Каньон

Глава 1

Память иногда оказывалась пленницей у обстоятельств. Каждый раз, когда он приходил сюда, он знал, что все излишние эмоции и мысли о жестокой неизбежности лучше выкинуть из головы и не казнить себя извечными вопросами, презреть и позабыть все тяготы на время. Утром, выходя из дома, он раз от разу рассуждал так для порядка. Правило было простое и понятное, хотя в практических вопросах что-то не работало.

Шаркая в траве ногами вдоль цветущего утесника и уголками губ посмеиваясь, Павел опустился косогором ниже, окинул взглядом обвитый у пещеры ломоносом холм – едва ли не одной статичной рядовой приметой этого участка, и начал осторожно пробираться через заросли. День выдался погожий, охота проходила как обычно, оснастка тоже была хоть куда. Делая помпезное стаккато в правом ухе, сигналы пеленгатора при спуске становились четче, на прямоугольном цифровом табло мигающий кружок показывал, что до выслеживаемой теплокровной цели еще метров сорок-пятьдесят. В том направлении, куда указывала стрелка пеленгатора, стояла группа сосен, рядом как заплешина на темно-изумрудном фоне была ложбинка с непроходимым желтым дроком, правее заросли гариги убывали. По ряду предыдущих вылазок место было хорошо знакомым; меж тем растительность здесь, что ни месяц, делала какой-нибудь сюрприз: кустарникового дуба вперемешку с карликовыми пальмами в прошлый раз тут не было, ну, или же они тогда еще не разрослись, как следует. Неудивительно, для местной сильвы такие перемены были нормой. Многие из эфемеров в этой впадине как быстро появлялись, так и исчезали, что временами до неузнаваемости изменяло очертания ландшафта. Сначала с непривычки это походило мираж перед глазами, на фантасмагорию; но погодя мозг адоптировался к этим переменам. И вообще, со временем ты привыкаешь ко всему. Прислушиваясь, он затаил дыхание, вынул звуковую капсулу из уха, чтоб она не отвлекала, выключил прибор, сунул его в кожух возле пояса, снял с плеча ружьё, перехватил у магазина, ладонью сжал холодное цевье. Цель никогда не ускользала, да и преследовать ее не приходилось, он почти сразу получал, чего хотел. Но лепта одного хотения здесь мало чего значила, всё определялось чувством меры и, как ни понимай это, но – чистотой и силой внутренней необходимости; уж такова была реальность. Сейчас он должен пробираться так, чтобы не запнуться, нащупывать ногами маленькие выемки и корни. Идущие на смерть животные, правда, близко подпускали к себе, видели смертельную опасность, но не убегали. Они как будто знали, что их ожидает. А если так, едва ли, что им было так уж все равно. Можно было тоже относиться к этому по факту; свободу выбора в природе можно трактовать по-разному, но как ни рассуждай, а все же следует ее как аргумент учитывать. Он уважал самоотверженность, с которой лани приносили себя в жертву, поэтому старался соблюдать спортивный ритуал. Удачно миновав костлявое ребро холма, из зарослей кустарникового дуба он влез по шею в дебри червчатых и жестколистых ветвей. Прежняя тропа тут заросла, теперь его вело охотничье чутье; хорошую добычу он всегда предчувствовал, угадывал по мало уловимым признакам, в случае необходимости, пожалуй, мог бы обойтись и без технической оснастки. Когда он был уже поблизости, кусты любвеобильного оскулума, таящегося за другой листвой, присосками лизнули по щеке, легонько раздвигая их, он сделал еще несколько шагов. Верхушки веток расступились, открыв зеленую прогалину вокруг ручья. Некрупная пасущаяся лань смотрела белой грудью прямо в его сторону. Сдвинув рычажок предохранителя, он машинально приподнял ружье и выстрелил, почти не целясь... Выстрел отдался в плечо и многократным эхом отразился от холма. Животное на сажень отскочило перед берегом, мотнуло головой и, подогнув колени, повалилось на бок. Как и всегда, это была молодая самка – и одна, без выводка. В бинокль ему не раз случалось видеть, как они играют, скачут друг за другом и резвятся на полянах, как, не сознавая своей участи. Но погодя одна самок приходила в это место. Промысел на них был вынужденным делом: среди других его обязанностей парная дичь на вертеле была оговорена в условиях, и приходилось обеспечивать приезжих ланьим мясом. При виде человека берущего их на прицел, они мгновенно замирали и жалобно смотрели, словно говорили в наведенный ствол: только уж не промахнись! К счастью, рука его пока не подводила, глаз тоже был наметан: он не любил их добивать. Выйдя из кустов, он подошел ручью, присел на корточки перед животным, взглянул на рану посреди груди и приложил ладонь к белесовато-палевой, покрытой шерстью шее. Она была мертва, черные красивые глаза смотрели в землю, еще блестели, но не двигались. Не убирая руку с теплой шеи, он опустил ружье на землю, сосредоточился и произнес молитву очищения – две прописных негромких фразы, которые со временем сложились в голове, как обращение ко всей живой природе. Он не был до того сентиментален или суеверен, но после этого обряда на сердце становилось легче. Прикидывая вес в уме, он оглядел животное. Лань была упитаннее прошлой, так что лучше здесь же и освежевать ее, чтобы было легче при подъеме; кроме этого изнеженная городская публика охотнее переносила запах жареного мяса, когда не видела ни топора, ни крови. Он вынул нож, достал из рюкзака два свернутых мешка, один из пластика, другой из специальной, быстро разлагающейся целлюлозы и стал разделывать животное. Из-за мутации все лани были тут с огромными ушами, маленькими как ягнята и с бело-голубыми пятнами, созданными как нарочно, чтоб не промахнуться. Сняв шкуру, он выпотрошил тушу, затем, срезая мясо до костей, разрезал его на куски и уложил всё в пластик. Вес получился килограмм на двадцать с гаком. Он разделил увесистый мешок на части, привстав, накинул на плечо, прикидывая, легко ли будет взять наперевес. На окровавленной траве остались неиспользованные части туши. Отставив в сторону мешок с добычей, он расстелил другой мешок из целлюлозы, грудой завернул в тот голову, хребет и потроха. Ни крупных хищников, ни падальщиков, которые обгладывали тушу до костей, здесь не было и приходилось тщательно закапывать останки, чтоб те не смердели. На берегу ручья грунт был податливым, сырым. Он отстегнул от рюкзака саперную лопатку, вырыл на четыре совка яму, сложил в нее второй мешок и завалил до верха мелким влажным щебнем пополам с песком. Затем ополоснул в ручье ладони, вытер о тряпицу старой мешковины нож, накинул на плечо ружье и огляделся, думая, как сократить обратную дорогу. Надо было поторапливаться: в полдень большинство гостей обыкновенно уже приезжали и от безделья разбредались по сосновым буеракам около жилых построек. Но это еще полбеды: некоторые заходили к неогороженным участкам у обрыва. Короче, об опасности никто не думал, и приходилось после всех разыскивать, – хоть колокольчики к ногам привязывай! Прямо перед ним ломаной буро-оранжевой стеной с ветвящимся утесником на ближних подступах – вставал и простирался вдаль передний край Каньона, разбросанные у подножья валуны и зеленевший холм, перегораживающий небольшую часть ущелья как засов. На юго-запад и восток края Каньона понижались; при взгляде сверху над обрывом акварелью вырисовывались манящие воображение хребты и пики отдаленных гор... Плод многолетних эрозивно-карстовых явлений происходивших у предгорья, с глубокой впадиной между двумя соседними плато – как из-за обилия растительности, так по размерам в своем поперечнике в узком смысле слова мало отвечал тому названию, которое заимствовали у своих прапращуров жители соседнего поселка. Возможно, что у этого урочища, известного во всей округе как Каньон, была своя история: все то, что было связано с таким названием, со временем истерлось в памяти, но место, которое теперь имело вид обширной субтропической долины с отвесными крутыми склонами и разлившимися в непогоду ручейками, так и называли по старинке. В зависимости от участков, куда скорее доставали лучи солнца, своеобразный микроклимат производил тут смесь различных лиственных пород, непроходимых дебрей маквиса, семейства древовидных перистолистых папоротников, нередко много выше человеческого роста, зонтичных сосен, туй и тиса. Некогда, на пять-шесть километров в обе стороны, обследовав все уголки этого природного района, Павел призадумался. То ли из-за слухов об опасном содержании здесь радионуклидов, то ли по еще какой причине место оставалось неизученным как должно, в справочниках оно фигурировало просто как лощина. При неискушенном беглом взгляде оно и впрямь ничем не выделялось: чтобы увидеть что-то интересное, надо было здесь пожить подольше и полазить, напрочь истерев подошвы. Наверняка со временем он мог бы сделать план всего участка, составить подробный красочный путеводитель с картой, зарегистрировать тот, как полагается, и получать с переизданий гонорар. Но он не склонен был корпеть за письменным столом и, поразмыслив, отказался от такой затеи. В какой из дней ему пришла идея устраивать сюда заезды для любителей экзотики, теперь уже неважно. Из-за природных аномалий у обеспеченной, ищущей разнообразных приключений публики это место пользовалось спросом, входя под номером один в число загадочных. Действительно, в поселке были разговоры о взрыве оружейного плутония, склад с которым находился за добрых триста восемьдесят километров от Каньона. Произошел ли тот на самом деле, было под вопросом, поскольку власти это отрицали. Но даже будь и так, его влияние на местную природу выглядело смачным преувеличением: если бы не горы, то точно также можно было приписать все наблюдавшиеся аномалии какому-нибудь катаклизму в Антарктиде. Решив заняться своим бизнесом, он сильно не вдавался во все тонкости: странная окраска ланей, быстрая сменяемость, разнообразие и буйство местной флоры могли быть вызваны какими-нибудь внутренними факторами. Главным для успеха предприятия являлось то, что уровень радионуклидов здесь не превышал опасного значения, и зона около Каньона не была закрытой. Но городская публика считала, что власти, как всегда, чего-нибудь скрывают. А тут же понаехавшие в это «тайное предгорье» телерепортеры сумели сделать и из ничего сенсацию. Это обстоятельство сыграло Павлу на руку. Таков был лейтмотив его официальной версии. Он также думал, что кроме неплохого заработка, работа отвлечет его от мыслей о своих родителях, которые сгорели в ядерном грибе, и подступающего иногда как спазм у горла чувства одиночества. Хотелось верить, что за год, за два шлея уныния пройдет, и он как еж в норе сживется со своим уединением. Когда он получил от государства то, что на казенном сленге называлось компенсацией, его не покидало лишь одно желание, куда-нибудь уехать. «Туда, где нет людей, и не бомбят», – что по большому счету тоже было версией, рассчитанной на журналистов. Но с чувством одиночества он все-таки не справился. Оно напоминало о себе как радиация, исподволь съедающая клетки мозга. На чей-нибудь небеспристрастный взгляд в этой его версии не все сходилось, могли недопонять и заподозрить тут свою корысть; да уж такова природа человека. Жениться он пока не собирался, но и вовсе одичать тут не рассчитывал. Такой расклад.

Взвалив на плечи свою ношу, он вышел на заросшую тропу и двинулся в обход холма к той стороне, где был оборудован подъемник. Стараясь обходить пахучие кусты с колючками, он по привычке шел размашисто и твердо, его сутуловатая фигура в рубашке цвета хаки по мере продвижения все больше выступала над редеющей у вросших в землю валунов, ползущей вдоль плато растительностью. Спортивной тренировкой специально он никогда не занимался. Его отец, прозектор городского морга, был от природы сухощав. Так что своей мышечной комплекцией, со слов родителей, он, видимо, пошел в прапрадеда, который был известным мастером классической борьбы, после, до шестидесяти лет собирал аншлаги в цирке подбрасыванием двухпудовых гирь и как солому гнул подковы на арене. В юности своим телосложением с покатыми, бугристыми от мышц плечами и налитыми округлившимися бицепсами Павел богатырски выделялся меж своих ровесников, имел у них авторитет и получал в аванс улыбки девушек. Но с возрастом его недюжинная стать под действием возобладавших генетических особенностей сгладилась и под цивильным пиджаком со стороны почти не ощущалась. То же можно было бы сказать и о его сутулости, заметной только рядом с очень стройными людьми. Прочими чертами внешности он выдался в отца: у неостриженных висков курчав, с упрямым крупным носом, с жестко очерченным разрезом губ, – что почему-то жутко нравилось желающим пофлиртовать девицам из числа приезжих, – пронзительно голубоглаз, русоволос. Спускаясь для охоты и экскурсий вниз, он надевал штаны из неокрашенного грубого денима, которые спасали от колючих веток, и если было жарко, как теперь, свободную рубашку с рукавами до локтей. В придачу неизменным атрибутом его облачения в Каньоне была соломенная шляпа с усеченными полями и красной полосой на тулье, которую он приобрел в поселке. Шляпа с этой полосой была всего одна и сразу приглянулась, пока он распинался перед фасонистой смазливой продавщицей у прилавка, желавшей выяснить, чем он занимается, когда свободен, и почему она его так редко видит. Он думал, что если вещи слету нравятся, то этим положением не стоит заноситься, но и не следует пренебрегать.

Дойдя по косогору до утрамбованной площадки перед клетью лифта, он на ходу поправил на плече мешок, вошел в кабину и нажал на кнопку для подъема. Клеть легко снялась с упоров и поплыла наверх, приоткрывая вид на волны малахитовой растительности. В реальных джунглях он ни разу не был, даже и не представлял, как те на самом деле выглядят. Но панорама сверху была тоже ничего. Этот лифт – 48,4 метра, в самой ближней к дому и не такой высокой части известнякового плато, был наиболее затратным и экстравагантным из вложений. Монтажные работы с восстановлением замусоренной территории внизу стоили не меньше чем сам лифт. Но, как он и надеялся, за счет не прекращавшихся заездов все вложенные средства скоро окупились. Шахта была сделана в естественной расселине меж скал. Ее привод, как и освещение в жилых постройках питались от электрогенератора на биотопливе. Прокладка кабеля могла бы обойтись значительно дороже, да и не хотелось больно-то зависеть от властей. Ближайший небольшой поселок находился в тридцати двух километрах, и тамошняя администрация, когда уж было все налажено, почувствовала к этой «базе отдыха» азартный интерес. Без крайней надобности он предпочитал ни с кем не ссориться, и объяснил, как можно получать доход с приезжих, которые, не зная чем заняться, могли полдня шататься по поселку, пока их не захватывал дежурный транспорт. Тем более, сказал он загоревшимся чиновникам, если провести в Каньон хорошую дорогу. Он знал, что строить ее все равно не будут, ибо власти опасались, что поселок станет проходным двором, тотчас понаедут все кому не лень. Тем не менее, они задумались и временно о нем забыли. Он краем уха слышал, что теперь они хотят вложиться в модный ресторан с участием залетных шансонье. (На трезвый взгляд ввиду окрестной глухомани эта новость вызывала недоверие, хотя властям, как водится, виднее). В поселок гости приезжали на перекладных, кто как сумеет, в разнобой, и там их забирал нанятый пикап с водителем, который в случае необходимости проделывал челночный путь два раза. Словом, все нововведения, включая пятикомнатный коттедж для избалованных туристов, ему тут обошлись в копеечку. Банковский кредит все еще не был полностью погашен. Но дело двигалось успешно: после разошедшейся в общественных сетях и по ТВ трескучей информации желающих приехать в этот уголок было до сих пор хоть отбавляй. Сам он поначалу спускался вглубь Каньона по сколькому, петлявшему меж каменных обломков лазу вдоль обнаруженной намного в стороне от своей хижины теснины. На это уходило дополнительное время, да и приезжим одолеть такой подъем было не по силам. Так что оборудованный лифт по части комфортабельности был его жемчужиной. Клеть была рассчитана на восьмерых, с запасом, и в одну четвертую периметра внутри была обвешена белыми листами крафт-бумаги для автографов, которые он восемь раз уже менял. А на двери он счел разумным вывесить последние напоминание – не отклоняться от маршрута. Это было сделано на всякий случай, у всех имелись при себе мобильные устройства связи, а у него был пеленгатор, который после калибровки тут же вычислял координаты каждого. И все же некоторые молодые дамочки порой «терялись» или отставали, залюбовавшись на брачный ритуал животных. Те вправду были здесь едва ли не ручные и иногда могли откидывать такие номера, которые и самого его вводили в изумление.

Подъемник шел почти бесшумно, щелкая контактами на швах тавровых балок. В самой верней точке, у простиравшегося вширь лесистого плато кабина мелодично тренькнула. До деревянной хижины, в которой жил сам Павел, и модернового, в два этажа, коттеджа для гостей отсюда было по прямой 153 метра. Мясо надо было отнести в подвал. В одном из помещений того находился склад с провизией и холодильник, в другом, который он на всякий случай запирал, – резервная цистерна с топливом, куда вел сверху трубопровод, и электрогенератор. С опушки сосняка, который был перед подъемником, к его хозяйству вели две дорожки. Он выбрал ту, которая левее, чтобы поскорее выйти к дому: ноша была грузной, тукалась при каждом шаге в спину; но он шел быстро и сосняк редел. Как он и ожидал, часть гостей уже приехала. Перед коттеджем были две мужских фигуры и женщина в зауженных штанишках цвета абрикоса. Она сидела у крыльца в шезлонге, жестикулировала и что-то отпивала из бутылки.

Павел торопливо пересек лужайку и у порога своей хижины радушно помахал гостям, давая знать, что скоро подойдет. Он вытер о подстилку бутсы, за тамбуром спустился лесенкой в подвал, переложил свою добычу в холодильник, затем, открыв вторую дверь, проверил, достаточно ли топлива в дозаторе, и с удовлетворением вернулся. Его жилище состояло из трех смежных комнат. Передняя, с развешенными вдоль одной стены любительскими фотографиями местной фауны, вмещала стол, напольный вентилятор и два обшитых мягкой кожей кресла, она служила в качестве приемной, если возникал какой-нибудь конфликт. Вторая, застланная целиком ковром, являлась его спальней, а в третьей было что-то вроде кабинета с книгами. Сначала комнат было две, но для удобства он перегородил одну, выделив свободное пространство для дополнительного столика, двух книжных полок и компьютера с большим экраном, который был его амбарной книгой, а также навигатором для размещения реклам в сети. Заявки на каждую очередную партию туристов он тщательно просматривал и визуально связывался с каждым кандидатом, чтобы устранить возможные накладки. Чаще это был – незрелый возраст, видимая нестабильность психики или же садистские наклонности, короче, все чего могло насторожить и стать потом помехой. На это тоже требовалось время, но всем клиентам выдумка с демократичным видео-контактом нравилась. У них была возможность задавать вопросы, хотя те и оказывались по большей части праздного характера. Но главное, чего им импонировало ввиду распространившегося сетевого шарлатанства, так это то, что они могли узнать его потом в лицо.

В спальне он переменил свою рабочую одежду на запасные несминаемые джинсы и свежую неброскую рубашку. Со временем он сделал заключение, что слишком импозантный вид проводника по диким зарослям приезжей публике не больно по душе: должно быть, они находили в этом некое несоответствие стереотипу приключенческой литературы прошлых лет. По правде говоря, переодеваться, и всякий раз позировать под их очами и глазками фотокамер было лень, но приходилось держать марку фирмы. Он наскоро обрызнул себя спреем, чтоб не ощущался запах пота, взял по дороге со стола блокнот с заблаговременно внесенными фамилиями всех приезжих, вышел и направился проложенной дорожкой прямиком к коттеджу.

Когда он подошел, все трое перестали разговаривать и принялись в упор его разглядывать. До этого они уже общались с ним по скайпу, но при реальной встрече, наверное, не отказались бы увидеть что-то более внушительное. Однако ни косматой бороды, ни топора за поясом он не носил. Мужчины были в светлых брюках и в монотонных трикотажных батниках навыпуск. Обоим было что-нибудь под тридцать. Пользуясь моральной привилегией, девушка по-прежнему была в шезлонге, жмурилась на солнце и с самодовольным выражением держала возле крашеного рта бутылочку с купленным в поселке слабо газированным «Тархуном». Хотя косметика подчас вводила в заблуждение, на вид ей было тоже около того, лет двадцать шесть, но уж никак не двадцать три, как она сказала во время предварительной беседы. Павел сразу же узнал ее. Она была с коротким подбородком, миниатюрным дамским носиком и рысьими глазами, дававшими такой фасон ассоциативно, может, из-за длинных, загнутых на уголках ресниц. Один мужчина с пухловатыми щеками (овал его лица и мимика служили как наглядным приложением к фамилии Любезнов) водил носком туфли по дерну на лужайке и покашливал, рассчитывая этим действием нарушить паузу. Его сосед с прилизанными волосами, повыше ростом и худой как жердь, пронзительно буравил Павла черными глазами.

— Ну вот. А мы вас заждались! — вдруг расхохоталась девушка. — Я видела у вас ружье, когда вы проходили. Вы ежедневно на охоту ходите?

— Нет, перед каждым третьим из заездов, — выжал из себя улыбку Павел. — Мясо в холодильнике хранится долго. Вам повезло, вы его получите парным, всё как в договоре. Хотите, на ужин можно приготовить барбекю или уж на вертеле. Вы, наверное, Ирина?

Девушка заносчиво посмеивалась, но как без цели досадить ему, заученно. Стало быть, не без своих проблем, подумал он.

— Да, меня зовут Ирина. Признаться, я рассчитывала, что нас здесь встретит ваша... ну, жена или хозяйка. Скажите, куда вы ее спрятали?

Она произнесла это с капризной миной разочарования, присущей обеспеченным приезжим. Павла так и подмывало осадить ее, но полагалось умащать лицо улыбкой.

— В этом вы, положим, ошибаетесь. Я живу один и никого не прячу.

Девица горлышком бутылки указала вверх.

— Простите, но у вас улика от губной помады.

Павел инстинктивно дотронулся до щеки.

— Это след оскулума, растение такое. В спешке позабыл, надо было с мылом смыть.

— Оскулум? Надо же, я никогда не слышал о таком! — сказал мужчина с мягкими чертами.

— Это, видимо, самоназвание, — прокомментировал его сухой нахмуренный сосед. — Если следовать латыни, то osculum дословно – ротик или поцелуй.

Девица сделала глоток из горлышка.

— Как мило! А более активных кустиков у вас тут нет? Или этот оскулум одних мужчин целует?

Павлу стал надоедать ее ручьистый смех.

— У некоторых растений местной флоры есть свои особенности, также, впрочем, как и у людей. Инструктаж я проведу позднее, в том числе по поводу активных кустиков, как вы сказали. Надеюсь, вы в мужской компании удачно добрались?

— Ну вот! Что уж вы такой чувствительный? — воскликнула девица. — Насчет дороги лучше их спросите. Похоже, оба чертыхались про себя.

— Да, этот ваш водитель на пикапе тот еще лихач, едва нас не угробил на лесных ухабах, — сказал мужчина с девственным лицом. — Меня зовут Владимир Николаевич. Мы с вами разговаривали, если помните.

Он вопросительно взглянул на своего угрюмого соседа.

— Ты как? Или можно обойтись без отчеств?

Павел подождал кивка мужчины с острыми глазами и раскрыл блокнот.

— Что ж, если вы не возражаете, то я согласен. Когда мы спустимся в Каньон, так будет проще. Но для начала надо соблюсти формальности. Случалось так, что плату за экскурсию вносил не тот, кто приезжал, и после поступали требования о возврате денег. Потом, одна приезжая под впечатлением экскурсии упала в обморок, пришлось ее эвакуировать на вертолете. Так что лучше, если вы покажете какие-нибудь документы, я перепишу фамилии. А перед отъездом вы распишетесь об оказании услуг.

Девушка хихикнула.

— Надо же, охочие кусты и обмороки! А роды вам не приходилось принимать?

Глянув на нее, мужчины неопределенно хмыкнули, помялись и стали вынимать из сумок паспорта. Девушка с фамилией Чижова поставила бутылку рядом с креслом и с удрученной миной стала копошиться в своей косметичке, которая по впечатлению была бездонной. Того мужчину, который был угрюм и изъяснялся исключительно кивками, звали Александр. Павел помнил всех троих в лицо и знал фамилии, тем не менее, он сверил имена их с паспортными данными и сделал галочки в блокноте. Печальный опыт и условия в Каньоне требовали точной идентификации личности туристов. Полностью всего он не сказал, чтоб не будоражить их фантазию. Однажды одна парочка уехала отсюда – и на два месяца пропала для своих родных. А Павлу, пока у них не кончился любовный пыл, пришлось доказывать в полиции, что у него есть алиби и он не вурдалак.

— Ну вот, теперь порядок! — сказал он, завершив проверку. — Можете идти в коттедж, располагаться. Все пять комнат одинаковы. Внизу есть холл и бар с напитками. Сегодня можете расслабиться, но дальше сильно упражняться в этом не советую. После четырех должны приехать еще двое. Сегодня вечером или наутро я проведу короткую беседу перед спуском. За исключением оговоренного в условиях жаркого, всё остальное вы должны готовить сами. В холодильнике большой запас различных полуфабрикатов, в микроволновке разогреть недолго.

Ирина томно потянулась в кресле и с неохотой стала подниматься.

— А я уж думала, за нами будут тут ухаживать, прямо до кровати доведут. А эти двое, кто они? Или я тут окажусь одна среди мужчин?

— Должна быть еще девушка. К сожалению, я не сумел связаться с ней по скайпу. Надеюсь, это отклонение имеет лишь технический характер. Но вы не беспокойтесь, вам не придется здесь скучать.

— Значит, у вас все-таки бывают отступления от правил? — спросил с угрюмым видом Александр. — А если кто-то не приедет или окажется не тем, кто перевел вам деньги?

— Если так случиться, ему придется уезжать обратно. Я предупреждаю всех заранее по электронной почте. Такого, чтобы кто-то не приехал, еще не было. Наоборот, случается, кого-нибудь с собой привозят. Всех лишних я отсюда отправляю, или разрываю договор и возвращаю деньги за вычетом расходов на дорогу от поселка. Но это происходит очень редко.

— Редко это как? Ведь кто-то может и не согласиться с вашими порядками: люди-то бывают всякие, — с тем же мрачноватым выражением добавил Александр.

Павлу пришлось снова улыбнуться.

— Насколько правильно я понял, вас беспокоят осложнения, так сказать, психомоторного характера? Могу вас успокоить: людей неуравновешенных я исключаю при отборе. Так что опасаться вам тут абсолютно нечего. Ну, если вы и сами будете придерживаться строгих правил. Я имею в виду там, внизу.

— Ого! Подбросили нам информацию для размышления, — сказал, как видно, более чувствительный Владимир. — А что нас ждет внизу? Кроме этих сказочных кентавров и растений с женскими губами черти там ни водятся?

Этот парень выглядел счастливым избалованным тихоней, таким обласканным судьбой слюнтяем, с какими, что случись, хлопот не оберешься. С бесстрастным выражением поглядывал по сторонам и поковыривал носком туфли край дерна на дорожке. Павлу больше импонировало, когда его лицо придирчиво рассматривают, как это делал Александр. Во всяком случае, с точки зрения людей, которым предстоит наедине с малознакомым человеком оказаться глухих зарослях, это было объяснимо. Деланная несерьезность и сарказм, маскировавший недоверие не столько к личности проводника, как к этому природному феномену, не вызывали в его сердце теплых чувств. Чтобы поскорей закончить разговор, он сделал постную гримасу и отгородился шуткой.

— Черти есть везде, если вы в них верите. Располагайтесь, я ближе к вечеру зайду.

— Черти? А сами вы в них верите? — дотошным голоском спросила девушка. — Ведь, как я понимаю, мы теперь всецело в вашей власти. Так что, если вы во что-то верите...

Павел посмотрел в ее игривое лицо и начал деловито перелистывать свой кондуит. Всем женщинам такого возраста хотелось бы найти тут что-то от увеселительной прогулки, им было начихать на правила. Одной экскурсии им было мало, они не прочь были затеять мимолетную интрижку хоть с медведем, чтоб было чего после вспомнить. Медведи, впрочем, как предвидя это, сюда не захаживали. И все же эта группа чем-то отличалась от других. В большей ее части, которая потом могла оказывать моральное давление на остальных, чувствовался крен в сторону вопросов отвлеченного характера, чего, возможно, обуславливалось родом их занятий. Если кандидаты на экскурсию сами этого не сообщали, Павел не пытался выяснить служебные подробности. Такой подход казался ему правильным, ибо социальный статус в дикой сильве мало чего значил, по форме только напрягал. Чаще всего люди тут преображались, но поначалу воцарялась атмосфера молчаливой недоверчивости. Реакция Владимира и Александра была достаточно прямолинейна и психологически понятна; оба были как обратной копией друг друга. А флирт словоохотливой Ирины выглядел обманчиво, как ларчик за семью печатями. Женщины всегда скрывали что-нибудь, чтоб выставить себя в благоприятном свете. Но хуже всего было то, что он ей вроде приглянулся... Когда он оторвался от блокнота, игривость на ее лице сменилась выражением тоскливой озабоченности. Как и все приезжие того же пола, она стремилась разузнать побольше, составить собственное представление о нем. Но это не было тревогой. Он знал, у молодых туристок так бывает от избытка чувств, – как отражение извечного вопроса, который находился глубоко внутри. Поди их разбери! И все-таки нет-нет такое, да случалось. С этим затаенным выражением она взирала на него своими рысьими глазами и ждала ответа, как если б всё сводилось к его вере в чудеса. Переминаясь с ноги на ногу, мужчины тоже ожидали, что он скажет: на лицах было нетерпение и снисхождение к сентиментально-женскому вопросу. Понятно, им хотелось поскорей устроиться, спуститься в холл и пропустить.

— Во что-то я, конечно, верю, — сказал он девушке. — Но думаю, что это не помеха. Или у меня такой ужасный вид? Вас ожидают здесь разнообразные сюрпризы. Надеюсь, за неделю вы полностью удовлетворите свое любопытство. Располагайтесь, мы потом еще поговорим.

Все трое взяли свой багаж, и друг за другом стали подниматься на крыльцо коттеджа. Ирина перед дверью оглянулась, как бы желая убедиться, что Павел все еще стоит на месте, не растворился в воздухе как дым... Да, этот человек с первого же взгляда показался ей неправильным, как могут быть неправильными люди, внутренняя жизнь которых резко отличается от линии их поведения в поверхностном общении и даже от обыденных поступков. Она работала в отделе персонала крупной венчурной компании и редко ошибалась в людях. Ага, неправильный! С этой мыслью она шагнула в холл и следом за мужчинами стала подниматься по ступенькам деревянной лесенки с некрашеной и красноватой балюстрадой. Лесенка была как лесенка – и не скрипела, изящно делала до верхнего настила полвитка.

Глава 2

Второй этаж имел вид коридора захудалого провинциального отеля, в котором для блезира побелили потолок. Все номера и в самом деле были одинаковы как клоны, окнами смотрели в одну сторону и различались только цветом туалетных полотенец, которые как в доказательство стерильности лежали в запечатанных виниловых пакетах на кроватях. Мужчины предоставили Ирине право выбора. Она поочередно заглянула в каждую из комнат и остановилась на одной, которая была в середке, глядя, как и все другие, на Каньон и горы. Чувство, что по сторонам еще есть люди, все же придавало большую уверенность. Оба ее спутника, чьи имена она урезала до А. и В. за их ворчание в дороге, уже сумели ей набить оскомину, но здесь они ожили, словесно превратились в джентльменов и стали проявлять предупредительность. Воспользовавшись этим, Ирина попросила, чтобы соседний номер они оставили для девушки, которая должна приехать позже, и выразительно закрыла перед их носами дверь. По опыту командировок она знала, что женщины в гостиницах могут быть не менее несносны, чем мужчины: стоит ближе познакомиться, как начинают откровенничать и плакаться на жизнь. Авось однажды повезет, подумала она, а также будет под рукой моральная опора от вечных домогательств. В раздумье после разговора с Павлом она стояла у покрытой клетчатым пике кровати и оглядывала обстановку. В углу был умывальник с зеркалом, напротив шкафчик для вещей, перед окном – журнальный столик, стул. И всё, больше никаких излишеств. Цвет драпировки был ненавязчиво зеленоватым, приглушенным, не аляповатым. Поставив свою сумку в шкаф, она присела на кровать, сложила руки ромбиком перед лицом и перевела взгляд на окно. Пики отдаленных гор расплывчатой романтикой заглядывали в душу. Солнце из-за крыши освещало их хребты и огороженную бровку на плато перед обрывом. За краем пропасти не видно было, что внизу, и горы с караваном серебристых облаков казались как не настоящими, словно бы она смотрела на подвешенный ковер поверх ладони. Такая наживная мнительность. В последние полгода жизнь повернулась к ней не самой лучшей стороной, сумятицей и невезением. Весьма скоропалительно приняв решение выбраться куда-нибудь из сутолоки города и, наконец-то, после перелета и канительных пересадок оказавшись в этом захолустье, она еще не полностью пришла в себя, была утомлена и заторможена. В общем-то, она не ожидала встретить никаких чудес в таком глухом уединенном месте. Сильных нервных встрясок тоже не хотелось. А все глядишь, под действием природы, без каждодневной лицемерной суеты она окрепнет и хандра пройдет. В Москве ее шестой по счету и первый по серьезности роман с перспективой на создание семьи закончился фиаско. Она сама решила прекратить его, когда нечаянно узнала, что в списке претенденток вовсе не одна. Сначала ее это жутко возмутило: как только этот чертов жеребец ни путал имена в постели! Конечно, лучше было бы закрыть глаза на эдакую низость и продолжать изображать блаженное неведение. Но она не выносила лжи в таких вопросах. Сама она, порой, могла представить вещи в выгодном ей свете, чего отнюдь не представлялось ей обманом, поскольку истинная правда была с ней. Но если то же делали мужчины, тем более, причастные к ее судьбе, она их начинала тихо презирать. Лживость ухажеров подрывала в сердце всякую уверенность, обыкновенно она их просто забывала. Но в этот раз, стараясь позабыть о неудаче, она как ударялась лбом о стену. И этой стенкой, как ни крути, ни зарывайся головой в песок, была она сама. В служебных отношениях она могла быть гибкой как ивовая лоза, но в личных связях внутренняя гордость мешала ей вести себя угодливо, служить приправой для мужского эгоизма и снобизма, – всего того, чего она сторицей ощущала на работе. Этот стиль общения с противоположным полом, играя в своем роде роль противовеса, в душевном отношении ей представлялся верным. (Во избежание конфликта глубже залезать в ее душевный склад не стоило и все же для дальнейшего заметим: вопрос отчасти был в ее неоднозначной, раздвоенной любви к самой себе). На основании имевшегося опыта она считала, что по своему менталитету ничуть не уступает большинству мужчин. На службе, чтоб никто не заподозрил, что она немного дальше видит, ей то и дело приходилось притворяться, изворачиваться. Но в личной жизни это утомляло, имея свойство некоторой подвижности в автомобильной пробке. Да, если бы она не думала на эту тему в связи с прескверно оборвавшимся романом, то не было бы тяжести и пустоты в душе. Да только она думала – и в результате началась хандра. Она считала, что в поездке к черту на рога с вовсе незнакомыми людьми есть безусловный риск, прекрасно понимала, что в лесной глуши может встретиться с любыми неожиданностями. Но в каждой неизвестности таилась притягательность конфетки в фантике, которую хотелось облизнуть и надкусить. Не то, чтобы ее пластичная натура была так падка и авантюристична, но некоторой импровизации она была не лишена. Да, другая обстановка, думала она, новые знакомства, экскурсии по местным диким уголкам вместе с этим непонятным человеком, который показался ей неправильным... Все выглядело так, как ей хотелось, при этом было более или менее в комфортной симпатичной упаковке. Ну, в общем, вот она осуществила это, сделала, чего желала. И все же от самой себя не убежишь. Она ладонью провела по покрывалу. Возможно, стоило прилечь, пока все ни приехали, вздремнуть?

Задумавшись, она опять увидела перед глазами горы, когда в дверь постучали. Она переменила позу на кровати, взяла со столика журнал L’CONTINENT, который сразу вынула из сумки, и ровным голосом сказала, чтоб вошли. Это был неимоверно тощий Александр, судя по всему, подосланный своим товарищем. Все трое познакомились еще в поселке, пока их не забрал пикап, и по ее инициативе перешли на «ты». Она решила, что так всё получше, если будет надобность послать кого-нибудь ко всем чертям.

— Мы расположились в холле, там неплохой ассортимент напитков. Так что если тебе станет скучно?.. — дипломатично произнес А. от порога.

Она с иронией взглянула на его порозовевшее лицо. Он был расчетливо учтив и страшно обаятелен.

— То есть, вы уже там нализались и скучаете?

А. куртуазно улыбнулся и ушел.

Ирина поднялась, поправила у зеркала прическу и снова подошла к окну. Если приглядеться, между обрывистой пятой плато и зеленеющей полоской зелени от середины пропасти до ее дальней, противоположной стороны чередовались набегающие друг на друга тени как от плывущих перед солнцем облаков. Зрелище было очаровательным, как радужные блики на поверхности воды. Она зажмурилась и вновь взглянула, чтоб сравнить. Перед глазами поначалу расплылись круги; но радужные тени над Каньоном все равно остались. Возможно, это был какой-нибудь оптический эффект, она припомнила, что раньше слышала об этом. Рассудочно она на грош не доверяла сетевой рекламе, но после встречи с Павлом в ассоциативном плане кое-что переменилось. Подобное имеет тяготение к подобному, ведь что-то привело его сюда и до сих пор держало? Не веря ни в какие чудеса, она глядела из окна на необычное явление, а изнутри ее подтачивало любопытство. Пожалуй, стоит подойти поближе, думала она, взглянуть, что за подвох скрывается внизу. Перебирая свои ощущения, она представила холодную постель, в которую придется нынче лечь, вспомнила о двух мужчинах, что ожидали ее в холле. Подумала – и все-таки решила к ним спуститься. Она уехала из дома от самой себя и не собиралась заводить интрижки. Но само то, что кто-то ее ждет сейчас, вселяло в душу каплю оптимизма. А почему бы собственно и нет? Дойдя до двери, она мельком посмотрела в зеркало... Да, где-то в этом отражении возле переносицы и губ все еще торчала как яга ее хандра!

А. и В. сидели перед стойкой маленького бара и со скучающим понурым выражением поглядывали по сторонам, будто бы хотели отыскать знакомый спрятанный предмет. Но никакой привычной электроники здесь не было. Холл был задрапирован темно-красной кожей, или чем-то наподобие того, и освещался сверху плоскими плафонами. Не бог весть что. Но за порядком тут следили. Вдоль стен стояли два стола с цветами в вазах на картонных кругляшах и с бумажными рифлеными салфетками в стаканах. Изрядно нарушая теплую интимность обстановки, в углу была обтерханная микроволновая плита и почти такой же холодильник со следами красной краски на никелированной откидывающейся ручке. Как стоп-кран. На стенах в рамках были фотографии пернатых. Одна из птиц, похожая на стерха, из своего гнезда с недоумением смотрели на людей с коньячными стаканами и алчущими взглядами. Дивное вольнолюбивое создание не обладало правом голоса. Да, ее не приглашали, но она была тут, заявляла о себе. Пернатое не знало, что всем мужчинам после выпивки чего-то не хватает. Ирина, оглядевшись, подошла и села около Владимира, который выглядел побезопаснее второго.

— Ну, как? — ленивым голосом осведомился тот. — По-моему, для захолустья и не так уж плохо. Жаль, для разнообразия каких-нибудь мелькающих картинок нет.

— Ты имеешь в виду этот ящик с теленовостями? Привык ходить по забегаловкам? или дома от него не отлипаешь?

— К черту этот ящик! Так, чего-нибудь без милых пташек в рамках. А то сидишь как подсудимый в зоопарке.

Его товарищ приподнялся и спросил, чего налить Ирине. Она прошлась глазами по шеренге початых и еще нераспечатанных бутылок, пальцем указала на одну.

— Ты любишь бехеровку? Надо же, она тут тоже есть! Я думал, что ее уже не выпускают.

Выполнивши функцию бармена, А. протянул наполненную стопку и сел на то же место, к своему соседу.

— Я видел, как Ириша любовалось видом из окна. Нечего сказать, пейзаж отменный!

Ирина сделала глоток из рюмки.

— Ты, что, через дверной замок за мной подглядывал? И где ты откопал такое имя? Не выношу, когда меня так называют!

— Прости, не знал.

— А стоило бы прежде выяснить! — сказал его приятель. — Я тоже не люблю, если меня Вольдемаром величают.

А. недоуменно хмыкнул.

— Это в твоем банке, что ли?

— Ну, я не всегда был управляющим...

Владимир облизнул глазами полуоткрытый бюст Ирины и приподнял стакан.

— Не обижайся. Может быть – Ирен или Арина? Да, Ириша вроде мармелада, а Ира как виолончель.

— Или можно – Ирини, по имени богини мирной жизни, — с ученым видом подхватил его приятель. — Звучит неплохо, хотя не очень на тебя похоже.

Ирина усмехнулась.

— Пусть лучше как виолончель.

Мужчины допили свой скотч и налили еще. Вертя в руке на треть наполненный стакан, А. показал им на окно, завешенное розовой гардиной.

— Как думаете, там, в самом деле, что-то есть? или это так, обычное фуфло?

Ирина догадалась, что эту тему они уж обсуждали, так что вопрос предназначался ей. Вид у Александра был взъерошенный, он вымыл волосы, забыв их расчесать, и поменял свой батник на просторную рубашку, из-за чего казался не таким лощеным как в поселке. Пока что у Ирины не было существенных причин тревожиться и злиться на него. Хотя он почему-то вызывал неродственную чувственную жалость как несуразный провинившийся ребенок. Сначала она приняла его за клерка, но по дороге выяснилось, что он соучредитель-менеджер в какой-то дьявольски передовой солидной фирме.

— Не знаю. Я что-то плохо представляю, как может выглядеть охота на кентавров, если таковые не перевелись еще.

— Кентавры, если верить грекам, полулюди-полукони, обитатели лесов и гор, — услужливо проинформировал всех Александр. — Из их числа Хирон и Фол так вроде бы еще считались мудрыми. А остальные сами на всех нападали.

— Смотрю, ты капитально подготовился! — сказал Владимир. — Охота, как я понимаю, не больше чем рекламная гипербола. Даже если тут и водится какой-нибудь парнокопытный зверь, стрелять нам не дадут. В самом лучшем случае будет симуляция охоты. Да и какие чудеса могут быть в таком предгорном захолустье? Будь так, сюда бы уж давно со всех сторон научные светила съехались. Но согласитесь, в этом слогане – охота на кентавров, что-то есть!

Он произнес «охота на кентавров» с таким охотничьим запалом, что Ирина удивленно покосилась на него. Когда он пробовал острить, то напоминал кого-то в ее прошлом – то ли еще в пору юности, то ли уже в зрелом возрасте. И как она ни напрягала память, не могла понять кого.

— Только я чего-то нигде отзывов в сетях не видела. Может, недостаточно смотрела. Тебе хоть что-то попадалось на глаза?

— Да, я видел парочку. Наперебой все хвалят. Ландшафт, природа, буйная растительность, условия для проживания. И все, больше никаких деталей.

— И про кентавров тоже?

— Нет. Как в рот воды набрали. По-человечески понятно: выложили деньги, вот и восторгаются. В жизни-то ведь как? Лучше быть лжецами, чем слыть простофилями.

Ирине показалось, фраза прозвучала с нарочитым вызовом.

— Ты думаешь, что люди до того уж лицемерны?

Владимир молча приподнялся, вышел из-за бара, но у винной стойки обернулся.

— А ты так разве не считаешь?

Когда они втроем гуляли по поселку, Ирина уже наблюдала эту мину: если В. с сарказмом улыбался, в его индиговых глазах на пухлом обаятельном лице проглядывал чертополох. Вполоборота встав спиной, медлительно и неуклюже он начал колдовать бутылкой скотча над двумя стаканами.

— Тебе налить еще чего-нибудь?

— Да, какого-нибудь сока.

— Боишься опьянеть? Не переживай, мы скромные ребята.

— Я уже заметила. Хотя, ты только сказал, что люди – лицемерны.

Александр захохотал. Он смеялся жавороночным щекотавшим уши тенором, как драматический актер.

— Чувствуется козырная масть! Как она тебя в два счета раскусила?

Владимир тоже рассмеялся: вроде от души на этот раз. Затем наполнил из пакета вогнутый стакан и с реверансом пододвинул тот Ирине.

— Персиковый. Угадал? Так, значит, если мой приятель или я еще разок к тебе зайдем, так ты не удивишься?

Она взяла стакан и неторопливо, чувствуя прохладный аромат напитка, отпила.

— Спасибо. С соком угадал. А в остальном – не обольщайся!

Было впечатление, что эти А. и В. нашли друг друга. Ей было наплевать, на их салонный треп и разные намеки, только бы не лезли обниматься. Владимир сел на место и стал рассказывать о том, как удалось преодолеть стагнацию товарооборота и рецессию макроэкономики после ядерной атаки. Его сосед с блаженным выражением потягивал свой скотч и делал вид, что весь внимание. Спустившись в холл, Ирина сразу ощутила на своей фигуре его взгляд пониже талии. Возможно, что у этого топ-менеджера был длительный период воздержания. Она представила его костлявую комплекцию в постели и поморщилась. В одежде он был симпатичнее, чем-то смахивал на напомаженного франта, денди из старинных книг; ну, пейзаж ночного города в овальной раме, мерцанье Невского проспекта, на перекрестках дамы в кринолине под вуалью, в окнах запоздалых экипажей лунный свет... Ей почему-то так представилось. Денди, да еще из книг? Внутренне приглядываясь к этой зарисовке, Ирина сделала маленький глоток ликера. Придет же в голову такая параллель! Она уже не помнила, когда в последний раз читала, и откуда взялся этот образ, но он был лаконично точен. Когда В. замолчал, они азартно чокнулись, и А. пошел расписывать чего-то в том же духе, но с насмешливым оттенком. Кажется, они считали, что здесь можно говорить открыто, не то, что в городских кафе, где все фиксировалось телекамерами. Ну, или этот треп предназначался для нее. По виду оба были сильно подшофе, слушать их бахвальство было выше сил. Выпив половину сока, она поднялась.

— Пожалуй, что пройдусь. Скоро уж должны приехать остальные. Больше хоть не пейте, чтобы не пугать людей.

— Мы без тебя не будем... Ни-ни-ни... — сказали оба вразнобой. — Но ты надолго-то не пропадай, а то нам будет скучно!

— Ладно, постараюсь.

Когда за ней закрылась дверь, мужчины престали гоготать и разом посмотрели друг на друга.

— Думаешь, она чего-то заподозрила? — спросил один.

— Если она что и заподозрила, так это то, что ты совсем не хочешь с ней развлечься, — меланхолически ответил Александр. — Их это убивает.

— Это потому, что ты чрезмерно скотч водой разбавил.

— Ну, что уж ты? Она и так довольно ничего! Не знаю, как ты сам, но я б разок не отказался.

— Всего разок?

— Ну, там посмотрим.

— Тогда есть повод, чтобы выпить!

Они вновь сдвинули бокалы и самыми краями звонко чокнулись.

Выйдя из коттеджа, Ирина медленно пошла дорожкой к ограждению перед Каньоном. Грунтовая дорога, которой их привез пикап, за расступавшимся массивом сосен приобретала более цивильный вид, чему способствовала также ровная лужайка около жилых построек. Лужайку как ежедневно вычищали, не было заметно ни одной соринки. Дорожка тоже была прибрана. И никакой прислуги вроде нет... но кто-то ведь следит за всем хозяйством? Издали до ограждения было рукой подать. Ирина шла, приглядываясь к заурядному ландшафту, в котором ничего не выдавало никаких чудес. Небо было ясным и только возле гор теснились и вздувались сизым очертанием собравшиеся пеной облака. В баре она провела не больше тридцати минут. А когда глядела из окна, то ничего такого не заметила. Или здесь, коль доверять рекламе, все происходит очень быстро? Пройдя дом Павла, с противоположной стороны она увидела его фигуру перед дымящимся мангалом. Обвязанный рабочим фартуком, он был перед пристройкой, за крыльцом, и помахал ей закоптившейся рукой.

— Чего, хотите прогуляться?

Она подумала, что, может, стоит подойти и извиниться за свое манерничанье у коттеджа.

— Да, хочу взглянуть на то, куда нам предстоит спуститься.

— Только далеко не заходите, скоро ужин. Видите? — Он указал на горизонт. — Ближе к ночи будет ливень, боюсь, что завтрашний поход придется отложить. Я объясню подробнее, когда все соберутся.

— Как жаль, я не захватила зонтик! — ответила она, чего пришло на ум, и двинулась дорожкой дальше. Переговариваться через лужайку было глупо и неловко. А если бы она еще чего-нибудь сказала, пришлось бы подходить. Павел выглядел вполне нормально развитым мужчиной. Неясно, как он управляется со всем хозяйством без прислуги, пространно, на волне эмоций думала она. Едва ли, что он был когда-нибудь женат, и на беспутного холостяка он не похож. И вообще, чего нашел он в этом захолустье? А основательный какой! Ага, целуется с кустами, а живет совсем один!

Дойдя до ограждения из невысокой панцирной решетки, натянутой примерно в метре от обрыва, она остановилась, сделала еще полшага к густо зеленеющей стремнине и с любопытством посмотрела вниз. Перед глазами был цветущий океан сплошной растительности. Вздымавшиеся кверху лиственные кроны отсюда, с высоты, казались сросшимися, меж них нельзя было увидеть никаких тропинок, не говоря уж о животных, которые согласно описаниям жили тут как в заповеднике привольно и не боялись человека. Она подумала, что надо было попросить бинокль, авось, с помощью того чего-нибудь и удалось бы разглядеть. Но возвращаться и одалживаться не хотелось. Площадка перед ограждением была разровнена, покрыта тем же дерном, как и вся лужайка, хотя в отличие от той была с рябинами от щебня и натоптана. На то, чтобы поставить здесь уютную скамейку с козырьком от солнца, фантазии у Павла не хватило. Задетая его манерой разговора, внутренне она негодовала и продолжала перебрасываться репликами с ним, правда, на другую тему. Похоже, что у этого отшельника были некоторые трудности в общении с противоположным полом: перед коттеджем, когда она пыталась хоть чего-то выведать провокационными вопросами, выглядел он неуверенно. И при таком богатом выборе мечтательных девиц, съезжавшихся сюда в надежде отыскать на всю оставшуюся жизнь порядочного и состоятельного мужика, был холост. Думая о странном поцелуе на его щеке, она глядела в зеленеющую бездну, и тут между ветвей внизу блеснуло что-то. Она не поняла, откуда могла взяться такая ослепительная вспышка, ну, если б на нее направили луч света, – подумала, что это отблеск от какого-то предмета, и, усомнившись, оглянулась. Перед коттеджем был, как видно, только что подъехавший, грязно-фиолетовый пикап и две фигуры. Ей показалось, что со времени их разговора с Павлом прошло не пять минут, а много больше, как будто, стоя у решетки, она выпала из настоящего, забыла о сорвавшемся романе, о своей хандре... Желая отыскать то место, где увидела свечение, она взглянула вниз, но никаких загадочных сверканий в дебрях больше не было. Она решила, что от напряжения, как иногда случается, когда чего-то ждешь, ей это померещилось, – выразила недоверие своим глазам и с облегчением пошла обратно.

Павел был уже перед коттеджем, встречал и переписывал новоприбывших, делая цветным фломастером служебные отметки, как и в первый раз. Ирина подошла и, ожидая, что ее представят двум приезжим, встала рядом. Заметив ее, он оторвался от блокнота, обеспокоено взглянул.

— Вас что-то напугало?

— Нет, с чего вы так решили? — самоуверенно ответила она.

Пытаясь разглядеть за лобовым окном знакомого джигита-лихача, за всю дорогу не издавшего ни звука, она перевела взгляд на автомашину, которая стояла прямо на лужайке, но стекло отсвечивало. Стоило ей повернуться, пикап как испугался ее взгляда, сразу же сорвался с места, лихо укатил.

Павел с простодушным выражением развел руками.

— Это он так держит марку. Я ему плачу за оборотливость. Он из местных старых жителей, вольных детей гор. Излишне темпераментен, но аккуратен. Вот, познакомьтесь с господами. Да, и если вас не затруднит, то проводите всех в коттедж и покажите комнаты. Я через полчаса приду, жаркое почитай готово.

Пожав плечами, Ирина проводила его спину взглядом. Сдалось ему это жаркое! Кажется, он был чертовски пунктуален, до мелочей старался выполнить условия. Ну да, – а за щеками не следил! Приехавший мужчина был лет сорока пяти, но от усталости выглядел на пятьдесят с придачей. Он был импозантно полноват, с румянцем на лице и со светящейся испариной на раскрасневшемся открытом лбу. Стоял и отдувался, как будто пережил апоплексический удар.

— Меня зовут Сергей Сергеевич. Не думайте, что я всегда такой, — сказал он, как бы извиняясь за свой вид. — Дорогой растрясло, не выношу, когда качает, да еще жара. А так могу любому фору дать.

Затянутая в джинсы, тоненькая как соломинка блондинка во все глаза смотрела на Ирину, видимо, приняв ее за управляющую. Ирина сразу же отметила не подведенное наивное лицо и неприхотливую прическу. Девушка казалась скромной, была значительно моложе, чем она. Ну, положим, что с лица не воду пить. Да хоть, по крайней мере, не начнет командовать.

— Павел ввел вас в заблуждение, — сказала она девушке. — Я такая же приезжая как вы, мы втроем приехали к полудню. Пойдемте в дом. Я специально забронировала рядом комнату для вас...

Стараясь удержаться от улыбки, она взглянула на потное лицо мужчины.

— А вам, уж извините, придется пожинать остатки.

— Это не беда. Остатки сладки, говорят! — сказал тот, вытирая шею носовым платком.

Убрав платок в карман, он взял под мышку свой распертый саквояж, под ручкой перетянутый шпагатом, и сделал жест рукой, галантно пропуская дам вперед. Несмотря на затрапезный вид, Ирине он понравился.

Когда вошли в коттедж, двух молодых оболтусов за стойкой, к счастью, уже не было. Поднявшись на второй этаж, мужчина с саквояжем прошагал в конец по коридору, где был свободный номер, а девушка, которая представилась как Майя, мышью прошмыгнула в свою комнату.

— Если у тебя появятся вопросы, так не стесняйся, заходи! — успела у двери сказать Ирина.

Она подумала, что следует предупредить приезжую девицу по поводу двух прохиндеев из соседних номеров. Но погодя, когда закрыла за собой дверь комнаты, решила, что прежде надо посмотреть, как эта юная красотка поведет себя; а то еще придется мужиков спасать. Она прошла вперед и озадаченная переменой в своих чувствах остановилась у окна. После короткой энергичной встряски перед баром и прогулки на берег Каньона ее хандра непостижимым образом прошла. У отдаленных гор и, правда, скапливались тучи. Со стороны погоды это было гнусно. В том объявлении, которая она читала, прежде чем собраться, о штормовой погоде не было ни слова. Да, с райскими посулами не всё сходилось, ладно, если бы еще наполовину. И эти странности еще... Она не думала, что сильно впечатлительна. Но там, внизу, чего-то было. Что именно неясно. Но Павел, как ей показалось, знал об этом: такое было чувство. Как хочешь, так и понимай!

Ее ничуть не удивило, что через пять минут в дверь постучали, и на пороге горным эдельвейсом появилась Майя. Она была возбуждена – и с выражением в глазах под стать своим воздушным формам.

— Ой, у меня еще в дороге было столько всяческих вопросов! — сразу же сказала, точно продолжая разговор. — Скажи, а этот Павел говорил, кого мы будем убивать?

На этот раз Ирина более дотошно оценила ее внешность. С распущенными волосами без заколок и с таким невинным, словно бы чего-то ждущим выражением в глазах эта девочка сама могла стать лакомым кусочком для охоты. Нет, судя по всему она была не из числа гулящих.

— Надеюсь, никого не будем. Но будет вовсе отвратительно, если из-за сырости придется сутки проторчать в гостинице. Павел говорит, что ночью будет дождь. Каньон, наверное, зальет. Все в руку: я слышала, что где-то тут неподалеку много лет назад нашли остатки Ноева Ковчега.

Она кивнула девушке на стул перед окном и села на кровать.

— Библейского Ковчега? Ну, почему же отвратительно? — присев, сказала Майя. — Дождь это хорошо. Природа после расцветает. Я захватила принадлежности, буду рисовать.

— Ты, что, художница?

— Да так, пока учусь. Преподавателям, бывает, нравится, чего я делаю. Ну, знаешь, как наставники обычно говорят? Старайся, может, из тебя и выйдет толк. Вот я и стараюсь. Но это так, живопись мне и самой безумно нравится. У Павла, кстати, очень интересное лицо, греческого профиля. Ты не находишь?

— Должно быть, я уже маленько пригляделась к его внешности, — ответила Ирина, подумав, что она права. — А кто такой этот Сергей Сергеевич, с которым ты приехала?

Поглядывая на окно, девушка на миг задумалась.

— Он не то биолог, не то палеонтолог. Рассказывал мне по дороге о трехцветных попугаях ара, которых больше не осталось, и об агрессивных австралийских кенгуру. Деньги на поездку мне выделил отец. Он работает конструктором на оборонном предприятии. Знаешь, после этой атомной бомбежки их привилегии расширились и платят теперь больше. Сначала он хотел меня в круиз отправить, ну, вокруг Европы. Для нас теперь везде ограничения ввели, но он сумел договориться. Я уже настроилась, но на одном из сайтов мне попалось это объявление. Охота на кентавров – это, что, метафора такая?

Ирина рассмеялась над ее предположением. У этой девочки было неосознанное чувство юмора.

— На этот счет мы тоже все в догадках! Я имею в виду двух ребят, с которыми сюда приехала. Мы познакомились в дороге. Скоро их сама увидишь, но будь поосторожнее, не верь всему, чего они болтают. То ли они что-то знают и помалкивают, то ли от безделья уши заливают. Павел не похож на легкомысленного человека. Думаю, что напоследок он чего-нибудь такое нам покажет, чтобы уж не было разочарования.

Майя прытко посмотрела.

— Чего-нибудь такое? Скажи, ты что-то уже видела? Ты же подходила к краю пропасти. Тебя там вправду что-то взволновало или мне так показалось?

Она была гораздо проницательнее, чем можно было ожидать с учетом ее возраста. Ирина более внимательно взглянула на ее слегка курносое лицо и поднялась, решив закончить этот разговор. В окне она заметила фигуру Павла, который направлялся по дорожке в сторону коттеджа.

— Не знаю, может, что-нибудь и видела. Не помню, кто это сказал: ты смотришь в бездну, а бездна смотрит на тебя. Надеюсь, кое-что сегодня проясниться.

— Да? А что должно сегодня проясниться?

Поглядывая за окно на приближавшегося Павла, Ирина выжидала. Вняв намеку, Майя поднялась, как ветерок промчалась мимо и перед дверью оглянулась.

— Я просто так спросила, не подумай. Когда все знаешь наперед, то жить становиться неинтересно. Ну, я так считаю.

«Неинтересно? это еще как сказать!» – в спину ей подумала Ирина.

Глава 3

Павел по дороге из дому осматривал ступенчатый кремово-коричневый фасад коттеджа, который он недавно подновил у входа, и ненароком заприметил силуэты девушек в окне. Окончательного вывода он еще не сделал, но на глазок прикинул, что самая молоденькая из пятерых прибывших Майя с нежными голубовато-серыми глазами могла бы оказаться сглаживающим фильтром, мажорной нотой в групповом аккорде. В конечном счете, зачастую выходило так, что с виду слабоватый, робкий человек был наделен такими качествами, которые в условиях похода проявлялись четче и оказывались значимыми. Обдумывая предстоящий инструктаж, подпорченный ненастьем, он шел с большим подносом, в котором было хорошо прожаренное мясо, покрытое румяной коркой панировки. Заранее разделанная на порционные куски и на час замоченная в уксусно-молочном маринаде, дичь делалось еще нежнее и душистее. Доверчивых животных, как добровольно подставляющих себя под пули, было жаль, но пункт об исключительных природных яствах был еще одним заманчивым штрихом в рекламе. Он не был до того уж педантичен, как думала о нем Ирина, но чтобы не было претензий, которые могли дать повод усомниться и в других аспектах дела, полагал, что надо точно выполнять условия. Приезжим чаще было наплевать на правила, но он отлично знал, что прежде чем спускаться вглубь Каньона требовалось каждый ход до мелочей продумать. И с надвигающимся ливнем вышел ляпсус. Бури здесь порой случались, но были кратковременны и развивались по своим законам: метеопрогнозы по области поселка ни о чем не говорили, Каньон сам регулировал погоду. Приметы, как всегда, бывали незначительными. Позавчера, да и сегодня поутру кое-что он видел. Оскулум так сладострастно прилипал к щекам или перед бурей или накануне резких перемен в биоценозе. Позавчера он видел также рой павлиньих нимфалид, которые, когда он пробирался золотарником, то здесь, то там троицей или попарно вились над верхушками стеблей. Он понял, что из-за дождя один день выпадет из графика, но передвигать заезд было уже поздно. Во время непогоды земля в Каньоне размыкала, а разливавшиеся ручейки делали непроходимыми рабочие маршруты. За день солнце, правда, все подсушивало, длительных ненастий он не помнил, поэтому в условиях этот пункт не оговаривался. Следовательно, завтра целый день придется чем-то развлекать гостей. Приезжим слякоть, разумеется, не нравилась, еще вопрос, как группа отнесется к вынужденному пребыванию в гостинице. Может быть, придется на день увеличить срок заезда или компенсировать их недовольство каким-нибудь гостинчиком в Каньоне. Мужчина, который прибыл во вторую очередь, не преуменьшая свое реноме в общественных сетях, казался более солидным. И Павел думал, что на его авторитет в дальнейшем можно будет опереться. По опыту заездов со временем он вывел правило: один уравновешенный член группы в Каньоне стоил целого десятка. Он не был менторски придирчив к экскурсантам. Но как показывали прошлые заезды, в рабочей обстановке часть людей оказывалась крайне легкомысленной, на вложенные деньги желала только подурачиться и порезвиться.

Войдя в коттедж, он краем глаз отметил два недопитых стакана перед баром, брошенных как в ожидании прислуги. Затем, хозяйски отмечая на ходу другие мелочи, прошел вглубь холла и опустил поднос с закрытым пленкой мясом на откидную крышку у плиты. В заездах перед барной стойкой всегда хоть кто-нибудь да был. Но весть о непогоде, видимо, успела разнестись и нежные приезжие с тоски попрятались. Чтобы каждый раз не обходить все номера, стоило бы провести авральную сигнализацию, но до нее чего-то все не доходили руки. Как и до этой старой утвари, подумал он об обветшавшем холодильнике и микроволновке. Пока он размышлял о бытовых проблемах и машинально проверял исправность печки, на лестнице послышались шаги. Это была первая из прибывших, Ирина. Она остановилась в двух ступеньках донизу и, грациозно изогнувшись у перил, смотрела, что он делает.

— Я вас увидела в окно с подносом. Подумала, пора бить в гонг.

— Да, если вас не затруднит, зайдите в номера и пригласите всех спуститься.

Она, хихикая, взглянула и опять пошла наверх.

— Кажется, я тут уже не просто гостья. Смотрите, после не расплатитесь!

И все же, несмотря на недовольный тон, отметил Павел, она отправилась по поручению с охотой. Девушка была с характером. Любо поглядеть, что будет дальше! Он подошел к ближайшему столу и начал ожидать, когда все соберутся. Он не любил введенный им самим регламент, действие которого сопровождалось праздными вопросами и недоверием в глазах. Но приходилось следовать порядку, гибкому рабочему порядку, но не трафаретной обязательности, которую он ненавидел. Жизнь близ Каньона при каждодневном упрощающем влиянии его животной и растительной среды складывалась так, что многие из приобретенных раньше склонностей теряли свою актуальность. Он относился к этому как данности и пробовал не загружать свой мозг вопросами.

Ирина оказалась расторопной. Первым появился плотного сложения мужчина, который прибыл позже. Он был лысоват, с внимательным располагающим лицом и медленным, как изучавшим все, чего ему ни попадется, взглядом. Только лишь об этом человеке Павел знал одну подробность, а именно что тот недавно стал почетным членом международного географического общества, а также был бессменным консультантом-переводчиком научно-популярного журнала, который выходил в Женеве.

— Если вы не возражаете? — вежливо осведомился этот господин. И точно секретарь сел подле за столом.

За ним, обмениваясь шутками по поводу ненастья, в холл вышли неразлучной парой двое молодых мужчин. Они пошарили глазами по углам и взобрались у стойки бара на кругляши высоких табуретов. В цветастых батниках – как петухи, с торчащими коленями над перекладинами. Девушки пришли последними и неприметно сели за другим столом.

— Ну, полный кворум есть! — сказал мужчина возле Павла.

Павел подтвердил это кивком и постарался передать свом лицом всецело отвечавшее торжественной минуте состояние. Хотя он и привык к вступительным речам, льстивая гремучая риторика бывала ему костью в горле.

— Во-первых, поздравляю всех с прибытием и размещением. А, во-вторых, желаю, чтобы время, которое вы тут проведете, не пропало даром. Я имею в виду то, что ваше восприятие, когда мы спустимся в Каньон, будет чуть не целиком зависеть от индивидуального настроя. Это не преувеличение, законы психологии. В известном смысле каждый может там увидеть то, чего захочет, что требуется сердцу и уму. Запомните одно условие: главное, не отклоняться от маршрута, не отставать от группы, даже если вам покажется что-либо интересным.

Он сделал паузу, отметив, что при последних фразах двое молодых людей на барных табуретах разом навострили уши.

— Теперь об осложнениях стихийного характера, о чем вы, вероятно, уже знаете. Сегодня ночью будет сильный ливень. Для этих мест плаксивая погода, вообще-то, редкость, но и предвидеть ее трудно. Я сожалею, но завтрашний поход придется отменить. В Каньоне будет очень сыро, а подходящей обуви вы, надо полагать, не взяли. Я постараюсь что-нибудь придумать, чтоб вы тут не скучали. Думаю, за целый день в коттедже вы ближе познакомитесь и сдружитесь. Нет худа без добра, как говорится. Простите за избитую риторику, но, как вы сами понимаете, в походе нужна слаженность, так что, надеюсь, это время не пройдет впустую. Теперь два слова об экипировке. В каждом номере в шкафу есть небольшие рюкзаки. Можете заранее в них положить безалкогольные напитки и все, чего хотите, из провизии. Легковоспламеняющихся или взрывчатых веществ, как и всего того, что может напугать животных, брать ни в коем случае нельзя. Вот вкратце всё. Длинно говорить не буду, чтоб не утомлять вас. Другие уточнения сделаю уже перед походом. Если у кого-то есть вопросы, задавайте.

— Экстраординарные условия, это понятно, — сказал один из двух мужчин у стойки бара. — А что по поводу охоты? Вы, что, нам ружья раздадите?

— Главное, откуда здесь кентавры? — подхватил его сосед. — Может, объясните нам эту загадку?

— Кентавры тоже будут, сами их увидите. Ну, думаю, не сразу, – или на второй или на третий день. Чего касается охоты, то это как кому захочется. Сможете и поохотится, эти существа почти безвредные. Другой вопрос, чего вы будете в дальнейшем с ними делать?

— Я говорил, нас до отъезда будут водить за нос! — воскликнул первый из мужчин в зеленоватом батнике. — Я допускаю, что в общественной сети у вас был свой расчет, рекламный трюк. Но здесь-то вы могли бы быть пооткровеннее?

Павел чувствовал, куда он клонит.

— Вы подозреваете, что я вам говорю неправду?

— Нет, я о кентаврах. А бронтозавры там, в Каньоне, тоже есть?

— Ни бронтозавров и никаких других опасных хищников, которые могли бы причинить вам вред, там нет. Не беспокойтесь.

— Как же это так? Кентавры есть, а бронтозавров нет? — осклабившись, переспросил второй мужчина. — Пусть это был рекламный ход. Но мы здесь собрались не для того, чтоб вы нас как детей разыгрывали!

Павел посмотрел в его разгоряченное лицо. Этот человек с ласковой фамилией Любезнов выглядел чувствительным тихоней, но постоянно проявлял чрезмерный скепсис.

— Я понимаю ваше состояние. И все-таки вы говорите так, как будто там, откуда вы приехали, нет элементов розыгрыша. Учтите, если вы хотите встретить здесь чего-то вовсе неподдельное, то вы его увидите, я обещаю. Чего по поводу кентавров, то в целях большей увлекательности я оставляю за собой право на секреты каждого похода. Поймите, если я сейчас все разложу по полочкам, то вы, скорее всего, не поверите, начнете задавать вопросы и познавательная суть экскурсии утратиться. Согласен, что в рекламе это может выглядеть расчетливой приманкой, но кентавры далеко не все, чего здесь есть. Если бы я написал подробно обо всем, то это бы сочли за выдумку.

