Кантóр

Пролог

Я знаю, есть кто-то где-то;

Кто-то, кто, конечно, найдёт меня скоро.

После того, как дождь пройдёт, будут радуги;

Я найду свою радугу скоро.[1]

На Кантóр было свадебное платье из нежных лепестков луна́рии, сшитых между собой тончайшей нитью паутины. В закатных лучах наряд отливал серебром. На крошечных, изящных ножках феи красовались туфельки, вырезанные из застывших полупрозрачных капель живицы[2].

Черные отросшие волосы Кантор, убранные в высокую прическу, украшала костяная тиара с паутинкой-фатой.

По открытой спине, словно нарисованные на серой коже самой тонкой кистью, едва заметно переливались полупрозрачные крылья. Ее собственные, длинные и… слабые. Она не могла поверить в это чудо и одновременно страшилась их сломать. Но возлюбленный ободрял и поддерживал Кантор. «Дай им время окрепнуть и полностью срастись с твоим позвоночником. А до тех пор не напрягай слишком часто. Это большая редкость, если фея, раз лишившись крыльев, сумела отрастить их вновь», — говорил он.

Жизнь среди людей многому ее научила, но во дворце фей ее подстерегали иные опасности.

Не таким представляется будущее с возлюбленным после церемонии, когда в любой момент тебя могут убить.

Только благодаря твердости характера принца Мóргана, его преданности и любви к Кантор, фея решилась принять предложение.

Клятва у мертвого дуба, чьи ствол и ветви побелели, напоминая замерший скелет странного существа, — место церемоний народца. Кинжал Моргана, оставивший порезы на их запястьях, кровь, которую они слизывали с ран друг друга.

Рядом с ними не было ни величественной королевы Астры, ни придворных, никого из фей. Всем отдали приказ — не сметь появляться на свадьбе принца. Да и вряд ли бы желающие нашлись. Особенно в миг, когда Эмера́льд поглотили холода и морозы. Сильные чары морской колдуньи, погрузившей королевство в зиму, загнали фей обратно под землю. Глубоко, во мрак и тьму, ближе к корням, подземным течениям, сырости, но главное — расщелинам, через которые в земли крыс феи могли попасть.

Горный хребет, разделяющий Сорфмаран и Кёнеграйх, был расчерчен едва заметной трещиной, тянущейся вниз и уходящей глубоко под землю, позволив болоту с одной стороны соединиться с другой.

Метель накрыла изумрудный луг, усыпанный разнообразными цветами. Бутоны превратились в ледяные фигурки, чьи стебли сломались от тяжести цветка, раскрошившись на куски — все смешалось.

Спасаясь, Морган схватил Кантор за руку и, распахнув крылья, потащил за собой в сторону леса. Толстые стволы и крепкие ветви деревьев не позволяли снегу ворваться в чащу.

Ноздри принца широко раздувались. Учуяв затхлость топи, ощутив ее удушливое тепло и заслышав утробное урчание жаб. Феи спланировали в заросли кустарника, окруженного мягким темным мхом, под которым скрывалась плотная черная жижа трясины.

Оцепеневший Морган упал на колени, непроизвольно свернувшись калачиком и стуча клыками. Его бил озноб. Половину тела успел покрыть иней, сковав крылья и подбираясь к лицу. Острая боль пронзила Моргана до самых костей.

— Не засыпай, иначе ты погибнешь, — прохрипела Кантор, коснувшись ладонями чистого лица возлюбленного.

Его белесые ресницы затрепетали. Вертикальные зрачки сузились, ядовито-желтая радужка блеснула, а губы искривились. Он пытался улыбнуться ей. Утешить взглядом.

— Болото, подземелье, — с трудом проговорил он сдавленным от спазма голосом. По серой коже расплылись белые стигматы.

Фея прильнула губами к бесчувственным губам принца, пытаясь согреть. Кантор знала, что бывает с феями от сильных морозов.

Иней медленно растекался по телу, пока не вонзался в сердце тонкими иглами.

«Нам не спастись, если…» — Она схватила Моргана за руку и потащила по влажному мху. Между кочками у блестящей черной воды торчала макушка коричневой пупырчатой жабы. Та разинула широкую пасть, чтобы издать очередное бурчание, а затем нырнуть в воду, но не успела.

