать?

Я допила чай, поблагодарила женщину за угощение и вышла на улицу. Туман снова сгущался над Белокаменском, окутывая город своей серой пеленой. Я сжала папку в руках и направилась домой, чувствуя, как внутри меня разгорается новая решимость.

Я не собиралась бросать дело со "Скифом". И я не собиралась слепо выполнять приказы Фёдора Фёдоровича.

Я найду правду.

Глава 8

Я вернулась домой, пробежала мимо бабки Анфисы, которая что-то помешивала в чугунке на плите, и спряталась в своей комнатушке.

Шорох сидел на своём месте — серый, неподвижный, как клубок тумана, застывший в углу. Я устроилась на топчане вместе с папкой, положила её на колени и посмотрела на него.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит от волнения. — Ты мне уже помогал, и я понимаю, что не могу просить тебя об этом постоянно. Но может быть, ты согласишься кое-что сделать?

Я хотела добавить, что он может согласиться на какую-то плату или встречную помощь, но не успела ничего сказать. Шорох вынырнул из своего угла, и его длинные нитевидные пальцы потянулись к папке. Страницы зашуршали под его прикосновением.

— Мне нужно следить и записывать каждое её передвижение, всё, что она делает. Ты сможешь?

В ответ я услышала только тихое шипение, но оно прозвучало как согласие. Я почувствовала это внутри себя — ту самую странную связь, которая возникала между нами каждый раз, когда мы общались.

— Если тебе что-то будет нужно, — продолжила я, — я готова тебе помочь. Чем смогу.

Я спрятала папку под матрас, положила на стол несколько чистых листов, перо и чернила и спросила:

— Ты сможешь записывать?

Шорох тут же протянул щупальце к перу. Оно дрогнуло, поднялось в воздух и нацарапало на бумаге две буквы:

Да

Я поблагодарила Мглистого, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Затем вышла из комнаты и направилась к бабке Анфисе. Она стояла у плиты, помешивая в чугунке какое-то зелье, от которого по всей кухне разносился горьковато-терпкий запах.

Как только она увидела меня, то покачала головой.

— Подумай перед тем, как просить, — сказала она, даже не дав мне открыть рта.

— Я же ещё ничего не сказала.

— Я уже знаю, что ты скажешь. — Она поставила ложку и повернулась ко мне. — Ты уверена, что готова во всё это ввязываться? Обратного пути может и не быть. Некоторые тайны должны быть похоронены.

Я смотрела на её уставшее, изрезанное морщинами лицо и чувствовала, как внутри меня поднимается холодная решимость.

— Я уверена.

Она вздохнула, помолчала минуту, а затем кивнула.

— Так бери всё, что тебе необходимо. В моей комнате, за кроватью, стоит сундук. Там мои старые вещи. Я уже давно их не ношу. Их никто не помнит, и никто не обратит на тебя внимание.

Я поблагодарила женщину и пошла в её комнату. Открыла тяжёлую крышку сундука — внутри пахло нафталином и сухими травами. Я достала оттуда несколько вещей: длинную бесформенную юбку с заплатками, старые чулки и башмаки, тёплый свитер и вязаную жилетку.

Затем вернулась в свою комнату и начала переодеваться.

Я надела всё это поверх своей обычной одежды, спрятала волосы под большой платок и посмотрелась в мутное зеркало. Старуха. Немного сгорбленная, неприметная, пожилая женщина, которой ни до кого нет дела.

Я знала, что сейчас выгляжу скорее как пожилая женщина, но по фигуре можно было различить, что это не так. Поэтому я сняла жилетку, свернула кофту и подложила её под плечи, зафиксировав подмышками. Затем немного сгорбилась, наклонилась и попробовала так пройтись.

Теперь я должна точно выглядеть как старуха. Обычная бабка, до которой никому нет дела.

Я взглянула на место, где обычно сидел Шорох, но его там ещё не было. Затем перевела взгляд на лист, который продолжал лежать на столе. Перо дрогнуло, зависло в воздухе и записало:

"Объект вошёл в театр. Вместе с ней молодая женщина и мужчина. Они смотрят пьесу "Наш почитаемый император".

Далее шло описание девушки и мужчины, а также их имена.

Шорох справлялся просто отлично. Я бы так не смогла — не умела я ещё так быстро и точно записывать, да и незаметно следить за кем-то было для меня делом новым.

Я выскользнула на улицу и сразу же направилась к "Скифу". Некоторое время я бродила у витрины, разглядывая сверкающие украшения, и ждала, пока стемнеет. Нужно было дождаться сумерек — тогда в тени меня точно никто не заметит.

Как только солнце начало опускаться за горизонт, я подошла ближе к витрине и села в углу, облокотившись спиной на холодную стену. Было сыро и холодно, но я терпела. Я надвинула платок на глаза так, чтобы половина лица была скрыта, и замерла.

Прохожие не обращали на меня внимания. Просто пожилая женщина сидит на земле, никому до неё нет дела.

Я сидела так, наверное, около часа, когда услышала какое-то движение. Мне не нужно было даже поворачивать голову — я и так знала, что это Лик. Холод разлился в воздухе, и я почувствовала его присутствие внутри себя.

"Помоги, — услышала я его голос. — Освободи меня".

— Как это сделать? — прошептала я, не двигаясь с места.

"Ты знаешь, как это сделать, — ответил Лик. — Просто попробуй. Это дар внутри тебя".

Он замолчал. Мимо нас прошло несколько человек — я опустила голову ниже и тихо закряхтела, изображая старую больную женщину. Когда люди скрылись за поворотом, я постаралась обратиться к тому самому месту, на которое указывала бабка Анфиса. Я примерно поняла, каким образом общаюсь с Шорохом, и попробовала применить то же самое с Ликом.

Вначале ничего не получалось. Я чувствовала только холод и пустоту. Но затем я ощутила какое-то странное тепло, которое начало распространяться по моему телу. Оно шло из груди, из той самой "дыры", о которой говорила бабка Анфиса.

Я услышала резкий, протяжный звук — будто кто-то сорвал с петель тяжёлую дверь. Я резко повернула голову к витрине.

Лик словно вынырнул из магазина. Он взлетел в небо, и его безликая фигура на мгновение заслонила тусклый свет фонарей. Он протяжно зарычал — звук был низким, вибрирующим, от которого у меня заложило уши. Затем обернулся ко мне и сказал:

"Я твой должник. Обращайся за помощью, если будет нужно".

Он быстро взмыл в туман и исчез, растворившись в серой пелене ночного Белокаменска.

Я сидела на земле, тяжело дыша, и не знала, правильно ли я сделала. Может быть, не зря Мглистых так опасаются. И ещё сильнее наказывают тех, кто беззаконно и без правил им помогает или с ними общается. Но внутри меня было странное чувство — будто я сделала что-то правильное. Что-то, что должно было случиться.

Я просидела на этом месте ещё несколько минут, чтобы не привлекать внимания, а затем медленно встала и, сгорбившись, побрела по улице. Некоторое время я бродила между домов, постоянно посматривая по сторонам — не следит ли за мной кто-то. Но никого не увидела.

Когда я вернулась домой и зашла в свою комнату, то сбросила с себя одеяние и переоделась в обычную одежду. Затем взглянула на лист, который лежал на столе. Там был подробный распорядок слежки за женщиной. Шорох записал всё аккуратно и чётко — время, место, с кем она встречалась, что делала.

Я снова выбежала на улицу и бросилась к дому женщины. Когда я заметила Шороха, он будто помахал мне своей длинной когтистой лапой и исчез. В этот момент женщина как раз возвращалась домой — она открыла дверь и скрылась за ней.

Спустя несколько минут ко мне подошёл мужчина невысокого роста. Он просто кивнул мне, я кивнула в ответ и пошла своей дорогой. Я сразу поняла, что именно он — мой сменщик.

Я вернулась домой и ещё раз внимательно изучила весь список, который оставил Шорох. Затем сложила лист, оставила на столе чистый и взглянула на Мглистого.

— Спасибо тебе, — прошептала я.

Он дрогнул в ответ, будто принимая мою благодарность.

Я ничего важного не узнала сегодня. Но может быть, завтра мне удастся разгадать эту тайну. Мне дали несколько дней на слежку за этой женщиной. С помощью Шороха я могу заниматься своими делами — переодеваться в старую женщину и бродить по городу, не думая, что кто-то из соседей заметит различия между мной и бабкой, живущей по соседству.

Я легла на топчан, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым грузом. Где-то за тонкой перегородкой посапывала бабка Анфиса. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Утром Шорох отправился на слежку, а я снова переоделась в старушечье тряпьё и побрела к старому зданию библиотеки. Оно стояло на окраине центрального квартала — массивное, серое, с высокими колоннами и облупившейся штукатуркой. Внутри пахло пылью, старыми книгами и временем.

Взяв несколько журналов по домоводству, я устроилась в конце читального зала. Просидела так около половины часа, еле ворочая страницы и делая вид, что внимательно читаю. Затем заметила, что на меня никто не смотрит и не обращает внимания, и медленно встала со своего места.

Я прошла к отделению со старыми газетами. Выбрав подшивки за необходимый период времени, я вернулась с ними за стол и начала читать. Я искала любую информацию про штабс-капитана Сторожева. Надеялась найти что-то кроме того короткого некролога, который уже видела.

И наконец-то мне удалось.

Была небольшая заметка о его работе. В ней о нём отзывались как о замечательном сотруднике, преданном своему делу. Затем было несколько строк о его супруге — и даже было указано место, где она живёт.

Я тут же сложила все газеты, убрала их на место и выскользнула из библиотеки. Сердце колотилось где-то в горле. Я нашла зацепку.

Я бы предпочла переодеться в обычную одежду и двигаться быстрее, но нельзя было привлекать внимание. У меня было чёткое ощущение, что Фёдор Фёдорович или его люди будут следить за мной. Поэтому я осталась в своём старушечьем обличье — сгорбленная, медленная, неприметная.

Дом госпожи Сторожевой находился в удалённом квартале, где стояли величественные богатые особняки. Когда я проходила мимо людей, они косились на меня и презрительно фыркали. Я была для них лишним элементом в этом чистом, дорогом мире.

Я дошла до её дома и остановилась. Хотела уже было постучать в дверь, но она открылась сама, и оттуда вышла привлекательная женщина средних лет. Она была одета в красивое тёмно-синее платье с кружевным воротником, а на её лице застыло выражение спокойной уверенности, присущей людям, которые никогда не знали нужды.

Она прошла мимо меня, но затем остановилась, полезла в карман и протянула мне несколько монет. Я протянула руку в ответ, но не взяла их. Вместо этого тихо прошептала:

— Мне не нужны ваши деньги. Мне нужно поговорить с вами. Только чтобы никто не слышал.

Она удивлённо взглянула на меня, и в её глазах мелькнула настороженность.

— Кто вы? — спросила она.

— Я хочу узнать правду о его смерти.

— Правда никого не интересует, — фыркнула она, и монеты снова звякнули в её ладони.

— Меня интересует.

— Любовь Николаевна! — раздался мужской голос, и женщина повернулась. — Вас беспокоит эта старуха? Давайте прогоним её. Не место таким в наших кварталах.

— Нет, что вы, Роман Петрович, — ответила она, натягивая улыбку. — Ни в коем случае, не беспокоит.

Она повернулась ко мне и тихо прошептала:

— Приходите ко мне после полуночи. Только оденьтесь более неприметно.

Она быстро ушла, а я побрела своей дорогой, чувствуя, как внутри разливается холодное возбуждение.

Я вернулась домой и переоделась. Стянув с себя старушечьи тряпки, я наконец смогла выдохнуть и почувствовать себя собой. Затем взглянула на стол — список, который вёл Шорох, постепенно пополнялся. Новые записи появлялись аккуратным, ровным почерком, будто их выводила невидимая рука.

Я взяла чистый лист и переписала всё своим почерком. Затем сложила его в карман и переоделась в свою обычную одежду.

До вечера я наконец-то отдохнула. За последние дни я совершенно не высыпалась. Может быть, из-за того, что я связана с Мглистыми, я теряю энергию гораздо больше, чем обычные люди. Или может быть, причина была в постоянном напряжении, которое не отпускало меня ни на минуту.

Как только я увидела на листе новую запись Шороха — что женщина возвращается домой, — я тут же переписала всё на свой лист и поспешила к её дому.

А затем всё повторилось, как в предыдущий день. Пришёл сменщик — невысокий молчаливый мужчина, и мы безмолвно разминулись. Я передала ему записи, он кивнул и исчез в темноте.

Я прошла через несколько переулков, желая посетить таверну "У Вдовы", чтобы встретиться с Венедиктом Кузьмичом. Но тут я увидела тень. Даже нет — я её почувствовала. Холод пробежал по спине, и я остановилась.

Я посмотрела по сторонам, и из переулка вышел он. Фёдор Фёдорович. Он выглядел так же безупречно, как и в прошлую встречу — чёрный сюртук, серебряные пуговицы, холодный взгляд. Но сейчас в его глазах была сталь.

— Я смотрю, Аглая, ты не последовала моему совету. Решила меня обмануть? — его голос звучал тихо, но в нём чувствовалась угроза.

— Почему вы так считаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Никто не видел, как ты следишь. Ты приходишь только к сменщику. Или ты думаешь, что я заплатил тебе просто так?

Я вытащила из кармана список, который составила с помощью Шороха, и протянула ему:

— Вот всё, что мне удалось узнать.

Он взял бумагу, пробежался по ней глазами.

— Но тебя никто не видел, — возмутился он, поднимая на меня пристальный взгляд. — Как ты это делаешь?

— Вы же сказали мне быть неприметной, — парировала я, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Вот я и стараюсь.