— Ого! Вот даже как?— сказал все тот же пухлолицый и темноволосый господин за стойкой.

Павел вспомнил, что его зовут Владимир.

— Да, я с целью все не рекламирую, рассчитываю на интерес и интуицию.

Ученой внешности мужчина, что был за столом поближе, кашлянул.

— А что? по-моему, в этом заявлении есть здравый аргумент. Зачем выкладывать все карты сразу? В каждом предприятии должна быть некая загадка, доля риска, иначе стимул пропадет.

Он с вежливой улыбкой снизу вверх взглянул на Павла:

— Меня волнуют больше не кентавры, а степень радиации. Надеюсь, что у вас тут нет коммерческих секретов?

Павел знал, что при вопросах о вреде здоровью надо проявлять особую тактичность.

— Конечно, нет. Об этом, правда, чаще спрашивают еще до приезда. Ответ простой: то, что в этой местности есть радионуклиды, сочинила пресса. У меня есть акт радиологической проверки. Каждый, если хочет, может посмотреть, он в моем домике на самом видном месте под стеклом. Что уж вы, считаете, что я бы стал кормить приезжих зараженным мясом?

— А я бы посмотрел на этот документ, — с сомнением сказал Владимир. — Не то, что я не доверяю вам. Но после этой ядерной атаки, сами понимаете...

— Хватит всех пугать! — внезапно резким голосом оборвала его Ирина. — Известно, что это вышло из-за путаницы. К тому же город, куда попала та ракета, так далеко, что наш поход тут не при чем.

— Меж тем такая путаница им кое-чего стоила, — сказал другой мужчина из-за стойки. — Все страсти махом поубавились! Перетрухнули и заткнулись.

Ирина вперилась в него очами.

— Вообще-то говоря, в тех городах тоже проживали люди. Второй раз с нашей стороны это уже не было случайностью. Лучше бы ты сам сейчас заткнулся!

Павлу показалось, что эта девушка и Александр, на которого она накинулась, то ли что-нибудь не поделили, то ли у них просто внутренняя антипатия друг другу. Он предпочитал не вмешиваться в возникающие распри и дебаты. Но предстоящему походу раздоры могли сильно помешать, желательнее было еще здесь в коттедже каким-нибудь приемом сгладить разногласия. Если это вовремя не сделать, рассчитывать на слаженность и солидарность группы будет невозможно. И все-таки в своей прикидочной оценке он не просчитался. Его ученой внешности сосед, фамилия которого корнем совпадала с именем и отчеством, опять солидно кашлянул, как выполняя функцию секретаря.

— Простите, что я вмешиваюсь в ваш пространный диалог. При всем моем почтении, но я не убежден с тем заключением, что мы кого-то напугали. Такое поведение больше характерно для естественной природы. А людям все же свойственно благоразумие. Я думаю, нам не ответили из-за того, что не хотели допустить тотальной ядерной войны. Если вы не возражаете, я могу подискутировать на эту тему позже, — сказал он Александру. — Но прежде, может, мы отпустим Павла?

Александр под перекрестным натиском притих, поскреб ладонью подбородок и покосился на Владимира, ища его поддержки. Тот оценил расклад фигур, осклабился и посмотрел по направлению двух девушек.

— Кругом одни загадки! Может, вы их разгадать поможете, красавицы? После всего сказанного мне что-то захотелось тяпнуть.

Павел ради пущей достоверности отметил, что лица Майи и Ирины отнюдь не выражали встречных чувств.

— Ну, если никаких вопросов больше нет, тогда я вас до завтрашнего дня покину, отдыхайте. Здесь, на плато перед Каньоном тоже живописно, до сумерек можно погулять вдоль берега, где есть ограждение. Но ближе к ночи на улицу советую не выходить, гроза может налететь внезапно. Да, прошу простить, я не рассчитывал, что первая беседа так затянется. Обещанное мясо я принес, но думаю, оно уже остыло.

Обе девушки с готовностью поднялись и направились к плите.

— Ничего, мы разогреем, не переживайте! — сбивчиво, чуть покраснев, сказала Майя.

Ирина, поравнявшись с Павлом, приостановилась.

— Жаль, что вы уходите. Не обижайтесь на него. Этот обормот, как следует, еще не протрезвел!

У выхода он оглянулся на Владимира, который вместе со своим приятелем начал шуровать у стеллажа с бутылками.

— Ты можешь заглянуть ко мне в любое время, чтобы посмотреть на этот акт.

Владимир деловито приподнял стакан.

— Лады! Если меня барышни отпустят.

Девушки с иронией взглянули на него, но промолчали.

Выйдя из коттеджа, под впечатлением дурного разговора, который не сумел направить должным образом, Павел зашагал через лужайку к своей хижине. Не то чтоб в этот раз, когда он делал инструктаж, вопросы здорово разнились, но в сердцевине группы чувствовалась трещина, внутренний психологический накал. Вести тревожных и враждующих людей в Каньон, где полно всяких неожиданностей, было бы небезопасно. Но завтрашний пустопорожний день, глядишь, внесет разрядку в эти нестроения: за день все надоедят друг другу и внутренние разногласия улягутся. Он размышлял о подоплеке этих разногласий и в то же время сознавал, что его собственный устойчивый нейтралитет был поколеблен. Эмоциональный выпад немного флиртовавшей с ним Ирины четче вырисовывал ее портрет. Возможно, она была зла на Александра из-за какой-нибудь его мужской осечки, которая имела место раньше; но своим ответом угодила точно в яблочко. Могла ли она знать, что в этом Аловатьевске, куда попала та ракета, Павел некогда родился и прожил девятнадцать лет. Рядом было предприятие, известное меж горожан как Аловатьевск-18. Все знали, чем там занимаются, хотя перед шлагбаумом при въезде требовался специальный пропуск. Этот Аловатьевск-18 был всего в трех с половиной километрах от своего непронумерованного тески. Так что даже если бы ракета на пару километров и не отклонилась от начальной траектории, оба населенных пункта ожидала одна участь. После взрыва всю прилегающую область сразу же закрыли и законсервировали. Павла, также как и всех других, кто потерял там своих близких, успокоили, что смерть людей в том ядерном грибе была мгновенной. Но он не верил в то, что излучение и тепловой удар могут быть быстрее мысли. Тем более что жителей оповестили, – сказали, опасаться нечего, дескать, сумеют при подлете обезвредить эту нехорошую ракету. Но то ли что-то не сработало в защите, то ли наводящая головка оказалась страшно навороченной. Короче, уцелело меньше половины. Было тридцать тысяч человек – и в две секунды больше ничего. Остались только память, пыль и пепел. Ревностный чиновник в министерском ведомстве, когда знакомил Павла с участью его родителей и выдавал аккредитив на эту компенсацию, бесхитростно сказал, что хотя родителей уже не воротишь, но его родина ответила на акт агрессии двойным ударом. Видимо, все люди, оставшиеся без своих родных, должны были в патриотическом экстазе утереться этим доводом. Но Павел, хоть убей, не мог понять, на что он должен уповать, если исключить тщеславие. Тем более что вскоре из неофициальной хроники стало широко известно, что первый запуск по России был случаен. Ракета из-за океана просто тупо следовала своей цели, а чиновник слепо выполнял инструкции. Кому он мог бы дать хорошего пинка, так это неуемной от своих амбиций власти, желавшей еще больше закрепиться у руля. С тех пор прошло четыре года, а эта рана на душе – и от трагедии в семье и оттого что его попытались одурачить, так до конца не рассосалась.

Дойдя до своего жилища, он посмотрел на обволоченные свинцовым низким небом горы. Оттуда доносились приглушенные раскаты грома, точно кто-то ворошил огромной кочергой чугунные поленья; в скалах они эхом размножались, бежали вдаль как зыбь над темной бархатистой зеленью Каньона. Грозы тут бывали страшными, с лихвой переполняя почву бурными потоками. А накануне, если подойти к обрыву, бывало слышно хриплую прерывистую трель сипух.

Дома он еще разок проверил исправность генератора в подвале. Затем перекусил ломтем зажаренного мяса и выпил кружку молока. Поужинав, он перешел в передней комнате к столу, сел в кресло и раскрыл перед собой блокнот. Здесь были имена приехавших гостей и личные характеристики, сделанные им во время первого знакомства. Возможно, он чего-то упустил, когда беседовал с людьми по скайпу. Против фамилии Любезнов стоял знак восклицания с вопросом. В этом человеке было что-то непонятное, такое впечатление, что в рукаве его был козырь, и чтобы не выкладывать тот раньше времени, он прятался за молчаливую фигуру своего приятеля. Фамилию Ирины он отметил треугольником, который, в чем он убедиться на собрании, имел способность иногда переворачиваться. А против Майи, с которой предварительно не смог поговорить из-за ее болезни, он нарисовал кружок. Она была необходимым членом группы, также как Сергей Сергеевич, отмеченный в блокноте плюсом. Добросердечные и рассудительные женщины могли гармонизировать собой ту обстановку, в которой находились. Но Майя была очень молода, чувствительная девичья душа могла преподнести любой сюрприз. Коли судить по выражению ее лица и скомканной смущенной фразе, когда он уходил, она была до глубины души взволнована. Но что могло ее так здорово обеспокоить, полная загадка... едва ли перепалка Александра и Ирины. Да, эта группа чем-то выделялась, – не тем, что в людях было больше негативного заряда, а в том, что спрятанное отличительное качество, которое нет-нет проскальзывало в репликах, было ахиллесовой пятой у каждого. Они это и сами понимали, но не могли придти к согласию, – словно бы всей группой кто-то управлял, исподтишка давал команды как марионеткам. Тогда как дирижировать заездом должен был он сам.

Задумавшись, он оторвался от блокнота, когда услышал на крыльце шаги.

— Входи, открыто! — крикнул он, не поднимаясь.

Как он и думал, это был Владимир. Тот вошел как на ковер к начальству по-солдатски браво, наклоном головы расшаркался и точно вымпел встал перед столом. Почувствовав неловкость, Павел указал ему на кресло. Поглядывая на фотографии животных вдоль стены, Владимир неуверенно помялся и присел.

— Прости, что нарушаю твой покой. Но это с твоего согласия, к тому же я еще и с деликатным поручением.

По его смущенному лицу, которое бывает у мужчин, когда их нагружают не свойственными их интеллекту просьбами, нетрудно было догадаться, какого рода это поручение. Инициаторами всех таких мероприятий по расширению знакомства чаще выступали женщины, которые усердно перекладывали бремя по осуществлению своей задачи на других.

— Чего, хотят, чтоб я пришел?

— Ага. После твоей речи обе загорелись. Жаждут.

Павел вынул из стола подписанную папку, достал скрепленные листы с печатями и протянул Владимиру.

— Ладно, с этой просьбой разберемся позже. Ты собирался посмотреть на акт? Копия той экспертизы на стене. А это вот оригинал.

Владимир взял прошитый документ, бегло просмотрел, подольше задержавшись на том месте, где стояли подписи, и удовлетворительно кивнул.

— Мне лишь хотелось убедиться: сам понимаешь, радиация – не шутка. Сначала этот ядерный кошмар, потом взрыв оружейных складов...

Павел перебил его.

— Да ходят разговоры, но это далеко отсюда.

— А отчего тогда возникли аномалии?

— Не знаю. Мелкие поломки или ненормальности там иногда бывают с электроникой, когда хотят чего-нибудь запечатлеть на память. Но это и в других местах случается. Ты ведь ничего пока не видел, посмотри сначала. Глядишь, второстепенные вопросы сами отпадут.

Владимир завозился в кресле, снова посмотрел на фотографии, бросил любопытный взгляд на вход в другую комнату, хотел, было, подняться, но опять присел.

— Да так уж, к слову. Я тебя, наверно, отвлекаю? Так что ответить нашим дамам, ты придешь?

— Пока раздумываю. А с Александром вы, чего, давнишние приятели? Смотрю, все время вместе держитесь.

Вопрос был самым заурядным, но, кажется, насторожил Владимира, его взгляд на мгновенье замер... Сейчас, наедине, этот человек казался не таким, как при знакомстве, более внимательным и осторожным, чем вел себя до этого вместе со своим приятелем в коттедже. Вблизи его глаза казались с просинью стальными, не гармонирующими с круглым мягким подбородком. Наверняка, прежде чем направиться сюда, он уже хватил спиртного. Но по разговору это не было заметно, речь была предельно четкой и продуманной. Он мог задать сейчас любой вопрос, как часто поступали гости при приватном разговоре, желая выведать какой-нибудь секрет, чтоб это было «только им» известно. Но он сознательно не делал этого. И думая, чего ответить, украдкой, изредка поглядывая вбок, изучал глазами Павла.

— Да нет, в поселке познакомились. Он компанейский малый и весьма неглуп. По складу он маленько циник, поэтому всегда молчит, не хочет выставлять себя, думает, что не поймут. А почему ты спрашиваешь? Или здесь все личные контакты возбраняются?

— Ну почему? Наоборот. Но я хочу получше знать людей, с которыми придется скоро путешествовать. В общем-то, мне все равно, кто, чем занимается и где работает, дело ведь не в этом. В отрыве от привычной обстановки люди иногда показывают свои истинные качества, порой еще такие, о которых сами не подозревали. Смотрю, вы с самого начала с девушками стали ссориться. Надеюсь, это не всерьез, пройдет... А пригласить меня, это тебя Ира надоумила?

Владимир посмотрел на край стола с бумагами.

— Если ты пойдешь, смотри, не назови ее при всех Иришей, она не любит это имя! Про поведение людей я с тобой согласен. Наша ссора это просто так, пустяк. Первой, вообще-то, предложила Майя. Да этих барышень сам черт не разберет.

Предостережение о фамильярном обращении к Ирине, – словно бы у них тут светская тусовка, было как случайной оговоркой, выглядело лишним. Владимир вроде был неглуп, его тактичность и то, как он держался, в общем целом отдавало мелкой лестью, направленной на то, чтобы чего-то скрыть и более расположить к себе. Павел опустил глаза в лежавший перед ним блокнот и тут же ощутил на своем лбу скользящий взгляд.

— За приглашение спасибо. Я обыкновенно избегаю общих вечеринок, так уж, для порядка.

— Хочешь соблюсти дистанцию.

— Да нет, не ради одного того. Но завтра все равно негодный день. Сейчас мне надо кое-что закончить, я приду попозже.

Владимир поводил ладонями по подлокотникам и встал.

— Ну да, я понимаю, со стороны было бы нелепо, если бы я за руку тебя привел. Да, дистанция должна быть. Все как полагается. Ладно, я уж прослежу, чтоб наши барышни к тебе не сильно приставали.

Когда за ним закрылась дверь, Павел, воскрешая позабытый образ, посмотрел на освободившееся кресло. Он припоминал лицо того чиновника, который выдавал ему свидетельство о смерти его близких и аккредитив. Сходство было отдаленным и, тем не менее, зачем-то же оно пришло на ум. Просто так ассоциаций не бывает. Он поглядел в развернутый блокнот. Затем взял ручку с красной пастой и около фамилии Любезнов нарисовал еще один вопрос.

Вернувшись после деликатной миссии в коттедж, Владимир с выражением взглянул на девушек, которые сидели за столом вместе с новым представительным субъектом, сверкающим академической залысиной, – единственным, кого все называли тут по отчеству, – и в знак о выполнении задания оттопырил кверху большой палец. Он был доволен тем, что, выполнив каприз Ирины, который должен был ему зачесться, сумел узнать и кое-что существенное. Он обратил внимание, как дрогнули глаза у Павла, когда он вскользь упомянул о ядерном ударе по небольшому городку перед Уралом, где были расположены закрытые объекты. Павел хоть и скрытничал, но вел себя довольно независимо, как человек вполне уверенный в себе, что создавало свой азарт в игре.

Александр сидел за стойкой бара, раскладывал пасьянс в своем планшете. Когда Владимир подошел, он положил червового валета к даме треф; просматривая три других столбца смещенных, не до конца разложенных по масти карт, рогулькой растопырил пальцы и приложился к скотчу.

— Ну, вылазка прошла успешно? Что там за берлога у него?

— Да нет, берлогой его дом не назовешь. Обставлено со вкусом, модерново.

— А новенькое раскопал чего-нибудь?

Владимир сполоснул из крана у плиты пустой бокал, тоже налил себе скотча пополам с водой и присел на табурет.

— Он ловок, ничего не выудишь. Когда я начал задать вопросы, переключился на другую тему. Я понимаю его положение. Если там внизу не больше чем хлопушка с конфетти, то и она сработает вулканом, если это явится сюрпризом.

Он приподнял зеленоватый снифтер и мимоходом бросил взгляд на девушек за столиком в углу.

— А что поделывает в женском цветнике этот наш Сергей Сергеевич?

Александр наморщил узкий лоб, изображая эпохальность мысли.

— Думаю, пытается их соблазнить рассказами о конъюгации двух инфузорий. Мы с ним немного поболтали без тебя. Харизматичный чистоплюй. Никак не хочет признавать, что в жизни все заранее расписано для каждого. Он думает, что если обращается в более высокую инстанцию за разъяснением, то тамошние клерки откладывают все дела и тут же скрупулезно занимаются его вопросом. А грамотные клерки сначала отправляют все депеши для проверки, там глядят на адресата и смотрят в базу личных данных.

— Я слышал, ее еще до ядерной атаки разработали, но повсеместно не ввели.

Александр убрал планшет в чехол, сделал полглотка и флегматично процедил:

— Я сразу понял, что ты знаешь больше, чем показываешь. Похоже, банки много чему учат.

— Да, банки много чему учат. Мне как-то довелось воспользоваться этой базой. Нужда заставила, пришлось нехило раскошелиться. Не спрашивай, зачем.

— Понятно. Там, если ты еще не знаешь, есть десятибалльная шкала, в которой, с опорой на бэкграунд, каждый социальный элемент ранжирован по личностным критериям и статусу. Как я понимаю, последним трем позициям по той шкале на разные запросы можно вообще не отвечать. Чиновникам это экономит уйму времени.

Владимир перевел взгляд на скопление разнокалиберных бутылок в клетках стеллажа. Расчет на даровой и первосортный алкоголь был безошибочен. Но плеера с записью какого-нибудь варьете здесь все же не хватало.

— Да, тебе вот это, видишь, тоже пригодилось. А нашим либералам такие новшества не по нутру. Дойдет до прессы, на всю округу шум поднимут.

Демократические СМИ с претензией на оппозицию Александр до этого в общении не больно жаловал.

— Ты думаешь, они еще остались, эти либералы, пресса? Так, для видимости существуют. Год назад один паршивенький канал наскреб чего-то по сусекам, раструбил. Ну, так и что? Сами учредители его же и закрыли. И никакой цензуры. Все перевязано под бантик, перетянуто и схвачено. А кто у дел, тот невредим и цел.

Слушая его, Владимир подосадовал на то, что за спиной не видно стол, где против говорливых девушек сидел Сергей Сергеевич. Личность того была с отступлением от правил: глянцевый цветной фотопортрет, который он разглядывал перед отъездом, точно соответствовал оригиналу.

— Ты все-таки неисправимый циник! — небрежным тоном проронил он. — Скажи еще кому-нибудь, так не поверят, решат, что ты эти критерии и статусы из головы придумал.

Александр смекалисто поскреб рукой за ухом.

— Я так об этом и сказал нашему ученому. Не переубедишь. Отстаивает веру в светлый разум и в прогресс. Такие люди, разумеется, нужны. Пусть ковыряются в своих пробирках, а мы это как надо оприходуем. Смотри, после нашего ответного удара рейтинг власти подскочил аж до небес и до сих пор не падает. Все было грамотно обставлено. Народу нужна ясность, осязаемая цель. Так что эти гребаные либералы пусть теперь почешутся.

Он наклонил вбок голову и замолчал. Если бы напротив было зеркало, то в том сейчас могло бы отразиться плоское лицо и как нарисованные тушью круглые ершистые глаза между изогнутых бровей, которые, когда он выпивал, несимметрично перекашивались. Еще в поселке, до того, как прибыла Ирина, Владимир коротко сошелся со своим попутчиком и по дороге в мыслях дорисовывал его психологический портрет, думая, что вскоре это может пригодиться. Пока тот вел себя покладисто и наряду с заезженным цинизмом обнаруживал черты слабохарактерности.

— Не знаю, — с глубокомысленным нажимом произнес он, — может, там, куда мы послезавтра спустимся, мы что-то настоящее увидим. Да, глядишь, там что-нибудь и есть. А здесь – всё отвратительно и пошло!

— Прямо-таки всё?..

Услышав, что открылась дверь, Владимир оглянулся. То, что Павел сдержал слово и пришел, можно было расценить как благовоспитанность и обязательность в его характере – черта, которая потом могла бы тоже пригодиться.

— Не знаю, что сказал тебе Сергей Сергеевич, но я не буду с тобой спорить. Только уж не говори об этом больше никому. Я имею в виду девушек. Ты с этой Майей тоже пообщался?

— А что, другая тебе разонравилась? По-моему, девица как девица. Смотря, чего ты хочешь. По крайней мере, восемнадцать ей уже исполнилось.

— Спасибо, что предупредил. Ты – точно циник!

Они с симпатией взглянули друг на друга и, приподняв стаканы, чокнулись.

Павел быстро огляделся, как вошел, увидел двух болтающих между собой гостей у бара и сел за столик возле девушек.

— Ну вот, как хорошо, что вы пришли, мы все же вас дождались! — томно промурлыкала Ирина и косо посмотрела в сторону мужчин за стойкой:

— Эти двое потихоньку там спиваются – ну и пускай, у нас своя компания. Мы помним то, что вы сказали, поэтому клянемся, что не будем докучать вам глупыми расспросами. Просто захотелось ближе вас узнать еще до того, как вы нас приведете в этот рай обетованный.

Павел не сумел сдержать усмешку.

— В рай?

— Ну да, вы тут как бог, смотритесь творцом своих желаний. И я заметила, в своем блокнотике все чего-то отмечаете, наверно видите нас как на своей ладони.

— Так полагается. Пока вы здесь, я за вас ответственен. Вы тоже можете чего-то отмечать в своем блокноте. Не знаю, в какой связи вы вспомнили о рае, я это себе слегка иначе представляю. Но дерево с запретными плодами в Каньоне тоже есть. Оно там, если можно так сказать, повсюду и нематериально.

— Нематериально? Как это? Вы это серьезно? — встрепенулась Майя.

Она нагнулась за упавшей со стола салфеткой, и Павел получил возможность лучше разглядеть ее. По случаю возможного похолодания девушка была в меланжевом нетолстом свитере, контрастно, но несильно выделявшем линию груди. На первый взгляд ее лицо казалось по-мальчишески скуластым, но, если приглядеться, было мило выразительным, негрубым из-за подвижных тонких губ, мимикой как бы дополнявших то, чего она не досказала из-за скромности. Ее лицо было непредсказуемо застенчивым и гордым – и всё в небрежных прядях светлых золотящихся волос. Не зная, куда деть упавшую салфетку, она ее свернула, взяла в другую руку, сжала в кулаке и из-под бровей взглянула, как поймав с поличным Павла. Он встретился с ее глазами и потупился.

— В лице Ирины вы поклялись не задавать вопросов.

Сидевший около него Сергей Сергеевич тихонько кашлянул в кулак. Видимо, он делал так всегда, прежде чем чего-нибудь сказать.

— О, на эти клятвы все надежды тщетны! Коли уж попались в щи, так не отвертитесь. Смотрите, обе этих милых девушки крайне любопытны! Я думал – развлеку их анекдотами из жизни фауны и флоры. А они стали задавать вопросы, прямо как студенты накануне сессии.

— Да, Сергей Сергеевич не поскупился, поведал мне и Ире массу всевозможных разностей, — сказала Майя.

Как не решаясь что-то к этому добавить, она смущенно опустила взгляд и снова посмотрела в лицо Павла.

— Мне кажется, вы вот сидите сейчас здесь, беседуете с нами, а своей душой... не знаю, может, где-то там, в Каньоне?

Думая, чего сказать, Павел перевел взгляд на тонко-выразительную кисть ее руки с нефритовым колечком. Колечко было дорогим, домочадцы на ее нарядах, чувствовалось, не экономили и баловали. Но по ее манере поведения этой избалованности не было заметно: с каждой своей репликой она взрослела прямо на глазах. Было видно, что девушка не льстила из любезности, а говорила то, что было в ее сердце.

Ирина уловила щекотливую подробность в поведении своей соседки и попыталась взять беседу в свои руки.

— Простите мое любопытство, которое по-своему охарактеризовал Сергей Сергеевич. Но это не имеет отношения к походу. Насколько понимаю, у вас в помощниках только этот удалой джигит в пикапе? А почему вы не хотите взять еще кого-нибудь? Коттедж немаленький, да и у вас свой дом.

— Вообще он здесь не штатный служащий, — посмеиваясь про себя, ответил Павел. — Я ему плачу за каждый круг отдельно. В субботу для уборки сюда приезжает группа женщин из поселка. Заработки там невысокие, так что в желающих прибраться недостатка нет.

— Да, женщины, как видно, аккуратные, — обдумывая следующий вопрос, произнесла Ирина. — Кругом порядок, даже на лужайках ни соринки. Но вы ведь не из этого поселка? Наверно заработаете кучу денег и уедете? Я понимаю, что вы привязались к этой местности. Но, знаете, это ведь сейчас такая мода, поток туристов, когда-то может поубавиться и прежней выручки не будет. Или вы решили тут навечно поселиться?

Павел видел, куда клонится беседа, и обдумывал ответ, чтобы не сказать чего-то лишнее. Обе девушки были неглупы и привлекательны. И все-таки он чувствовал, что при разговоре ему гораздо легче удается раскованно смотреть в пикантно заостренное лицо Ирины, чем на Майю.

— На мой взгляд, ваш вопрос косвенно затрагивает главную причину, из-за чего людей сюда так тянет. Не знаю, может быть, когда-нибудь заездов станет меньше, но не потому, что вы сказали. Я неоднократно проверял в сетях: никто из тех, кто побывал здесь, не говорит о том, чего увидел. Но и повторно – не припомню, чтобы кто-то вновь сюда приехал. Может показаться, что для рекламы это недостаток. Но такова уж психика людей: может, некоторые видят что-то между строк в моей рекламе? А здесь это встает на место. Так что дело не во мне, не исключительно в моей привязанности к этому району. Возможно, те, что побывали здесь, всуе не хотят транжирить то, что получили. Но хорошо всё помнят. Помнят и молчат об этом.

Думая, что он продолжит, и, бросив с интервалом отпивать свой сок, девушки во все глаза смотрели на него. Майя потянулась за второй салфеткой и чуть не опрокинула стакан, как перестала ощущать его в своей ладони.

— Ну да... чего-то в этом роде я и ожидал! — невнятно произнес Сергей Сергеевич и непонятно замолчал.

— Люди не хотят транжирить то, что здесь увидели? — растягивая гласные, добавила Ирина. — Вы еще больше заинтриговали нас! По-моему, все ваше предприятие – сплошной туман!

Павлу показалось, что она кругами ходит возле главного, кокетничает с тем, чтоб не показать, что думает.

— Простите, но вы сами напросились на мое чистосердечие. Я ни о чем не говорю заранее, так как не знаю, как кто-нибудь воспримет, что потом увидит. Но и не скрываю ничего. А чтобы туман по смыслу вашего вопроса несколько рассеялся, попробую вас опустить с небес на землю. До этого я жил во Владимире. Когда сюда собрался, что можно было, то распродал. Так что все мое добро, что я на этот день имею, здесь.

Ирину это почему-то рассмешило.

— Что, так просто, взяли и распродали? Не знаю, как насчет того, чего нам предстоит увидеть, но я все больше убеждаюсь, что вы и сам чрезвычайно любопытный человек!

— Да ведь чудесные места еще и сами выбирают, кто им нужен, — переведя взгляд на блестящую столешницу, сказала Майя. — Вы так ни считаете?

Павел счел необходимым проявить взаимную учтивость, хотя непринужденность в голосе далась ему с трудом.

— Что ж, теперь вы сами к этому числу принадлежите. Собственно я это и хотел сказать.

— Да? Все без исключения? — переспросила Майя.

Сергей Сергеевич с мужским понятием в лице сердечных дамских слабостей следил за разговором.

— И правда, — озадаченно произнесла Ирина, — вы так уверены, что все, кто оказался здесь, входят в число избранных? Мне показалось, или вы без всякой цели сделали намек на Библию?

— Ну, первой-то про рай упомянули вы.

Ирина пропустила эту реплику и посмотрела на соседа Павла:

— А что наука говорит по поводу чудес? Сергей Сергеевич, вы нас на этот счет ни просветите?

Сергей Сергеевич, как бы подыскивая правильный ответ, провел ладонью по столу.

— В науке нет чудес как таковых, она тут как Фома неверующий, ей требуются факты. Просто мы пока чего-нибудь не знаем, — с профессорской шутливостью добавил он.

— Я спрашиваю потому, что днем, когда была на берегу Каньона...

Ирина невзначай запнулась, глупо стушевалась, собираясь с мыслями, и, чтоб не показать свое волнение, стала ожидать, ни скажет ли чего-то Павел.

— Мне показалось, вас чего-то напугало, — подсказал он.

— Нет, не то, чтоб напугало. Сначала я подумала, что это отблеск от того, чего лежало на земле, но солнце было в облаках. Если поглядеть на это так, как вы сказали, то чудом было то, что я пришла туда в одном расположении, а ушла совсем в другом. Со мной произошла забавная метаморфоза.

— То, чего мы называем чудом, дается в субъективных ощущениях, — отечески поглядывая на нее, сказал Сергей Сергеевич. — При шоке от испуга это может быть, мы не всегда запоминаем настоящую причину.

— При шоке? Как может напугать осколок на земле?

— Не знаю, что на вас подействовало. Могу лишь допустить, что про осколок на земле вы уже потом решили.

Ирина подняла глаза на Павла.

— А вы как думаете? Могло там что-то быть?

— Что, например?

— Ну, что-нибудь...

Она была взволнована, уперлась пальцем с розоватым лаком в стол и не опускала глаз.

— Чего-нибудь могло, как и везде, — ответил он. — Но не стекло. Я всех предупреждаю, чтобы не разбрасывали тару из-под прохладительных напитков.

— Понятно. Значит, чтобы не было чудес, надо быть всегда послушной?

Сергей Сергеевич расплылся в сахарной улыбке.

— Занятный вывод! Замысловаты и таинственны эпюры женской логики!

Павлу было жаль Ирину, сердце ее говорило правду. Но людям, будничное окружение которых требовало более рационального подхода к жизни, непросто было приспособиться к своеобразным прихотям Каньона.

— Думаю, что лучше, если мы прислушиваемся к собственному разуму. Ну, или к тому, к тому, чего подсказывает совесть.

— Совесть? Это вы по поводу осколков битой тары? Надеюсь, что вы правы, — с иронией ответила Ирина.

Она жалела, что, вспомнив о своей хандре, едва не выдала себя, и начала раздумывать, как перевести все сказанное в шутку. Легонько локотком она в бок подтолкнула Майю.

— Нет, ты посмотри, каков наш проводник? Что ни вопрос, то обтекаемый ответ! Ты приехала позднее и еще не знаешь: внизу там есть особые кусты, которые целуются.

— Ой! Волшебные кусты? И что же это, прямо в губы? — с энтузиазмом подхватила Майя.

Павел подождал, пока они, хихикая, вдоволь помусолят эту тему, и поднялся.

— Прошу простить, я засиделся. Мокнуть по дороге неохота.

Ирина не хотела отпускать его, думала, чего сказать, и обернулась, когда он был уже перед порогом.

— Надеюсь, завтра мы увидим вас?

— Само собой. Я не оставлю вас без своего внимания!

Когда он вышел, девушки переглянулись и стали обсуждать, чего надеть, если разразиться непогода. Ирина сожалела, что хотела взять – и в самую последнюю минуту отложила свой вишневый теплый джемпер, который, очевидно, мог бы пригодиться при ненастье. Она считала, что после ливня может быть похолодание и чего доброго перед походом можно подхватить простуду; в общем, опростоволосилась, сама же виновата! Выслушав ее, Майя заявила, что у нее есть кофта из джерси, причем, того же цвета, что Иринин джемпер. Кофта была куплена в Финляндии, где она смотрела на полярное сияние и рисовала; рисунки, впрочем, получились так себе, потом ее все время отвлекали такие же приезжие ребята из Голландии, просили, чтоб она нарисовала их. Ну, так и так. А кофта ей слегка великовата, но очень элегантная и теплая, так что если завтра будет холодно, то она охотно могла бы одолжить ее... Не в силах вникнуть в их витиеватый разговор, Сергей Сергеевич сердечно извинился, встал и подошел к мужчинам возле бара. С его уходом Майя прервала рассказ о своей кофте и взяла Ирину за руку.

— Знаешь, Павел показался мне таким серьезным, правильным!

— Серьезным? в самом деле? А мне уж показалось, что...

— Ага. Чрезмерно правильным!

«Лгунья!» – подумала Ирина.

Глава 4

Ливень над Каньоном бушевал полночи. Небо не на шутку взъерепенилось и прохудилось, по обозримой протяженности лесистой впадины ежеминутно озарялось огненными вспышками, те чередовались с края на край, и у коттеджа в свете молний было видно пенистые мутные потоки с обломанными ветками и сучьями, которые по переполненным бетонным желобам неслись к обрыву. Со стороны Каньона что-то ухало и грохотало как от водопада, как предвещая скорый оползень. Казалось, что к утру его совсем зальет, на его месте образуется бурлящая река с водоворотами, та разольется, всё затопит и это дивное урочище постигнет бедствие сродни всемирному потопу... Но вышедшее над горами солнце быстро просушило землю, вверху, перед хозяйством Павла о наводнении напоминала лишь припорошенная старыми сосновыми иголками трава, а увлажненная растительность перед коттеджем освежилась, ажурно засветилась радужными искрами. Перетерпев ненастье, природа ликовала, жмурилась от удовольствия. Очистившись от бурых облаков, горы в отдалении сверкали целомудренным покоем, а их вершины в ясном небе сделались отчетливее, ближе. Пейзаж был тем же, что и раньше, но как переменил наряд, воскресно задышал...

Проснувшись и еще понежившись в постели, Ирина подошла к окну и ахнула от восхищения. Еще немного заспанная, она была в своей фисташковой пижаме и думала, как побыстрее привести себя в порядок, минуя критику лица и церемонию занудных процедур. Вид у нее наверно был неважный. В полночь она поднималась, чтобы посмотреть на шторм, и проспала до десяти часов. Расправив мятую пижаму, она шагнула к зеркалу, взглянула на себя, поставила поближе стул, достала принадлежности из косметички и стала подводить ресницы. Даже, несмотря на то, что разговор вчерашним вечером обеспокоил и смутил ее, она могла признаться, что была в отличном настроении. Павел вроде угадал внутренний надлом в ее душе, что возбуждало любопытство и обескураживало. Особенно ей не понравилось, что в состояние ее уравновешенных эмоций и оценок вклинилась вдруг эта Майя. При всем желании ей мало верилось в реальность чуда, то есть того, о чем вчера сказала эта девушка, – что там, в Каньоне может быть чего-то вовсе необычное. Она не верила, поскольку знала, что не обычными в критический момент могут оказаться сами люди, способные воспринимать одно и то же – тенденциозно и неверно. В рабочей обстановке, где прав всегда оказывался сильный пол, она привыкла с виду мягко уступать и на холодный ум манипулировать другими. Однако страшно не любила, когда сама оказывалась в том же положении. Сорвавшийся роман, когда она узнала, что ее обманывают, еще, поэтому так здорово задел ее. Но это самолюбие – не выручалочка по случаю, а вечная проблема! Не сразу, но с лихвой вкусив все ароматы жизни, Ирина постепенно пришла к выводу, что хуже всего то, когда саму себя бывает жаль. Это точно пропасть, в которую летишь, забыв себя, какой была до этого, и всё хорошее, что было. Дальше падать уже некуда, надо или срочно уезжать на время или же менять любовника. Приемлемый объект для этой цели ей не подвернулся. Так она и оказалась здесь. И в том, что накануне у обрыва над Каньоном ее хандра сама собой прошла, доказывало, что она поступила верно. Ей не хотелось ломать голову над казусом того, чего ей там привиделось. Любую, выходившую за рамки повседневности причину, она считала совпадением, – во всяком случае, никак не чудом, в которое хотелось верить Майе. Завуалированное как на карнавале масок чудо в виде несуразностей, противоречивых чувств и мыслей было в людях. Она отметила, как эта девушка вчера смотрела широко раскрытыми глазами на проводника. Что ж, иногда, когда ты подчиняешься, могло быть и приятно. Она могла представить это состояние, но еще ни разу не испытывала его на себе в больших масштабах. И сидя с макияжной кисточкой у зеркала, делая той машинальные штрихи, желала выяснить, находится ли ее самоощущение все еще в нормальном положении или уже нет? Павел представлялся ей неправильным, то есть непомерно правильным снаружи и неправильным внутри. До этого ей крайне редко приходилось наблюдать вокруг себя мужчин, которые бы руководствовались в жизни неким принципом, лежащим не на меркантильном прагматическом расчете. Думая об этом и примериваясь к гамме своих ощущений, она решила, что Павел должен быть весьма неглуп. Внешне проявляя такт и деловую хватку, он всячески старался подготовить их к походу, к разным приключениям и неожиданностям. Но, занимаясь всеми этими текущими проблемами, пробуя любыми средствами добиться своей цели, он тоже всеми тут манипулировал, хотя и делал это незаметно, мягко. И в чем-то был неправилен! Хотелось разгадать эту загадку.

Она уже заканчивала свой туалет, когда в дверь постучали. Нечего и удивляться: это была Майя.

— Ты так чудесно крепко спишь, я уже два раза заходила!

Ирина оглянулась на ее неунывающее личико. Похоже, этот ангел никогда не красился.

— Ночью я проснулась от грозы, вставала...

— Да? Снаружи все подсохло, дождичка, как и в помине не было! А. и В., как ты их называешь, решили выклянчить у нашего проводника бинокль и ним пойти вдоль берега, чтобы выискивать внизу паранормальные объекты. Меня хотели тоже взять. Но я подумала, что им и так не будет скучно.

— Они хоть трезвые?

Майя засмеялась уголками глаз.

— Почти. В. попробовал обнять меня, но промахнулся. Сергей Сергеевич расположился в холле и чего-то пишет. Сказал, что хочет завести дневник и, если будет что-то интересное, то это обязательно опубликуют. Вот клёво будет почитать потом! Ты не находишь? А я хочу порисовать. Там, где ты вчера была, должен быть шикарный вид.

— Да, оттуда видно весь Каньон. Только страшновато, очень высоко. А Павел приходил уже?

— Нет, я его еще не видела. Как думаешь, а почему он здесь живет один? Он вчера сказал, что из Владимира и все свое имущество, что было там, распродал. Значит, у него там нет ни близких родственников, ни семьи. Мне кажется, что у него до этого произошла ужасная трагедия, такая, что он боится вспоминать о ней.

Ирина поднялась, умышленно оставив туалетный стул у умывальника, и, чтобы Майя поскорей ушла, стала переодеваться.

— Возможно, ты права. Думаю, что у него и раньше не было своей семьи. А если кто-нибудь погиб, то люди неохотно говорят об этом. А ты, как, хорошо спала, не просыпалась от раскатов грома?

Майя пялилась то на ее фигуру, то опять в окно и как не собиралась уходить.

— Нет, я крепко сплю. Знаешь, мне приснилось, что я там, внизу. Хочу найти обратную дорогу и брожу, брожу одна между цепляющихся трав, кустарников. Ага. Совсем одна, как лань, отбившаяся от своих сородичей. Но страшно почему-то не было.

— Как лань, да и одна? Что-то уж не верится! — с прохладцей в голосе заметила Ирина.

Девушка смотрела, как она переодевается, точно получала кайф от этого.

— Ну, я так ощущала... Прости, что я на тебя уставилась. Просто у тебя такое тело и фигура! Я хочу сказать, красивые. Не хочешь, чтобы я тебя нарисовала? Необязательно раздетой. Если тебе твой портрет понравится, то сможешь дома у себя повесить.

— Ах, да, ведь ты художница! — возясь с застежкой молнии, торопко воскликнула Ирина. — Прости, совсем забыла. Да, ты так смотрела, что в голову пришли другие мысли.

Она подумала, что это вызовет хоть тень смущения у девушки. Но Майю ее подозрение, как нисколько не задело.

— Ну что ты? Я к таким вещам не склонна. Мне больше парни нравятся.

Переодевшись, Ирина умиленно посмотрела на ее курносое лицо.

— Да? И много у тебя их было?

— Всего и один – и непутевый. Мы быстро сблизились, а через пару месяцев уже рассталась. Ему хотелось, чтобы я все время обнажалась и позировала.

— Он тоже был художник?

— Да, из тех, что выставляют после твой портрет в одних домашних тапочках на улице или размещают в сетевой рекламе. Я как-то раз увидела себя и обомлела. Лицо мое, а все остальное как... ну, словом как ему больная сексуальная фантазия подсказывала. Лучше я не буду говорить. Короче, я с ним больше не встречалась.

Да уж, этой пташке тоже крупно привалило, с сочувствием подумала Ирина. Если бы могла, она бы навсегда забыла, как на последнем курсе университета подверглась изнасилованию в подъезде своего же дома. Падение затылком на ступени ее оглушило. Парень, видно, накачался перед тем наркотиками; когда она едва пришла в себя, вежливо осведомился, понравилось ли ей, и показал свой еще эрегированный член. Он был и сам такой же, весь потный, склизкий, с заплывшими глазами и от него шел мерзкий запах. Делать заявление в полицию она не стала, поскольку знала, что искать они не будут, а темное пятно на ее репутации останется. И с этим внутренним рубцом в душе с тех пор жила. Такой трагический пустяк из биографии.

— Жаль, — сказала она вслух. — Я имею в виду всё, что ты сказала. Я не люблю позировать. Да и настроение не то.

— Ну, так приходи к обрыву, — проворковала Майя, прежде чем уйти. — Посмотришь на мои шедевры. Может, твое настроение изменится.

Ирина проводила взглядом ее гибкую фигуру в тонких облегавших джинсах, взглянула в зеркало и подошла к окну. Там были те же горы и перед ними – утопавший в глубине меж берегов Каньон, но будто не вчерашний, обновленный. Там было то, во что она не верила, но что ее манило, будоражило и настораживало. «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей, избушка там на курьих ножках...» – нечаянно пришло ей в голову. Ямб как поэтический слог устарел; Пушкиным уже не восхищались. Она не сразу даже поняла, откуда это. И все же там порой поблескивало что-то. И там был Павел!

Ближе к разгоравшемуся зноем полдню Павел занимался хлопотливым, но немаловажным делом. В коротких шортах и футболке он сидел на деревянном чурбачке в пристройке к дому, осматривал, латал и собирал походный инвентарь. Он неторопливо положил в рюкзак бинты, компактную аптечку с антисептиками и кровеостанавливающими средствами, бутыль воды из сделанной немного в стороне артезианской скважины, шмат вяленого мяса в промасленной бумаге и фляжку с коньяком, который был необходим как экстренное средство, чтобы быстро привести кого-нибудь из группы в чувство. Затем он заново перемотал и положил кольцом у рюкзака джутовый витой канат с продетыми и закрепленными замками, чтобы не болтались при ходьбе. Маленький топорик и широкий нож с насечкой, проверив оба лезвия на палец, он зачехлил; топорик сунул в боковой карман мешка, а нож он завтра вместе с инфракрасным датчиком подвесит на ремень у пояса. Ружье на эти туристические вылазки он никогда не брал, что вызывало у приезжей публики недоумение. На инструктаже он говорил всегда одно, что крупных хищников в Каньоне нет, и опасаться абсолютно нечего. Но люди, насмотревшиеся жутких роликов по сетевым каналам, были мнительны и недоверчивы, поглядывая на его рюкзак, думали, что в том чего-нибудь припрятано. Досмотры он не проводил, хотя предполагал, что у особо агрессивных и слабохарактерных могло быть для страховки огнестрельное оружие. Однажды был нелепый случай: парень с перепугу принял за лесных кикимор двух лупоглазых краповых ворон, которые слетели с ветки, вытащил свой пистолет с парализующими пулями, и от растерянности сам не знал, чего с тем делать. От потрясения так иногда бывало у приезжих в первый день. Но на второй или на третий – былая недоверчивость всегда сменялась робким изумлением. У некоторых это изумление, смешанное с накрепко засевшим в генах суеверием, так до конца и оставалось, не согласовываясь с умственным укоренившимся настроем. И все же большинство отсюда уезжали с убеждением, что жизнь в своем развитии многообразна, и опасаться надо не альтернативных форм природы, а более – самих себя. Ну, отклонения от этого встречались тоже. Но он не обольщался, не строил долгих планов и не унывал при неудачах. Если чем-то занимаешься, то уж как водится, в любой работе есть свои издержки; если что-нибудь не ладится, не стоит возводить это в систему. Закончив все приготовления, он встал, смахнул со лба испарину и вышел на лужайку у пристройки. Горы полностью очистились от рваных облаков, небо было ясным и горячим. За сутки паводок в Каньоне должен спасть, земля просохнет, проделанные тропы вновь откроются, так что можно будет смело путешествовать по ним без специальной обуви.

Метрах в сорока, у ограждения был женский силуэт с теми реквизитами, которые он одолжил до этого. Девушка сидела на скамеечке под воткнутым в размякший дерн большим зонтом от солнца и что-то рисовала. Она работала без перерыва уже два часа: ей-богу, можно было позавидовать такой усидчивости! До этого здесь еще не было туристов, так поглощенных страстью к рисованию. Он огляделся и пошел к площадке у обрыва. Свой бинокль он дал сутра Владимиру, который собирался с помощью «высокоточной оптики» лучше изучить Каньон. Его не удивила эта просьба: перед походом беглые обзоры сверху придавали людям большую уверенность, да и во время спуска было меньше отвлекающих вопросов. Отдав бинокль, он видел, что Владимир с Александром пошли вдоль берега по направлению к теснине, где был коварный каменистый спуск, и после этого еще не возвращались. Ему казалось, что они достаточно благоразумны, чтобы самочинно не спускаться в пропасть, но их чего-то долго не было. Если они не зашли в соседний бор, то их фигуры можно было бы увидеть с того выступа, где расположилась девушка. Он думал, что если на минуту подойдет, то ей это несильно помешает. Порой его бесила двойственность своей натуры. Сидя за столом вчера, он почему-то испытал растерянность, когда она впервые с ним заговорила. По возрасту и своей внешности она была совсем еще неопытной, но рассуждала так, словно бы чего-то знала, и налету все схватывала. А нынче, когда он предложил ей этот зонт, сама смешалась. Да, накануне у него был трудный день, опять напомнивший об одиночестве. И если исключить вчерашний эпизод, хлипкой непонятности в душе, ему понравилось, что обе девушки поладили между собой, держались вместе. Если он не заблуждался в этом, то при возникновении каких-либо помех они и плюс Сергей Сергеевич составят в группе общее ядро, морально будут помогать в походе.

Когда он подошел, девушка застенчиво взглянула на него, не отрывая грифеля от своего рисунка.

— Хотите посмотреть мое художество?

На ее коленях был большой альбом с подложенным для жесткости картоном, возле ног бутылочка воды и карандаши в пакете. На том листе, где был раскрыт альбом, рельефно выделялись пики отдаленных гор с ползущими по склонам облаками. У берега тени облаков густели и вытягивались, накладываясь на растительность внизу. Каньон был нарисован так, что весь ландшафт группировался около него, как если бы на часть рисунка наводилась линза.

— По-моему, неплохо. Природа у вас получилась как живая да еще с таинственной изюминкой. Недоговоренность ощущается. Хотя я не знаток.

— Краски я запомнила и записала, потом перенесу это на холст, — сказала Майя. — Огромное спасибо вам за этот зонт и за скамейку, а то бы я изжарилась на солнцепеке.

Павел покачал за край ее грибковое укрытие из тонкого брезента.

— Вижу, вы неплохо сами справились. Оставьте, как закончите, я заберу потом.

Покачивая зонт, он посмотрел вдоль линии обрыва.

— Хотел взглянуть, куда запропастились господа, которые ушли с моим биноклем. Ладно, что хоть не пошли к теснине.

— Переживаете?

— Да так. Должно быть, это бессознательное чувство.

— Не думаю, что бессознательное. По крайней мере, не у вас. Но лучше бы вы не давали им бинокль. Они уж полчаса меня разглядывают.

— Ну, каждый видит, что он видит. Будьте снисходительны к мужским наклонностям. Или вас это смущает?

— В том, что вы имеете в виду, нисколько. Но мысли все же убегают.

Павел снова опустил глаза в ее рисунок.

— Не думал, что если человек чего-нибудь рисует, то он еще попутно различает свои мысли.

Майя тоже посмотрела на рисунок.

— Я не различаю их, просто нахожусь в одном метрическом потоке. Порой я даже слышу музыку. А эти дополнительны звуки... — Она бочком взглянула в сторону мужских фигур. — Ну, это все равно как скрежет ржавого железа. Знаете, вы вчера так ювелирно посвятили нас в свои секреты, ну, то есть в суть того, чего здесь происходит с представлением людей, что у меня возник прилив фантазии. Я думаю, вы правы. Те, которые увидели рекламу в соцсетях и после этого приехали, сделали свой выбор неслучайно. Я загодя нарисовала кое-что, ну из того, что может встретиться в Каньоне. Хотите, покажу?

Она перевернула лист и приподняла альбом, дальним концом развернув тот к Павлу. Он посмотрел и вздрогнул. С листа бумаги на него глядела лань – и точно в той же позе, как он увидел вчера днем свою добычу перед выстрелом. Она стояла во весь рост, чуть подогнув одно колено, была пятнистой, как с отверстиями после пуль, и с удивленными глазами. Взгляд был осмыслен, глаза, смотревшие куда-то сторону, казались человеческими. Он ниже наклонился над рисунком.

— Вы так натурально передали ее позу... Вы, что, когда-то видели вблизи таких животных?

— Да. В Европе их уже давно разводят в парках. В тот год, когда произошел межгосударственный конфликт, я была на юге Австрии с туристской группой. После нашего ответного удара все рейсы тут же отменили. В общем, мерзопакостное было состояние. Но ланей мне смотреть никто не запрещал. Вас что-то озадачило в моем наброске?

Ее взгляд приподнялся по фигуре Павла. В глазах блуждал вопрос, который она не решалась сформулировать. Обыкновенно всех приезжих ее пола интересовала рядовая тема: чего он до сих пор тут делает один.

— Четыре года, столько лет прошло. И вы здесь в первый раз нарисовали, что тогда увидели?

Девушка смущенно опустила голову.

— Ну, есть одна причина, почему я здесь это нарисовала. Не знаю, может быть, когда-нибудь скажу. Ну, когда вы нас поводите по местным достопримечательностям, — решила она сделать уточнение. — Мне показалось, что вас еще чего-то взволновало. Или мой рисунок вам чего-нибудь напомнил?

Прикидывая, сколько ей могло быть лет, когда это случилось, Павел оторвался от ее альбома и сделал неуклюжий шаг назад.

— Может быть, когда-нибудь я тоже вам скажу. Но не сейчас. Простите, есть дела перед походом!

Он бросил взгляд на две мужских фигуры у обрыва, которые успели зрительно переместиться, и зашагал в свой дом. У этой милой скромницы отменное воображение или чутье, походя подумалось ему. Неотшлифованный алмаз, сама с изюминкой!

Мгновенье Майя была неподвижна, припоминая то, что поразило ее в разговоре с Павлом. Затем уселась так, чтоб пара наглецов с биноклем не шпионила за ней, открыла новый лист в альбоме и начала по памяти набрасывать мужской портрет... Странно, но как раз таким она и представляла себе Павла, когда еще не видела его, когда в смертоубийственном пикапе ехала сюда, и Сергей Сергеевич красочно рассказывал о своих приключениях в духе «Копей царя Соломона». Павел не казался ей загадочным, его реальный образ точно вписывался в ее представления и в этом отношении в отличие от тех парней, которых она знала, воспринимался как вполне нормальный. Ну, словно они виделись уже до этого, но мало разговаривали. И то, что он вчера поведал за столом, зажгло в ней луч надежды, что придет время, и они поближе познакомятся, даже если никакого чуда там, внизу, не будет. После кратковременной, но впечатляющей беседы она сильнее укрепилась в мысли, что в личной жизни Павла произошла какая-то трагедия. Она впервые ощутила это, когда увидела его перед коттеджем, и сразу поняла, что эта встреча неслучайна и нужна ей. Раньше, если она что-то видела, то думала что это плод ее фантазии: перед глазами проплывала как цепочка слайдов, заболевших гриппом. Но погодя она заметила, что почти все ее видения сбываются, и сообразно этому решила, что в ней поселился «бог». Отец и мать ей, разумеется, не верили, но, видя, что ребенок наделен воображением, купили принадлежности для рисования и не сердились, если она на день закрывалась в своей комнате. Передавая на бумаге в красках то, чего ей приходило в голову, она открыла для себя как новый мир. Он отличался от того, чего она обычно видела снаружи, эмоционально потрясал. Теперь, давно расставшись с тем невинным возрастом, она могла сказать, что живопись была лишь инструментом, с помощью которого она хотела более понять саму себя. Первые ее рисунки выглядели слишком взрослыми или нереальными, но «знающие в этом толк» приятели родителей считали, что они не без таланта. И несколько ее работ попали на ежегодную художественную выставку, где в них мгновенно разглядели новую волну. Как штамп поставили, точно это ширпотреб. Со временем она смирилась с утилитарным отношением к своим картинкам и наслаждалась состоянием, которое те пробуждали в ней. За исключением родителей об этом ее состоянии никто не знал, она блуждала в нем как потерявшаяся девочка в лесу, что населен был добрыми и злыми духами. С возрастом это прошло, но в редких случаях с ее воображением и до сих пор бывало так, что она чего-то видела. Чаще это были самые простые образы, которые могли бы придти в голову любому человеку, даже и не связанному с живописью. Одни, раз промелькнув, рассеивались, другие долго мучили, не отпускали. Она могла помногу раз разглядывать и дорисовывать их про себя. И если после этого ее видения не пропадали, то переносила их на ватман или уж на холст. Так было и с той ланью, которую она изобразила. Рассказывая утром о своем сновидении Ирине, она лишь переставила во времени два обстоятельства: эту лань она увидела, еще, когда смотрела на рекламу в сетевых ресурсах, а уж потом увидела такое же животное во сне. Лань была похожа на своих сородичей, за поведением которых она наблюдала, когда каталась по Европе. Ну, как и те – и не такая. Чувство, возникавшее при этом, было странным. Внутренне рисунок ассоциировался с тем, чего когда-нибудь должно произойти в Каньоне с Павлом; или же с обоими – и с ней и с ним. И она не знала, правильно ли сделала, что показала его Павлу. К тому же, как ей показались, Павла озадачили не так глаза животного, как то, чего она потом сказала. Вот.

Сделав на листе последний штрих, она откинулась назад, взглянула на свою работу и поморщилась. Портрет ей не понравился. Она открыла новый лист и покрутила в пальцах карандаш, думая ни сделать ли карикатуру на двух назойливых повес, которые за ней подглядывают. Внешне оба были ничего, да больно уж прилипчивые. Из пятерых приехавших ей безо всяких оговорок нравились лишь двое: Ирина, так как обладала теми качествами, которых ей не доставало, и Сергей Сергеевич – своей уравновешенностью и обширными разносторонними познаниями. С такими умными людьми общаться ей еще не доводилось. Он кое-что сказал ей по дороге, о чем она пока что не рискнула сообщить Ирине. Более того, почувствовав в словах ученого мятежный дух, она не знала, стоит ли об этом вообще кому-то говорить. Да, рисуя, она забывалась и не теребила себя всякими заумными вещами. Но тот общественный порядок, что установился после ядерной атаки, казалось, еще больше был пронизан лицемерием и фальшью. Вдобавок повсеместно процветали взяточничество, низость, воровство. И всюду говорилось, что это – временный упадок нравственности, который вот еще совсем чуть-чуть и выветрится, прекратиться. Но он не поддавался на посулы и не прекращался. Ну, в общем, жизнь была такой уж, как была. Припоминая то, о чем поведал ей Сергей Сергеевич, Майя думала, что Павел никогда не скажет прямо о своих тревогах и переживаниях. Но его реклама об охоте на кентавров была по образу такой же, как и слайды с гриппом... Да! Она взглянула вниз и стала рисовать ручей, который видела во сне.

Тем временем Владимир с Александром стояли возле позамшевшего расколотого камня у одинокой накренившейся сосны, своей кривой аляпистой макушкой отмечающей границу ограждения, которое технически заканчивалось в этом месте. Раздумывая каждый о своём, они смотрели на укрытый зеленью Каньон, пытаясь что-то разглядеть там, и переговаривались. Тропа, идущая от этой точки вдоль обрыва, тянулась книзу через молодой сосняк-подлесок, кое-где она впросвет выныривала из-под игольчатой полы и снова исчезала. Ее кружение в ветвях и обстоятельство незавершенности пути интриговали Александра. Пробуя понять, куда ведет тропа, он выжидательно поглядывал на своего приятеля с биноклем, которого, похоже, куда как больше занимала сексапильная фигурка Майи под зонтом.

— Уселась так, что ничего не разглядишь! — разочарованно сказал тот, опустив бинокль. — Она нас тоже видит и, поди, поругивает. Не лучше ли поближе подойти? А то неловко.

— Это ни на что не повлияет. Сколько мы уж тут с тобой? Там внизу – фуфло. Не может быть, чтоб мы чего-то сверху не увидели.

— Ну, почему? Кое-где проглядывают водоемы. Но эта девочка сама как девственный сосуд. Я и предлагаю подойти, составить ей компанию. Легенду о святом Граале помнишь? Копье и чаша, вот что движет жизнь! А ты все ждешь, что там внизу какая-нибудь невидаль появится. Чего-то говорит мне, что у тебя внутри тлеет как бикфордов шнур, борьба противоречий: ты иногда цинично рассуждаешь, но хочешь верить в сказку.

Александр расхохотался.

— Борьба противоречий? К черту эти сказки! Грааль, копье... Думаешь, что этот девственный сосуд при виде тебя мигом разомлеет? Они с Ириной все уж обсудили и косточки нам перемыли. К тому же нынче утром ты ей явно не понравился.

— Так ты это заметил? Ну, здесь я с тобой могу поспорить. Какой же девушке не нравится, когда ее хотят обнять? От одного намека на интим всё их существо трепещет! Пусть думает, что хочет, я специально оступился.

— Я так и понял, что ты это подстроил с умыслом. А что это ты так затейливо сказал? Думаешь, у существа есть пол? Она, поди, решила, что ты сутра глаза налил. Хотел узнать ее реакцию?

Владимир посмотрел на деревянное лицо приятеля, каким тот вроде возомнил себя.

— Пощечину она мне все же не дала. Значит, не такая уж наивная, оценивает ситуацию оперативно.

— Оценивает оперативно? Прямо как строка из полицейской хроники! Где ты нахватался этого? Скорее всего, просто дура со своим либидо, хотела, чтобы ты ее по-настоящему обнял. У них теперь тут конкуренция. И никакого существа. Физиология.

Владимира душевно забавляло, что Александр воспринимает всякую белиберду всерьез.

— На дуру она не похожа. Я уж говорил, что ты пошляк и циник! Как думаешь, зачем она приехала? Этот наш ученый муж, понятно. Ирина – тертая девица. В любви чего-то не срослось – и драпанула, чтобы с глаз долой. А эта Майя? Выложить такую кучу денег, только чтобы можно было тут порисовать?

— Только лишь порисовать? Да нет, девицы тайны любят! — поглядывая в сторону, заметил Александр. — Я вот смотрю, надо было еще ниже по тропе спуститься, там наверняка проход какой-нибудь... Нет, если подойдем к сосуду, придется делать комплементы и восхищенные глаза по поводу рисунков. Больно канительно, не нравится мне это.

— Не нравится, что больше всего любят женщины?

— Ага, не выношу их любопытства, тихой сапой в душу лезут, подстрекают. А как чего, так сразу же в кусты.

— Я тоже не люблю, — думая, чем подцепить его, сказал Владимир. — Но между тем ты правильно отметил: с Павлом эта Майя и вчера общалась и сегодня уже пару раз. А нас она в упор не замечает.

— У каждой женской особи свой нюх...

Александр на полуслове вдруг осекся, порывисто шагнул, выхватил из рук Владимира бинокль и вновь навел тот на дремучий полог в глубине Каньона. Глядя не него, можно было бы предположить, что он сейчас подскочит с возгласами ликования.

— Ну как? Чего-нибудь узрел?

— Нет, видать, какой-нибудь гнилой сучок упал.

— Да, куда ни повернись, сплошное разочарование!

Александр не был толстокож, но как не почувствовал иронию.

— Я и говорю – кругом фуфло! Ты прав, они воспринимают небылицы как часть спектакля в свою честь. И думают, что так всю жизнь и будет продолжаться. Больно уж тщеславны, не понимают, что по шею в это вляпались.

— Думаешь, не понимают?

— Ну, кто-то понимает, разумеется. Но не понимать им больше нравится. Они смотреть и восхищаться могут, но после примут сторону любого квазимодо, если он в седле. А кто одерживает в жизни верх, понятно. Копье и чаша устарели, одна синтетика теперь. Практическая явь на трех китах построена: свободное предпринимательство, возможность разъезжать по миру и размещать свой честный капитал, где пожелаешь. Все, чего нам не хватало раньше, мы добились. В последние четыре года этих трех китов усиленно прикармливают, только вовремя плати налоги и не лезь в бутылку. Женщины – такая, например, как эта Ира, необходимы для разрядки. Им надежный стимул в жизни нужен, чтобы можно было ни о чем не думать. Дай им этот стимул – и безо всякого пойдут в постель.

Владимир посмотрел на его плоское лицо, пытаясь угадать, есть ли в том чего-нибудь еще за всеми разглагольствованиями, или это – дно и в злачном омуте больше ничего не водиться.

— Эге, да у тебя тут старое больное место! Ты, как вернешься, напиши трактат по женской психологии, только не подписывай на всякий случай.

Александр скривил гримасу.

— Ты все подтруниваешь, хочешь этим ходом что-то выведать?

— Ну, я ведь по-приятельски. А, что, по-твоему, какой-нибудь четвертый кит к этим трем не нужен? Число нечетное. Но иногда и единица что-то значит.

Носком туфли стоявший ближе к изгороди Александр поддел маленький осколок камня и лихо запустил его к обрыву. Тот чудом пролетел через звено ячеистой ограды и пропал. Владимир досчитал до четырех, прежде чем из пропасти донесся еле уловимый шорох. Александр, наверное, услышал его тоже, бросился к концу ограды и, изогнувшись, глянул вниз.

— Разница должна быть. А ее никто не видит и не слышит.

— Не видит? Ну и что?

Владимир был немного удивлен такой реакцией. Хмурый компаньон его нагнулся перед самым краем, так что оголилась хрящеватая полоска волосатого крестца под батником, мычал чего-то и с жадным выражением глядел вдоль линии обрыва.

— Не видит? Так и что с того? — переспросил он.

— А ничего. Главное, чего я вижу. На остальное наплевать.

Глава 5

Следующий день был ясным и из-за дующего с бора ветерка нежарким. На солнце припекало, и от испарявшейся с земли и листьев влаги над Каньоном была плотная, прозрачная, чуть-чуть колеблющаяся пелена; такое часто наблюдалось после ливней. Если день не разгуляется, выйдя из дому, подумал Павел, в низине будет еще влажно, и первый же поход может оказаться неудачным, смажет впечатление. Он был в походном облачении, с мотком каната на плече, в своей постиранной рубашке цвета хаки и в любимой шляпе. Зная сибаритские наклонности приезжих, он не рассчитывал, что ровно полвосьмого все поднимутся, поэтому умышленно пошел в коттедж пораньше. Но оказалось, что с семи часов все были на ногах и уже сидели в холле. Дождавшись, когда все закончат завтрак, он вышел вместе с группой на лужайку у коттеджа, проверил соответствие экипировки и следом за собой повел туристов к левой, более пологой и заросшей стороне плато перед Каньоном, где находилась шахта с лифтом. Перед началом спуска всех новичков от предвкушения каких-нибудь сюрпризов охватывал опасливо-запальчивый зуд любопытства. Что бы он ни говорил во время предварительных бесед, но инстинктивно люди больше доверяли своим тайным ожиданиям и слухам, а те подобно парниковому эффекту разогревали их воображение. Спиной он чувствовал знакомый затаившийся азарт, сопутствующий каждому походу, и, не оборачиваясь, видел, как все молчаливо по цепочке шествуют за ним по утрамбовавшейся желтеющей дорожке, выстреливавшей от коттеджа наискось, к обрыву. Внизу он должен будет перестроить группу так, чтобы максимальным образом облегчить путешествие. Ему казалось, что Сергей Сергеевич, – хоть тот и собирался регистрировать в своей тетради все этапы нынешней экскурсии и, вероятно, будет по пути приостанавливаться, – но мог бы стать надежным замыкающим. Сразу за собой он расположит двух чрезвычайно энергичных молодых мужчин, чтоб можно было своевременно обуздывать их пыл. А более инертных девушек лучше поместить в середку. Их вялый вид, когда они сидели в холле, был обманчив: психологически группа не была уравновешена, из-за чего потом могли возникнуть сложности. Почти во всех заездах у избалованных комфортом и техническими прибамбасами людей не доставало внутреннего стержня, весь интерес сосредотачивался только на идее развлечения. Каньон своим воздействием сводил эту помеху, правда, к минимуму: стоило там оказаться, как настроения менялись. Он неоднократно отмечал, что даже самые строптивые в условиях похода смиряли свой надменный нрав, делались послушными и беспрекословно выполняли все команды.

Перед закрытой клетью лифта, которая была под пластиковой крышей от дождей, он остановился, отпер дверь ключом и, пропустив всех внутрь, нажал на кнопку спуска. Наличие передовой технологической конструкции в этом «богом позабытом» месте вызвало шутливую дискуссию. Пока клеть опускалась, девушки обменивались замечаниями по поводу автографов на стенах, сделанных, видать, какими-нибудь знаменитостями, попутно цыкали на Александра, который собирался после расписаться кровью, и, глядя друг на друга, сокрушались, что не взяли с собой ручки.

— Не беспокойтесь, ручки я вам одолжу! — заверил всех Сергей Сергеевич, и показал на свой рюкзак, в котором вероятно находился целый канцелярский склад.

Внизу, на крохотной, расчищенной от порослей площадке перед шахтой Павел выстроил всех пятерых согласно предварительному плану и снова оглядел экипировку каждого.

— Предупрежу возможные вопросы. Лифт питается от генератора. Но даже если с электроснабжением что-нибудь случится, с левой стороны Каньона есть естественный подъем через расселину. Он непростой, но в чрезвычайных ситуациях преодолеть его возможно. Дверь внизу подъемника не запирается, и с помощью наружной кнопки клеть можно опустить. До этих пор поломок, впрочем, не было, так что надеюсь, эта информация вам не пригодится.

— А если у кого-нибудь появятся свои мотивы, чтобы задержаться? — маслено взглянув на девушек, сказал Владимир. — Какая-нибудь парочка заблудится?

Павел сделал вид, что не услышал эту реплику.

— Теперь о нынешнем маршруте. Со временем я обнаружил, что силы у людей заметно убавляются по мере впечатлений. Поэтому сегодняшний маршрут будет самым протяженным. Мы пройдем через участки с разнообразной фауной и флорой. То, что вы увидите, может поначалу вас ошеломить. Поэтому, хочу еще раз остеречь. Первых минут тридцать-сорок, пока не углубимся в заросли, едва ли по дороге встретится чего-нибудь такое, что не отвечает вашим представлениям. Но если так случится, пожалуйста, не паникуйте и не хватайтесь за оружие, если оно у кого-то есть. Особенно это относится к мужчинам.

Он посмотрел на двух приятелей, которые переминались с ноги на ногу от нетерпения.

— С оружием понятно. Но у меня один вопрос, — сказал Владимир. — Когда мы с вами разговаривали в прошлый раз, вы вскользь упомянули о поведении здесь портативной электроники. Может, объясните поподробнее?

Павел понимал их состояние. Еще в кабине лифта эти господа в общении с ним перешли на «вы». Оба были чрезвычайно обходительны, сказывалось общее волнение от неизвестности. Но он рассчитывал, что скоро эта скованность пройдет.

— Да, я помню, что сказал. Однако же мне трудно объяснить, чего я сам не понимаю. Магнитных аномалий здесь не наблюдается. Вы, безусловно, можете фотографировать. Но я не обещаю, что ваши камеры запечатлеют это точно так, как вы увидели. Не знаю, по какой причине, но зачастую все подвижные объекты размываются, лучший результат выходит при моментальной экспозиции.

— Вот как? Так что ж вы раньше-то молчали? — воскликнул Александр. — Что за поход без доказательств? Кто нам поверит, чего мы тут увидели?