Пальцы девушки слабо засветились фиолетовым светом. Кантор подчинила себе земноводное, и то послушно раскрыло пасть, куда фея влезла и втащила за собой возлюбленного.

Вцепившись когтями в ноздрю жабы, Кантор потянула за нее и захлопнула ей рот, словно половинку ореха. Земноводное опустилось под воду, надеясь, что поймало большого мотылька, чтобы полакомиться, однако фея не позволяла жабе раскрыть пасть или тем более проглотить их обоих.

В теле этого существа было достаточно тепло. Как долго метель будет продолжаться, фея не знала.

Управляя жабой, Кантор заставила ее плыть дальше, в сторону горы. К жирным и склизким корням деревьев, кротовым тоннелям и мышиным норам, уходящим глубоко под землю.

Урчание жабы успокаивало, и Кантор погрузилась в беспокойный сон. И снова мрак накрыл ее, в этот раз став спасением, а не наказанием. Она выживет. И спасет возлюбленного.

Время от времени ее багрово-желтый глаз приоткрывался, напоминая мерцающий огонек, и вновь закрывался.

Острый слух улавливал малейшее движение и звуки.

Жаба покинула уютное тепло и привычный смрад болота и, хлюпая по илистому берегу, выбралась под одним из деревьев, на чьи корни медленно падали снежинки. Метель здесь не бушевала.

Лениво передвигая перепончатыми лапами, жаба приблизилась к скрытой засохшей осенней листвой норе и широко распахнула пасть, выкатив на землю вместе с языком вымазанных в зеленовато-желтой слизи фей.

Медленно разгибая затекшие ноги и руки, Кантор осторожно встала.

Жаба недовольно заурчала, бородавки на коричневой коже стали еще крупнее, будто выражая все негодование земноводного, что-то скопило за время пути. Но, не почувствовав над собой власти феи, жаба быстро запрыгала обратно к воде, где с наслаждением издала громкий бульк.

Зарывшись в листву когтями, Кантор расшвыряла ее в стороны. Выбрав крупные, плотные листья, фея перетащила на них Моргана и укрыла сверху коричневым кленом, подоткнув его уголки под тело возлюбленного. Взявшись за черешóк[3] и согнувшись, Кантор заползла в черный провал тоннеля, уходящего прямо в расщелину скалы. Чем дальше от Сорфмарана, тем лучше.

От сильного порыва ветра деревья закачались, а вместе с ними в воздухе закружились листья, укрыв собой разворошенный Кантор проход.

К небу поднялся потрепанный и утративший свою белизну лепесток лунарии.

[1]Автор песни Барри Манилоу. Русский перевод Хмелинская Т.

[2] Сосновая смола.

[3]Суженная часть листа, соединяющая своим основанием листовую пластинку со стеблем.

Глава 1 Чужое дитя

— Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай хорошенько мои комнаты да рассказывай мне сказки — я до них большая охотница (полевая мышь)[1].

Кáлла Канто́р — это изысканное и элегантное растение, способное стать настоящим украшением любого сада.

В деревне неподалеку от черного леса жила белокурая девушка по имени Омéла.

Единственная цветочница на всю округу, чьи великолепные букеты и цветочные гирлянды украсили свадебную церемонию короля Го́тфрида и королевы Реджи́ны[2].

Соседи удивлялись, как в одиночестве Омеле удается поддерживать такой порядок в саду, вести хозяйство, а главное, в ее лавке не было отбоя от покупателей.

На каждой ярмарке цветы девушки получали голубые призовые ленточки. Многие женщины завидовали ее успеху. Однако никому из молодых людей Омела не отдавала предпочтения, и за спиной о ней отзывались как о гордячке.

Никто не догадывался, что за светлым высоким забором и маленьким домиком, чьи окна с голубыми резными рамами выходили на реку, творится волшебство.

До морской колдуньи с Черного утеса Омеле было далеко, но кое-что она все же умела — слышать цветы, разговаривать с ними, понимать. Например, что нужно розам или тюльпанам, куда стоит пересадить увядающие лилии или же нежные эусто́мы. Из каких трав, ягод лучше сварить целебную мазь от темных кругов под глазами; которое из цветочных масел сделает кожу нежной и светлой.