Фёдор Фёдорович пристально взглянул на меня, затем ещё раз прочитал документ, свернул его в несколько раз и убрал во внутренний карман сюртука.

— Продолжай в том же духе, — сказал он. — И ни на что не отвлекайся. Иди домой.

— Уже иду, — ответила я.

Он снова спрятался в переулке, а я пошла дальше, петляя между домами. Я всё же оказалась права — слежка была. И он не доверял мне.

Я почти уже думала, что не успею увидеть Венедикта Кузьмича, но он был на месте. Он сидел за своим обычным столиком в углу таверны и медленно потягивал чай. Его лицо было уставшим, но он оживился, когда увидел меня.

Я села к нему за столик, и он удивлённо взглянул на меня.

— Ты узнала что-то интересное?

— Немного, — сказала я, понижая голос. — Сегодня ночью я встречаюсь с женой Сторожева. Хочу поговорить с ней.

— Не уверен, что это хорошая идея, — нахмурился он. — Сомневаюсь, что она сможет тебе открыться.

— Попробовать стоит, — твёрдо сказала я.

Я не стала ему рассказывать про Лика. Пусть эта информация пока будет только моей.

Затем я пересказала ему разговор с Фёдором Фёдоровичем. Как он следил за мной. Как проверил мои записи. Как приказал продолжать.

Венедикт Кузьмич всё обдумал, постучал пальцами по столу, а затем сказал:

— Хорошо, что ты мне об этом сообщила. Но я не знаю пока, как сделать это быстрее. Через посыльного передавать опасно. Так и будем дальше встречаться. Если возникнут какие-то вопросы — скажешь, что мы просто сдружились на работе.

Я кивнула. Мы попрощались, и я выскользнула из таверны в холодную ночь.

Время приближалось к полуночи.

Я снова надела свою старушечью одежду, тщательно спрятав волосы под платок, и отправилась к дому госпожи Сторожевой. Ночной Белокаменск был особенно мрачным — туман сгущался, фонари горели тускло, и казалось, что сам город затаил дыхание.

Я шла по пустынным улицам, стараясь не привлекать внимания. Моя фигура в полумраке выглядела как тень — старая женщина, бредущая по своим делам. Никто не остановил меня, никто не спросил, куда я иду.

Дом госпожи Сторожевой стоял тёмный и тихий. Только в одном окне горел слабый свет.

Я подошла к двери и тихо постучала.

Нервно оглянулась по сторонам, надеясь, что меня не заметят.

Просто старушка, которая бродит по улицам и просит милостыню.

Глава 9

Дверь открылась почти бесшумно. На пороге стояла Любовь Николаевна — уже без дорогого платья, в простом тёмном халате. Её волосы были распущены, лицо бледным, а под глазами залегли тени. Она выглядела уставшей и встревоженной.

— Проходите, — сказала она тихо, отступая вглубь коридора. — Быстрее. Нельзя, чтобы вас кто-то видел.

Я шагнула через порог, и она тут же закрыла дверь, задвинув тяжёлый засов. В доме было тихо и тепло. Горели свечи, расставленные по углам, придавая комнатам мягкий, уютный свет. В воздухе пахло сухими цветами и воском.

Любовь Николаевна провела меня в гостиную. Она была обставлена добротной, старинной мебелью, на стенах висели портреты в тяжёлых рамах. На одном из них я узнала мужчину с фотографии из газет — Сторожев. Молодой, улыбающийся, с живым взглядом.

Мы сели на диван, и Любовь Николаевна долго смотрела на меня, словно пытаясь разглядеть что-то за моим старушечьим обличьем.

— Я сразу поняла, что вы не старуха, — сказала она наконец. — Ваша походка. Ваш взгляд. И голос. Я видела много людей, которые пытались притворяться. — Она усмехнулась. — Вы плохо притворяетесь.

Я сняла платок, чувствуя, как холодный воздух касается моих волос.

— Я знаю, — сказала я. — И я знаю, что это риск. Но я должна была поговорить с вами.

Она кивнула, будто ждала этих слов.

— Вы хотите знать, что случилось с моим мужем? — спросила она.

— Да. — Я посмотрела на неё в упор. — Я хочу знать правду.

Любовь Николаевна замолчала на мгновение, теребя край халата. Затем она встала, подошла к старому резному шкафу и достала из него небольшую коробку, обитую тёмно-красным бархатом.

Она вернулась на диван и поставила коробку на столик передо мной.

— Это дневник моего мужа, — сказала она. — Не тот, что вы нашли в его квартире. Другой. Тайный. Он хранил его здесь, у меня. Боялся, что кто-то найдёт.

Она открыла коробку. Внутри лежала небольшая тетрадь в кожаном переплёте, такая же, как та, что я видела в доме Сторожева. Но эта была потрёпаннее, старше. На обложке не было никаких надписей.

— Он начал его вести за год до своей смерти, — продолжила Любовь Николаевна. — Когда понял, что впутался в опасное дело. Он хотел, чтобы правда не умерла вместе с ним.

Я взяла дневник в руки. Кожа была мягкой, тёплой на ощупь. Я открыла его на первой странице.

Почерк был таким же аккуратным, как и в том, первом дневнике. Только здесь было больше деталей.

"Сегодня я впервые встретился с ними. Они представились как представители "Уроборос". Они говорили о новой эре для Империи, о том, что магия должна принадлежать только избранным. Я думал, что это просто бред. Но они были серьёзны. И они хотели, чтобы я присоединился к ним".

Я перелистнула страницу.

"Я отказался. Они не были удивлены. Но они сказали, что я буду работать на них в любом случае. У них есть власть. У них есть люди в Канцелярии. Они знают всё, что я делаю. И они сказали, что, если я не соглашусь, они уничтожат мою семью".

Я подняла взгляд на Любовь Николаевну. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку. Её лицо было непроницаемым, но я видела, как дрожат её руки, сжатые в кулаки.

— Он согласился, — сказала она. — Чтобы спасти меня и детей. Он делал то, что они говорили. Передавал документы. Следил за людьми. Но он также искал способ уничтожить их.

Я опустила глаза и продолжила читать.

"Они сказали, что я должен передать чертеж в магазин "Скиф". Они доверяют мне. Они не знают, что я начал копировать документы. У меня есть доказательства. Если я погибну, найдите их. Они нужны, чтобы остановить "Уроборос".

Последняя запись была от 10 октября 2029 года. За пять дней до его смерти.

"Я чувствую, что они знают. Вчера я видел, как за мной следили. Ф.Ф. снова был там. Он улыбнулся и сказал, что надеется, что я всё делаю правильно. Но в его глазах была сталь. Я знаю, что мое время пришло. Если кто-то читает это — найдите диадему. В ней спрятана карта. Место, где хранятся все доказательства. Берегитесь "Уроборос". Они остановятся только перед смертью".

Я закрыла дневник, чувствуя, как руки дрожат. В груди было пусто и холодно.

— Он знал, что его убьют, — сказала я.

— Да, — ответила Любовь Николаевна, и в её голосе послышалась горечь. — Он знал. Он пытался подготовить нас. Но они всё равно нашли его.

Она протянула руку и коснулась дневника.

— Возьмите его, — сказала она. — Он нужен вам больше, чем мне. Я хочу, чтобы правда была раскрыта. Чтобы те, кто убил моего мужа, ответили за это.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри меня поднимается горячая волна решимости.

— Я найду их, — сказала я. — Я обещаю.

Любовь Николаевна улыбнулась, и в этой улыбке было что-то материнское, тёплое.

— Берегите себя, — сказала она. — И будьте осторожны. Они не остановятся ни перед чем.

Я спрятала дневник за пазуху, надела платок и выскользнула из дома в холодную ночь.

Туман был особенно густым, словно сам Белокаменск пытался скрыть мои следы. Я шла, сжимая дневник в руках, и чувствовала, как его тяжесть наполняет меня уверенностью.

У меня были доказательства. У меня был план. И теперь я знала, что диадема — ключ ко всему.

Я вернулась домой уже под утро. Бабка Анфиса ещё спала. Я тихо прошла в свою комнату, села на топчан и достала дневник.

Снова перечитала последние строки.

"Найдите диадему. В ней спрятана карта".

Я изучила весь дневник вдоль и попрек. Несколько раз упоминался особняк Волконских. И этот текст всегда был выделен другим почерком или цветом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри разгорается холодная решимость.

Я должна найти диадему. Я должна найти место, где хранятся доказательства. И я должна остановить "Уроборос".

Шорох зашевелился в углу, будто чувствуя мои мысли. Он подполз ближе и замер у моей руки.

— Завтра у нас будет много работы, — прошептала я.

Он дрогнул в ответ, будто соглашаясь.

Я легла на топчан, прижимая дневник к груди, и закрыла глаза. Сон пришёл почти сразу — глубокий, без сновидений, как будто сам город наконец дал мне немного покоя.

Я с трудом дождалась следующей ночи. Когда я и Шорох появились на улице, то фонари горели тускло, их свет почти не пробивался сквозь серую мглу.

Я шла по пустынным улицам старого квартала, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Шорох скользил рядом — его серая тень мелькала на стенах домов, перетекая с одного карниза на другой. Он провёл весь день за слежкой, а теперь, когда женщина легла спать, он был со мной.

— Ты уверен, что это здесь? — прошептала я, останавливаясь у высокого забора.

Шорох дрогнул в ответ, будто утверждая. Я чувствовала его уверенность — ту странную связь, которая возникала между нами каждый раз, когда мы были вместе.

Особняк Волконских стоял передо мной — тёмный, молчаливый, с провалами окон, похожими на пустые глазницы. Забор был высоким, кованым, с острыми пиками наверху. Внутри двора росла высокая трава, а стены дома покрывал мох и плесень. Казалось, что само здание дышит — медленно, тяжело, как спящий зверь.

Я подошла к калитке и попыталась толкнуть её. Она не поддалась — заперта на тяжёлый замок. Я попробовала снова, но безуспешно.

— И что теперь? — прошептала я, оглядываясь по сторонам.

Шорох скользнул по стене, обогнул забор и замер у калитки. Я услышала тихое шипение и лёгкий скрежет — он пытался проникнуть внутрь. Но что-то мешало ему. Какая-то невидимая преграда.

— Там магия, — раздался голос из темноты. — Старая защита. Мглистый не пройдёт.

Я резко обернулась, готовая бежать. Но голос был знакомым.

Из тумана вышел Венедикт Кузьмич. Он был в своём поношенном плаще, с тростью в руке и выглядел уставшим, но сосредоточенным.

— Венедикт Кузьмич? — выдохнула я, чувствуя, как страх сменяется облегчением. — Что вы здесь делаете?

— Я по своим каналам вышел на этот особняк, — сказал он, подходя ближе. — У меня появились сведения, что здесь могут храниться документы, связанные с "Скифом". Но я не думал, что встречу тебя.

Он взглянул на забор, потом на дом.

— Ты тоже узнала об этом месте?

— Дневник Сторожева, — коротко ответила я. — Он писал, что диадема может быть здесь. Или какие-то документы.

Венедикт Кузьмич кивнул, и в его глазах мелькнула тревога.

— У нас мало времени, — сказал он. — За мной могут следить. Надо уходить.

Я посмотрела на особняк. Мне не хотелось уходить ни с чем. Но он был прав — оставаться здесь было опасно. Особенно если магия не пускает Шороха.

Я повернулась к Венедикту Кузьмичу и собралась что-то сказать, но в этот момент из темноты раздался тихий смех.

— Какая трогательная встреча.

Мы оба замерли. Из тумана вышли двое. Они были одеты в форменные сюртуки Канцелярии, и их лица не выражали ничего, кроме холодного равнодушия.

— Венедикт Кузьмич? — сказал один из них, и в его голосе звучала насмешка. — А я думал, вы на больничном. Что же вы здесь делаете в столь поздний час? И с молодой особой?

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри поднимается паника. Шорох мгновенно сжался в маленький комочек и исчез в тени забора, слившись с темнотой. Я надеялась, что они его не заметили.

— Мы просто прогуливались, — сказал Венедикт Кузьмич, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разве это запрещено?

— В этом квартале — запрещено, — ответил второй, и в его голосе послышалась сталь. — Особенно ночью. И особенно — возле особняка Волконских.

Мужчины переглянулись, и один из них достал из кармана маленький магический артефакт, похожий на сжатый кулак. Он поднёс его к лицу, и я увидела, как он засветился тусклым голубым светом.

— Мы получили донесение, — сказал он. — Фёдор Фёдорович будет недоволен, если мы отпустим вас.

У меня похолодело внутри.

— Нам нужно проехать с вами, — сказал он. — В Опричный Приказ. Для разбирательства.

Я хотела возразить, но Венедикт Кузьмич положил руку мне на плечо и тихо сказал:

— Не надо. Мы поедем.

Он взглянул на меня, и в его глазах я увидела предупреждение: не сопротивляйся, это только усугубит положение.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри меня поднимается холодная ярость. Но я промолчала. Я подчинилась.

Меня привезли в Опричный приказ и завели в допросную комнату.

Дверь захлопнулась, и я услышала, как засов задвинулся снаружи. Тяжелый, металлический лязг эхом разнесся по пустой комнате. Я осталась одна в этой каменной клетке, где из мебели был только стол, два стула и тусклая лампа, отбрасывающая длинные, дрожащие тени.

Я сидела неподвижно, чувствуя, как время тянется бесконечно. Минуты превращались в часы. Или, может быть, я просто потеряла счет времени. В комнате не было окон, только голые стены, выкрашенные в казенный серый цвет. Слышно было только мое собственное дыхание и гул магических ламп где-то в коридоре.

Я сжимала руки на коленях, пытаясь унять дрожь. Мысли метались, как загнанные звери. Что говорит сейчас Венедикт Кузьмич? Сознается ли он в том, что мы расследуем дело "Скифа"? Или он молчит, ждет, как и я?