Павел резко осадил его.

— Когда вернемся, внимательней прочтите договор. Я здесь провожу экскурсии, а не устраиваю фотосессии. К тому же, если человек уверенно стоит на месте, когда пытается запечатлеть чего-нибудь, то факт размытия необязателен. Думаю, отчасти дело в технике, а также в отношении к тому, что вы снимаете. У некоторых все же получается.

Поглядывая на Александра, Ирина с Майей захихикали.

— Понятно, поэтому в сети и снимков кот наплакал, — шутливым голосом сказал Владимир. — Так что, миленькие девушки, на дружеское селфи с каким-нибудь гиббоном не рассчитывайте!

— У нас для этого свои гиббоны есть! — в тон ему ответила Ирина.

Павел с облегчением отметил, что Владимир не обиделся на колкость. В голосе Ирины не прозвучало неприязни, на лицах остальной команды тоже не было заметно недовольства. Действие Каньона начинало сказываться, люди по привычке еще следовали въевшейся манере поведения, но постепенно весь кураж их улетучивался.

— Рад, что мы так быстро обо всем договорились!

Он вышел на одну из неприметных для приезжих троп, которые он в конце месяца прореживал от наступавших зарослей, и зашагал, петляя по прогалкам меж кустов. Пять человек гуськом направились за ним по косогору, преодолевая небольшие камни. Владимир с Александром сначала перебрасывались шутками о спуске в преисподнюю, но вскоре, источив всё остроумие, умолкли. Александр шел сразу же за Павлом и, если по дороге попалось что-нибудь диковинное, сердито гмыкал и через каждые сто метров спрашивал, много ли там комаров. Девушек совсем не слышно было: по мере сил они старались меньше разговаривать и не отставать. Особенно их поразило, когда тропа спустилась в сказочную чащу бука с широкой сетью искривившихся корней. Те расходились под ногами во все стороны, слабо зеленевшим панцирем опутывали немного выпуклую как скорлупа ореха землю. Внезапно стало сумрачно, густые кроны заслонили небо, птиц слышно не было, все голоса пропали. И девушки непроизвольно взялись за руки. Но еще до этого периодически весь строй растягивался, так что по сигналу замыкающего приходилось делать остановки. Сергей Сергеевич успешно выполнял свою задачу. В тельняшке и в свободных парусиновых штанах он двигался как башня на колесах, покрякивал и через подзорный козырек руки поглядывал вокруг. Еще в коттедже из толстого листа картона он соорудил пюпитр и, когда начали спускаться, подвесил тот у пояса. В дальний край картонного куска была пропущена еще одна веревка и ее петля обхватывала его шею, что позволяло безо всяких остановок делать записи в тетради. Устройство было немудреным, но он своим приспособлением гордился. Сначала путь лежал меж дебрей маквиса, которые от самой шахты лифта сплошь покрывали тернистый и бугорчатый отрезок спуска. На более пологих не щебенистых участках вечнозеленые стволистые растения были более двух метров и перемежались невысокими кустами. Весной от распустившегося, собранного в кисти розмарина здесь голубел как вытканный ковер. Запах от душистых, точно хвоя, стеблей, смешиваясь с ароматом ладанника и жасмина, чувствовался до сих пор, чего при спуске вызывало смутную реминисценцию и ликование у девушек. Буковая роща, в которую они вошли, тянулась дальше к юго-западу, сегодняшний маршрут захватывал лишь самый старый край ее, где искривившиеся сероватые стволы и переплетение корней у комлей переходили в ярко зеленеющий подлесок. Тот плавно опускался еще ниже, заканчиваясь как пограничной травянистой полосой цветущего тимьяна, астрагала, желтеющего цмина и фиолетовых султанчиков шалфея. Дальше перед взором открылся вид на стену пышной смешанной растительности, словно из умеренного пояса природа здесь шагнули сразу в тропики. Сергей Сергеевич, ахая и охая, ворочал головой, попеременно вскидывал одну из рук, будто бы хотел воскликнуть «эврика!», и только поспевал вносить ремарки в свой дневник. У группы древовидных папоротников, которые стояли на опушке, он по цепочке передал свою настойчивую просьбу, и, остановившись, начал тщательно разглядывать раскидистые перистые вайи. Всем пятерым пришлось вернуться, думая, что им сейчас чего-нибудь расскажут, и сделать небольшой привал. Но привередливый ученый так увлекся, что никого не замечал, и разговаривал с самим собой.

— Это вроде бы Cibotium. Ладно, он еще с достаточно широким ареалом, как и кочедыжник, который я отметил по пути. А это – Cyathea из Австралии. Как они сюда попали? — растерянно произносил он, ни к кому не обращаясь.

В своей видавшей виды шляпе, которую поездившая по Европе Майя прозвала тирольской, и с накинутым на левое плечо мотком каната Павел подошел к ученому.

— Я не искушен в таких вопросах. Тем растениям, которых я не знаю, и описания которых не нашел в библиотечных справочниках, я даю свои названия. Не знаю, как здесь появились эти папоротники. Но это далеко не все, что может вызвать ваше изумление, когда мы углубимся в джунгли.

— В джунгли? — переспросил Сергей Сергеевич.

— Ну, от настоящих джунглей они, конечно, отличаются, хотя бы тем, что более разряжены. Да и животный мир не так разнообразен, здесь нет ни обезьян, ни ядовитых тварей.

Сергей Сергеевич потер висок.

— Это хорошо, хотя немного странно. Змеи тут должны быть...

Он хотел спросить о чем-то, но приумолк и замер, глядя Павлу за спину. Из глубины растительности доносились выкрики.

— Вы говорили, комаров здесь нет? А этот дьявол меня чуть не съел!

Отмахиваясь от чего-то и ругаясь, из-за деревьев выбежал с круглыми глазами от испуга Александр. До этого, видно, по естественной нужде он ненадолго скрылся в зарослях и неудачно с кем-то или с чем-то там столкнулся. Следом за ним вылетело тонкокрылое, переливавшееся синеватым блеском существо с тремя изогнутыми усиками. Оно недолго покружило около него, как бы желая лучше разглядеть при ярком свете. Затем сложило крылья дельтой и исчезло как ракета. Панически покручивая тонкой шеей, Александр все еще помахивал перед собой руками и бранился.

— Укусов на мне нет? Видели, какие челюсти у этой твари?

— Вам показалось. У этой особи едва приметные мандибулы, — сказал ученый. — Жвала сильно редуцированы, насколько я успел заметить.

Он что-то записал в свою тетрадь и обернулся к Павлу.

— Досель невиданная разновидность насекомых вроде стрекозы. Но это не комар. И много здесь таких?

Павел не хотел пускаться в отвлеченный экскурс.

— Я называю этих насекомых пестроглазками, глаза у них по цвету отличаются. Манерой поведения они похожи на мифических сильфид. Они безвредны, не кусаются. Если не размахивать руками, только разглядят вас и обнюхают.

Вид у Александра был такой, словно бы его еще чего-то напугало, он сильно побледнел и с ужасом вращал глазами.

— Только лишь обнюхают? А эти ваши пестроглазки случайно не умеют песни петь?

Ирина с шаловливым выражением окинула его фигуру взглядом.

— Какое милое создание! И что оно тебе пропело, когда ты там стоял? А к нам не подлетало. Видать, не любит, если от кого-то перегаром тащит!

Это было сказано с шутливым преувеличением. Еще в кабине лифта Павел убедился: Александр был гладко выбрит, совершенно трезв и располагающе попахивал одеколоном. Зная местную природу, можно было догадаться, чего могло ввести его в недоумение или даже вызвать суеверный страх. Перед «живыми дебрями» такое и до этого случалось, но слуховых галлюцинаций не было.

— Мне еще не приходилось слышать, чтобы пестроглазки пели. Возможно, это были ваши собственные мысли по памяти о чем-то. Но лучше все такие вещи обсудить потом, нам надо еще засветло вернуться.

Он посмотрел на полнощекого приятеля насмерть перепуганного Александра. Как из боязни упустить какую-нибудь мелочь, тот хоть и стоял чуть-чуть в сторонке, но настороженно прислушивался к разговору.

— А с вами все в порядке?

— Вполне! — чеканным голосом сказал Владимир. — Я переживаю за товарища.

В его ответе Павла что-то неприятно поразило. Также как и в первый раз при разговоре дома, реакция была шаблонной, неестественной, и он решил это потом обдумать. Напомнив сбившейся команде, в каком порядке надо следовать, он углубился в заросли. Тропы здесь не было, он ориентировался по стрелке компаса у своего запястья и по оставшимся растительным приметам, которые со временем могли легонько видоизменяться, приобретать другую форму. Поодаль, как монарх среди причудливых кустов на лобном месте у пригорка возвышался фикус. Его развесистую крону было видно издали. И Павел, огибая гущи мелких порослей, шагал в том направлении. Над этим фикусом он поначалу ласково подшучивал. Тот выглядел ненастоящим, как аномальным отклонением от окружающей растительности, ну, если бы его когда-нибудь пересадили из горшка, который стал ему не по размерам, но он, почувствовав свободу, еще более разросся и с той поры торчал тут как необязательный дегенеративный переросток. Под этим деревом все время обретались вертлявые пушистые зверки, похожие на сурикатов, которые могли стремительно передвигаться по земле как кенгуру. Но, подойдя поближе, он их не увидел. Его это немного озадачило. Весь животный мир в Каньоне имел обыкновение на свой манер взаимодействовать и посылал другим сигналы в случае опасности. Но если б местных обитателей чего-то напугало, то пестроглазка, прежде чем исчезнуть, переменила бы свой цвет, да и не увязалась бы за Александром. Пройдя под фикусом, он оглянулся на шагающих вразброд туристов, сказал, чтобы те выровнялись и, обойдя пригорок, вступил на территорию с живыми дебрями. Природа нет-нет, да и устраивала тут небольшие розыгрыши, но ни на одну из групп она еще не реагировала так ощутимо. В предчувствии какого-нибудь фокуса со стороны животного или растительного мира он неторопливо шел между кустов и ожидал, что будет. Если не учитывать размеры фикуса, стоявшего отшельником, деревья в этой части леса были невысокими, напоминавшими разросшийся кустарник и между ними как огромная трава был некий тип растительности вообще без веток, что-то наподобие бамбука или тростника, но не такого частого, растущего, где купно, а где порознь. И все же большей примечательностью отличался сам кустарник. Он был разнообразных форм, что достигалось, вероятно, полиморфным скрещиванием, и с уникальными оттенками листвы, которая могла переплетаться так, что походила на соцветия. Сколько раз он не бывал здесь с группами туристов, перед кустами все начинали разбредаться и растягиваться. Александр, который шел в трех метрах позади, остановился около курчавой шапки одного растения и как окаменел на месте, пока ни подтянулись остальные. Манкируя своей обязанностью, опередивший всех Сергей Сергеевич с натертым взмокшим лбом, в одной руке сжимая ручку, а в другой платок, с миной сожаления взглянул на Павла.

— Прошу покорно извинить, здесь очень жарко! Может, лучше, если мы не будем двигаться походным строем? Я не успеваю ничего записывать.

— Мы не прошли еще и половины расстояния, — уклончиво ответил Павел. — Ладно, вы меня приостанавливайте, если встретите чего-то необычное.

— Да здесь кругом все необычное! — сказал Сергей Сергеевич. — Эта вот растительность, поменьше, как будто из семейства канновых. Проще говоря, трава такая, которая растет в субтропиках. Но канна хорошо облиственна и на концах стеблей – с лохматыми цветками. А та, гигантская прямостоячая, судя по мутовкам и стробилам, хвощ.

Он посмотрел на куст, перед которым собралась вся группа.

— А этот вид или подвид при том, чего я знаю, совсем не поддается описаниям...

Куст был метра полтора по ширине и на три четверти пониже человеческого роста. Мелкий лиственный покров его кое-где сгущался в выпуклые шапки и изнутри светился. Слегка пульсирующий свет перемещался по зеленовато-фиолетовым клубкам растения, которые напоминали свернутые елочные гирлянды, переменявшие свечение с определенным интервалом. Все замерли от предощущения еще какого-нибудь знака или вспышек в его толще. И тут одна из шапок вдруг раскрылась, свет вышел из нее и превратился в облачко. Растение словно бы послало воздушный поцелуй кому-то. Сиреневое облачко зависло, рея и мерцая над листвяной раскрытой шапкой, и растаяло.

— Ой! — сказала Майя. — Минуты две назад я уже видела такое, решила, что мне показалось.

Павел сам был удивлен.

— Раньше я не наблюдал таких явлений. Свет был, но он не выходил наружу.

Стоявшая перед кустом Ирина оглянулась.

— Вы говорили, что здешние кусты целуются. Признаться, я уж приготовилась. А это – вроде выражает свое восхищение. Вы привели нас как в волшебный лес. Александр сильфиду встретил. Может, и дриады есть? А вы что скажите, Сергей Сергеевич?

Пригнувшись и поглядывая снизу вверх на куст как на танцующую барышню, Сергей Сергеевич под нос себе бубнил чего-то.

— Я весь в догадках, возможно, что растение так дышит или самоопыляется, — ответил он скороговоркой.

Пара молодых мужчин с сомнением на лицах переглядывались. На вид они были не так удивлены, как здорово напуганы.

— Ты запечатлел это? — спросил Владимир у своего приятеля.

— Едва успел. Но кто поверит, что снимок не монтаж, даже если что получится?

Стоя вместе с Майей, Ирина была боком ближе к Александру.

— Уж я бы тебе точно не поверила! Мне представляется, что здесь совсем не то, чего вы думаете, такое, что невозможно разложить по полочкам. Знаете, до этого мне тоже что-то померещилось. Похоже, каждый видит что-нибудь свое, чего другой не видит.

Она шагнула в сторону и вновь перевела глаза на Павла.

— Но это ведь не все, чего вы нам хотели показать? Вы говорили, что все животные здесь как ручные. Но я еще не одного не встретила.

— Да. Косуль, оленей или ланей мы когда-нибудь увидим? — поинтересовалась Майя.

— Эге, какая прыткая! Откуда же ты знаешь, что все это тут есть? — сказал Владимир.

Девушка лишь передернула плечами. Павлу показалось, что она не так поражена самим загадочным явлением, как тем, что это совпадает с ее чувствами, и что ее вопрос предназначался ему лично.

— Серые олени здесь не водятся. А лани в эти дебри не заходят. Если повезет, мы их увидим завтра. А что касается других животных, то я надеюсь, по пути они нам еще встретятся. Там, куда мы направляемся сейчас, думаю, вам всем понравится.

— А если нам захочется еще сюда придти? — спросил Владимир.

— Это не проблема. Один день по программе – произвольный, туристы сами выбирают место для похода. Куда попросите, туда я вас и отведу. Ну а теперь нам надо двигаться. Все остановки лучше делать по пути обратно.

Поправив ношу на плече, Павел посмотрел на девушек.

— Вы не устали?

Они глазами выразили благодарность, быстро посмотрели друг на дружку и решили промолчать.

Куст продолжал пульсировать. Стоя около него, все ожидали, что он опять испустит облачко. Свет бегал по клубкам внутри, как перерабатывая информацию, но шапки листьев больше уж не раскрывались.

— Чудо показало себя и пропало! — мелодраматически сказал Владимир.

— Ага. Ему нас стало жалко, — с грустью в голосе произнесла Ирина.

Павел снова выстроил всю группу по порядку, и все уже помедленнее зашагали дальше. Растительность вокруг была не менее диковинной. Часть ее переплеталась ветвями, делая узорчатый цветной шатер над головой, и образовывала ряд туннелей, внутри которых был пьянящий тонкий аромат, и ощущалась увеличенная влажность. Чтобы рассказать об этом виде флоры, пришлось опять остановиться и заодно предупредить, что лучше обходить эти туннели, иначе вся одежда будет мокрой; а опьяняющий душистый запах, если долго находиться там, способен вызвать головокружение. Сергей Сергеевич, услышав это, оказался в замешательстве между научным интересом, как он выразился, и своей физиологией, так как для него повышенная влажность как Голгофа. Пренебрегая сделанным предупреждением, он с жалким выражением стоял у входа, словно бы хотел перекреститься, прежде чем войти в туннель. Было ясно, что пока он не отметит всё как полагается в своей тетради, группа в том же темпе двигаться не сможет. Владимир с Александром со снисхождением взглянули на него и собрались внести свой вклад в науку. Заверив, что все, чего увидят, перескажут, они отважились проверить воздействие растительной теплицы на себе. По одиночке, то и дело озираясь, чтобы не задеть чего-нибудь, они вошли под свод листвы и скрылись. В надежде скоро встретить их и расспросить, все пробрались через ползучую цветущую траву, похожую на крессу, и перешли к противоположной стороне туннеля. Тот был небольшим, так что приятели должны были вот-вот вернуться. Но голоса мужчин пропали, они, как погрузились в реку, и та от жадности куда-то унесла их; через ажур листвы не видно было даже силуэтов. Девушки заволновались. Но Павел поспешил их успокоить: растительность в туннелях была настолько плотная, что поглощала и рассеивала звуковые волны, из-за не слышимости голосов переживать не стоило. И правда, еще через минуту мужчины вышли из туннеля с влажными глазами, по выражению которых можно было безошибочно сказать, что их чего-то потрясло. Насилу отдышавшись, они смущенно уклонялись от расспросов и в один голос уверяли, что кроме множества цветов ничего другого там не видели. Лица у обоих были как мироточивые иконы, а их одежда сверху вымокла настолько, что всё пришлось снимать и отжимать. И от обоих со слов девушек пахло незабудками.

При новом продвижении вперед сплоченное взаимодействие кустов и травянистых сочных стеблей стало убывать. Маршрут здесь незаметно шел наизволок, меж вересковых буераков по опушкам. Лес, похожий на тропические джунгли, метров через сто остался позади, он так же неожиданно закончился, как и начался. Следом за цветущим шерстоцветом навстречу стали попадаться хвойные деревья – сосны и стоявшие особнячком куртины зелено-махристых островерхих туй. До выбранного Павлом места, где можно было отдохнуть, осталось еще минут сорок ходу и, чтоб не расслабляться, он сказал, лучше бы проделать этот путь без остановок. Вскоре из смешанной растительности группа вышла на берег извилистой лощины, по дну которой, скрытый небольшими деревцами, тек ручей. До слуха доносились игривое журчание воды между камней и резвые, прерывистые птичьи трели в ветвях. Тропы здесь не было, но места стало больше. Отметив это, девушки практично выровнялись и пошли бок о бок.

— Подумать только, будто бы дрозды поют, овраг с лещиной! Если бы не те пирамидальные деревья, можно было бы подумать, что это где-то в средней полосе, — с чувством в голосе произнесла Ирина. — Чего ты думаешь о том, чего мы видели?

Майя при своей изящной внешности шагала так, словно бы нисколько не устала. Щеки ее покрывал румянец, но она дышала ровно, а глаза горели любопытством. Ей показалось, что Ирина здорово утрирует по поводу лещины и дроздов, должно быть, говорит о Подмосковье, где была однажды.

— Мне кажется, что я когда-то это тоже видела, не знаю, где. Сначала я подумала, что говорю сама с собой, но после поняла, что это – посторонний голос, в точности похожий на мой собственный.

— Вот и у меня так было. Я думала, что померещилось, через сознание прошел как тепловой поток из мыслей. Я даже не успела их запомнить, но ощущение было приятным. Сдается, что и у мужчин был шок. Во всяком случае, у А.

— Видимо, он более чувствителен, — сказала Мая. — Сергей Сергеевич так поглощен своими записями, что мог и не заметить ничего. А наш скептический Владимир, даже если что почувствовал, так ничего не скажет.

Ирина посмотрела под уклон лощины, откуда доносились шорохи, и, засомневавшись в их происхождении, с опаской оглянулась. Сергей Сергеевич, который шел невдалеке, заметил выражение ее лица и бодро помахал рукой. В широких парусиновых штанах, с красным разморившимся лицом и со своим похожим на лоток приспособлением для записей он был как продавец восточных сладостей. Его винтажный колоритный вид никак не вписывался в местный антураж, но успокаивал.

— Да, — сказала она Майе. — В. только выглядит набитым тюфяком, но рассудителен и хладнокровен. Внутри него как закаленное железо, вокруг которого слащавая мякина. То ли это ради показухи, то ли...

— Думаешь, что он себя стыдится?

— Думаю, что он расчетлив.

Майя, размышляя, посмотрела себе под ноги, в траву.

— По-моему, ты чересчур уж придираешься к обоим, этим неразлучным А. и В. Со стороны посмотришь, так они друг другу очень нравятся. Да, когда мужчины так себя ведут, становится забавно. Знаешь, по правде говоря, я не нахожу чего-то сверхъестественного в том, чего мы видели или услышали. Я пока что не уверена, но, может, что-нибудь такое было в нас и раньше? Неясно только, почему оно так сильно стало проявляться именно в Каньоне. Павел говорит, что ни магнитных аномалий, ни радиации здесь нет. И вот еще что интересно: уединенных мест подобных этому в стране хватает, зачем-то угораздило же нас сюда поехать?

Ирина вновь отметила оригинальный ум и проницательность этой сероглазой девушки.

— Да, я целиком с тобой согласна. Мы как нарочно выбрали такое место. Но почему оно так властно и чувствительно затрагивает всех? Положим, у тебя в связи с твоей профессией сильно развито художественное восприятие, фантазия, воображение. Но у меня таких психических аллюзий раньше не было. Мне даже стало страшно.

Майя искоса взглянула на нее.

— Может, потому, что ты к себе привыкла, и воспринимать, чего вокруг, следуя знакомым образам, тебе удобнее? Ведь если нам в себе чего-нибудь не нравится, мы это быстро забываем.

Она легонько оступилась на травянистой рытвинке и ухватилась за руку Ирины.

— Прости, не принимай в расчет, что я сказала! Убеждена, ты понимаешь всё и лучше и скорее, чем это удается мне!

Ирина поняла ее тактичный жест.

— Да ладно! Думаешь, я лгу самой себе?

— Нет, я так не думаю. Но у тебя намного больше опыта, разная любовь и все такое. В общем-то, обычная история. Мы стараемся понравиться мужчинам и нам охота выглядеть слегка наивными или загадочными.

Майя спохватилась, что чуть было, не проговорилась о своей догадке. Она не знала, понравится ли ее чистосердечие Ирине, но та сама подвигла ее к этому, и ей не хотелось, как провинившейся оправдываться.

— Я понимаю твои чувства. Знаешь, со мной не раз бывало так, что я ощущала рядом прочную ступеньку, – потом еще разок попробовала встать, а та уходит из-под ног, проваливается.

Ирина поняла, что если промолчит, то, как бы согласится с тем, чего услышала, и эта юная особа начнет исподтишка командовать.

— Насчет мужчин ты, без сомнения, права. Порой они бывают просто отвратительны. Ну, может, я о чем-то вспомнила тогда, поэтому и испугалась.

Майя тут же ухватилась за подсказку:

— Ой, не говори! Их иногда бывает даже жалко.

Увидев, что приближаются к какому-то овальному пространству между скал, они ускорили шаги. Приоткрывая дно лощины, растительность по краю поредела, а из расположенного выше водоема по каменным террасам в овраг каскадами стекали струи. Озеро лежало меж окружающих его подковой серо-бурых, иссеченных трещинами стен из гнейса. В дальней стороне через расселину бежал ручей и ниже, у отвесной впадины в скале, он превращался в маленький искристый водопад. На ближнем берегу разреженно и вкривь стояли сосны с задранными к небу зонтиками крон. Неугомонный и негромкий голос водопада эхом размножался между скал, – казалось, сотня ручейков бежит по ним и падает со всех сторон в покрытый точно пленкой лазурита водоем.

Двое молодых мужчин и Павел уже расположились на левом каменистом берегу под соснами. Девушки и замыкающий Сергей Сергеевич присоединились к ним, сняли рюкзаки и стали вынимать съедобные припасы. Майя тоже вынула положенный в дорогу бутерброд с ломтиками колбасы и сыра. Но есть ей не хотелось. Чувствуя прилив фантазии, она сидела и осматривалась. Местный уголок был примечательным, наверно самым удивительным из всего, что она видела до этого. Она не знала, откуда у нее такое чувство, но когда она присела возле отливающего синью озера, ей стало так спокойно, словно бы она пришла к себе домой. Открыв бутылочку с водой, она поглядывала на остальных, и ей казалось, что они испытывают то же. Никто не разговаривал, все приумолкли, ожидая комментариев проводника. Но Павел как с расчетом медлил, чтобы дать возможность больше насладиться этим местом.

Расположив у ног моток каната и рюкзак, он сидел спиной к шершавой боковине окатистого валуна и ожидал, когда начнется представление. По неприметным шорохам, когда шли вдоль лощины, он понял, что те пушистые зверьки, которые исчезли из-под фикуса, направились сюда. Он называл их циркачами. Если он бывал один, они его порой сопровождали, то здесь, то там выпрыгивали из-под кустов, показывали свои мордочки и прятались, играя как пятнашки. Пугливыми их трудно было бы назвать, но и такого, чтобы они увязались за приезжими, на протяжении трех с половиной лет ни разу не случалось. Он чувствовал, что все ждут его пояснений, и полагал, что стоит все же подготовить группу к появлению зверьков.

— Это – окончание маршрута, — сказал он твердым голосом, перекрывая пенье водопада. — И здесь одно из красивейших мест Каньона. Насколько вижу, вам оно понравилось. Но долго здесь засиживаться не к чему, чтоб не притупились ощущения. Полчаса на отдых и пойдем обратно. Если пожелаете, то после можно будет еще раз сюда придти. Да, я говорил, что по пути вы можете увидеть что-то любопытное. Кое-что вы уже видели. И может быть, пока мы здесь сидим, увидите еще.

Только он закончил, с противоположной стороны, метрах в восемнадцати, раздался горловой протяжный звук, похожий на кошачью перебранку. Из-за уступа возле берега высунулась мордочка с торчащими ушами, за ней – вторая, третья и четвертая. Глаза у циркачей были навыкате, круглые и сизые – и все четыре пары выстроились в ряд как на параде. В конце концов, вся стайка, осмелев, вылезла из-за укрытия, села на поджатые, длинные и плоские как ласты ноги и начала разглядывать людей.

— Ой, какие презабавные! Это, что, такие зайцы? — восторженно сказали разом Майя и Ирина.

Владимир с Александром хотели вынуть свою электронику, чтобы сделать снимки, и нерешительно уставились на Павла.

— Можете снимать, — сказал он. — Я думаю, они не испугаются, иначе бы не появились. В Каньоне зайцев нет, по крайней мере, я пока ни одного не видел. Это – циркачи.

— Циркачи? — переспросил Сергей Сергеевич. — Впервые слышу о таких. Еще одна загадочная особь! Я понимаю, что это вы их так назвали. С виду как тушканчики, но по размерам больше. Мда! Как умопомрачительный гибрид с виверами. А ближе они не подпустят?

Он достал свою тетрадь, поднялся, чтобы было лучше видно, и, из-под руки поглядывая на животных, стал записывать. Но можно было и не подниматься: зверьки расположились на продолговатой каменной плите у кромки берега и их вертлявые фигурки были перед группой точно на ладони. Заметив, что на них все смотрят, один зверек привстал на задних лапах, изобразил суровость на своей ноздрястой мордочке и начал свысока поглядывать на остальных, словно бы желая показать, что он тут главный. Тот зверек, что находился с краю, был недоволен этим положением, пофыркивал, рассерженно косился на зазнайку, затем издал визгливый крик, подпрыгнул и налету ударил задаваку лапой по ушам. С тем выражением, будто бы показывал язык обидчику, первый отскочил, ползком пробрался сзади к двум другим зверькам и начал жалобно попискивать. Встав в кружок, они о чем-то стали совещаться. Потом все трое перестроились, низвергнутого циркача закрыли спинами и сделали оборонительный заслон перед фигурой нападавшего смутьяна. Видя, что остался в меньшинстве, тот струшено отполз на своих ластах, съежился, пощипывая шерсть на брюхе, и кротко свесил уши. Первый из зверьков вновь занял свое место. Но рядом с ним теперь с намеком на вторую роль начал возвышаться один из тех, что помогли ему. Между соседями возникла сцена некорректной конкуренции, переходившая в отталкивания и шлепки. Каждый норовил подняться над своим соседом еще выше. А два последних циркача, хлопая глазами и перебирая лапами у животов, опять о чем-то совещались. Затем последовал такой же эпизод, как в первый раз. В результате роль заводилы беспорядков переходила от одного зверька к другому. И вся картина с возвышением и низложением их патриарха повторялась.

Глядя на чудачества зверьков, все как онемели. Девушки сидели с вынутыми бутербродами, нервно подносили их к губам, но не откусывали. Сергей Сергеевич застыл с приподнятой рукой, в которой была ручка. А двое молодых мужчин, забыв о своих фотокамерах, пооткрывали рты.

— Вы их, чего, тут специально учите такие фокусы показывать? — с заминкой выговорил Александр. — По связи с тем, чего мы видели до этого, так удивляться нечему. Да уж чего-то эта сцена больно хорошо напоминает!

Павлу не хотелось повторяться.

— По части выучки все звери тут нормальные, но прихотливые. Я их, разумеется, не дрессирую. Вы просто видите, что видите. Они всегда играют и не виноваты, что их проказы кому-то что-нибудь напоминают.

— Однако мы сейчас все вместе видим то же самое, — промолвила Ирина. — Если бы не испускающие свет кусты, которые мы раньше встретили, то можно было бы подумать, что это – групповой гипноз.

— Я воздержусь от комментариев, — ответил Павел. — Смотрите и решайте сами.

Сергей Сергеевич чего-то записал в свою тетрадь.

— С научной точки зрения я не могу придумать никакого объяснения. А я, поверьте, повидал немало. Но если посмотреть на это представление с позиций вашей логики, тогда, чего мы видим, должно быть общим местом в ожиданиях у каждого.

— Общим местом в ожиданиях? Ого, куда копнули! — с сарказмом произнес Владимир.

Вслед за Александром он тоже приподнялся, нацеливая на зверьков свой гаджет с фотокамерой. Павлу показалось, что в отличие от своего приятеля он делал это без энтузиазма, как для протокола, и в промежутках нервно тер глаза рукой, будто перед ним мираж и эти чудо-звери должны разом сгинуть. Те не обращали ни малейшего внимания на то, что их снимают, и снова выстроились в ряд, собравшись как под занавес раскланяться. Владимир щелкнул их своим устройством, похмыкал и обернулся в сторону ученого.

— Нечего сказать, хорошую черту вы подвели, профессор: не то шизоидную, не параноидальную. Иначе говоря, мы все больны? Пусть это ваше мнение – и все-таки не делайте слона из мухи!

Посмеиваясь, он взглянул на Павла:

— А если им поаплодировать, они на бис повторят?

— Попробуйте. Я тоже вижу это в первый раз. Эти циркачи проказливые. Бывает, что они подходят к людям, но ни в одном заезде подобных представлений не устраивали. Чем-то вы им приглянулись.

— Мы им приглянулись? Ну и ну!

Владимир хохотнул и посмотрел на своего приятеля, жестом подзадоривая того подойти поближе. Александр поддался провокации, сделал несколько шагов вперед, встал на самом берегу и театрально растопырил руки как конферансье. У Павла промелькнуло опасение, что этот щеголь ради выпендрежа или гаркнет или выкинет чего-то непотребное. Но еще прежде, чем тот успел чего-то сделать, зверьки одновременно прекратили свое представление, друг за дружкой юркнули за выступ и исчезли.

Ирина рассмеялась.

— До этого тебя сильфида чуть не слопала, а эта живность разбежалась. Чего-то ты не в фаворе у местной фауны!

— Она это от зависти, не обращай внимания! — сказал Владимир.

— А я тебя не спрашивала. И вообще ты что-то непомерно любопытен для мужчины. И понукаешь Александром. Ну, или пытаешься.

— Мной никто не понукает, я хотел и сам поближе подойти, — хмуро огрызнулся Александр.

Владимир покосился на него, присел и начал копошиться в своем рюкзаке.

— Да уж, милочка моя, хватила через край по-женски! Я понимаю, хочешь предъявить себя, выйти в авангард. А надо жить в гармонии с другими.

— В гармонии с тобой? И где ты тут увидел свою милочку?

Ирина беспокойно завозилась под сосной, выпила воды и потянулась, как бы демонстрируя свое пренебрежение. Казалось, слово за слово, и они серьезно сцепятся друг с другом. Сцена рефлекторной неприязни выглядела глупо; под действием эмоций так иногда случалось и в других заездах. Но Павел был не в праве вмешиваться, он взял себе за правило: туристы должны сами все решать и делать выводы. Он иногда ругал себя за это невмешательство, которое грозило перейти в скандал. И все-таки ему хотелось, чтобы экскурсанты сами разобрались в своих ощущениях. И между них, как правило, кто-нибудь да находился, к мнению кого прислушивались. Как ему хотелось, так и вышло.

Под испепеляющими взглядами Ирины, которые она метала в сторону Владимира, пауза все больше накалялась и была взрывоопасной. Видя это, Майя поднялась, встала под сосной и лучезарным очами оглядела группу.

— Вам еще не надоело пререкаться? Вы как ничего не поняли. Павел же сказал: вы видите, что видите и слышите, что слышите. Дело не в зверьках. Вы видите одно, а поступаете опять по-своему. Послушайте, как хорошо. Скалы с неба смотрят в озеро, шум водопада размножается, как пение хрустальных камушков. Я словно бы к самой себе пришла. Мне даже уходить не хочется!

— Пения хрустальных камушков я, вообще-то говоря, не слышу, — миролюбиво пробурчал Владимир. — Но в конструктивном отношении с тобой согласен. Так, может, уж пойдем теперь в обнимку, парой?

Павлу показалось, что этим господином движет озлобление к Ирине, которое он может выместить на младшей девушке, и что теперь полезнее вмешаться, пока не прозвучит какая-нибудь пошлость. Он делал это только в самых крайних случаях: от группы к группе реакция на местные диковинки в словесных выражениях разнилась, и он не видел в этом ничего плохого. Но лучше, чтобы всплеск эмоций остановился на мажорной ноте, которую так точно угадала Майя. Он встал, поднял с земли рюкзак и вновь надел моток каната на плечо.

— Думаю, пора, и так намного дольше засиделись. Обратно мы пойдем другой дорогой. Там тоже интересно, но никаких сюрпризов нет. Тех впечатлений, которые вы получили до сих пор, для нынешнего дня уже достаточно.

— Вы мудрый человек! — с кряхтением опершись на руки, чтобы подняться, сказал Сергей Сергеевич.

Павел поглядел на четырех других участников похода, но возражений не последовало. Он подождал, когда все выстроятся по порядку, подвел всех к устью возле водостока, где поперек ручья лежали выступающие камни, и, когда все переправились, повел их за собой с обратной стороны в обход лощины. Теперь путь был немного под уклон. Девушки шли молча друг за другом и с задумчивыми лицами. Посетовав, что бечева натерла шею, Сергей Сергеевич сложил свой письменный пюпитр, больше не записывал, и группа продвигалась ходко. За полтора часа с короткой остановкой они прошли две трети расстояния до шахты лифта и во второй раз оказались на опушке букового леса. Деревья были здесь значительно моложе тех, которые им встретились вначале, стволы стояли ровно, не растопыривая корни по земле, и всё вокруг играло яркой, золотящейся от солнечных лучей листвой. Лес был велик. Грунтовых тропок видно не было, но все шагали точно по дорожке: трава была как выгоревшей, желтоватой, вилась, бежала серпантином вдаль между деревьев и обладала некоторой особенностью. Хотя здесь, без сомнения, уже не раз ступали чьи-то ноги, по расстилавшемуся дерну этого заметно не было. Узкая желтеющая полоса того, то, выступая, то, теряясь где-то за стволами, на незатененных небольших участках выглядела как янтарной и наполняла всё вокруг загадочностью. Карабкаясь по маленьким пригоркам, эта желтоватая дорожка, если оглянуться, тянулась в обе стороны и порождала маетную мысль о бесконечности пути. Отметив это про себя, Ирина думала о «бесконечности пути» в эмоциональных красках. Она припоминала, что в первый раз, когда они прошли по краю этого же букового леса, тот выглядел непроходимой чащей, ей стало жутковато, хотелось закричать, приступ подкатил так резко, что она еле удержалась. Теперь она воспринимала ту же рощу по-другому, гадала, что могло произойти, и, наконец, решила поделиться своим чувством с Майей, которая была в пяти шагах.

—У этой желтоватой тропки словно бы конца и края нет. Как хорошо кругом и дышится легко! — сказала она в спину девушки, думая, что та приостановится.

— Да, здесь очень хорошо, — сказала Майя, не оглядываясь.

Ирине было мало краткого ответа, хотелось выяснить, чего у этой милочки в душе.

— Ты не считаешь, что Павел специально изменил маршрут, чтобы привести в порядок наши чувства? Возле озера ты так замечательно сказала о природе. Возможно, ты имела в виду что-нибудь еще. Но, знаешь, я бы и по этой роще дольше погуляла.

Майя все же оглянулась.

— Да, здесь романтично. В первый раз под теми буками мне тоже стало страшновато. Но эти реактивные стрекозы, пускающие марево кусты и симпатичные зверьки у озера... Они меня разволновали. Ну да. А как ты представляешь тут свою прогулку? Ведь ты бы не одна сюда пошла?

Ирина помолчала, соображая, стоит ли чего-то отвечать.

— Во всяком случае, не с А. и В. Они меня уже достали.

— Но ведь они чего-то тоже видели?

— Видели, чего увидели. И что?

— Да так. Пожалуй, я бы тоже здесь когда-то погуляла.

Девушка упрямо шла вперед по расстилавшейся янтарной стежке. Шла точно к своей цели. И больше уж не оборачивалась.

«Ну-ну!» – в спину ей подумала Ирина.

Дальнейший путь до шахты с лифтом и подъем наверх прошли без осложнений. Эмоционально и физически все так утомились, что было уже не до памятных автографов на специально отведенном месте. Владимир с Александром выглядели менее уставшими и, когда кабина поднялась, начали вслух размышлять о том, что надо поскорее пропустить с устатку, «обмозговать», чего увидели, и что Сергей Сергеевич, быть может, к ним присоединится для академического веса.

— Охотно бы, да только я как выжатый лимон! — коротко ответил тот.

Девушки, насупившись, помалкивали. Павел расценил их внешний вид как следствие усталости. За всю дорогу обе ни на что не жаловались, хотя сегодняшний маршрут по своей протяженности должен был им даться нелегко. Внутренне он им сочувствовал и удивлялся не типичному для юных представительниц их пола самообладанию. Морально и физически они, видать, настолько вымотались, что из последних сил сейчас держались на ногах. Некоторые сбои, всплески их эмоций были, но, в общем-то, ему понравилось, как они вели себя.

Не доходя коттеджа, он всех поздравил с окончанием похода и пожелал до завтрашнего дня лучше выспаться.

— Надеюсь, мы вас ближе к вечеру еще увидим? — спросила на ходу Ирина.

— И я надеюсь, — тоже на ходу ответил он. И по дорожке зашагал в свое жилище.

Глава 6

Спустя два с небольшим часа, ополоснувшись под холодным душем и переодевшись, он лежал в своей турецкой спальне на тахте перед свисавшим со стены ковром и, глядя на геометрический орнамент, пытался прояснить картину странностей, которые сегодня вместе с группой наблюдал в Каньоне. Кое-что происходило здесь и раньше, но не было так интенсивно и отчетливо. Из этого логически напрашивался вывод, что поведение растений и животных должно быть связано с воздействием приезжих. Он знал, что ничего необъяснимого тут нет, ибо все живое, так или иначе, связано. Более того, ему казалось, что все части видимого мира взаимосвязаны неуловимыми флюидами, которые влияют, в том числе, на состояние людей. Но этих в рассуждениях была одна загвоздка. По социальным и психологическим критериям группа была самая обычная, однако что-то придавало ей особый результирующий вектор, на который реагировала местная природа. Вследствие неясных внутренних мутаций растительность и некоторые из животных были здесь с причудами и иногда выкидывали номера, которые со стороны могли восприниматься сверхъестественными. Но даже одного природного разнообразия, с которым сталкивались здесь приезжие, для позитивного воздействия на логику поступков и перемену восприятия оказывалось целиком достаточно. Туристы в большинстве своем считали чудом генетические отклонения от более привычных форм, чего само уж по себе производило благотворный сдвиг и косвенным путем, как думал он, могло способствовать отказу от механических дурных поступков или привести к их переосмыслению. Стихийный половинчатый идеалист, он от души надеялся на позитивное влияние природы и переписка с теми, кто здесь побывал, это подтверждала. И все же круг происходивших в этой области явлений, какими бы причинами они ни вызывались, был вполне материален и никогда не оборачивался настоящим чудом, чем-нибудь таким, чего никак не вписывалось в рамки понимания. На основании имевшегося опыта он полагал, что на состояние природы мог повлиять или же какой-нибудь один член группы (чего однажды и к счастью без трагической развязки приключилось, когда приезжий бедолага, зная, что ему грозит тюрьма, решил свести тут счеты с жизнью). Или же из-за раскола группы обострилось чувство бессознательной поляризации, и этот групповой настрой вызвал ряд явлений, лежавших, как и все тому подобные, больше в русле психологии, повышенной сенсорной восприимчивости, попеременно вызывая или угнетенность или состояние психоделии. Набравшись этих сведений из книг, он пытался рассуждать абстрактно, не приурочивая их к положению в стране. Но по своей основе – в немалой мере, если не во всей, подобные явления затрагивали общие вопросы жизни и сознания, стало быть, касались и его. Он понимал это интуитивно, так как его эрудиция, увы, была поверхностной, точных разъяснений не давала. Считая себя малосведущим в узких дисциплинах, да и не склонный к письменной работе, он никогда не делал регулярных записей. Но, может быть, настало время сесть за стол, попробовать всё упорядочить? Ему казалось, что Сергей Сергеевич – как раз и есть тот человек, с кем можно было бы поговорить на эту тему откровенно. Совсем молоденькая Майя тоже выделялась, могла без слов всё понимать и видеть то, что было скрыто. И все же, предугадывая внутреннюю подоплеку происходящих здесь явлений, он не знал, стоит ли всё это с кем-то обсуждать до той поры, когда такой вопрос не вызовет ответного и бескорыстного желания. То, чего никак не объяснимо, могло бы вызвать нездоровый интерес у склонной к авантюрам части населения. И государство по своим соображениям могло бы эту область полностью закрыть. А это шло вразрез с его задачей: более всего ему хотелось уберечь Каньон от хирургического скальпеля и от всевозможных прощелыг, не прерывать заезды, стараться сделать так, чтобы раз начатое дело без всяких катавасий продолжалось. В том, что восприятие людей так обострялось ото всего увиденного здесь, он не находил большой беды. Главное, чтоб те не усмотрели во множестве естественных явлений какой-нибудь дешевый трюк, чего-нибудь такое, что отвлечет их от практических вопросов жизни, но чтобы всё, чего они здесь видели, запечатлелось в памяти. Так представлял он свою миссию, о чем за исключением него никто не знал, и такова пока была задача. В том представлении, которое устроили сегодня циркачи на озере, он сам не видел ничего иного, кроме их чудаковатых потасовок, желания попрыгать под глазами незнакомой публики, поозорничать. Но, так или иначе, рассуждал он, глядя на орнаменты ковра, а все дальнейшие маршруты с учетом нынешних феноменов теперь придется скорректировать.

Поднявшись, он заварил покрепче чай, добавил в тот для тонуса полрюмки рома, нарезал ломтиками мясо и перекусил. Затем повесил на плечо бинокль и вышел на берег Каньона, к смотровой площадке. День почти на шесть часов перевалил за половину. В это время суток склоны отдаленных гор контрастно выделялись коричневато-палевыми контурами, скалистые хребты и впадины со сланцевыми жилами были хорошо видны, стоило прищуриться, переливались точно россыпью опала. У края пропасти всегда был легкий бриз как на берегу морской пучины. Тень его фигуры на треть вытягивалась к бровке за оградой, просачивалась сквозь нее и падала ничком в Каньон, на полог дремлющей листвы, который буйно простирался в обе стороны. Урезанное сеткой отражение было как огромные песочные часы, которые отсчитывали тутошное время, тогда как все другие ходики стояли: по мере дерзости и самолюбия такое угловатое сравнение напрашивалось. Он развернулся, нащупал у бедра на ремешке шероховатый черный корпус без футляра, одной рукой приподнял и поднес бинокль к глазам. Чтобы увидеть сквозь листву чего-то любопытное, надо было знать, куда смотреть, но чаще это было делом случая. Он думал, что Ирина, когда была здесь в первый раз, могла увидеть пестроглазку, поднявшуюся выше «живых дебрей»: переменяя цвет, те на одно мгновенье ярко вспыхивали. Девушку могла смутить не столько вспышка, как возникающее ощущение при этом, которое сопровождалось резкой переменой чувств, словно бы флажок под ветром. Он не имел понятия, как это происходит, но восприятие менялось: пару раз вблизи он отмечал и у себя такой эффект. Но пестроглазки обитали только в «живых дебрях», которые считали своим домом, следили за порядком там, и редко вылетали за его пределы. Поглядывая в малахитовую сильву, он думал о фантазии приезжих, песочных алхимических часах, которые ему тут грезились, и о случайных совпадениях. Со дня заезда то, чего увидела Ирина, было первым из феноменов в числе других. Рисунок Майи с ланью был из той же серии. Загадку представлял не сам рисунок, а то, чего ее подвигло сделать тот, когда она сидела тут же, у обрыва, и после для чего-то показала. Она как знала, что эта лань должна напомнить ему о трагедии, о ядерном ударе, о прежней жизни, о его родителях. А заодно – об одиночестве, будь оно неладно! Сосущая опустошенность более всего давала знать себя в последний день заездов, когда он оставался здесь один, и, чтобы обрести уверенность, часто выходил сюда, на самый край плато, чтобы увидеть тень своей фигуры, такой знакомой и всегда – хотя фактическое сходство было отдаленным – напоминавшую ему песочные часы! Видя, как за ним крадется тень, он передвинулся, опять взглянул на горы, куда всегда суетно устремлялись люди. Ехали, обыкновенно думая, что те чего-нибудь изменят в их сознании или хоть улучшат настроение. Да, на срезе жизненных коллизий неведомые дали манят своей чистотой и силой, издали вселяют в сердце слабую надежду. А там людей с неодолимостью влечет друг к другу. Под безграничным близким небом чувство сопричастности и общности может еще больше связывать теми же проблемами, невзгодами, желанием взглянуть за окоем, за медный аверс жизни. При затянувшемся глубоком кризисе общественной морали языческая вера в мистику и в чудеса была понятна, заиндевевшее сознание имеет свои перекаты, заводи и слабости. И все же он считал, что будет лучше, если до конца заезда загадка разных совпадений и таинственных явлений или прояснится или как случайность больше не возобновится. Хочешь или нет, такое выходило заключение. На глаз прикинув более облегченный маршрут на завтра, он передвинул ремешок с биноклем снова на бок и зашагал в коттедж.

Когда он вошел в холл, там были только двое молодых мужчин. Они сидели на любимом месте большинства туристов – перед баром, и беседовали. На звук шагов оба оглянулись с коньячными стаканами в руках.

— Все спят без задних ног, — сказал Владимир. — А мы вот бодрствуем. Гадаем, обсуждаем... Не хочешь присоединиться? Или это против твоих правил?

Павел подошел к ним.

— В правилах бывают исключения. Если приглашаете, могу составить вам компанию, тем более что впечатления гостей имеют интерес с точки зрения планирования будущих походов.

Он видел, что обстоятельного разговора с этими субъектами все равно не избежать, а то, что они оба сейчас вместе, могло бы сэкономить время. Он налил себе треть стакана рома, добавил тоника, сдобрил это ломтиком лимона, который был уже разрезан на тарелке, и сел на третий табурет у стойки.

— А я уж думал, ты заядлый трезвенник! — с сердечным одобрением заметил Александр. — Так сказать, во всем пример для подражания, но с небольшой перчинкой. Девушкам такие нравятся.

Владимир с любопытством покосился на бинокль Павла и звучно щелкнул двумя пальцами.

— Ладно, не паясничай! Я думаю, с нами не о девушках хотят поговорить.

Павел мельком посмотрел на профили обоих, типологически обратно дополнявшие друг друга, чего усиливалось противоположностью натур. Один сангвиник, другой как черный меланхолик. Но эта противоположность, насколько он заметил, никак не отражалось на физиологии: прикладывались оба без конца, но сильно не пьянели.

— Ну, отчего же, можно и о девушках. Чего у вас тут происходит? Как подковерная грызня с Ириной. В общем, это дело не мое, но лишь пока оно не отражается на состоянии всей группы. Мне не к чему, чтобы в походе постоянно возникали распри.

Владимир показал кивком на Александра.

— Вот, пусть он тогда тебе и отвечает, сам же напросился.

Его товарищ сидел с дальней стороны. Вытянув как черепаха шею, он в полупрофиль повернулся к Павлу. Не удивительно, что его наружность часто вызывала у смешливых девушек улыбки. Если бы не сглаженные, как приплюснутые черты лица, бровями и разрезом глаз он был похож на драматического Мефистофеля.

— Мы поспорили еще в поселке, — произнес тот. — Мне кажется, Ирина самая обыкновенная, ничем особенно не блещет. Чего-то у нее, как видно, не сложилось в личной жизни. Но как все женщины она стремится показать свои достоинства. А чтобы скрыть душевные болячки, ищет уязвимые места в других.

— Он ей так прямо это и сказал в лицо, психолог доморощенный, — потягивая скотч, с ухмылкой подтвердил Владимир. — Рискнул не согласиться с женским правом говорить, что вздумается. Вот она его с тех пор и невзлюбила. А заодно уж меня в придачу.

Александр пощелкал языком, как не соглашаясь.

— Может, ты в ее глазах и сам очков не набираешь?

— Ты у нее, чего, об этом спрашивал? Не верь тому, чего уста красавиц говорят! — отбил удар Владимир.

— Я не по устам, а по глазам сужу.

— Стало быть, твои глаза порой и выше поднимаются?

— На этот счет не беспокойся! Не думай, что я только ноги вижу.

— Ну-ну, душекопатель...

Павлу показалось, что оба несколько рисуются, стараясь угадать подспудную причину разговора, и ждут, чего он скажет.

— Да, жизнь у всех не без проблем. Возможно, твое замечание всерьез ее задело. А ты, чего, всегда так откровенно выражаешь свое мнение о людях?

Владимир бросил взгляд на своего приятеля:

— Надеюсь, не обидишься, если я скажу? Он – изобличитель человеческой морали, считает некоторые из наших представлений ложными. Ну, или хочет выглядеть таким. Ирина по дороге заявила, что ни на грош не верит в чудеса. А Александр ей не поверил, стал спорить, чтобы уличить в двойном стандарте. И всё потому, что втайне сам во что-то верит.

Александр расхохотался.

— Во что я верю? в чудеса? По-твоему, мой ригоризм это у меня защитная реакция такая?

— Ага. Да только ты и сам уж от нее устал.

Худая жилистая шея Александра над глянцем стойки вновь вытянулась к Павлу.

— Не слушай, что он говорит! Любит поддевать. Что значит, я устал?

— Я хотел сказать, что ты устал быть циником.

— Устал быть циником? А как это проверишь?

— У женщин есть такие средства. И там, внизу, как будто тоже.

Александр секунду помолчал и разразился булькающим детским смехом.

— Понятно. Ты заодно уж ни подскажешь, как совместить одно с другим?

Владимир смачно крякнул, хлопнул пару раз в ладоши, и оба дружелюбно чокнулись стаканами. Они слегка паясничали, один подыгрывал другому и получал от этого спектакля допинг. Потягивая ром, Павел не без интереса наблюдал за их импровизацией.

— Я вижу, что у вас своя игра. Играйте, ради бога, как хотите, но соблюдайте правила приличия при девушках.

Александр чего-то буркнул, но Владимир тут же прекратил смеяться.

— Ты об этой моей фразе там, у озера? Прошу прощения, случайно с языка слетело. От переизбытка чувств. Похоже, что и у Александра защитная броня теперь пробита. Скажи, чего ты слышал, когда вокруг тебя этот диковинный комар летал?

Было видно, что Александру крайне не хотелось вспоминать об этом эпизоде. Он встал и налил из бутылки еще выпивки.

— Да ничего не слышал. Когда этот комар летал, не то вокруг меня, не то в моем сознании чего-то изменилось, сначала всё поплыло и стало очень четким, так, словно это уж не я.

— Ну, каково? Ведь он не врет, — сказал Владимир. — Чего, такое тут со всеми происходит? На озере эти циркачи как дрессированные, до этого кусты с сюрпризом... Да, ты говорил, что ничего не объясняешь, что только водишь и показываешь. А если у кого-нибудь случится обморок или что-нибудь еще похуже?

Вопрос был дальнобойным, с каверзным прицелом. Павел счел благоразумным объясниться.

— Обморок однажды был, но не от того, чего вы видели. Во всех же прочих отношениях не беспокойтесь: фирма гарантирует. Вы можете по-своему домысливать чего угодно. Но я здесь с самого начала добиваюсь только одного, стараюсь убедить гостей не воспринимать подобные явления как что-нибудь из ряда вон, из области паранормальных фокусов. Если откровенно, то я думаю, что все это работа нашей психики. Мы сталкиваемся с тем же в повседневной жизни, но не замечаем, потому что накрепко привыкли. Да, неясно почему, но здесь заметней проявляются различные феномены. Я имею в виду то, как они воздействуют. Но никаких аэрозолей наркотического действия, клянусь, я здесь не распыляю.

— Понятно, — сухо проронил Владимир и повернулся в сторону приятеля. — Заметь, Павел, говорит, что ничего не комментирует, и все же попытался подвести под ряд чудес теоретическую базу! Так сказать, психологическую и социальную.

— А я почти согласен с тем, что он сказал, — с паузой ответил Александр. — Куда ты денешься от окружающей среды? Общество на нас влияет, да плюс к тому – агитка государства, разные полезные инъекции. Мы привязались к этому как дети к погремушке. Пока она бренчит, не замечаем, что на самом деле – страшно жалкие и примитивные.

Он снова сделал паузу, отглатывая и смакуя скотч.

— Насколько понимаю, Павел попросту хотел сказать, что кое-что дает здесь отупевшим обывателям подножку, чтоб те очухались и огляделись.

Владимир вместе со стаканом опустил глаза на стойку.

— Ишь, как ты заговорил! Куда девался весь макиавеллевский апломб?

Но этот выпад был скорее дружеским, беззлобным. Его приятель сделал непонятный жест расставленными пальцами перед своим лицом и одним глазом поглядел сквозь них.

— Не знаю, что ты понимаешь под макиавеллевским апломбом. Я и сейчас могу сказать, что все, чего снаружи – раскрашенная ширма, вздор. Но я стараюсь исходить из смысловой посылки разговора. Пытаюсь рассуждать в таких же категориях как Павел. И вот зачем я это делаю. Я это делаю, чтобы найти в предложенной им логике изъян. Уж не в обиду Павлу будет сказано, но в наших рассуждениях всегда сидит какая-нибудь тварь и вьет там гнездышко. А как совьет – спохватишься.

— И что, нашел изъян? или, может, что-нибудь еще узрел?

— Пока что нет.

Владимир полувопросительно взглянул на Павла, локтем подтолкнул его и пододвинул свой пустой стакан приятелю.

— Просто ты сегодня мало выпил. Денек-то нынче выдался – ого!

Александр опять поднялся, зашел за стойку и стал перебирать бутылки в баре. Так и не дождавшись, когда тот разберется в этикетках, Павел решил сделать уточнение.

— Простите, но вы оба заблуждаетесь. Я ничего не утверждаю, и не пытался с целью подвести теоретическую базу под те явления, которые здесь происходят. То, что я сказал – не принцип, а всего-навсего мое предположение. Я и избегаю объяснений, чтоб не придавать тому, что вы тут видите, тот или другой рассудочный уклон.

Подперши рукой щеку, Владимир перегнулся к нему на высоком табурете.

— А что, охота на кентавров в объявлении разве не имеет смысловой уклон, или это так, для красного словца и только, как выразилась наша несравненная Ирина?

Павел понял, что его интересует.

— Нет, это не для красного словца. Но свой рекламный ход, или сюрприз, тут есть. Вы скоро все увидите. А выводы потом уж сами делайте.

Упоминание об экзотической охоте вызвало у Александра оживление, которое от его рук передалось стеклянному ассортименту в баре. Скрябая одной бутылкой по другим, он резко обернулся.

— Так она будет или нет, охота эта? А то я начал сомневаться.

— Все, как обещано. Охота тоже будет. Послезавтра.

— А завтра что?

— Девушки хотели посмотреть на ланей. Думаю, что надо выбрать место поспокойнее, чтобы обошлось без стрессов.

Владимир саркастично посмотрел на Александра, который как-то недоверчиво стоял с наполненным стаканом.

— Не знаю, что это за лани, может быть, волшебные. Но девушки и стрессы иногда нужды. Ты так не думаешь?

— К черту этих девушек. Так, значит, послезавтра?

Владимир ослепительно осклабился.

— Ты, что, на этих древнегреческих существ пари, что ль, до отъезда заключил?

— Иди ты к черту со своим пари! В легендах иногда бывает правда.

В черных суженных глазах похожего на беса Александра блуждал неукротимый огонек. Был ли это огонек надежды, не понятно, но то, что в нем дремало, по временам давало себя знать, как прорывалось из щелей души. Павел по инерции ума отметил это и поднялся.

— Да, кентавры будут послезавтра. Мне еще надо подготовиться к утру. А вам приятно скоротать остаток вечера.

Владимир тоже встал и закрепил их разговор рукопожатием.

— Тебе спасибо, ты кое-что нам прояснил. Насчет всего другого не волнуйся, мы постараемся быть сдержаннее.

— Да, думаю, так будет лучше, — ответил Павел без нажима, и, поглядев на Александра, вышел.

С его уходом приятели уселись, как и прежде, рядом.

— Сметливый, шельма! Да мы его немного все же раскрутили, — посмеиваясь, произнес Владимир. — А ты чего так копошился? Он мог догадаться, что ты в стакан воды налил. Думаешь, что он воспринял нашу болтовню всерьез?

Александр не сразу соразмерился с вопросом, прежде выпил.

— Сомневаюсь. По-моему, он нам сказал лишь то, чего хотел. Он что-то главное не договаривает про эту самую охоту.

— Сдалась тебе эта охота!

— Я думаю, все дело в ней.

Владимир посмотрел на впавшее в задумчивость лицо соседа. Было ощущение, что при разговоре с Павлом тот притворялся лишь наполовину.

— Думаю, не только в ней. Здесь что-то есть еще, неплохо бы узнать.

— Допустим, есть. Но как ты это выяснишь?

— Приманка. Заметил? Эта Майя к Павлу липнет.

— И что? К нему все бабы тут наверно липнут.

— На баб мне наплевать. Павел тут живет один, по женским прелестям, поди, соскучился. Нам это может сыграть на руку. В последний день здесь – произвольная программа. Девушки, конечно, захотят, чтоб он отвел их вновь на это озеро. Сергей Сергеевич не станет спорить с дамами. Но мы ведь можем отказаться, правда? С учетом нынешнего разговора Павла это, думаю, не удивит. А как они уйдут, на лифте спустимся в Каньон. Озеро далековато, так что мы успеем. Я захватил с собой необходимую аппаратуру. Хочу еще разок взглянуть на разные диковины в тех дебрях.

Александр невразумительно пожал плечами.

— Аппаратуру, говоришь? Но это будет нарушением порядка. Павлу не понравится, если мы самостоятельно пойдем.

— Тебя волнует нарушение порядка или то, что ты опять увидишь этих насекомых?

Александр раздумывал и колебался.

— Меня смущает то, что он не говорит всего. Не угадаешь, какие могут быть последствия, если без проводника пойти.

Владимир плутовато покосился на него.

— Давно ты начал верить в мистику? Или тебе надо грелку на ночь, чтобы ты пришел в себя?

— К черту мистику и грелку! Я хочу понять, чего со мной произошло. Как наизнанку вывернуло! Тебя ведь это не коснулось?

— Да так... В растительном туннеле что-то было, как по голове погладило. Наверно ветвь задел.

— Ладно, а об этих циркачах на берегу чего ты скажешь?

Владимир думал, как ненавязчиво переубедить его.

— Могу ответить в твоей излюбленной манере, что это полная химера. Но если мы пойдем, возможно, что-то прояснится. Павел-то, понятно, почему не говорит всего. Послушаешь его, так он печется о своих доходах, хочет, чтобы ключик от сезама был всегда в его кармане. Да только еще как сказать, что им руководит!

Александр смотрел на свой стакан.

— А что руководит желанием, когда нет этой грелки на ночь? Хотя про ключик от сезама метко сказано! Вот я и боюсь: найдешь ты этот ключик, откроешь дверь – а там все та же гниль и рухлядь.

Под действием эмоцией он мог быстро разворачиваться. Владимир дружески похлопал его плечу.

— Так ты сюда приехал, чтобы посмотреть, чего за дверью?

Александр крутил в руке стакан со слабо ощутимым скотчем и уж в десятый раз разглядывал на стеллаже бутылки.

— Сказать по правде, все остальное опостылело. А ты зачем?

— Чтобы навести порядок.

— Чтобы навести тут полный марафет? Ну-ну. Я примерно так и понял.

— Чего ты понял?

— Что твой банк – фуфло.

Владимир рассудил, что категорически опровергать это сейчас излишне.

— Банк – не фуфло. Во-первых, он сам по себе необходим. А во-вторых, я вправду там служу.

— Понятно. Служишь или числишься. Ты, кстати, кто по рангу – дирижер или скрипач? В общем-то, мне все равно. Но в каждом деле есть свой риск.

— Я не скрипач, — сказал Владимир. — Потом, насколько понимаю, ты со мной согласен.

С деланно понурым видом Александр опять пошарил взглядом по ячейкам бара.

— Ты имеешь в виду грелку на ночь или пункт по наведению порядка? Тебе не кажется, что тут есть стилевой пробел?

— Да, изъяны местной фауны: кентавры есть, а гурий нет! — живо подхватил Владимир. — Но мы это исправим.

Они расхохотались, сдвинули стаканы, чокнулись и дружно выпили.

Майе не спалось. До этого, когда вернулись из Каньона, она уж прикорнула, теперь испытывала бодрость во всем теле и хотела встать. Но выходить из номера, чтобы побродить вдоль берега, было уже поздно. Ворочаясь в кровати, она хотела заглянуть к Ирине, но вспомнила, что та ее на этот раз не приглашала: наверное, обиделась, когда они шли лесом. Разговор был самым пустяковым и в том, чего она сказала, не было того интимного подтекста, как это поняла Ирина. Порой ее саму обескураживало то, что приходило в голову. Она прекрасно понимала, что лучше эти состояния скрывать, люди не всегда воспринимают с радостью чужую непосредственность, не говоря уже о прорицаниях. Но после долгого похода к озеру ее переполняли чувства, она увидела здесь то, что было воплощением ее фантазий. Это было доказательством того, что нечто в этом роде существует и, значит, то, чего ей иногда взбредало в голову, не полная бессмыслица. Если бы она взяла с собой альбом для рисования, то все бы свои чувства выразила в нем, и разговор с Ириной выстроился бы уже не так. Но кроме этого, была еще одна причина маленькой натянутости их отношений. Ей с самого начала показалось, что у этой умной симпатичной девушки – свой камень на душе, такой, который и гнетет и останавливает. Ирине вроде бы хотелось посмотреть на то, что происходит, по-другому, но она все время спотыкалась о свою душевную преграду и получала от такой помехи горькую, как мазохистскую усладу, самооправдание. Майя не была настолько искушенной в человеческих проблемах. И все же ей казалось, что состояние Ирины может говорить о том, что она сильно разочаровалась в жизни. И значит, внутренняя цель ее поездки могла быть в том, чтобы увидеть здесь очередное надувательство, раскрыть его и этим укрепиться в мысли, что жить согласно неким нормам, которые она сама же призирает, правильно. Вместе с этим Майя полагала, что кое-что могла бы почерпнуть из жизненного опыта Ирины. Даже и при том, чего она домысливала, что было камнем на душе Ирины, эта девушка ей нравилась. Да, если бы еще была терпимее и меньше ревновала ее к Павлу. Когда она перебирала все это в своем уме, ей от души хотелось, чтобы откровенный разговор меж ними рано или поздно состоялся. И он определенно состоится еще до отъезда, думала она, здесь или в Каньоне. Такое было чувство. Вот и все.

В конце концов, она решила все же встать. Прежде чем укладываться на ночь, хотя бы надо было снять халатик. В комнате было тепло и душновато. Она сняла поплиновый оранжевый халат, бросила его на стул и подошла к окну. Снаружи был пейзаж как белой ночью. Лужайка около коттеджа еще легонько зеленела, но за треугольным очертанием дорожек, перед темнеющим пространством в глубине Каньона зелень выглядела мрачно-сероватой. Она надеялась увидеть чью-нибудь фигуру перед пропастью или на лужайке. Но все наверно уже спали, возможно, что она одна стояла в эту пору у окна. Стояла и мечтала... Да, мечтать невредно, если есть о чем, и ты надеешься, что это сбудется. Она хотела снова лечь, но что-то подсказало ей повременить. Сумерки сгущались прямо на глазах. В бревенчатом жилище Павла в двух окнах выключился свет, и дом как привидение растаял. Пики отдаленных гор, которые до этого были еще слабо различимы на небесном своде, снизу стали покрываться непроглядной тенью, она стелилась над равниной, поднималась выше, и скоро всё нагорье погрузилось как в вязкий фиолетовый кисель... Кисель был за окном, сплошной кисель был в ее чувствах. Она хотела то, чего желает каждая молоденькая девушка, и оно было в ту минуту где-то рядом, надо было только руку протянуть. Ну, руку-то, конечно, протянуть легко. А что потом?.. Задумавшись, она не знала, сколько еще простояла у окна, когда заметила, что часть пространства дальше, в глубине Каньона как осветилась изнутри и ожила. Это было очень слабое, неровное, как флуоресцентное свечение, не выходившее из-за ветвей, но иногда то здесь, то там чуть выделяющее контуры деревьев. Голубоватые мерцающие огоньки сначала были неподвижны, как будто в кронах отражался звездный небосклон, но после они стали медленно передвигаться. Приглядываясь, она заметила, что в одних местах эти огоньки сгущаются, напоминая лепестки цветка, в других выстраиваются в ряд цепочек, те, пересекаясь и переплетаясь, двигались по вытянутому кругу, затем приостанавливались и складывались в несколько менявших очертания фигур, которые напоминали плывущих под водой медуз. Их световые контуры двигались навстречу «лепесткам», на миг сливались с ними и, вспыхивая, расходились. После этого мерцающие «лепестки» соединялись, сворачивались в огненный бутон, спустя мгновение тот раскрывался, и из него выныривали новые мерцающие огоньки. Сначала эти порождения цепочек были сами по себе и хаотически кружились меж других, но помаленьку прилеплялись к остальным, вставали как бы в общий хоровод. И тот кружился и кружился... Майя не могла сказать, что это ей мерещится, хоть раньше ничего такого никогда не видела. Засомневавшись, она поднесла ладонь к глазам, сделала три выдоха и вдоха. И снова посмотрела. Картина не исчезла: далекая, но четкая за счет воображения та была как прихотливый танец светлячков. Глядя за окно, она подумала, что это, очевидно, происходит в той удаленной, днем не различимой сверху области Каньона, где были эти любопытные кусты, и что растения, как говорил Сергей Сергеевич, посредством этого общаются между собой и дышат. Зрелище было необычайно красочным, хотелось с кем-то поделиться своим впечатлением. Она бы многое дала за то, что это ей не померещилось! И было страшно интересно, видит ли все это кто-нибудь еще.

Вспомнив, что стоит почти нагая, она накинула халат, выскочила в коридор, в котором, благо, никого не оказалось, и постучала в комнату Ирины. Стук получился слишком громким, и в слабо освещенном коридоре стало неуютно. Ее соседка, видимо, уже спала, отозвалась не сразу, через минуту нехотя открыла дверь. Она была в пижаме и очень недовольна.

— Случилось что-нибудь кошмарное? Земля сошла с орбиты?

— В Каньоне что-то движется. Сейчас сама увидишь!

Майя настояла, чтобы Ирина выключила свет, схватила ее за руку и подвела к окну. Сплошная темь снаружи повергла в разочарование: свечение вдали поблекло, такого сложного движения цепочек уже не было. Но, если приглядеться, часть беспризорных огоньков все еще кружилась как снежинки на ветру, словно бы им некуда было пристроиться.

— На светлячков похоже, только я однажды желтых видела, а эти голубые, — заметила Ирина. — А почему это тебя так взволновало? У Павла завтра спросим, уж он-то точно знает, что это такое.

Майя сделала шаг в сторону.

— Не надо у него об этом спрашивать!

— Да? А почему?

— Да так. Мы это видели и всё.