Однако любая магия требует от своего носителя нечто взамен. Омела не могла иметь детей, но ей и не хотелось.

Даже когда ровесницы Омелы толстели, обзаводились морщинами, нездоровым цветом лица, девушка менялась чуть медленнее, чем они, и все же возраст давал о себе знать.

В тот роковой день она сидела перед зеркальным столиком и тщательно разглядывала свое лицо. Вот в уголках голубых глаз появились первые следы изменений. Грудь уже не выглядела такой подтянутой, как раньше, а в волосах появились намеки на седину.

Глаза защипало от горячих слез, губы задрожали. Омела разрыдалась от гнева и безысходности.

— Что же мне делать? — процедила она.

«Цветы Кантора помогут твоему горю, госпожа», — услышала девушка в своей голове нежный голосок, исходящий от стоящих в вазе снежно-белых лилий с золотыми пестиками. Эти цветы были королевами среди других. В саду Омела обустроила для них особенное место и тщательно следила, чтобы им всего хватало: добротной земли, полива и пчел для опыления.

— Кантор? — Омела смахнула слезы и нервно забарабанила ногтями по трюмо, а затем резко встала. Табурет с грохотом опрокинулся на пол. Девушка подошла к резной этажерке на ножках и пробежала пальцами по разноцветным корешкам книг.

Вытянув старый, потрепанный фолиант в зеленом переплете, Омела раскрыла его, вдохнув аромат старого пергамента и сухоцветов. Между страниц были заложены давно утратившие жизнь листья и травинки. Нетерпеливо перелистнув страницы и дойдя до нужной иллюстрации с выцветшими красками, цветочница проговорила:

— Калла Кантор, вот ты какая. — Она с жадностью всматривалась в картинку: на тонкой ножке зеленого стебля красовался узкий продолговатый бутон темно-фиолетового, почти черного цвета. Изящный и мрачный. — Ты явно подходишь не для всех, — с усмешкой отметила Омела, проведя подушечками пальцев по иллюстрации и вчитываясь в текст. Некий ученый муж нашел этот экземпляр в Сказочной долине, где якобы обитают феи.

— Хм, и что же мне с ними делать, если найду? — Она бросила взгляд на лилии.

«Канторы — редкость даже для Эмерáльда. Но если найти такой цветок, пересадить в сад или горшок и он расцветет, то рожденная в нем фея поможет с твоим горем».

Глаза Омелы сузились, и она бросила взгляд на свое отражение.

«Время беспощадно. Не успею оглянуться, как превращусь в деревенскую дурнушку или того хуже — соседок-гусынь, откормленных как для званого ужина, которые только и могут, что сплетничать».

Не дожидаясь, когда вся деревня проснется, девушка набросила на плечи шерстяной длинный плащ с глубоким капюшоном, взяла в руки холщевый мешок, нож, флягу с водой и пустой горшочек.

Путь до сказочной долины занял у нее почти два часа. Погода благоволила путнице, несмотря на серые тучи, рассветное солнце озаряло лицо Омелы своими лучами, заставляя щуриться. Наконец из-за зеленых холмов показался изумрудный луг, усыпанный множеством пестрых и разнообразных цветов, среди которых прямо к ногам девушки лился ручеек с питьевой водой. Присев рядом с гладкими серыми камнями, Омела утолила жажду, смыла с шеи пот и решила немного передохнуть перед поисками нужных калл.

Тишину ее уединения нарушил чей-то едва слышный крик, напоминающий птичий. Осмотревшись по сторонам, Омела сузила глаза, пытаясь разглядеть существо, издавшее этот звук. Взгляд ее блуждал по высокой траве, пока девушка не заметила шевеление плотных высоких листов растения и не услышала попискивание.

Перешагнув ручей и подобрав юбки, чтобы не запутаться в траве, Омела обнаружила самых настоящих фей. Они были прекрасны и вместе с тем испугали ее своими кровожадными клыками и потемневшими от алой крови когтями. Несколько этих существ нападали на своего сородича в темно-фиолетовом наряде. Несчастная фея была сильно ранена и держалась из последних сил, защищая собой росточек того самого Кантора. Первый цветок лежал поблизости, вырванный с корнем и растерзанный. Лоскутки его темных лепестков от «стаканчика» смешались с каплями крови.