Я не знала, что ему сказать. Я не знала, насколько далеко зашла Канцелярия в своих подозрениях. Может быть, Фёдор Фёдорович уже все знает. Может быть, он просто играет со мной, как кошка с мышкой.

Я встала, подошла к стене и приложила ладони к холодному камню. Внутри меня поднималась паника, но я заставляла себя дышать ровно. Глубоко. Медленно.

Я должна быть спокойной. Я должна думать.

Но о чем? Что я могу сказать, что не выдаст нас?

Я повернулась и снова села на стул, сжав кулаки. В голове крутились обрывки мыслей. Особняк Волконских. Венедикт Кузьмич. Фёдор Фёдорович. Дневник. Шорох. Лик.

Лик.

Я вздрогнула, когда холодное присутствие коснулось моего сознания. Я подняла голову. В углу комнаты, там, где тень была особенно густой, начала сгущаться тьма. Она втягивалась, сжималась, обретала форму.

Лик.

Я замерла. Он появился беззвучно, как всегда — без предупреждения, без звука. Его безликая фигура возвышалась в углу, переливаясь черным, как масло. От него исходил холод, от которого у меня побежали мурашки по коже.

— Ты? — прошептала я, стараясь не повышать голос. — Что ты здесь делаешь?

Лик не ответил. Но я услышала его голос внутри себя — холодный, как лед, но какой-то... спокойный.

"Они собираются тебя допрашивать. Ты не знаешь, что говорить".

Я сглотнула.

— Я не знаю, — призналась я. — Я не знаю, что мне сказать. Я не знаю, что знает Кузьмич. Если наши показания разойдутся…

"Ты скажешь им правду. Но только ту часть, которая им нужна".

Я смотрела на его безликую фигуру, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие.

— Какую часть?

"Вы гуляли. Венедикт Кузьмич показывал тебе город. Особняк Волконских — местная достопримечательность. Ты была там впервые. Ты хотела посмотреть на старинную архитектуру. Это все, что им нужно знать".

Я почувствовала, как слова проникают в мое сознание, оседая там, как семена.

— А если они спросят про дневник? — спросила я. — Про жену Сторожева?

"Ты ничего не знаешь о дневнике. Ты ничего не знаешь о жене Сторожева. Ты просто канцеляристка, которую взяли на прогулку. Ничего больше".

Лик на мгновение замер, будто прислушиваясь к чему-то. Затем он снова заговорил, и его голос стал тише, почти нежным.

"Жаль, что ты не помнишь особняк. Внутри там красиво. Старые люстры. Портреты. Лестница, которая ведет наверх, в бальный зал".

Я смотрела на него, пытаясь понять, зачем он говорит это. Но в его голосе не было обмана. Только странная печаль.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я.

"Потому что ты освободила меня. Потому что ты первая, кто захотел узнать правду. И потому что ты не боишься нас".

Он начал таять, растворяясь в тени, как дым.

"Иди. Ты готова".

Он исчез, оставив только холод в воздухе.

Я сидела неподвижно, чувствуя, как слова Лика отпечатываются в моей памяти. Я знала, что я должна сказать. Я знала, что должна защитить себя и Венедикта Кузьмича.

Дверь с лязгом открылась.

В комнату вошел пристав. Грузный, краснолицый, с маленькими злыми глазами. Он тяжело дышал, и от его мундира пахло потом и казенным мылом. Он сел напротив меня, положил руки на стол и уставился на меня с неприкрытой неприязнью.

— Ну что, Аглая, — сказал он, и его голос звучал грубо. — Рассказывай, что вы делали у особняка Волконских.

Я подняла на него спокойный взгляд. Мои руки больше не дрожали.

— Мы гуляли, — сказала я ровно. — Венедикт Кузьмич показывал мне город. Я никогда раньше не была в этом районе. Он сказал, что особняк Волконских — местная достопримечательность. Я хотела посмотреть на него поближе.

Пристав прищурился.

— Ночью?

— Он сказал, что вечером он особенно красив, — ответила я. — И он был прав. Мне понравилась архитектура.

Пристав недоверчиво хмыкнул.

— И вы просто стояли у забора и любовались?

— Да.

— А почему вы не зашли внутрь?

Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной.

— Мы не знали, можно ли. Это же частная собственность. И потом, там было заперто.

Пристав нахмурился, его лицо покраснело. Я видела, что он не верит мне, но не может найти причину, чтобы уличить меня во лжи.

Он стал задавать одни и те же вопросы снова и снова, пытаясь застать меня врасплох. Я отвечала спокойно, ровно, повторяя одни и те же слова. Особняк Волконских. Прогулка. Ночная архитектура.

Через час он встал, плюнул на пол и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна.

Прошло еще несколько минут. Или, может быть, час. Время снова остановилось.

А затем дверь открылась.

На пороге стоял Фёдор Фёдорович. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, а на лице застыло выражение раздражения. Он вошел, закрыл за собой дверь и сел напротив меня.

— Аглая, — сказал он, и его голос звучал устало. — Нам нужно поговорить.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Я уже все сказала приставу, — ответила я. — Мы просто гуляли.

Глава 10

Он усмехнулся, покачал головой.

— Знаю. Я читал протокол. Ты держишься молодцом. Но меня интересует другое. — Он наклонился вперед, и его голос стал жестче. — Я хочу знать, как прошла слежка за той женщиной.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Хотя бы это я могла ему рассказать.

— Всё в порядке, — сказала я. — Я следила за ней, как вы просили. Она ведёт обычный образ жизни. Встречается с подругами, ходит в театр, гуляет с детьми. Ничего подозрительного.

— И ты уверена, что она не заметила слежку?

— Абсолютно, — ответила я, и в моем голосе прозвучала твердость. — Я была очень осторожна.

Фёдор Фёдорович кивнул и откинулся на спинку стула. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, как будто пытался заглянуть мне в душу. Затем он встал и подошел к окну.

— Задание закончено, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты справилась.

Я удивлённо взглянула на него.

— Закончено?

— Да, — он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула странная усмешка. — Теперь у меня есть все, что нужно. Ты больше не нужна для слежки.

Я чувствовала, как внутри поднимается смесь облегчения и тревоги. Но я не показывала этого.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я могу идти?

Он покачал головой.

— Не спеши. Завтра утром я жду тебя в Канцелярии. На проходной скажешь, что у тебя встреча с Фёдором Фёдоровичем. Тебя проведут ко мне. Я дам тебе новое задание.

Я замерла.

— Новое задание?

— Да. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то опасное. — То, от которого ты не сможешь отказаться.

Он развернулся и направился к двери. У самого порога он остановился и обернулся.

— Иди домой, Аглая. Отдохни. Завтра будет тяжелый день.

Он вышел, оставив меня одну в пустой комнате.

Я сидела неподвижно, переваривая его слова. Новое задание. То, от которого я не смогу отказаться.

Я поднялась, чувствуя, как ноги дрожат от долгого сидения. Я вышла из комнаты и побрела по коридору к выходу. Ночной воздух ударил в лицо холодом и сыростью.

Я вышла из Приказа и посмотрела на небо.

Воздух был влажным и колючим, туман рассеивался, открывая звёздное небо. Я шла по пустынным улицам, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым грузом. Тело ломило, веки слипались, но в голове всё ещё крутились слова Фёдора Фёдоровича: "То, от которого ты не сможешь отказаться".

Я не знала, что он задумал. Но я знала одно — у меня нет выбора. Если я откажусь, он уничтожит меня. Или хуже — уничтожит тех, кто мне дорог.

Я добралась до дома и тихо открыла дверь. Бабка Анфиса уже спала — я слышала её тихое посапывание из-за тонкой перегородки. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание.

В углу зашевелился Шорох. Он подполз ко мне, коснулся моей руки своей прохладной туманной плотью, будто спрашивая, всё ли в порядке.

Я опустилась на топчан и посмотрела на него.

— Меня допрашивали, — сказала я тихо. — Но я справилась. Мне помог Лик. Он сказал, что говорить.

Шорох дрогнул, будто удивляясь.

— Я не знаю, почему он помогает мне, — продолжила я. — Но я благодарна ему. И тебе.

Шорох подполз ближе и замер у моей руки. Я чувствовала его присутствие — холодное, но не враждебное. Оно успокаивало меня.

— Завтра я иду в Канцелярию, — сказала я. — Фёдор Фёдорович даст мне новое задание. Я не знаю, что это будет, но я должна согласиться. У меня нет выбора.

Шорох снова дрогнул, будто соглашаясь.

Я легла на топчан, чувствуя, как усталость наконец берёт своё. Шорох лёг у моих ног, как верный пёс, и я закрыла глаза.

Сон пришёл почти сразу.

Я открыла глаза. За окном было серое утро, туман снова окутывал Белокаменск. Я села на топчане, чувствуя, как тело ломит от вчерашнего напряжения.

Я быстро умылась и переоделась. На столе меня ждала тарелка с кашей — горячей, густой, с кусочками сала. Я съела всё до последней ложки, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Затем я вышла из дома и направилась в Канцелярию.

Здание Канцелярии выглядело ещё более мрачным днём, чем ночью — серый камень, высокие колонны, герб с двуглавым орлом. Я вошла внутрь, и дежурный сразу же поднял на меня взгляд.

— У меня встреча с Фёдором Фёдоровичем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он кивнул и указал на лестницу.

— Третий этаж. Кабинет 317. Он ждёт вас.

Я поднялась наверх. Коридоры были пустынными, только редкие сотрудники сновали мимо, не обращая на меня внимания. Я нашла кабинет 317 и постучала.

— Войдите, — раздался голос Фёдора Фёдоровича.

Я открыла дверь и вошла. Он сидел за большим столом, заваленным бумагами. На стене за его спиной висел портрет Императора — холодный, властный взгляд, тяжёлая корона. Он поднял на меня взгляд и улыбнулся.

— Аглая, рад тебя видеть. — Он указал на стул напротив. — Садись.

Я села, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Он положил руки на стол и долго смотрел на меня, словно изучая.

— Я решил дать тебе новое задание, — сказал он наконец. — Более серьёзное.

— Какое? — спросила я.

— Ты будешь работать на меня официально. Как секретный агент.

Я замерла.

— Секретный агент?

— Да. — Он кивнул. — Ты будешь выполнять задания, которые я буду тебе давать. Никто не должен знать о твоей работе. Ты будешь просто канцеляристкой, которая иногда берёт отгулы. Ясно?

— Ясно, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Твоё первое задание, — он протянул мне небольшой конверт. — Ты должна устроиться на работу в местную кофейню "Утренний свет". Она находится на Царском Пути. Ты будешь следить за всеми посетителями, запоминать их лица и фиксировать, кто с кем общается. Особенно тебя интересуют люди, которые выглядят подозрительно или ведут себя странно.

— Я поняла, — сказала я.

— Я даю тебе три дня, — продолжил он. — Три дня ты работаешь там и собираешь информацию. После этого я дам тебе новое задание.

Он встал и подошёл к окну, глядя на улицу.

— Я знаю, что ты хочешь задать вопрос, Аглая. Что ты получишь взамен?

Я смотрела на его спину.

— Да, — сказала я. — Что я получу взамен?

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула странная улыбка.

— Пока ничего. Если ты будешь хорошо работать, я подумаю о том, чтобы помочь тебе узнать правду о твоём прошлом. Но это не обещание. Это просто... возможность.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри разгорается холодная решимость.

— Я согласна, — сказала я.

Он кивнул и махнул рукой.

— Тогда иди. Купи себе приличную одежду. Ты не можешь ходить в кофейню в том, что носишь сейчас.

— У меня нет денег, — сказала я.

Он усмехнулся и протянул мне ещё один конверт.

— Это на расходы. Не трать всё сразу.

Я взяла конверт, чувствуя его тяжесть.

— Спасибо.

— Иди, — сказал он. — Завтра утром ты должна быть на месте.

Я вышла из Канцелярии и направилась в центр города. В руке у меня был конверт с деньгами — больше, чем я видела за всю свою жизнь. Я чувствовала себя странно, держа их в руках.

Я зашла в магазин готового платья на Царском Пути. Внутри было чисто и светло, пахло тканью и духами. За прилавком стояла продавщица — молодая женщина с приятным лицом и ухоженными руками.

— Чем могу помочь? — спросила она.

— Мне нужна одежда, — сказала я, чувствуя себя неловко. — Что-то простое, но приличное. Для работы.

Продавщица окинула меня взглядом и, кажется, поняла, что я не из богатых.

— Конечно, — сказала она, и в её голосе не было осуждения. — Сейчас я вам покажу.

Она провела меня вглубь магазина и начала показывать платья, юбки, блузки. Я выбрала несколько вещей — простых, но аккуратных. Тёмно-синее платье, серая юбка, белая блузка, чёрные башмаки. Продавщица одобрительно кивнула.

— Отличный выбор, — сказала она. — Вы будете выглядеть очень прилично.

Она упаковала вещи, и я расплатилась. Когда я уже собиралась уходить, продавщица вдруг задержалась на мне взглядом.

— Простите, — сказала она. — Вы знаете, вы мне кого-то напоминаете. Я не могу понять, кого именно…

Я замерла.

— Напоминаю? — переспросила я.

— Да, — она нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Такое же лицо, такие же глаза... Но я не могу припомнить. Может быть, я просто ошибаюсь.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Извините, это глупо. Удачи вам на новой работе.

Я поблагодарила её и вышла из магазина, сжимая пакет с одеждой. Её слова засели в моей голове. "Вы мне кого-то напоминаете".

Кого? Кого я могла бы напоминать этой женщине? Я никогда не была в этом районе. Я никогда не покупала здесь одежду.