Ирина удивленно поглядела на сумеречно-бледный профиль девушки.

— Ты говоришь словами Павла: что видели, то видели, и я тут не при чем.

Майя глубоко вздохнула, чувствуя стеснявший грудь халат.

— Павел совершенно не при чем, можешь мне поверить, иначе я бы не пошла к тебе.

Ирина с недоверием смотрела на ее горящие впотьмах глаза.

— Хотелось бы надеяться... Так ты хотела показать мне это? Блуждающие огоньки в ночном лесу? Такой переполох из-за каких-то светлячков?

— Нет, у них был настоящий карнавал до этого! Жаль, что ты не всё увидела. Мне так хотелось, чтобы мы их вместе увидали. Ну, чтобы ты поверила, что это не в одном моем воображении. Поверила и поняла, что всё это не зря.

Ирина постаралась вникнуть в смысл последней фразы.

— Не зря чего? Думаешь, что мы творим тут сами некоторую сказку?

Майя, шевеля губами, всматривалась в темноту. Ее лицо казалось отстраненным, как находилась по другую сторону невидимой преграды.

— Я не хочу, чтоб это было сказкой. И все-таки мне кажется, что завтра этих огоньков уже не будет. Наверное, необязательно, чтобы мы их вместе видели. Мы или другие.

— Ну, почему? Тебе, что, жалко, если это кто-нибудь еще увидит?

— Не жалко. Просто каждый видит, что он видит. То или иное отношение – внутреннее дело каждого. Зверьков на озере мы все воспринимали одинаково. А это – как факультатив.

Чувствуя покалывание самолюбия, Ирина вместе с этим ощутила нежность в сердце, подумала, было, обнять свою ночную гостью. Но сумеречный профиль Майи был жесток.

— Да, как факультатив. Мне жаль.

— А если я их все-таки увижу завтра или послезавтра?

Майя посмотрела долгим взглядом, все еще издалека, словно бы душой в тот миг парила где-то.

— Ну, мне бы этого хотелось. Я понимаю, что ты думаешь. Прости, что подняла тебя, я не нарочно! — отрывисто сказала. И ушла.

Глава 7

Следующим утром, на трети расстояния от выбранного Павлом места, сначала обойдя по косогору заросли фригана и древовидной эрики, группа оказалась у высокого скалистого холма с пещерой. До верху укрытый лазающей мелкой зеленью, лохмотьями свисавшей по краям, тот появился перед путниками как окаменевший древний ящур. На подступах к нему, крадясь между неласковых колючих дебрей, все были заняты лишь тем, куда шагнуть, не оступившись, и уж приблизившись, оторопели: холм вырос как из-под земли. В разверстой пасти этого природного чудовища Павел подождал, пока все не подтянутся, – и с головой нырнул в пещеру. За ним поодиночке, поправляя рюкзаки, все стали втягиваться в рваное темнеющее жерло хода. Сергей Сергеевич и в этот раз шел замыкающим, но без своего приспособления для записей, решив, что так мобильнее. Вместо толстой ученической тетради он взял с собой блокнот и масляную ручку, пишущий состав которой не боялся влаги, ибо половина записей, сделанных им накануне, от испарения кустов перед растительным туннелем потускнела и размылась. В пещере было слизко, сумрачно, дно усыпали небольшие камни. Щелистые промоины на стенах с коническими отложениями вроде сталагмитов уходили вверх, где, видно, были вентиляционные отверстия. Но после поворота спереди забрезжил свет и показался арочный, поблескивавший по краям как александритами сквозной проем. В его просвете Павел помахал рукой, и все благополучно выбрались наружу. Холм представлял собой остаток когда-то проходившего тут берега Каньона, который то ли был размыт ручьями, то ли, отколовшись, рухнул от эрозии и образовал со временем естественный микроклиматический раздел, чего своеобразно отразилось на природе по обеим сторонам. Корявая растительность сменилась здесь на широколиственный тенистый лес, тот шел неровным клином от подножия холма и был представлен небольшим кустарником, величественными, как платаны, кленами и ильмами. Светящихся кустов здесь не было. Но между типичных для такого места зарослей дотошный взгляд ученого нашел развесистый орнаментальный кочедыжник и, что сопровождалось гулким восклицанием по лесу, – ланцетовидный, одетый как в пурпурный капюшон, с крапчато-пупырчатым соцветием ароник. Заметный издали, тот рос по-царски на травяной подстилке у желобчатого комля дерева, при этом издавал такой смердящий запах, что все старались поскорее миновать участки с его алеющими, как пучеглазые початки стеблями.

В награду за доставленные неудобства, смешанный и временами не такой душистый лес сменился скоро на нарядную от пестро-розовых цветков дубраву. Группа сразу же рассредоточилась, пошла вразброд. Тон задавали девушки, которые чего-то замурлыкали и стали собирать цветы. Сергей Сергеевич, стараясь ничего не упустить, и в то же время облеченный своим полномочием, беспомощно пытался уследить за ними. Он был так поглощен неиссякаемым обилием растительности, что бросил каждую минуту делать записи, шел и что-то бормотал себе под нос. Не обращая на него внимания, девушки почти одновременно наклонялись над лужайкой, то, расходясь, то, снова приближаясь. И постепенно уклонялись от маршрута.

— Здесь даже лучше, чем в том буковом лесу! — не поднимая головы, сказала в сторону Ирины Майя.

— Да, мне тоже нравится. Величественно и красиво! Так бы и осталась, никуда не уходила, как ты определила это чувство в прошлый раз. А что бы ты сейчас ответила? Тебе не хочется когда-то тоже погулять здесь?

Майя провела наивными глазами по лужайке как косой.

— Ну, что ты? Я же это просто так сказала.

Ирина не была уверена, что «просто так», но промолчала. Глаза обеих разбегались от махристых изумительных цветов, ковер которых так привольно расстилался под ногами, что было жалко мять его. Бабочек и мошкары здесь почему-то не было. И только в стороне низко над поляной рачительной хозяйкой этого местечка пролетела, прежде чем опять исчезнуть в ветвях, черная хвостатая ворона... Но девушки так увлеклись, что не обратили на нее внимания; даже не заметили, как все остановились и собрались рядом. Обмахиваясь шляпой, Павел тоже подошел и с нетерпением поглядывал на их занятие.

— Напрасно вы это затеяли, до вечера они не простоят.

— Эта прелесть из семейства губоцветных, — авторитетно подтвердил Сергей Сергеевич. — Здесь они не пахнут. Но если их поставить в воду, дают весьма не благовонный запах.

— Мы их не будем ставить в воду, — ответила Ирина.

— Им наплевать, как они будут пахнуть. Лишь бы что-нибудь сорвать, — сказал Владимир стоявший чуть ли не в обнимку со своим приятелем.

Ирина поняла, что он имел в виду, и фыркнула. Роща перед взглядом простиралась во все стороны, стволы с дуплистыми стволами и развесистыми кронами степенно возвышались, приоткрывая панораму на своих соседей, давая лучше рассмотреть их и сравнить. Не было ни шелеста листвы, ни пенья птиц, воздух напоён был шелковистой свежестью и негой. Природа этому внимала, и роща была недвижима, стояла в кротком ожидании неизъяснимого восторга.

— Здесь так замечательно! — сказала она Павлу. — А что, до этих ланей далеко еще?

Он сверху посмотрел в ее лицо, отметив, что оно очаровательно преобразилось. Резкости, лежавшей где-то возле губ, не стало, она сошла как иней после вешней оттепели. Фигура была гибкой, легкой, едва ли не перелетала от цветка к цветку как мотылек. Контраст был неожиданным и гармонично вписывался в дремлющий парад листвы, в размеренно суровый строй чуть сонного, как многовекового леса. Ирина чувствовала его взгляд; не разгибаясь, она выше подняла глаза, но плохо различала очертания: мысли ее плыли по реке блаженства и не слушались. Пришлось произвести усилие, чтоб в голове рассеялся туман.

— Так, где же эти лани?

— Уже недалеко. Бывает, что они и здесь пасутся. Но там, куда мы направляемся, у них пункт сбора, место спаривания, да и обзор получше.

Взглянув на Майю, которая уже стояла возле Павла с собранным торжественным букетиком, Ирина с неохотой поднялась. Все перестроились, и группа зашагала дальше. После остановки на поляне сил прибавилось. Мягкий невысокий травостой, усыпанный махровыми цветками, красочно стелился под ногами, да и идти пришлось всего-то ничего, как деловито обобщил Сергей Сергеевич. В дубраве стали попадаться густолиственные, с короткими и толстыми стволами грабы и, наконец, та расступилась перед травянистым склоном с молодым подлеском. В низине за откосом протекал порожистый ручей, и у отливавшей растопленным солнцем заводи пощипывали лиственные поросли пяток животных. Другие были на противоположной стороне ручья. Самки в окружении резвящихся детенышей стояли, изредка покручивая головами, или, принимая солнечную ванну, лежали на траве с поджатыми ногами. Крупные пятнистые самцы с похожими на лопасти рогами были сильно в стороне, ниже по течению ручья, у невысоких одиноких сосенок; они стояли, как готовые сорваться с места, напружинившись на четырех ногах, гордо выпятив свои белесоватые крутые выи, и время от времени устраивали друг другом круговые гонки. Заметив появившихся людей, животные как будто бы все разом обернулись в сторону опушки... Майя и Ирина тут же вырвались вперед, и Павел оказался позади всей группы.

— Не делайте порывистых движений, — предупредил он девушек. — Здесь их территория, излюбленное место сбора. Они не испугаются, просто отойдут подальше, чтоб мы им не мешали.

— Вы говорили, что они почти ручные. А ближе подойти нельзя? — спросила Майя.

— Как только они успокоятся, увидят, что мы просто так гуляем, так сами подойдут.

— Они, чего, воспринимают нас как стадо родственных животных?

Все оглянулись в сторону того, кто это произнес. Со свойственным ему угрюмым выражением Александр стоял в середке группы и с ожесточением крутил в руках свое устройство с фотокамерой.

— Ой, вы сейчас такой забавный! — задорным голосом сказала Майя.

Александр проигнорировал это замечание, давая знать, что к его вопросу надо отнестись серьезно. Павлу показалось, что он умышленно подводит разговор к болезненной ущербной теме.

— Спросите у них сами, как они расценивают нашу амуницию, думаю, их интересует больше запах.

Лани продолжали нежиться под солнцем и пастись, но потихоньку часть их перестроилась. Две самки отделились от других, – по временам приостанавливаясь и пощипывая листья, как бы между делом подошли к опушке и остановились возле группы. Их суженные, задранные кверху мордочки с торчащими ушами смотрели с выражением участливости и благородства. Они как спрашивали у людей: чего вы тут забыли?

— Какая любопытная пятнистая окраска! — сказал Сергей Сергеевич. — Издали я, было, подумал, что это вид иранской лани. Но на иранских они не похожи. К тому же низкорослые. Вы говорите, радиации здесь нет. А ингредиенты почвы проверяли? Из-за чего они такие голубые?

На всякий случай Павел вышел чуть вперед, во фланг от группы.

— Не знаю, что на них воздействует. Но их окраска не одна особенность, которой они обладают.

— Да? А что еще? Они так смотрят... Можно их погладить? — порывисто спросила Майя.

Она не дождалась ответа и подошла к той лани, что была поближе. Животное сначала на полшага отступило, затем вплотную подошло к ее ногам и наклонило набок голову, как подставляя шею. Девушка от удивленья ойкнула, присела, вытянула руку и провела ладонью по коричневатой шёрстке. Ирина тоже подошла к животным и стала их поглаживать.

— У них довольно умные глаза. Умные, капельку настороженные и грустные.

Павел ожидал, как поведут себя две этих самки, когда к ним подойдут мужчины. Но к большей части группы они не проявили никакого интереса, – потерлись возле девушек, увидели в руках у тех букеты и разом общипали их.

— Глаза-то у них умные, — щелкая затвором, произнес Владимир. — А то, чем вы так эстетично наслаждались, для них не больше чем обычная капуста!

Александр стоял с ним рядом и тоже делал снимки.

— А ты откуда знаешь? Уж больно не похоже, что они голодные. Такое впечатление, что эти лютики им чем-то не понравились.

Когда он это произнес, одна из ланей подошла к нему и выкинула фокус. Сначала ткнулась носом в его ногу и пугливо отскочила. Решив, что она укололась обо что-то, Александр провел ладонью по своим спортивным галифе, с недоумением развел руками и сделал шаг за ланью. Та снова отскочила, встала перед ним и, как заигрывая, вытянула кверху морду. Он сделал новую попытку. Но стоило ему еще на шаг приблизиться, как она увертывалась и отскакивала. Александр был неуклюж, а лань проворна и строптива. Все потешались, глядя, как он скачет по опушке, безрезультатно пробуя догнать животное. Его угрюмости и след простыл, он даже внешне несколько преобразился, жесткие глаза смягчились и сверкали, щеки раскраснелись, он на минуту стал резвящимся подростком. И видно, ему было все равно, как воспринимаются его чудачества. Кругами, путаясь в траве и запинаясь, он бегал по лужайке, падал, ловко вскакивал и как заводной выкрикивал:

— Ну, погоди, на этот раз схвачу!

Через минуту лани надоело прыгать, она дала себя поймать и после, выгнув шею, подошла к Ирине. Девушка ее погладила и обернулась к Павлу.

— И после всего этого вы можете так хладнокровно убивать их?

Майя поднялась и тоже выразительно взглянула на проводника.

— Я видела их раньше, но не ожидала, что они такие умные.

Павлу пришлось сделать краткий комментарий.

— Да, я понимаю, что вы говорите. Но надо внести некоторую ясность. Простите, что я повторяюсь. Здесь они одни, вы их так видите. А там где я охочусь, приносят себя в жертву сами.

— Что значит, сами?

— Ну, вы же видели, как она играла? То ли у нее есть разум, то ли что-то свыше здесь руководит их поведением. Не знаю, что их заставляет подставлять себя под пули. Но периодически одна из самок приносит себя в жертву, для этого они приходят почти всегда в одно и то же место. Если меня нет, они уходят: с холма однажды подглядел. Я говорил, что крупных хищников здесь нет. Может быть, таким путем природа регулирует баланс.

Сергей Сергеевич в тельняшке и широких парусиновых штанах стоял как вкопанный с развернутым блокнотом.

— Позвольте, если это так, с учетом тех явлений, которые мы видели вчера, тогда... — Он недоуменно посмотрел на Павла, затем взглянул на остальных и замолчал.

Все поняли, что он чего-то знает, но не желает этим поделиться, мнется и скрывает по какой-то неоправданной причине. На взгляд ученого причина была очевидной, поэтому он так и не сказал, чего хотел.

— Природа регулирует баланс? И как это, они приносят себя в жертву? — напористо спросил Владимир. — Не знаю, что хотел сказать Сергей Сергеевич, но для поведения животных это чересчур разумно. Вчера вы просветили нас, маленько приоткрыли чердачок, и я могу предположить, на что вы намекаете сейчас. Люди ведь, бывает, тоже чем-то жертвуют.

— Сами они редко жертвуют, чаще их самих приносят в жертву, — ответил Павел.

— Что вы имеете в виду?

— А тридцать тысяч жизней для поправления престижа государства, ты это как расцениваешь?

Поднявшись корточек, Ирина встала возле Майи и обняла ее, как подготавливаясь к обороне. Владимир понял этот жест, нахохлился и уничижительно взглянул на девушек.

— Для поправления престижа? Всё это сплетни, чьи-то домыслы!

Его приятель, чувствуя подвох в сентенции Ирины, делал ему знаки и кривился.

— О чем мы говорим? Жертвы, чьи-то домыслы и происки... Из-за чего сыр-бор? Насколько понимаю, речь идет о добровольном акте. В обществе всегда есть некоторый балласт. Спасительный ущерб оправдан.

— Спасительный ущерб? Это ты о людях так? — воскликнула Ирина. — На вас ничто не действует. Вы друг друга стоите!

Горя запальчивым румянцем на щеках, она вновь обернулась к ланям, но те, заслышав перепалку, вырвались из рук и убежали. Мужчины с облегчением вздохнули и стали щелкать вслед животным фотокамерами. Прыгавшие на опушке лани присоединились к остальным, но с их возвращением стадо переполошилось, стало разбредаться. Те, что паслись ближе, по перекатам переправились на дальний берег, где были лиственные деревца. И вскоре около ручья не было уже не одного животного.

— Вот. Кажется, они умнее нас, — сказала Майя.

Владимир виновато посмотрел на Павла, помялся и перевел глаза на Александра.

— Да, я вроде малость перебрал, но я имел в виду животных, — увертливо признался тот. — Идут они сознательно на жертву или нет, по-моему, проблематично. Как выражается наш проводник, дебаты стоит отложить, к тому же есть вопросы, которых лучше не касаться.

— Ладно, мы принимаем ваши извинения! Не стоит вмешиваться в то, что мы не понимаем, — ответила Ирина.

Глядя на нее, Павел пожалел, что так категорично и с двусмысленным подтекстом упомянул о жертве. После разговора накануне двое молодых мужчин вели себя заметно сдержаннее. Но по выражению их лиц он понял, что, хотя они и извинились, но думают, что правы. Внутренняя напряженность между ними и Ириной временами сказывалась, что притупляло ощущение от окружающей природы и мешало его планам. Обе половины лагеря всё еще пытались рассуждать шаблонами, самолюбиво выставляли на передний план какой-нибудь рассудочный мотив или свое представление о долге. Он не винил их за обычную манеру поведения, свойственную людям, когда они вдобавок сбиты с толку. И все-таки хотелось, чтобы время пребывания всех пятерых тут не пропало даром, чтобы все до одного уехали с другим настроем. Сказав о жертвенности ланей, он не ожидал такой реакции, но ситуация по существу была банальной. Часто люди думали и поступали более привычным образом только потому, что правда не всегда была приятной. Хоть эта группа чем-то отличалась от других, но всё было до чертиков знакомо: они по-прежнему боялись более самих себя, желали, чтобы червячок сомнения не залезал к ним в душу. Он вовсе не был альтруистом. И все-таки усматривал необходимость в том, что как-то вывести их из такого затруднения, для общей пользы попытаться примирить рассудок с чувствами. И он решил испробовать одно лекарственно средство, к которому и сам вначале прибегал.

— Время у нас все равно осталось. Неподалеку есть одно укромное местечко, поющая поляна, как я называю его. Я редко привожу туда кого-нибудь. Явления, которые там происходят, воздействуют настолько эмоционально, что люди их воспринимают наваждением. А я стараюсь избегать излишних разговоров по поводу чудес. Но думаю, сейчас это пойдет нам всем на пользу.

— Пойдет на пользу?

Владимир патетически взмахнул руками.

— Заметьте, Павел, наконец, признался, что водит нас по местным тайным закромам с терапевтическим расчетом!

— Я исхожу из ситуации, расчета навредить вам нет. Уверен, если мы пойдем туда, то вы не пожалеете.

— Душевная разрядка это хорошо, — смущенно вытирая пот со лба, сказал Сергей Сергеевич. — Надеюсь, там не выше сорока по Цельсию?

Владимир ядовито обернулся в его сторону.

— Я думал, что у всех ученых в моде Кельвин. Смотрю, и пишете вы по старинке, технике не доверяете. А как насчет чудес? Насколько понимаю, наука их не признает. Вы что-то знаете, да всё отмалчиваетесь. Может быть, на этот раз откроете глаза невеждам?

Сергей Сергеевич со снисходительно-лукавым выражением воззрился на него, как будто делал резюме по курсу своих лекций.

— Да как бы вам сказать поаккуратнее? Могу хоть под присягой подтвердить, что с точки зрения теперешней науки, за исключением разумных, будто дрессированных зверей я пока не видел здесь чего-то вовсе необычного. Наука ничего не признает, пока оно имеет единичный случай или не доказано. Хотя иной раз, если перед вами белое и черное, приходится считаться с аксиомой.

Павел чувствовал, что наблюдательный и неизменный замыкающий чуток солгал. Но возражать ученому из деликатности никто не захотел. А лица девушек от предвкушения увидеть то, чего еще никто не видел, мигом просияли. Он выстроил всю группу по порядку и следом за собой повел через опушку, вдоль ручьистой низменности. Ради элемента завлекательности он преувеличил феноменальную природу той поляны: все «чудо» объяснялось биологической активностью живущих там крылатых насекомых и их взаимодействием с растениями. Как-то раз, случайно забредя туда, он внес эту поляну в список мест, которые могли оказывать на психику умиротворяющее действие. С тех пор он три или четыре раза приходил на то же место и каждый раз эффект был положительным.

Когда дубрава кончилась, они пробрались через гигантский золотарник перед соседним древостоем и погрузились в смешанный лиственно-еловый лес. Павел обходил овражки с острой точно лезвие травой и мрачноватые скопления разросшегося ельника. В том обитали маленькие головастые ужи, похожие на змей, и отвратительные многоножки в четверть по длине, которые могли бы напугать обеих девушек. Дерн с еловой старой падалицей был сухим и хрустким, нестройные шаги эхом отдавались за его спиной, и по временам из-за деревьев доносилось кукование кукушки. Разреженный вначале, наполовину хвойный лес скоро превратился в лиственную чащу: она тянулась дальше еще метров на четыреста, и с непривычки в ее дебрях можно было заблудиться. Он здесь давно уж не был и узнавал дорогу по отметинам из отражавшего свет пластыря, который некогда наклеил на деревья. Перед глухой чащобой с переплетшимися ветвями он подождал, пока все не подтянутся, и, показав на неприметный, вполовину человеческого роста лаз под листьями, сказал, чтоб все сгруппировались и присели, поскольку метров десять или даже больше надо будет двигаться гуськом. Сергей Сергеевич признался, что для него такой маневр невыполним. С этими словами он положил блокнот в карман, сунул ручку посередке в зубы, присел и стал передвигаться вслед за похихикивающими девушками на четвереньках. Майя слышала его сопение, – воображала, как этот эрудированный человек ползет за ней, и еле сдерживалась, чтоб не рассмеяться; она считала, повод был. Когда шли через поле, ей показалось, что она увидела трех бабочек – желто-коричневых сатиров. Встреча Александра с пестроглазкой ей запомнилась, но она еще не видела здесь крупных насекомых. И три крылатых существа, которые порхали над верхушками ярко-оранжевых стеблей, почти сливаясь с теми цветом, может статься, были на удачу. Желая поделиться этой новостью, она тогда окликнула Ирину, но та в очередной раз не поверила в ее видение, поскольку бабочки уж упорхнули. Конечно, это было ее личным делом и так было проще, спокойнее для человеческой души. И все же Майе было жалко, что Ирина ничего не замечает и как расчетом не желает верить в то, что очевидно.

От неудобств передвижения ей показалось, что пробираться под ветвями пришлось дольше, чем можно было ожидать, если бы проход был десять метров. Но, наконец, темный как кротовая нора туннель и паровозное пыхтение за ней закончились. Взор ослепило ясным небом над поляной. Та была с какими-то растениями как ковыль, только отливала крошечными точно бисер синими цветками и вся была окружена кустами и деревьями. Павел показал на кочковатую, на пару метров углублявшуюся внутрь лужайку под одним кустом. И все расселись. Майя подошла последней и оказалась рядом с Павлом.

— Минут пять-десять надо помолчать, — вполголоса сказал он. — И постарайтесь полностью расслабиться, не двигаться. Если что услышите или вам покажется чего-нибудь, не выражайте свои чувства вслух, иначе представление закончится. Помните одно: чего бы вы ни ощутили, это ваши собственные чувства, надеюсь, преимущественно позитивные, и никаких телесных неприятностей вас здесь не ожидает.

— И сколько в этой сокровенной позе находиться? — поинтересовался Александр.

— От вас зависит. Кто-то не выдерживает первый.

Все покосились на торчавшую колом даже в сокращенном положении фигуру Александра, и больше не переговаривались.

Майя сделала глубокий вдох и приготовилась к любым сюрпризам. Она поглядывала на цветущую поляну, манящий живописный вид которой вызывал поток банальных мыслей, гнала те от себя и не могла, как следует, устроиться. Ей было неуютно от наступившего молчания и чувства скованности рядом с Павлом. Она сидела, согнув в колене одну ногу в плотно облегавших джинсах с телесно-белой полосой носка над позеленевшей от лесного хлорофилла обувью, при этом, как-то неуклюже вытянув вперед другую, хотела ее тоже подогнуть, чтобы не касаться Павла, и не могла пошелохнуться. Шурша одеждой по траве, с минуту кто-то все еще возился на земле и скреб ногами. Затем все неестественные звуки стихли, и в растянувшемся безмолвии до слуха доносилось только шевеление ветвей, густой шалаш которых был над головой, и где-то в стороне – падение и шелест листьев. Прислушиваясь к дальним шорохам, она сомкнула веки, и некоторое время так сидела, пробуя считать секунды: раз и, два и... шесть и, семь и... Но это было страшно утомительно, скоро она сбилась и продолжала просто так сидеть с закрытыми глазами. И тут ей показалось, что «снаружи» что-то изменилось. Открыв глаза, она увидела, что над растениями на поляне поднимается как пар. Он не клубился, не вздымался высоко, а ровной дымкой стлался над травой, комками копошился в глубине ее, как если б стебли выделяли млечный сок, тот испарялся и окружал их матовой, светящейся от солнечных лучей завесой. Оттуда слышался то нараставший, то спадающий протяжный шепот. Она, было, подумала, что это кто-то из соседей так посапывает; но звук, напоминавший шепот, не имел единого источника, он исходил от всей поляны, от покрывавших ее трав. Затем он перешел как фон на задний план, – сначала в дальней стороне поляны, то тут, то там, стали раздаваться прерывистые вкрадчивые звуки, похожие на то, как с крыши в лужу падает капель. Их легкое позванивание не становилось громче, но постепенно размножалось, напоминая тонкое соударение стеклянных палочек, или словно сотни молоточков ударяли в детский ксилофон. На ближний край поляны ложилась тень деревьев, но дальше ее ярко освещало солнце. И приглядевшись, она заметила, что млечный пар в траве составлен из множества мельчайших насекомых. В солнечных лучах, пронизывающих верхний слой растительности, было видно, как точечные, еле различимые букашки летают и снуют между стеблей. Должно быть, их прикосновения к цветкам или к стеблям и порождало мелодичные прерывистые звуки. Ей вспомнились блуждавшие ночные огоньки в Каньоне, которые выстраивались в разные фигуры, и как те, к сожалению, исчезли, когда она хотела показать их из окна Ирине. Но она тут же поняла, что это не одно и то же. Происходившее сейчас перед глазами было чем-то вроде музыкального ансамбля насекомых. Если сильно не прислушиваться, звуки, издаваемые ими, были хаотичными, но, стоило закрыть глаза и позабыть об их происхождении, как они выстраивались в гармоничный звукоряд с переменявшимися интервалами и создавали музыкальную мозаику. Майя стала вслушиваться в чередовавшиеся звуки и вскоре позабыла, где она, как погрузилась в зыбкое небытие. Она представила себя сидящей на качелях. Те были гигантскими, взад-вперед раскачивались над Каньоном так, что замирало сердце, и сверху перед ней приоткрывался то какой-нибудь один участок, где они до этого уж побывали, то еще нехоженое место. Она увидела игристый водопад у озера среди уступчатых скалистых пиков, смешных зверьков, которые, задравши головы, смотрели на нее большущими зеленовато-желтыми как турмалин глазами; буковую рощу с тянувшейся янтарной тропкой по траве; еще – скопление каких-то сказочных существ в ветвях, которые могли дремать с открытыми глазами. Потом она увидела двух ланей... и та из них, которая сегодня к ней ласкалась, бежала вдоль ручья, куда-то в сторону высоких зарослей, в которых был с ружьем наверно Павел. В полузабытьи она перевела дыхание, не размыкая век, и стала размышлять. Может быть, она сама была когда-то этой ланью? И сон, который ей приснился, был не таким уж вздорным, наизнанку вещим? Больше не испытывая страха от полета, мысленно она качалась и качалась над простиравшейся под ней зеленой бездной. Она качалась, и ей казалось, что все то, чего тут происходит, связано между собой, что все эти растения, зверки и существа – как души прежде обитавших здесь людей. Или, может, сотни лет назад они чего-то позаимствовали у вымерших аборигенов, поэтому и до сих пор ведут себя разумно. От ощущения бескрайнего пространства и свободы в ней распустилась точно спора, дававшая ростки всему живому и воплощавшая единство всего сущего. Новое родившееся чувство было чисто эмоциональным, внутренним, но моментально делало убогой головоломку разных социальных построений. Хотелось жить и продолжать через себя едино-многоликое разнообразие природы. Ей до невозможности хотелось в ту минуту этого. Оно одно и было чудом.

Забывшись, она не знала, сколько времени прошло. В один момент ей показалось, что кто-то справа от нее чихнул. Чарующие звуки над поляной прекратились, живой туман в траве сейчас же испарился, как осел, и насекомые исчезли.

— Ну вот, — промолвил Павел. — Кто что услышал или же увидел, пусть с этим и уйдет отсюда. Во всяком случае, сейчас не стоит это обсуждать.

Но, глядя на поляну, все и так молчали. Никто не двигался, как ожидал, что прерванное действие возобновится. Взглянув через плечо на Майю, Павел встал, прошел по травянистой бровке вдоль деревьев и, больше не сказав ни слова, поднырнул под ветви с лазом. Очнувшись, вслед за ним все тоже стали подниматься и поодиночке приседать у выхода. Каждый дожидался своей очереди по закрепленному походному порядку.

— Да! — бросив на поляну взгляд, только и сказал Сергей Сергеевич. Присел и за спиной у Майи засопел.

За час, по лесу сократив дорогу, они добрались до холма с пещерой, прошли через нее и поднялись наверх. Павел проводил всех до коттеджа, сказал, что завтра будет долгожданная охота, и пожелал всем хорошенько отдохнуть. Мужская половина в стоическом единомыслии не издала ни звука, а девушки в ответ промямли чего-то неразборчиво, точно находились еще в сладкой дреме. Он с удовольствием отметил умиротворение на лицах. После седативной дозы ощущений на поляне с мелкими жучками эту заторможенность, впрочем, можно было толковать по-разному. И все же он надеялся, что те эмоции, которые они там получили, должны и подтянуть и выровнять всю группу.

День выдался хотя и хлопотливым, но небезнадежным. Шагая в свою хижину, с перспективой пиков гор у горизонта, он стал прикидывать маршрут на завтра. Он знал, что девушкам понравилось у водопада, но завтрашняя цель похода находилась в стороне, около теснины с головокружительным тяжелым спуском. Ладно, к водопаду, если захотят, он сможет их сводить в последний день. А завтра, невелико увеличив путь, он может провести их вновь по буковому лесу. По отработанному правилу он оставлял заявленный пункт о кентаврах напоследок, чтобы это с самого начала не посеяло в умах приезжих лени или разочарования. Как бы не расценивали они после сумму впечатлений от Каньона, в его рекламе была только половина правды, но – не выдумка.

Глава 8

Ирина в этот вечер тоже думала о выдумке, точнее говоря, о массе выдумок, из совокупности которых состояла жизнь. Она считала, что если этот вымысел воспринимать как часть общественной игры, в которой каждому отведена та или другая роль, то жить так проще и спокойнее, – ничто тебя не дергало, не будоражило, не зажигало, поскольку все являлось как бы фокусами невидимки, иллюзиониста, циркача за ширмой. Для тех, кто непосредственно участвовал в игре, от самой малой до большой фигуры, и тех, кто мог передвигать их по доске, сценарий был уже прописан, так что оставалось только следовать ему и всё. В большей или меньшей степени такой безукоризненный режим, безропотно переносимый населением и мягко, но упорно насаждаемый властями, существовал и раньше. Но после ядерных ударов вследствие противоборства двух сторон, он еще более окреп. Под благовидными предлогами в стране все стало подчиняться четкому казенному регламенту. И тем отвратней становилось на душе, когда какая-нибудь напускная фальшь соприкасалась с правдой. По опыту своей работы она отлично знала, что истина, смотря по обстоятельствам, могла быть разной – коммерческой, корпоративной, государственной, внешнеполитической, общественной и исторической, что вынуждало относиться к этой философской категории как к надувной игрушке. Пусть даже видимая фальшь соприкасалась не со всей, сокрытой от сознания, вселенской правдой, – хотя неясно, что это такое, – пусть она соприкасалась только с отблеском ее, как с маленькой жемчужиной на блеклой серой мантии, но этого уже хватало. Такое было состояние – щемя, и согревающее самолюбие и мерзопакостное. Полураздетая, калачиком свернувшись и укрывшись простыней, она лежала на кровати, думала об этом сложном состоянии, о нынешнем походе, о самой себе и «непонятном» Павле. Да, если говорить его словами, то каждый видел тут, чего хотел. Этот лейтмотив, порой звучавший с ласковой иронией, а то, как хлыст, можно было понимать, как ставшую фигурой речи Павла идиому, выпустить из виду и не копаться в ее смысле. Но так не получалось. Сама она отправилась сюда, чтобы развеяться, сравнить одно с другим и обрести желаемый покой. Покоя не было: она не думала, что это будет так контрастно. В своих исканиях она всю жизнь была одна, родители, служащие мелкой промтоварной фирмы, ей никогда не помогали. Поэтому, своим умом и прилежанием выстроив вполне приличный вариант карьеры, она немного свысока смотрела на других, на тех, кто ничего не смог добиться. Она не выносила в людях чувства жалости к себе и хлюпающее как ОРЗ уныние. И вот теперь ее саму постигло это, ей до невыносимости хотелось, чтобы рядом кто-то был, кому она могла уткнуться бы в плечо, тот близкий человек, который бы ее утешил. Она реально представляла чьи-то сильные, гладившие ее тело руки, ругала себя за такую блажь, пыталась успокоиться, представить всё, что видела сегодня и до этого, просто как забавный сон, который, в крайнем случае, надели за две полностью забудется, развеется... И не могла придти к согласию с собой, поскольку знала, что это не могло быть сном. Это было беспощадной явью, той явью, с которой ей теперь придется жить. Жить, как и раньше. Пробовать бежать по той же гаревой дорожке, и лебезить и застревать на поворотах; или отказаться от чего-то. Она не раз так делала, когда ей приходилось выбирать между разладом в сердце и необходимостью, сложившимся порядком. И до сих пор, чего греха таить, ей это удавалось.

Было еще слишком рано, в комнату вливался из окна неровный тусклый свет, и все было окрашено в пастельные тона, как это бывает перед сумерками. Она взглянула на свою одежду, брошенную, как попало, на изогнутую спинку стула, что отражало полный кавардак в душе и беспокойство, и вновь с усилием закрыла веки. Рассчитывая больше никуда не выходить, она боялась, что в номер постучится Майя, увидит ее в этом состоянии и тут же все поймет. За пару дней она пришла к уверенности, что поначалу здорово недооценивала эту девушку. Та была эгоцентрически категоричной в своих устремлениях и очень впечатлительна, что обуславливалось ее юным возрастом, хотя могла быть иногда отзывчивой. То, над чем Ирине приходилось думать и гадать, эта романтическая пташка схватывала за один прием и все время говорила правду. По крайней мере, часть того, чего могла себе позволить, поскольку, видно, думала, что все и не поймут. Да, здесь было всё не так, более естественно, вольготно. А там – индустриальная трясина, негласная цензура, чиновничий разврат и глянец социальной привлекательности. Ирина думала об этом в чувственных ассоциациях, нисколько не сгущая красок. Но такова уж жизнь, в которую придется возвращаться. Ей трудно было укорять себя за те поступки, которые порой, при подходящем случае еще считались низкими. Она удачно приспособилась, но думала, что никогда не пользовалась человеческими слабостями, чтобы посадить кого-то в лужу, и не была из тех, кого мужчины за глаза винят в стервозности характера. Да, она во всем старалась жить согласно правилам игры, но между тем не упускала преимуществ, которые предоставлял ей ее пол. Поскольку это было выгодно, то все, что она делала до этого, она считала правдой, пусть даже та была и приукрашенной. Так было безопасней и удобнее. Не то, чтоб у нее сейчас возникло несогласие, сильное сомнение в правильности жизни, в точной сопряженности внутренних суждений и регламентации поступков. Но она испытывала вяжущую двойственность, в которой ей хотелось разобраться, – отбросить лишнее, чего мешало, а остальное выкроить – или приспособить под себя или приспособиться самой. Каньон со всеми его чудесами и проказами был как оазис посреди пустыни и в этом смысле представлял собой мозоль на синтетических устоях общества. Являясь менеджером среднего звена, она имела безошибочное представление о том, что следует считать мозолью. Неявным образом общество уже давно было поделено на касты. Простой народ считали слаборазвитым, ленивым, но полезным для желудка как мясной бульон. Ирина знала, что в последние пять лет все до того привыкли к этому клише, что воспринимали его как что-то само собой разумеющееся. Ханжество и подкупающая ложь были во всем, включая этот «провокационный» ядерный удар, о чем она, сорвавшись, ляпнула при всех Владимиру. Лежа как улитка в своей раковине под неощутимой простыней, Ирина вспоминала этот эпизод как кляксу, как допущенный просчет, за что она, бесспорно, может поплатиться после своим положением. Владимир был из той же «белой касты». И во всеуслышание сказав, что думает, она нарушила неписанные правила. Она жалела, что при всех вспылила, следуя бюрократическому сленгу, прокололась. Но как она о чем-то думала, то в ту минуту так и было. И вот теперь, пытаясь одолеть свою раздвоенность и зная свойства своего характера, она предчувствовала, что, может быть, за первым отклонением от правил потребуется сделать следующий шаг. Мысль, которая подталкивала к этому, была колючей, но такой простой, что сердце замирало: что, если там, в Каньоне, и правда нет других чудес за вычетом того, чего уже находится в тебе, в твоем сознании? И если это ощущение не у нее одной, если то же зафиксировал в своем логарифмическом уме Владимир, тогда это проблема! Думая об этой спрятанной проблеме, она пыталась заглянуть подальше, на месяц или даже на год. Заглядывала и сбивалась: ей словно бы мешала Майя с ее озарениями, и мешал сам Павел, мешало всё; противоречиво-внутренний порыв давался ее цельной рассудительности с пробуксовкой. Допустим, со своей проблемой она справится. Но Павел в плоскости обыденных вопросов был совсем не тем проводником, которым был в Каньоне, виделся ей уязвимым. В целом плане он не казался ей уже таким неправильным, как поначалу, ну, или почти. Но если посмотреть на все происходящее вокруг нормальными глазами, то в главном он был абсолютно прав. «Охота на кентавров» – это как охота на самих себя, чего-то вроде этого. Она пока еще не знала, как поступит, но то, что направляло ее к действию, выглядело все же лучше, чем без толку лежать и хлюпать носом.

Откинув простыню, она проворно поднялась, оделась и привела себя в порядок перед зеркалом. Над притолокой были электронные часы с арабским серебристым циферблатом, без названия. Павел точно с умыслом развесил их везде, чтобы его гости зря не прохлаждались, помнили о времени и о себе. Вид как замерших от ожидания черненых стрелок подгонял и придавал уверенность. Судя по часам, было еще очень рано. Рано, но еще не поздно! Сама же поражаясь своей храбрости, тому активному потоку настроения, что иногда подхватывал ее, она тихонько вышла в коридор, прошла до балюстрады у площадки и лесенкой спустилась в холл.

Как она и думала, у бара были два завсегдатая. С видом захмелевших заговорщиков они сидели на своем нашесте перед стойкой и изучали карту местности. На А. была зеленая футболка, а В. как пудинг красовался в светло-синем хлопке с корейским иероглифом на выпуклой спине.

— А, в нашем полку прибыло? — лениво обернулся он к Ирине. — Вот, уточняем место дислокации. Этого Каньона как такового нет на карте, он тут обозначен как предгорье, тянется на десять километров в обе стороны. Павел нас водил сравнительно недалеко. Не сомневаюсь, что тут есть уголки, в которых и он сам ни разу не был. Да, любопытное местечко! Тебе налить чего-нибудь? Или ты свою подругу ищешь? Мы с ней ничего не делали, клянемся!

— Нет, я не ищу ее, — ответила Ирина. — А вам уж так хотелось бы чего-то сделать? По мимолетным приключениям соскучились?

Она присела на соседний табурет и попросила, чтобы ей налили сока и вишневого ликера.

А. нравилось ухаживать. С его прямой как шток фигурой и длинными руками он весьма удачно вписывался в роль бармена. У полки с разными напитками он обернулся.

— Может быть, покрепче что-нибудь? Чего тебе шарманка нагадала на этой чудодейственной поляне?

Ирина поняла, чего он хочет выяснить.

— Нет, я не хочу покрепче. И никакой шарманки я не слышала.

— А что ты слышала? — спросил Владимир. — Мы уж обменялись впечатлениями. Может, не побрезгуешь, поделишься?

— Дело не в брезгливости. К чему этот вопрос? Я, что, обязана тут перед вами душу выворачивать? Не знаю, что мне показалось, просто стало хорошо и всё. Скажите лучше, что вы думаете делать послезавтра, в этот наш свободный день? Хотелось бы согласовать. Место уже выбрали?

Лицо А. напряглось. Поглядывая на своего приятеля, он из-за стойки пододвинул наполненную рюмку и стакан с фруктовым соком для Ирины.

— Боюсь предположить причину, — перехватил инициативу В. — С Майей тебе стало скучно? Желаешь присоединиться к нам? Павел в прошлый раз сделал нам жестокий реприманд за то, что мы ведем себя неправильно, вас, барышень, разными нескромными словами обижаем. Да только ты там, у ручья, где были эти лани, в бутылку-то сама полезла, разве нет?

Ирина отпила ликер из рюмки и отхлебнула сока манго.

— Не стоит поминать, что было! Так уж, сорвалось.

— Ну-ну! — мня в руке стакан, сказал Владимир. — Выходит, каешься? Не знаю, как мой компаньон, а я бы лучше побродил по более спокойным уголкам в окрестности. По совести сказать, обрыдл мне весь этот Каньон со всеми его чудесами!

Его приятель налил себе тоже выпивки и сел на место.

— Ну, я с тобой тут не согласен! Наверняка здесь есть такие живописные места, где можно погулять и безо всяких приключений. Все дело в Павле, он жаждет показать нам что-то вовсе исключительное.

— Я думаю, он этого не жаждет, — заметила Ирина. — Само так получается.

— Само? — с иронией переспросил Владимир. — Ну да. Вы, женщины, конечно, впечатлительны, чего вам ни скажи, буквально так и понимаете. А уж как чего случится, так спохватитесь.

Раздумывая, как задать вопрос, чтобы не вызвать подозрений, Ирина покосилась на его бисквитное как у счастливого кондитера лицо.

— По-моему, вы слишком много выпиваете. Вот вам на больную голову и мнится, что все, чего мы видим тут, искусственно.

— Я не говорил, что он подстраивает что-то, — потягивая скотч, сказал Владимир.

— Я тоже этого не говорила, это ты сказал. Какой же еще вывод можно сделать из твоей тирады?

А. захохотал высоким тенором.

— Смотри, она большая мастерица по дебатам! Слету тебя в лужу посадила. Умная и гордая. Я бы с ней...

— Ну-ну. Чего бы ты со мной?

Ирина хладнокровно улыбнулась, ожидая, что услышат сейчас гадость. У А. был гнусный вид, она не знала, чего сейчас в ней больше – жалости к этому субъекту или отвращения. Она подумала, что если залепить ему пощечину, то он поймет это как знак ее расположения. И отказалась от такой ответной меры.

А. изогнулся, приподнял стакан и вытянул худую шею.

— Не угадала! Я бы с превеликой радостью пошел с тобой потанцевать. Жаль, музыки здесь нет.

— Это ничего, я могу подтренькивать стаканами, — сказал Владимир. — Цивилизации здесь никакой, вокруг цветущая природа. Всё в одну ноту. Ты как предпочитаешь? Или уж как лани, нагишом?

— Идите оба к черту со своими танцами! — наигранно польщенным голосом ответила Ирина и сделала еще один глоток ликера.

А. внезапно прекратил смеяться, залпом осушил стакан.

— А что? Завтра нас туда и поведут. Если не к чертям, так уж к мифическим кентаврам, это точно.

— И что с того?

Пытаясь угадать, что он хотел сказать, Ирина посмотрела на его лицо как из прокисшего папье-маше.

— Да так. Может, что-нибудь и прояснится.

— Он на них пари поставил как на скачках, — подтрунивающим голосом сказал Владимир. — Не в первый раз уж поминает.

Ирина допила ликер и собралась подняться.

— Вы о кентаврах говорите или вообще? И что там может проясниться? Небо, что ль, разверзнется?

— Небо не разверзнется, надеюсь. А если и разверзнется, так мы его заштопаем.

— Заштопаете? Чем же, интересно?

— Ну, пока не знаю. А чем сейчас при операциях латают?

В. гоготнул над этой репликой соседа и оглянулся за спину Ирины.

— Смотри-ка, наш ученый муж пожаловал...

Это был Сергей Сергеевич. Спустившись с лестницы, он приостановился с видом замешательства и деликатно кашлянул.

— Не думал, что здесь кто-то есть. Приятного вам вечера!

— Присоединяйтесь к нам, почти все в сборе! — любезным голосом сказал Владимир.

— Спасибо, да я и так уж засиделся. Не спится, хочу вот прогуляться перед сном.

Он вроде не спешил, но и удерживать его не стали; понятно, что был тут лишним. Ирине было слышно, как за ним закрылась дверь. Звук показался ей глухим, точно запахнулась в пазах крышка гроба. «Два этих мерзавца что-то замышляют!» – подумала она и посмотрела на Владимира. Тот, к счастью, не услышал ее мыслей, выдержал секунды три и артистично поднял кверху палец.

— Во! Смотри, как люди. А ты не хочешь прогуляться перед сном?

— Вдвоем с тобой?

— Можем Александра для страховки взять.

— Думаешь, так поскорей управитесь?

Мужчины слаженно захохотали.

Слыша, как они гогочут и бренчат стаканами, Ирина разъяренно встала и пошла в свой номер.

Сергей Сергеевич вышел на дорожку, тактично освещенную перед крыльцом одним на все туристское хозяйство фонарем, и зашагал по направлению к обрыву, перед которым в наступивших сумерках в глаза кропил оранжевый свет окон. Сейчас его научный интерес притягивал не так Каньон со всей животной и растительной непостижимостью того, а то, что мучило рассудок больше. И по дороге он раздумывал, как деликатней это объяснить.

Когда он постучался в дверь, морально Павел был уже готов к его визиту. Он, правда, думал, что этот любопытный человек придет на следующий день или же перед отъездом, но был доволен, что ошибся. Такая спешка лишний раз подчеркивала важность разговора, и было бы куда как хуже, если бы тот вообще не состоялся, если бы Сергей Сергеевич так и уехал при своих вопросах. Сначала он сидел перед компьютером в той комнатенке с книгами на полках, которая служила ему кабинетом, бегло проверял корреспонденцию и изучал слащавые клише в том электронном замкнутом пространстве, что с некоторых пор звалось Рунетом. Почти пять лет назад факт нападения и отражения ракетного удара верхушка власти использовала в своих узких целях. Но главное несчастье было в том, что общество расчетливо поддерживали в полудиком состоянии. Формально демократических свобод никто не отменял, но люди знали, что почем, и приходилось разворачивать носы по ветру. Еще задолго до того, читая выверенную информацию в сети, он пытался сдерживать эмоции: как-либо воздействовать на существующий порядок он не мог, а самого его в такой глуши все эти новшества почти, что не касались. Подобно тем, кто внутренне не принимал бюрократических новаций в управления страной, сначала он смотрел на возраставшее закручивание гаек как на вынужденно-временную меру и с этим чувством, легкого озноба, жил. Но абстрагироваться от текущей жизни было трудно, тем более что некогда она затронула и самого его. Он знал, что сильно искаженной и неполной была официальная причина гибели его родителей. Он понимал, что солнце не без пятен, и гнал все робингудовские мысли прочь. Но в том, что в этот раз одна из девушек своим рисунком напомнила ему о той трагедии, он видел некое знамение, как перст судьбы, который подтверждал, что его внутренняя связь с тем миром, который виделся ему лишившимся рассудка, как одеревеневшим, посторонним, не оборвалась. Это убеждало его в том, что он был прав в своем решении: даже и вдали от той фаянсовой и ханжеской цивилизации он был обязан что-то делать. Идея этого «чего-то», казавшаяся поначалу самому ему утопией, являлась смежной и пришла не сразу. И, тем не менее, насколько позволял судить ему весь предыдущий опыт, воздействие Каньона имело длительное послевкусие, давало тянущийся шлейф в умах людей. А это зачастую создавало здравый позитивный импульс. Бывало, что он получал по электронной почте письма с благодарностями, с тремя десятками приезжих переписывался. Те, кто побывал тут, из осторожности не распространялись обо всем, чего увидели, но помнили и знали, что такое место существует. Он не питал себя иллюзией по поводу того, что кратковременное пребывание здесь и экскурсии так повлияют на сознание, что это приведет к последующей полной перемене преобладавшего мировоззрения. Ему было достаточно того, чего он видел на оживших лицах при отъезде. Попросту он делал то, чего считал возможным в данной ситуации, а для себя, чтоб не закиснуть здесь, – необходимым. Но чудеса, которые тут начались в последнюю неделю, сильно увеличивали риск приостановки его деятельности. Тщательный отбор, который он производил по скайпу, был обусловлен преимущественно этим риском. Он понимал, что может ошибиться в личности какого-либо кандидата, что крайне незначительно осведомлен о биографии и роде их занятий. И все-таки осечек пока не было. В этом отношении единственной персоной, которая его серьезно настораживала в нынешнем заезде, был Владимир. Неразговорчивый приятель этого субъекта при всей своей угрюмости и напускном цинизме вел себя раскованнее, откровеннее. Причем, хотя они всегда держались вместе, по деланной манере поведения складывалось впечатление, что в их отношениях сквозит натянутость, скрытая шероховатость. Нот это были так, не больше чем наметки. Строго говоря, пока все было в норме, если не считать реакции природы, ответившей на эту группу резким всплеском. По временам нечто из того, что рационально трудно объяснить вдруг появлялось и до этого в разных уголках Каньона. Возможно, это было признаком природных возмущений в местной фауне и флоре, их отклика на постороннее воздействие. Но все такие «отклонения» вели себя, как правило, миролюбиво. Бродя по зарослям, он с интересом наблюдал за разными феноменами и не находил в них ничего особенного, считая это просто еще неизученным явлением природы. Но он отлично знал, что заинтересованные в этом лица и организации – к разным «чудесам» могли придраться и обвинить его в мошенничестве. Ему казалось, что поющая поляна, куда он нынче приводил туристов, должна бы оказать на их эмоции демпфирующее действие и, стало быть, хоть ненамного снизить степень риска. И все же превентивной меры было мало, нужна была разумная моральная опора, хоть бы какая ни на есть сторонняя поддержка. Зная уязвимые места в своем проекте, он с болью сознавал это, раздумывал, но в одиночку ничего не мог поделать. События последних дней не принесли ответа, лишь больше обострили все противоречия. Сергей Сергеевич пожаловал как раз в ту самую минуту, когда он перешел за стол в передней комнате и начал размышлять о накопившихся противоречиях и этой «мере».

На именитом полноватом господине с академическим челом была одежда, в которой он приехал, – широкая рубашка с махонистым как крылья лебедя воротником и гладкие стальные брюки со следами прошлогодних стрелок.

— Надеюсь, я не сильно вас отвлек? — сказал он у порога.

Секунда колебания была в его лице, когда он встретился глазами с Павлом. Затем вслед за хозяином прошел к столу и сразу опустился в кресло.

Ученый выглядел сейчас солидней и внушительнее, чем в своих видавших виды парусиновых штанах в походе. Взор не блуждал по стенам с фотографиями, как признавая, что все это не главное; глаза с научной озорной голубизной между пушащихся бровей были спокойными и ясными. Они смотрели на столешницу с бумагами и поднялись на Павла, медленно и нерешительно.

— Чувствуйте себя свободно, я все дела уже закончил, — ответил Павел, чтобы подтолкнуть ночного визитера в нужном направлении. — Как нынешний поход? Лани и поляна с этим жучками? Что-то любопытное нашли?

— Да, любопытное, — с заминкой протянул Сергей Сергеевич. — Да здесь, голубчик, куда ни глянь, кругом все любопытное! Я уж изо всех сил сдерживаюсь, не говорю пытливой публике о своих выводах. Но вы-то сами понимаете, чем это может обернуться?

Он пристально взглянул и, убедившись, что собеседник его понимает, не спеша продолжил.

— Знаете, в конце концов, все, чего вы показали нам за пару дней, так или иначе, можно объяснить. Но если я опубликую свои наблюдения в каком-нибудь журнале, который пользуется среди моих коллег авторитетом, хотя бы без своих соображений, только факты, то это вызовет такой переполох, что одного коттеджа для приезжих вам не хватит.

— Переполох в научных сферах? Вы говорите о десанте экспертов, генетиков или биологов?

Сергей Сергеевич изобразил подобие улыбки.

— Думаю, не только. В том-то все и дело. Насколько я могу судить, вы это тоже понимаете. Не знаю, какую именно задачу вы перед собой поставили, Павел Алексеевич. Даже и боюсь к ней прикасаться, хотя досужие догадки есть. Я и пришел за тем, чтобы обсудить эту проблему с вами. Вы должны понять меня. Я не могу совсем не написать о том, что видел. Но и написать всю правду при существующем характере вещей, я вижу тоже невозможным... Я имею в виду – после ядерной атаки, — сделал он стандартную ремарку.

— Да, я понимаю. В том городе погибла вся моя семья, — ответил Павел.

Сергей Сергеевич взмахнул бровями.

— Вот даже как? Простите, что напомнил. Мда...

Он замолчал, поглядывая в пол, видимо, обдумывая этот комментарий. Павлу не хотелось выворачивать сейчас всю душу наизнанку, и не хотелось, чтобы этот человек ушел в недоумении. Верно или нет, но у него сложилось мнение, что тот довольно прозорлив, и, значит, не было нужды выкладывать на стол все карты.

— Да, я вас охотно понимаю. В той области, которую вы, безусловно, много лучше знаете, я дилетант, поэтому прошу не относиться строго к тому, что я скажу. Я уже давно живу здесь и доверяю своим наблюдениям. По-моему, одни из тех явлений, или аномалий, которые тут происходят, ничто иное, как продукт латентной деятельности психики приезжих, ну, как бы индуцируются ей. Другие же, которых много больше, есть просто феномен природы, поэтому, пускай не сразу, но их можно довести до разума. На бытовой взгляд некоторая странность заключается лишь в том, что это собрано и проявляется в одном конкретном месте. Я сам не понимаю, почему так происходит. Но всё, что в моих силах, стараюсь объяснить логически, не предаваться мистике. С учетом вашего вступления хочу, чтоб вы поверили: Каньон в том виде, как он есть, мне очень дорог и я хочу его сберечь.

Он сделал паузу. Сергей Сергеевич смотрел немного изумленно, хотя в глазах угадывалось понимание, в них было что-то от смущения ученого, который видит паука с семью ногами.

— Да, уж заодно об этих чудесах, — добавил Павел. — О дышащих голубоватым маревом кустах и о представлении, которые устроили у водопада циркачи. Прежде нечего такого не происходило. Я часом видел что-нибудь из ряда вон, но в этом не было закономерности. Я никому не говорил, но вам скажу: это началось с приездом вашей группы. Что если местная природа так откликается на внутреннее состояние людей, всех или кого-то одного из пятерых? Никто не виноват, да так выходит. Пока о местных чудесах знают только те, кто побывал здесь. И мне бы крайне не хотелось, чтобы информация об этих и других явлениях мелькнула где-то в прессе как рекламная приманка или чтобы кто-нибудь воспользовался этим для своей наживы, как ни понимать ее. В общей сложности, хотя это банальность, я полагаю, что все взаимосвязано. С чем кто сюда приехал, с тем может и уехать. Но память остается. Жизнь как единый организм не подчиняется текущей конъюнктуре. Поэтому, пока я вижу свое место здесь.

Сергей Сергеевич потер висок дублетом пальцев и в первый раз, покачивая головой, взглянул на фотографии животных.

— Вы эти снимки сами делали?

— Этим фотографиям четыре года, с тех пор тут многое переменилось.

— Вы имеете в виду, что жизнь переменилась, или люди сами что-нибудь внесли сюда?

— Не знаю. Но так есть.

— Мда. Увы, не все, что вы сказали, вписывается, так сказать, в научный постулат. Увы – и мне, для всех увиденных явлений я пока не нахожу разумных объяснений. Но большинство их них, вы правы, можно показать в привычном ракурсе, если не вдаваться в разные детали. Кажется, я понял вас. Ну, или почти, — сказал он с озорной усмешкой. И поднялся.

— Не смею больше отвлекать!

Павел тоже встал и вслед за ним прошел к порогу.

— А вам спасибо за визит. Хочу сказать, что после нашей встречи я чувствую себя гораздо легче.

Сергей Сергеевич у двери обернулся.

— Ну, это вы слегка лукавите, положим! Не надо провожать меня, я привидений не боюсь, — с ученым юмором сказал он – и расхохотался:

— Да, а главная загадка в вас, мой дорогой, а не в Каньоне!

Когда он вышел, Павел постоял в раздумье перед дверью. Снаружи было слышно затихавший хруст песка и из Каньона глухо доносились фыркавшие звуки. Но это была не сипуха. Он устало выключил в своей «приемной» свет и сразу же отправился на боковую. Даже, несмотря на вынужденные недомолвки, он был доволен состоявшейся беседой. Если в два последних дня Каньон еще чего-нибудь ни выкинет, то все уедут в бодром настроении, чтобы возвратиться к тем явлениям, которые их окружают. Одни уедут снова с чистой совестью, словно ничего и не случилось, другие с обновленной памятью, чего он собственно и добивался.

Глава 9

Спросонья Майе показалось, что следующим утром солнце поднялось необычайно рано. Выйдя из-за гор, оно ударило пологими лучами в комнату, сделало ее просторнее и праздничнее, игравшими на стенах зайчиками вызвало истому в теле, жаром припекло висок и маслом разлилось по уголку подушки. «Как хорошо!» – подумала она; встав с кровати, потянулась, прошлепала босыми стопами к окну, откинула фрамугу около решетки от москитов, приблизила лицо к проему и с наслаждением вдохнула в легкие ласково кружащий голову ядреный луговинный воздух. Вершины гор пылали в отдалении маревом переливавшихся огней; Каньон, куда как в зеленеющую низовую прорубь тоже попадали первые лучи, блистал роскошным верхним ярусом, волнующе манил великолепием природных красок, журчащими между камней ручьями, разнообразием невиданной растительности и прохладой. Она еще разок вдохнула полной грудью насыщенный озоном воздух из окна, руками провела по шее и лицу... сонливости как не бывало! И с чувством неохватной радости стала одеваться. Она была неимоверно счастлива, что, выбрав это место через сеть едва не наугад, по вдохновению, ничуть не обманулась. Дело было не в одном Каньоне и его природе. Большую часть времени рисуя, оттачивая глазомер и руку, дома она мало выходила из дому без дела, чтобы скоротать досуг в какой-нибудь компании. Московский круг ее знакомых был невелик и однобок. Здесь же она поневоле познакомилась с новыми людьми, такими, как Ирина, Павел и Сергей Сергеевич. Владимир с Александром держались как бы в стороне от группы, сами по себе. Но после презабавной встречи с ланями и пережитых ощущений на поляне с маленькими насекомыми, теперь ей все казались интересными. Да: словно бы все знали правду, но от стыдливости ее скрывали. Характеры и лица четверых ее соседей были разными, со свойственными каждому неповторимыми чертами, потом она могла бы каждого изобразить по памяти. Но главным в этом списке был, конечно, Павел. Его действительный портрет, угадываемый прежде по возникающим интуитивным проблескам, после последнего похода начал выходить из тени. Это вызывало любопытство и растерянность, она смущалась, думая о нем, ей почему-то было это нелегко и в мыслях становилось тесно. И все же, больше доверяя своим чувствам, она пыталась меньше размышлять на эту тему. «Не размышлять, не размышлять!» – чего-то говорило в ней. Утреннее состояние было таким, что ей хотелось всех расцеловать, и оставаться в номере уж ни одной минуты не хотелось.

Одевшись и накинув на плечо рюкзак с сухим пайком и всякой всячиной скопившейся там за два дня, она с восторженными чувствами шагнула в коридор и начала спускаться по ступенькам буковой спиральной лесенки. Перед походом для больших сил и поддержания фигуры она экономично выпивала чашку кофе с сэндвичем из сыра. Сейчас была охота этот скучный рацион нарушить. Спустившись вниз, она отметила, что за исключением Владимира в холле все уж собрались и завтракают. Нарушив чавкающую обстановку своим «добрым утром», в хозяйственном углу у холодильника она налила из скороварки кофе, сделала слоеный бутерброд – два ломтика форели плюс лист зеленого салата и кусочек постной ветчины, отдельно. Прошла к столу и встала около Ирины. Видя, что ее руки заняты, та мило отодвинула соседний стул.

— Ну, как тебе спалось? Летающих огней опять не видела?

Ирина была тоже в бодром настроении и в безответственном разгуле аппетита. Сергей Сергеевич, сидевший со стаканом молока в одной руке и сдобной булочкой – в другой, делая глоток, едва не поперхнулся от ее вопроса.

— Простите, что я вмешиваюсь. Что это за огни?

— Майя прошлой ночью видела перемещавшиеся огоньки в Каньоне, — ответила Ирина. — Я их тогда отчасти тоже видела. А этой ночью специально встала, чтобы посмотреть. Сначала я подумала, что это светлячки. Но они такое зрелище устроили! Выстраивались во всевозможные фигуры, те соединялись, расходились... Издали на маленьких морских медуз похоже.

Сергей Сергеевич прокашлялся и отпил молока.

— Да, здешний мир богат семействами различных насекомых. Ну, как те жучки, которых мы вчера все вместе видели. Но вы должны учесть одну особенность. Когда прямых ответов нет, то кое-что нам может подсказать воображение. Вчера ведь на поляне не было таких фигур?

— Ох, ну как же вы не понимаете? хотите провести нас? — попробовала пристыдить его Ирина. — Вчера было совсем другое! Павел специально нас туда привел. Знаете, мне думается, нынешний поход будет самым интересным и решающим.

— Да, денек для этого отменный, — молодцевато подтвердил Сергей Сергеевич.

— Решающим? — переспросила Майя.

— Ну, я имела в виду свое состояние, — ответила Ирина. — Сергей Сергеевич, а если мы попросим, чтобы Павел нас потом еще сводил к тем скалам с водопадом, вы нас ни поддержите?

Сергей Сергеевич съел булочку, достал платок, из бережливости опять убрал и вытер губы о салфетку.

— Охотно поддержу. Хотя, прошу покорнейше простить, не из-за скал. А вот дорога к этим скалам весьма прелюбопытная!

— Да, дорога, — мечтательно произнесла Ирина. — Чего тут только не увидишь. Надеюсь, ты не против? — спросила она Майю.

Но Майя в это время отвлеклась, глядя на Владимира, спускавшегося в холл. Она и раньше отмечала, что в той или иной походке большинства людей по лестницам спонтанно проявляется их отношение к препятствиям. Владимир не шагал, а прыгал по ступенькам. Но выглядел он что-то неуверенно, то ли плохо выспался, то ли накануне перебрал у бара вместе со своим приятелем. Он поздоровался со всеми и сел за столик к Александру.

Ирина недовольно поглядела ему в спину.

— Да, чего увидишь, то увидишь... Так ты не против?

— Ой, ну конечно!

Майя была вне себя от предложения на следующий день отправиться к тем скалам и, коли удастся, обменяться замечаниями с Павлом. Все складывалось просто замечательно. Ей показалось, что в поведении Ирины тоже что-то изменилось, даже внешний облик был не тем, как пару дней назад. Словно вся ее энергия была сосредоточена на чем-нибудь внутри, руководила маленькими мышцами лица, таинственно и властно проявлялась в интонации и делала ее лицо с царственно египетским разрезом глаз естественно красивым.

Уже закончивши свой завтрак, девушка перехватила ее взгляд.

— Ты не представляешь, как хорошо я себя чувствую! — загадочно произнесла и над столом слегка пожала Майе руку.

Павел отличался образцовой пунктуальностью, но в этот раз на две минуты опоздал. Когда он появился на пороге, все сразу поднялись, вышли на лужайку у коттеджа, дисциплинированно выстроились по заведенному походному порядку и пошли дорожкой к шахте лифта. Настроение у всех было приподнятое. Владимир с Александром безобидно перешучивались, высказывая разные догадки, чем может кончиться сезон охоты на мифических существ и не придется ли теперь ученым переписывать историю. Когда кабина опустилась, Сергей Сергеевич вынул из нагрудного кармашка шариковую ручку и все поочередно расписались на приделанном к стене листе бумаги под другими подписями. Сергей Сергеевич и в этом деле оказался замыкающим. Прежде чем поставить свою подпись, он как орел крыльями расставил локти, сказав, что ему надобен размах, и водрузил свою академическую вязь таким манером, что вычурные завитки ее легли уздечками поверх других. Всех это только рассмешило. У Александра, который сообщил что, может с легкостью писать обеими руками, по мнению Ирины, автограф был как закорючка. Она не стала уточнять, чего тот ей напомнил.

Когда клеть опустилась и все вышли, Павел по своей привычке дотошно оглядел экипировку группы.

— Вас ожидает маленький сюрприз! — сказал он с интригующей улыбкой, круто развернулся и меж каменистых зарослей стал спускаться вглубь Каньона.

Следуя за ним, все пятеро удачно добрались до края букового леса, где было страшноватое переплетение корней у комлей. Затем свернули в сторону и, благополучно миновав зловещий мшистый панцирь на земле, вышли на сравнительно разряженный участок. Лес дальше выровнялся, стал краше и светлее. Ирина с Майей помнили, что в первый день они здесь проходили, когда пошли от озера обратно вдоль ручья. Но той янтарной травяной тропы, которую они тут видели тогда, теперь между деревьев не было. Позеленеть она так быстро не могла, выходит, Павел вел их в этот раз другой дорогой. Надеясь все-таки увидеть эту тропку, девушки поглядывали по сторонам и сравнивали свои ощущения. На сердце у обеих было празднично, необычайно хорошо дышалось, приятно было вновь пройтись по этой роще. От предвкушения сюрприза, который им пообещали, группа продвигалась в изначальном темпе, сильно не растягивалась. Сергей Сергеевич согласно своим обязательствам вышагивал последним, в одной руке держал блокнот, а той, в которой была ручка, точно дирижировал.

— Насколько понимаю, здесь встречается один и то же вид, — бубнил он в трех шагах от Майи. — Fagus orientalis. Внешне он похож на европейский бук, но здесь, в Каньоне, образует чистый лес. Нонсенс, парадокс! Лани, мотыльки и любопытные млекопитающие. Странно, почему мы диких кабанов еще не видели?

Стараясь не оглядываться на его степенную фигуру, девушки шли молча и посмеивались. Куда хватало глаз, вдаль простирался волшебно необъятный лес темнеющих, ветвящихся на фоне яркой зелени стволов, но никакой кустистой лиственной растительности по дороге не было. Красивый, нежно зеленевший бук и в самом деле создавал тут численное превосходство. Любуясь им, девушки почти без устали шагали минут сорок. За это время буковая роща помелела, снизилась, навстречу стали попадаться преимущественно молодые поросли: по сторонам и спереди они карабкались по небольшим пригоркам, но стоило подняться, как ярко-изумрудные барханы простирались дальше. Но вот в конце одной ложбины поросли дугообразно расступились у неширокой каменистой впадины с водой, как оловянным блюдцем меж кустов, дальше за которой поднимался лес. Павел снял с плеча моток каната и положил его на берег. По его примеру все тоже опустили рюкзаки и, не присаживаясь, начали осматриваться. Значительно правее над самыми макушками деревьев был виден иссеченный трещинами край Каньона с чернеющим обрывистым разломом, уходившим вверх и вниз, как рассекавшим стену на две части. Павел объяснил, что там находится теснина, которой раньше он сюда спускался; но этот путь коварен и опасен, годится более для альпинистов. Весь водоем с травчатым мыском у края был окружен кудрявой невысокой зеленью и, когда от облака на берега ложилась тень, казался мрачным. Перед выдававшимся приступком у воды в другую сторону, куда-то вглубь кустов вела тропинка, которой, видно, часто пользовались. Павел попросил, чтобы его подождали, исчез между ветвей, недолго там пробыл и появился с двумя надетыми на рукоять сачками как для ловли крабов. Он положил рыбацкий инвентарь перед водой у камня, взглянул на свой рюкзак и стал его расстегивать.

— Это вам на всякий случай, — показал он на сачки. — Если я уж обещал охоту, так можете воспользоваться ими после. Не забывайте только о своей ответственности. Эти существа сейчас и сами выплывут, можете снимать их на свои устройства. Бывает, что их можно взять и на ладонь. Они не ядовиты, но самолюбивы и воинственны. Так что не советую их обижать.