— Кыш! — словно перед ней были непослушные куры, зашипела Омела и бросилась к несчастной на выручку, размахивая своим мешком. От его удара нападающие разлетелись в стороны и издали неприятный цокот, смешанный с жужжанием, будто опасные насекомые.

Омела прикрыла уголком плаща полулежащую фею. Окровавленными тонкими ручками та бережно обнимала росточек, нашептывая что-то нежное, словно маленькому ребенку.

— Чем я могу тебе помочь? — участливо спросила Омела, склонившись над феей и ограждая ее тело ладонью.

Раненая подняла на человека большие золотисто-красные, как два мерцающих уголька, глаза. Черные волосы, должно быть очень длинные, были всклокочены и местами вырваны с кожей, оставив на макушке и висках кровоподтеки. На пепельно-сером лице свежие порезы, такие же красовались на спине, руках. Но все это не заботило фею, будто она не чувствовала боли.

Омела заметила, что одно крылышко несчастной, переливающееся фиолетовым, сильно повреждено и слабо пульсирует. Темное платье разорвано.

— Спаси его, — пробормотала фея, ласково поглаживая бутон.

— Почему они набросились на тебя? — Девушка выудила из мешка лопатку с горшком и со всей осторожностью извлекла растение. Пока она занималась пересадкой, внимательно слушала фею, стараясь запомнить каждое ее слово.

— Рано или поздно это должно было случиться. Королева не терпит соперниц. Она должна быть всех прекрасней и сильнее. А мой род стоит у нее поперек горла. Нас пытались погубить, но рано или поздно на лугу появлялись ростки Кантора и мы возрождались, если никто не уничтожал цветы. Мы — одиночки среди фей.

— Как и я, — добавив грусти в голос, поделилась Омела, держа перед феей горшочек и показывая, что с ростком все в порядке.

— Унеси его подальше, выведи, сбереги, и тогда ты получишь то, о чем мечтаешь, а быть может, даже больше, — голос феи слабел, она уже гладила пальцами пустую лунку в земле.

— Я… — но Омела не успела дать слово.

Глаза феи омертвели, их застила черная пелена. От крыльев отделились фиолетовые песчинки, и одновременно с ними растворилось тело. Словно пыльца, в воздух поднялись блестящие крупицы.

За всем этим наблюдали прислужники королевы Астры. Свою задачу они выполнили. И даже если человеческая женщина заберет росток Кантора, тот погибнет.

Омела вернулась в деревню и вырастила каллу в горшке, цветок долго не хотел расти, пока однажды ночью не распустился в лунном свете. Из него вынырнула фея — тонкая и изящная, с серой кожей и большими черными глазами без белков. Вместо крыльев за ее спиной торчали два отростка, напоминающие крошечные листики.

Омела осторожно взялась за ланцет и отрезала их, фея, казалось, ничего не почувствовала, находясь в состоянии полудремы. Обмазав лопатки Кантор целебной мазью, Омела выдохнула от облегчения.

«Главное, набраться терпения», — мысленно напоминала она себе.

Очень долго фея не покидала цветок, его ствол успел пожелтеть, а лепестки поблекли и ослабели. Что только цветочница ни делала: специально настоянная на солнце вода, редкие капли для растений. Все бестолку. Испугавшись потерять единственный шанс на молодость, Омела спросила у лилий совета.

«Накорми ее своей кровью и пои до тех пор, пока калла не станет прежней».

Уколов палец о веретено прялки, что стояла в углу спальни, девушка капнула несколько капель прямо на личико феи, и та с жадностью слизала их.

Скрипнув зубами, Омела сунула проколотый палец в цветок и ощутила острую боль, словно кожу проткнули длинной иглой и та прошла насквозь. Девушка терпела, пока фея, будто насытившийся клещ, не отпустила палец. Свернувшись калачиком, та погрузилась в крепкий сон, и лепестки скрыли ее от цветочницы. Стебель вновь зазеленел.

«Будешь часто ее поить, и она быстрее сможет тебе помочь», — добавили мысленно лилии и замолчали.

Так продолжалось изо дня в день, пока лунной ночью Омела не проснулась от фиолетового мерцания.

Окрепшая фея сидела перед раскрытым фолиантом с детскими сказками, от ее рук исходило свечение, а на спине вместо крыльев виднелись кривые черные шрамы.