Но где-то внутри меня заворочалось смутное предчувствие. Я покачала головой, прогоняя мысли, и направилась домой.

Глава 11

В "Утренний свет" меня взяли сразу. Я не сомневалась, что это было заранее договорено — слишком уж быстро меня оформили, слишком легко, без лишних вопросов. Словно меня ждали. Словно моё место уже было приготовлено.

Мне выдали фартук бежевого цвета, белые перчатки с кружевными манжетами и белый платок, которым нужно было покрывать волосы. Я оглядела себя в зеркале за стойкой и на мгновение не узнала собственное отражение. Канцеляристка, переодетая в официантку. Ещё один слой маски.

Моя работа заключалась в том, чтобы подавать чай, кофе и пирожные. Посетителей было немного — утренний поток сменялся тишиной, затем снова приходили люди. Я запоминала имена, внешность, что они заказывали, и при свободной минутке делала записи в маленьком блокноте, который спрятала в карман фартука.

Я сразу поняла, что это была не работа, а проверка. И желание меня чем-то занять. Видимо, Фёдор Фёдорович знал, что я продолжаю копать по делу "Скифа", и хотел держать меня под контролем.

Но чем больше я думала об этом, тем страннее мне казалась ситуация. Почему они не избавились от меня? Посадили бы в тюрьму — и все дела. Вместо этого они дают мне работу, платят деньги, позволяют ходить по городу. Это было нелогично.

Я крутила эту мысль снова и снова, подавая чашки и улыбаясь посетителям.

Вывод может быть только один: они не догадываются о моих способностях. Или даже знают о них, но не понимают, что со мной делать. Живой я им нужна или мёртвой?

От этой мысли внутри холодело. Быть живой, но ненужной. Или мёртвой, но бесполезной. Что хуже?

Рабочий день начался спокойно. Основными посетительницами были молодые девушки — они приходили парами, заказывали кофе и пирожные, громко смеялись и обсуждали наряды. Иногда заходили мужчины в возрасте, они чаще всего просто пили чай и переговаривались шёпотом, склонившись друг к другу.

Я старалась запомнить каждого клиента. Лицо, одежду, манеру говорить. Всё, что могло бы пригодиться. Я делала записи осторожно, стараясь не привлекать внимания.

Остальные сотрудники практически не обращали на меня внимания. Я была для них обычной девушкой — новой, тихой, незаметной. Или нет? Время от времени я ловила на себе их взгляды. Они смотрели на меня с любопытством, но не задавали вопросов.

У меня было много времени обдумывать всё происходящее. Мыслями я постоянно возвращалась к особняку Волконских. Нас не просто так там поймали. За особняком следили — и ждали, кто придёт. Но зачем было устраивать шумиху с ограблением, если они знали, где спрятана диадема? Или они не знали?

Чем дальше, тем больше вопросов.

В целом смена оказалась очень скучной. Но меня радовало, что я даже практически не устала. После работы я направилась не домой, а в таверну "У Вдовы", чтобы встретиться с Венедиктом Кузьмичом.

Он уже ждал меня на знакомом месте — в углу, за маленьким столиком, с чашкой дымящегося чая. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, лицо было бледным, а движения казались замедленными.

— Как тебе новая работа, Аглая? — спросил он, когда я села напротив.

— Мне нравится, — ответила я, чувствуя горечь в голосе. — Но лучше бы я вернулась к бумагам.

— Нас всячески пытаются отстранить от этого дела, — сказал он, сделав глоток чая. — Фёдор Фёдорович явно хочет, чтобы мы забыли о "Скифе". И о всём, что с ним связано.

— Вам удалось что-то узнать новое?

Он покачал головой и оглянулся по сторонам. В таверне было тихо и пусто, только хозяйка протирала стаканы за стойкой.

— За мной сейчас постоянно следят, — сказал он тихо. — Оценивают практически каждый шаг. Я даже не удивлюсь, если они прямо сейчас наблюдают за нами.

Я посмотрела по сторонам, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. Затем я придвинулась чуть ближе к Венедикту Кузьмичу и шёпотом сказала:

— Я думаю, что в особняке Волконских спрятана диадема. За домом следили, поэтому нас так быстро поймали. Они знали, что мы придём. У меня есть идея, как туда пробраться и всё проверить.

— Будь осторожна, — ответил он, и в его голосе послышалась усталость. — Я даже начинаю думать, не забыть ли об этом деле.

Он потёр переносицу, и я заметила, как сильно он постарел за эти несколько дней. Словно каждое новое открытие забирало у него часть сил.

— Нельзя останавливаться, — сказала я твёрдо. — Я чувствую, что здесь что-то скрыто. И я хочу знать, что именно.

Мы попрощались, и я направилась домой.

Как только я зашла в свою комнату, Шорох тут же вернулся ко мне — он вынырнул из тени и замер у моей руки, будто соскучился. Я чувствовала его присутствие — холодное, но родное.

Бабка Анфиса шуршала на кухне своими банками и склянками, а я уселась на топчан и тихо сказала Шороху:

— Нас просто так поймали в том доме. Там что-то было?

Шорох метнулся к стене. Он расползся своими щупальцами, закрывая верхнюю часть, а затем его глубокий чёрный цвет начал меняться — сначала на синий, потом на голубой. Он переливался всеми цветами радуги, и в итоге я увидела картинку, которая изображала комнату.

Деревянные панели, шёлковые обои с узорами, картины на стенах. Он будто показывал мне путешествие сквозь портал. Я почувствовала, что это одна из комнат особняка Волконских.

Картинка менялась. Шорох показал мне сервант — он будто проник сквозь стеклянные перегородки, и там стояла большая шкатулка, обитая бархатом. Он проник сквозь шкатулку, и я увидела тиару.

Ту самую, которую мы искали.

— Вот она! — прошептала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ключ... Как же мне её достать? Я должна проникнуть в этот дом!

Шорох тут же свернулся в клубок, и картинка исчезла.

— Аглая! — послышался голос с кухни, и я пошла к Анфисе.

Она стояла у стола, перед ней стояла корзинка, в которую она сложила несколько склянок, прикрыв их потрёпанной клетчатой салфеткой. Её лицо было серьёзным.

— Девочка моя, — сказала она необычайно ласково. — Мне нужно будет уехать на несколько дней. Надеюсь, за это время ничего страшного не произойдёт. Будь осторожна.

— Вы будете в порядке? — спросила я. — Вам ничего не угрожает?

— Обо мне не переживай, — ответила она. — Я о себе позаботиться смогу. Главное — ты о себе позаботься. Взгляни на шкаф, что у окна.

Я подошла к шкафчику и открыла дверцу. Там стояли баночки с сушёными травами — неприятный горьковатый аромат тут же ударил в нос.

— Здесь стоит всё необходимое, — сказала Анфиса. — Если поранишься или устанешь. И ещё кое-что.

Она искоса посмотрела на меня, затем протянула мне маленький флакончик с зелёной жидкостью.

— Если вдруг попадёшь в неприятности — выпей это. Но расходуй очень экономно. Один маленький глоток. И только если попадёшь в настоящую беду.

— А что это? — спросила я.

— Узнаешь, — загадочно ответила Анфиса. Затем подхватила свою корзинку и направилась в коридор.

Я проводила женщину до двери, попрощалась и плотно закрыла дверь. Я слышала, как она спускалась по ступенькам — медленно, тяжело, будто унося с собой часть моего спокойствия.

Очень странная женщина. Я, наверное, никогда не узнаю о ней всей правды.

Я вернулась в свою комнату. Правильнее было бы лечь спать, но то, что показал мне Шорох, не давало мне покоя. Я взяла вещи, которые одолжила у Анфисы, и снова переоделась в старую бабку. Затем тихонько покинула дом.

Немного прогулявшись по городу, я направилась к особняку Волконских — на свой страх и риск.

Ночь окутала Белокаменск своей тяжёлой, влажной пеленой. Туман клубился у ног, делая улицы зыбкими и нереальными. Я шла по пустынным переулкам, стараясь не привлекать внимания, и чувствовала, как внутри нарастает напряжение.

Особняк Волконских возник передо мной внезапно — тёмная громада, вырисовывающаяся из тумана. Он казался ещё более мрачным, чем в прошлый раз. Окна зияли пустыми провалами, будто дом ослеп. Вокруг него витала странная тишина — даже ветер, казалось, обходил это место стороной.

Я остановилась у забора, вглядываясь в темноту. Шорох скользнул рядом, его серая тень мелькнула на стене.

— Мы должны попасть внутрь, — прошептала я. — Ты видел комнату. Ты знаешь, где вход.

Шорох дрогнул в ответ, будто утверждая, и пополз вдоль забора. Я последовала за ним, стараясь ступать бесшумно. Он остановился у боковой стены, где старый плющ густо оплетал кирпичную кладку. За плющом я заметила небольшую щель — доску в стене, которая отошла от времени.

Я подошла ближе, приложила ладонь к доске. Она поддалась с тихим скрипом, открывая проход. Узкий, тёмный, ведущий внутрь дома.

— Ты гений, — прошептала я Шороху.

Он дрогнул, будто довольный похвалой, и скользнул внутрь первым. Я последовала за ним.

Внутри особняка пахло пылью, сыростью и временем. Воздух был спёртым и тяжёлым, будто его не тревожили десятилетиями. Я оказалась в небольшой комнате — когда-то это была, вероятно, кладовая. Вдоль стен стояли пустые стеллажи, покрытые толстым слоем пыли.

Я вытащила из кармана маленький магический фонарь. Он загорелся тусклым голубоватым светом, выхватывая из темноты контуры мебели и старых картин на стенах.

Шорох двинулся вперёд, указывая путь. Я следовала за ним по длинному коридору, мимо дверей, за которыми скрывались тёмные комнаты. Каждый шаг отдавался эхом, и я задерживала дыхание, чтобы не нарушить тишину.

Мы остановились у высоких двустворчатых дверей. Шорох замер, указывая вперёд.

Я толкнула дверь. Она открылась с протяжным скрипом, и я увидела ту самую комнату из видения. Деревянные панели на стенах, шёлковые обои с узорами, картины в тяжёлых рамах. В центре комнаты стоял старый сервант из тёмного дерева.

Я подошла к нему. За стеклянными перегородками стояла та самая шкатулка, обитая бархатом. Моё сердце забилось быстрее. Я открыла дверцу серванта и протянула руку к шкатулке.

Но в этот момент я заметила кое-что странное.

На стекле серванта, рядом с шкатулкой, был отпечаток пальца. Чёткий, свежий, оставленный совсем недавно.

Кто-то был здесь до меня.

Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ветер гулял где-то в старых стенах. Я оглянулась на Шороха. Он сидел неподвижно, и я не чувствовала от него тревоги.

Я взяла шкатулку. Она была тяжёлой, обитой бархатом, который выцвел от времени. Я открыла крышку.

Внутри, на подушке из тёмного бархата, лежала диадема. Она была прекрасна — серебряный ободок, украшенный изумрудами и рубинами, переливался в свете моего фонаря. Но один камень привлёк моё внимание.

Он был странным. В отличие от других камней, которые сияли чистыми, яркими гранями, этот казался мутным, тёмным, почти чёрным. Он не отражал свет. Он впитывал его.

Я взяла диадему в руки, рассматривая странный камень. Шорох приблизился, и я почувствовала его присутствие внутри себя.

"Тиара не нужна. Нужен камень", — услышала я его голос.

Я нахмурилась.

— Камень? Но зачем?

"Камень — ключ. В нём спрятана карта. Тиара — только оболочка".

Я смотрела на чёрный камень, вставленный в серебряную оправу. Он выглядел не на месте, будто был вставлен позже, небрежно.

— Как мне его достать? — прошептала я.

Шорох не ответил, но я знала, что должна сделать. Я полезла в карман и достала маленький нож для писем — острое лезвие, которое я носила с собой на случай, если понадобится вскрыть конверт.

Я осторожно подцепила лезвием оправу вокруг странного камня. Серебро поддалось с тихим скрипом. Я работала медленно, боясь повредить камень или саму диадему. Наконец камень выпал на мою ладонь — тёмный, холодный, тяжёлый.

Я спрятала его в карман. Затем аккуратно положила диадему обратно в шкатулку, закрыла её и поставила на место. Я вытерла пыль с серванта, стараясь не оставить следов.

На мгновение я задумалась о том, кто был здесь до меня. И о том, почему камень всё ещё лежал в диадеме.

Но времени на размышления не было.

Я быстро покинула комнату, прошла по коридору и выскользнула через ту же щель, что и вошла. Шорох скользнул за мной.

Глава 12

Я хотела сразу вернуться домой. Ноги гудели от усталости, а в кармане лежал странный чёрный камень. Но чем ближе я подходила к дому, тем сильнее во мне росло желание понять, что же я держу в руках.

Я не выдержала.

Вместо того чтобы свернуть к своему дому, я направилась в сторону квартала, где жил Венедикт Кузьмич. Нужно было показать камень тому, кто мог бы понять, что это такое.

Я подошла к его дому, обогнула фасад и пробралась через чёрный ход.

Внутри было тихо. Только старые часы тикали где-то в гостиной. Я сделала несколько шагов, как вдруг услышала шорох и резкое движение.

— Стой! — раздался голос Венедикта Кузьмича. — Руки вверх!

Я замерла, поднимая руки. В темноте я увидела его фигуру — он стоял в коридоре в ночной рубашке, сжимая в руке кухонный нож. Его глаза были широко раскрыты, дыхание тяжёлым.

— Венедикт Кузьмич, это я! — прошептала я, стараясь не повышать голоса. — Это Аглая.

Он моргнул, опуская нож. В его глазах мелькнуло узнавание, а затем удивление.

— Аглая? — переспросил он, всё ещё не веря своим глазам. — Ты что, с ума сошла? Второй час ночи! Я чуть тебя не зарезал!