Он посмотрел на двух мужчин, которые уже стояли наготове со своими фотокамерами, достал из рюкзака пакет из пленки и, развернув тот, стал бросать чего-то в воду.

— Пшеничный хлеб с вином. Кентавры любят этот запах.

— Так, значит, они все-таки ненастоящие? — спросил Владимир. — Так сказать, миниатюрные и водоплавающие?

Павел продолжал кидать приманку.

— А почему вы думаете, что они большими были? Насколько вы с историей знакомы? Что, если сами греки наделили их таким размером.

— Хотите проэкзаменовать нас? — сцепивши пальцы и перебирая ими на груди, сказал Владимир. — С чего бы грекам заниматься эдакой мистификацией?

— Не знаю. Может быть, под стать своим богам, чтобы не обидно было, — покидывая в воду хлеб, ответил Павел.

— Чтобы не обидно? Вздор! Да и при чем тут греки? Или вы опять внутреннюю параллель проводите?

Владимир сделал шаг назад, поколебался и вопросительно взглянул на своего приятеля.

— А ты что скажешь? Я в этой кухне несилен.

Как и в тот раз, когда его преследовала пестроглазка, Александр был почему-то сильно бледен, стоял как мраморное изваяние и с напряженным выражением глядел на темноватую спокойную поверхность водоема.

— Да, греки все это могли придумать, — сказал он с тем же выражением лица. — Им это ничего не стоит. Вопросы самолюбия. Кентавры аж на самого Геракла руки заносили, – с чего им маленькими быть? Потом, один их них еще Ахилла воспитал. Вот греки их и увеличили.

Владимир посмотрел на своего приятеля, словно усомнился в его честности.

— А кто такой этот Ахилл? и почему кентавры его опекали?

— Ахилл – герой Троянского похода. Тебе, чего, всю древнюю историю пересказать?

Слушая их дружескую перепалку, девушки заулыбались. Но тут у берега возникла рябь. Перед широким плоским камнем у воды вынырнуло несколько существ с чешуйчатыми головами как у раков. Щетинистыми то ли плавниками, то ли щупальцами, которые напоминали маленькие скрюченные руки, они пытались ухватить приманку Павла. Тычась головами в размокшие, расплывшиеся по поверхности кусочки хлеба, они немного покружили перед самой кромкой берега, затем оставили это занятие, и друг за другом стали по-пластунски выползать на камень. В конце концов, их оказалось четверо на выступе, а остальные плавали в сторонке, как бы составляя тыловой резерв. Вытянувши сине-розовое тело и вращая выпуклыми черно-красными глазами, все четверо плашмя лежали, точно отдуваясь от усталости. Затем, один, который был наверно вожаком, зашевелился, выгнулся дугой как гусеница и начал подниматься. За ним таким же образом поднялись и другие... Девушки, которые стояли ближе всех к воде, ахнули и сделали полшага в сторону. Передняя часть туловища у существ откинулась назад, выставив на обозрение жилистый каркас груди и сросшуюся с ней беловато-панцирную шею. Задняя часть корпуса животных тоже поднялась, но за сплетением спускавшихся на камень с тела мелких трубчатых отростков было непонятно, за счет чего они стоят, где щупальца, где ноги. Самый первый из кентавров подался вперед и, запрокинув кверху голову, издал свистящее шипение.

Павел наклонился и поставил перед существами белую пластмассовую мисочку с вином, которое до этого налил из фляжки.

— Сейчас они напьются и повеселеют, — прокомментировал он свое действие. — Их щупальца, или конечности, внизу с присосками. Бывает так, что они выглядывают из-за камня и снова уплывают. Вообще они покрасоваться любят: если уж на берег вылезают, желают выглядеть попрезентабельнее.

— Они, чего, и говорить умеют? — наскоро обрел дар речи Александр.

— Пока еще ни разу не слыхал, чтобы они разговаривали. Я их назвал кентаврами не столько из-за внешности, как из-за их пристрастия к вину. Как правило, они посвистывают только. Но вы попробуйте. Может быть, чего-нибудь ответят.

Кентавры обступили мисочку и стали жадно пить, до половины погружая в вино свои головы. Клешнеобразных щупалец, которыми они ловили крошки на воде, за нитевидными отростками сейчас не видно было, возможно, те служили им теперь опорой. Мисочка опустошалась прямо на глазах. Полусухое красное пришлось им вроде бы по вкусу, хотя по их возне неясно было, вдоволь ли насытились все четверо. Когда в пластмассовой посудине уж показалось дно, один кентавр, откинул голову назад, ближе подошел и стал посвистывать. Может быть, решив, что тот зовет к себе как лань, с которой он играл, Александр у берега присел на корточки, спрятал руки за спину и стал разглядывать животное. Но существо посвистывало только, взирало маленькими глазками, как ожидая, что он сделает, и никак не реагировало. Он осмелел и вытянул к косматой гриве палец. Кентавр уткнулся в кончик пальца, как понюхал, качнул ракообразной головой и, отвернувшись, снова засвистел. Его товарищам, все еще толкавшимся у опустевшей миски, забава с пальцем не понравилась, они заволновались, ощетинились своими тонкими отростками и начали воинственно шипеть.

Александр отдернул руку и поднялся.

— Вы говорили, что они не ядовиты и что их можно на ладонь взять?

— Можно, если они в подходящем настроении, — ответил Павел. — Но когда они шипят, то лучше этого не делать.

— Так, может, им еще налить?

— Некоторые обо всем на свой лад судят! — язвительно заметила Ирина. — Ты им еще вчерашнюю газету с новостями почитай! Какая разница?

Владимир наблюдал за сценой у воды, насупив брови. Должно быть, расценив общение приятеля с кентаврами как неуместную поблажку Павлу, он с укоризной посмотрел на Александра, затем опять взглянул на млеющих от выпивки животных, поморщился и отвернулся.

— Черт знает что! Форменное издевательство какое-то. А вы что скажете, Сергей Сергеевич?

— Я лучше промолчу, — ответил тот. — Чего б я ни сказал, от моих комментариев сейчас не будет никакого проку. Такой феномен и курьез. Как говорит наш проводник, чего вы видите, то видите.

Владимир помотал кудрявой головой. Ему как не хватало воздуха, он учащенно задышал, лицо зардело пятнами.

— Да вы все точно белены объелись! Неужто не понятно, что этого не может быть, что нам тут голову морочат!

Сергей Сергеевич солидно кашлянул.

— Не знаю, что вы имеете в виду под этим выражением, милейший. Но я могу авторитетно подтвердить: внешнего гипноза нет. Чего сейчас у вас перед глазами – то и у нас перед глазами. Уж такова действительность.

— Действительность? И что же это за действительность, по-вашему?

— Я уже сказал. Такой естественный феномен. Ну, или же самовнушение, если вы настаиваете.

Владимир взад-вперед прошелся перед кромкой берега, испуганно всех оглядел, как в первый раз увидел, и остановил глаза на Майе.

— Вы у нас как божий ангел, на вас, наверное, внушение не действует. Скажите, что вы видите своим незамутненным взором?

Майя в тот момент смотрела на соседний берег и видела там пальму хамеропс с веерными листьями в колючках. Такие пальмы вместе с порослями дуба были у холма с пещерой на второй день, и шедший за ее спиной Сергей Сергеевич вслух делал пояснения. Здесь была совсем другая зона, и она прекрасно понимала, что эта пальма – плод ее воображения. Когда она чего-нибудь усиленно желала, то у нее так получалось. И вот она смотрела на тот берег в зарослях и видела там двух людей; причем, одна фигура профилем напоминала Павла. Думая об этом, она не вслушивалась в бестолковый разговор и, когда заметила перед собой Владимира, от изменения картины вздрогнула.

— Во-первых, я не божий ангел, иначе бы распорядилась по-другому. А во-вторых... Не знаю что, мне просто жалко их. Я вижу очень маленьких кентавров, которые лишились дара речи. Вот и все.

Владимир вознамерился продолжить блиц-опрос, но Павел поспешил вмешаться.

— Конечно, выше право сомневаться. Но думаю, не следует устраивать здесь жаркие дебаты, это нарушает правила экскурсии. Вы сможете все это после обсудить.

Вняв предупреждению, Владимир внешне успокоился и встал в сторонке. Все молча стали наблюдать за существами. Боками тыркаясь друг в друга и распушив свои отростки, как заигрывая ими, они еще минуты три-четыре, посвистывая, веселились на широком камне и, осмелев, нахраписто поглядывали вверх, требуя еще вина. Но Павел им добавки не дал. Тогда они все враз остановились и поодиночке стали прыгать в воду. Наверно они жили в самой глубине. Посередине водоема, где исчезли существа, поверхность покрывали пузырьки, затем и те пропали.

Владимир проводил кентавров взглядом и посмотрел на Павла.

— Не думайте, что я к вам придираюсь. Но все это невероятно! Вы говорили, что этих тварей можно выловить. Сергей Сергеевич сказал, что это может быть самовнушением. Так если их сейчас поймать, то, может, наверху они исчезнут?

Павел показал на принесенный инвентарь.

— У вас для этого была возможность. Сачки еще на берегу, можете воспользоваться ими. Но до сих пор этого еще никто не делал.

— Да? А почему?

— Я не хочу об этом говорить, а то вы вновь усмотрите какой-нибудь подтекст в моем ответе. Думаю, у каждого свои причины.

Владимир сделал шаг к сачкам, остановился и с сомнением взглянул на гладкую поверхность водоема.

— Вот черт, устроили спектакль! А ты чего молчишь? — сказал он своему приятелю.

— Думаю, скорее – фарс, — угрюмо отозвался тот. — Поэтому и не ловили. А если эти существа там не исчезнут?

Павел подобрал сачки, отнес опять их в то же место. И группа вперемешку побрела обратно. Путь к шахте лифта показался длинным и однообразным. Майя и Ирина шли, непроизвольно то, сходясь, то, отставая друг от друга, и перебрасывались замечаниями по поводу чудес природы, которая могла производить на свет чего хотела. Когда они уж подходили к краю рощи, обеим показалось, что они увидели тех любопытных насекомых, этих пестроглазок, что в первый раз так напугали Александра. Их переливавшиеся кадмием и ультрамарином крылья в одну минуту будто промелькнули меж ветвей и тотчас же пропали. Девушки остановились и посмотрели на ученого мужчину в парусиновых штанах, который шел за ними.

— Вы это видели, Сергей Сергеевич? как пляшущая радуга в ветвях!

— Радуга в такую пору? Как же это так?

— Она была от пестроглазок!

Сергей Сергеевич обескуражено развел руками и заявил, что никаких летающих существ не видел. Он так уверенно сказал это, что девушки засомневались и после приключения у водоема сочли это на наваждение.

— Как думаешь, мы что-то видели? — спросила Майя у Ирины.

Та посмотрела в сторону и опустила взгляд.

— Теперь уж и сама не знаю.

Когда все поднялись наверх и подошли к коттеджу, Павел объявил, что обязательная часть программы согласно договору выполнена, и поинтересовался, какие будут пожелания на завтра. Как он и ожидал, девушки сказали, что им охота снова побывать у водопада.

— Я хочу порисовать там, это ведь не возбраняется? — спросила Майя.

— Не возбраняется. Только захватите больше провианта.

— Да, там очень живописно, жаль, что так далековато! — задумчиво добавила Ирина.

Сергей Сергеевич вежливо присоединился к женской половине. Мужской костяк помялся и изъявил желание денек передохнуть от всяких странностей. Хотя они вели себя непринужденно, но было не похоже, что они так сильно утомились от экскурсий, причина была, видно, в чем-нибудь другом. Порядок в равной степени касался всех. То, что эти двое останутся тут без присмотра, Павлу не пришлось по вкусу, но отказать в их просьбе он не мог.

— Ладно. Если мы до трех часов управимся, тогда...

— Нет, мы не управимся до трех. У нас натерты ноги! — капризным голосом сказали девушки. И взявшись за руки, сплоченно замолчали.

На этом веском доводе все обсуждения закончились.

На обустроенном местечке, на плато перед Каньоном, как и в самом коттедже, перед намеченным походом, казалось бы, ничто не предвещало никаких коварных неожиданностей. День своим порядком медленно клонился к вечеру, садившееся солнце искренним багрянцем заливало песочный трафарет дорожек и ровную душистую лужайку. В тот вечер обе девушки сидели порознь в своих комнатах, смотрели на облитые закатом горы и думали примерно об одном и том же. Чтобы чем-нибудь занять себя, Майя очиняла разномастные карандаши для завтрашнего спуска, предполагая, что все двенадцать непременно пригодятся, и представляла, что она там будет рисовать. Склоны отдаленных гор смотрели на нее в окно и отвлекали. Каньон был виден лучше и манил: за небольшой отрезок времени, которое она тут провела, внутренне стал чем-то близок. Она испытывала радость, когда смотрела на его зеленые шатры, секретным яхонтом игравшие между ветвей, слышала далекое журчание ручьев между камней и трели невидимок-птиц; желала вновь придти туда, бродить по зарослям и наслаждаться. Унизанные же по ложбинкам облаками горные массивы, напротив, вызывали у нее рассогласованные чувства: она считала, что, оказавшись там, могла бы заблудиться... Ирина тоже видела облитые последними лучами солнца горы, но те не вызывали у нее смущения, и ее мысли протекали более спокойно. Она сопоставляла свои чувства с тем, чего угадывала в Павле, и думала о том, поймет ли он ее. Он, безусловно, не был слеп, как большинство мужчин, но самоуверенность и чувство одиночества ему мешали. Последнее, конечно, поправимо, если... Ах, уж это если! Она дивилась на себя, на то, как властно и неотвратимо произошел в ней перелом. Та жизнь, к которой она так привыкла, пока не представлялась ей чужой, но словно бы все больше блекла, отдалялась. Такие редкие мгновенья, когда они из глубины души приходят к нам, всегда горьки и сладки: ей было нестерпимо хорошо, мучительно и непривычно, как в бальном платье, которое она сто лет не надевала. Осваиваясь в этом новом состоянии, она предвидела, что до тех пор, пока все полностью не образуется, заезд в том виде, как она понимала это, завершен не будет. Поэтому она сидела у окна, глядела вдаль и собиралась с силами.

В то время двое молодых мужчин, передохнув от пешего похода, расположились перед барной стойкой в холле. Владимир до сих пор был не в своей тарелке, мысли его разбегались, он все никак не мог собраться и очень не хотел, чтобы его компаньон заметил неуверенность в его глазах. Думая о том, чего произошло у водоема, он приподнял стакан, который наполнял не сам, попробовал и удивленно опустил.

— Смотрю, ты в этот раз и скотч чего-то не разбавил?

— Когда его не разбавляешь, он вкуснее, — вяло отозвался Александр.

— Ну да, ты прав. А что там на тебя наехало? Выглядел как сам не свой. Я уж подумал, что ты откажешься от нашей вылазки.

— Не знаю, как я выглядел. Ты тоже представление устроил! Если что-нибудь подозреваешь, так лучше это при себе держать. Смотри, у наших двух красавиц ушки на макушке. Завтра обо всех своих предположениях доложат кому следует. Честно говоря, после этих заморочек лезть в Каньон без Павла не хотелось бы. Но я уже пообещал.

Снова приподняв стакан, Владимир озабоченно взглянул на своего соседа.

— Так ты, чего, пари-то свое выиграл или проиграл?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что выигрыш и проигрыш тут стоят одинаково. Смотря как толковать. А что до представления, так это уж так полагается. Мне надо было посмотреть реакцию.

Плоское лицо у Александра отобразило легкую иронию.

— Реакцию нетрудно было предсказать, в подобных ситуациях она у всех людей бывает одинакова. Чего уж, в твоем ведомстве теперь одни пасьянсы за столом раскладывают?

— Ладно, не ехидничай! Понятно, дело в этом Павле. Все эти фокусы... Не знаю, как он управляет всем Каньоном.

Александр уставился на свой стакан.

— Что уж, прямо-таки всем? может, и природой на планете тоже? Я говорю, что вы пасьянсы там раскладываете.

Из-за виска Владимир видел его обострившийся и несогласный профиль.

— Ну, ясно, не на всей планете. Ты уж извини, когда чего-нибудь не знаешь, так с чужих слов и все галиматьей покажется. Я не имел в виду буквальный смысл. Можно управлять по-разному. Известно, что после ядерной бомбежки и враждебной пропаганды появились недовольные, думают, что власти тут чего-то проморгали. Плюс те, которые в том Аловатьевске своих родных похоронили. А городок-то непростой был, с закрытыми учреждениями и передовыми разработками. Вот так.

— По-моему, ты слишком глубоко копаешь, — потягивая скотч, ответил Александр. — Допустим, с помощью добытых где-то ноу-хау Павел, да и создал здесь особую микросреду и климат, которые и вызывают эти аномалии, так что они напоминают сказку. Ну, так и что? Он себя не афиширует, ни на какой солидный пост не метит. Приехали, кому не лень, взглянули на эти автохтонные диковины – и разбежались. Люди легкомысленны и боязливы. Своя рубашка ближе к телу, зачем устраивать переполох? Около ступицы меньше тряски. Ну, кому-то что-то показалось, в кустиках там промелькнуло... Нашему ученому всё это интересно. А так, кому еще расскажешь? Я вот и сам еще в недоумении: то ли показалось, то ли нет.

Владимир чувствовал, что Александр неискренен и специально уклоняется от разговора.

— Я смотрю, ты наконец-то ожил. Мне больше нравится, когда в тебе проклевывается циник. А то сидишь с лицом как нудный праведник! Да, здесь всем чего-то кажется. Возможно, в этом «кажется» и весь расчет, прицел на то, чтобы сомнение посеять. Но как он это делает? Он явно не дурак, должен понимать, что если выявится техногенное воздействие, тогда ему труба.

Александр разбавил свою мину смеющимися складками у рта.

— Чего-то мне сдается, его это несильно напрягает, даже если все и так, как ты сказал. Он постоянно занят, чувствует свою необходимость и черпает из этого источника уверенность. Женщины – вот его слабость, он здесь одинок как перст. Я понимаю твой заход: тебе ведь надо слабое местечко отыскать в его натуре? Похоже, он внутри как раскаленное стекло – прысни розовой водой и треснет.

Владимир ожидал, ни скажет ли он что-нибудь такое, и рассудил, что эту тему надо поддержать.

— Да, женщины в таких делах нужны, но мы тут без поддержки. А ты кого бы предпочел – Ирину или Майю?

Александр с железной миной снова стал разглядывать стакан в своей руке.

— Это ты меня на место Павла, что ли, ставишь? Которая их двух, если с ней работу провести? Не знаю. Но с Майей этот номер точно не пройдет. К тому же завтра возле водопада они расколются и обо всем договорятся.

Он произнес это как шутку, что при его цинизме выглядело правдой. Этот компаньон, щеголеватый названный приятель, был необходим Владимиру. Тот был сообразителен, ничем серьезным не запятнан и, если всё пойдет как надо, то из него впоследствии мог бы получиться отличный независимый свидетель. С надежностью этого топ-менеджера, хотя, не все было в порядке. И он решил, что лучше поскорей закончить разговор, пока его насупленный сосед не передумал.

— Да, у меня была такая мысль. Но Павел несловоохотлив, скрытен, а наши барышни трусливы.

— Они трусливы до тех пор, пока не влюбятся. По-моему, в твоей задумке есть прокол.

— Лирический прокол? Ну да, ты прав, — уступчиво сказал Владимир. — Пока не влюбятся, черт бы их побрал! Но дело уже сделано. Скорее всего, завтра они и до трех часов назад не явятся. Слышал, что девицы заявили? Хотят там перед Павлом подиум устроить: какая виртуознее в словах и краше. Жаль мужика, похоже, он нехило влип. А нам-то что? Пускай потешатся пока, а жизнь покажет. Словом, я рассчитываю на тебя.

— Ты говоришь об этом как о чем-то уже завершенном. Дело, может, только еще будет сделано, — с вызовом, вертя в руке стакан, заметил Александр.

— Понятно. И все же я надеюсь на тебя. Так что, до завтра?

— Ага. До завтра, как договорились.

Вопрос был в принципе исчерпан. Не чокаясь, они поодиночке допили свой скотч и разошлись.

Глава 10

Следующим утром, когда две девушки и более словоохотливый, совсем утративший в их окружении степенный вид Сергей Сергеевич спустились на площадку перед шахтой лифта, у Павла промелькнула мысль немного изменить маршрут. Он думал, что во избежание каких-нибудь курьезов и чтобы не было в пути излишних остановок, лучше обойти «живые дебри» стороной. Поведение живущих под водой кентавров, которых они видели вчера, в общем-то, не отличалось от того, что было раньше. Но фауна и флора в самом любопытном уголке Каньона, судя по тому, чего там было в первый день, могла каким-нибудь нежданным образом преподнести себя, и было не к чему, чтобы Сергей Сергеевич начал сомневаться в том, чего пообещал при разговоре позапрошлым вечером. Перед началом спуска в заросли он сообщил, что в этот раз они пойдут другой дорогой, которая короче, да и безопаснее, без стрессов. Вопрос был не ахти как важен, но женской половине изменение маршрута не понравилось.

— Ой, вы так беспокоитесь о нашем состоянии! — прочувствованным голосом сказала Майя. — Какие еще стрессы? И что уж может быть еще опаснее того, чего мы видели? И почему вам это представляется опасным? Не знаю, как другие, но я воспринимаю все, чего тут вижу, ровно, как оно и есть. Да, да, как есть. И вовсе не считаю, что маленько сбрендила.

Сергей Сергеевич участливо взглянул на девушку.

— Пожалуй, Павел прав. Неважно как мы к этому относимся. Большая плотность информации, даже если вы на первый взгляд не придаете ей значения, для человеческого разума опасна. Тем более что кое-что и, правда, трудно объяснить. Так что я согласен.

Вид у Ирины был несобранный, ее чего-то отвлекало. Слушая, что говорят другие, она поглядывала вверх, на край стремнины у плато и вновь переводила взгляд на Павла.

— Надеюсь, там не менее красиво? Короткий путь? Хм, мне кажется, два этих прохиндея что-то замышляют!

Павлу уже приходилось видеть эту озабоченность в ее глазах. Тогда они были кокетливы: вопрос бы связан с чудесами.

— Пускай вам это кажется. Но мы не будем обсуждать отсутствующих членов группы, ладно?

Напомнив, чтоб никто не отставал, он зашагал вперед по склону. В этот раз, минуя оконечность букового леса, они пошли значительно левее тем же косогором с маквисом, в котором вместе с порослями дуба и фисташкой встречалось больше розмарина. Когда сравнительно высокий лиственный покров закончился, между камней стал попадаться крупный стелющийся папоротник, который создавал своими вайями волнистые узоры над травянистыми колючками и был глазами девушек неописуемо красив. Спустившись вглубь Каньона и обойдя сплетение кустарниковых зарослей, они прошли под красочными кронами белесоватых, с облупившейся корой платанов и через сотню метров оказались на сравнительно прямом участке. По мнению Ирины, сверявшей свои впечатления с воздействием на чувства озера у водопада, здесь тоже было живописно: справа – лиственная полоса деревьев, а по другую сторону меж колков сосен тянулся золотящийся метельчатыми стеблями раздольный луг. Дорога без сколь-нибудь заметных тропок проходила вдоль дающей тень опушки, откуда веяло напоенной дыханием листвы и трав прохладой. Разглядывая всё, что им встречалось по пути, девушки старались быть в середке, шагали более свободно, урывками переговаривались и, забываясь, не всегда держали строй. Пейзаж вокруг был точно нарисован – и по мановению руки забредшего сюда волшебника в одну минуту ожил. Над лугом вились маленькие птицы с вильчатыми желтоватыми хвостами. С коротким промежутком они поочередно вылетали стаей из лесу, выдерживая общий строй, выделывали в воздухе спиралевидные круги и пируэты и снова улетали в чащу. Они как состязались в своих летных упражнениях: вслед за одной кулигой из-за деревьев с гомоном выпархивала следующая стая, за ней вторая, третья... делала вираж над лугом и тоже улетала. Кайма опушки возле ног была усеяна широколистыми густыми стеблями, которые сиреневым цветением бежали вдаль вдоль изгибавшегося края леса. Праздничный бордюр цветов был нескончаем, их как нарочно посадили в этом месте и ухаживали. Слыша восклицания своих прелестных говорливых спутниц, Сергей Сергеевич с академическим прононсом пояснил, что это заросли лакричника, или же солодки, из числа бобовых; в диком виде эта травка и сама растет, но – в Средиземноморье.

— Примечательно!

И тотчас не преминул занести находку в свой дневник. Он был в патетически азартном настроении и ласково поглядывал на девушек. Нагнувшись, как специально, чтоб развлечь их, оторвал один из стебельков и, разворачивая тот так и сяк, пикантным голосом добавил, что корень и экстракт из этой травки используются при окраске шерсти, для производства лимонада и приготовления халвы.

«Просто невозможно столько знать!» – слушая его, едва не проронила Майя. Она отметила обеспокоенность Ирины возле шахты с лифтом и целиком была согласна с ее замечанием. Владимир с Александром что-то замышляли: мельком она видела обоих утром и они ей не понравились. Она не знала, что они задумали, но была убеждена, это может плохо кончиться, и лучше, если Павел будет в курсе. После их непродолжительной беседы на краю Каньона, она всё порывалась с ним заговорить и сомневалась, не зная, как он отнесется к заготовленным вопросам. Вопрос был собственно всего один и в отношении того, что было с этим связано, в ее душе уже сложилось представление. Во-первых, Павел был намного ее старше, что не могло быть, разумеется, помехой. Но вместе с интересом к его внутреннему миру, он ей все больше нравился и как мужчина. Майя не без вздоха констатировала, что по сравнению с богемными пижонами, которых она знала, он был неизменно сдержан, уважителен и независим. По некоторым его высказываниям было видно, что он твердо знает, зачем сюда приехал и для чего проводит эти самые заезды. При этом ему удавалось как-то ненапористо передавать свою уверенность, которой не хватало ей. Изъяны в Павловой натуре тоже были: он был упрям и несговорчив. Он был настолько поглощен своей идеей, что не замечал различных мелочей. А те как снежный ком накапливались... Задумавшись, она смотрела на вившихся над лугом птиц и, наконец, решила, что если разговор еще зайдет об этих А. и В., она должна вмешаться, поддержать Ирину. Она по-прежнему легко общалась с этой девушкой, но между ними была молчаливая договоренность, то есть можно было говорить о чем угодно, только не о Павле. Майя ни во столько, ни в полстолько не испытывала ревности к Ирине, ну, или хотела полагать, что это так. Ирина же в таком вопросе признавала за ней право думать, как она захочет. Поэтому, шагая вдоль опушки, они болтали ни о чем и наслаждались видами. Дорога не была такой короткой, как пообещал им Павел, и оказалась все-таки не без сюрпризов. Когда навстречу стали попадаться точно кулаки между травы большие камни и впереди седой гагатовой полоской выросли скалистые вершины, невдалеке над гущей золотарника она опять увидела порхавших бабочек. Они не подлетали близко, поэтому нельзя было понять сатиры это или нет. На протяжении лесной опушки бабочки сопровождали их, то ли те же самые, то ли уж другие. Порхая над верхушками метельчатых стеблей, они то оставались за спиной, то снова появлялись спереди, как заявляли, что их следует увидеть. Майя не была уверена, надо ли об этом говорить, но в демонстративном представлении сатиров в этот раз ее чего-то настораживало. В голове ее мелькали образы, как у нее бывало иногда. Думая, как их истолковать, она поближе подошла к Ирине и показала в сторону крылатых насекомых.

— Вот, а ты мне не поверила позавчера!

Ирина посмотрела в направлении ее протянутой руки и усмехнулась.

— Надо же, с некоторых пор мы с тобой одно и то же видим. Как думаешь, к чему бы это?

Майя поняла вопрос, взяла его на вооружение, но отвечать не стала. Павел в это время был в двух метрах впереди, – должно быть, услыхал часть разговора, не сбавляя шага, оглянулся.

— Если здесь летают нимфалиды, это плохо. Тут все растения и насекомые между собой общаются.

— Также как и те зверьки на озере? — спросила Майя.

— Да, как циркачи. Но таких настырных я еще не видел.

«Надеюсь, он это о бабочках!» – шепнула Майя на ухо Ирине.

Луг вывел к узкому разлому между скалами, растительность перед которым стала жидковатой, пирамидально тянущейся вверх и хвойной. Кряжисто вздымавшиеся скалы, поросшие по трещинам клокастой зеленью, сильно уходили в сторону и где-то дальше, может, примыкали к следующему берегу Каньона. Между соседними, стоявшими столпами глыбами, темнел проход, похожий на огромное игольное ушко. Павел подошел к проему, и все гуськом направились за ним в расселину. Идти пришлось недолго, но от препятствий время растянулось. Стены были влажными и скользкими, шаги легонько отдавались эхом. Стараясь не споткнуться на неровном дне, Майя была между Павлом и Ириной и постоянно ощущала ее взгляд своим затылком. Проход все более сужался, но сверху в сводах была трещина, через которую струился слабый свет, можно было разглядеть, куда ступать. Майя шла, старясь глядеть под ноги, слыша позади шаги Ирины, а выше видела – моток каната и рюкзак. Вслед за этим рюкзаком, кое-как протиснувшись через отверстие, которое снаружи загораживала чахленькая туя, все вышли к озеру с правой стороны от водопада. Воздух был прозрачен, свеж; открывшийся пейзаж захватывал. Майя тут же вспомнила, зачем пришла сюда, встала возле кромки берега и огляделась. Вокруг всё было столь же красочно. Спокойная гладь озера навеивала плавную задумчивость, но теплую, неомраченную унынием. Скалы величаво поднимались ввысь навстречу облакам, как разгоняя их своими зубчатыми пиками. Майя ощутила волны радости и вдохновения. Хотелось тут же где-нибудь пристроиться и все это запечатлеть.

Немногочисленная группа разделилась. Сергей Сергеевич вынул свой блокнот и стал бродить вдоль берега под скалами, выискивая что-то уникальное, возможно, думая найти тут мандрагору. Ирина с Павлом расположились под сосной, где были в прошлый раз, разговорились и начали калякать обо всём насущном... Почувствовав себя в их разговоре лишней, Майя пчелкой покружила, покружила рядом – и отошла в сторонку, сказав, что хочет выбрать ракурс. Выбрав скрепя сердце нужный ракурс, она присела возле камня, метрах в десяти, достала свой альбом с карандашами и стала рисовать. Над озером, игравшим радужными бликами, был вековой покой; негромкий плеск воды, которая стекала по камням и превращалась возле впадины в стеклянную полупрозрачную струю, не нарушал единства тишины и вторившей ей в унисон природы. Тени облаков, чуть-чуть колеблясь точно опахала, крались вдоль по склонам скал, делая их буро-серые вершины пепельными. И озеро в просветах солнца как одевалось кисеей циана и нефрита. Сжимая карандаш в руке, держа тот на развернутом листе, она старалась не смотреть в ту сторону, силилась представить, что тут нет других людей. Внутренне ей виделось не то, что было перед взглядом, картина была и простой и сложной.

Сидя в ту минуту возле Павла, Ирина тоже думала о простоте и сложности. Она глядела на зеркально-чистую поверхность озера, которое ласкало взгляд и успокаивало, и с грустью представляла возможный драматический исход событий. Павел был чрезмерно деликатен и мог понять ее превратно: она не знала, как он отнесется к ее замечаниям, если она вновь заговорит об А. и В. Но полагала, что сказать об этом надо. Надо, хотя бы для очистки совести, то есть того органа, который был в другой, привычной жизни чем-то наподобие игорной кости. Глядя на очаровательный пейзаж, она подумала, с чего начать. Взглянула краем глаз на твердый волевой портрет соседа – и начала издалека, с упоминания о тех блуждающих ночных огнях, которые она и Майя видели в Каньоне. Потом сказала о своем предчувствии, что эти огоньки кое-чего ей подсказали, что восприятие ее теперь переменилось: по видимому образу, необходимому ей на работе как противомикробная перчатка, она все та же, но чувствует себя по-новому, уже не той, что прежде, может быть, на треть другой. Ну, в общем, ей так кажется. Закончив со своим вступлением, она с минуту помолчала в ожидании ответа, и начала раздумывать, должна ли прямо сообщить о том, что А. и В. с самого начала роют Павлу яму, так как не была уверена в том окончательно. И оттого что всё или почти что всё сказала, чувствовала себя сразу и счастливой и несчастной.

Павел слушал ее с интересом, он понимал, что из-за симпатии к нему девушка умышленно преувеличивает то состояние, которое возникло у нее под действием Каньона. Он знал, что это редко происходит так вот, требовалось время, чтобы увиденное здесь переменило взгляд на те же вещи, в конечном счете, отразилось бы на отношении и к людям и к окружающему миру в целом. Невольно сравнивая психологический портрет двух девушек, он думал, что более естественный, ничем незамутненный взгляд на жизнь преобладал у Майи. Казалось, что хотя она была без закрепившегося жизненного опыта, но утонченный вкус и чуткость восприятия были ей дарованы с рождения. И Майя не была такой простушкой, держала это при себе и берегла, все хорошо осознавала. Но у Ирины, как ему казалось, был более рассудочный, спокойный ум и, больше зная темную изнанку жизни, ее практическую сторону, она могла заметить то, что ускользало от пытливо-эстетического взгляда Майи. Пока он плохо представлял себе и ту и эту в качестве своих наперсниц и любовниц, на размышление о чем они его исподтишка подталкивали. Время от времени бесплодные поползновения на то, чтобы разбавить его одиночество, уже бывали здесь и раньше. Видя его деловитость и неплохой доход, приезжие красавицы усматривали в жизни здесь по большей части романтическую сторону, не представляя прорву трудностей, с которыми пришлось бы здесь столкнуться. А сам он опасался, что может потерять самостоятельность, что часть его энергии уйдет в песок, на злободневные вопросы. И вообще, что половина всей энергии уйдет. Не то, чтоб Майя и Ирина вызывали у него нетерпеливый зуд от предвкушения любовной связи, – обе нравились ему скорее на холодный ум. Но представление о них на удалении как открывало в сердце дополнительный источник. Он знал, в нормальном, но не грубом половом влечении была и притягательная власть, и действенная движущая сила. Коли уж так сложится, то в чувственных разнохарактерных натурах этих девушек со временем он мог бы обрести гармонию, игру теней и света, душевную опору, которая была здесь так необходима. Приглядываясь к их поведению, он видел недоверчивое, с терновыми шипами затруднение меж ними. Но он надеялся, что в будущем шероховатости притрутся, и в деликатных женских отношениях наступит мир. Он не хотел загадывать вперед, считал, что если так уж суждено, то так тому и быть. Следовательно, в свой черед можно будет разобраться с этим позже...

Слушая Ирину, он в обозримом плане размышлял об этом. Пока подавлено-уступчивая Майя, усиленно не замечая больше никого тут, делала свои наброски, они проговорили под сосной не меньше часа. Слева от себя он видел в профиль выражение лица Ирины и по возможности не уклонялся от вопросов. Да, это место тоже нравилось ему, тихий плеск воды напоминал о жизни за пределами Каньона, том мире, к которому он некогда и сам принадлежал. Нет, он не стремился стать отшельником, да так уж повернулась жизнь, так вышло. Нет, хотя он некогда и думал здесь уединиться, но все еще нуждался в этом мире, как, может быть, и тот по-своему нуждался в нем.

Ирина села так, чтоб можно было лучше рассмотреть его глаза.

— Ну, я так думаю, — добавил он, заметив ее взгляд. — Или вы считаете, что я преувеличиваю?

— Нет, я вас прекрасно понимаю. Мы все нуждаемся друг в друге.

— Да, и все же мне бы не хотелось, чтоб эта выдержка из хрестоматии звучала только как метафора.

Ирина прямо посмотрела на него.

— Но это ведь от нас зависит, разве нет?

— Зависит и от нас, но всегда.

«Что значит, не всегда?» – произнесла Ирина про себя. Вопрос был не таким простым, как ей поначалу представлялось. Слушая короткие немногосложные ответы этого «неправильного» человека, она расчувствовалась и понемногу рассказала о своей раздвоенности, о внутренне брезгливом отношении к той показушной оболочке жизни, к которой она так удачно приспособилась, что ничего вокруг не замечала. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз была так с кем-то простодушна, но терялась, не могла припомнить. И с радостью переживала это состояние. Изредка бросая опасливо-ревнивый взгляд на Майю, она глядела на игравшее тенями озеро, на окружающие скалы – как крепкий замок посреди Каньона, под перламутровым шатром из облаков... и тут почувствовала, что думает о Павле почти как о самой себе. Немножко испугавшись за себя, она вздохнула, увидела мерцавший камушек на дальнем берегу, искоса взглянула на мужчину, который был с ней рядом, и начала примериваться к этой мысли.

Выслушав ее рассказ, Павел сделал вывод, что она боится своих ощущений, хочет быть и искренней и той же самой, неуязвимой и успешной. Кроме этого из ее сжатых комментариев, главным образом основанных на знании людей такого круга, он также понял, что в своих пометках на полях блокнота не ошибся.

Тем временем двое молодых мужчин, думая до двух часов осуществить свой дерзкий план и подождав, когда часть группы выдвинется вниз, собрались в путь и тоже вышли из коттеджа. Спустившись на подъемнике в щебенистые заросли перед вздымавшейся как циклопический обломанный ломоть стеной Каньона, посредством электронной навигации они отметили свои координаты и стали пробираться через маквис наискось, к опушке леса, который был похож своим растительным разнообразием на джунгли. По мнению Владимира, воздействие биологических полей на организм в этих самых «живых дебрях» было анормальным; всё то, что они видели до этого, не поддавалось никаким разумным объяснениям и предположительно могло быть создано искусственно. Александр отчасти был согласен со своим приятелем, но за фасадом четко обозначенной практической задачи видел в этом спуске авантюру. Помимо субъективных ощущений, полученных и в первый день и после, он не располагал какими-либо подтверждениями этого, так что, подавляя свое недоверие, предпочитал отмалчиваться, а про себя раздумывал. В немалой степени обоими сейчас руководили страсть и слабость как у пройдошливых кладоискателей. Но самостоятельная вылазка по разным обстоятельствам виделась ему довольно опрометчивой, и он жалел, что вчера вечером не отказался от нее. Прыгая между камней и выступавших из кустов колючек, он начал нервничать, ему навязчиво казалось, что они не там свернули и что идут сейчас в неверном направлении. Глядя в спину целеустремленного Владимира, он пробовал приободрить себя, ежеминутно задавал вопросы. И от волнения через секунду сам же отвечал на них.

— Не проще было бы спуститься ниже, чтоб не скакать по этим камням? Голову не разобьешь, так ноги поломаешь! Чего ты всё молчишь?.. Да нет, сверху все же лучше видно, тогда б мы точно заблудились!

— Не дрейфь, дорога верная! — не оборачиваясь, второй раз произнес Владимир. — Мой гироскоп меня еще не подводил! Если я оказываюсь в незнакомой обстановке, то безотчетно сразу же запоминаю все подробности, любые мелочи, которые мне могут пригодиться.

— Это у тебя с рождения такая наблюдательность?

— Нет. Сначала я тренировался, потом это вошло в привычку.

Александру не хотелось лезть в бутылку, но скользкая заносчивость приятеля ему не нравилась.

— Да, такой привычке позавидуешь. И где такому учат?

Владимир проглотил вопрос, как не услышал. Понятно, он был дирижер, а не скрипач! Когда дошли до края букового леса, он торжествующе приподнял руку и пошел еще быстрее. Александр припомнил, что некогда они тут проходили, но их тогда вел Павел, не «гироскоп» приятеля. Хотя тот уверял, что это – самый край и скоро они выйдут на опушку, но чаща простиралась во все стороны, и никаких просветов видно не было. Минут семь-восемь ноги у обоих запинались и скользили по вылезшей наружу корневой системе старых буков. Место было тихим, темным и зловещим, словно бы отмеченное знаками нечистой силы.

— И не захочешь, в леших с разной нечистью уверуешь! — шутливо произнес он, просто, чтоб чего-нибудь сказать. — Чего-то мне подсказывает, что все это добром не кончится.

Владимир косо оглянулся.

— Тебя как подменили! Ты ведь ни во что не веришь? Людей бояться надо, а не привидений!

У искривившегося дерева, отмеченного сбоку роговидными ветвями, он щелкнул пальцами и круто повернул. Оба вышли из густого леса на травчатую, пеструю от разноцветья полосу, откуда уже было видно группу древовидных папоротников перед опушкой местных джунглей. Путаясь ногами в буйном травостое, Александр по-прежнему шел за своим приятелем, видел на спине того рюкзак с высокочувствительной «особой» электроникой и чертыхался. Он думал, что, как бы тот не относился к рассуждениям на этот счет, стоит все же поделиться ими.

— Допустим, ты своим всевидящим прибором найдешь какой-нибудь источник излучения. Но это еще не доказывает, что он искусственен.

— Главное найти. С организационными вопросами и социальной подоплекой этого местечка пускай другие разбираются. Да, интересно будет посмотреть на Павла, когда мы сообщим ему о результатах.

— Извечный парадокс! Ты веришь или же ты знаешь, что чего-нибудь найдешь?

Владимир на ходу махнул рукой.

— Нет тут никакого парадокса! Цыплят по осени считают.

— Это только фраза! Сам-то ты что думаешь?

— Ну, хорошо. Допустим, что я верю.

— Ага. Ты веришь. Допустим, что цыплята тоже будут. Но ты ведь не имеешь полномочий помешать ему?

— Формально нет. Но по моему запросу все, что надо, будет вскорости получено. С ним быстро свяжутся. Так что не отвертится.

Александру было наплевать на ведомство, которое тот представлял, и все же было ощущение, что его товарищ с умыслом сгущает краски.

— Я это по-другому представляю: Каньон по-своему спасает Павла от тоски и одиночества, да и другим необходим. Я понимаю, у тебя своя задача. А ведь большинство сюда приехали в надежде, что увидят чудо.

С усилием идя напропалую по цветущей пади, Владимир хохотнул.

— Ну, ты его вчера увидел. И думаешь, что это не фуфло и не гипноз?

— Не знаю.

— Понятно, что не знаешь. А Павлу это на руку, бабла, поди, уж накопил уже немерено!

— Я не об этом. Даже если ты найдешь тут что-нибудь, и это предприятие закроют, я думаю, он сильно не отчается, где-нибудь отыщет место, чтобы продолжать свою активность. К тому же, если это дело просочится в прессу, его, пожалуй, многие поддержат. Это все равно, что отобрать последнюю надежду у людей. Пускай одни считают это сказкой, другие субъективной или утопической реальностью. Но людям хочется во что-то верить. Потом, смотря как понимать внушение. Если все хотят чего-нибудь увидеть, они это увидят. Я хочу сказать, не в мелочах, по существу. Все люди в этом одинаковы. И как же запретишь им верить? А если еще наш ученый муж найдет вполне естественное объяснение всем этим феноменам, то наступление на Павла толпа воспримет как посягательство на правду. Так что если разными путями и удастся доказать его причастность к шарлатанству, в глазах толпы он может стать оплеванным героем.

— Оплеванным героем?

Дойдя до группы папоротников на опушке, Владимир приостановился, снял рюкзак, вынул из того овальный цифровой прибор на рукояти и стал настраивать, тыкая на сенсорные кнопки.

— Да, если все пустить на самотек, так чего доброго и выйдет. Но мы такой сценарий не допустим.

Александр подошел, без интереса поглядел на освещенную шкалу с отметками.

— Положим, я догадываюсь, кто эти мы. Но мог бы уточнить, раз уж я пошел с тобой.

Владимир на секунду оторвал глаза от своего прибора.

— Возможно, скоро уточню. Куда ты так спешишь?

Александру от досады захотелось врезать ему в челюсть. Если он работал в этом самом «банке», то, видно, думал про себя, что очень умный и вправе без конца командовать.

— Нет, я не спешу и твой апломб сейчас не к месту! Я сам того же уровня и понимаю, как ты рассуждаешь. Ты думаешь, что представляешь большинство. Но ведь таких, как я и ты, на самом деле мало, я бы даже сказал – мизер. Как ни смотри, а так выходит. Да только мы презрели это, нам безумно нравится быть над толпой, пользоваться ее свинством и при этом думать, что мы выше, более умны, цивилизованы. Но мы одной ногой из той же самой массы, из одного корыта. Вот червь, который в нас сидит. Этот червячок нет-нет тихонько торкается в нас, рождает самолюбование, презрение и снисхождение к народу. В душе мы чувствуем, что просто свинопасы.

Прибор в руках Владимира два раза пикнул. Он с гордостью похлопал по тому ладонью, так что Александр хотел спросить, была ли у него когда-нибудь собака.

— Это он на твой цинизм откликнулся! Стало быть, исправен. Я думаю, что нам теперь не стоит сильно расходиться. Давай держаться вместе. Если что заметишь, так скажи. Ну что, готов?

Они без выражения взглянули друг на друга и углубились в лес. Владимир шел правее и на полшага впереди, – держал перед собой прибор, который в тремоло попикивал, давая знать, что все в порядке, и настороженно поглядывал по сторонам. В первый раз, стараясь не отстать от Павла, они обозревали местную растительность не так внимательно, не останавливаясь ни на чем подолгу. Но и сейчас, разглядывая виды дикой флоры, они не знали, что это такое. По мнению Владимира единственное, что отличало эти заросли от настоящих джунглей, так это то, что здесь не видно было мощного сплетения лиан, и лес был более разряженным, так что можно было идти рядом, не продираться через каждые три шага через стены жесткой и колючей зелени. До тех кустов, которые светились и дышали синеватым маревом, по некоторой прикидке было еще минут тридцать ходу. Из множества разнообразных форм, которые им встретились, оба знали только два растения – тянувшиеся вверх пальмы с наполовину голыми стволами и на разряженных участках с двойными, вилообразно сросшимися листьями по всей земле, кое-где встречавшиеся группы небольших, делающих парашют над головой, акаций. Еще они прошли под кроной источавшего душистый терпкий запах дерева с огромными бордовыми и желтыми цветками. Оно обоих поразило своим видом. Но сканер у Владимира и здесь не обнаружил никакого излучения.

— Если он чего найдет, то должен изменить тембр и частоту сигналов, — разочарованно сказал он. — Гамма-излучение эта штука тоже измеряет, но радиоактивный фон тут в норме.

Десятка через три шагов он показал рукой поверх ветвей:

— Кажись, тот фикус. Мы в первый день тут проходили, если помнишь. А дальше – эти самые кусты...

Из-под покрова пышной зелени они вышли к толстому и крепкому стволу на взгорке. С продольно растопыренными ветвями дерево стояло одиноко, выглядело как намалеванным на фоне местного ландшафта кистью. Под фикусом на задних лапах сидели те зверьки, которых звали циркачами. Наверное, они услышали шаги и ожидали, когда к ним подойдут поближе: вытянувши мордочки с широкими ноздрями и длинными остроконечными ушами, смотрели в сторону мужчин. Но как те появились, тут же разбежались.

Александр пошарил взглядом по сильно разветвленной паукообразной кроне фикуса. Короткий толстый ствол сверху вниз был иссечен неровными глубокими морщинами, напоминая лицо старца без глазниц.

— Кажется, нам тут не больно рады! Давай уж поскорей дойдем до тех кустов – и сразу же обратно. Плохое место! Ты обратил внимание? Тут даже птиц не слышно.

Стоя перед исполинским деревом, Владимир так и сяк вертел своим прибором. В голове его была одна организующая мысль: он знал, зачем он здесь, и что им движет, был убежден и своей правоте и в важности поставленной задачи. Поэтому желал, во что бы то ни стало выполнить ее. Он не испытывал ни дружелюбных чувств, ни разовой никчемной злости к Александру. Тот был пока что нужен, но его брюзжание стало досаждать.

— Я птиц и в прошлый раз не слышал. Чего ты так боишься?

— Я не боюсь. Да неприлично получается: мы как без спросу в чужой дом залезли. Того гляди, система безопасности сработает. Ты ведь этого не испытал, когда вокруг меня та стрекоза летала, – думаешь, что я блефую. Нельзя сказать, чтоб это чувство было неприятным. Но больше я такого не хочу!

Владимир сделал твердое лицо.

— Не беспокойся! Дозиметр – контрольный инструмент, но у меня надежная защита есть. Если что-нибудь подобное случится, любую тварь в момент отважу.

— Ты говорил, что не возьмешь оружие?

— Оно неогнестрельное и полностью бесшумное, последняя из наших разработок. Бах – и никаких следов.

— Что уж, прямо никаких?

Александр с сомнением взглянул на отвисающий рюкзак приятеля, но от вопроса воздержался. Выйдя из-под кроны фикуса, они пошли между редевших зарослей на юг, по направлению к пускавшим облако кустам, которым полагалось находиться где-то рядом. Они шли вровень, больше не осматриваясь. Но скоро были вынуждены сбавить шаг. Навстречу стала попадаться прямостоячая высокая трава без листьев, напоминавшая тростник. Петляя, приходилось обходить ее и продвигаться стало тяжелее.

— Следы того, что мы тут побывали, все равно останутся, — поглядывая, чтоб не наткнуться на торчавшие растения, скептически заметил Александр. — Павел догадается о нашей вылазке. И если мы не раздобудем никакого подтверждения...

— И что тогда? — резко перебил Владимир. — Даже если не найдем, так что? Мы за этот отдых неплохие деньги выложили. Так-то.

Он шел как лоцман со своим прибором, пренебрегая тем, что гибкие пружинистые стебли, которые он задевал, хлещут по бокам того, кто сзади.

— Я слышал, что эти прыткие хвощи кое-где вымахивают выше головы, весной оплодотворят другие споры, отмирают и отрастают заново. Такое вот коловращение в природе.

Кажется, он мнил себя психологом и разглагольствовал о всякой ерунде, чтобы отвлечь. Стебли были с утолщениями вроде шишек и, разгибаясь, ударяли по плечам чувствительно... Через немереное время он воскликнул:

— А вон и подтверждение стоит!

Они остановились у куста, похожего на тот, перед которым были раньше. Внутри зеленовато-фиолетовых клубков листвы, как и тогда, перемещалось бледное свечение, но очень слабое. Александр обошел растение и встал напротив своего приятеля.

— Да, куст тот, а светится не так, как в прошлый раз!

Минуты три-четыре они стояли подле, думая, что куст сейчас испустит облако, но тот молчал.

— Ничего, мы его сейчас расшевелим!

Владимир вынул узкий зачехленный нож, сходив обратно, срезал верх хвоща, вернулся и потормошил растительной жердиной куст. Затем, отбросив свой рычаг, стал двигаться вокруг, тыча во все стороны прибором. Пока он это делал, куст никак не реагировал и продолжал пульсировать. Но тут до слуха долетел посвистывающий звук, как шелест ветра между листьев. Звук происходил не от куста. Он отдалился, смолк, но через минуту появился снова и вскоре, быстро нарастая, слышался уже со всех сторон. Спустя непродолжительное время его невидимый источник окружил то место, где они стояли, врезаясь в воздух, стал вибрировать. Топчась на месте и оглядываясь, Владимир развернул свой сканер. Но на кого тот надо направлять, увы, не видно, да и непонятно было. Прибор в его руках сначала издавал спокойные тональные сигналы, затем и вовсе замолчал, как отключился. Обоим стало жутко, в ушах был ровно резонирующий в перепонках звук. Как откликаясь на него, куст стал наполняться красками, светится ярче. Разрозненные махонькие огоньки стали пробегать меж плотных мелких листьев. Эти огоньки кружились в глубине, на утолщениях соединялись, отливая киноварью, и постепенно скапливались как в нарыв. Происходило ли чего-то за пределами куста, неясно. Но никаких передвижений возле того слышно не было. Меж тем вибрирующий звук в ветвях усилился, звенящим войлоком накрыл обоих, и над головами сделалось темно. Владимир был на том же месте, по другую сторону от Александра. Вскричав, он исступленно развернулся, выхватил из рюкзака продолговатый плоский инструмент и выступающим торцом навел на окружающие ветви. Но еще раньше, чем он успел чего-то сделать, куст вспыхнул голубым свечением и выпустил наружу облачко. Оно было побольше прежнего и метра на три как при полнолунии залило вокруг все мягким бархатным мерцанием. Владимир опустил свою аппаратуру и с остолбеневшим выражением уставился на куст. Александр имел возможность разглядеть приятеля поверх растения и еще успел подумать, что цвет лица того сейчас как у утопленника. Затем дыхание как прервалось. Последнее, что он увидел в разлившемся вокруг свечении, так это множество сливающихся цветом своих крыльев насекомых, с которыми он был по предварительному опыту уже знаком. Бежать он был не в силах, да и не знал, куда. Поэтому, на этот раз не стал противиться... То, чего произошло потом, в словесном выражении непросто передать: ему почудилось, он улетел куда-то очень далеко, как в мысленную червоточину пространства, где время свертывалось в точку и снова превращалось в бесконечность, и он, приобретя особый дар, мог произвольно управлять им, и говорить и действовать, как хочет. (Это было образующим звеном его видения: возможно, он потом добавил кое-что и от себя, – он был с воображением; а может, ему вправду так казалось). Еще, ему пригрезилось, вокруг кружились существа, похожие на женоликих ангелов, и все лилась, не прерываясь, светлая, ласкающая душу песня. В этом состоянии он обо всем на свете позабыл и чувствовал себя неуязвимо. Но он не знал, видел ли и слышал чего-то из того Владимир.

Сергей Сергеевич, две девушки и Павел пришли на место происшествия, когда куст перестал уже неистово светиться, и пестроглазок видно не было. Александр как навзничь грохнулся, так и лежал перед кустом. Он был с открытыми глазами, прерывисто дышал и странно улыбался. Владимир находился в состоянии окаменелости, он все осознавал, кивал, когда его расспрашивали, но как прирос к земле, не мог пошевелить конечностями. Павел взглядом оценил инструментальную оснастку, которая валялась рядом, и, пока у девушек не появились наводящие вопросы, сунул снаряжение бойскаутов в рюкзак, который был у ног Владимира. Затем достал из своего походного припаса фляжку с коньяком и дал по два глотка обоим. Александр, откашлявшись, пришел в себя, самостоятельно поднялся и, слегка пошатываясь, посмотрел на девушек, так что Майе от его пронзительного взгляда стало стыдно.

— Досадно, что тебя там не было, — вымолвил он, как бы извиняясь. И до самого коттеджа больше не издал ни звука.

Его приятель выглядел подавленно, но оказался более вменяем. Чувствуя, что от него ждут объяснений, он виновато посмотрел на Павла.

— Не знаю, как вы оказались тут, но в самый раз. Чего тут скажешь... Мы рассудили, что так будет интереснее.

Когда все шестеро вышли из гуттаперчевых объятий леса и между зарослей на косогоре пробрались к шахте лифта, он уже острил над своим «инвазивным» ступором и пробовал заигрывать с Ириной. Сергей Сергеевич поглядывал на Павла и многозначительно помалкивал. А Майя, забившись в уголок кабины, заливалась краской: взгляд Александра у куста точно просветил ее рентгеном. Она смущалась и не знала, что подумать. Ирина поняла причину этого; когда поднялись вверх, чтобы успокоить, мягко обняла за плечи девушку.

— Не беспокойся ни о чем, мы сами разберемся, что к чему! — шепнула она по дороге Павлу.

День завершился скверно и, направляясь по дорожке в свою хижину, Павел чувствовал себя неважно. Самостоятельная вылазка, которую он не сумел предотвратить, и если бы еще по настоянию Ирины они ни подоспели вовремя, могла закончиться совсем плачевно. В Каньоне не было враждебных сил, он был миролюбив. Но при легкомысленно-вульгарном отношении к нему вел себя как виртуальное пространство с минным полем. Он переживал это как свое упущение. К такому необдуманному действию мужчин он должен был бы подготовиться заранее. Расстроившись, он думал о самом себе и о своих делах уже в прошедшем времени. А заодно припоминал, когда они с Ириной успели перейти на «ты», и соображал, какие выводы из этого необходимо сделать. Последнее из ощущений было более приятным.

Дома он, не мешкая, направился в свой кабинет, включил компьютер и через сеть оповестил следующих пятерых участников, что их заезд откладывается. Пункт об экстраординарных обстоятельствах предусмотрительно был включен в договор. И если за неделю в этой зоне весь биоценоз не успокоится, полученную плату следовало перевести обратно. Он не был зол на Александра и Владимира, – в большей степени его тревожили возможные последствия нынешнего инцидента. Взаимодействие природы в разных уголках Каньона и обостренной психики людей внешне было сбалансированным, но зиждилось на тонком равновесии. Приезжие здесь видели вполне реальные явления, какие могли наблюдать и в повседневной жизни, но под влиянием живой биологической среды нередко истолковали их по-своему. Несмотря на драматичный инцидент, в принципе он воспринимал свое занятие по-прежнему. По поводу молниеносного целебного воздействия заездов он не был экзальтирован заумной просветительной идей. И все-таки казалось, что это раздвигает рамки повседневного сознания, развенчивает и обесценивает прежние модели поведения. Причина, по которой двое молодых мужчин сделали самостоятельную вылазку, гипотетически была понятна. Если бы они нашли какие-либо отклонения в естественной реакции природы, то компетентные организации, которые стояли за спиной Владимира, сумели бы придраться к этому и сделать соответствующие выводы. Тогда его могли бы обвинить в асоциальных действиях, вменить какую-нибудь подходящую статью и объявить, что он это расчетливо подстроил. Зная канцелярскую машину государства, он не так боялся неприятностей, связанных с маневренной Фемидой, как того, что в результате его предприятие вместе с прилегавшей областью закроют, Каньон объявят запрещенной зоной, и он не сможет довести задуманное дело до конца. Власти, разумеется, приложат все усилия к тому, чтобы избежать огласки. А с тех людей, которые тут побывали, под тем или другим предлогом возьмут подписку о неразглашении. И всё. Он знал, что так работала до мелочей отлаженная с помощью спецслужб система... На миг, все еще сидя перед равнодушно млевшим монитором, он поддался малодушию и испугался за себя и за Каньон. Все долгосрочные проекты, в какой уж раз представилось ему утопией, неосуществимым дерзким планом, похожим на сюрреалистические этюды Майи. Что означает, довести задуманное до конца? Ведь для того, чтобы в сознании людей результативно что-то изменилось, да еще при условии, что вклад экскурсий будет закрепляться, должна понадобиться уйма времени. Каньон производил свои инъекции, но по сравнению с лавиной пропаганды это были капли в море. Длительно он все равно бы не сумел здесь продержаться. Для продолжения работы в том же духе нужна была широкая поддержка, чтоб в обществе нашлись такие силы, которые бы разглядели в происходивших тут явлениях не фокус, а психологический процесс, такой феномен, который отражал настрой и состояние людей. Но даже будь такие силы и произойди огласка, ручные средства массовой коммуникации всё исказят, погубят, сделают из драмы фарс. При видимом противоречии это был почти тупик. Он мог пожертвовать собой. Но кто захочет жертвовать своей карьерой?

Встав из-за стола, он вышел в спальню и, размышляя, стал ходить из угла в угол по толстому ковру полупустой квадратной комнаты. Он думал о рискованном последнем шаге, который, может быть, придется сделать. В буквальном смысле слова в Каньоне не было чудес, но в его дебрях были сокровенные места, точнее говоря – всего одно, которое имело такую власть и силу, что он туда и сам без веской надобности не ходил. Место было, прямо сказать, уникальным, действующим как биостимулятор, но с непредсказуемым воздействием на психику. За счет чего это происходило, он до сих пор не понимал. Природа, которая была там, как перерабатывала негативную энергию, делала рассудок обновленным. Он испытал это однажды на самом себе, когда почувствовал хандру, и разочарован не был. Но на пустой карман оно не действовало: чтобы оно заработало как маленькая донорская станция, ему нужна была душевная подпитка или, выражаясь по научному, рассогласованность, диафония побуждения и мыслей. Он думал, что, если эти господа устроят бунт, – чтобы обелить себя, предъявят ему что-то вроде обвинения и ультиматума, он мог бы их сводить в то место. Это был запасный вариант. Зачинщиком последней самовольной вылазки в Каньон, скорее всего, был Владимир. Что было на уме того, неясно, но уповать на милость тех, кто запустил его сюда и надоумил учинить всё это, было глупо.

Раздумывая, он подошел к окну и почти сразу на тропе со стороны коттеджа увидел плотную фигуру в классических широких брюках. К крыльцу на всех парах спешил Сергей Сергеевич. Вид у него был взмыленный. Он разглядел в проеме между штор фигуру Павла и энергично помахал рукой.

Чувствуя, что произошло неладное чего-то, Павел зашагал к порогу. Дверь он никогда не запирал и еще больше изумился, когда та открылась.

— Уф! — сказал ученый, как вошел; достал платок и учащенно начал вытирать с лица бежавший пот. — Простите, что опять вторгаюсь. Но вам сейчас необходимо быть в коттедже. Включая самого Владимира, все пожелали, чтобы вы присутствовали. Ирина собрала всех в холле и устроила расследование. По ее мнению, Владимир... не знаю, как сказать поделикатнее, чтобы не попасть впросак. Ну, засланный шпион или чего-то в этом роде, который прибыл сюда с целью дискредитировать и вас и ваше предприятие. Я ее такой еще не видел, прямо прокурор. Слава Богу, что у нее нет пулемета.

Лицо ученого было как моченая антоновка. Павел пригласил его пройти.

— Может быть, присядете сначала? Я старюсь не совать свой нос в такие споры. Мало ли кто с чем сюда приехал? Это только мнение Ирины. А что уж там дошло до потасовки?

Сергей Сергеевич несклеписто стоял в дверях, помахивая перед собой платком.

— Спасибо, да рассиживаться некогда, голубчик! Александр-то тоже принял сторону Ирины. Ну, каково? Я вот что думаю. Если неровен час у Владимира сдадут нервишки, и он в таком взбешенном состоянии уедет, то это может привести к необратимым результатам. Я имею в виду вас, всю вашу деятельность здесь. Разве это вам так безразлично? Или где-нибудь в запасниках у вас на черный день еще и добрый джинн припрятан?

Он пробовал шутить, но шутки вылетали их него как пробки из бочонка с забродившей смесью. Павел внутренне сочувствовал ученому, но вмешиваться в дрязги ему сильно не хотелось.

— В Каньоне никакого джинна нет. И леших тоже. А то, что эти двое видели сегодня, могло им показаться с перепугу. Стереотип мышления. Если люди входят в клетку с тигром, тогда понятно, что их ожидает. А тут – всего лишь куст... Что заслужили, то и получили. Но в этом есть моя вина, вы правы.

— Я прав, голубчик. Ох, как прав! — путано сказал Сергей Сергеевич, стоял на том же месте и не двигался.

— Ну, хорошо. А в чем вы видите мое участие? Так ли всё, как говорит Ирина, или нет, мне думается, это мало что изменит. Вслед за одним посланником властей придут другие.

Сергей Сергеевич, в конце концов, немного отдышался, привел свое лицо в порядок и принял более благопристойный вид.

— Не думаю, что вы такой уж пессимист, каким хотите показаться. Вы уравновешены, вас все уважают. Если вы придете, то ваш авторитет нейтрализует обе стороны. В общем-то, я понимаю девушек. Они и вам симпатизируют и не хотят, чтоб это место было бы осквернено, запачкано какими-нибудь сплетнями. Но как предотвратить беду, не знаю. Возможно, вы, когда затеяли такое дело, что-нибудь прикидывали наперед? Ведь вы же не могли не понимать, что рано или поздно те, кому положено, спохватятся?

Ученый продолжал стоять у двери. Павлу сделалось неловко, жестом приглашая того за собой, он сам прошел вглубь комнаты.

— Да, я понимал. Но думаю, еще не факт, что кто-то спохватился. Да и чего они сумеют мне инкриминировать? Я просто делал свое дело, так, как понимал его. А что, вы, правда, думаете, что все вокруг только на моем авторитете держится, что нет других людей, которые аналогично думают? Я хочу сказать, что если меня самого не будет, так, что, об этом месте уж никто не вспомнит?

Сергей Сергеевич сделал, было, шаг вперед – и тотчас же ретировался, наверно рассудив, что так быстрей договорится.

— Эге, как вы хватили! Вглубь и вширь. Ну, если вы уж выбрали такой масштаб, позвольте вас заверить: что бы ни случилось, я постараюсь, чтобы не забыли.

— Вот даже как? Вы так уверенно об этом заявили. Но вы ведь исключительно наукой занимаетесь и переводами. Какую же организацию вы представляете?

— Я представляю разные организации, — значительно сказал Сергей Сергеевич. — И с самого начала видел всё. Я, знаете ли, по старинке проверенным прибором пользуюсь: глаза и уши. Но пусть вас это в данном случае не беспокоит. Так что последнее решение за вами.

Павел втайне ожидал легкого намека на поддержку или хоть сердечное участие. Но от такой тирады растерялся.

— Да, ну и загадку вы мне задали!..

Он посмотрел в глаза ученого: в их синеватой глубине теснилась масса знаний, и из-за этой ширмы с лукавым выражением поглядывал какой-то бес.

Сергей Сергеевич понял его взгляд, услужливо расставил ладонями наружу руки и кивнул. Жест выражал содействие с расчетом на взаимопонимание, а также, что сейчас не время расставлять все точки по местам, да и не к чему.

— Ладно, я пойду, может, остужу их пыл. Вы подождете?

Пока он переодевался и отправлял по разным адресам заранее составленное на крайний случай сообщение, Сергей Сергеевич как маятник ходил по комнате, поглядывал на фотографии с разнообразной фауной, истово покрякивал и шевелил губами.

Глава 11

Около пятидесяти метров до коттеджа выдались для Павла сущей пыткой. Чего б из самых лучших побуждений не говорил Сергей Сергеевич, он знал, зачем его позвали, знал, насколько может быть изменчиво под действием случайностей или же предвзято человеческое мнение. И шел подобно местным ланям точно на заклание. Была вторая половина дня, и солнце, припекая лоб, еще уверенно стояло над коньком соседней крыши. Дорожка на лужайке впереди была покрыта словно желтой яшмой, спекшейся под жарким небом, и по краям вся золотилась мелкими песчинками. В природе была нега, торжественный послеполуденный покой величия. Каньон с его тенистыми дубравами, буковыми рощами и колдовскими дебрями топографически был за спиной. Но Павел знал, что, бросив вызов обстоятельствам, он с каждым шагом приближается к его пленительной и властной бездне.

Когда они вдвоем ступили за порог коттеджа, в холле была драматическая мизансцена с окоченевшим склизким выражением на лицах и подозрительная тишина как в склепе. Владимир с Александром были на своем дежурном месте перед баром, но в этот раз с намеком на конфликт их разделял темно-малиновым окатом пустой высокий табурет. Наискосок, по сторонам от них за разными столами сидели Майя и Ирина. Последняя, должно быть, выступала в роли обвинителя. А Майя была то ли оппонентом каждой из сторон, то ли в качестве присяжной. По их выражениям и позам чувствовалось, что они до этого поспорили и разделили свои функции совсем недавно. Только лишь войдя, Сергей Сергеевич при виде новой расстановки сил смутился, грифом покружил по холлу и подсел к Ирине. Она была в двуцветной блузке, жгутами собранной у талии, с лиловой выстроченной вставкой на груди и как Немезида в колеснице доминировала над собранием. Чувствуя ее воинственный настрой, Павел взял свободный стул и сел у холодильника с микроволновой печкой.

Владимир ухмыльнулся, наблюдая за его расположением.

— Наш мудрый гид решил уж до конца блюсти нейтралитет?

Павлу каждый раз хотелось лучше разглядеть его, чтоб не привлекать внимания; да все не удавалось. Этот человек был как полночная луна меж облаков, всегда глядел одной и той же стороной.

— Не знаю, что у вас тут происходит. Я говорил, что ни во что не вмешиваюсь, пока это не нарушает общего порядка. Сергей Сергеевич сказал, что в этот раз мое присутствие необходимо. Если дело только в вашей самовольной вылазке в Каньон, то я не буду это обсуждать. Вы подписали договор, значит, согласились с правилами. Я не несу ответственность за те или иные происшествия вследствие сознательного действия туристов и также не берусь оценивать моральную сторону вашего поступка. Но если б это вышло раньше, то этот день стал бы здесь для вас последним.

— Хорошо, мы виноваты, — мрачно процедил Владимир. — А как вы объясните то, чего случилось возле этого куста? Меня там точно парализовало, а Александр и вовсе потерял сознание, если не рассудок. Я понимаю, нормы безопасности надо соблюдать. А как насчет проводки с голыми проводниками?

— Не надо было тыкать палкой в эту самую проводку, тебя предупреждали! — без неприязни, как бы между делом вставил Александр.

Он переставил ноги в пантолетах на нижнем кольцевом сегменте табурета и вытянул худую шею к Павлу:

— Честно говоря, то, что я увидел, было обалденно. Ну, чтобы все уж верно поняли: такого обморока каждый пожелал бы. Но обмороком это состояние не назовешь. Я уже давно так хорошо себя не чувствовал. Так что вреда здоровью нет, я это подтверждаю.