От шороха одеяла та обернулась, встретившись с испуганным взглядом цветочницы. Страх пробрал Омелу до дрожи. Чернота ушла из глаз феи, обратив радужку в багрово-желтый оттенок. Пепельная кожа в полумраке комнаты отливала серебром. Черные волосы собраны на затылке в пучок и перевязаны обрывком шерстяной нити, клубки которой лежали в корзине у прялки.

Фея встала в полный рост. Даже с постели Омела отметила неестественную худобу существа, слишком длинные конечности. Острые ключицы выпирали, темные соски торчали на небольшой груди. Ее тельце не слишком отличалось от человеческого. И все же эта малышка пугала цветочницу.

Отбросив одеяло и ступив на холодный дощатый пол, Омела медленно подошла к столу и протянула руку.

Фея склонила голову набок и коснулась своими тонкими, крошечными пальчиками ладони человека.

Кантор хранил память ее погибшей матери, связывая незримой пуповиной с миром фей, его знаниями и магией.

— Мое имя Омела, — представилась цветочница. — Я спасла тебя.

Фея бросила взгляд на лилии, будто советуясь с ними.

— Они мне обо всем рассказали. Я знаю, кто ты и что для меня сделала, и готова… исполнить твое желание. Молодость за жизнь.

— Как это произойдет?

— Ты уже разделила со мной свою кровь, и теперь, когда будешь прикасаться к детям, их чистая энергия перейдет к тебе. — Ее голос был на удивление взрослым, спокойным и… странным. В нем будто не хватало живости, эмоций. Это добавило Омеле тревог.

— У меня… есть имя? — неожиданно для цветочницы спросила фея.

Омела призадумалась, огляделась по сторонам и, видя, как мерцает в горшочке одинокая калла, пробормотала:

— Кантор, прекрасное имя, как и ты. — Девушка отошла к сундуку с рукоделием и, покопавшись, вытянула катушку нити с добавлением серебра (ее длины должно было хватить, чтобы бескрылая фея могла свободно передвигаться по саду). Подвесив ту к столу и прицепив крохотный колокольчик, Омела привязала нить к ножке феи.

— Зачем это? — спросила Кантор, подняв босую ногу и указав на нить вокруг щиколотки.

Цветочница усмехнулась про себя. Болтливые лилии оказались себе на уме и служили хозяйке, не посмев сболтнуть лишнего.

— Для твоей безопасности, — с нежностью ответила Омела и опустилась, чтобы ее голова оказалась на уровне с феей. — Мой сад огромен, здесь тебе всегда будет хорошо, сытно. Но я живу в деревне и, если кто-нибудь захочет тебя украсть, не смогу тебя найти. Нить же, — она подцепила ту ногтем, и в комнате раздался легкий звон колокольчика. — Слышишь? Он будет звенеть, если ты попадешь в беду. Я тоже немного умею колдовать. Вдруг твои сородичи разыщут тебя и захотят убить?

Фея нахмурилась, обдумывая услышанное, и села на книгу, скрестив ноги. Собственная нагота ее ничуть не смущала.

— Будешь и дальше спать в цветке? — девушка указала на горшочек.

— Есть другое место?

Омела взяла с зеркального столика широкую плоскую раковину от моллюска, где лежал деревянный гребень, и поставила на стол рядом с книгой, вместо подушки достала из корзинки пуки шерсти и обрез плотной ткани для одеяльца. Устроив фее ложе, девушка и сама вернулась в кровать.

Кантор опробовала новое спальное место, вполне сносное. И хотя в цветке ей казалось, что она под невидимой защитой, все же растянуться на шерсти было куда приятнее, чем калачиком в калле. Дождавшись, когда хозяйка уснет, а именно так ее называли лилии, Кантор еще долго наблюдала, как опускается и поднимается грудь человека.

«Что меня ждет?» — мысленно задалась вопросом фея.

«Долгая и сытая жизнь», — ответили ей лилии, и их визгливый смех резанул тонкий слух Кантор, заставив поморщиться.