— Простите, — выдохнула я. — Я не могла ждать до утра. Я нашла диадему. Точнее, я нашла в ней вот это.

Я протянула ему руку, разжимая ладонь. Чёрный камень тускло блеснул в темноте, поглощая свет.

Венедикт Кузьмич подошёл ближе, рассматривая камень. Он нахмурился, затем взял меня за руку и потянул в гостиную.

— Заходи, — сказал он, закрывая дверь на засов. — Плотнее задёргивай шторы. Зажигай свечи, а не магический свет. Не хватало ещё, чтобы кто-то заметил свет в окнах в такой час.

Мы быстро задёрнули шторы, зажгли несколько свечей и сели за стол. Тусклый свет отражался от стен, создавая уютное, почти интимное освещение. Я положила камень на стол, и мы склонились над ним, рассматривая его со всех сторон.

Камень был тёмным, почти чёрным, с гладкой поверхностью. Он не отражал свет, а впитывал его. На ощупь он был холодным, даже когда я сжимала его в ладони.

— Странный, — сказал Венедикт Кузьмич, поворачивая камень в руках. — Ничего необычного. Обычный чёрный камень. Может быть, обсидиан? Или что-то вроде того.

— Я тоже ничего не понимаю, — призналась я. — Шорох сказал, что это ключ. Что в нём спрятана карта. Но я не вижу никакой карты.

Мы рассматривали камень, вертели его, подносили к свету. Ничего. Просто гладкая, тёмная поверхность. Я начала сомневаться — может быть, я ошиблась? Может быть, Шорох просто не понял?

— Дай-ка сюда, — сказал Венедикт Кузьмич, забирая камень из моих рук. — Попробуем ещё раз.

Он поднёс камень к самому огню, почти касаясь пламени. И в этот момент случилось чудо.

Камень сверкнул. Он засветился изнутри, и тонкие золотистые лучи затанцевали на его гранях. Свет, исходивший от камня, ударил в противоположную стену, и там, на светлой поверхности, проявилось изображение.

Я ахнула.

Это была карта. Тонкие линии, узоры, пересекающиеся дороги. На карте были обозначены здания, улицы и одно место, отмеченное красной точкой.

— Это Белокаменск, — сказал Венедикт Кузьмич, и его голос дрогнул. — Это карта Белокаменска. И там отмечено какое-то место.

Я подошла ближе к стене, вглядываясь в карту. Красная точка находилась на окраине города, в районе, где я никогда не была.

— Что там? — спросила я. — Что спрятано в этом месте?

Венедикт Кузьмич повернул камень, меняя угол света. Изображение на стене сдвинулось, но красная точка осталась на месте. Он долго смотрел на карту, затем выпрямился, и в его глазах мелькнуло узнавание.

— Я знаю это место, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Это старое кладбище. Заброшенное кладбище за городом. Там уже полвека никого не хоронят.

Я почувствовала, как холодная дрожь пробегает по спине.

— На кладбище что-то спрятано? — переспросила я. — Зачем прятать что-то на кладбище?

Венедикт Кузьмич опустил камень, и карта на стене исчезла. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела смесь тревоги и любопытства.

— Может быть, именно поэтому никто не нашёл это раньше, — сказал он. — Кто будет искать что-то ценное на кладбище? Это идеальное место, чтобы спрятать то, что не должно быть найдено.

Я смотрела на камень, который снова стал обычным и тёмным, затем перевела взгляд на стертое изображение на стене.

— Мы должны поехать туда, — сказала я. — Завтра же.

Венедикт Кузьмич помолчал минуту, затем медленно кивнул.

— Я знаю одного извозчика, который не задаёт лишних вопросов, — сказал он. — Завтра утром я найду его. Но ты должна быть готова. Это может быть опасно.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри разгорается холодная решимость.

— Я готова, — сказала я. — Я должна знать, что там.

Он кивнул и спрятал камень в маленький мешочек, который висел у него на поясе.

Мы не стали ждать утра.

— Собирайся, — сказал Венедикт Кузьмич, когда я уже взялась за ручку двери. — Если мы действительно хотим узнать, что там, лучше сделать это сейчас. Пока никто не знает, что у нас есть камень.

Я обернулась, чувствуя, как внутри разливается холодное возбуждение.

Он сунул ноги в сапоги, подхватил с вешалки свой поношенный плащ и протянул мне один из своих тёплых шарфов.

— Надень. На кладбище будет холодно.

Я взяла шарф, чувствуя его грубую шерстяную ткань. В голове крутилась только одна мысль: мы идём на кладбище. Сейчас. Ночью.

— А извозчик? — спросила я.

— Я знаю одного. Он живёт в двух кварталах отсюда. Он не задаёт вопросов, особенно если хорошо заплатить.

Мы выскользнули из дома через чёрный ход и двинулись по ночным переулкам. Туман стал ещё гуще, чем прежде, и я с трудом различала очертания домов. Венедикт Кузьмич шёл уверенно, как будто знал каждый камень на этой дороге.

Через десять минут он остановился у небольшого домика на окраине квартала. Постучал в окно три раза, с паузой между ударами. Через минуту дверь приоткрылась, и оттуда выглянуло заспанное лицо мужчины лет пятидесяти.

— Кузьмич? — мужчина протёр глаза. — Ты в своём уме? Час ночи.

— Мне нужно на старое кладбище, — сказал Венедикт Кузьмич, протягивая мужчине несколько монет. — И быстро.

Извозчик взвесил монеты на ладони, хмыкнул, затем спрятал их в карман.

— Через пять минут выезжаю.

Дорога до старого кладбища заняла около часа. Мы сидели в тряском экипаже, и я смотрела в окно, как Белокаменск медленно исчезает в тумане, уступая место пустынным полям и редким рощам. Вокруг становилось всё темнее и тише.

Я молчала, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Венедикт Кузьмич тоже молчал — он сидел, сжимая в руке мешочек с камнем, и смотрел куда-то вдаль, будто пытаясь увидеть то, что скрыто за горизонтом.

— Венедикт Кузьмич, — спросила я наконец. — Почему вы пошли со мной? Вы ведь могли просто дать мне совет и отправить домой.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула странная улыбка.

— Потому что я тоже хочу знать правду, Аглая. Я слишком долго жил с вопросами, на которые нет ответов. Если этот камень может дать мне хоть один ответ — я готов рискнуть.

Я кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло. Он был единственным человеком, которому я могла доверять в этом мире.

Экипаж остановился, и извозчик обернулся к нам.

— Дальше не поеду, — сказал он, кивнув в сторону. — Кладбище через лес, метров пятьсот. Ждать вас буду здесь.

Венедикт Кузьмич кивнул, и мы вышли из экипажа. Холодный ветер ударил в лицо, и я плотнее закуталась в шарф. Перед нами стоял тёмный лес, за которым угадывались очертания старых могильных плит.

Мы двинулись вперёд, пробираясь сквозь густой подлесок. Ноги вязли в сырой земле, а воздух казался тяжёлым и спёртым. Через несколько минут мы вышли на открытое пространство.

Кладбище было огромным. Старые, покосившиеся кресты и надгробья тянулись вдаль, исчезая в тумане. Камни были покрыты мхом и лишайником, а некоторые надписи на памятниках почти стёрлись временем.

— Где искать? — спросила я, оглядываясь по сторонам.

Венедикт Кузьмич достал камень, поднял его к свету маленького фонаря, который я принесла с собой, и направил луч на карту. Тонкие линии проступили на стене ближайшего склепа, и мы увидели, что красная точка находится в центре кладбища.

Мы двинулись туда, стараясь ступать как можно тише. С каждым шагом становилось всё холоднее, а воздух — всё более плотным. Наконец мы остановились у старого, почти разрушенного памятника. Он был безымянным — никаких надписей, никаких имён. Только грубый камень, покрытый мхом и трещинами.

— Здесь, — сказал Венедикт Кузьмич, опуская камень.

Я подошла ближе, проводя рукой по шершавой поверхности. Вдруг я заметила небольшое углубление в камне — идеально круглое, размером с монету.

— Смотрите, — сказала я. — Здесь есть отверстие.

Венедикт Кузьмич подошёл ближе, рассматривая углубление. Затем он достал камень и осторожно вставил его в отверстие.

Он подошёл идеально.

Раздался глухой щелчок, и камень дрогнул. В центре памятника открылась небольшая ячейка, скрытая за каменной плитой. Внутри лежала потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте.

Я замерла, глядя на неё. Руки дрожали.

Венедикт Кузьмич протянул руку и осторожно достал дневник. Он был старым, выцветшим, с потёртой обложкой. Он открыл его, и на первой странице я увидела аккуратный женский почерк.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло то же чувство, что и у меня.

— Мы нашли его, — прошептал он.

Я смотрела на дневник, чувствуя, как внутри разливается холодная дрожь. В груди билось сердце так сильно, что я боялась — оно выпрыгнет наружу.

— Нужно уходить, посмотрим его в безопасном месте.

Я согласилась и мы пошли к извозчику. Первые лучи солнца уже виднелись из-за горизонта. Мне нужно спешить на работу, и делать вид, что всю ночь я спокойно спала.

Глава 13

Я вернулась домой за час до рассвета. Ноги гудели от усталости, но в руках я сжимала дневник — потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, которая весила как целый мир.

Бабка Анфиса ещё не вернулась — в доме было тихо и пусто. Я прошла в свою комнату, переоделась в обычную одежду и спрятала дневник за пазуху, под блузку. Шорох сидел в углу, наблюдая за мной своими невидимыми глазами.

— Я должна идти на работу, — прошептала я. — Но я возьму дневник с собой. Я должна прочитать его.

Шорох дрогнул, будто соглашаясь.

Я вышла из дома, чувствуя, как тяжёлая тетрадь греет грудь. Утро в Белокаменске было туманным и серым, как всегда. Но сегодня всё казалось иным — воздух был плотнее, тени длиннее, а каждый звук громче.

В кофейне было тихо. Слишком тихо.

Я зашла внутрь, надела фартук и белые перчатки, но посетителей не было. Пустые столики, тишина и только хозяйка, которая протирала чашки за стойкой.

— Сегодня что-то странно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Никого нет.

— Да, — ответила она, не поднимая глаз. — Странно. Обычно в это время уже есть посетители.

Я кивнула и прошла за прилавок. Хозяйка скрылась на кухне, и я осталась одна. Идеальный момент.

Я вытащила дневник из-за пазухи и открыла его на первой странице, стараясь не шуметь. Почерк был мелким, аккуратным, с лёгким наклоном — женским, но твёрдым. Я начала читать.

"Я знаю, что этот дневник когда-нибудь найдёт тот, кому он нужен. Если ты читаешь это — значит, я уже мертва, а правда должна быть раскрыта. Меня зовут Анна Волконская. И я — враг Империи, которую когда-то любила".

У меня похолодело внутри.

"Уроборос" — это не просто тайный орден. Это организация, которая управляет Империей из тени. Они проникли в Канцелярию, во дворец, даже в окружение Императора. Они не хотят свергнуть его — они хотят управлять им, превратить его в марионетку. А тех, кто сопротивляется, они уничтожают. Я знаю это, потому что я была одной из них".

Я перевернула страницу, чувствуя, как руки дрожат.

"Я вступила в "Уроборос" по глупости. Мне казалось, что я могу изменить мир, сделать его лучше. Но я поняла, что они не хотят перемен — они хотят власти. Они используют магию, чтобы контролировать людей, манипулировать ими. Они создают артефакты, которые усиливают их влияние. Один из таких артефактов — диадема".

Я затаила дыхание.

"Диадема — не просто украшение. Это ключ. В неё вставлен камень, который содержит карту. На карте отмечено место, где спрятаны документы, доказывающие связь "Уроборос" с Канцелярией. Если эти документы попадут в руки Императора, орден будет уничтожен. Но если они попадут в руки "Уроборос"... они уничтожат всех, кто знает о них".

Я пробегала страницу за страницей, и мои глаза расширялись. Там было всё — имена, даты, описания операций, сведения о том, как "Уроборос" внедрял своих людей в государственные структуры. Борьба с Императором, заговоры, убийства.

Я не всё понимала, но этого было достаточно, чтобы шок сковал моё тело. Если этот дневник найдёт кто-то другой... Меня не просто посадят в тюрьму. Меня казнят. Или хуже.

Я услышала шаги — кто-то спускался по лестнице. Я быстро спрятала дневник под прилавок, накрыв его тряпкой, и сделала вид, что протираю чашки.

В кофейню вошёл посетитель — пожилой мужчина в пальто, с газетой под мышкой. Он сел в углу и молча подозвал меня.

Я подошла, приняла заказ и вернулась за прилавок. В голове гудело. Какой ужас. Что я держу в руках? Если это правда…

Я снова взглянула на дневник. Мне нужно было показать его Венедикту Кузьмичу. Только он сможет помочь разобраться в этой информации. Только он сможет понять, что делать дальше.

Прошло несколько часов. Посетители приходили и уходили, но я видела их как сквозь туман. В голове крутился только дневник. Его слова. Его тайны.

Когда настал момент, что зала опустела, я быстро схватила дневник из-под прилавка и уже собиралась уходить, как вдруг входная дверь с грохотом распахнулась.

В кофейню ворвались приставы.

Четверо мужчин в форменных мундирах, с холодными, безразличными лицами. Они окинули зал взглядом и остановились на мне.

— Аглая? — спросил один из них, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение.

Я сжала дневник в руках, чувствуя, как внутри поднимается паника.

— Да?

Они двинулись ко мне, и я инстинктивно отступила назад, ударившись спиной о стену.

— Вы арестованы по подозрению в государственной измене, — сказал мужчина, и его голос звучал как приговор. — Именем Императора.