Владимир бросил на него репейный взгляд.

— Ты уж это говорил, сума ты наша переметная!

Александр даже головы к нему не повернул.

— Я – сума? Да от такого слышу!

Павел посмотрел на столик, где была Ирина. Она как скапливала электрический заряд в себе, была напряжена и чуть заметно улыбалась, собираясь с мыслями.

— Я думаю, что ваши отношения вам лучше выяснить потом, — сказал он в сторону приятелей. — Я не силен в вопросах медицины, разве что Сергей Сергеевич сумеет вам чего-то подсказать. Но суть не в этом. Насколько я могу судить по той оснастке, которую увидел около того куста, вы убедились, что никакого техногенного воздействия на психику в Каньоне нет. По-моему, то состояние, в которое вы оба впали в живых дебрях, могло возникнуть под действием переживаний или каких-нибудь душевных травм, перенесенных ранее. Я слышал, так бывает. Внутренняя неудовлетворенность в чем-то есть у всех.

— Да, да, — степенно подтвердил Сергей Сергеевич. — Я тоже не большой специалист в таких вопросах, но то, что вы сказали, очень может быть. Феноменальные явления, в том числе природного характера, могут послужить катализатором полубессознательных психических процессов и даже вызвать шок.

Владимир раздраженно фыркнул.

— Каких еще процессов? Какая неудовлетворенность? Может, у кого-нибудь она и есть, но я себя до этих пор отлично чувствовал. И накануне, как некоторые тут заподозрили, не выпивал.

— Не слушайте рулады этого смутьяна! Он с целью хочет все перевести в околонаучный диспут, — с горячностью воскликнула Ирина. — Но мы собрались не для этого. В отличие от нас единственная цель, с которой он сюда приехал, была – пронюхать что-нибудь, чтоб можно было опорочить и разрушить этот уголок. Да, похерить все, что было создано вокруг природой, под тем или другим предлогом наложить на это девственное место табу, всё опломбировать и прекратить заезды.

Одной рукой жестикулируя и загибая пальцы, она пращёй поглядывала на Владимира.

— Ты хочешь, чтобы было всё конкретно? Вот. Скажи, чего ты там припрятал в своем рюкзаке? Павел постарался все эти штуковины скорей убрать, но кое-что я видела. С такими причиндалами на развлечение не ходят. Да, ты накануне не прикладывался. Вы с самого начала за нос всех водили, разыгрывали горьких собутыльников. Всего одна бутылка скотча, да и та не полностью, – вот все, чего вы выпили за все четыре дня. Кругом все та же показуха: привыкли дома правду разбавлять. Подумать только, всеми вечерами тут торчали, хамски потешались над другими и строили подкоп под Павла!

— Да. Хоть это и не так уж важно, я согласна, — сказала Майя. — Мы с Ирой вместе проверяли. На стойке распечатана всего одна бутылка скотча и еще бутылка рома, почти полная. А пустых мы не нашли.

Владимир сардонически расхохотался, что выходило у него всегда почти естественно.

— Рюкзак, подкоп, бутылка скотча... Детский сад!

Ирина встретила его ответ в штыки.

— Я думаю, что в детский сад ты не ходил, тебя с рождения в другом учреждении воспитывали! Ты говорил, что служишь в банке, управляющим. Но ты в финансах ни бум-бум. Я помню, что ты заливал тут в первый день. Меня это еще тогда насторожило. Я не уборщицей работаю, приходится общаться с разными людьми. Ты просто нахватался где-то звучных слов. Специалисты в ранге управляющих так не рассуждают.

— Это твои домыслы, не более! — пренебрежительно сказал Владимир.

Он с кривой ухмылкой поглядел на представлявшую присяжных Майю и обернулся к Павлу.

— Даже если я не управляющий и не бум-бум в финансах, так и что? Что за судилище две этих фурии устроили? Я, что, обязан перед каждой юбкой тут отчитываться?

Он старался говорить спокойно. Но Павел в первый раз заметил признак мины оскорбления на его располагающем лице.

— Нет, вы, безусловно, не обязаны ни в чем отчитываться. Увиденное здесь произвело эмоциональное воздействие не исключительно на вас, на всех. Сейчас нет никакого смысла выяснять, кто и зачем сюда приехал. Думаю, что сумма ваших впечатлений отчасти дело случая, мировоззрения и веры. Всем надо поскорее успокоиться и разойтись.

— Да? По-моему, вы тут неправы, — угрюмо отозвался Александр. — Если мы не разберемся до конца, то сумма наших впечатлений будет с ложкой дегтя. Потом, чего-то мне подсказывает, что после нашего отъезда вряд ли вы сумеете устраивать экскурсии в таком же духе. Не может ли случиться так, что ключик от сезама поломается или окажется не в тех руках? Ну, или что-нибудь еще похлестче. Если все, чего мы видели, как вы говорите, основано на взаимодействии Каньона с нашей психикой, так мы, пожалуй, вбили в эту слаженность дубовый клин. К тому же, что-то мне подсказывает, могут появиться и другие осложнения, так что мы окажемся последними, кто видел это.

Он посмотрел на своего соседа:

— Такой вот гордиев узел получается. И не без твоих усилий. Надо бы уж разобраться, чтоб не думалось!

— Какие еще осложнения? в чем разобраться? — не глядя на него, отрывисто переспросил Владимир. — При чем тут я?

— А то ты сам не знаешь!

Пухлое лицо Владимира с одной щеки покрылось пятнами.

— Иуда! — процедил он.

— А кто же ты тогда?

— Похоже, он себя посланником небес считает, — вставила Ирина. — Во всяком случае, интеллектуальной белой костью в обществе.

Она была на боевом коне. Павел был ей благодарен за поддержку и все же чувствовал, что если весь этот накал страстей не поубавится, то будет очень трудно переубедить Владимира и те, которые его сюда направили, сделают на основании его отчета выводы.

— Да, осложнения и обстоятельства, — растянуто сказал Сергей Сергеевич. — То, чего мы тут увидели, с точки зрения науки, допустим, еще можно объяснить, также как и состояние психоделического транса от окружающей природы. Но вот что было для меня всегда загадкой. Никто не отрицает, что человеческий прогресс основан на использовании знаний. Но в эту ограниченную область почему-то то и дело кто-нибудь вторгается с метлой или с лопатой. Берут от нас, что можно сразу оприходовать, на пушечный лафет намазать. А как вопрос заходит о сознании, так сразу – караул! Нельзя, вы не туда народ ведете! Такой вот гандикап и ералаш между казенной нормой и прогрессом.

Он тяжело обвел глазами всех и шумно выдохнул.

— Простите, это я уж так, факультативно, к слову.

Павел обратил внимание, что Майя пристально глядит на приумолкшего Владимира, но как не замечает этого. (Тот восседал на табурете как на постаменте, давая знать, что все происходящее его нисколько не колышет). В люминесцентном освещении ее лицо казалось бледно-серым, как картонным, и не накрашенные губы изредка подрагивали.

— Простите, что я вмешиваюсь, — произнесла она. — В практических вопросах я неопытна. Но, кажется, мы занимаемся тут полной чепухой. Вопрос-то глубже, он в нашем восприятии и в отношении к нему со стороны, не буду говорить с какой. Каньон со всеми его аномалиями, по-моему, и есть мы сами. Чего мы принесли сюда и что сумели взять, то и унесем в себе отсюда. Но он всегда открыт для диалога и не жаден, по-моему, он как родник, который надо охранять. Смотрите, здесь даже лани жертвуют собой. Сначала я подумала, что эта лань... одна из них, наверно я сама. Но я тогда еще не понимала, ошибалась. Знаете, мы все тут лани. И сами попадаемся на свой капкан. Каньон – реальность, не надо делать выдумку и сказку из него и более всего не надо опошлять плевками.

Произнося свой монолог, она смотрела на Владимира. Тот поначалу снисходительно внимал ее речам, но, словно бы заметив в ее взгляде что-то поразительное, в одну минуту замер и с изумлением уставился на девушку. Майя поняла, что смотрит на него, взгляд ее переменился, стал мягким, обаятельным и чувственным. Она привстала, снова села и с кротким выражением сложила руки у груди как школьница за партой.

— Меня тут посадили в качестве присяжной, вот я и сказала то, что думаю. У каждого есть свои бзики или недостатки, не знаю, как это еще назвать. Но каждый это знает по себе. — Она опять приподняла взгляд на Владимира. — Так, может быть, и вы поделитесь своими червячками, выпустите их из себя наружу? Я думаю, вам самому же станет легче. Тем более что вы не один сюда приехали, вопрос касается нас всех.

Владимир сделал вежливую мину, как бы соглашаясь с этим предложением, поколебался и угловато посмотрел на Павла.

— Хм, червячки? А кого и нет? Думаете, наш скромный проводник настолько идеален, что создал это предприятие из альтруизма? Да у него в душе, поди, не червь, а целый змей сидит! Все жутко умные, как чуть чего, так каждый норовит пуститься в рассуждения о чувстве справедливости, гуманности, о всяких там возвышенных материях. Но есть еще глобальная насущность, суровая необходимость, логическая целесообразность каждого поступка.

Он резко замолчал, поглядывая в пол.

— Нет, ты уж договаривай, коль начал! — командным голосом потребовала из-за стола Ирина. — Что это, очередной поклеп на Павла? Или говори, или извинись немедленно и больше уши не закладывай!

Владимир, поджав губы, вскользь взглянул на Павла. Видимо, он сожалел о своем предыдущем замечании, чем почти полностью раскрыл себя, и, поразмыслив, попытался вывернуться.

— Ладно. Вы сюда приехали, чтобы отдохнуть, о подоплеке дел не знаете. А я перед поездкой нашел в Рунете сведения об этом месте и о Павле. Это не случайность, просто надо знать, где что лежит. Я не пренебрегаю даже очень скудной информацией, если собираюсь в незнакомые места. И вот что нарыл. У нашего проводника в известном Аловатьевске погибла вся семья. И после этого он незамедлительно сюда подался, открыл здесь это предприятие и начал проводить заезды. Ты уж извини, — сказал он Павлу. — Но все твои высказывания по поводу так называемых чудес были, мягко говоря, с раскольничьим уклоном. Я это сразу же отметил. Не знаю, каким манером ты сумел добиться здесь таких явлений, которые влияют на сознание. Но думаю, тобой руководила месть.

В холле наступила гаденькая пауза. Зная ситуацию в стране, каждый понимал, чего скрывается за этим точечным уколом. Сидевшая поближе к Павлу Майя залилась стыдливой краской, все остальные тоже были в шоке. Только Александр со своего нашеста с вызовом дипломатически поглядывал, то ли извиняясь за соседа, то ли предлагая себя в секунданты. Все ожидали традиционной в этих случаях развязки. Видя их симпатию, Павел понимал, что если он ответит сообразно клевете, то осуждать его не будут. Он сразу отказался от такого варианта и, чувствуя брезгливость, проглотил комок у горла.

— Мерзавец! — тихим голосом произнесла Ирина.

Владимир измождено повернул к ней голову.

— Мерзавец? Я всего-навсего сказал, что ты просила. Я вовсе не хотел обидеть Павла и, кстати говоря, в отличие от вас ни в чем и никого не обвиняю. Червячки в душе имеются у каждого. Не надо из меня исчадье ада делать.

— А кто же ты? Ты только что во всем сознался. И не заливай нам уши про Рунет! Мерзавец, потому что вставил это, чтобы обелить себя.

Майя робко подняла глаза на Павла. Кажется, ей было стыдно за себя, за то, что она видит, и ничего не может сделать. Он ей ответил теплым взглядом, чтоб приободрить, и рассудил, что надо все же что-нибудь ответить.

— Тема разговора слишком далеко уходит в сторону. Но все, чего сказал Владимир, – правда. Всё, но только не о чувстве мести. Кто-то, вероятно, смотрит по-другому, но сам я не могу сказать, что мной руководило чувство алчного отмщения, когда я сюда переехал.

— Мы так и поняли, что это лишь гипербола, словесная натяжка, — с дружеским участием сказал Сергей Сергеевич. — Поверьте, я ничего не говорил тут никому о нашем первом разговоре!

Ирина наклонила голову, о чем-то пошепталась с ним и обернулась к барной стойке.

— Так, может, ты и о себе тогда чего-нибудь расскажешь? Раз уж ты по Павлу так проехался, выложи нам своих червячков. Ты ведь понимаешь, что последствия коснутся многих.

— Да, я целиком согласен! — поддержал ее ученый. — Предмет вопроса архиважен, он затрагивает всех – и тех, которые уже тут побывали и тех, кто еще не был.

Владимир перевел глаза куда-то в сторону и замер. Раздумывая, он как приглядывался к некой виртуальной точке в бесконечности и с полминуты так сидел, не двигаясь и не моргая. За это время его открытое, почти как детское лицо преобразилось, в нем проступили жесткие, вылезшие изнутри черты, которых раньше не было, по крайней мере, их не замечали. С этим выражением он посмотрел на Александра.

— А ты ничем не хочешь поделиться? Какие перлы выдавал до этого! Или, может быть, поделишься темными делами своей фирмы?

— Мало ли чего я говорил? — неряшливо ответил Александр. — В предательстве ты тоже зря меня винишь. Я в орден меченосцев не вступал и клятвы верности твоим коллегам не давал. Ладно уж, давай колись!

Владимир пропустил ответ мимо ушей и продолжал смотреть на своего приятеля, как бы апеллируя к его рассудку.

— Я, разумеется, могу послать сейчас всех к черту и уйти. Это на словах всё просто. Бросишь в воду камень, и пойдут круги. Тоже, полиграф устроили... Я не имею права разглашать служебные секреты.

— Кругов не будет, — увещевающим голосом ответил Александр. — Ты не разглашай секреты, ты нам скажи, что надо Павлу ожидать после твоего отъезда? Имей в виду: твое начальство далеко, а мы поближе. Или, может, тебе чистой выпивки налить?

— Иди ты к черту! — пробурчал Владимир.

Бледным точно полотно лицом он посмотрел на Павла.

— За то, что я сказал о мести, извини. Но на таком мотиве официально строится все дело. За твоей деятельностью с год уж наблюдают. Давно бы уж прикрыли твое предприятие, но никаких проколов не было, поэтому необходимы были веские улики. Я понимаю, что вы все тут заодно, вижу, что хотите, но требуете невозможного. Допустим, я скажу, что никаких искусственных источников, влияющих на психику, не обнаружил. Но это все равно не снимет с тебя подозрения. Главным образом из-за того, что никому до разных тонкостей нет дела и потому, что я во все это и сам не верю. Пусть даже, что мы видели, обычные феномены природы. Но я не верю в то, что совокупность их воздействия в той форме, как это ощутили мы, со временем произведет не пагубный, а положительный эффект, ни приведет к сумятице в умах и к социальному расколу. Ваша милая присяжная правильно сказала: дело в нашем восприятии и в отношении к нему со стороны. Но мы таким уж скверным образом устроены, пока что так воспринимаем жизнь. И я не убежден, что те, которые здесь побывали раньше, все до одного тоже испытали такой же нравственный скачок, как Александр. Я полагаю, это нонсенс, как говорит наш уважаемый ученый. За день, за два пройдет.

Он помолчал, разглядывая кончики своих кроссовок, и добавил, обращаюсь к Павлу:

— Я не питаю к тебе зла и не хочу быть инквизитором или узурпатором. Думаю, если ты куда-нибудь уедешь, тебя искать не будут.

Павлу показалось, что он хотел сказать еще чего-то, но, очевидно, счел это излишним.

— Что ж, спасибо и на этом. Я, разумеется, подумаю над тем, что ты сказал. По крайней мере, это было откровенно.

— Не благодарите его прежде времени, я знаю, что это далеко не всё! — порывисто сказала Майя.

Владимир сухо посмотрел на девушку.

— Я сказал, как обстоят дела с Каньоном. Вы же этого хотели? Чего еще я должен сообщить?

— Да, вы сказали, но я не то в виду имела. Вы говорили, что главным образом проблема остается, потому что вы и сам не верите.

— И что? Вера или убеждение – это лишь слова. Лгать или скрывать сложившееся мнение я не намерен.

— А если бы оно переменилось, это ваше мнение? Я хочу сказать по-настоящему, чтобы это исходило от души.

Владимир все еще не понимал, зачем его об этом спрашивают.

— Да? И как же это может выйти? Александра, что ли, под меня загримируете?

Майя подняла пытливый взгляд на Павла.

— Не надо никого гримировать! — И замолчала.

— Да, веселый разговор у нас выходит, подбросил уголька! — заметила из-за своего стола Ирина. — Знаешь, ты, может, не такой уж и мерзавец, каким иной раз кажешься. Но нам отсюда уезжать нельзя. Нельзя, пока ты нас не убедишь, что Павлу ничего не угрожает. Сергей Сергеевич, а вы что скажете?

Ученый находился в видимом раздумье, глядел перед собой и гладил рукой по столу, словно бы катая хлебный мякиш.

— В целом я придерживаюсь того неукоснительного правила, что сгоряча не стоит ничего решать, — сказал он, продолжая гладить стол. — Насколько понимаю, Владимир Николаевич всего лишь выполнял свои служебные обязанности. Пускай он делал это скрытно, но таковы уж правила организации, которую он представляет, его не стоит в этом упрекать. Думаю, что, окажись кто-нибудь другой на его месте, и он не смог бы обойти служебный долг и эти правила. Я полностью согласен с предыдущим замечанием. По-моему, Владимир Николаевич ничем не сможет нам помочь, пока не будет убежден в обратном, что ничего плохого в этом месте нет.

Выслушав его, Владимир снова подобрел лицом.

— Да, вы верно меня поняли. Поверьте, какой-либо заинтересованности в том, чтобы преподнести это в заведомо предвзятом, искаженном свете, или негативного настроя к Павлу в моем сердце нет. Как, впрочем, нет пока что и другого отношения к тому, чего я видел.

Он не успел еще и рта закрыть, как за столом раздался голос Майи.

— Загадка! — взволнованно произнесла она.

Все устремили на не глаза.

— Загадка? В чем же, если не секрет? — с недоумением переспросил Владимир.

— Загадка в том, как вы это сказали. Она у вас внутри.

Девушка воздела очи на Владимира и, потерявшись, замолчала.

— Что там происходит между вами? — обеспокоено произнесла Ирина и приподнялась. — Ты уже не в первый раз на что-то намекаешь, вводишь искушенного лазутчика в смущение и ничего не говоришь.

Майе было нелегко ответить. Она переменила позу за столом, вытянула ноги и подперла руками щеки. Она предчувствовала, что может потерять знакомого ей Павла, и была зла за это чувство на себя. Она заметила, что Павел это тоже понимает. Ей не хотелось признавать свое предвидение как окончательный прогноз, но чаще все, что приходило в голову, сбывалось. Павел должен был уйти, уйти и от нее и от Ирины и, может, навсегда остаться где-то в глубине Каньона, духовно раствориться в том. Она не знала только, в качестве кого или чего он будет. Она бы так и поступила, если бы была необходимость в этом, если б оказалась в том же положении на месте Павла и была надобность пожертвовать собой. Чтобы рассеять страх, она легонько ущипнула себя за руку и огляделась.

— Ну, в общем, иногда со мной бывает так, что я чего-то вижу наперед. Это у меня уже давно. Такое умственное невезение. В детстве я на нем набила шишки и никому не говорю теперь, что вижу. Так что, пожалуйста, не спрашивайте. Произойдет уж как произойдет.

Она приподняла глаза на Павла:

— Ведь вы сегодня тоже видели сатиров, когда мы шли на озеро? Вы сказали, что если там летают нимфалиды, то это плохо.

Павел понял, зачем она об этом спрашивает.

— Да, на нимфалид они похожи не были, раньше я их там не видел.

— А я их видела два раза, еще за день до того.

— Вот как? И что они тебе сказали? — встрепенулся Александр.

— Они не говорят, об этом надо самому догадываться.

— Не знаю, как это связано с пророчеством, но этих насекомых по рисунку можно распознать, — с сочувствием взглянув на девушку и громко, чтобы всех отвлечь, сказал Сергей Сергеевич. — Количество глазков на крыльях не заметили?

— Нет, я не запомнила количество глазков. Но это было связано с Владимиром и с Павлом.

— Ты говорила о загадке. При чем тут эти бабочки? — спросил Владимир. — Примета, что ль, такая?

— Да, но это не распространенная примета.

— Ну, разные приметы с ними тоже связаны, — упорно отклоняясь в сторону, сказал ученый. — Возможно, Coenonypha или Frebium, бархатницы так далеко на юг не залетают.

Майя грустно улыбнулась.

— Не знаю, кто они. Я кое-что другое видела.

— Боюсь спросить, чего, — промолвил Александр. — Я сегодня тоже нечто видел. Не буду говорить, чтобы не обидеть некоторых.

— Что уж ты, скажи! — подковырнул его Владимир. — Меня это нисколько не обидит. Что, какую-нибудь деву на своей постели?

— Ну, я видел как бы не себя, но...

— Не говори, чего ты видел! — остановила его Майя. — Не говори об этом никогда и никому.

Все выжидательно уставились на девушку. Но Майя вновь сложила руки на столешнице, зыркнула из-под бровей на Павла и потупилась.

— Спасибо, вы оба нас маленько развлекли! — судейским голосом произнесла Ирина. — Так что же мы решим? С той организацией, которую один из нас тут представляет, нелегко тягаться. Таран прутком не остановишь. Если четверо из нас подпишут заявление о своих отзывах, то это ничего не даст.

— Да, но есть одна возможность, — решительно сказал Сергей Сергеевич и посмотрел на Павла: — Можно попытаться через сеть собрать побольше голосов. Таких, которые здесь побывали, ведь немало?

Владимир усмехнулся.

— И кто же вам позволит сделать это? Через неделю все эти голоса окажутся с обратным знаком!

— Он прав. В этом его шустрые коллеги преуспели! — язвительно произнесла Ирина. — Полная синхронизация дерьма по всем каналам. Чтоб вам самим так жить!

— Давно ли ты такой демократичной стала? — насмешливо сказал Владимир. — В твоей компании по поводу того совсем другого мнения.

— Ты меня не исповедовал. Раз в жизни никому не возбраняется сказать, чего он думает. Когда еще я это выскажу? Насчет моей компании ты лучше уж заткнись!

— Да, но если б кто-нибудь нам оказал поддержку, то эту трудность с голосами можно было бы преодолеть, — продолжил свою мысль Сергей Сергеевич.

Владимир с ироничной миной обернулся в его сторону.

— Вы меня своим академическим челом, чего, завербовать хотите? Я уважительно к вам отношусь. Но такую удочку не клюну, не надейтесь! Я и без того уж лишнего сказал. Здесь я вам мешать не буду, а дальше, если вам Каньон так дорог, выпутывайтесь сами.

Павел видел, что он все-таки кривит душой, с умыслом бахвалится своими полномочиями, чтобы отсечь возможный компромисс.

— Если дело в вашем личном мнении и убеждении, которое сложилось здесь, плюс ваше познавательное любопытство, то я могу вам предложить один эксперимент. Хочу заверить, что, как и всё, чего вы видели до этого, для вашего здоровья он безвреден. Ну, если вы не станете палить из пистолета или же кидать камнями по кустам. Но чтобы целиком себя обезопасить и удостовериться в отсутствии там излучения, вы можете подстраховаться, взять с собой ваш сканер. В Каньоне есть одно местечко, я не вожу туда туристов, берегу от загрязнения. Оно чувствительно и очень чистое. Вы вот говорите, ваше мнение и убеждения... Знаете, когда я только что сюда приехал после драмы в Аловатьевске, я по-другому рассуждал. Нет, чувства мести не было, я не маньяк и понимал, что озлобление непродуктивно. Хотя, чего скрывать, обида в сердце за своих родителей была. Я тогда еще не знал всех свойств Каньона. Когда я, часто наугад, бродил по местным зарослям, обилие природных красок меня успокаивало. Но стоило подняться в свою хижину, боль возвращалась. Она сидела во мне точно шомпол, как кинжал. Я думаю, что вам это знакомо. И вот однажды ненароком я забрел в то место. На вид оно ничем не выделялось, маленький тенистый уголок, каких в Каньоне много. Но, оказавшись там, я сразу же почувствовал прилив энергии. Воздействия на свою психику я не заметил, а если что и было, то ненаркотического свойства. Я не ощущал ни посторонних запахов, не было галлюцинаций и неадекватных ощущений вроде эйфории. Прилив живительной энергии и всё, будто я в колодце окунулся. Я думал, это временно, но то состояние во мне с тех пор упрочилось, вся неуверенность прошла, внутренне я стал спокойнее, как сбросил старые лохмотья.

— Так это всё? — разочарованно спросил Владимир. — Благодарю за увлекательный рассказ! Я понимаю ваши чувства после этой катастрофы и искренне сочувствую. Но я не вы. Или вы хотите и меня на свой лад переделать?

— Нет, я не хочу вас переделывать. Но вы ведь уверяете, что продолжительное действие Каньона может привести к дурным последствиям? Смотря, что понимать под этими словами. Да, у вас есть обязательства, но вы ведь не хотите гибели всему земному? Насколько понимаю, до этого за время трех походов вы не испытали позитивных чувств, хотя я специально выбирал места с хорошей энергетикой. Возможно, так случилось потому, что сила вашего рационального мышления, точнее говоря предубежденности, преобладала над душевными процессами. Если мы пойдем туда, и вы почувствуете себя плохо или же вам надоест, вы сможете тотчас уйти. Там никаких магнитов нет и пестроглазок, кстати, тоже. Ничто вас там не напугает и за руку держать не будет. То есть, если ваше мнение и после этого не переменится, вы сделаете то, чего обязаны. И знаете, как бы вы не относились к моей деятельности, примите во внимание еще одно: я здесь живу и не хочу, чтобы природа пострадала из-за моей нерадивости, из-за того, что я не сделал всё, что мог. Так что, если вы согласны, то ваш отчет от этого лишь выиграет. Тогда как для меня, правду вам скажу, поход туда – весьма рискованный эксперимент.

Большинство собравшихся молчали, переваривая сказанное. Владимир тоже приумолк и вроде бы прикидывал в уме, чего услышал. Но Александр и тут был не со всеми. Расставив пальцы вилами, он изумленно гымкнул и уставился на Павла.

— Ого, чего у вас в заначке есть! А нас туда вы не возьмете? Так, из любопытства.

— Думаю, что делать этого не следует. Хотя это не больно далеко, но группа будет продвигаться медленнее, вдвоем мы справимся быстрее. Однако надо выходить сегодня, до сумерек еще часа четыре, так что мы успеем.

Владимир меньжевался и настороженно поглядывал на всех, видимо, подозревая общий сговор.

— Так сканер, значит, можно взять? Допустим, я согласен. Понятно, что на всякий случай я должен буду известить своих коллег. А почему не завтра?

— Завтра день отъезда, — сказал Павел. — Если мы это отложим, на рейсовый автобус из поселка вы, несомненно, опоздаете. Ходят они через день. А если вы еще пару суток здесь задержитесь, – я имею в виду всех, никто ведь не уедет, пока мы не вернемся, – то это может вызвать подозрение.

Ирина поднялась из-за стола и гренадерским властным шагом подошла к Владимиру.

— Смотри, тебе предоставляют шанс заполучить еще одну медаль на грудь. Попробуй только, откажись! Если вы пойдете, не разрешайте ему брать оружие, — сказала она, обернувшись. — Имей в виду, я всё проверю!

Сергей Сергеевич тоже подошел и остановился возле Павла.

— Признаться, я чего-то в этом роде ожидал. А говорите джина нет? — сказал он так, чтобы никто не слышал.

Все встали и сгруппировались перед барной стойкой, так что за столом осталась одна Майя.

— Не думайте, что это будет так уж безопасно! — произнесла она из-за спины Ирины.

Владимир тут же сделал шаг к ее столу и вопросительно уставился на девушку.

— Вот, наш ангел правду говорит! Скажи, весталка наша, в чем опасность?

Майю не задела его колкость.

— Не беспокойтесь! Если что-нибудь и угрожает, так это только Павлу. Он на себя ваш долг берет. Сейчас вы не поймете. А как вернетесь, таких вопросов, я надеюсь, больше задавать не будете.

Сказав это, она легонько поднялась, тенью проплыла по холлу и зашагала вверх по лестнице в свой номер.

— Должно быть, она сильно переволновалась, — с сочувствием заметила Ирина. — Я поговорю с ней после. Но если вы пойдете, не стоит тянуть время.

— Я уже готов, — ответил Павел.

Он подождал, пока Владимир поднимался в свою комнату за сканером и переодевался. Когда тот возвратился, Ирина тщательно проверила рюкзак и заодно ощупала карманы его треников. Затем все вышли на лужайку у коттеджа. Павел дал инструкции Ирине на случай, если до восьми часов в его отсутствие возникнет надобность решить какой-нибудь хозяйственный вопрос, и, не оборачиваясь, вышел на дорожку. Со стороны Каньона было видно, как две фигуры у коттеджа отделились от других, пересекли лужайку и зашагали к шахте лифта.

Ирина видела их спины: последним скрылся меж деревьев медлительный розово-синий силуэт Владимира. Она не знала, что задумал Павел, и, только оба выпали из поля зрения, как в голове пошел отсчет минут... Она решила, что прежде чем что-либо делать, надо успокоиться. Поднявшись на второй этаж, два раза медленно прошлась по коридору из конца в конец, чтобы остыть после собрания. Сделать это ей, как следует, не удалось. Она вернулась с полпути и постучала в номер Майи. Когда она вошла, воздух в тесной комнатенке пах цветочными духами. Опершись о подогнутые локти, девушка с закрытыми глазами полулежала поперек кровати. Чувствуя настырный взгляд Ирины, она лениво поднялась и стала поправлять одежду.

— Чего ты так глядишь? Я, что ли, жутко выгляжу?

— Отлично выглядишь, не перегибай! Эти голубые легинсы и серенькая кофточка как раз к твоим глазам и волосам. Что с тобой случилось в холле? Ты едва все не испортила своим высказыванием. Мужчин пугать нельзя, они и без того трусливы.

Майя подошла к окну.

— Они сейчас уже в Каньоне, там... Я не собиралась никого пугать. Владимир все равно пошел бы. Он думает, что сразу развернется и уйдет, он туда пошел для бантика в своем отчете.

— В их организации такие вещи рапортами называют. Откуда у тебя уверенность, что он так думал?

— Не знаю, что-то подсказало.

Майя обернулась от окна.

— Знаешь, ты хорошо сегодня защищала Павла. Я бы не сумела так.

— Ты тоже время не теряла. Сидела ближе всех, пялилась на Павла и краснела. Похоже, нам не с ним, а меж собой чего-то следует решать.

— Думаешь, уже пора?

— Наверно, да. Давай без долгих выяснений разберемся. Вовсе ведь необязательно, чтоб кто-нибудь из нас двоих страдал?

Майя, как она умела это делать, прытко посмотрела.

— Я поняла тебя. Не знаю только, что он скажет. Я краснела, потому что видела опасность и не могла на это повлиять. Знаешь, те огоньки, которые мы видели, как чьи-то души. Может, здесь до этого уж побывали и другие вроде Павла? Тебе не приходило в голову? Каньон по-разному ведет себя, с одними так, с другими эдак. Неодинаков он для нас.

Ирина взяла за руку ее.

— Пускай неодинаков, я это уже заметила и не нахожу в том ничего плохого. Главное – чего у нас внутри. Я говорю с тобой открыто, надеюсь, ты поймешь.

— Да, я понимаю, — согласилась девушка. — У нас сейчас ведь на двоих одно желание?

— Боишься, что чего-нибудь случится? Оружие наш следопыт не взял, я проверяла. А Павел должен быть сильней его, если они там повздорят.

— Я думаю, они не будут спорить, все решится мирно, если...

— Если что?

Майя нерешительно взглянула.

— Заметила? Павел пришел в холл в своей бывалой шляпе и белой ситцевой рубашке, вместо старой, цвета хаки. Шляпу он не надевает здесь. Значит, он заранее уж знал, что нынче спустится в Каньон.

Ирина посмотрела на ее лицо и обмерла.

— Ты словно заживо его хоронишь! Что за видение было у тебя, когда ты видела сатиров?

— Прости, я не могу об этом говорить. Когда не говоришь, то думаешь, авось, не сбудется. Это как воздушная картинка – раз и остается только чувство. Ну, если коротко, то я боюсь, что Павел может не вернуться. Я понимаю, это мистика. Но у меня плохое чувство.

Ирина обняла ее.

— Давай не будем о плохом. Если мысленно мы будем с Павлом, он вернется. Да, он обязательно вернется! Представь, когда-нибудь мы будем снова здесь стоять, у этого окна, и вспоминать, какими мы в то время были.

— Да, хорошо бы, — согласилась Майя и хитровато посмотрела. — Ты только это представляешь?

Обе рассмеялись, сели на кровать и, чтобы отвлечься, начали болтать о всяких пустяках. Им вспоминался самый первый день, как пестроглазка напугала Александра; потом, как они гуляли по дубраве и собирали там цветы, чтоб произвести на Павла впечатление. А лани у ручья их сразу общипали... Потом еще о многом. В общем-то, обеим было чего вспомнить, они болтали, временно забыв о неприятностях, и в ту минуту им было очень хорошо вдвоем.

Немного погодя, с виду успокоившись, Ирина удалилась в свою комнату. Даже, несмотря на зародившиеся после разговора с Майей опасения, она была сейчас приятным образом взволнована. Как интересно складывалась жизнь! Могла ли ее рассудительная гордая натура всего четыре дня назад предположить, что не захочет уезжать отсюда? Что встретит человека, с которым ей хотелось бы тут провести всю жизнь? Дурные страхи Майи крапивой обжигали сердце. Более рациональная по складу, она гнала их от себя. Затем поглядывала на часы и, подходя к окну, смотрела в одну сторону. Склоны отдаленных гор на заходившем солнце играли сочным темно-красным бисером. А много ближе зеленеющая полынья Каньона легко и властно простиралась вширь... Она боялась на нее смотреть.

Время шло как цапля по болоту, а мысли были как набравшая воды худая шлюпка. Владимир появился на дорожке посреди лужайки раньше, чем можно было ожидать, всего лишь через полтора часа. Он чуть прихрамывал и был один.

Глава 1

Как следовало из донесения, которое Норт получил два дня назад, первым трупы двух китайцев из Австралии случайно обнаружил Сале Луагалау, обходчик зоны, бывалый 32-летний служащий, нанятый, как и большинство других, из местных жителей. К делу прилагалась фотография, сделанная, судя по всему, во время праздника. На ней обходчик был запечатлен по пояс голый, в оранжевой набедренной повязке и с красной орхидеей за ухом. По виду он был, как и все туземцы, плотного сложения, темноволос, с лицом как глиняный горшок и с сильно развитыми бицепсами. В короткой справке сообщалось, что этот человек был холост, вел скромный образ жизни и на Уполу, откуда он был родом, у него была невеста. В его обязанность входило контролировать шестой из девятнадцати сегментов общего периметра, следить за изменением геологических границ участка и сообщать о нарушениях порядка посещения. Ночью это делалось дистанционно, но днем, чтобы не пугать туристов и не беспокоить многочисленный отряд пернатых, автоматические коптеры не запускали. Вдоль всего гребня, на двенадцать с лишним километров окружавшим впадину, ограды тоже не было, так как в отличие от двух других аналогичных мест каких-либо эксцессов здесь ранее не отмечалось. Большая часть посетителей, или паломников, как их называли с некоторых пор, была из Южной Азии и из Австралии, в иных заездах публика встречалась избалованной, солидной, так что дополнительные меры безопасности могли бы вызвать разговоры и лишь мозолили бы всем глаза. В отчете сообщалось, что приблизительно в 13.45 по островному времени Сале Луагалау обходил свой сектор. И с высоты увидел у подножья скал два трупа – девушку в изодранном сафари и мужчину с размозженным черепом; труп был с головы до шеи залит кровью, и близ него лежала откатившаяся от удара солнечная шляпа. При этом оба тела находились рядом, как будто при палении держались за руки. На том участке обрыв был пятьдесят семь метров, а перед площадкой, где лежали оба тела, была еще одна скала. Служащий предположил, что эти двое вздумали взобраться на одну из скал, чтобы осмотреть окрестности, но по пути сорвались и разбились. Подобный случай был уже четвертым за последний месяц, обходчик знал об этом. По автономной связи он тут же сообщил об ужасающей находке на контрольный пункт и заявил, что собирается спуститься ненадолго вниз, так как у второй скалы в кустах он заметил чью-то светлую одежду и отлетевший бейджик. Сравнительно неподалеку была вспомогательная металлическая лесенка, которая использовалась верхолазами для укрепления вершины и предотвращения обвалов. Предположительно по ней он и спустился. А через полчаса его нашли с разбитой головой неподалеку от китайской пары. Вскоре у скалистого подножья в диких зарослях, куда несчастный Луагалау, вероятно, направлялся, нашли окоченевшие тела еще семи паломников. Следственные мероприятия велись в течение недели, но чтобы не устраивать переполох среди приезжих, полностью всю зону закрывать не стали. На основании обследования места происшествия и трупов было сделано предположение, что вероятнее всего тот фактор, который мог бы повлиять на случай массового самоубийства, должен находиться где-то вдоль маршрутов главной впадины. Один из них, указывалась в справке, на небольшом отрезке проходит возле самых скал, у оконечности тропического леса. Тщательные визуальные и инструментальные обследования, которые провел оперативный персонал, не выявили ни отклонений в поведении природы, ни возмущений экзогенного характера. Личности всех девяти туристов были установлены, все оказались обеспеченными, психически уравновешенными гражданами, так что объективных поводов для суицида у этих людей не было. Каких-либо токсических или опьяняющих веществ в крови у всех девятерых не обнаружено. По поводу причин возможного самоубийства дежурного обходчика следствие еще ведется. Однако, исходя из его персональных данных, учитывая также то, что он недавно получил прибавку к жалованью, допустить самоубийство трудно. Фактически он мог сорваться по неосторожности. Но это тоже маловероятно, так как у всего обслуживающего персонала как минимум двухлетний стаж работы, отличные физические данные и соответствующая подготовка. Из-за участившихся повторов смертных случаев суицидального характера дело представляет исключительную важность и надлежащим образом должно быть переадресовано в штаб МГД.

Посмеиваясь над казенными слогом – вроде «маловероятно» и «надлежащим образом», Норт Фабек перечитал служебную депешу, скрепил ее с другими и со вздохом сунул в папку. В единственном лице он возглавлял один из филиалов МГД, что следовало понимать как «Межзональный главный департамент». Штаб того был черт те где, в Москве, где он ни разу даже не был. И как обычно по закону подлости, перед началом отпуска пришло это известие. Случаи самоубийства еще встречались на планете, но стали социальной редкостью. Как правило, они являлись следствием какой-нибудь врожденной патологии, временной дезориентации в пространстве с признаком аменции и прочее. И обо всех тому подобных эпизодах ежегодно сообщалось в специальном бюллетене, распространяемом совместно с ВОЗ ЮНЕСКО. Вначале он не придал особого значения тому, что несколько из этих случаев произошли в одном и том же месте, входившим в сферу его компетенции, на острове Савайи, так как они были не внутри, а возле впадины. Тем не менее, такое совпадение выглядело странно. Зона находилась под его ответственностью, но он, черт побери, не отвечал за психику и нравственное состояние людей. Так или иначе, он не оставил эти инциденты без внимания, ввел пару дополнительных инструкций для технического персонала, чего позволило усилить наблюдение внутри всего периметра и дисциплину. Он думал, этих мер вполне достаточно, и бить тревогу показалось преждевременным. В его обязанность входил контроль над состоянием полинезийской зоны и своевременное обнаружение каких-либо серьезных отклонений в жизни фауны и флоры. Весь парадокс был в том, что в этой аномальной зоне № 2, как ее на старый лад все еще именовали в документах, так же, как и в двух других, уже давно все было полностью спокойно.

День предстоял быть трудным и с непредсказуемым исходом. Сквозь щели в жалюзи на окнах минут уж сорок пробивалось утреннее пекло, чего не оставляло никакой уверенности в том, что завтра будет по-другому. Чувствуя, как катятся и остывают капли пота на спине, Норт сидел в своем служебном офисе, который занимал второй этаж жилого помещения, под обдувавшим его лысоватый череп вентилятором, и думал о последствиях. Он был сорока двух лет, со складными чертами европейского лица и дважды холост, чего – навскидку – можно было счесть за невезение. Ввиду такого обстоятельства, стихийно повлиявшим на его судьбу, в быту он иногда бывал косноязычен, искренне не понимая, зачем он непременно должен делать комплементы еще до того, как с кем-то лечь в постель. Но по отношению к своей работе он был неизменно честен, аккуратен и подтянут. Ему казалось, что все необходимые распоряжения перед прилетом высокопоставленного представителя из МГД он сделал. Сам он жил в столице на Уполу. Возле Фолеоло, международного аэропорта, который находился сильно в стороне от города, был пункт паромной переправы. Но он решил, что на пароме выйдет слишком утомительно. Владелец зафрактованного катера пообещал, что 18 морских миль через пролив они преодолеют i se taimi – одним махом. Потом еще семь километров на служебном транспорте. Короче говоря, на месте они будут еще до полудня. Во впадине тропический палящий зной поменьше ощущался, но была дьявольская влажность. Чего захочет этот господин, пока неясно, и все же факт поспешного прибытия начальства снимает с него часть ответственности, дальнейшие шаги зависеть будут уж не от него. Официальная особа по фамилии Любезнов, с которым они как-то мельком виделись, был очень важной шишкой в МГД. За сенью своей должности, он был одним из тех, кого в России называли Навигаторами. И значит, всё шло так, что хуже некуда, если он решил приехать лично. Ввиду особого межгосударственного статуса всех аномальных зон вопрос был заковыристый, причем, как представлялось, не ограничивался только упущениями по части безопасности. И Норт рассчитывал, что в результате этого визита, ибо в штабе МГД наверняка имелось больше сведений, хоть что-то прояснится. На всякий случай место, где произошла трагедия, было огорожено цветными маркерами, а проходивший около него маршрут временно закрыли.

Окинув взглядом стол с бумагами, он приподнял глаза на часовые стрелки на стене и встал. Шагнув к окну, раздвинул на секунду жалюзи и неохотно застегнул рубашку еще на две пуговицы, чтобы не видно было глупую, как почка лотоса татуировку на груди, безоговорочно прельщавшую туземок. Мысли о них были не ко времени, да хоть не скребли под коркой, отвлекали. Девицы, впрочем, были первоклассные. Рубашка тоже из тончайшего батиста, и он надеялся, что до аэропорта она насквозь не пропотеет. Сунув папку со стола под мышку, он вышел в коридор, спустился со второго этажа на асфальтированный пятачок у дома и сел в автомобиль. Включив в салоне кондиционер, он выехал из негустого спального массива на утреннюю автостраду, притормозив у поворота, ввел на цифровом табло координаты Фолеоло – и без задержек, поскольку пробок никогда тут не было, прибрежным западным шоссе – Main-West-Cost-Road, как значилось на указателе, помчался в аэропорт.

Транзитный рейс в пути замешкался. Сидя на диване за перегородкой для ответственных персон, Владимир при подлете видел очертания двух островов и ход приземления в иллюминатор. При взгляде сверху ничто не заявляло о несчастье. В аэропорту он вышел из салона в числе первых пассажиров и, когда спускался на бетон по трапу, почему-то нервничал. Вместе с ним летела большая группа одетых во все светлое паломников из Индии. До этого он никогда не видел их в таком количестве. На рукавах у всех были особые крестообразные нашивки и на груди болтались бейджики, где над фамилией было указано: pilgrimage. Многие везли с собой детей, от светлого двухпалубного фюзеляжа до зала ожидания (аэропорт был невелик) вели их за руку и от предвкушения экскурсии проникновенно улыбались... Он понял, что перед ним тот самый Норт Фабек по белому листу бумаги со своей фамилией, который этот смуглый как завзятый самоанин господин с чертами австралийского плантатора держал обеими руками перевернутым. Ладно, если б все другое не было тут вверх ногами! Терминал здесь был всего один, насквозь проветривался, но после микроклимата в салоне аэробуса сразу ощущались жар и удушающая влажность.

— Добрый день! — шутливым голосом сказал он на английском языке. — Насколько вижу, вы меня встречаете. Хотя и задом наперед.

Норт растерянно взглянул на перевернутую надпись.

— Простите, я бы вас и так узнал, конечно. Знаете, все так неожиданно. Я имею в виду этот случай и ваш стремительный приезд. Что, в других местах тоже участились инциденты?

— В России пока все спокойно. А в мексиканской зоне за две недели произошло пять или шесть аналогичных случаев. Один и в самом деле вроде бы по неосторожности, на самоубийство не похоже. Но лучше обо всем поговорим в дороге. Чтобы не откладывать, я сразу же хочу увидеть место, где это случилось. Если все пойдет, как я планирую, ближайшим рейсом улечу обратно.

Убрав в карман листок бумаги, Норт произвел рукой к дверям гостеприимный жест.

— Да, я понимаю. К вашему прибытию все уже готово. Кроме этой сумки у вас нет другого багажа?

Владимир посмотрел на белоснежный воротник его рубашки.

— Нет, я всё свое ношу с собой.

— Omnia mea mecum porto? — по-гимназистки уточнил Норт. — Тогда ad opus, за работу!

Владимир думал, что австралиец может не понять латынь и произнес известную цитату на английском. Он был приятно удивлен. В последний раз, когда он приезжал сюда, здесь был другой уполномоченный, откуда-то из Средней Азии. Тот был оплывший жиром и с ленцой. А этот человек казался более смышленым и проворным. Характеристика, которую он получил еще до вылета, была, хотя, весьма посредственной. Увы, но то же самое можно было бы сказать и о других чиновниках, занятых административной вспомогательной работой. В обществе преобладали вялость и застой. Этот затянувшийся убийственный застой на фоне экстраординарных обстоятельств был таков, что побудил его немедленно приехать. Пока его прогноз был предварительным: возможно, что уснувшая природа в этих аномальных областях стала в острых формах реагировать на укорявшиеся темпы деградации. Поводы к самоубийству могли быть обусловлены латентными процессами в биоценозе и их воздействием на психику людей. Но прежде чем чего-нибудь предпринимать, хотелось лично убедиться в этой мысли.

В машине климатической жары не ощущалось. Также как и все теперь, она была с электродвигателем, шла по шоссе как сыр по маслу, а за навигацией и безопасностью следил компьютер. Когда отъехали от аэропорта, Норт протянул забранную в пластик папку.

— Здесь вся документация, вы еще успеете прочесть ее на катере. Надо полагать, вы капитально подготовлены, но маленькая историческая справка вам не помешает для анализа? Как думаете, сэр?

Владимир оторвал взгляд от мелькающих приземистых построек за окном.

— Думаю, не помешает. Давайте только без формальностей. К тому же мы однажды уже виделись в Женеве. Помните?

Норт заулыбался.

— Ого, какая у вас память, я думал, вы забыли!

— Привычка. Я человеческие лица никогда не забываю.

Умный австралиец решил приять это как аксиому, вопросов задавать не стал и оживился.

— Так вот. Когда-то на месте этой зоны была естественная впадина, покрытая сплошными джунглями. Двенадцать лет назад после сильного землетрясения склоны обнажились, и образовалась котловина с высокими краями из базальта. Тогда же в местной фауне и флоре начали происходить явления феноменального характера. Первыми это отметили японцы и новозеландцы, которые тут проводили отпуск. На побережье они жили в бунгало на сваях, но как-то раз, должно быть, скуки ради отправились в окрестность главной впадины с проводником. Если посмотреть на карту острова, то эта впадина и, правда, сильно выделяется. Короче то, чего они там испытали, более напоминало небылицы из мыльных телесериалов. Но все единогласно уверяли, что видели одно и то же. Аборигенам никто бы не поверил, если бы они такое рассказали. Два японца работали на телевидении, созвали сюда репортеров, и поднялась шумиха, весть кругами стала расходиться. Четверо авантюристов из Колумбии, которые потом сюда приехали, видать, в надежде увеличить теневой доход, как следует из письменных источников, – по возвращении сдались властям. Причем у них как бы в награду за раскаянье исчезли все недуги. Ну, так это тогда преподносили СМИ. В дальнейшем было установлено, что в отличие от русской зоны, эта больше действует не на сознание, а на физическое состояние. Одно с другим, бесспорно, связано. Так что улучшение здоровья у тех, кто побывал тут, со временем стало благотворно действовать на восприятие всей жизни. Что интересно, в соседней, меньшей, впадине таких феноменов не наблюдалось, ее неоднократно проверяли. Потом все аномальные явления здесь прекратились так же, как и в двух других местах.

— Думается, это не пошло в убыток, влияния на посещения не оказало?

— Да. Люди, ясно, все равно съезжаются со всех концов. По вашему примеру мы тоже делаем отметку в документах, что они тут побывали. Но этим штампом теперь все здесь и заканчивается.

Выехав из зоны аэропорта, автомобиль свернул на основную, почти пустую магистраль, которая стрелой тянулась к западу вдоль вырубленного леса, нестройными остатками темнеющего за коттеджами. Шоссе было великолепным, а его пустынность удивляла. Из чего следовало, что прибывающих паломников везли к «святым местам» с растяжкой, устраивали им передышку после перелета. Владимир знал историю происхождения этой аномалии и все-таки надеялся, что из рассказа Норта может почерпнуть чего-то новое. Но ничего такого, что проливало свет на цепь загадочных событий, которые могли быть связаны с происходящими глобальными процессами, он не услышал. Рассеянно поглядывая на однообразные пейзажи за окном, он решил не останавливать рассказчика. Тот норовил блеснуть исчерпывающей информацией, и продолжал пространный комментарий с примерами чудесных исцелений, таких как рак, саркома и хроническая импотенция... В официальных учреждениях здесь говорили на деловом английском, а в обиходе на юмани – смеси австралийского английского с китайскими и самоанскими словами. Норт тоже изредка вставлял полинезийские слова с растянутыми гласными, то ли чтобы избежать ненормативных выражений, то ли думая, что это придает его повествованию особый смак.

Автомобиль затормозил перед небольшим морским причалом с каботажными судами. Оба вышли из салона, и пошли на пирс. У одного из катеров гоголем расхаживал в короткой красно-синей майке черноволосый смуглый парень с жаркими как уголья глазами. Норт перебросился с ним несколькими фразами на местном диалекте и все трое сели в катер. В пределах акватории между двумя соседними частями суши волнение было несильным, а скорость катера была такая, что если б не защитный козырек, вполне могло сдуть за борт. Буграми вспенивая воду за кормой, судно поначалу кренилось, выписывая слалом около участков с рифами, и в бок как при штормовой болтанке упиралась ручка на борту. В прошлый раз Владимира доставили туда на вертолете; сейчас же, после многочасового перелета, он был доволен этой скоростной прогулкой по волнам. Суденышко не зря именовалось «Jiffy». Савайский берег, очерченный прибоем и коксовыми пальмами, быстро показался впереди. Сидя возле Норта и пальцами придерживая на ветру края бумаг, он перелистывал материалы проведенного расследования. Как он и ожидал, подобно тем отчетам, с которыми он был знаком по мексиканской зоне, следствие было проведено без выяснения причин, поверхностно. Все суициды объяснялись роковой случайностью, но удивляться этому не приходилось. Таких специалистов, которые могли бы посмотреть на все это не с точки зрения банального, хотя и драматичного ЧП, а изнутри, здесь не было; не говоря уж обо всем другом.

Катер, делая крутой вираж, причаливал; Норт, оборачиваясь, что-то объяснял, но ветром это уносило в сторону. Владимир чувствовал, что на борту его маленько укачало, хотелось поскорей размяться. Норт оказался поворотлив и смекалист и он был доволен, что хоть здесь прибытие его особы обошлось без помпы. На берегу Савайи они пересели во встретивший их легковой автомобиль с водителем. Шоссе сначала шло вдоль берега и у развилки с виадуком повернуло в сторону, вглубь острова. Дорога была идеально гладкой, с цветастыми приветствиями на разных языках и шла по просеке, прорубленной в тропическом лесу.

— Когда-то тут была всего одна дорога, в стороне от мангровых лесов вдоль побережья, — прокомментировал удобство автострады Норт. — Местными властями куча средств была потрачена, чтобы придать всей южной оконечности Савайи цивилизованно пристойный вид. Все окупилось, средств теперь хоть отбавляй.

Слушая его, Владимир размышлял о внутренней причинности событий и вспоминал, как десять лет назад ехал вместе с Александром и Ириной по ухабам через сосновый лес к Каньону. За рулем пикапа был тогда лихач из местных жителей, по внешности похожий на абрека, за поясом которого торчал кинжал... И все-таки кинжал, как оказалось после, был в самом Каньоне.

— Да, из прибывающих паломников есть и такие, которые от самой гавани пешком идут, — как отвечая на незаданный вопрос, добавил Норт. — Для них здесь точно Мекка. Вы там ни разу не были? Теперь туда свободный пропуск.

— Нет, я там не был.

— Жаль.

Норт был услужливо, но сдержанно словоохотлив. Как следовало из его досье, он жил один, возможно, сказывался дефицит общения.

У входа в зону их встретил проводник, по виду европеец, представился по имени и сразу же пошел вперед. Во время первого приезда Владимир не спускался внутрь. Устье котловины было неглубоким, но дальше ее стены круто поднимались по обеим сторонам, почти отвесно опоясывая впадину, а перед спуском красовалась арка с барельефами.

— При этом парне вы можете высказываться прямо, — заметил Норт на делавшей зигзаги лестнице. — Не то, что я не доверяю местным жителям, но разница в менталитете все же сказывается. Согласно прошлой переписи здесь теперь все христиане. Но, знаете, как в жизни? Вера в злую силу иной раз посильней.

Он сделал горькую гримасу и, помолчав, решил не уточнять, чего сильнее вера в злую силу. Вслед за проводником они спустились на площадку у зеленеющего чрева впадины. Перед началом зарослей были указатели и умиляющие надписи с названиями разных исцелявших мест: «священный подокарп», «дары мускатного ореха», «влюбчивый ручей», «тропический бальзам» и прочее в таком же духе.

— И что, везде, как там написано, чего-то было? — как можно вежливей спросил Владимир.

Следуя за проводником по огороженной канатиком с флажками узкой стежке, Норт шел на пару шагов впереди.

— Я понимаю иронический подтекст вопроса, — сказал он, оглянувшись. — Чего-то было, говорят. Я сам тогда здесь не работал, знаю из газетной хроники или понаслышке. Но людям все равно. Если уж они сюда приехали, выходит, верят, что это место им поможет.

Проложенный маршрут, которым они двигались, на указателе имел название «хор райских птиц». Посыпанная мелким гравием тропа змеилась меж стволов, прямо от земли обросшими лианами и листьями, так что разглядеть что-либо было невозможно. В густых высоких кронах слышался бесперебойный щебет. По описаниям здесь было изобилие пернатых, среди которых было несколько эндемиков. Но на глаза они не попадались. Минут через пятнадцать из темноватых джунглей они вышли к скалистому обрывистому берегу. По трещинам обросший молочаем, тот головокружительно вздымался вертикально вверх. Плавно огибая выступы, тропа тянулась у самого подножья скал, вдоль окаёмки леса. Владимир никогда не жаловался на жару, легко переносил ее, но тут была еще и дьявольская влажность. Должно быть, все, покрывшись потом, они прошли еще немного по нахоженной дорожке. Природа здесь, конечно, сильно отличалась от своих растительных сородичей в Каньоне: там что-нибудь похожее можно было встретить только в Живых дебрях и в приснопамятных растительных туннелях.

Перед слегка покатой каменной подошвой у одной из скал проводник остановился и показал на огороженное лентой место.

— Трупы тех двоих китайцев и нашего обходчика лежали здесь, в трех метрах друг от друга. Другие были в зарослях, за этим выступом.

Владимир огляделся. Скала тут разделялась надвое, с правой стороны более пологий край ее вздымался градусов под шестьдесят и там были видны ступеньки. Проводник заметил его взгляд.

— Эту лесенку тут верхолазы сделали, им надо было нависающий уступ обрушить. Сброшенная глыба раскололась и сильно заросла с тех пор, около нее тех семерых и обнаружили.

Владимир оттянул одну из лент, пролез под ней и вышел на то место, где произошла трагедия. Неровный пяточек был окружен камнями в половину человеческого роста. Здесь было все уж прибрано, дно покрывал песок и щебень. Норт сделал шаг вперед, намереваясь ближе подойти, но подлезать под ленту воздержался.

— Все следы мы постарались ликвидировать, но фотографии есть в деле. Два проводника, которые не усмотрели за паломниками, уже уволены. С подпиской о неразглашении, само собой.

— Нет, меня интересуют исключительно растительность и птицы или же какие-либо экзотические насекомые, если таковые есть, — сказал Владимир.

Проводник взглянул на Норта, видимо, не зная, должен ли он отвечать. Тот утвердительно кивнул.

— Простите, а что именно? Здесь все экзотическое: тропики. Там, где вы стоите, ящерицы только лазают. Дальше возле леса обитают голуби.

— Голуби?

— Да, зубчатоклювые. Джунгли понемногу сюда наступают, маршрут приходится прореживать. Растительность есть у второго места.

По очереди обогнув одну из скал, они спустились ниже на небольшой, заросший поломанным кустарником участок. Ближе к склону котловины были камни, которые, коли судить по вмятинам в земле, уже не раз ворочали.

— Вот, здесь они все и лежали, чуть ли не вповалку, — угрюмо молвил проводник. — Если бы не камни, последние, кто падал, могли бы уцелеть.

Владимир запрокинул голову к вершине впадины и посмотрел на прилегавшую скалу.

— А сверху эти камни видно?

— Да, там наверху карниз. Не понимаю, что мог еще заметить наш обходчик с гребня, все загораживает бок скалы.

— Значит, прежде чем карабкаться по этим каменным ступенькам, чтобы сорваться или спрыгнуть, он должен был придти сюда?

Не получив ответа, Владимир снова осмотрелся. Норт проявлял почтительное молчаливое терпение к его вопросам, да и к тому же попросту не знал, чего сказать. Метрах в десяти-пятнадцати, прямо на опушке стояла группа древовидных папоротников. А у подножья скал произрастал кустарник с зеленовато-желтыми цветками, другой растительности рядом не было.

— Вы знаете, что это за кусты? — спросил он у проводника.

— Какой-то вид акации, доподлинно не знаю. Там вон в стороне – зизифус. В справочнике есть все описания, можно уточнить потом. Некоторые криптогамы стали быстро умирать. У большинства растений и животных отмечена рассогласованность циркадных ритмов, раньше этого не наблюдалось.

— Насколько понимаю, если нет влияния химических веществ, значит, эндогенная природа превалирует. Или есть другие факторы?

Владимир вновь взглянул на папоротники. Было что-то хорошо знакомое в их перистолистой, стаявшей возле самых зарослей куртине.

— Вы оставайтесь здесь, я подойду один к тем деревцам. Если после соберусь карабкаться на скалы, надеюсь, вы вдвоем меня удержите.

Норт был догадлив, мышцами лица изобразил учтивость и принял сказанное к сведению. В его глазах читалось облегчение: едва ли он бы вызвался пойти туда. Молодцеватый рослый проводник, который отвечал за безопасность, хотел чего-то возразить, взглянул на высшее начальство и наморщил лоб.

— Вы уж только далеко, пожалуйста, не заходите. Там заросли каламуса, он с колючими крючками на конце, можете без своих белых брюк остаться.

Владимир с мрачной шуткой оценил его заботу.

— Ничего, здесь все равно все ходят налегке!

Он понимал, что необоснованно рискует. По мало вытоптанной травянистой полосе он подошел к знакомым папоротникам и встал за ними так, чтобы две пары любопытных глаз не упирались ему в спину. Дальше прямо от земли и метров на шесть вверх начиналась непролазная стена стеблей и листьев. Но в одном месте они были реже, и между них виднелось, переменяясь красками, как оперенье птицы, которая сидела где-то в ветвях, клювом чистила себя и поворачивалась. Трава в тени растений не была такой густой. Он пригляделся и заметил возле ног белеющую точку. Туфлёй раздвинув жесткие колючки, он нагнулся и поднял отполированный до блеска камушек; тот имел неправильную форму, был выгнутым и тонким вроде пуговицы. Слегкаподбрасывая, он подержал свою находку на ладони, затем поднес к лицу и стал разглядывать. Камушек мог быть отполирован бурными потоками воды, стекавшими во время ураганов сверху, но их сезон давно прошел, и никаких промоин рядом видно не было. В находке было что-то завораживающее, не поддающееся объяснению. Через минуту он заметил, что по бокам и позади него проглядывают сквозь растительность еще с десяток подобных первому, поблескивающих артефактов. Вдруг появиться они не могли, он должен был бы их заметить. Он не ощущал вокруг ни посторонних резких запахов, ни дуновений ветра. Но на него откуда-то повеяло прохладой и стало так легко, что он готов бы запросто войти и в эти джунгли и влезть на стену из базальта, чтобы увидеть ту канареечную птичку в ветвях. Камушек лежал в его ладони как тающий кусочек льда и обжигал. Чувствуя, что дело плохо, он сделал резкий выдох, шагнул назад и вышел из-за папоротников.

Двое провожатых во все глаза смотрели на него. Он остановился возле Норта и протянул тому свою находку.

— Вот, напоминает оторвавшуюся пуговицу.

Норт удивленно посмотрел на камушек и сунул тот в карман своей рубашки.

— Ладно, разберемся. А с вами все в прядке?

Владимир чувствовал, что он немного не в себе. Хотелось что-то сделать, все равно чего... Он переступил на месте, повернулся боком и сделал над собой усилие, чтобы не смотреть на скалы; плюнув на свой ранг, на то, чего подумают о нем, закрыл глаза и выдержал так несколько секунд. Их внутренний отсчет казался долгим. Но самообладание и чувство времени стали помаленьку возвращаться. Прилив необычайной легкости, магически тянувшей его сделать что-то невозможное, хоть бы взобраться на вершину, спадал как сиюминутное головокружение.

— Я там пробыл всего минуты три-четыре. Не знаю, как оно воздействовало на других. Но это место лучше полностью закрыть для посещения.

— Вас не было четырнадцать минут, — заметил Норт.

Проводник с недоумением переводил глаза с Владимира на стену дебрей и обратно.

— Если вы считаете, что дело в этих папоротниках, то мы их можем вырубить, таких пород здесь предостаточно.

— Нет, трогать ничего не надо, тем более что их здесь предостаточно. То же может проявиться и в других местах.

— Да, я понимаю, — согласился Норт.

Владимир видел, что на сообразительность того он может положиться.

— Думаю, всем проводникам следует еще раз наказать, чтобы внимательней смотрели за туристами, не позволяли в зарослях касаться ничего. Это полумера, но временно, пока не будут уставлены реальные причины такой реакции природы, глядишь, она поможет.

Норт с проводником переглянулись и все пошли обратно. Следуя за ними, Владимир размышлял о своем состоянии. Он вовсе не считал, что там ему «чего-то показалось». Здесь была другая зона. Но он отлично знал, как мог воздействовать на психику Каньон, и понял, что надо срочно обсудить проблему с Павлом. За мыслями на эту тему обратная дорога пролетела быстро. Видя его беспокойство и, очевидно, не надеясь получить какие-либо разъяснения, Норт до самого аэропорта пробовал развлечь его рассказами о нравах местных девушек и соответствующими антитезами об узах брака. Краем уха слушая его, Владимир понимал, что даже если бы и пожелал быть откровеннее, то ничего конкретного он все равно бы не сумел сказать. Это было за пределами рационального ума, формальной логики. Но то, что испытал он, стоя на опушке возле этих папоротников, было целостным интуитивным чувством, в правдивости которого он был уверен.

В аэропорту он дал разговорившемуся, проводившему его до трапа Норту номер своего прямого телефона и попросил немедленно связался с ним в случае каких-либо еще серьезных происшествий или изменений внутри зоны.

— Надеюсь, мы еще увидимся. Приятно было с вами ближе познакомиться. Дальнейшее покажет время.

— Да, оно бежит, а вечность неизменна, — афористично отозвался Норт.

Он постеснялся снова щегольнуть своей латынью. С приездом этого высокого чиновника с плеч его свалился груз ответственности. Он был польщен доверием к себе и почти полностью доволен.

Глава 2

Насколько позволяли охватить глаза, под днищем вертолета простиралось вширь обильное махристое пространство хвойной зелени. В прогалах сосен можно было разглядеть муравчато прельщающие взгляд ложбинки и овражки, пестрые поляны и издали казавшиеся как руины замка груды валунов. У края ближнего плато, с делавшим через него пунктир белесо-серым полотном дороги, лесной массив заканчивался. Скалистые хребты, что возвышались много дальше, реяли в голубоватой дымке как серебристо-красноватый позумент на жарком небосводе. Извилистых, неровных берегов Каньона видно не было, но меж поперечных оконечностей того, перед уходившим на восток предгорьем, текла как изумрудная река: на солнце зелень там была гораздо ярче, торжественно светилась как покрытая туссором и глазурью. Взор невольно погружался в буйство этой непроглядной, сказочно-таинственной и сочной зелени, скользил по ней... и бессознательно стремился разглядеть, что раньше было недоступно зрению. Ну, хотя бы что-нибудь, чего другой, попавший в этот край, сколько ни гляди, не заприметит... ну, если десять лет с тех пор чего-то принесли сознанию.

— Да, фата-моргана! — глядя на горы, сказал пилот. — Вы ведь вроде первый из пятерки Навигаторов, таких счастливчиков, кому Каньон дал исключительную силу. С заезда вашей группы все и началось. Теперь тут все благоустроено. А раньше, говорят, от самого поселка надо было топать на своих двоих.

— Нет, туристов из поселка забирал автомобиль, — сказал Владимир.

Пилот был молод, еще не ведал, что вид знакомых мест часто пробуждает ностальгические чувства, некоторую оторопь и сожаление, цепочками нейронов связанное с самооправданием. Жизнь как вода, но мало кто, как говорили древние, входя в нее, менялся. Восторженные чувства на его посту тоже были как не по уставу, под запретом. От обустроенной посадочной площадки до научной базы, как теперь высокопарно называлась скромное хозяйство Павла, было около двух километров. Всего-то полчаса ходьбы по лесу, уверенно прикинул он, если не навяжут провожатых. На десятилетие все шестеро тут собирались, припоминая свои впечатления и с шутками вкушая лавры первооткрывателей, как их потом разрекламировала пресса. Нынешний визит был преимущественно частного характера. Но после посещения полинезийской зоны резче обозначился тот круг вопросов, которые хотелось обсудить бы с глазу на глаз с Павлом. По ряду обстоятельств ему хотелось бы прибыть сюда инкогнито. Но весть о перемещениях его особы, как водится, бежала впереди него. Сначала это было лестно, теперь все чаще утомляло: менялась конъектура и вместе с ней манера поведения, но люди в целом оставались теми же, более или менее удачно вписывались в новые порядки и думали, что изменились к лучшему. В такой связи его б не удивило, если бы ему тут приготовили банкетный стол и лимузин с охраной. Он пробовал воспринимать всю эту дребедень, похожую на бабью суету перед приходом стоящего хахаля, с художественным юмором, не связывать ее на сто процентов со своим постом в структуре МГД и социальным положением. Но человеческое честолюбие этого не понимало. Несмотря на вымпел раритета, Каньон уже давно не представлял для населения загадку, тем более что чудеса в различных уголках его пропали. За десять лет – благодаря тому, что дало в свое время импульс к преобразованиям в стране, это место стало заповедником с особым территориальным статусом и охранялось как национальная святыня. Поглядывая вниз, на расстилавшийся ковер растительности, он чувствовал себя орнаментальной частью этой охраняемой святыни и думал об одной проблеме. Проблема была узко специфической и общей, так как затрагивала, выражаясь философски, корни бытия при возраставшей энтропии от лавины информации. При этом изо всех людей, кого он знал, полностью начистоту он мог поговорить лишь с Павлом.

Под фюзеляжем между сосен наконец-то появился бетонированный пяточек с разметкой для пилотов. По сторонам были две других летательных машины. Вертолет, взметая пыль, завис над маленьким аэродромом. Удачно посадив свой геликоптер на три точки, парень, облаченный в гарнитуру проводов, довольно крякнул.

— Ну вот, Владимир Николаевич. А вы все жалуетесь. Прямо в яблочко! Так мне вас подождать? Сегодня же обратно или как?

Владимир поглядел через стекло. Метрах в десяти за бортом, придерживая галстуки от поднятого ветра, стояла парочка встречающих с непартикулярной выправкой. Оба были с круглыми, как навощенными от пота, сдержанно сияющими лицами. Он бросил взгляд на паренька, который уже снял свой шлемофон и тоже вытаращился на эскорт.

— Ты, случаем, не знаешь, кто их успел оповестить?

Парень был как рыба нем.