Проведя кончиком языка по острым клыкам, она приподняла свое одеяло и еще раз взглянула на нить от катушки. Провела по той и с силой потянула, нога вмиг онемела, а вместе с этим фея ощутила и боль в лопатках. Пытаясь дотянуться до места на спине, Кантор нахмурилась и, резко встав с раковины, побежала вдоль стола, ловко перепрыгнув на спинку кресла, а оттуда к трюмо, где сумела разглядеть себя в полный рост, но главное, увидеть странные шрамы на лопатках.

— Откуда они? Где мои крылья? — требовательно обратилась к лилиям Кантор, но цветы то ли спали, то ли сделали вид, что не услышали ее вопроса.

Собственные воспоминания были залиты темно-фиолетовым цветом, а в голове звучали только голоса. Едва различимые фразы. В попытке вспомнить у феи запульсировало в висках.

«Неполноценная, — чужеродное слово опутало ее мысли. — Ужасная, некрасивая».

Кантор прижалась лицом к своему отражению. Холод стекла остудил разгоряченный лоб.

Всем нутром она ощутила, что ее никто не ждет в царстве фей, только смерть. Значит, Кантор останется рядом с этим человеком. Научится жить без крыльев.

Быстрая и гибкая от природы, за ночь она успела изучить дом цветочницы.

Одна спальня, кухонька, просторная кладовая с припасами еды, которыми проголодавшаяся фея перекусила. К домику примыкала застекленная веранда, где были развешены пучки трав, расставлены горшечные растения: почти все ядовитые и одновременно целебные: запахи наполняли ее голову вспыхивающими знаниями, которые известны народцу.

Кантор могла не помнить имя королевы фей, ее внешность, но точно знала, что та есть.

На рассвете Кантор выбралась в сад через окно спальни, спустившись на небольшую клумбу по вьющемуся по стене горошку.

Нити хватило, чтобы дойти до узкого мостика, темнеющего над узкой полоской реки, чья темно-синяя вода была укрыта дымкой тумана.

Шум воды, ароматы прохладного утра окутали и оглушили Кантор.

Вдалеке громко квакали лягушки, им вторили бурчащие жабы, стрекочущие насекомые.

Первые лучи солнца коснулись закрытых головок цветов, и постепенно, лепесток за лепестком, они стали раскрываться, приветствуя новый день.

Яркий свет почти ослепил Кантор. По щекам потекли слезы. Ощущая их солоноватость на губах, фея поспешила вернуться во мрак дома.

Прекрасное утро могло стать ужасающе жарким, обжигая ее незащищенную кожу.

Проснувшаяся Омела увидела фею спящей. Книга со сказками была раскрыта и каким-то чудом стояла, закрывая собой Кантор от солнца, бьющего в окно сквозь занавески.

«Каловые феи не выносят дневного света. Он может обжечь их и лишить зрения», — тут же объяснили девушке лилии, их голосок звучал заискивающе, они явно намекали на свежую воду и прикорм, чем Омела и занялась.

— Раз так, пусть работает по ночам, — пробормотала цветочница, обмывая стебельки цветов, как следует вычистив вазу и залив туда пузырек с зеленоватой жидкостью, чтобы лилии стояли долго-долго. Благодаря магии Омела также поддерживала в них жизнь.

Если бы цветочница знала, что эти прекрасные, солнечные дни станут последними в ее жизни.

Позже деревню близ гор и болот, окруженную черным лесом, настигла странная болезнь. Люди умирали так быстро, что их не успевали хоронить. Из столицы прибыл целитель и поведал о некоей черной хвори, что добралась до Сорфмарáна из соседнего королевства Кёнеграйх.

В ужасе люди ударились в панику, пытаясь сбежать, но присланный королем Гóтфридом отряд стражников быстро усмирил толпу, устроив кровопролитие. Тех, кто отказывался возвращаться в свои дома, воины безжалостно убивали, насаживая на острия пик, отрубая головы, словно перед ними были ожившие покойники, а затем сваливая трупы и их разрубленные куски в высокие костры. Долгое время по округе разносились запахи горелой плоти. А серый пепел, подхваченный ветром, долетел до Эмеральда, осыпав луг. Даже запах цветов не сумел поглотить смрад убитых.

Сад Омелы напоминал Кантор пустырь.

Некогда плодородная земля, где каждый кусочек украшали разноцветные, аккуратные клумбы, огороженные речными камнями. Петляющие дорожки, присыпанные белой галькой, освещаемые по ночам крошечными фонариками из Рештана.