Мне не дали сказать ни слова. Кто-то схватил меня за руку, грубо дёрнул, и дневник выпал из моих пальцев, упав на пол с глухим стуком.

Один из приставов поднял его, пролистал пару страниц, затем усмехнулся и убрал к себе в карман.

— И это будет вещественным доказательством.

Меня выволокли на улицу, и я ощутила на себе взгляды прохожих, застывших в изумлении. В лицо ударил холодный ветер.

Меня не привели в знакомую комнату для допросов. Меня повели вниз.

Ступени были каменными, скользкими от сырости. Я спотыкалась, меня поддерживали грубые руки приставов, но я почти не чувствовала их прикосновений. В голове пульсировала только одна мысль: дневник. Они забрали дневник.

— Иди, — сказал кто-то сзади, и я почувствовала толчок в спину.

Я вошла в подвал. Здесь было холодно, сыро и темно. Стены были сложены из грубого камня, покрытого мхом и плесенью. Единственный источник света — тусклый магический фонарь под потолком, который отбрасывал длинные дрожащие тени.

Меня втолкнули в маленькую камеру. За моей спиной лязгнул замок, и я услышала удаляющиеся шаги.

Я осталась одна.

Я опустилась на холодный каменный пол, прижимая колени к груди. Стены камеры были влажными, а воздух казался тяжёлым и спёртым. Где-то вдалеке капала вода — мерный, монотонный звук, который сводил с ума.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание. Но перед глазами всё стояли строки из дневника. Анна Волконская. Борьба с "Уроборос". Документы. Заговоры. Всё это теперь было в руках Фёдора Фёдоровича.

Он знает. Он всё знает.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Страх смешивался с яростью. Как я могла быть такой неосторожной? Как я могла не заметить слежку?

Но в глубине души я понимала — они бы нашли меня в любом случае. Дневник был лишь предлогом. Они хотели меня уничтожить.

Я подняла голову и посмотрела на решётку камеры. В коридоре было тихо. Только капли воды нарушали тишину.

И вдруг я услышала знакомое шипение.

Я подскочила. В углу камеры, там, где тень была особенно густой, что-то зашевелилось. Серая дымка начала сгущаться, обретать форму. Шорох.

Он был здесь.

Я подползла к нему, чувствуя, как внутри разливается облегчение.

— Ты пришёл, — прошептала я. — Как ты меня нашёл?

Шорох дрогнул в ответ, и я почувствовала его присутствие — холодное, но родное. Он был со мной. Он не бросил меня.

— Мне нужно выбраться отсюда, — сказала я. — Ты можешь помочь?

Шорох замер, будто обдумывая что-то. Затем он скользнул к решётке, просочился сквозь прутья и исчез в темноте коридора.

Я осталась одна.

Прошли минуты, которые тянулись как часы. Я сидела неподвижно, вслушиваясь в тишину. Где-то далеко хлопнула дверь. Затем снова шаги.

И вдруг я услышала голос.

— Аглая.

Я подняла голову. В тусклом свете фонаря я увидела его — Фёдора Фёдоровича. Он стоял по ту сторону решётки, в своём безупречном чёрном сюртуке, с серебряными пуговицами, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Любопытство? Удовольствие? Презрение?

Он держал в руках дневник Анны Волконской, перелистывая страницы с лёгкой, почти скучающей улыбкой.

— Интересное чтение, — сказал он, закрывая дневник. — Я и не знал, что Анна так много успела записать. Она всегда была умной женщиной.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Вы знали её, — сказала я, и мой голос звучал глухо. Он усмехнулся.

— Знал. Я был с ней близок, как ты уже знаешь. Мы были... партнёрами. Какое-то время. Но она выбрала свою судьбу, когда решила предать орден.

— Она не предавала! — выкрикнула я. — Она пыталась остановить вас!

— Остановить нас? — Он рассмеялся — тихо, но с насмешкой. — Аглая, ты наивна. Её борьба была бессмысленной. "Уроборос" существует столетиями. Мы управляем Империей из тени. И мы никогда не позволим никому встать на нашем пути.

Он сделал шаг ближе к решётке, и его голос стал тише, почти ласковым.

— Но ты, Аглая, — сказал он. Ты будешь работать на меня, я сохраню тебе жизнь. Иначе…

Он перевернул дневник и показал мне его обложку.

— Иначе я уничтожу тебя. И не только тебя. Ты знаешь, что я говорю правду.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается холодная волна. Страх. Ярость. Отчаяние.

— Вы не оставляете мне выбора…

— Выбор. Какое громкое слово. Ты, как приютская сирота вообще не должна его знать. Ты будешь работать на меня. Беспрекословно выполнять все что я скажу. У тебя неплохо получается для сиротки.

Глава 14

Дверь камеры открылась с протяжным скрипом, и я зажмурилась от тусклого света, который хлынул из коридора. В нос ударил запах сырости и казённого мыла — запах, который я уже начинала ненавидеть всей душой.

— Выходи, — сказал пристав, даже не глядя на меня.

Я поднялась, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на холодном камне. Колени дрожали, но я заставила себя идти ровно, не показывая слабости.

Меня провели по коридору, мимо других камер, где из-за решёток доносились стоны и тихий плач. Я не смотрела по сторонам. Я боялась увидеть чьи-то глаза, которые будут молить о помощи, которую я не могла дать.

Наверху, в кабинете с высокими окнами, меня ждал Фёдор Фёдорович. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и пил чай из тонкой фарфоровой чашки. На его лице застыло выражение спокойного удовлетворения — будто он только что решил какую-то сложную задачу.

— Садись, Аглая, — сказал он, не поднимая глаз.

Я села на стул напротив. Спина была прямой, руки сжаты в кулаки под столом. Я старалась дышать ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Ты, наверное, думаешь, что я собираюсь тебя убить, — сказал он, делая глоток чая. — Или отправить на каторгу. Но нет. Ты слишком ценна для меня.

Я молчала, глядя на него. Он поставил чашку на стол и сложил руки перед собой.

— Я знаю о твоём даре, Аглая. Знаю о твоей связи с Мглистыми. И знаю, что ты можешь быть полезной. Поэтому я предлагаю тебе выбор.

Он сделал паузу, давая мне время осознать его слова.

— Ты будешь работать на меня. Официально. Ты получишь документы, жильё, жалование. Ты будешь числиться моим личным агентом при Канцелярии. Твоя задача — следить за теми, кто может угрожать Империи. И докладывать мне.

Я смотрела на него, чувствуя, как в груди разгорается холодное пламя.

— А если я откажусь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он улыбнулся — той же холодной, расчётливой улыбкой.

— Тогда я передам дневник в Опричный Приказ. И ты будешь казнена как государственная преступница. Вместе со всеми, кто тебе дорог. Вспомни о своей хозяйке. И о Венедикте Кузьмиче.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Вы не оставляете мне выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Ты выбираешь жизнь. Или смерть. Я надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

Он протянул мне конверт с документами.

— Здесь твои новые бумаги. Ты будешь жить по новому адресу. Твои вещи уже перевезли. Ты будешь работать в Канцелярии, в отделе документации. Начальник отдела — господин Волков. Он давно работает в Канцелярии и, по моим сведениям, связан с некими сомнительными лицами. Ты будешь следить за ним, записывать его встречи, его разговоры. И докладывать мне.

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Ты будешь моими глазами и ушами, Аглая. И я надеюсь, что ты не подведёшь меня.

Он протянул мне ключи. Маленькие, холодные, с блестящей металлической головкой.

— Это от твоей новой квартиры. Ступай. Завтра утром ты должна быть на рабочем месте.

Я взяла ключи. Они были тяжёлыми, как кандалы.

Квартира находилась на пятом этаже старого дома в центре города. Когда я открыла дверь и зашла внутрь, меня встретила тишина. Только старые часы на стене тикали где-то в глубине, отсчитывая секунды моей новой жизни.

Комната была небольшой, но чистой. Одно окно выходило во двор, где росли старые липы, и их ветви касались стекла, когда дул ветер. Мебель была простой, казённой — кровать, шкаф, стол и стул. На столе лежала стопка бумаг и чернильница с пером.

Я подошла к окну и посмотрела вниз. Улицы Белокаменска тонули в вечернем тумане. Где-то вдали горели огни, слышался редкий стук экипажей по брусчатке. Обычный вечер в городе, где я была чужой.

Я села на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым грузом. Мне хотелось плакать, но слёз не было. Только пустота внутри, которая гудела как натянутая струна.

Я вспомнила дневник Анны Волконской. Его строки о «Уроборос», о заговорах, о борьбе, которая стоила ей жизни. И о том, что Фёдор Фёдорович был близок с ней.

Что он сделал с ней? Что он сделал со мной?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Я не сдамся. Я буду делать вид, что работаю на него. Но на самом деле я буду искать способ уничтожить его. И я найду его.

Утром я проснулась от стука в дверь. Я подскочила на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В голове всё ещё кружились обрывки снов — тёмные коридоры, шепот, холодные руки, тянущиеся ко мне.

Я открыла дверь. На пороге стоял курьер — молодой парень в форменной одежде Канцелярии. Он протянул мне конверт.

— Вам доставили, — сказал он, и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл.

Я закрыла дверь и распечатала конверт. Внутри лежало удостоверение на моё имя: «Аглая Семёнова, секретарь отдела документации Канцелярии Его Императорского Величества». Там же был пропуск, подписанный Фёдором Фёдоровичем, и список моих обязанностей.

Я прочитала список дважды. Ничего необычного — ведение документации, подготовка отчётов, помощь начальнику отдела. Но под этим гладким текстом скрывалась другая, тёмная суть: я должна была следить.

Я оделась в то платье, что купила несколько дней назад. Тёмно-синее, простое, без украшений. Затянула волосы в строгий пучок и вышла из дома.

Здание Канцелярии встретило меня той же серостью, что и в прошлый раз. Те же колонны, тот же герб с двуглавым орлом, сжимающим череп и песочные часы. Я предъявила пропуск на входе, и меня пропустили без вопросов. Теперь я была частью этой системы.

Отдел документации находился на втором этаже. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Коридор был длинным, с высокими потолками и узкими окнами, сквозь которые пробивался тусклый утренний свет.

Я постучала в дверь с табличкой «Начальник отдела» и услышала голос:

— Войдите.

Я открыла дверь и зашла. Кабинет был просторным, с высокими книжными шкафами, которые тянулись до самого потолка. За большим столом, заваленным папками и документами, сидел мужчина средних лет.

Он был худым, с острыми чертами лица и глубоко посаженными глазами, которые казались почти чёрными в этом сумрачном свете. Его волосы были тёмными, с заметной сединой на висках, а на переносице сидели очки в тонкой металлической оправе. Он был одет в простой, но дорогой сюртук, без излишних украшений.

— Аглая Семёнова? — спросил он, рассматривая меня поверх очков.

— Да, господин Волков, — ответила я, стараясь говорить ровно.

Он кивнул, и его губы тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка.

— Садитесь. Я ознакомлю вас с обязанностями.

Я села на стул напротив. Волков некоторое время молчал, изучая меня своими глубокими глазами. В них было что-то странное — будто он пытался заглянуть мне в душу, понять, что я здесь делаю. Это чувство было неприятным и колючим.

— Господин Фёдор Фёдорович рекомендовал вас как очень способную молодую особу, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая ирония. — Он сказал, что вы умеете быстро работать с документами и что вы очень внимательны.

Я сглотнула.

— Я постараюсь оправдать доверие, — сказала я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Волков усмехнулся, и в этой усмешке я уловила что-то, чего не могла понять. Словно он знал, зачем я здесь. Или, может быть, он просто был подозрительным по натуре.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Пойдёмте, я покажу вам ваше место.

Он провёл меня в соседнюю комнату, где стоял небольшой стол, покрытый зелёным сукном, и высокий стеллаж с папками. Здесь было тихо и пусто — только стул, чернильница и стопка бумаг.

— Это ваше рабочее место, — сказал он. — Вы будете заниматься сортировкой и переписыванием документов. В основном это простые протоколы и отчёты. Если у вас будут вопросы — обращайтесь ко мне.

Я кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза. Я знала, что он смотрит на меня. Я чувствовала его взгляд на своей спине, когда он выходил из комнаты.

Я села за стол, взяла перо и обмакнула его в чернила. Руки дрожали, но я заставила их успокоиться.

Проверка. Это проверка. Фёдор Фёдорович хочет увидеть, буду ли я подчиняться. Будет ли делать то, что он скажет. Но я не буду его марионеткой. Я найду способ. Я должна найти способ.

Я работала до обеда, переписывая бесконечные протоколы и отчёты. Вокруг меня стояла тишина — только скрип перьев и редкие шаги в коридоре. Я старалась не привлекать к себе внимания, но в то же время я внимательно изучала всё, что происходило вокруг.

Волков пару раз заходил в мою комнату, приносил новые бумаги и уходил. Он почти не смотрел на меня, но я чувствовала, что он наблюдает за мной. Это было странное, почти параноидальное ощущение, но я не могла от него избавиться.

Когда наступил обеденный перерыв, я решила, что пора попытаться что-то узнать. Я взяла пустую кружку и направилась в общую комнату, где стоял чайник. Там было несколько сотрудников — они пили чай, переговаривались о чём-то своём.

Я налила себе кипятка, заварила чай и села за свободный стол, стараясь быть незаметной. Слушала их разговоры, пытаясь выловить что-то полезное. Имена, события, сплетни. Всё, что могло бы мне пригодиться.

Но ничего интересного не было. Обычная канцелярская жизнь. Жалобы на начальство, на зарплату, на погоду. Я почувствовала разочарование, но не показала этого.

Когда обед закончился, я вернулась к своему столу. Но в этот раз я заметила, что на моём месте лежит записка. Маленький клочок бумаги, сложенный пополам.