— Ладно, может, я еще на день останусь. Места здесь интересные, ты отдыхай. Я потом свяжусь с тобой.

Он вышел на площадку и в сопровождении оперативников направился к гостинице. Домик был одноэтажным, рядом наполовину утопали в соснах еще несколько построек жилого и технического предназначения. В расквартированном подразделении всего по списку значилось двадцать семь охранников, включая их начальство. По согласованности с Павлом цель возведенного здесь форпоста была одна – как можно лучше оградить Каньон от мародерства и по возможности обезопасить пребывание паломников, как называли себя граждане, раз в месяц приезжавшие сюда на своих сверкающих автомобилях. Сарказм был драматическим. Хотя за десять лет произошло немало перемен, Владимир думал, что за этот срок физически, да и психологически он тоже мало изменился. Воинская форма была теперь упразднена. Он был в модельных, нешироких серых брюках и в светло-синей, оголявшей бицепсы рубашке. Но генеральские погоны, которые подразумевались на его плечах, и круг вопросов, связанных с охраной разных уникальных мест, предоставляли ему много прав и должностной иммунитет. В случаях особой важности он должен был отчитываться лишь перед комиссией сената. Надобность того, похоже, назревала, но прежде надо было обсудить план действий с Павлом.

— Вы сразу же поедете или отдохнете после перелета? — спросил один встречающий. — Автомобиль для вас уже готов. Знаете, здесь всю неделю адская жара, кондиционеры не справляются!

Как и его напарник, он был идеально выбрит, оба были в отутюженной одежде одного покроя – черный низ и белый верх, из-за чего казались на одно лицо, как близнецами.

— Нет, я сам туда пойду. И без провожатых. Кто-то еще знает о моем приезде?

Оперативник вежливо смутился.

— Простите, мы себя ведем согласно протоколу. С нас за это после спросят. Но если вы хотите соблюсти конфиденциальность...

— Да, я так хочу. И передайте остальным, чтобы не устраивали шум. Это в интересах государства, понимаете?

— Конечно, как прикажете! — сказал тот парень, который был поближе. И оба подтянулись, как отдали честь.

Владимир понимал их положение: у этих служащих свое начальство, и автомобиль с охраной они все равно выпустят за ним вдогонку для страховки. Хотелось бы узнать, какой осел ввел этот «протокол», но спрашивать об этом было бесполезно. В обыденных вопросах ничего не изменилось: чиновники пониже рангом на все лады усердствовали, чтобы оправдать свое существование.

Зайдя в гостиницу, он выпил из бутылки охлажденной минералки, заправил в брюки чуть отвисшую рубашку, ополоснул лицо над раковиной, что была за ширмой, окинул себя взглядом в зеркале и вышел. Его предупреждение сработало. Пока он шел вокруг гостиницы к дорожке, которая вела к научной базе у Каньона, рядом не было заметно ни одной фигуры, все как поразбежались. Вдыхая запах хвои, он с наслажденьем окунулся в тень высоких сосен, дремотного переплетенья их ветвей... «Ну вот, ну вот оно!» – сквозило в голове и отдавалось в чувствах. Он шел туда, где был источник, который некогда преобразил его и до сих пор питал своей волшебной силой, той силой, значения которой он до конца не понимал. Теперь заезды сюда были ограничены, и оставалось лишь посетовать на то, что эта дивная жемчужина, воздействие которой он собирался развенчать, досталась в свое время далеко не всем, кто в ней нуждался. До этого он сотню раз прокручивал в своем уме переживания тех тридцати минут, пока они стояли и сидели с Павлом в том заповедном чудодейственном местечке за холмом. Павел толком сам не понимал, как это происходит. Год назад он говорил, что действие того источника теперь, возможно, что ослабло, но не уточнил, откуда у него такие сведения. Владимир понял, что приятелю охота было посмотреть, как он отнесется к этой информации. Случайно тот так не сказал бы, значит, что-то навело его на эти мысли. В какой-то мере цель поездки в этот раз была впрямую связана с тем местом. И перед приватным разговором с Павлом он старался вспомнить все до мелочей. Припоминая этот день, он снова ощутил сосущий страх под ложечкой и недоверие... почувствовал спиной колючий взгляд стоявшей у крыльца Ирины.

Когда на пару с Павлом они спустились на подъемнике в Каньон, он незаметно запустил на своей портативной электронике маяк, чтоб в случае чего его координаты запеленговали. Он не рассчитывал на яростную стычку интересов, какую-либо неприятность в их взаимоотношениях и сделал это так уж, для душевного спокойствия. То, что он сказал о приятых им мерах безопасности, наполовину было блефом. Оперативной ключевой задачей, с которой он сюда был послан, являлся сбор и предварительный анализ информации. Его тогдашним руководством воздействие Каньона не рассматривалось как потенциальная угроза для режима, а больше как пока почти безвредная структура с признаками шарлатанства, которая под руководством лидера со временем могла переродиться в секту. Его начальство было бдительно перед своим начальством, те перед другими и так далее, а перед тем, кто ниже рангом, оно обладало штатным тугодумием. Долгоиграющие выводы о том, что это предприятие куда как больше, чем предполагалось, и по глубине и по широте охвата своей деятельностью – можно было сделать по перехваченным в сети фрагментам сообщений из частной переписки Павла. Владимир не был явно негативным образом предрасположен к его личности. Но к своим обязанностям он относился честно, и думал, что предложенная вылазка в еще одно «таинственное» место может послужить бесспорным доказательством всей происходившей чертовщины, которая, вне всякого сомнения, подстроена руками человека. От шахты с лифтом они пошли сначала в том же направлении, как и во второй день, когда смотрели у ручья на ланей. Пробравшись сквозь колючую растительность на косогоре, минут за двадцать они добрались до огромного обросшего холма с пещерой. Павел, молчаливо шедший впереди, прошел вдоль сводчатого входа, шагнул под сень свисающих с боков холма змеящихся ветвей, и начал двигаться в обход того куда-то дальше. Под запинавшимися о торчащие сучки ногами была спекшаяся каша из мелких павших листьев и выступавших отколовшихся камней. Перед темнеющим отверстием пещеры, думая, что они войдут в нее, Владимир активировал наручный таймер, и после, двигаясь за Павлом, для большей осторожности стал отмечать дорогу, обламывая ветки на ходу. Холм мало-помалу снизился и разделился надвое, что было видно по более высокому тянувшемуся к западу хребту. Другой отрог, который шел замшелыми скалистыми зигзагами, уступом оборвался возле неглубокой впадины, заросшей тростником. Благополучно обойдя ее, оба оказались на краю глухой чащобы. По ее виду можно было догадаться, что раньше здесь была опушка с молодым подлеском, через которую пронесся шквалистый порыв. Мелкие деревья были искалечены, вывернуты с корнем и в повал лежали друг на друге. Павел пояснил, что это результат прошедшего недавно ливня, низвергшихся в Каньон ручьев, и заявил, что он не знает, смогут ли они преодолеть завал. Осматриваясь, они пошли вдоль края бурелома. Невдалеке им все же удалось найти прореху меж поваленных деревьев. Пробравшись в этом месте, они поднялись невысоким склоном на равнину, и пошли по лесу. Непроходимых зарослей здесь не было и между лиственных деревьев стало попадаться много тисов. Часть из них срослась, напоминая изгородь, та изгибами тянулась по бокам и после упиралась в другую стену тисов; они тут были вроде часовых на блокпосте и создавали целый лабиринт с каким-нибудь одним, укрывшимся в конце проходом. Павел, кажется, и сам здесь плохо ориентировался – шел как наугад, делая на поворотах остановки и оглядываясь. Вскоре оба подошли к пахучей кроне лиственного дерева, перед которым на траве был плоский камень. Здесь было свежее и просторнее. Остановившись посреди лужайки, Владимир в нерешительности осмотрелся.

— Так мы пришли? Ты говорил, что одурманивающих запахов не будет?

— Это миртовое дерево, оно не ядовито. Но если ты почувствуешь себя неважно, то можешь сразу же уйти. Через бурелом переберешься там же. Раньше его не было, вот и я сбился, не в том месте повернул. Ориентир – зеленый холм, а от него до шахты с лифтом близко.

Владимир снял рюкзак и вынул из него свой сканер.

— Не беспокойся, я запомнил, как мы шли! А что это ты так заговорил, словно собираешься здесь задержаться?

Павел молча постоял, приглядываясь к дереву.

— В коттедже я решил не говорить всего, чтобы понапрасну не тревожить девушек. Я думаю, что дело, может, и не в этом дереве, а в совокупности всего, чего тут есть, возможно, даже в этом камне, что у нас за спинами. Это место сначала как бы забирает часть энергии, фильтрует и передает ее опять тебе. Но я здесь был один, поэтому не знаю, как поведет оно себя в присутствии двоих людей.

— Выходит, ты желаешь все же передать мне свое восприятие?

— Нет, я не желаю изменять тебя. Хочу, чтобы ты понял и сам пришел к определенным выводам: во-первых, что всё это не специально с черной каверзой подстроено, и, во-вторых, что сумма впечатлений здесь, – я имею в виду весь Каньон, – не оставляет негативный шлейф в душе. Почувствуешь стороннее воздействие, чего-нибудь не свойственное своему сознанию, не мешкай, уходи. Я не хочу, чтобы с тобой чего-нибудь случилось.

Владимир поводил у дерева дозиметрическим улавливателем сканера, прибор два раза пикнул. Пока все было в норме. Перенастраивая электронику на большую чувствительность, он исподлобья посмотрел на Павла.

— Давно хотел спросить. Хочу, чтоб ты рассеял у меня одно недоумение или сомнение. Мы с тобой сейчас вдвоем, свидетелей здесь нет. Скажи, зачем ты все это затеял? Пусть даже ничего и не подстроено. Я имею в виду весь Каньон как квинтэссенцию твоей идеи. Это ведь идея? или я неправ?

Павел наблюдал, как его пальцы бегают по кнопкам у светящейся шкалы.

— Да, я понимаю твой вопрос. Должно быть, это глупо прозвучит. Просто я хочу, чтоб люди стали лучше. Хотя бы та их часть, которая еще способна различать, сопоставлять. Если на природное несовершенство в людях отвечать насилием, то это неизменно приведет к упадку. Мы тоже часть живой природы, но наделены сознанием. Природа поступает иногда жестоко, да ведь она ведет себя согласно своим правилам. Но в эгоистически осознанной борьбе за выживание, основанной на лжи, на лицемерии и на агрессии, нет онтологической перспективы. В вершине пирамиды всегда оказывается какой-нибудь пронырливый или покладистый субъект, вся свита дует ему в спину, затем на его место садится кто-нибудь другой. В первый наш поход вышло уж, как вышло. Но циркачи на озере весьма наглядно это показали. На самом деле они попросту дурачились, а мы чего-то там домыслили и спроецировали это на себя.

Павел рассуждал спокойно и доходчиво. Думая, что он во многом прав, и взглядом изучая дерево, Владимир слышал его голос как издалека и почему-то принял сказанное близко к сердцу.

— Да, интересный разговор у нас с тобой выходит. Раньше ты так откровенен не был! Так и когда начнется местное воздействие?

— Не знаю, может, началось уже. До этого я был всего два раза здесь, причем, ни с кем не разговаривал.

Владимир поглядел вокруг, – на густо зеленевший мирт, на плоский камень и на лабиринты тисов за спиной.

— Так, может, надо помолчать?

— Думаю, что все равно. Было бы нелепо, если б то, чего нам непонятно и обладает властью над сознанием, руководствовалось только нашими словами. Но если чувствуешь усталость, можно сеть.

Он догадался, что Владимир первым этого не сделает, вышел из-под дерева и сел на темную как полированный гагат поверхность камня. Охваченный по контуру стеблистой зеленью, тот до коленей возвышался над землей, выглядел как сохранившийся языческий алтарь и был одним на всей поляне. Владимир подошел и примостился рядом. Поверхность камня не была холодной. Павел поспешил отметить эту несуразность.

— Там нет искусственных источников тепла, его нагрело солнцем за день.

— Я разве что-то говорил?

— Нет. Но ты об этом думал.

— Что делать, незнание рождает подозрение...

— Необязательно. Иной раз хочется понять реальную причину.

— Реальную? Ту самую, которая сокрыта в нас самих?

Павел был сосредоточен и, отвечая на вопрос, глядел перед собой.

— Да. Когда-то, может, люди станут осторожнее, более внимательны и к посторонним и к самим себе. Да и вообще ко всем явлениям, которые нас окружают. Но не по своим мистическим фантазиям и уж никак не для того, чтобы при случае намазать что-нибудь на пушечный лафет, как говорит Сергей Сергеевич. Казалось бы, для этого всего-то надо: просто ощутить себя разумным. Знаешь, как подчас бывает утром? Встал – и видишь все вокруг по-новому.

— Да, так бывает, — задумавшись, сказал Владимир. — Я это по юности, по детству помню. Сейчас... не знаю. Всего лишь пять минут, какой-нибудь предмет из обстановки – и чувствуешь себя опять в своем футляре.

— А ты попробуй задержать в себе эту минуту, выйти в этом состоянии из дома.

— А как же быть с неистребимой сущностью людей? Всей неукротимой суетой в борьбе за лидерство, преуспевание. Коллеги мигом в дальний угол отодвинут! Об этом хорошо поговорить, а как коснется жизни, так превращается в утопию.

— Утопия – если насаждать это искусственно для всех. И необязательно показывать, чего ты ощущаешь. Главное, держать это до случая в себе.

Владимир пробовал найти какой-нибудь предлог, чтоб не согласиться.

— Да, в принципе это возможно, хотя не каждый справится, вовсе не у каждого такая сила духа. Потом, вся экономика построена, мягко говоря, не на душевных принципах.

— У экономики сейчас уже достаточный потенциал, как-нибудь переживет, продержится без надувательства. А чтобы это не переросло в утопию, все должно происходить под верховенством разума, а не краткосрочного расчета. Хоть это и не так-то просто, надо попытаться изменить вектор нравственной поляризации. Да, я понимаю, это не для каждого, таких людей пока не так уж много и в этом деле требуется постепенность. То есть речь идет о каждом единичном случае, о каждом человеке, о данной ему сущности. Зараз взывать к глухому большинству бессмысленно.

Владимир силился найти несоответствие, за что бы можно было зацепиться в этих рассуждениях, но ощущал противоречие в самом себе. В возникших чувствах не было чего-то исключительного, он мог придти к такому умозаключению и сам. И все-таки сейчас, когда они сидели вместе, это рядовое представление приподымало его выше, делало просторнее перспективу. Неясно почему, он явственно увидел вереницу оторвавшихся плывущих лилий на поверхности осеннего пруда у водостока. Не зная, что их ждет, они тянулись друг за другом точно крошечные лебеди, собравшиеся в теплые края. Водоворот за водостоком был жесток, при взгляде на него, кружилась голова. А лилии всё плыли... Он знал, что это не галлюцинация: он видел то, чего когда-то наблюдал еще подростком и запомнил. А выводы из этого потом уж скорректировала жизнь. Возможно, это место уже оказало на него воздействие, но никакого внутреннего неудобства, контрастной разницы меж «тем» и «этим» он не чувствовал, воспринимал свое теперешнее состояние как часть сознания себя же самого. И странным образом его это ничуть не удивляло.

— Да, может быть, ты прав, — сказал он. — А как ты представляешь себе будущность Каньона? Как сохранить его и оградить от праздных толп, которые сюда нахлынут, – одни, чтоб поглядеть на чудо, другие, чтоб его приватизировать?

Павел знал как наперед, чего он скажет, и продолжал смотреть на дерево перед собой.

— Природа здесь, как ты уже заметил, с высокой степенью самозащиты и саморегулирования. На деле надо объявить всю эту зону заповедником. Но следует учесть, что из числа приезжих тоже могут оказаться люди, кому Каньон действительно необходим, которые сюда придут не за гламурным чудом, а чтобы больше укрепиться в своих мыслях, чтобы найти самих себя. На них и надо положиться, они должны распространять свое влияние, воздействовать им на других.

— И кто же это будет делать? И где найдешь сподвижников в таком количестве? Ведь ты живешь совсем один.

Павел в первый раз, пока они сидели, сбоку посмотрел в его лицо.

— Думаю, что не совсем уже один. Девушки наверно здесь останутся. Со временем, если в жизни что-то переменится, думаю, и ты сумеешь пригодиться.

— Я? — обмякшим голосом переспросил Владимир.

— Ты, — уверенно ответил Павел и поднялся. — Все, теперь иди, координаты на твоем устройстве есть, обратную дорогу ты и без меня найдешь. А я еще побуду здесь, так надо. Не знаю, как повлияло на тебя то время, что мы разговаривали. Но как ты чувствуешь, так и поступай, я не обижусь.

Владимир встал, дошел до группы тисов и, перед тем как скрыться, оглянулся.

— Надеюсь, ты вернешься? Чего мне передать?

Павел, добродушно ухмыляясь, помахал рукой.

— И я надеюсь. Хочу лишь убедиться, что я не обмишурился в тебе и сам все тот же. Знаешь, пока мы были здесь, ты поневоле впрыснул в меня столько негатива, что меж лопаток чешется!

Владимир плохо помнил, как пробрался через бурелом и после шел по памяти вокруг холма. Когда, карабкаясь по склону, он подвернул на камне ногу, до шахты с лифтом, к счастью, было уж рукой подать. Он не ощущал себя другим, не чувствовал, что в нем чего-то круто повернулось. И сколько он потом себя ни спрашивал, ему казалось, что он всегда и был таким.

Глава 3

И многие годы неслышно прошли;

Но странник усталый из чуждой земли

Пылающей грудью ко влаге студеной

Еще не склонялся под кущей зеленой,

И стали уж сохнуть от знойных лучей

Роскошные листья и звучный ручей. [1]

Когда он вышел на опушку у Каньона, перед такой же ровной, как и раньше, стриженой ухоженной лужайкой с двумя построенными позже новыми коттеджами, это шестистишие, выхваченное из контекста юности, живо пробежало в голове. Он не ощущал себя здесь посторонним, но некоторая боль в груди от исторической усталости была. Каждый раз, как приезжал сюда, он пробовал подшучивать над образностью своих мыслей. Усталость в виде острой накипи в душе на самого себя была преодолима, он знал, что после встречи с близкими людьми она пройдет. Подтачивавшая мозг задоринка была не в этом: вновь оказавшись здесь, он сознавал, что был самим собой и не был. Да, как после затяжной болезни полностью окрепнув, он больше не гневил судьбу и не искал спасения под сенью местных кущ, а думал, как помочь другим...

Остановившись под последней, дающей тень сосной, он осмотрелся. Перед крыльцом окрашенного в бирюзовый колер дома, где жил раньше Павел, была всего одна фигура. Вокруг все поражало пасторальной тишью и безлюдьем. Со стороны Каньона веяло прохладой; в воздухе был девственный покой и ленное томление. И прямо посреди лужайки дремал на вытянутых лапах рыжий кот... Вроде не такая уж и невидаль, подумалось. И все же Павел живность здесь разводил! В фигуристой брюнетке перед домом он узнал Ирину и по дорожке зашагал туда.

Она была без обуви и в легком сарафане с пояском, смуглые тугие икры переступали возле клумбы, чтобы ненароком не задеть цветы, в которые снопом лилась вода из живописно наклоненной лейки. Он еще в прошлый раз отметил, что внешне она стала еще лучше, привлекательней, суровый разрез карих глаз смягчился, сделался милее и отзывчивее, в чертах лица четче проступили простота и женственность, которые она до этого скрывала. В местном гарнизоне были разговоры, что Ирина, только поглядев на незнакомца, легко могла обворожить собой в два счета. К общему разочарованию дальше обещания в глазах она ни с кем не заходила. Такие здесь гуляли слухи. Понятно, вскружить голову, полностью за раз околдовать собой часто удавалось и другим красивым женщинам. Но, приближаясь к ней, он знал, что обаяние ее лица могло быть очень чутким, наблюдательным.

— Привет! — первой поздоровалась она. — Я знала о твоем приезде, но Павел попросил не суетиться, чтоб не привлекать внимания к вашему свиданию. Что-нибудь серьезное? Ты ведь просто так бы не пожаловал.

В ее лице угадывалась озабоченность, а от движений исходила небывалая рассеянность. Видно, от волнения руки ее продолжали поливать герань и наступали на Владимира. Ему пришлось посторониться.

— Может, ты опустишь эту лейку? С конфиденциальностью облом, все уже все знают. Каньону ничего не угрожает, если ты об этом. Но у меня возникли размышления общего характера, надо обсудить их с Павлом. А почему здесь ни души?

— Что значит, ни души?

Ирина наконец-то опустила лейку, внимательно взглянула на него и прихватила откровенный вырез сарафана на груди.

— Прости, я целый день как не своя. Майя, знаешь, что-то там опять увидела. А все ее пророчества сбываются. Да, я тоже начала ей верить. Ужасно, если все, что нами было сделано за это время, превратиться в прах!

Она подождала, ни скажет ли он что-нибудь.

— Ладно, ты ведь конспиратор, я больше ни о чем не буду спрашивать. Здесь пусто, потому что день такой. В одном коттедже проживают два биолога из Франции, их интересует криптоформ растений. Но главное, туристов нет. Так что вам никто не помешает. А ты, чего, такой затюканный? После своего развода так и маешься один?

Владимир сделал встречный реверанс и отступил на шаг, чтобы лучше разглядеть ее.

— Выходит, маюсь, коль заметно. Но по твоей внешности, красавица, того не скажешь. Время на твоих чертах совсем не отражается. Вот, стоило приехать: где еще услышишь правду о себе!

Наверно ей хотелось, чтобы он спросил о детях. Точнее об их общих с Майей детях при одном отце. С разницей в два года у них родились девочка и мальчик. Когда это произошло, Павел собирался, было, выслать их отсюда вместе с незаконнорожденным прибытком, но женщины его уговорили.

— Да, так и живу, — добавил он. — Много разъезжать приходится. Вы же этого не любите. Женюсь, пойдут раздоры. А ты, чего, одна тут нянчишься? Где сорванцы? Я что-то резвых голосов не слышу.

Глаза Ирины оживились.

— Я их недавно уложила, спят. Ты знаешь, что дом пришлось расстроить, теперь у них там сзади своя комната и всякие игрушки.

Она опять поправила свой сарафан, словно бы стыдясь, что так легко одета. Пушистый рыжий кот, который грелся на лужайке, покинул свое место, подошел и с важным видом сел наискосок. Ирина погрозила ему пальцем.

— Он умный и чрезмерно любопытный, всех обнюхивает. В подвале мыши завелись. Пришлось вот завести это животное. Дети его обожают. Еще герань у самых окон развожу, она от мошкары спасает.

Она вдруг спохватилась.

— Ой, так что же мы стоим? Ты извини, что я тебя не пригласила, растерялась. Ты голоден?

— Да, чего-нибудь перекусил бы...

Оба вошли в дом. Первая большая комната, где Павел раньше принимал гостей, была теперь перегорожена, и в ее меньшей части с окном почти по всей длине располагалось проходная кухня. На небольшом столе у подоконника были цветы в стеклянной вазе и на кривом гвозде у стеллажа с посудой висели детские передники. В устройстве всех приспособлений чувствовалась женская рука, то есть – кое-как и наспех. Владимир знал, что Павел больше здесь не жил, заглядывал лишь для того, чтобы проведать своих отпрысков. А дабы избежать навязчивых туристов, желавших с ним запечатлеться и получить автограф, он пользовался не подъемником, а канительным восхождением в другом конце Каньона, у теснины, проход к которой приезжей публике был запрещен. Ирина с Майей делили Павла и нянченье с его потомством по неделям. В Каньоне было теперь две жилых постройки: одна у озера, сооруженная руками Павла и фантазией Ирины, другая в буковом лесу, где как дриада заправляла Майя. Зная Павла, к этой неофициальной полигамии можно было относиться с долей юмора. Растиражированные прессой, в обществе на этот счет ходили самые немыслимые слухи, чего поддерживало ореол загадочности над Каньоном, но толком ничего никто не знал. В действительности, отношения между всей троицей держались не на половом разнообразии, ну, или не только лишь на нем, а на обоюдном уважении, чуткой внутренней гармонии, которую творили преимущественно бестелесно девушки, и подкреплял своим авторитетом Павел. Десять лет назад тот объявил обеим, что сразу же от них избавится, если их капризы будут отбирать излишки его сил, которые нужны для продолжения работы. Под таковой он понимал тогда защиту местной фауны и флоры, а также просветительскую деятельность, которая теперь, когда чудес не стало, оказалась под вопросом. Он видел эту перемену, воспринимая ее как застой в умах, и, что его особенно бесило, – по прейскуранту местных достопримечательностей в буклетах у паломников он числился едва ли не святым отшельником. И, тем не менее, обе эти женщины были до сих пор нужны ему. После бурных, но бескровных преобразований в государстве и объявления Каньона заповедником на плечи Ирины легло все местное хозяйство, фактически она одна заведовала штатом маленькой администрации. А в Майе Павел черпал вдохновение. У этой девушки был некий симбиоз с природой, она сама была наделена той силой, которой раньше обладал Каньон. Местная природа так мощно на сознание уже не действовала, а в Майе, по рассказам Павла, все это осталось. По впечатлению от прошлогоднего приезда, когда все шестеро собрались здесь на юбилей, Владимир бы и сам не отказался на миг нырнуть в бездонные глаза этой некогда совсем зеленой барышни, которая теперь глядела как богиня. Пока Ирина накрывала стол, он мимоходом вспоминал это, думая о местной жизни всех троих и тяготясь вопросом своей миссии.

— Ты ешь, всего помалу, но должно быть вкусно. Лани больше не приносят себя в жертву. Зато теперь, что ни закажешь, нам привозят! — полушутя произнесла Ирина. — Да, ты прав. Майя стала как богиня.

Напрасно думая, что ему предложат рюмку водки, Владимир сделал бутерброд с зернистой масленой икрой, без пользы съел его и ближе подвинул блюдо с какой-то экзотической приправой.

— Давно ты стала читать мысли? Я не хотел тебя обидеть, богиня – это так, аллегорически.

Ирина, как и все хозяйки, на минутку села рядом, чтобы снова встать.

— Я и не обиделась. Мы с ней почти как сестры стали. По поводу того, что ты спросил, не знаю, как это выходит. Когда бываю там, у озера, одна, вслушиваюсь в шум водопада. А он ведь очень тихий, если помнишь. Но эхо создает как сотни струй, бегущих по камням. Я вслушиваюсь в их голоса. И иногда перед глазами проплывает то, что я до этого нигде не видела. Майя говорит, что у нее когда-то тоже было так. По временам, когда я говорю с людьми, то слышу этот шум и сразу же улавливаю мысли. Но это неосознанно. Знаешь, как порой бывает? Кто-то смотрит на тебя, ты его еще не видишь – и оглядываешься. Только я могу сказать, о чем он думал.

— Понятно, — процедил Владимир. — Впредь постараюсь думать осторожнее. Что это за смесь? грибы с креветками?

Ирина поднялась и прислонилась боком к стеллажу с посудой.

— Тебе жениться надо. Выпивки не предлагаю, Павел запрещает ее здесь держать. Там много всего, мясо осьминогов есть. Скажи, зачем ты все-таки приехал? Ты говоришь, что дело не в Каньоне. И говоришь об этом так, что правда кажется еще ужаснее. Не думай, что я и Майя более всего боимся потерять свою идиллию как две влюбленные пастушки. Я одного по-настоящему боюсь, что всё вернется на круги своя и жизнь вконец опошлится.

Поглядывая в ослепительную вазу с молочно-белыми и желтоватыми цветами, Владимир через силу доедал высококалорийное, приправленное перцем и аджикой блюдо. Цветы были не те, которые росли на клумбе, или он их не заметил. Он также обратил внимание, что при упоминании о Майе Ирина каждый раз отводит глаза в сторону.

— Это – из Каньона? — взглядом показал он на цветы. — А бабочки там еще летают?

— Бабочки летают. Не увиливай!

— Ладно, постараюсь. Я понимаю, за десять лет вы тут пообвыкли, живете в своем мире. Что не говори, а все равно боитесь потерять его. Идиллия когда-то, может, и была. А что теперь?

Ирина не показывала вида, что вопрос задел ее.

— Ну, почему? Мы и в другой мир выезжаем, не в один поселок. Там теперь аэропорт, билеты можно заказать в любую сторону. Хотя ты прав отчасти: когда живешь на государственном обеспечении, то бытовых невзгод не замечаешь.

Владимир приподнял глаза, отметив, как гордо и красиво она держит руки на груди. Такая обаятельная, она сейчас стояла перед ним, пыталась угадать, о чем он думает, и, может быть, о чем-то тоже вспоминала. Он знал, что, несмотря на одно стойкое неустранимое противоречие, их тройственный союз держался в основном на ней и до сих пор не распадался. Павлу в этом смысле можно было позавидовать. Не удивительно, что даже флегматичному невлюбчивому Александру, который за глаза ругал ее, на самом деле она очень нравилась. На юбилейной встрече год назад, да и сейчас Ирина безотчетно вызывала у него желание – не та конкретная Ирина, которая жила тут с Павлом, а воспламенявшая брюнетка с ее внешностью, такой, что вызывало в сердце трепет. С Александром они виделись теперь нечасто, тот развернул свой бизнес в скандинавских странах и преимущественно проживал там вместе со своей болтливой итальянкой. По сумме бытовых вопросов он так и остался циником, но не растратил свойства интеллекта и обладал довольно проницательным умом. Еще из прежней гвардии, кто мог бы пригодиться, был Сергей Сергеевич. Но он исследовал остатки древних поселений, открытых археологами близ Тянь-Шаня. В пещерах были обнаружены изображения растений, которых никогда там не было, что вызывало у палеонтологов полемику. Ученый отвечал за результаты экспедиции, так что возвратиться должен был нескоро.

— Не уклоняйся от ответа, не загораживайся всякой чепухой, — напомнила Ирина. — И не охмуряй меня глазами! Скажи, чего случилось?

Владимир выслушал упрек с набитым ртом и пока прожевывал, раздумывал.

— Да ничего такого не случилось. Не превращай пищеварительный процесс в трагедию! Тем более что бытовых невзгод теперь повсюду поубавилось.

Чтобы избежать других вопросов, он пробовал уйти от разговора, но глазам Ирины понял, что должен что-нибудь сказать, и больше уж не возвращаться к этой теме.

— Выходит, ты бываешь за пределами Каньона. И что, ты думаешь, жизнь еще не стала опошляться?

Ирина нервно улыбнулась.

— Все зависит от значения, которое ты в это вкладываешь. Ты ведь не о бытовых вопросах говоришь?

— И о бытовых вопросах тоже, все взаимосвязано. Жизнь стала что-то больно гладкой, без мелких впадин и зазубрин. Когда-то, по крайней мере, четверо из нас приехали сюда, снедаемые внутренней неудовлетворенностью. А что сейчас ты видишь у приезжих? Внутренняя тяга к обновлению, желание каких-нибудь душевных стрессов или внешних перемен еще остались? Как говорил нам раньше Павел? Чего вы видите, то видите.

— Не так. Он говорил, вы видите лишь то, что видите, и слышите, что слышите.

— Пусть так. Но он считал, что если политический режим в стране изменится, то люди все равно будут приезжать сюда, что местная природа будет придавать им силы, вдохновлять. А весь Каньон это – как целительный источник, который надо охранять от загрязнения. Но дело-то ведь было не в Каньоне – в нас, какими мы в то время были, что думали, о чем переживали.

Ирина с обезоруживающей жалостью смотрела на него. Владимир помнил этот взгляд. Она прекрасно понимала, что половину он не договаривает, желала выведать, что у него на сердце и обволакивала своей женственностью... Следует сказать, она умела это делать! Она умела это делать так, что ты куда-то падал. Видя этот взгляд и чувствуя свою вину как в детстве перед матерью, хотелось тут же все ей выложить или совершить ребячливый отчаянный поступок, чтоб эта женщина во всей своей неотразимости или приласкала бы тебя или бы влепила тумака. Но он предвидел, что она не даст пощечину, а чего доброго еще разок напомнит о его мужских проблемах и семейной неустроенности. Нечаянно попав сейчас в силки ее очарования, он был без злобы раздосадован и на нее и на себя. Ладно, если б все сводилось к их взаимным отношениям. Да нет, вокруг все было рафинировано плоско!

— Ты прав, я не влеплю тебе пощечину, — прохладным голосом произнесла она. — Просто потому, что знаю настоящую причину того, чего ты хочешь сделать. С охраной вы, положим, что переусердствовали. Но, кажется, я поняла тебя. Имей в виду, внизу тебя наверно встретит Майя. Уж от ее чутья ты точно никуда не денешься. Потом, она на все такие вещи смотрит проще. Если будет знать, что так для пользы дела надо, так может и пофлиртовать, пуститься во все тяжкие и с первым встречным.

Владимир уловил двусмысленность в ее словах.

— Ты слишком уж буквально поняла меня. Я вовсе не хочу тащить кого-нибудь в постель, чтобы внести в ваш образ жизни свежую струю. К тому же я не первый встречный. Я лишь хотел сказать, что требуемой деятельной разницы, чтобы чего-то совершить, в нас не осталось.

Ирина опустила взгляд.

— Ну, я поняла тебя по-женски. Пресыщенной душой ничто не движет, кроме секса. Так?

— Примерно.

— Примерно это не бывает. Не знаю, что ты скажешь Павлу, ведь у тебя есть данные и по другим местам. Насколько понимаю, ты обладаешь информацией по всей планете. Но Павел столько сил вложил в Каньон! Он дорожит самой идей, принципом того, что жизнь должна быть поступательна. И он переживает от того, что происходит. Поэтому, прошу, будь деликатнее при разговоре. Слава Богу, что тогда все хорошо закончилось. Я говорю о том последнем дне, когда вы с ним ушли туда. Да, вполне благополучно завершилось для всех нас, и для него и для тебя.

Думая, зачем она напомнила об этом, Владимир снова посмотрел на вазу с похожими на лилии цветами.

— Не знаешь, он еще бывает там?

— Думаешь, он нам докладывает? Майя говорит, они вдвоем, бывает, ходят к водоему, где кентавры обитают. У Майи с этим водоемом что-то романтическое связано еще с тех пор, когда мы вшестером там побывали. Она берет на берег кисти с красками, рисует.

— А что кентавры? Они еще там есть?

— Майя говорит, что, как и раньше, видит их. Кентавры есть и на ее рисунках. Я понимаю, почему тебя интересует это. Ты сможешь сам спросить ее, только ничего о ланях не расспрашивай, она не любит говорить об этом. С ланями или с одной из них, которую она однажды видела во сне, у нее давнишняя заминка. Она считает, что с Павлом ничего худого не случилось в тот ваш спуск в Каньон тоже из-за этих ланей, из-за причинной связи с тем, что предстоит. Знаешь, что на уме у всех, порой сбывается.

Владимиру вновь показалось, что Ирина говорит о Майе неохотно, стараясь не смотреть в глаза, чтобы не выдать свои чувства. Внутри ее чего-то беспокоило, но это вроде не имело никакого отношения к обычной женской ревности.

— Год назад, когда мы собирались здесь, все рассуждения ее мне показались здравыми, — полувопросительно сказал он. — Она ведь так чувствительна, может, от волненья впала в мистику? А Павел делится с ней собственными мыслями?

Ирина поглядела на столешницу, раздумывая.

— Нет, не впала. Она всегда такой была. То, чего кому-то представляется заумным, для Майи – абсолютная реальность. Не знаю, стоит ли мне говорить об этом. Но, кажется, она не помнит, как... Ну, как забеременела.

Владимир машинально перевел глаза на ее аккуратный, словно бы с расчетливым соблазном чуток выпуклый живот под сарафаном.

— Как это? Может, у нее случился шок? Она была так влюблена... Возможно, шок от некоего разочарования. Не знаю, как это у вас бывает в первый раз.

— Да нет, женщина надолго первый раз запоминает, потом она была уже не девственница. И шока тоже не было. В общем, она говорит такое, что это полностью выходит за рамки понимания. Я решила все же рассказать тебе об этом, поскольку, как ты выразился, все взаимосвязано. Попросту держи это в уме при разговоре с Павлом. Не знаю, может, Майя и права: то, что началось тут с давних пор, на время задремало, ждет чего-то. Знаешь, будто бы размеренная обеспеченная жизнь впрыснула в природу порцию транквилизаторов. И для того, чтоб здесь все ожило, нужна ответная стихия, потрясение.

— Стихия? потрясение? Ты говоришь о чем-нибудь конкретном?

Ирина быстро посмотрела на него.

— Считай, что это тоже аллегория. Не знаю, просто так.

— Зная тебя, я не думаю, что все так просто.

Она не опускала глаз.

— Я не говорила, что всё просто.

Владимир ощущал ее давление и тщетно пробовал расслабиться, он чувствовал, что эта тема с недомолвками и вкрадчивыми взглядами до добра не доведет.

— Ладно, извини. Спасибо, что была со мной предельно откровенна, — сказал он, поднимаясь. — Надеюсь, все, что ты сказала, пригодится. Значит, их жилище в буковом лесу. Но ты ведь не пойдешь со мной? Там, что, есть указатели?

— Да, там теперь все переделано. Домик специально в стороне от тех маршрутов, которыми приезжих водят, ты можешь не найти его. Но в нем есть радиомаяк. Я дам тебе одно устройство, стрелка на шкале покажет направление. А Майе позвоню, чтобы она встретила тебя. От шахты с лифтом до края букового леса, я надеюсь, ты дорогу помнишь. А после надо повернуть направо и вновь иди по лесу. Ну, как мы шли когда-то.

Ирина вынула из кухонного шкафа две тарелки, стеклянную солонку, вазу для варенья, декоративный юбилейный коробок с бездымными «экологическими» спичками и маленький приборчик. Солонку, вазу и тарелки убрала опять на полку, в аппарат дала Владимиру.

— А что сказать, если по твоей персоне местный штатный контингент соскучится?

— Пошли их к черту. Главное, чтобы они за мной в Каньон не лезли.

Когда он вышел на крыльцо, пушистый рыжий кот привратником сидел у клумбы, лениво жмурился на солнце. При виде вышедших людей он снялся с места и, оттопырив хвост, сделал подле круг почета. Перед хозяйкой он остановился и, выгнув спину, замурлыкал.

— Не обращай внимания, ты для него в новинку, — заметила она.

— Ты говорила, он ученый?

Ирина посмотрела на кота, как бы прикидывая к нему эту похвалу.

— Да? Знаешь, ты уже не первый, в голову кого приходят поэтические параллели. Нет, я говорила, что он умный. Да и потом ни дуба, ни златой цепи здесь нет. Всё сказки. Мне и самой когда-то приходили эти мысли.

Поглядывая на кота, она раздумывала.

— Послушай, я кое о чем еще хочу спросить тебя. Год назад нам не удалось поговорить, если не спрошу сейчас, так и потом уж не получится. Я помню всё, что ты рассказывал об этом. Но ты тогда был сам не свой. Скажи, чего ты там почувствовал, чего с тобой случилось?

Владимир видел ее чувственную, до сердца обжигающую взгляд фигуру в накинутом на тело сарафане. Цветной кусок материи выглядел противоестественно, как бутафория. Он видел ее в разлитом вокруг сиянии, но не вульгарно обнаженной, с цветами в волосах и с царским скипетром... В художественном плане Майя была как богиня леса, а Ирина – внешней жизни с разной неурядицей и тягомотиной, всеми бытовыми наслоениями, в которых временами ощущалось томное дыхание природы. По-видимому, это чувство было бессознательным.

В этот раз она нисколько не смутилась от его бессовестного взгляда.

— Не отвлекайся. Так что ты там почувствовал?

— Чего почувствовал? Я и себе все время задаю этот вопрос. Мы с Павлом просто посидели там, поговорили, да и все. Я не ощущал себя другим. А вы – каким увидели, таким увидели. Что, если дело не во мне?

С миной понимания того, что он не хочет отвечать, она кивнула. Он помахал рукой ее воспламеняющей фигуре и зашагал через лужайку по дорожке. Понятно, что она сказала ровно столько, чего должна была сказать. Все остальное, он надеялся, удастся прояснить при разговоре с Павлом. Сворачивая по дорожке в сторону обрыва, у одного коттеджа он заметил припаркованный автомобиль – видимо, с охраной, которая боялась показаться ему на глаза, и две мужских фигуры в белых шляпах на крыльце. У одного в руках был фотоаппарат со специальным мощным объективом. Ему подумалось, что если эти двое тоже собираются спускаться, то лучше, если он опередит их. Скрытая от глаз корявым сосняком, шахта с лифтом находилась в том же месте, что и раньше, но сам подъемник был модернизирован. В кабине, которая согласно прикрепленной бирке была грузоподъемностью в 1,8 тонны, не было уже исписанных листов с автографами, и ощущался благородный парфюмерный запах.

Когда клеть опустилась, в груди Владимира внезапно защемило. Если бы не ряд прерывистых демаркационных ленточек, обозначавших направления маршрутов, и вбитых в землю у коварных поворотов поручней, здесь было все по-прежнему. Он как возвратился во вчерашний день, но был по внутреннему образу другим; эта мысль приятно щекотала самолюбие и обескураживала, терпко торкалась внутри от скрытой подоплеки. Держась за поручни, меж вечнозеленых дебрей маквиса он стал зигзагами спускаться с косогора. Место встречи с Павлом было выбрано удачно. Если бы та состоялась на плато, то разговор едва ли имел шанс остаться в тайне и цель его приезда начали бы смаковать на все лады. Массовой огласки не хотелось. Он пока не знал, удастся ли что-либо предпринять, как отнесется Павел к его информации, но откровенный разговор был нужен, нужен был и Павлу, пожалуй, даже больше нужен был и самому ему.

По краю букового леса, когда он, наконец, добрался до того, было все такое же переплетение ползущих по земле корней, которые тянулись во все стороны как щупальца. Но на деревьях были теперь указатели маршрутов. Согласно одному из них он повернул направо, скоро вышел в менее густой, ярко зеленевший лес и вынул из кармана тот прибор, которым обеспечила его Ирина. Мигающая стрелка на шкале пока указывала прямо. Здесь по обеим сторонам тоже были красно-голубые ленточки и с небольшими интервалами предупреждения не заходить за их границы. За десять с лишним лет изящные деревья с серыми ветвистыми стволами дали поросли, он решительно не узнавал то место, где он шел. Роща стала гуще, причем, казалась не такой приветливой, как раньше. Он помнил, как они шагали тут за Павлом, и как потом на пару с Александром отправились исследовать паранормальные кусты, произрастающие в местных джунглях. Сейчас же без прибора он мог бы сбиться с направления и заблудиться. Вокруг была такая тишина, словно бы растительность прислушивалась к путнику, сравнивала что-то про себя, хотела угадать, зачем он здесь, и испытать все помыслы прочность. Но, целиком рассеивая это впечатление, в самой вышине, над головой, нежно зеленеющие ветви расступались глянцевитой просинью под небом. За расстилающимся под ногами дерном с коричневатой плешью возле корневищ, наверное, следили: трава была натоптанной, но не повядшей. Дорожка с травяным покровом плавно поднималась на пригорок, где было густо от побегов. И в это время он услышал, как рядом вдоль деревьев что-то пронеслось. Это было точно резкий порыв ветра, однако не было ни шелеста листвы, ни колыханий веток. Он ощутил свое дыхание, остановился посреди тропы и огляделся. Но всё вокруг было спокойно. Ветерок прошел над уровнем земли, как от пролетевшей большой птицы, которые едва ли обитали в этой роще. От охвативших мозг воспоминаний он, видно, оказался жертвой слуховой иллюзии. Проложенный маршрут здесь поворачивал, и стрелка на его устройстве показывала градусов на тридцать в сторону, на следующий холмик, скрытый за деревьями. Он поднырнул под оградительную ленту, то, запинаясь обо что-то, то, скользя подошвами по мелким павшим веткам, стал подниматься по откосу. Прямо перед ним стояли буквой «V» два дерева и между ними неожиданно возникла женская фигура в лиственном венке.

— Вы случаем ни заблудились, господин?..

Владимир вздрогнул, сразу не узнав в ней Майю.

_____________________________________________

1 М. Лермонтов. «Три пальмы»

Глава 4

Опершись согнутой рукой о ствол, девушка из своего укрытия сражающим оценивающим взглядом смерила его фигуру. Ветка с листьями короной украшала ее голову, а выпуклости тела прикрывали тонкая зеленоватая футболка и сильно обмахрившиеся шорты.

— Ничего, что я тебя не в церемонном облачении встречаю? — спросила она, чуть посмеиваясь.

— Ничего, тебе такой наряд идет, — сказал он, все еще карабкаясь по склону. — Только что здесь что-то пронеслось между деревьев, ты не видела? Крупные животные сюда ведь не заходят?

— Нет, не заходят. Не знаю, что тебя так напугало. Здесь иногда гуляет ветер, то ли восходящие, то ли и нисходящие потоки. И на восходе то же... Но помню, как это по науке называется.

Поднявшись, Владимир обошел раздвоенный ствол дерева и встал напротив девушки, похожей в своем лиственном убранстве на лесную фею. Последний раз он видел ее год назад, на юбилее. Тогда она ходила в сари с чури на запястьях и угощала всех с подноса миндалем, кешью и финиками. Ее мальчишеское личико занятно округлилось, стало властно-женственным, формы тела налились, знакомые черты лица, если приглядеться, сделались потверже, повзрослели, а серые глаза, в которых трудно было что-то угадать, таинственно светились.

— Чего ты так глядишь? Известно, Ирина там тебе наговорила всякого. Наверно думаешь, что я тут нагишом хожу?

Владимир с постной пастырской ужимкой окинул ее взглядом, отметив, как цепко держится она за ствол.

— Она мне ничего подобного не говорила. Но, знаешь, если б я увидел тебя вовсе без одежды, то сильно бы не удивился.

— Совсем, совсем? — Майя шаловливо провела рукой по гладкому стволу, похлопала его и рассмеялась. — Признаться, я бы, может, и не отказалась, да кустики встречаются коварные, опасно! Так что, пойдем?

Заметив его нетерпение, она рассталась со своим сторожевым постом и грациозно зашагала меж деревьев. В походке чувствовалась легкая обида из-за неучтивости Владимира и гордость превосходства. Издали ее одежда почти сливалась с окружавшей зеленью, не сильно выделялись на прогалинах земли и загорелые, повиливающие бедра в шортах. И все же если бы до этого она бежала по кустам, подумал он, ее фигуру трудно было бы не разглядеть и с чем-то спутать. От предвкушения возможной встречи сам ее образ мог породить психический обман, иллюзию незримого присутствия. Он начал сожалеть, что проявил настойчивость, дав ей почувствовать, что он приехал к Павлу, что это не касается ее, и заключил, что больше разговаривать она не будет. Но, сделав несколько шагов, девушка с улыбкой обернулась, взглядом приглашая его ближе.

— До нашего лесного замка минут двадцать ходу. Перед твоим приездом у меня и у Ирины появились разные вопросы. Ничего, если я задам их?

Владимир подошел к ней, насколько это позволял лесной ландшафт. Замедлив шаг, она дала ему приблизиться, отметила это довольным взглядом и стала двигаться потише, предусмотрительно стараясь выбирать дорогу, чтобы попадавшая поросль временно не разделяла их. Владимир чувствовал ее дыхание, видел краем глаз ее фигуру и пробовал идти с ней вровень, чтобы не касаться изгибавшегося тела.

— Да, ты имеешь право знать побольше, чем другие. С Ириной мы уже поговорили, так что спрашивай.

Майя была выше, чем Ирина, ее белесоватые распущенные пряди, украшенные веткой молодого бука, были копной откинуты назад, и при ее манере двигаться рассыпчато взлетали, задевая за плечо Владимира. У мелких травянистых впадинок она как будто бы ждала, что он ее поддержит, на миг задерживала шаг, но тут же выгибалась и, обдавая взвившимися волосами, газелью прыгала вперед. Где-то в полуметре над землей взгляд успевал отметить ее парящие, плотные и крепкие, с ровным бронзовым загаром бедра. Ноги в коротких узких шортах, с мелкими царапинами над коленями, казались очень длинными, гибкими и сильными. Она как никогда не выдыхалась; ставшие заметно больше груди, окатисто попрыгивали под тугой материей. Было удивительно, что ее футболка спереди ничуть не запотела.

— Ты думаешь, здесь можно что-то изменить и хочешь повлиять на Павла? — спросила она бойко, в очередной раз приземлившись рядом.

Владимир посмотрел на ее обветренный упрямый профиль.

— Вы, женщины, обыкновенно по-другому представляете себе любые перемены, они нужны вам в аккурат настолько, насколько после этого вы не утратите внимания к себе. Прости за прямоту. Но думаю, что вам обеим даже и при том, что есть, – я говорю о внешних факторах, – здесь весьма неплохо. Я не хочу влиять на Павла, и потому что очень уважаю его, и потому что в этом вообще нет никакого смысла. Каньон – лишь индикатор, он отображает то, что есть, что не хватает нашему сознанию.

— То есть, ты считаешь, что вокруг застой?

— Ну, есть ряд источников, которые свидетельствуют, что если что-нибудь не предпринять, то наше общество, все человечество, в скором времени придет к упадку. Люди теперь доживают без болезней до ста лет, кому-то это даже и надоедает. Планета перенаселена. Из наших основных природных устремлений остался только секс и то для развлечения. В потенции еще чего-то есть, но движущий мотив утрачен.

Прыгнув через невысокий куст, Майя обхватила рукой дерево, сделала вокруг петлю и из-за ствола взглянула на Владимира.

— Выходит, кто-то там решил, что надо сделать некую инъекцию сознанию?

— Что значит, кто-то? Я возглавляю целый департамент. Моя поездка конфиденциальна, до разговора с Павлом никаких шагов предпринято не будет. А все решения, как ты наверно знаешь, в наше время принимаются коллегиально.

Майя отпустила ствол и неторопливо зашагала дальше.

— Коллегиально это, что, служебное словечко или панацея от всех бед? Как поразительно, жизнь вокруг меняется, но почему-то каждый раз находятся организации, которые решают, чего должно быть у меня в сознании!

Владимиру подумалось, что если он предельно лаконично посвятит ее в свои дела, особого вреда не будет.

— Речь идет не о твоем сознании или еще чьем-то, а об общем состоянии, и о создании благоприятной атмосферы, некоторого направляющего вектора, как говорил когда-то Павел. Ведь согласись, если вы не будете рожать, жизнь остановится. Рожать кому-то или нет, это его собственное дело. Но кто-то должен наблюдать, отлеживать развитие дурных тенденций и предотвращать последствия? Никто не собирается внедрять какие-либо преобразования здесь для бумажного отчета. Скажу тебе начистоту: в данном случае я пока и сам не знаю, можно ли что-либо сделать.

Девушка шла сбоку и как не замечая, что он уклоняется, тыркалась в него плечом.

— По-твоему, в потенции еще чего-то есть, надо только, чтобы был мотив к активным действиям? То есть, требуется стимул, может, даже чья-то кровь, как раньше? И ты считаешь, что от тебя, от всех нас в этом что-нибудь зависит? Да, Павел много чего говорил на эту тему. Удобный случай, чтобы после его именем прикрыться! Не обижайся, я имею в виду не тебя, отыщутся другие, чтобы пожинать чужие лавры. Я думаю, он прав в одном: ничто не изменяется. Слушаю сейчас тебя и удивляюсь. Что-то уж до боли хорошо знакомо: сначала рассуждают о тенденции, стараясь обойти все острые углы, потом эта тенденция становится законом.

Владимир подосадовал на некоторые параллели в своем красноречии. Майя была впечатлительна, лучше было вовсе не касаться этого вопроса.

— Да, ты права. Я и хочу поговорить сначала с Павлом, чтобы избежать печальных повторений. Понятно, на словах все это выглядит как общие места из хрестоматии, твой скепсис мне понятен. И все-таки ты рассуждаешь так, словно бы не знаешь, как здесь когда-то было, не помнишь нашего смущения, и восхищения и изумления, всего того, чем мы в то время восторгались.

Майя взглядом обвела растительность и помотала головой в своей короне.

— Да, в общем, и сейчас все то же, по крайней мере, я так вижу... Хм, так значит, если мы рожать не будем? Прямо аж дыхание перехватило! Ты человек серьезный, но, пожалуйста, не говори со мной как с дурочкой! Ты ведь не рассчитываешь убедить меня, что эти мозговые отклонения должны касаться каждого?

— Нет, не рассчитываю. Хоть ты не любишь это слово, и все же речь идет о некоторой тенденции. Десять лет назад в Каньоне на нас чего-то повлияло. Ты знаешь, что тогда это происходило и с другими. Пускай не всеми в равной мере, но в основном один и тот же ряд явлений воспринимался одинаково. При той общественной системе, что была тогда, это окрыляло человеческую душу. А жизнь с ее невзгодами давала этот самый стимул, о котором ты сказала, по-своему влияла на правила ментального отбора. Теперь этот процесс остановился повсеместно.

Девушка стрельнула вбок глазами.

— Выходит, есть еще похожие места, где все из рук вон плохо? Да, Ира правду говорит. Мы все тут как подопытные кролики. Международное экспериментальное хозяйство. А ты, сидя в этом своем департаменте, отлеживаешь, чего нам всем в перспективе светит, так?

В сущности, она была права. Все три аномальных зоны находились под особым и негласным наблюдением, ученые считали, что природа временно уснула, и чем это аукнется еще неясно, изменения биоценоза этих зон могло затронуть всю планету. Владимир видел ее интерес и чувствовал, что даже если бы он вовсе ничего ей не сказал, то все равно она бы разгадала цель его приезда и сделала бы выводы в своем категоричном духе. Он был по-своему в долгу и перед этой девушкой и перед Ириной, они имели право знать всю правду. Поэтому тем более он не хотел, чтобы его заподозрили в утаивании очевидных фактов. Он мог быть откровеннее, но опасался женской импульсивности, того, что, сговорившись, они что-нибудь предпримут сами, как сделали уже однажды. Хоть на словах каждая и отрицала это, но ясно, что обе сильно прижились здесь, по очереди проводили время с Павлом и каждой, надо думать, крайне не хотелось, чтобы это положение менялось.

Майя не тянула его за язык, но по ее молчанию было понятно, что она желает получить какой-нибудь не обтекаемый ответ. Она вышагивала по лужайкам меж деревьев впереди на пол-локтя и, кажется, умышленно петляла, чтобы затянуть дорогу. Передвигалась она с теми же фортелями. Слегка прихватывая его у предплечья, произносила своё «вай!» и с разудалой прытью прыгала через попадавшиеся бугорки и ямки. Неясно, как она определяла направление: вокруг все было одинаково, видимых запоминавшихся ориентиров не было. Лес перед глазами поднимался с одного пригорка на другой, травчатые склоны с упавшими трехгранными орехами в россыпь отливали желтизной и сепией под кронами, чудесно украшали рощу. В низинах густо зеленели поросли с большими листьями, напоминавшие репейник. Девушка на них поглядывала и обходила с миной сожаления, словно бы едва удерживалась, чтоб ни сигануть уж напрямик.

— Пожалуйста, пойми меня, — сказал он после паузы. — Вы все мне дороги, включая тех, кого сейчас тут нет. Я часто вспоминаю, как мы когда-то жили здесь, и восхищались и недоумевали. Каньон тогда воспринимался нами по-другому, он нас интриговал, но, согласись, что в этом было что-то напускное, от игры. Ну, ты, как помнится, недоумевала меньше всех.

— Ну да, а ты все больше строил с Александром козни!

Она произнесла это, как раньше доводилось слышать, – с наивной детской прямотой, надув некрашеные губы.

— Думаешь, что я опять замыслил что-нибудь недоброе? Я понимаю твой упрек. Нет, я не могу сказать, что я тогда переродился.

— Да? А как?

— Не знаю. Приблизительно, я как очнулся ото сна. Мне до сих пор не всё понятно.

— Не понимаешь, почему очнулся?

— Я понимаю, почему, но не понимаю как.

— Так что? Очнулся и сразу начал восхищаться?

Владимир еле удержался, чтобы не сказать того, о чем мог пожалеть потом. Майя его волновала, он чувствовал поблизости ее фигуру, видел, как пружинисто подрагивает темными сосками от движений грудь, прикрытая просвечивавшей в солнечных лучах материей. Но как бы всё это его не волновало, он был под воздействием банального мужского самолюбования. Ему было приятно, что эта девушка идет с ним рядом, что ее тревожат те же самые вопросы, что он ощущает ее ровное дыхание и что их тела соприкасаются. При этом Майя трогала его совсем не как Ирина.

— По-моему, ты с умыслом утрируешь. Ну, хорошо, давай раскинем по-другому. Ты ходишь тут по лесу, наверняка подглядываешь иногда за группами приезжих. Скажи, чем восхищаются сейчас они?

Она взглянула на него из-за плеча, как удивляясь, что он об этом спрашивает.

— Понятно чем: эмблемой места, тем, что побывали здесь. Им по желанию еще свидетельство тут выдают со штампом. Ты извини, что я так здорово насела на тебя. Это не из-за того, что я заподозрила тебя в двуличии. В общем, как я понимаю, ты хочешь сообщить природе генетический толчок, чтоб она пришла в движение, чтобы это отразилось на сознании и люди вновь поверили не в нарисованное, а в истинное чудо, во что-то подлинное, да?

Приостановившись, она поймала его руку и поглядела на ладонь.

— Но это просто так ведь не случается! Я думаю, что это может снова всех затронуть, включая и тебя. Когда я это представляю, мне бывает страшно. Как говорят у вас, военных? Клин клином вышибают?

Придвинувшись, она так увлеклась рисунком линий на его ладони, что он решил легонько отстраниться.

— Во-первых, это рядовая поговорка, а во-вторых, я не военнослужащий.

— Что значит, не военнослужащий? Ты же генерал.

Было непонятно, зачем она упомянула о его служебном положении.

— Да, я генерал. Но воинское звание дано мне в основном, так сказать, для упрощения субординации, чтобы другие подчинялись.

— Чтобы подчинялись? А женщины у вас в погонах тоже есть? И что, если ты чего-нибудь прикажешь?..

— Об этом я их не прошу. Да и потом такого строгого регламента, как раньше, сейчас нет. Зачем ты вспомнила ту поговорку?

Перед ближайшим деревом Майя приостановилась вновь, спиной прижалась к толстому стволу и выгнулась дугой навстречу.

— Хочешь, я сниму всю эту амуницию? Разве тебе этого не хочется? Я тоже буду на тебя глядеть, мне это нравится. А дальше, как получится.

Владимир видел, что она не шутит. Руки ее опустились к шортам и стали их поглаживать.

— Зачем ты это делаешь? Это, что, еще одна проверка на лояльность?

Девушка в упор смотрела на него, с губ ее слетел сластолюбивый стон.

— Так хочешь или нет? Это ведь вполне естественно. И Павел ничего об этом не узнает.

— Допустим, что хочу. Нам всем чего-то хочется, мы так устроены.

Проворно юркнув в сторону, Майя рассмеялась и невозмутимо зашагала дальше.

— Прости, хотелось посмотреть, как ты поступишь. Ты ведь говоришь, что нами теперь движет только секс. Знаешь, ты должен быть готов ко всяким поворотам здесь и, думаю, что после разговора с Павлом сразу не уедешь. Да, ты говорил о тех явлениях... Кое-что еще осталось в Живых дебрях. Там по ночам светящиеся насекомые летают. Бывает, я их вижу. И всей природой управляет пол, желания которые мы, люди, временами подавляем, и различия. Но секс и жертва могут быть в одном флаконе. Ты к этим обстоятельствам готов?

Решив, что возле дерева был своеобразный женский розыгрыш, Владимир счел возможным ближе подойти к ней.

— Я ко всему готов, если ты не будешь больше трогать свои шорты. Но как я должен понимать тебя? Ты думаешь, что произошедшее когда-то здесь имеет свойство обратимости? и я могу перемениться?

Майя оглянулась и, как выискивая что-то в его сердце, задержала взгляд.

— Пока не знаю, как это случится и какая роль мне в этом уготована. Я знаю, что тебе Ирина больше нравится. Но если б ты сейчас у дерева переступил через себя, то все дальнейшее могло сложиться по-другому. Любое отклонение от правил рождает что-то новое. Я имею в виду, здесь. В Каньоне это не проходит и усиливается. Кто знает, может быть, и жаль, что ты сейчас о своем долге вспомнил. Не думай, что я женщина, поэтому помешана на сексе. Ты говоришь, в тот раз как ото сна очнулся? Но ты – мужчина, у вас это иначе. Я не могу сказать, что я до этого спала. Павел пробудил во мне другие силы, за это я во всем ему обязана. Знаешь, как он рассуждает? Секс одинаков у зверей, а у людей бывает всяко.

Владимир пробовал уразуметь, чего она сказала.

— Прости, я понимаю, что ты должна быть более чувствительна к таким вопросам. И все-таки мне представляется, что вы с Ириной боитесь потерять не ложе с Павлом, а что-то посущественнее.

Девушка взглянула на него, словно бы гадая, согласиться или нет, перескочила через маленькую ямку и замедлила шаги. Межу деревьев показались контуры жилой постройки. Издали она была такой малоприметной в глубине растительности, что в одиночку мимо нее можно было бы легко пройти, даже с тем устройством, которое дала Ирина. Владимир много был наслышан об этом их лесном жилище, он ожидал увидеть что-нибудь подобное и не понимал, чего его так поразило. Поглядывая в том направлении, Майя ближе подошла к нему, невинно и доверчиво прижалась боком.

— Да, мы обе более всего боимся потерять знакомого нам Павла. Нам все равно, что кто-то там за нас решит. Мы эгоистки. Ведь возводить и перестраивать вокруг чертоги это – ваше дело.

Он положил ей руку на плечо, оно было горячим, мягким и податливым.

— Ты раньше рассуждала по-другому. Куда девалась твоя романтичность?

Потворствуя его желанию, она еще тесней прижалась.

— Хочешь, чтобы я перед тобой открылась? Я и сейчас такая же. Наверное, ты не поймешь. Подумай, столько лет среди лесов, лугов и гор! Я не прекращаю восхищаться ими, наслаждаюсь тем, что вижу, думаю об этих чудесах сознания и о тенденциях. Но в глубине меня вскипает иногда природа, я забываю, кто я есть. Хочу, чтоб кто-то взял меня одним наитием, рывком, ну, что есть силы...

Владимир думал, что она опять его разыгрывает.

— Рывком? Ты же не животное! И как ты это представляешь?

— Да, я не животное. Просто я хочу, чтоб в этом была сразу же вся жизнь, ее конец и продолжение... Я говорила, что ты не поймешь.

Сделав еще шаг, она остановилась на краю поляны, привстав на цыпочки, воздела к нему очи и хихикнула.

— Знаешь, там, у дерева, я видела одни твои глаза. Это были не твои глаза! Но мне твой взгляд понравился, имей это в виду. Пускай, что было, между нами уж останется, но Павел в сексе через меру деликатен.

Глава 5

Из-под ажурного шатра густых ветвистых буков оба вышли к хижине. Дом был сооружен из толстых бревен и по своим размерам точно вписывался в дальний край поляны. Под окружающими крышу кронами он выглядел приземисто: на вид, как скромная избушка лесника. Над дверью из струганной слоистой древесины, украшенной резной, с выжигами по спирали ручкой, был навес. Крадучись и интригующе поманивая пальцем, как если бы за дверью был какой-нибудь сюрприз, Майя проскользнула внутрь. Поддавшись ее шалости, Владимир наклонился, чтобы не задеть за притолоку, и осторожно вошел следом. В комнате был самодельный стол, два стула, которые в отличие от простоватой обстановки с первого же шага бросились в глаза своим претенциозным видом, и в углу тахта под покрывалом. Вся обстановка была собрана и переброшена сюда как наспех. Хозяин, сидя за столом, выстругивал из дерева какую-то фигурку. Увидев вместе с девушкой приятеля, он, чуть сутулясь, встал, протягивая руку, размашисто шагнул навстречу. Он был того же роста, что Владимир, но из-за своей литой комплекции, когда они стояли рядом, казался на два пальца выше. На нем были истершиеся джинсы с прилипшей на прорехах мелкой стружкой и мятая, навыпуск, светлая рубашка.

— Чего-то больно долго вы там по лесу блуждали! — сказал он добродушно. — Я уж подумал, разминулись.

— Мы обсуждали насущные вопросы бытия, — сказала Майя. — Твой друг пытался убедить меня, что все вокруг протухло, а я сопротивлялась. Ты ведь не голоден? — взглянула она на Владимира. — Ирина тебя накормила?

— Да, я не голоден. И целиком готов к беседе, — подчеркнуто по-деловому произнес он.

— Понятно, стало быть, мне надо удалиться, — игривым голоском сказала Майя. — Буду охранять высокие переговоры от шпионов.

Она послала всем воздушный поцелуй и вышла.

— Присаживайся, — сказал Павел. — Надеюсь, она тебя не здорово измучила дорогой?

Владимир знал его демократичный взгляд на отношения между полами и все же рассудил, что обо всех подробностях рассказывать не стоит.

— Без женских фокусов с пристрастием не обошлось, но я был к этому готов. Мне кажется, что Майя сильно изменилась. Внутренне.

— Да, мне самому приходится теперь угадывать в ней то, что было раньше. Не знаю, чем это закончится. Местная природа как прорастает во всех ее повадках и наклонностях. Главное, что ей самой такие перемены нравятся. Она не больно-то хозяйственна. Стругаю вот для девичьей услады разные фигурки, она их после освящает и расставляет по углам от сглаза. Ладно, зачем ты здесь, я знаю. Так что можно сразу к делу.

Павел подождал, когда Владимир сядет на соседний стул, и сам присел наискосок. Он был с ухоженной, курчавой, не сильно выдававшейся бородкой от подбородка до висков, зрительно она удачно сглаживала крупный нос и делала значительнее, будто зорче почти, что чисто синие глаза между слегка морщинистых широких век. Он выглядел совсем не так, как его изображали на плакатах: в фактическом нелакированном портрете не было ни капли от имиджа геройства или благолепной святости. Отпущенная борода старила его лицо, но, слыша его голос, невольно приходила мысль, что если бы он сбрил растительность со щек, то оказалось бы, что он все тот же, что и раньше.

— Да, свежий воздух, натуральный продукты, — сказал он, угадав пытливый взгляд приятеля. — Такие небылицы обо мне сплели, боюсь и выходить! Чего, везде всё плохо?

— Думаю, ты должен быть примерно в курсе ситуации, — помешкавши, сказал Владимир. — Но лучше изложу все по порядку. В двух зонах наблюдения – уже четыре года то же самое и никакого оживления не видно. Одна, как помнишь, на юге Северной Америки, в районе одного из обнаруженных святилищ майя, другая в Полинезии, в архипелаге Самоа. Оба этих места проявили себя с разницей во времени. Но в принципе с малосущественными вариациями там наблюдались те же самые феномены. Теперь воздействие остановилось. В полинезийской зоне природа даже стала увядать, и появились аномалии обратного характера, так же, впрочем, как и в мексиканской. В последние три месяца двадцать восемь человек, что побывали там, кончили самоубийством. В среде ученых полагают, что это – превентивная реакция природы на полный умственный застой, ту деградацию, которая наметилась повсюду. Они считают, что все три зоны связаны между собой на тонком уровне и молекулярные биопульсации, возможно, что исходят по цепочке от Каньона. Есть еще более печальная статистика, которая благодаря приложенным усилиям пока не публикуется. В совокупности все говорит о том, что если в человеческом сознании ни возродится то, что обеспечивает тягу к преобразованиям и совершенствованию, то жизнь и в самом деле полностью протухнет, как сказала Майя. Строго говоря, в научных сферах полагают, что эти устремления в этическом аспекте, ну, то есть с точки зрения причесанной морали, необязательно должны быть положительными. Якобы, чем больше будет разность между нравственными полюсами, тем явственнее отреагирует природа. Они уверены, что первоначально нужен лишь толчок, мощный внешний импульс, что нарушить гибельный застой. Заснувшая природа должна по-своему откликнуться на этот импульс, что приведет к возникновению психических феноменов подобных тем, что были раньше, и возродится прежняя взаимосвязь с сознанием людей всей биосферы. Есть, правда, и такие оптимисты, которые воспринимают существующее положение как равновесие, естественный баланс. Но это, как я думаю, не более чем видимость, мертвое затишье перед бурей. Серьезная проблема еще в том, как потом поддерживать реакцию на этот импульс. В то время, когда ты поселился здесь, был ядерный конфликт. Противоборство двух сторон и возникающие кризисы вносили свою лепту в неустроенность людей, полярно отражалось на желаниях и ожиданиях. Теперь кругом такая тишь да гладь, что слышно как в лесу лягушки квакают. Искусственно придумывать какой-нибудь конфликт – нелепо. Мнения на этот счет различны. Сергей Сергеевич, – я с ним разговаривал перед его отъездом в экспедицию, считает, что первого толчка достаточно. То есть, если в человеческом сознании опять возникнет разность полюсов, фактор движущей поляризации, то за счет инерционных сил, психических процессов саморегулирования и того, что будет демонстрировать природа, этих сил должно хватить надолго. Но начинать, как ты наверно догадался, следует с Каньона. Вот вкратце всё.