Теперь цветы погибли, их скосили, как болезнь людей, как стражи короля Готфрида хладнокровно своими мечами. Призванные исцелять и защищать народ, воины и целители беспощадно избавлялись от зараженных. Они свозили тела в вырытую яму и сбрасывали в нее как умерших, так и убитых.

Пруды и реки обагрились кровью. Колодцы пересохли. Солнце скрылось за тяжелыми тучами.

Из развороченной земли торчали человеческие кости, покоящиеся на остатках костров. Выжженная трава — почернела. Повсюду витал удушливый запах гари. Стояла непроницаемая завеса из пепла и дыма.

Огонь почти уничтожил дом цветочницы, сама же Омела сгорела в его пламени. Колдовство не спасло ее. Однако разбушевавшаяся стихия пощадила Кантор, оставив на ее теле ожоги и шрамы.

Перебираясь через камни, раздирая ладони, ломая ногти о развалины, задыхаясь от забивающегося в нос и рот пепла, фея доползла до реки и, перевалившись через край земли, упала на широкий лист чудом уцелевшей кувшинки.

Алая вода остудила пылающую кожу Кантор. Фея зашипела от боли и одновременно от облегчения. Во рту чувствовался знакомый привкус крови, человеческой. Она смешалась с некогда чистыми водами реки.

В душе Кантор теплилась крупица надежды обрести новый дом, быть может, не в Эмеральде, а где-то еще. Пусть этим домом окажется хоть болото, хоть соседнее королевство, по слухам, кишащее крысами. Грызунов Кантор не боялась, страшнее них разве что феи.

С трудом открыв глаза, Кантор разглядела принца фей.

***

Морган

Королева фей — Астра — прочила в жены сыну благородную спутницу: выросшую на изумрудном лугу среди самых изумительных и высоких роз, светловолосую, с белой как снег кожей, бирюзовыми крыльями, словно их окатило волной и та замерла, приняв нужную форму.

Дворец фей — Эмерáльд, или, как люди называли его, Сказочная долина — был наполнен собственными интригами, каких человеческие короли и королевы не могли представить.

Этот народ отличался кровожадностью и бессердечием.

Феи не носили украшений из цветов, не рассыпали в воздухе золотые песчинки, их головы, шеи, руки и пояса украшали изделия из костей мелких животных и птиц. Кожа ящериц и змей, мех, перья и прочее — все шло для изготовления одежды. И они не питались нектаром цветов, он подавался лишь как дурманящее разум питье, в остальном этот народец ел мясо, пил кровь, всасываясь в своих жертв крошечными клыками и опустошая тела, особенно питательными были личинки насекомых.

Ни одна белка или мелкая птица не обустраивала гнездо рядом с лугом фей. Звери боялись этих монстров, ведь те были хуже саранчи. Феи устраивали налет и на человеческие деревни: портя молоко, масло, хлеб, фрукты и жаля всех, кто посмеет им помешать.

Феи, чьи сородичи имели связь с насекомыми, обладали различными конечностями, формой крыльев, цветом кожи и жалом. Они походили на уродливых собратьев с человеческими лицами, руками и ногами и очень гордились своим видом.

Частенько забавой фей были сражения в канаве среди полусгнивших кореньев и листвы, где феи-гибриды вели бой с настоящими насекомыми. Стрекот и клацанье жвалами — вот их язык.

Принц Морган страстно желал покинуть Эмеральд. Правление матери, узурпировавшей трон, ее жажда крови, тщеславие взрастили в принце не только зерно сомнения в заботе Астры, но и отвращение к ее лицемерию, а главное, понимание — он не хочет жить с чудовищем, носящим прекрасную личину. Его мать — не добрая красавица из детской сказки.

Своего больного супруга Астра убила собственными когтями и даже не поморщилась, пожирая его плоть, треща крыльями, подобно насекомому, избавляющемуся от самца.

Королева, как матка пчелы в улье, имела власть над поддаными. Ее мысли становились приказом, звучащим в головах фей, и мало кто был способен не подчиниться. В их число входил Морган.

[1]«Дюймовочка», Ганс Христиан Андерсен.

[2] Персонажи книги «Черный утес».