Я оглянулась по сторонам. В комнате никого не было.

Я развернула записку и прочитала:

«Будьте осторожны. Волков не тот, кем кажется».

Записка была без подписи.

Я сжала её в руке, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Кто-то знал, кто я. И кто-то предупреждал меня. Но кто? Я не видела этого человека, не слышала его шагов. И это было страшнее всего.

Я быстро спрятала записку в карман и продолжила работать, стараясь не показывать, что что-то случилось. Но внутри меня всё кипело.

Кто предупредил меня? Враг или друг?

Третья неделя моей работы в Канцелярии тянулась как резиновая. Я уже привыкла к запаху чернил и старой бумаги, к тихому скрипу перьев за соседними столами, к хмурым лицам чиновников, которые сновали по коридорам с папками под мышкой. Я стала частью этого механизма — маленьким винтиком, который перемалывал тонны бумаг и никому не был нужен.

Но я не забывала, зачем я здесь.

Каждый день я наблюдала за Волковым. Он был идеальным начальником — вежливым, сдержанным, требовательным, но не жестоким. Он не повышал голоса, не оскорблял подчинённых, просто делал свою работу и ждал того же от других. И именно это делало его подозрительным. Слишком правильный. Слишком безупречный. Как будто он носил маску, которую никогда не снимал.

Я записывала его встречи, его разговоры, его привычки. Он обедал ровно в час, пил чёрный чай без сахара, и каждый вечер уходил домой ровно в шесть, не задерживаясь ни на минуту. Никаких тайных встреч. Никаких подозрительных посетителей. Только рутина.

Но я знала, что это не могло быть правдой. Фёдор Фёдорович не стал бы так просто наводить меня на пустой след.

И всё же, пока я следила за Волковым, я заметила другого человека.

Он работал в соседнем отделе, младшим помощником по особым поручениям. Его звали Михаил, и ему было, наверное, около двадцати пяти. Он был невысоким, с тёмными волосами и усталыми глазами, которые постоянно бегали по сторонам, будто он чего-то боялся. Он никогда не обедал вместе с другими сотрудниками, всегда сидел в углу и читал какие-то бумаги, избегая чужих взглядов.

Я заметила его случайно. Он стоял у окна в коридоре и смотрел на улицу, и в его лице было столько тоски, что у меня сжалось сердце. Он не был похож на других. Он был похож на меня — на человека, который оказался не в том месте и не в то время.

Я начала замечать его чаще. Он приходил раньше всех и уходил позже. Иногда я видела, как он смотрит на портрет Императора с каким-то странным выражением — не преданностью, а скорее болью. Будто этот портрет напоминал ему о чём-то, что он хотел забыть.

Я решила рискнуть.

Это случилось в четверг, во время обеденного перерыва. Я налила себе чай и, как обычно, села за свободный столик в общей комнате. Михаил сидел в углу, уткнувшись в книгу. Я подошла к нему, стараясь, чтобы шаги были лёгкими и не привлекали внимания.

— Можно присесть? — спросила я тихо.

Он поднял глаза, и я увидела в них удивление, смешанное с настороженностью. Он кивнул, не говоря ни слова.

Я села напротив, сделала глоток чая и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и беззаботно:

— Вы работаете в соседнем отделе, да? Я видела вас несколько раз. Вы всегда такой задумчивый.

Он усмехнулся — горько и безрадостно.

— Работа есть работа. Зачем думать о чём-то ещё?

— Иногда полезно думать о чём-то другом, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — О том, что происходит за стенами Канцелярии. Или за пределами города.

Он нахмурился, и в его глазах мелькнул интерес.

— Вы о чём-то конкретном?

Я оглянулась по сторонам. В комнате никого не было — только мы и тикающие часы на стене.

— Я слышала, что есть люди, которые недовольны тем, как управляют Империей. Есть те, кто хочет перемен, но боится говорить об этом вслух.

Михаил замер. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались его пальцы на обложке книги.

— Это опасные разговоры, — сказал он тихо, почти шёпотом. — За такие разговоры могут посадить в тюрьму.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Но иногда риск стоит того.

Я сделала паузу, давая ему время осознать мои слова. Затем я наклонилась чуть ближе и сказала так тихо, что он едва мог слышать:

— Я знаю о «Уроборос». И я знаю, что они делают с теми, кто им мешает.

Он побледнел. Его лицо стало серым, а глаза расширились от ужаса.

— Откуда вы... — начал он, но я перебила его.

— Я знаю не всё. Но я хочу узнать больше. И я думаю, что вы тоже хотите этого. Я вижу это по вашим глазам.

Он молчал. Долго молчал, глядя на меня так, будто пытался решить, кто я — враг или друг. Затем он медленно кивнул и прошептал:

— У нас есть общий враг. Но я не знаю, можно ли вам доверять.

— Вы можете, — сказала я. — Я докажу это.

Вечером я встретилась с Венедиктом Кузьмичом в новом месте — старой часовне на окраине города, которую он нашёл, пока я была в Канцелярии. Мы сидели в полумраке, среди пыльных икон и старых свечей, и я рассказывала ему о разговоре с Михаилом.

— Ты сделала правильно, — сказал он, когда я закончила. — Если он действительно настроен против «Уроборос», он может стать ценным союзником. Но нужно действовать осторожно. Это может быть ловушка.

— Я знаю, — ответила я. — Но мне нужно было рискнуть. У меня нет других вариантов.

Кузьмич кивнул и достал из кармана карту города. Он разложил её на алтаре и указал на несколько точек.

— Я нашёл ещё кое-что, — сказал он. — Мне удалось перехватить несколько сообщений, которые отправляли из Канцелярии. Они говорят о перемещениях агентов «Уроборос». Похоже, они готовятся к чему-то важному.

Я посмотрела на карту. Точки были отмечены красным — старые склады, особняки, портовые здания. Места, где можно было спрятать что угодно — документы, артефакты, оружие.

— Что они задумали? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он. — Но это может быть связано с твоим новым заданием. Если Фёдор Фёдорович проверяет Волкова через тебя, значит, он подозревает его в связи с сопротивлением. Может быть, Волков — один из них. Или, наоборот, он работает на «Уроборос» и Фёдор Фёдорович хочет подтвердить это.

Я чувствовала, как в голове путаются мысли. Слишком много деталей, слишком много подозрений. Но где-то внутри меня теплилась надежда — мы были близки к разгадке.

Когда я вернулась домой, Шорох ждал меня в углу. Он дрожал, и я почувствовала его тревогу — холодную, колючую, как лёд. Он подполз ближе, и в моей голове замелькали образы: тёмный зал, высокие свечи, люди в чёрных плащах, стоящие вокруг стола. На столе лежал конверт, и один из них вскрывал его дрожащими руками.

Они получили что-то. Что-то важное. Они собрались в старом особняке на окраине города.

Я сжала кулаки.

— Я должна быть там, — прошептала я.

Шорох дрогнул, будто соглашаясь.

Но я знала, что мне нужно быть осторожной. Я должна продолжать свою игру, играть роль преданного агента Фёдора Фёдоровича и одновременно искать способ уничтожить его и его орден.

Я легла на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на меня. Но в голове всё ещё крутились мысли. «Уроборос». Волков. Михаил. Шорох. Всё это было связано в одну тугую сеть, и я должна была распутать её, прежде чем она сомкнётся у меня на шее.

Я закрыла глаза, чувствуя, как Шорох ложится у моих ног, охраняя мой сон.

Глава 15

Следующий день тянулся медленно. Я выполняла свою работу механически — переписывала протоколы, сортировала бумаги, записывала каждое движение Волкова. Время от времени я поглядывала на дверь, ожидая, что в любой момент появится курьер с конвертом от Фёдора Фёдоровича.

И я не ошиблась.

В конце рабочего дня, когда я уже собиралась закрыть папку и уйти, ко мне подошёл курьер. Молодой парень в форменной одежде, с безразличным лицом, положил передо мной конверт с моим именем, развернулся и молча ушёл.

Я смотрела на конверт несколько секунд, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение. Затем я вскрыла его дрожащими пальцами.

«Аглая. Сегодня вечером ты должна проникнуть в дом бывшего советника Канцелярии Григория Алексеевича Меньшова. Он был ликвидирован три недели назад как враг Империи. Его дом опечатан, но мне нужны все бумаги, которые он мог спрятать. Особенно меня интересуют письма. Используй свои способности. Ты должна найти всё, что связано с «Уроборос». Ф.Ф.»

Как только я дочитала последнюю строчку, письмо вспыхнуло ярким пламенем. Огонь был холодным, неестественным — магическим. Через секунду на моих пальцах остался только пепел, который я стряхнула на пол, чувствуя, как горький запах гари щиплет ноздри.

Я собралась, вышла из Канцелярии и направилась домой. В квартире было тихо и пусто, только серый свет уличных фонарей пробивался сквозь занавески. Я быстро переоделась в удобную, тёмную одежду — старую юбку и тёплую кофту, которые не привлекали внимания.

Шорох поглядывал на меня из своего угла, его нитевидные пальцы медленно перебирались по стене, будто он ждал моего решения.

— Я не знаю, стоит ли тебе идти со мной, — сказала я, глядя на него. — Фёдор Фёдорович хочет, чтобы я использовала тебя. Но я не хочу этого делать. Вдруг это какая-то ловушка?

Шорох зашевелился, его серая дымка дрогнула, но он не ответил.

— Может быть, он специально выманивает нас вместе, чтобы поймать или ещё что-то, — продолжила я, завязывая шнурки на башмаках. — Поэтому оставайся дома.

Я направилась к выходу, но Шорох потянулся ко мне. Его длинные щупальца скользнули по полу, следуя за мной, когда я взялась за ручку двери.

— Останься дома, — снова попросила я.

Но Шорох проскользнул под дверь и замер на лестничной клетке, ожидая меня. Его серая тень сливалась с полумраком, и если бы я не знала, что он там, я бы никогда его не заметила.

Я не стала его отговаривать. Его помощь могла мне понадобиться.

Перед тем как отправиться на задание, я немного побродила по городу, петляя между переулками, чтобы убедиться, что за мной не следят. Туман клубился у ног, делая улицы зыбкими и нереальными. Фонари горели тускло, их свет почти не пробивался сквозь серую пелену.

Затем я направилась к нашему привычному месту встречи — старой часовне на окраине города. Венедикт Кузьмич уже ждал меня там, сидя на скамье в полумраке, среди пыльных икон и старых свечей. Он выглядел уставшим, но его глаза были внимательными и цепкими.

— Ты выглядишь так, будто увидела призрака, — сказал он, заметив меня.

— Почти, — ответила я, садясь рядом. — У меня новое задание. Фёдор Фёдорович хочет, чтобы я проникла в дом Меньшова.

Кузьмич нахмурился, и его лицо стало ещё более уставшим. Морщины вокруг глаз углубились, а губы сжались в тонкую линию.

— Меньшов был одним из самых осведомлённых людей в Канцелярии. Если он что-то знал о «Уроборос», он мог спрятать это где угодно. Будь осторожна, Аглая. В доме могут быть ловушки.

— Я знаю, — сказала я. — Фёдор Фёдорович хочет, чтобы я использовала Мглистых. Но я не могу признаться, что умею это делать. Поэтому я возьму с собой только Шороха.

Кузьмич покачал головой, но не стал спорить. Он знал, что меня не переубедить.

— Только будь осторожна, — сказал он, положив руку мне на плечо. — Если что-то пойдёт не так — уходи. Не рискуй своей жизнью ради его прихотей.

Я кивнула, чувствуя, как его слова согревают меня изнутри. Он был единственным человеком, который заботился обо мне. Единственным, кто видел во мне не просто пешку в чужой игре.

Дом Меньшова стоял на окраине Белокаменска, в старом квартале, где дома давно обветшали, а улицы заросли сорняками. Когда-то это был фешенебельный район — здесь жили чиновники, купцы, люди с деньгами и положением. Но теперь остались только обломки былого величия: облупившиеся фасады, покосившиеся заборы и тишина, которая казалась тяжёлой, как камень.

Дом был большим, двухэтажным, с высокими окнами, заколоченными досками. Штукатурка облупилась, обнажая тёмный кирпич, а крыша покрылась мхом, словно дом врастал в землю, сдаваясь времени. Вокруг витал запах сырости и запустения, а двор зарос крапивой и полынью, которая горько пахла даже сквозь туман.

Я остановилась у калитки, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели, несмотря на холодный ветер. Шорох скользнул рядом, его серая тень мелькнула на стене дома, и я почувствовала его спокойствие. Он был готов помочь.

Я толкнула калитку. Она открылась с протяжным, тоскливым скрипом, который разнёсся по пустому двору, и я шагнула внутрь. Тишина вокруг была почти осязаемой — только ветер гулял между старыми стенами, шелестя листьями крапивы, да редкие птицы кричали где-то вдалеке.

Дверь дома была заперта на тяжёлый замок, покрытый ржавчиной. Но я знала, что Шорох может проникнуть внутрь. Он скользнул в замочную скважину, и через несколько секунд я услышала тихий, сухой щелчок — замок поддался.

Я толкнула дверь и зашла внутрь.

В доме пахло пылью, плесенью и чем-то кислым — запахом, который оставляют после себя годы запустения. В прихожей было темно, только тусклый свет пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, падая на пол длинными полосами. Мебель была накрыта белыми простынями, которые казались призрачными в этом полумраке. Они свисали с кресел и диванов, словно саваны, скрывая очертания прошлой жизни.

Я прошла в гостиную, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в пустых комнатах. Пол скрипел под ногами, и этот звук казался оглушительным в мёртвой тишине. Шорох скользил рядом, его серая дымка перетекала с одного предмета на другой, и я ощущала его присутствие — холодное, но верное.

Я обыскала комнату за комнатой. Столы, шкафы, ящики. Везде была пыль и пустота. Казалось, что здесь уже всё вывезли — остались только тяжёлые, громоздкие предметы, которые некуда было деть. Но я не сдавалась. Я знала, что Меньшов был умным человеком. Он не оставил бы улики на виду.

Шорох исследовал комнату вместе со мной. Он залезал в самые потайные щели и уголки этого дома, просачиваясь под половицы и за плинтусы. И наконец он нашёл то, что искал.

Он указал мне на тайник. За одной из картин, изображающей старую крепость с высокими башнями, была небольшая ниша. Я сняла картину, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. В нише лежала стопка бумаг.

Я осторожно достала их, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Бумаги были старыми, пожелтевшими, с выцветшими чернилами. Среди документов и отчётов я нашла письмо.

Оно было написано на плотной, дорогой бумаге, сложенной в несколько раз. Почерк был красивым, женским, с лёгким наклоном и изящными завитками. Я развернула его, стараясь не повредить хрупкие края, и начала читать.

«Дорогой Григорий,

Я знаю, что ты боишься. Но я не могу просить тебя молчать. То, что мы узнали, должно быть раскрыто. «Уроборос» — это не просто орден, это болезнь, которая разъедает Империю изнутри. Я не хочу, чтобы мой ребёнок вырос в этом мире, где правят тени.

Я уезжаю. Я должна спрятать её там, где они никогда не найдут. Прости, что не могу сказать тебе, куда. Но если я погибну — знай, что я сделала это ради неё. Ради будущего.

Твоя Анна».

Я перечитала письмо дважды. Мои руки дрожали, и я не могла понять, почему. Это было всего лишь письмо. Простое письмо от женщины, которая боялась за своего ребёнка. Но слова застревали в моей душе, как занозы.

«Мой ребёнок». «Ради будущего». «Спрятать её там, где они никогда не найдут».

Я смотрела на подпись — «Твоя Анна» — и чувствовала, как внутри поднимается странное, необъяснимое волнение. Будто эти слова имели ко мне какое-то отношение. Но я не могла понять, какое.

«Анна». Анна Волконская. Та самая женщина, о которой писал дневник. Женщина, которая боролась с «Уроборос» и погибла.

— Нужно уходить, — сказала я Шороху, убирая письмо во внутренний карман.

Но Шорох не двинулся с места. Он метнулся в другую сторону, проскользнул по лестнице и остановился у одной из ступенек. Я спустилась следом, села на корточки и начала рассматривать потёртое дерево. Вначале я ничего не увидела — только царапины и трещины, которые время оставило на старых досках.

Но затем я заметила одну трещину. Слишком ровную, слишком прямую для того, чтобы быть естественной. Будто кто-то аккуратно прорезал её ножом.

Я подковырнула ступеньку кончиками пальцев и приподняла её. Под ней был ещё один тайник — пыльный, тёмный, пахнущий старой древесиной и чем-то металлическим.

— Шорох, ты молодец, — прошептала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты прекрасно находишь тайники. Просто суперспособность.

— То, что спрятано Мглистыми, могут найти только Мглистые, — ответил Шорох. Его голос был тихим, шипящим, как ветер в сухой траве.

В тайнике лежало несколько предметов. Я осторожно достала их, чувствуя, как холодный металл касается моих пальцев.

Первым был нож с изогнутым, странным лезвием. Он был старым, но всё ещё острым — на лезвии поблёскивал тусклый свет, отражаясь от полированной стали. Рукоятка была обмотана потёртой кожей, на которой виднелись тёмные пятна — возможно, кровь.

Вторым была брошь с бордовым камнем. С виду она не выглядела ценной — камень был мутным, без блеска, оправа из потускневшего серебра. Но когда я потёрла её рукавом, камень не засверкал, не заиграл гранями. Он оставался тусклым и холодным.

Я сложила всё в карман, чувствуя, как вещи тяжелеют на моей груди.

А затем я заметила третий предмет. Это был документ, похожий на паспорт, но старого образца — с грязной обложкой и выцветшими чернилами. Я открыла его, и у меня перехватило дыхание.

Это был паспорт штабс-капитана Сторожева. Только фамилия в нём стояла другая.

Волконский.

— Они все связаны, — прошептала я, глядя на документ. — Шорох, ты слышишь? Они все связаны — и Анна, и Сторожев. И Меньшов.

— Вы все связаны, — ответил Шорох, и его голос стал глубже. — Не только Анна и Сторожев. Но и ты.

— Я? — я подняла глаза, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ты что-то знаешь?

— Я чувствую, — сказал он. — Чувствую, что у вас одинаковый дар. То, что внутри тебя — оно было и в ней.

Я смотрела на паспорт, на фамилию «Волконский», и слова Шороха звенели в моей голове, как колокол.

«У вас одинаковый дар».

— Мне нужно больше узнать, — начала я, но в этот момент снаружи послышался треск.

Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ветер за окнами. Но я чувствовала — что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее.

Я быстро поставила ступеньку на место, стараясь не шуметь. Шорох уже исчез — я даже не заметила, как он выскользнул под дверь. Я медленно встала, чувствуя, как каждый мускул напряжён, и направилась к стене.

Снова треск. Чьи-то шаги. Тяжёлые, уверенные. Они приближались к дому.

Я успела хорошо изучить дом за то время, что провела здесь. На кухне была ещё одна дверь, которая вела на задний двор. Со двора выхода не было — только высокий забор, но я могла перелезть через него.

Я метнулась туда, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось так сильно, что я боялась — они услышат его.

Когда я оказалась на улице, Шорох был рядом. Он окутал меня своей туманной сущностью, и я почувствовала, как его холодное присутствие укрывает меня, словно невидимое покрывало.

— Тише, — сказал он. — Замри. Я тебя спрячу.

Я прижалась спиной к холодной стене, стараясь дышать как можно тише. Шорох плотно обвил меня, и я ощутила, как его дымка смешивается с туманом, делая меня невидимой.

Дверь на улицу резко распахнулась. Я увидела двоих мужчин. Они были примерно моего возраста — молодые, но с холодными, цепкими глазами. Оба одеты во всё тёмное, без форменных знаков отличия. Они посмотрели по сторонам, и их взгляды скользнули по мне, но они будто бы меня и правда не видели.

Я затаила дыхание, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.

— Тут никого нет, — сказал один из них, обводя двор взглядом.

Они развернулись и вошли в дом, оставив дверь приоткрытой.

Я стояла неподвижно, не смея пошевелиться. Шорох медленно отпустил меня, его дымка рассеялась, смешиваясь с ночным воздухом.

— Мы должны уйти, — прошептала я.

Шорох дрогнул в ответ, и я почувствовала его согласие.

Я перелезла через забор, чувствуя, как острые края царапают ладони, и побежала в сторону города. Туман клубился вокруг меня, скрывая мои следы, как верный союзник.

В груди у меня лежало письмо Анны, паспорт Сторожева-Волконского, нож и брошь. И вопросы, которые не давали мне покоя.

Как я могу быть связана с теми кого не знала?

Глава 16

Я выбралась на улицу и побрела по узким переулкам, постоянно оглядываясь. Каждая тень казалась подозрительной, каждый шорох заставлял сердце биться быстрее. Прохожих практически не встречалось — но каждый раз, когда я видела людей, я останавливалась и пряталась в тени, затаив дыхание.

Я не удивлюсь, если Фёдор Фёдорович продолжает за мной следить. Но надеюсь, что это уже не так. Ему нужен мой дар, моя магия. И если он следит, то делает это очень осторожно.

Хотя с другой стороны... меня бы уже наверно схватили. И на этот раз даже ценность моего дара не поможет. Я слишком много знаю. Я слишком близко подошла к правде.

Я не хотела возвращаться домой. Слишком опасно. Слишком предсказуемо. Поэтому я решила направиться в часовню, где встречалась ранее с Венедиктом Кузьмичом. Там было тихо и пустынно — идеальное место, чтобы спрятать то, что нельзя терять.

Когда я зашла внутрь, в часовне царила тишина. Свечи догорали на алтаре, отбрасывая длинные, дрожащие тени на каменные стены. Я устроилась в углу, прижавшись спиной к холодному камню, и ещё раз рассмотрела свои находки. Камень, документы... всё это было связано со мной. Я чувствовала это. Но как именно — не могла понять.

Я решила, что не буду забирать находки с собой. Слишком рискованно. Поэтому я обыскала несколько углов и нашла очень удобную нишу в стене — глубокую, тёмную, скрытую от посторонних глаз. Я спрятала всё там, запомнив расстояние от двери, чтобы потом рассказать об этом Венедикту Кузьмичу.

Я выглянула из окна. Слежки по-прежнему не было. Я ещё раз осмотрелась, перевела дыхание и направилась к выходу. Но не успела я сделать и нескольких шагов от часовни, как кто-то схватил меня сзади и резко потянул назад.

Мне зажали рот рукой. Я почувствовала, что это человек гораздо сильнее меня. Я пыталась вырваться, но всё было бесполезно — меня продолжали тащить в небольшой лесок неподалёку от часовни.

Ноги скользили по мокрой траве, я спотыкалась о корни, но похититель держал меня крепко.

Я поняла, что силы тратить бессмысленно. Поэтому просто замерла и поддалась. Нужно выбрать удобный момент, а затем попытаться сбежать.

Но если это люди Фёдора Фёдоровича — они бы так не делали. Раньше они приходили открыто. Без масок. Без тайных похищений.

От этой мысли страх накатил ещё сильнее. Я снова начала бороться, вырываясь из хватки.

Похититель прижал меня сильнее и прошептал на ухо:

— Успокойся! Я тебя не трону.

Я замерла. Голос был незнакомым, но в нём не было угрозы. Только странная настойчивость.

Мужчина затащил меня за дерево и отпустил. Я резко обернулась, готовая бежать или защищаться.

Передо мной стоял мужчина. Примерно двадцати пяти — тридцати лет, с резкими чертами лица и длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Он был одет вполне обычно — тёмный плащ, простая рубашка, сапоги. Ничего, что выдавало бы в нём человека Фёдора Фёдоровича. Или кого-то другого.

— Кто ты такой? — спросила я, чувствуя, как голос срывается.

— Сейчас это не имеет значения, — ответил он, оглядываясь по сторонам. — Ты в опасности. Я помог тебе спрятаться. Ты неплохо научилась заметать следы за последние дни, но будь осторожнее. Люди Фёдора Фёдоровича постоянно следят за тобой.

— Откуда ты про него знаешь? — спросила я, вглядываясь в его лицо.

— Я много всего знаю, — ответил он уклончиво.

Мужчина развернулся, собираясь уйти, но я схватила его за руку. Его рукав чуть задрался, и в тусклом свете луны я увидела на его запястье рисунок — змею, кусающую свой хвост. Уроборос.

— Кто ты? — повторила я, чувствуя, как внутри разливается холодная волна страха. — Ты один из них?

Я отскочила в сторону, готовая бежать. Сердце колотилось где-то в горле. Если он один из них... если это ловушка…

— Не рекомендую бежать в ту сторону, — сказал он спокойно. — Они всё ещё там. Это место больше не безопасно.

— Ты один из Уробороса? — спросила я, сжимая кулаки.

— Да, — сказал он просто. Без оправданий. Без объяснений.

Я смотрела на него, пытаясь понять, что происходит. Он мог бы схватить меня. Мог бы отдать Фёдору Фёдоровичу. Но вместо этого он предупредил меня.

— Я хочу поговорить об этом, — сказала я. — Я хочу знать об Уроборосе всё.

— Не положено, — ответил он, покачивая головой.

— Что значит "не положено"? Если вы за мной следите, вы знаете, кто я. Вы знаете больше, чем я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Будто он колебался.

— Мы свяжемся с тобой, — сказал он наконец. — В ту сторону не иди. Только на восток.

Я не успела больше ничего сказать. Мужчина развернулся и просто исчез в темноте, растворился, как тень. Я стояла, прислушиваясь к тишине, и слышала только отдалённые голоса и шорох листьев.

Я бросилась в том направлении, в котором он сказал. Даже не спросив его имени.

Но татуировка на его запястье не давала мне покоя. Уроборос. Он был одним из них. Но почему он помог мне? Почему не схватил?

Мне нужно было знать наверняка, что стоит за этой организацией. Почему Анна Волконская в ней разочаровалась. Может быть, всё не так, как кажется? Может быть, всё гораздо сложнее и запутаннее?

Я бежала как можно дальше от часовни, чувствуя, как ветер бьёт в лицо. Я думала о том, что зря оставила вещи в тайнике, но понимала, что сейчас возвращаться туда опасно.

Я бродила по улицам ещё некоторое время, пытаясь понять, следят ли за мной. Я даже отправила Шороха, чтобы он проверил. Он вернулся через несколько минут и сообщил, что никого не заметил.

Только тогда я решилась идти домой.

Я подошла к двери своей квартиры, уже собираясь открыть замок, как Шорох внезапно появился передо мной. Он дрожал, будто предупреждая.

"В квартире кто-то есть, — сказал он. — Но я не чувствую, что это опасно".

Я замерла, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Но я верила Шороху.

Я глубоко вздохнула и открыла дверь.

Внутри стояли трое. Мужчина, которого я встретила у часовни, и две женщины. Они были одеты просто, но с достоинством. Их лица были спокойными, но я чувствовала исходящую от них силу.

Мужчина шагнул вперёд.

— Аглая, — сказал он. — Мы пришли, чтобы поговорить с тобой. Мы — представители Уробороса. Но не те, кто тебя преследует. Мы — те, кто против Фёдора Фёдоровича.

Я смотрела на них, чувствуя, как мир вокруг меня переворачивается.