Павел слушал, опустив глаза, и изредка поглядывал на вырезанную им фигурку гномика. Тот был в остроконечном колпаке, со свернутым, зажатым в руке свитком, который был не до конца доделан.

— Да, невесело твое повествование! Я тоже вижу эти изменения, точнее, полное отсутствие каких-либо феноменов и позитивных перемен, деятельной силы разума, движения. Сам я мало с кем общаюсь, всю информацию мне регулярно Ира поставляет. Все так. Но я ведь не ученый. В то время, о котором речь, я видел, что Каньон способен что-то дать и это что-то, как мы оба знаем, пригодилось. Но после местная природа замерла, как под одеяло спряталась. Майя, правда, говорит, что до сих пор чего-то видит. Может быть, напрасно мы официально объявили это место заповедником и окружили его наблюдательными вышками с охраной? Я имею в виду нимб святыни.

— Да, я понимаю, что тебя тревожит, — пробуя не согласиться с этим доводом, сказал Владимир. — Но как ты помнишь, мы все вопросы проговаривали. Ты же понимаешь, что создание эмблемы, некоторой даже помпы на политической волне в те времена по-своему было оправданным, необходимым. И как ты знаешь, тогда все эти меры имели позитивный результат.

— Да, тогда имели, а после это место превратилось как в мемориал. В реальную-то Мекку люди направлялись с чувством светлой веры, но вместе с чувством почитания, любви и преклонения перед святыней несли туда свои сомнения, невзгоды. А здесь чего? Прошелся в свое удовольствие по лесу, перед отъездом штамп о посещении поставил – и adieu! Ну, как в Париж на пару дней из глухомани съездил.

Владимир посмотрел на колоритный аверс бороды приятеля. Год назад, когда они встречались, ее не было. Фасон был идеально выверен, наверно ему в этом помогала девушка: прямая борода лопатой его лицу никак не подошла бы.

— Знаешь, совсем недавно, когда мы ехали к Савайской впадине, мой спутник сказал мне, в общем, то же самое. Он уполномоченный по этой зоне. Шоссе там просто блеск. Паломники семь километров от самой гавани пешком идут.

— Да? Стало быть, не я один так понимаю? — шутливо бросил Павел. — Ты не подумай, что про охрану – это камушек в твой адрес. Я не пророк, каким меня медийная культура сделала. Выходит, тоже что-то не сумел предвидеть.

Он говорил размеренно, открыто, но, слушая его, Владимир чувствовал в таком чистосердечии подвох.

— Не думаю, что кто-нибудь единолично виноват. Все человеческие действия переплетаются, накладываются друг на друга, последствия благих деяний, бывает, что оказываются не такими, как мы это представляли. А с тем, что я сказал по существу вопроса, ты согласен?

Павел поводил глазами по неуютным голым стенам комнаты. Кроме выгнутых гротескных стульев обстановку оживляли только два рисунка Майи, которые висели прямо над тахтой: скалы возле озера и сделанная карандашом фигура лани с большими грустными глазами.

— Я целиком согласен с тем, что надо что-то делать. Вопрос лишь в том, как этого достичь? Знаешь, за десять лет отшельничества во мне образовался маленький философ. Я уже не так категорично верю в человеческое совершенство. Увы, мы размножаемся быстрее темпов нашего духовного развития. Да и смотря еще как понимать источник этих изменений. Импульсы желаний, часто бессознательных, конфликты в человеческом сознании, чтобы создать тут некое движение, как ты сказал, – без взаимодействия с природой, по-моему, все это чушь. Хотя бы, потому что слишком переменчиво, непродолжительно. Чего, мы снизим уровень благополучия и привезем сюда толпу голодных? Думаю, в самой природе уже заложены все рычаги, значит, надо пробудить ее, заставить снова отзываться, чудесным образом взаимодействовать с органами наших чувств.

Он повертел в руке фигурку человечка в заостренной шапке и перевел взгляд на приятеля.

— Я полагаю, Майя по дороге что-то говорила, ну, или ты почувствовал в ней что-нибудь не то?

— Что-нибудь не то?

Владимир понял, что Павел неслучайно второй раз возвращается к фигуре Майи. Взгляд был таким, что уклониться от ответа было невозможно.

— Не так, чтобы чего-нибудь из ряда вон, но в оригинальной форме. Насколько я сумел ее понять, она считает, что будущие изменения должны быть как-то связаны со мной и с ней. Причем, не в силу моей должности, то есть неформальным образом. Не знаю, что она в виду имела.

— Ну, а про ланей она что-то говорила?

— Нет. Я специально уходил от этой темы. Ирина мне сказала, чтоб я не расспрашивал о них. Я знаю, что больше они не приносят себя в жертву. Но это ведь не всё, чего теперь здесь нет?

Владимир сделал выжидательную паузу, проехал взглядом по тахте и посмотрел на карандашные рисунки Майи.

— Да, в корне положения вы оба правы... Я – о том уполномоченном по полинезийской зоне. Божественный огонь погас, все стало глянцевым и плоским.

Павел положил фигурку гномика на место.

— Ну, кое-что еще осталось, — сказала он, как подтрунивая. — В местных джунглях, где Живые дебри, которые ты помнишь, кусты еще, бывает, светятся.

Владимир сделал вид, что не почувствовал иронии.

— Как шарики на новогодней елке? И это все?

Павел перевел взгляд в пол.

— Я понимаю направление твоих вопросов, ты ведь неспроста забрасываешь удочки. Хочешь выяснить, ходил ли я еще в то место?

— Да, ты угадал. Мне представляется, оно должно быть в своем роде показателем возможности потенциальных изменений. Если оно тоже выдохлось, не знаю, удастся ли что-либо сделать. В Савайи мне показали место общего самоубийства. Неподалеку от него есть группа древовидных папоротников, по виду, как и те, что здесь, перед опушкой леса. Я всего-то ничего и постоял под ними, но ощутил воздействие обратного характера. Мне стало все до лампочки, хоть забирайся на скалу и прыгай.

— Воздействие обратного характера? Стало быть, в отличие от тех, кто свел там счеты с жизнью, ты все же разницу почувствовал? Да, двадцать восемь человек... Не думал, что дойдет до этого!

— Ну, это в целом по всем зонам. Печально, но не в цифрах дело. Еще я понял, что надо срочно что-то делать и без потерь это не обойдется.

Павел не спешил с ответом, с полминуты, потупив взгляд, раздумывал.

— Да, я был там пару раз. И после этого построил этот дом, хоть Майя меня не просила. Наверно, ей хватило бы уж и того, если бы мы иногда гуляли здесь и выходили к водоему у теснины. Ирина поначалу пожелала жить в простой палатке возле озера, которое как будто просветляет ее душу. Мне обеих стало жалко, я им и потрафил. Но ты ведь вспомнил о том камне, на котором мы сидели, и о мирте неслучайно, ты сравниваешь это с тем, что ощутил на Самоа? Что, хочешь еще раз сходить в то место?

Владимиру вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха, настолько трудно было выразить, что он хотел.

— Да, и хочу, поскольку это всех касается, и в то же время опасаюсь. Что, если то воздействие, которое я получил там, обратимо? Майя мне на что-то в этом роде намекала по дороге. Мы туда придем, поговорим, а дальше? не окажусь ли я опять таким, как раньше? Ну, то есть, тем, как вы меня воспринимали. Не пропадет ли во мне обретенная там созидательная сила? В Савайи на меня воздействовало что-то негативным образом. Я ощутил это как изменение в своем сознании и постарался поскорее выйти из-под этих папоротников. Естественно, я помню, что ты говорил о действии Каньона, о том, что в целом оно позитивно. Так ведь Каньон уже не тот, что прежде. Ну, или же чего-то там сочтет, что возвратить меня к тому, что было раньше, лучше.

Он помолчал и прямо посмотрел на своего приятеля.

— Я говорю так не из-за физической боязни, это не эгоистические опасения и не бессмыслица. Если бы я твердо знал, что надо чем-нибудь пожертвовать, то я бы это сделал, не колеблясь. Но может ведь случиться так, что в результате ничто вокруг не перемениться?

Павел снова стал разглядывать фигурку гнома на столе.

— В твоих сомнениях проглядывает истина. Я понимаю твои опасения, но ты навряд ли возвратишься к прежнему себе. По существу в тебе и раньше это было, надо было только вывести это наружу. Не знаю, что показалось тебе на Савайи. По местным меркам место, где мы были, уникальное, но никакого колдовства в нем нет. Я уж говорил не раз: самовнушение и все. А если там чего-нибудь и есть, то действует оно не так топорно, а очень тонко, избирательно. Так что если ты получишь свою порцию воздействия, то сразу не заметишь, так же как и в первый раз. Или его вообще не будет. Как помнишь, главная особенность того местечка в том, что оно реагирует на расхождение, рассогласованность в душе, наличие которой человек сознательно не ощущает. Оно там как наглядное пособие для разных нетрадиционных практик, чтобы добиться самоидентичности. Признайся, ты отчасти ведь для этого приехал?

Владимир промолчал. Перед поездкой он предварительно прокручивал в своем уме эту часть беседы, видел лицо Павла. При этом каждый раз ловил себя на чувстве, что за вполне серьезным отношением к своей теперешней работе и жаждой собственного вклада в это дело, в связи с тем местом в его душе таится что-то вроде сказочного фантика, всего того, что хочется и в полной яви и в несбыточности детского желания. Раздумывая над предложением и находясь еще под впечатлением двух предыдущих встреч, он не ожидал, что Павел прямо спросит его о второй причине разговора. Он помнил свою оторопь, когда точеная фигура Майи искушала его перед деревом, и помнил, как он встретился с Ириной. В их полушутливом поведении, в недосказанности реплик – был словно бы намек на обстоятельства, которые способны выстроится так, что ему придется чем-нибудь пожертвовать или воспользоваться подходящим случаем, чтоб это сделал кто-нибудь другой. Все как предвидели, что спустя немалый срок со времени, когда он побывал под этим миртом, и именно теперь, после возвращения из Полинезии, ему захочется проверить не столько действенность Каньона, как действенность и стойкость самого себя. И он отлично знал, что, не проделав это, он отсюда не уедет.

— Да, это так, — искренне ответил он. — Но ты уж постарайся до конца понять меня. Сейчас от моего влияния кое-что зависит и, как мне кажется, имеет неплохие результаты. Я не хочу, чтоб мое место занял в будущем какой-нибудь профан или бездельник. Я это так, на всякий случай. Потом, совсем необязательно торчать там сразу полчаса. Зайдем, осмотримся...

— Как это? второй раз ты туда, чего, один пойдешь?

— Не знаю. Сначала можно – на одну минуту, постоим и выйдем. Это ведь не больно удаленно?

Павел взглядом поводил по полу, как отмеряя расстояние.

— Думаю, за час в один конец управимся. Одна минута ничего не даст. Но даже если мы туда уж больше не пойдем, сегодня тебе уезжать не стоит. Ну, как? Звонить Ирине, чтобы она приготовила тебе ночлег?

Владимир колебался, он не ожидал, что это будет так вот слету, что также как и в первый раз, они вдвоем пойдут туда и обе девушки, конечно, тоже будут знать об этом, то есть будут думать, что он сомневается в себе. Хоть с Павлом его ныне связывала дружба, но в памяти все то, что предваряло эту дружбу, вызывало неприятные ассоциации. В реминисценции таилась как неявная угроза, вроде свившейся змеи под старым пнем.

— Скажи, а сам-то ты не опасаешься?

Павел все еще раздумывал, почесывая бороду.

— Да, как и ты: и, да и нет, — сказал из-под нахмуренных бровей и посмотрел сурово синими глазами:

— Но это риторический вопрос. Одно я знаю точно: если тобой движет бескорыстное желание и оно во благо, то его не надо далеко откладывать.

Поднявшись, он нашел под ворохом белья на полке у тахты переговорное устройство и сообщил Ирине, что Владимир остается на ночь.

— Знаешь, она мигом догадалась, куда мы направляемся. С ней можно ничего не рассусоливать, всё с полуслова схватывает.

— А как же Майя? Может, она где-то рядом? Надо бы предупредить ее...

Владимир чувствовал, что говорит об этом не из вежливости, не из опасения расстроить девушку. Фраза прозвучала несколько натянуто. Павел это уловил и озадаченно взглянул.

— Едва ли она рядом, да и телефон она с собой не носит: слушает, что ей природа шепчет. Но это ничего. Ирина с ней потом сама уж свяжется. Надеюсь, эта фея не обидится, что мы ушли без спросу.

В его последней фразе просквозила то ли горечь, то ли озабоченность; но он ни слова не добавил к сказанному. Испытывая легкую неловкость от нечаянно пришедших мыслей, Владимир тоже встал и следом за хозяином прошел по грубым половицам к двери.

— Да, выглядит она как фея, но по своему азарту более на лань похожа.

Павел оглянулся, чуть заметно помрачнев, и вышел.

Глава 6

Майя в это время была около лесного водоема, где в ясную погоду можно было наблюдать резвящихся, кольчужными короткохвостыми тритонами сновавших по поверхности кентавров. Те были представителями некогда большого, дружного семейства благородных особей, что издревле, когда Каньон соединялся по протокам с морем, переселились в эту местность. Но от недостатка подходящей пищи и, может, сильной примеси в воде метана, они стали деградировать, наполовину вымерли, а те, что уцелели, видоизменились. Хотя теперь их было очень мало, они на это не роптали, гордились своим прошлым и при удобном случае (что не всегда удачно получалось!) старались лучше показать себя. Думая, когда они появятся, и от духоты обмахиваясь веткой бересклета, она сидела на голых скрещенных ногах и в полузабытьи смотрела на отороченную с двух сторон, где камышами, где рогозом гладь воды. День был пригожим, но кентавров почему-то не было. Не отрывая взгляда от спокойной заводи, в мыслях она снова видела на дальнем берегу как нарисованную пальму, перед которой были и она и Павел. Прикрыв ладонью грудь, как, защищаясь этим жестом, она глядела на него из зарослей гариги и ожидала, что он сделает. От заключительной минуты их последнего свидания, в томительном предчувствии как растянувшейся на вечность, ей было горько, сладостно и страшно... Странная необъяснимая картина их любовных отношений, точнее говоря, ее финала, всякий раз вставала у нее перед глазами, когда она была одна, сидя или здесь, на берегу, или же когда, гуляя по лесу, встречала пестроглазок. Она не понуждала себя размышлять и не вызывала эти образы, они все чаще заявлялись сами. Если призадуматься, их нынешние отношения можно было охарактеризовать двояко, но уж никак нельзя было назвать прохладными. И все же Павел чувствовал, что как мужчина не вполне ее устраивает. Нет, не то, чтоб он не мог, – такое качество ему присуще не было, – а сдерживался, больше не хотел все время ублажать ее природные инстинкты: носиться вместе по кустам, ходить в глухие уголки Каньона, где они еще ни разу не были, и прямо на лужайках утолять ее потребность. Он переживал из-за того, что много раньше, когда они нечаянно сошлись «во мнениях», то он, увидев в ней источник вдохновения, не думая, чем это может обернуться, вместе с этим пробудил в ней эротическую силу и после разрешил здесь поселиться и остаться. Чувствуя себя до некоторой степени обузой, но, не обладая навыками более практичной опытной Ирины, она старалась дать ему, чего могла, в том отношении, которое он называл духовным. Он уверял, что получает несравненную награду уж и от того, когда они вдвоем проводят время на закате, вместе слышат звон ручьев, плавающий над лугами стрекот насекомых и переливчатые трели птиц. Но ей одной такой возвышенной гармонии не доставало, она хотела постоянно ощущать его, ловить в его глазах желание и чувствовать свое влечение. Если посмотреть на обстоятельства их жизни беспристрастно и не вдаваться в частности, то ее стремление к эротике не было под стать терапевтической пилюли, что позволяла больше ни о чем не думать, с утра до ночи только утолять свое желание, ловить по вечерам счастливые мгновения, которые ниспосылала жизнь. В ее душе такой порыв происходил не столько от животного начала или необузданного взбалмошного сладострастия, как ото всей натуры, подвижной, чувственной, чуточку сентиментальной и дополнительно облагороженной образованием; он был необходим еще и потому, что это создавало стойкий стимул в жизни. Думая об этом стимуле, она не знала, за что ее так любит Павел. За исключением одной развившейся способности она считала себя самой заурядной. Однако длительное проживание здесь, одна и та же энергетика, которая на протяжении всех этих лет властно окружала своей аурой, действовала на нее и на Ирину отнюдь не равнозначно. В характере Ирины воздействие Каньона сгладило излишнюю рациональность, инициировало склонность к романтичным или отвлеченным мыслям, а в Майе оно расшевелило неутомимую подвижность, неугасаемую жажду пола, чувство безраздельной близости к природе. Все вместе создавало равновесие в ее душе – «благословенное созвучие», как она считала. Пренебрегая получаемыми ссадинами, она могла весь день носиться по лугам и местным зарослям, – глядеть, как самоопыляются и скрещиваются между собой кусты в напоминавших джунгли Живых дебрях; вдыхая опьянявший аромат, ходить через сплетения ветвей в растительных туннелях, и наблюдать, как оплодотворяют своих ланей грудастые рогатые самцы во время гона. Она не думала анализировать свои желания, как это делала Ирина, прежде чем отважится на что-то, – не долго мудрствуя, осуществляла их и всё. И возвратившись со своих прогулок, в которых наблюдала за природными процессами, она хотела, чтобы с ней все то же сделал Павел. Наверно, будь он самым рядовым мужчиной, периодически будившим в ней желание, то было бы попроще. Но, жаждая с ним плотской близости, она его и уважала и любила. Он лишь однажды уступил ее потребности прямо посреди лужайки, когда она сумела хитростью уговорить его пойти к ручью, где в это время скрещивались лани. Они стояли и смотрели на животных, занимавшихся любовью. И тут он подошел, сорвал с нее одежду и точно так же, сзади, овладел. Закрыв глаза от удовольствия, она душой взлетела, вновь ощутила себя на качелях, которые парили над Каньоном, над всем растительным пространством, якобы зачахшим, лишившимся своих чудес, с введенными ограничениями на желания. Физическое чувство близости любимого мужчины и экстатическое упоение от единения с природой, кружили, застилали ей глаза. А когда она опять увидела усеянный цветами луг, то Павел стоял рядом в своих джинсах, словно ничего не делал. Она не знала, как это случилось: сколько она раньше ни пыталась, не беременела. И после этого у них родился мальчик. Ну, вот и славно, думала она. Внешне это уровняло ее положение с Ириной, которая уже растила дочь. «Надеюсь, больше в этом вы не будете соперничать?» – в своем ключе не упустил отметить Павел. К обоим своим детям он относился ласково. Но предпочитал не нянчиться, да и вообще старался меньше видеть их, чтобы окончательно не раствориться в быте. Все еще горя своей идеей о сохранении Каньона в первозданном виде, он пробовал понять противоречивости ее натуры. И говорил, что эта движущая сила имеет двойственный характер, что ее стремление к совокуплению надо понимать не просто как позыв животной плоти, а как потребность что-то изменить, подставить свое лоно ради новой жизни всей природе. Тема была запредельной, но, рассуждая и рисуя образы, он увлекался. И после они занимались тем, что на ее взгляд было более нормально. Ей нравилось, когда он с ней не больно церемонился, и ей всегда хотелось снова. Но время этих разговоров кончилось, Павлу они надоели, больше он не рассуждал в ее присутствии о сексе. Спад чувственных порывов произошел не сразу: внутренне он относился к ней любовью, но дорожил в ней больше тем, что видел или же хотел увидеть. Внутренне гордился этим, ну и поэтому порой еще хотел... При этих обстоятельствах приезд Владимира был роковым и знаменательным: подразумевая собой на переднем очевидном плане круг масштабных перемен, вместе с тем он непосредственно затрагивал их отношения, никак не мог их ни коснуться. Да, словесно все хотели что-то изменить, ничем особенно не жертвуя. Мужчины представляли варианты возрождения Каньона и пробуждения заплывшего жирком разумного сообщества со свойственной им поэтапной логикой, в которой следствие с причиной были вроде жребия в считалке. Меж тем вокруг была все та же дивная природа, и часть этой природы была определенно в ней.

Сидя возле самой кромки берега, она, в конце концов, увидела круги на заводи. Одно чудесное создание вынырнуло на поверхность, высунув свою чешуйчатую голову с отростками. Кентавр был всего-навсего один, видимо, дозорный. Проплыв вдоль камня над водой, он глянул на нее вишневыми, как бусинки глазами, издал коронный свист и мирно удалился восвояси. Вина и хлеба им больше не давали, так как считалось, что это умаляет «возвышенный мотив» паломников. Поющая поляна тоже мнимо онемела, ибо состояние глубоких красочных переживаний, которое там раньше возникало, больше никого не занимало. Вот и скажи, где следствие, а где причина?

Кинув ветку бересклета в сторону, Майя поднялась, прошла вдоль берега – сначала по маршруту, огороженному лентой, затем с разбега перепрыгнула через нее и понеслась по лесу. Когда она хотела двигаться быстрее, то на одну секунду глядела на какой-нибудь ближайший ствол или в молодую поросль, и тут же ощущала легкость во всем теле. Инстинкт указывал ей направление, ноздри раздувались, слету обоняя запахи, она неслась – и лес как расступался во все стороны; ноги делались упругими и сильными, мелькающие стопы твердыми подошвами едва касались травянистого покрова. Встречавшиеся мелкие кусты она не оббегала, – или проносилась прямо через них или перескакивала, успев почувствовать, как кончики листвы лизнули бедра. Удерживаемая при прыжках футболкой грудь от учащенного дыхания вздымалась, и рассекаемый горячий воздух чувственно лобзал лицо и губы; но организм, на удивление, справлялся, все органы работали ритмично. Дома у нее был целый склад таких футболок, она их не стирала. Когда те сильно пачкались, в последний раз смотрела, подняв за плечики перед глазами, и выбрасывала. Хотя, по правде говоря, и это надоело, когда-нибудь она хотела полностью освободиться от одежды. Заметив впереди уютную развилину посередине дерева, она упруго оттолкнулась от земли, взлетев, схватилась за соседний сук, быстро подогнула ноги, снова выбросила их вперед, уперлась в ствол – и оказалась в седловине меж ветвей. Бук рос на пригорке, отсюда было видно их лесную хижину, – та была из местной красноватой древесины и как волшебный терем из преданий красовалась на поляне. Давным-давно, когда она в Каньоне не была еще своей, ей приглянулось озеро у скал, куда привел их Павел после Живых дебрей. Делая потом пейзажные наброски там, она надеялась, что, может быть, когда-нибудь он и она... Отчетливо она еще не думала об их телесной близости. Да, фигурально говоря, купалась тогда в розовых мечтах, ей много чего там хотелось. Но с Павлом у них вскоре началась лесная жизнь. И погодя она решила уступить то озеро Ирине. Жизнь за это время была разной, но никогда не представлялась Майе ни плохой, ни скучной. Сначала, чтоб не облениться и не жить тут даром, она подрабатывала. Вместе с присланным, по уши запавшим на нее специалистом занималась картографией и оцифровыванием всей протяженной местности, которую охватывал Каньон. А также делала наброски и пейзажи разных живописных уголков, в которых раньше уже побывала. Когда восторженный специалист уехал, ее художество вошло в туристские брошюры и буклеты, она получила кучу денег и, чтобы меньше быть зависимой от Павла, купила мебель для их будущего дома. Теперь все трое жили здесь на всем готовом. За поддержание порядка им платили скромную зарплату, а также отчисления от выручки за пребывание и сопровождение паломников. Она считала, что у всех троих годы, проведенные здесь, не прошли бесплодно, каждый делал свой посильный вклад в задачу сохранения Каньона и помогал работе заповедника. Павел, правда, рассуждал на этот счет в прошедшем времени, так как от довольства и пресыщенности общество бездумно стало приходить в упадок. Исподволь в Каньоне начались нововведения и медленно распространялись как лишай. Теперь, как водится, никто не знал, чем это кончится: такое получалось невезение, если не закономерность! Задумавшись, она глядела меж ветвей на их лесное гнездышко и чувствовала, что Павла и Владимира там нет. Сидя как Диана в седловине дерева, она угадывала запахи, все шорохи и звуки леса. Владимир пах как примула, – наверно от Ирины, – и до сих пор рассеивал тот запах. Она как видела сейчас обоих... Здесь было только одно место, по-своему интересовавшее и Павла и Владимира, которое, как они думали, могло помочь бы возродить в сознании людей Каньон. Однажды она там была, стояла возле камня перед миртом и почувствовала, что в будущем они еще придут сюда и этот мирт, в который оба верили, себя покажет. На чудеса, как те повсеместно понимались, она не уповала. На самом деле ее волновал всего один вопрос, но очень важный. И чтобы укрепиться в своем чувстве, перед прибытием Владимира в надежде разузнать побольше она украдкой нанесла Ирине два визита. На дипломатичном языке, который теперь был в ходу у них, так это называлось. Задача состояла еще в том, чтобы по возможности не показать, чего она задумала. В своей хибарке возле озера, которую завала ашрамом, Ирина обходилась без одежды, но наверху, когда была с детьми, что-нибудь накидывала для приличия. На женский взгляд она могла порадоваться за себя: хотя она была на семь лет старше, ее фигура ничуть не изменилась после родов, грудь тоже сохранила форму, была округлой и упругой. Если делать более глубокие сравнения, – лицом она была как персонаж из «Милосердия» на черно-белой фреске Сарто во Флоренции. Умственно и зрительно такой воспринималась. Но, делая ей в этом безусловный комплимент, Майя понимала, что самолюбиво завышает планку. Когда-то она чувствовала тяготение к Ирине, такое сильное, что это ставило ее в тупик, поскольку раньше она ничего такого не испытывала. Она не знала, стоит ли признаться, старалась это скрыть, и думала, как быть... Да, в Иринин образ она мило втрескалась и не находила в этом ничего плохого, к тому же никогда не рисовала себе эротические ласки. Просто было тяготение и все. Но, видно, это чувство было эстетическим и погодя, когда Ирина, наконец, решилась два часа позировать перед ее мольбертом, оно прошло. Ровных безупречных отношений между ними не было, все маленькие трещины и порождал и цементировал своим духовным вкладом Павел. Виделись они теперь нечасто и обе в разговорах избегали щекотливых тем. Ирина была в этом деле мастерицей, как только разговор касался Павла, ловко обходила все углы. Словом, у них были замечательные отношения, как откалиброванная отшлифованная галька. Но долгое взаимное общение постепенно приучило Майю к мысли, что если в будущем понадобится что-то сделать, чтобы было проще всем троим, то это надо будет делать ей. Первый необъявленный визит прошел безрезультатно. Ирина была занята уборкой, решила, что Майя заглянула просто так, и начала рассказывать о высаженных примулах и прочих изумительных цветах, которые росли на ее клумбе. Майя поняла, что день неподходящий, пообещала, что как-нибудь еще заглянет, чтобы поболтать об этих примулах с геранями, и распрощалась. Но время поджимало, откладывать было нельзя. Ее второй визит на следующее утро уже насторожил Ирину. Стоя точно пава в сарафане около своей лелеемой цветочной клумбы, она забыла о своих несчастных саженцах и пустилась задавать вопросы окружным путем. Чего теперь рисует Майя у пруда, нравится ли это Павлу? давно ли они были в Живых дебрях, как поживают циркачи? видит ли она еще свои приметы? Знает ли она, зачем к ним в скором времени должен будет после Полинезии пожаловать Владимир? Что говорит об том Павел? И далее в таком ключе... Майя поняла, зачем она всё это спрашивает. Обременять Ирину чувством неисполненного долга не хотелось. Она ответила, на что могла, и постаралась поскорей уйти, меж слов успев узнать как раз, что было надо. Короче, встретивши потом Владимира, она не обманулась в своих ожиданиях. Он так же, как и Павел, жил идеей преобразований. Но кроме этого в его глазах угадывалось затаенное желание, оно было из тех, которые исподтишка потачивают самолюбие мужчин. Умом ему хотелось верить, что маленькой интрижкой возле того дерева весь флирт закончится. Но изнутри он весь горел, без памяти хотел ее... и в нем был некоторый страх! Ирина правильно сказала: он самого себя боялся. А у страдающих мужчин все на лице написано: он и желал того же, что она, и опасался, что не справится. Возможно, этот страх засел в нем с давних пор, страх перед тайной, страх перед ее тогдашними пророчествами. Ирина с ее проницательным умом, вне всякого сомненья, тоже нравилась ему, но не была такой же лакомой загадкой, властно будоражащей мужское эго тайной. Майя это видела в его истосковавшейся по тонкой лирике душе, видела в его пристыженных глазах, когда он на нее смотрел. Потом, когда они шли по лесу, он думал о своей ответственной задаче и о ней, о той минуте, когда он сделает чего-то там для пользы дела. Ну, словом, все в таком же духе. А сердцем видел себя вместе с ней. Стало быть, его мужскому пониманию всего-то нужен был какой-нибудь предлог... Она еще не знала, как именно и где произойдет событие, которое им уготовано. Но это будет в полном соответствии с голосом шептавшей в ней природы, ее желанием и представлениями Павла!

Держась за сук, она спустилась с дерева, коснулась стопами прохладной, мягко отозвавшейся земли – и устремилась через лес примерно в том же направлении, куда ушли мужчины. Прыгая по травянистым холмикам и лиственным пригоркам, она хозяйственно осматривалась. Тех лиловеющих кустов с налившимися ягодами, которые чудесно утоляли жажду, здесь больше не было. Всё что-то исчезало, пропадало и не возвращалось. Только в стороне от пролегающих маршрутов, в местах, куда паломников нечасто приводили, природа еще оставалась той же. Были неисхоженные уголки и в Живых дебрях. Из множества растений там ей нравилось облиственное перистой огненно-зеленой шапкой дерево с собранными в кисти мелкими душистыми цветками, которые в начале лета пахли как клубника. На время покидая свой любимый фикус, под этим деревом с ней иногда бывали циркачи и развлекали, – прятались за ствол, высовывая кончики ушей, пофыркивали, подзадоривая. И снова прятались, пока она не находила их, чего сопровождалось потасовкой и кошачьим визгом. Но это дерево стояло сильно в стороне, на этот раз путь ее лежал в обратном направлении. Она неслась туда, где за куртинами развесистых платанов привольно колосился под горячим небом золотарник, туда, где она однажды проходила вместе с Павлом и Ириной. О, какое это было время! Рядом с ними шел тогда еще всезнающий Сергей Сергеевич, и они второй раз направлялись к озеру. Там было одно место, которое по временам давало пищу для пророчеств. И то, что это повторялось, когда она должна самостоятельно приять решение, ей представлялось символичным.

Выскочив из букового леса правее того места, где должны были пройти мужчины, она стремглав промчалась через полосу фригана возле папоротникового края Живых дебрей и, чтобы сократить дорогу, юркнула в поросшую цветущей эрикой ложбину. Она уже не раз тут пробиралась и научилась наугад скакать среди красиво-пышных куполов растений. Они сплошь покрывали дно оврага в виде густо розовевших холмиков в полметра высотой. Ну, что ни говори, а спереди и по бокам – цветущие барханы. Одной ногой отталкиваясь и выставив вперед другую, она проворно прыгала вперед, угадывая следующее место, чтоб не уколоться. Листья были жесткими, но ее стопы поочередно доставали земли там, где купола растений понижались, обычная трава ее ногам тут не была страшна. Прыг-скок, прыг-скок!.. Испытывая радостную прыть от своей легкости, она могла полдня скакать без устали. Ложбина не была большой, сделала изгиб и дальним склоном вывела под сень стволистых, как сторожевых платанов. В огромной шатровидной кроне одного – гнездились длиннохвостые пушистые зверьки, похожие на белок, а в конце лета трава вокруг окрашивалась охрой от опавших листьев. Майе эти листья нравились, и ближе к осени она их собирала для украшения жилища. Промчавшись под деревьями и оказавшись перед лугом, она с разбегу до груди нырнула в золотившиеся стебли. Двигаться здесь было тяжелее, она умерила свой пыл, руками раздвигая стебли, пошла между щекочущих бахромчатых метелок. Без сильной надобности она сюда не приходила, но случай был как раз таким. Природа выглядела здесь самой рядовой, не то, что в Живых дебрях, и было непонятно, почему пичужек с вильчатыми желтоватыми хвостами никто не видит. Они по-прежнему вились над лугом, состязаясь в ловкости, – стаями выпархивали, одна кулига за другой, делали спортивные круги и улетали. Птичий гвалт нисколько не мешал ей. И она стала представлять, что будет, если она сделает, как ей подсказывало чувство. Как бы ни случилось, она была уверена, что жизнь и после будет продолжаться, в сознании людей природа восстановится и что, возможно, ее вечная душа переселится в ланей или в этих птиц. Еще она считала, что дело, так прекрасно начатое Павлом, не может, не должно пропасть из-за того, что люди начали воспринимать его как нечто должное. Беспечно-праздному сообществу была нужна психическая встряска, а окружающей природе, чтобы хорошенько это сделать, требовалась передышка. Она была уверена, что Павел из Каньона не уедет и, значит, навсегда останется с ней рядом. Ну, в общем-то, она на это уповала. Поглядывая во все стороны, она прислушивалась к шорохам внизу и к перекрикиванию птиц над головой. Тяжести в ногах не ощущалось, грудь дышала ровно. И где-то здесь же на лугу была подсказка и разгадка! Почти не сомневаясь в том, что ждет ее, она остановилась, приподняла глаза на неуемных птиц, которые, возможно, что распугивали бабочек. Птицы были вроде бы как птицы, но как услыхали ее мысли, из уважения к ее желанию, сразу улетели и больше уж не возвращались. Стало очень тихо, вокруг шуршали золотистой бахромой верхушки трав; томительно, будя в ней чувственность, они касались ног и терлись по запястьям, у локтей. Дивно было пропускать через себя все запахи и звуки, ей жутко нравилось всё обонять, чувствовать себя лесной хозяйкой. Чутье подсказывало, что если она даже не увидит никакого знака, то ей придется все равно решать вопрос. Но сколько она ни присматривалась, знака не было. Щурясь под лучами солнца, она неторопливо развернулась и пошла обратно... Уже в конце, у края золотарника она увидела невдалеке трех желто-коричных сатиров. Бабочки зависли над макушками стеблей, как дожидались той минуты, когда она оглянется. И стоило ей это сделать, тут же упорхнули. Павел уверял, что если тут летают нимфалиды, то это к скорой буре, не к добру. А Майя верила в сатиров, их появление могло сулить удачу, благоприятный перелом событий, ну, то есть, того, чего все ждут. Никто ее не спрашивал об этом, а если бы спросили, она бы предпочла не отвечать. В действительности ей было наплевать на обленившееся общество. Она хотела сохранить природу и сохранить знакомого ей Павла. Но если что и будет, то только как она сама того захочет. Вот.

Выбравшись из золотарника, и удовольствовавшись своим путешествием, она пошла по луговому полю. В одежде было жарко. Дойдя до небольшого каменистого ручья, она нашла участок, где тот замедлял течение, картинно разливался и образовывал спокойные, за день прогреваемые омуты. С берега, поросшего по сторонам ольховником, лавандой и султанчиками амаранта, было видно дно в светившихся песчинках. Она сняла венок из листьев, сбросила одежду и спустилась в омут, с усладой окуналась с головой. Открыв глаза, увидела струившиеся пузырьки; когда они рассеялись и взбаламученный песок осел, стало видно окружающие правый берег камни в волокнистых водорослях, те чуть колыхались от подводных струй, словно красовались перед ней, расчесывались, но все равно тянулись в свету, вверх. Она легонько оттолкнулась, всплыла навстречу ослепительному солнцу и снова погрузилась с головой. Насколько она знала, на дне все запахи и звуки должны бы полностью пропасть. Но то ли те так крепко уж запечатлелись в памяти, то ли что-то делало все ощущения доступными. Кажется, она могла свободно различать все то же даже под водой. Соединяясь с пряным запахом лаванды, ревнивый амарант производил оттенки тонкого благоуханного созвучия; это были даже и не запахи, а как ласкающие душу струны ощущений. На миг, когда она опять всплыла, в груди мелькнуло чувство жалости к себе. Ей не хотелось полностью расстаться с этим миром, духовно раствориться в нем. Глазами она полюбила его и боготворила: мир для нее – был Павел. Но чувство жалости тут же поглотила сила, которая была во всей живой природе. В природе, которая и баловала её как дитя, но и была разумно строгой, дарила власть, ответственность, как она это понимала, и уверенность в себе. Да, она была здесь точно королева, но не упивалась своей властью, поскольку знала неизбежность будущего шага, поскольку была частью этой же природы и потому что знала, что так хочет Павел. Ну, еще и потому что это чувство с самого начала было в ней.

Вдоволь поплескавшись, она выбралась по скату дна на берег, дала просохнуть волосам и телу, гибко вожделенно выгнулась перед чернеющим стволом ольхи, в наклон торчавшим у ручья. Затем оделась и пошла. Возросшее желание после омовения кружило голову, и обострившееся обоняние вело ее к обросшему холму с пещерой. В пещеру, где должно чего-нибудь случиться, прежде чем ее увидит Павел. Вот и всё.

Около того же часа дня Павел и Владимир были в мало хоженом, но памятном обоим месте. Они стояли возле миртового дерева, которых было всего несколько в Каньоне, и плоского, обросшего стебельчатой растительностью камня. Поодаль за их спинами росли замысловатой изгородью тисы, солнце ярко освещало их сплетения, которые вблизи, когда мужчины проходили там, казались колдовскими лабиринтами, полуоткрытыми воротами, как с неким умыслом созданными здесь изобретательной природой. Но перед миртом был навеянной густой листвой покой, на землю от дерева ложилась тень, птиц и насекомых слышно не было и на лужайке было полное безмолвие. Павел ожидал, когда Владимир, стоявший на полшага позади, чего-то скажет, хоть в двух словах поделится своими ощущениями. Но тот молчал, как целиком предавшись своим мыслям. Не слышно было даже, как он дышит.

— Ты хотел всего одну минуту тут побыть, но мы стоим уже гораздо больше. Ты что-нибудь решаешь про себя? Чего ты чувствуешь? — забеспокоившись, спросил он.

— Не знаю сам.

— Как это, не знаешь?

— Да так. Не знаю.

Пробуя найти ответ, Владимир оказался в замешательстве. Он понимал, зачем он здесь, но то, что он испытывал, не поддавалось описаниям.

— Ты хочешь знать, с чем я пришел сюда? Ведь только это всё определяет. Один ответ ты знаешь, это наша общая задача, – помочь, насколько это в наших силах, людям, расшевелить их души, чтобы они снова находили здесь себя. А на другой вопрос ответить не смогу. Кто знает, может, это скажется позднее? Ты вот говоришь, что занялся лесной архитектурой после уж того, как побывал тут. Зная тебя, плохо верится, что ты тогда горел желанием сооружать среди Каньона эти замки.

— Замки?

— Майя назвала ваш домик так.

Павлу показалось, что он ищет повод, чтобы увернуться от вопроса.

— Ну, если в нашей жизни все взаимосвязано, то что-нибудь могло подвигнуть меня к этой мысли, необязательно то время, которое я тут провел. Я видел их поползновения, и мне пришла идея развести их в стороны, чтоб они друг другу не мешали. С Майей, если ты заметил, у нас некоторые сложности, ей надо чтобы от меня ежеминутно исходила страсть. Но с Ирой всё попроще, она разумна и хозяйственна.

Слушая его, Владимир пробовал понять себя, то чувство, что испытывал; но окончательный ответ не приходил. Ища решение, он вглядывался в ароматические ветви дерева, думая, что, может быть, от них исходит эта сила. Он чувствовал ее и пребывал в смятении, хотелось выплеснуть энергию, сказать, чего он думает, хоть наполовину.

— Да, мне показалось, она стала еще более разумной, естественно разумной и простой. А в Майе точно заключен любовный опьяняющий огонь, будто бы сама природа в ней кипит. Она это осознает и наслаждается.

— Да, огонь, — задумчиво ответил Павел. — Огонь, который иногда до сердца обжигает... Она не меньше нас желает что-то изменить, но думает, что надо поступать согласно повелениям природы, тем импульсам, которые она в себе угадывает. По ее мнению все очень просто. Во имя этой простоты она готова даже чем-нибудь пожертвовать, да хоть своей сравнительной свободой. Но до людей ей никакого дела нет.

Пока он излагал свои соображения, ему хотелось обернуться: приятель за его спиной как нервный конь переступал на месте, словно бы его и двигало вперед и сдерживало что-то.

— Ну, здесь, положим, ты преувеличиваешь, — с паузой сказал Владимир. — Ей нет никакого дела до других, за исключением тебя с Ириной? Да, женщины имеют склонность все общие вопросы понимать по-своему, примеривать их по своей фигуре. Но иногда они бывают правы. Ведь согласись, есть неминуемая косность в наших рассудительных поступках, даже если те направлены на благо. Мы все хотим скорейших перемен, но мы опять не знаем, что последует за тем или другим деянием. Идем и спотыкаемся, как утомившиеся путники в степи. А если посмотреть на вещи проще, женскими глазами, все делается ради продолжения и повторения, чтоб вознаградить и возродить упадший дух, но после привести его опять на то же место: к чреву.

— Ты разочаровался в женщинах или сомневаешься в самом себе?

Не зная, что увидит, и увидит ли чего-то вообще в душе приятеля, Павел не решался сделать шаг назад, раздумывая, созерцал вечнозеленую облиственную крону. Та закрывала своей шапкой половину неба и была роскошна. Он думал о поре цветения, о неистребимом человеческом желании прожить без старости, о неизбежной смерти и о вечной молодости. Но даже это дерево нет-нет да обновляло свой наряд; у ног трава была в опавших и пожухших листьях.

— Ну, что ты? Нет, конечно, не разочаровался, — сказал из-за спины Владимир. — Просто размышляю о движущей пружине наших устремлений. Природа умирает в поле и воскрешается благодаря нему. Мы что-нибудь хотим улучшить или видоизменить, и вместе с семенем вкладываем это в женщин. Я говорю не только о тебе и Майе. Что если с половым вопросом нынешняя несуразность тоже связана? Вся жизнь идет легко, по трафарету. Мы счастливы, желаем вечно наслаждаться, древо мудрого познания привили черенками ананаса и раскрасили. А некоторые особи после своего совокупления, я слышал, умирают.

Павел все же повернулся вбок, чтобы увидеть выражение лица приятеля.

— Это ты так шутишь или на тебя пахучая листва подействовала?

Владимир ощущал прилив энергии, не мог с ней справиться и пробовал не показать это, чтобы избежать вопросов.

— Понятно, я шучу. Тупое общество опасно и ту тенденцию, которая наметилась, надо нивелировать, чем-то компенсировать. Но, согласись, чего бы мы ни сделали, итог зависеть будет в основном от наших сокровенных чаяний и устремлений. Чего мы вложим, с тем потом и будем жить. Знаешь, если это место все еще работает, в дальнейшем надо приводить сюда людей. Пускай в груди их будут возникать уснувшие желания. Природа ведь мудра, она сама все выстроит как надо. А те источники, где она себя так проявляет, надо постараться не испортить.

— Однажды мы уже пытались это сделать.

— Да, пытались. Нет, тут надо что-нибудь другое, такое чтобы от самой природы исходило. Не знаю только, как.

Рискуя обмануться в своих ожиданиях, Павел отступил от дерева, встал рядом, чтобы было проще разговаривать. Той еле уловимой саркастической гримасы, которая мерцала раньше на лице Владимира, он уже давно не видел. Сейчас лицо того казалось самоуглубленным: было впечатление, что он пытается найти в себе следы того, каким его воспринимали раньше, сравнить одно с другим, но ощущает что-то новое.

— Мне показалось, ты не все сказал всего, чего хотел. Да, честно говоря, я уже не так упорно верю в нравственный прогресс. Хотя бы потому, что, как ты правильно заметил, база остается та же самая. Люди так и будут спотыкаться о свой эгоизм со всеми его производными чертами. А если эти качества исчезнут, то это будут уж не люди. В нравственном аспекте я перспектив не вижу. В одном благополучном месте может продержаться общество, основанное на полном равновесии, взаимопонимании. А как это коснется всей Земли, начнется умственный застой. И, чтоб преодолеть его, придется чем-то жертвовать. Сейчас, как ты сказал, такой застой возник, ну, или всё идет к тому. Выходит... — Искоса поглядывая на приятеля, он сделал паузу, не зная, стоит ли под этим деревом продолжить свою мысль. — Знаешь, в чем-то я согласен с Майей. Надо попытаться возродить Каньон в том виде, как он раньше был. И после этого поддерживать, хотя бы даже ценой жертвы, кратковременных потерь.

Владимир сбоку посмотрел в его лицо, чтобы до конца понять последнюю из фраз.

— До этого ты по-другому говорил. А что ты понимаешь под потерями? Мы ведь тут одни. Ты не боишься сам чего-нибудь лишиться? Ты говорил, что прежде маялся, испытывал здесь чувство одиночества. Но наряду с тем деятельная сила, подпитываемая этим одиночеством, двигала тебя вперед. Физически ты здесь живешь теперь как у Христа за пазухой. Тебя все уважают, ты стал почти оракулом, и рядом есть две женщины, которые тебя боготворят, причем всегда готовы разделить с тобой постель. С учетом этого как понимать, что ты сказал? Или же ты думаешь, что некогда поддался искушению, маленько сам теперь зарос жирком, как и все общество?

— Как и все общество?

Павел наклонился, поднял опавший лист и стал его рассматривать.

— Не знаю, тебе со стороны виднее. Мне тогда казалось, что обе эти женщины по-своему уравновесят мой дурной характер. В практических вопросах Ирина с этим хорошо справляется и до сих пор. А Майя побуждала действовать, рождала умственную страсть и вдохновляла. Да только ведь ее душа бездонна. Я поначалу так был очарован, пленился ее обаянием, что был подобно первым экскурсантам здесь, когда те думали, что видят чудо. Известно, щедрое многообразие приятно для души, но умаляет дух. Нет, я в свое время не ошибся в ней, но слишком... обольстился, что ли. Поэтому сейчас, ты угадал, хочу это исправить. Главное, что Майя это тоже понимает, желает перемен, но так, чтоб я остался с ней.

Разглядывая лист, он помолчал немного.

— Не знаю, как у нас все сложится, ее ведет своя звезда. Сейчас я точно знаю, что из тех людей, которые связали свою жизнь с Каньоном, по отношению к нему у каждого свой жребий. Думаю, он есть и тебя. Ты так не считаешь?

Вопрос смутил Владимира, смысл был таким же, как и в первый раз, когда они пришли сюда.

— И у меня? Раньше я не замечал, чтобы ты говорил пророчествами! Ирина мне сказала, что восприятие ее здесь сильно обострилось, якобы она теперь чужие мысли как с листа читает. Особым обонянием она, хотя, и раньше не была обделена. Думаю, и для тебя все это время не прошло бесследно, не говоря уже о том, что ты душой прилип к обеим женщинам, привык их видеть рядом, черпать из них то, что омолаживает душу, и подсел на это. Да, прости за откровенное высказывание, ты, может, и хотел бы что-то переделать, да уж поздно. Короче говоря, я вижу, что практически проблема состоит из двух вопросов, и каждый предстоит по-своему решать. Скажи, а если бы на кон была поставлена вся жизнь, которую ты здесь провел, не жалко было бы ее терять?

Павел разжал пальцы с сердцевидным листом мирта и смотрел, как, не желая падать и кружась, в два виража тот опустился на лужайку.

— Ну, почему вся жизнь? Ты спрашиваешь так, как будто сам и хочешь и боишься потерять чего-то. Да, Майя и Ирина могут кое-что, но это все равно останется при них, даже если погодя они уедут. Нет, я не боюсь. Общество пришло к упадку, поскольку все предались самолюбованию. Теперь необходимо отрезвление. Стало быть, с себя и надо начинать. То, о чем ты говоришь, не угасание, не смерть, а продолжение. И я не отступлю, приму это как должное.

Он поглядел на своего приятеля и обернулся к камню за их спинами.

— Знаешь, а мы ведь так и не присели на него.

Владимир понял смысл, который он вложил в свое «ведь так».

— Думаешь, вся сила в нем, от камня среди леса что-нибудь зависит? Может быть, он тут для вящего напоминания и всё?

— Пусть так, для вящего. И все же надо будет после оградить его, чтоб на амулеты весь не растащили. Ну, так чего, пойдем?

Павел не был так бесхитростен. Вопрос был с интонацией незавершенности, Владимир это чувствовал.

— Да, хорошего помалу. Что будет дальше, я не знаю, но зависти и злости я в себе не ощущаю.

— Значит, ты все тот же?

Не ожидая точного ответа, Павел понял, что он не ошибся в своих ожиданиях, и развернулся, чтоб уйти. Глядя ему в спину и на плоскую поверхность камня, Владимир через силу оторвал подошвы от земли.

— Ага. Как говорится, и на том спасибо!

Они покинули лужайку возле мирта и не спеша пошли вдоль тисов. Издали их изгородь в конце казалась тупиком, но стоило приблизиться, приоткрывала сбоку травянистый ход, который тоже был обстроен тисами. По поводу того, когда и как возник тут этот лабиринт, Павел сам недоумевал, но уверял, что тот имеет свойство со временем менять свою конфигурацию. То в эту, то в другую сторону, они шагали между сросшихся деревьев, пока те, наконец, ни вывели к овражку возле перелеска. Пройдя тот, оба вышли на опушку, где раньше от разлившихся ручьев был сильный бурелом. Поваленных стволов тут больше не было, а край ложбины покрывал подрост. Перед грядой камней, которыми заканчивался здесь перегораживающий часть Каньона холм, Павел приостановился.

— До шахты с лифтом отсюда вдоль холма уж недалече. Как ты себя чувствуешь? Дорогу помнишь? А то мне проще вдоль ложбины повернуть.

Примериваясь взглядом к предстоящему пути среди сплошной листвы, Владимир запрокинул голову. Обратная дорога его не пугала, хотелось выяснить, понял ли чего-то Павел.

— Ладно. Надеюсь, завтра мы еще увидимся. А ведь наверно с этого отрога видно всю округу, включая и то место, где мы были?

— Да, сбоку там еще есть ход, можно выбраться на самую вершину. А что это тебе взбрело спросить про холм?

Владимир помотал все еще слегка кудрявой головой, точно ему заложило уши.

— Да так. Стою, как в первый раз траву увидел...

— Припоминаешь?

— Да, припоминаю. Но лучше бы и впрямь как раньше было! Теперь тут никого ни чем уже не удивишь.

Расставшись с Павлом, он стал подниматься вдоль ближнего обросшего хребта. Свисавшая с того и ставшая совсем густой растительность делала над узкой каменистой полосой у основания тенистый лиственный шатер, ход был таким, что можно было пробираться лишь поодиночке. Похоже, этот уголок не предназначался для туристов, едва ли даже, что с тех пор тут вообще ступала чья-нибудь нога. Придерживаясь за выступавший мшистый бок холма, он шел и думал о том живительном приливе движущей энергии, который он почувствовал при разговоре с Павлом возле мирта. Он наслаждался своим состоянием и пробовал понять источник этой силы. Она была – как бы самодовлеющей, включала в себя прошлые и нынешние его представления, желание внести свою посильную, хотя бы жертвенную лепту в настоящее, чтоб восстановить всю ауру Каньона. И результирующая сила этого желания в его душе сходилась в одну точку... Он содрогнулся, когда отчетливо увидел эту точку и понял, что давно искал лишь случая, чтобы когда-нибудь осуществить свое желание, что так или иначе под любым предлогом шел к тому. Примерно то же в отголосках он ощутил и на Савайи, когда стоял под папоротниками. Но там это было оттеснено порывом отупляющей пустой решимости, желанием покончить с бременем своей ответственности одним разом. Теперешнее состояние было куда значительнее, оно было приятным самолюбию и жгучим, но не таким противоречивым, как казалось раньше. Оно вросло в него, соединилось с прежним умонастроением и стало неделимо, как целиком самим им.

Добравшись до неровного как выгрызенный корж отверстия пещеры, он вынужденно приостановился. Через извилистые своды грота, который выводил в широколиственный тенистый лес, здесь, как и прежде, проходил один маршрут: вход по сторонам был огорожен ленточками и по бокам в знак дополнительной предосторожности в навал лежали друг на друге камни. Боясь как некогда здесь отступиться, вновь подвернуть между камнями ногу, он приподнял соседнюю полоску, пролез под ней, вышел на тропу перед отверстием и замер. Из глубины пещеры на него смотрели чьи-то жадные глаза. Но это были не глаза животного. По слабым очертаниям фигуры он разглядел в отверстии пещеры Майю.

Глава 7

Днем поговорив с Владимиром, Ирина находилась в некотором раздумье. Еще до его прибытия, зная, что он в Полинезии, и чувствуя, что он потом сюда приедет, она пыталась угадать, как сложатся взаимоотношения всех четверых. Думала – и все же не могла предположить, что встреча Майи и Владимира будет иметь столь значительное продолжение и в результате приведет к трагедии, к такой развязке, которая казалась за пределами Каньона попросту немыслимой. Она так думала, и все же этот план соображений являлся внешней, как бы образцовой стороной морали, теми рассуждениями общего характера, которыми она при случае могла бы с кем угодно поделиться. Но наряду с тем ее нынешняя жизнь, весь заново образовавшийся уклад, были тесно связаны с Каньоном; с Майей их обеих связывал сам Павел, служебное – по совокупности текущих дел, и внутреннее отношение к нему. Поэтому, нельзя уверенно сказать, что она о чем-то втайне ни догадывалась, переложить ответственность на интуитивные поступки Майи и попытаться обойти такой вопрос молчанием. Исследование общества, которое провел Владимир, как и его приезд, она считала, безусловно, важным шагом, необходимым для выработки плана по оживлению Каньона. И все же пользы от одних исследований было мало. Она была тут солидарна с Майей: мужчины по своей врожденной осторожности только рассуждали, взвешивали все pro и contra и перебирали варианты. А надо было что-то делать. Сидя около окна, она глядела на игравших у крыльца детей и думала о будущем обоих. Она подозревала, что Майя на свой страх и риск чего-то замышляет в свойственном ей духе, – то есть, полагала, что если что-нибудь расскажет, то это может повлиять на цепь событий и ее замысел сорвется. Связь Павла с Майей, так же как и непростая, тонкая натура этой девушки, была двоякой, с привкусом неразрешимой тайны. Казалось бы, они вели себя как все влюбленные: не обращая ни на что внимание, могли часами упиваться взглядами, чего-то бормотать губами и бессловесно понимать друг друга. В общении от их красноречивых взглядов становилось некомфортно. Потом, как следует, не попрощавшись даже, оба поднимались и спешили в сильву, как Павел называл всю местную растительность, в эту их лесную хижину. Во всяком случае, так было раньше. Но первая пора их любвеобильных отношений кончилась, вслед за мажорной кульминацией настала полоса затишья, отрезвления. Ирине представлялось, что лирический пробел в их личной жизни говорил о кризисе. Внутренне по-прежнему любя и мучая друг друга, оба думали найти нетривиальный выход из создавшегося положения, чего усугублялось еще внешними процессами, разочарованностью Павла в начатом когда-то деле. Так что приезд Владимира пришелся вовремя. Зная своенравный независимый характер Майи, которая была теперь ей как сестра, Ирина все хотела с ней поговорить, узнать, что беспокоит ее душу, чтобы рассеять свои опасения. Но если даже та и заходила иногда, душой была как вольный ветерок неуловима. При более широком взгляде на вопрос она была согласна и с Владимиром, хотя тот многое не договаривал, и с эмоциональными высказываниями Майи: дело было не в одном Каньоне, а в своеобразной сытой закоснелости людей, в их отношениях, отполированных до блеска. По роду своих нынешних обязанностей она встречала приезжающих, смотрела, как они ведут себя, невольно сравнивала это с противоречиями той разношерстной группы, в числе которой некогда сама была тут, и поражалась внутреннему равнодушию паломников, какому-то их умственному плоскостопию, самодовольству и тщеславию. Им было абсолютно все равно, что будет завтра, лишь бы их сегодня не тревожили. Их глянцевая толстокожесть раздражала – и все приветливо здоровались друг с другом! Некогда, на пике сделанной карьеры не доверяя Павловой рекламе, но из-за фиаско в личной жизни все-таки решив сюда приехать, она на месте убедилась, что чудеса на свете есть. И главное из них – твой собственный же разум, изменчивое гибкое сознание, которое мгновенно приспосабливается к новой обстановке, ищет, где душе получше. Со временем Павел научил ее смотреть на вещи проще, менее рационально, и самокритично. Она была признательна ему за то, что он отрыл ее глаза на образующие стороны общественной морали, которых она раньше как не замечала. Не то, чтобы она не ощущала лицемерной лжи, которая была тогда подслащенной подкладкой общества, но собственное положение ее вполне устраивало. И то, чего она здесь увидала, но больше – личность Павла, его интеллект, который обнаруживал себя как обжигающий язык пирог с питательной начинкой, быстро изменили ее отношение. И уповая на свое открытие, она решила тут остаться. Увы, такого бурного романа, о котором она думала когда-то, сидя перед озером у водопада, у них не получилось. Зато возникла внутренняя связь, которая давала силы, чтобы продолжать работать, растить детей и ощущать необходимость в своей пользе. И эта польза была несравнимо больше, чем в бестолковой венчурной компании, где она тогда работала. Сначала Павел относился к пребыванию обеих здесь со снисхождением и осторожностью: если его спрашивали что-нибудь о поселившихся тут девушках, он оставлял этот вопрос без комментариев, как бы предлагая делать выводы самостоятельно. Но в бытовых вопросах был отзывчив и галантен. Когда он, угадав ее желание, выстроил на озере у водопада домик из камней и туи, обшитый изнутри фанерой, и они вместе проводили там счастливые часы, она надеялась на лучшее, на элементарные житейские основы, как она это понимала. Хотя бы даже при таком раскладе. Но Павел был другого мнения: их полигамный брак не воспринимался им всерьез, он говорил, что они втянули его в эти узы сами. Несмотря на это, их отношения с тех пор упрочились, да и в любви ничуть не отдавали суррогатом. Более узнав его со временем, Ирина заключила, что по складу интеллекта он гораздо ближе к ней, чем к Майе. Он тоже это понимал, любил уединяться с ней на берегу у озера, спрашивал совета или мнения о том или об этом человеке. Обоим было жутко интересно разговаривать, чему способствовал еще и шарм физических контактов. Припоминая проведенное тут время, она могла сказать, что до ее родов жизнь протекала без надрывов, в непритязательном телесно-умственном общении. И все же истинный роман, похожий на литературные сюжеты, – со всей неутолимой страстью, сомнениями, болью и разочарованиями, был у Павла с Майей. Вступив с той в молчаливый договор по поводу регламентации совместной жизни, Ирина не могла высказываться прямо, но внутренне, пробуя не поддаваться чувству ревности, желала, чтобы Павел был поближе к ней. Буквально неприязни к Майе не было, однако же, она считала, что заслуживает большего, и была готова этот договор нарушить. Затем, после нелицеприятного прямого разговора с этой лесной феей, вдруг наступило облегчение. Действительно, та была как олицетворение самой природы, пленяющей иллюзией, свойственной мужскому полу. С виду утонченная и романтически-возвышенная, Майя целиком оправдывала свое имя. Корить за эту увлеченность Павла было все равно, что ревновать его к кустам оскулума. Так они и жили эти годы, каждая в своих хоромах. Хоть Майя и шутила, что их теперь уж разделяет сам Каньон, но все втроем поддерживали связь и делали, чего могли, чтобы сохранить природу, не дать проникнуть в это место бюрократическим инструкциям, казенной плесени и беспорядку. К чести Павла следует сказать, что он длительно сопротивлялся тем нововведениям, в которых не усматривал разумных оснований. Более всего он не желал, чтоб это место превратилось в разрекламированную чудо-побрякушку, что в результате все же получилось. Самоочевидные и скрытые причины этого она не разделяла по частям. Но в целом было впечатление, что некое немаловажное звено в их личных отношениях и в опосредованной связи с окружающей природой больше не работало. Главное, она не находила никакого выхода из этого. Было бы, пожалуй, еще полбеды, если б чувство этого «недостающего звена» являлось чисто внутренней проблемой, никак не связанной с процессами, которые происходили в обществе. Но косвенная связь была, от остального мира трудно было полностью отгородиться и на протяжении последних лет его влияние всё больше сказывалось. Причем, всё било в одну точку. Когда-то журналистами был создан миф вокруг всей этой области, теперь своеобразный миф стал возникать по поводу исчезновения целительного действия Каньона, застоя и ожидающего всех апокалипсиса. В прессе прямо ни о чем таком не говорилось, делались обиняком полупрозрачные намеки. Но люди уж уверовали в «чудо»: парами, а то и всеми семьями съезжались сюда с верой в чудо, ходили по Каньону и с той же заскорузлой верой уезжали. Во всем был глянец, только господа паломники были теперь до ушей довольны своей жизнью и воспринимали то, что видели, как амулет и крестик в обязательной программе. А чтобы облегчить веру в этот амулет и крестик, им выдавали письменное подтверждение того, что они прошли катарсис. В общем-то, по части психологии ровном счетом ничего не изменилось, а обеспеченные обыватели сделались еще тупее и инертнее. Пусть это отупение не каждого коснулось, но общество воспринималось именно таким. Умом ей не хотелось верить в жуткие прогнозы, как и в те пророчества, которыми с ней иногда делилась Майя. В конце концов, за десять лет, которые она здесь провела на пару с этой девушкой и добровольно поделенным между ними Павлом, она ни разу не болела и не испытывала никакой хандры. В ней также появилось что-то новое, такое, что прежде она за собой не замечала. Местная природа, долгие часы, что проводила она возле озера, тихо сотворили то, что невозможно было бы представить. Раньше на своей работе ей часто приходилось разговаривать, бывало, что и с вовсе незнакомыми людьми. Но чтобы понять, чего они хотят, она тогда должна была в уме анализировать ответы; теперь же мысли и желания людей, которых она видела, угадывались сразу. То, что у нее прорезались такие любопытные способности, не сообразовывалось с тем, что местное воздействие природы на сознание пропало. Или, если в человеческой натуре была не успокоенность, какие-нибудь разногласия, то на таких людей Каньон по-прежнему оказывал влияние? Вопрос был щекотливым. Поэтому, исследуя его, она считала, что причина этой сверхчувствительности могла быть в длительном оздоровительном воздействии любой природы вообще, а также в изоляции от многолюдных городов, что обостряло восприятие и позволяло видеть то же самое со стороны. Да, в естественной природе, которая волнующе захватывала душу, в их полигамной жизни, в эгоцентризме Майи и так далее. Отметив это как вопрос все еще слегка болезненный, но, безусловно, тоже что-то значащий, она отбросила свои сомнения как спам и вышла на крыльцо.

Дети, взявшись за руки, играли в непонятную игру, которую им показала Майя. Закрыв глаза, каждый по четыре раза разворачивался вокруг себя и говорил: «я вижу!». Считали оба с хитростью, то и дело пропускали счет и спорили, так как победителем являлся тот, кто после разворотов оказывался точно перед носом у второго. Младший мальчик был весьма подвижен, его розовощекая сестра поглядывала свысока на «коротышку», который строил ей исподтишка гримасы, и была задумчива. Ирина относилась одинаково к обоим, пробуя не спрашивать себя, кто чей, когда они ругались. Она бы не сказала, что главная задача в ее жизни – это дети, она себя любила, но была эгоистична не настолько, чтобы лелеять и растить их «для себя», спасаясь от беспомощности или одиночества. Она все также презирала в людях эти качества. И все же в детях была твоя память: словами Павла, они были нужны по вложенному образу. А образ был... Образ, несомненно, был. Она подождала, когда ребята доиграют, лаской увела их в дом, нашла на плеере голографический мультфильм про диких лебедей, который нравился обоим, и наказала старшей, чтобы до ее прихода они никуда не выходили. До возвращения Владимира, который якобы решил остаться на ночь, надо было подготовить место для него в каком-нибудь коттедже. Затея с его остановкой здесь в разных отношениях не представлялась ей хорошей. Зная его, можно было предсказать, чем это кончится. Но так распорядился Павел.

Выйдя за порог, она направилась через лужайку к первому из трех коттеджей, в котором некогда все останавливались. Французские ученые жили во второй постройке, которая стояла метрах в двадцати. Приезд Владимира и его встречи с Павлом всегда имели ореол конфиденциальности, поэтому она решила, что размещать того в одном коттедже с очень любопытными биологами, которые неплохо знали русский, не к чему. Обслуживающий персонал сегодня отдыхал, так что приходилось делать все самой. Работа по хозяйству ей не докучала. Так даже лучше, думала она, идя через лужайку: не будет после лишних разговоров и буйного нашествия столичных репортеров, как чуть чего слетавшихся сюда как голуби к кормушке. Ага, очередная показуха, да и только! Между коттеджами она уже давно приметила из окон как пригвожденный к месту дымчатый автомобиль. В общем-то, их всех тут берегли и охраняли как реликвию. Теперь по случаю прибытия Владимира наверно были приняты повышенные меры безопасности. Хоть это было ей не по душе, со временем пришлось смириться с новыми порядками. В последние пять лет всё выполнялось по регламенту, лужайки тоже стригли по инструкции: восемь сантиметров от земли, не дай бог, выше. Спасибо, хоть в ее цветник не залезали. Когда она шла по дорожке, дверца справа от водителя открылась, и из салона вылез крепкого сложения мужчина. Он был в светлых брюках, морщинящих как парус в штиль от долгого сидения, и в жеваной – не от неряшливости, такая была мода, в мелкий гофр, – расстегнутой у ворота рубашке. Быстро на ходу оправившись и соколом поглядывая по сторонам, он подошел и встал на безопасном расстоянии, чтоб можно было видеть ее в полный рост.

— Простите за назойливость, Ирина Викторовна. Но у нас своя работа. Вы не подскажете, куда пропал Владимир Николаевич? Я понимаю, что вы не обязаны докладывать, но с нас за это спросят. Мы пробовали с ним связаться, но телефон не отвечает. Может, он просил чего-то передать?

При виде его разлюбезного лица с мало чего выражавшими глазами, Ирине почему-то вспомнилась худущая фигура Александра. Она не думала, что запахи так хорошо запоминаются: охранник пах точь-в-точь таким одеколоном, видно, не устаревавшим у мужчин. Прямо на нее они побаивались тут смотреть. Он лисьим взглядом изучал лужайку под ее ногами и изображал учтивость. Ну да. А про себя решал вопрос по поводу цветов и рандеву в ближайшую субботу.

— Еще раз извините за нахальство.

— А вы не обидитесь, если я дословно передам, что он сказал?

Он был сообразителен, стрельнул глазами вбок и перевел их на подробность ее сарафана, выше талии.

— Я понимаю. Но вы и нас поймите, мы это не от скуки делаем. Мы видели, что он ушел к подъемнику перед Каньоном, и его все нет и нет. Вы знаете, когда он должен возвратиться?

— Думаю, что уже скоро. Он сегодня заночует здесь. Да, и не советую вам попадаться ему на глаза, когда он будет возвращаться.

— Ну, это уж само собой!

Охранник коротко кивнул и бодро зашагал к автомашине, чтобы еще раз обсудить ее фигуру со своим напарником. До этого она его не видела, но поняла, что он работает здесь уже месяц, и через день наведывается к своей пассии, которая живет в поселке и обожает земляничное варенье. Короткий разговор с влюбчивым блюстителем порядка вызвал в сердце череду воспоминаний, но она не знала, стоит ли сейчас в них погружаться.

Пройдя по этой же дорожке до крыльца, Ирина поднялась по трем ступенькам и вошла в знакомый холл. Если не считать уже не раз смененного инвентаря – исшарканной микроволной печки и уродливого холодильника, здесь было мало изменений. Бар тоже был, но содержал теперь одни безалкогольные напитки. Над этим пустоватым новшеством, не позволяющим воображению нормальным образом раскрепоститься, Майя без конца иронизировала. Ирине это тоже виделось чрезмерным. Но часть нововведений были вынужденной мерой: эмблематическая святость места, как теперь всю эту область представляли в прессе, и, правда, плохо сочеталась с алкоголем. Поднявшись лесенкой в жилой этаж, она открыла дверь в ту в комнату, где прежде жил Владимир, и нерешительно остановилась. Вопрос еще, в каком он состоянии вернется после разговора с Павлом, тем более после их совместного похода в то достопамятное место, где они когда-то были. Она надеялась, что легкие ассоциации пойдут его превосходительству на пользу. Но если она расположит его в том же номере, где он в то время проживал, то чего доброго воспримет это как насмешку. Приоткрывая двери, она прошлась по коридору. Очередной заезд туристов ожидался лишь через неделю, но в номерах все было чисто. Остановившись на той комнате, где раньше жила Майя, она зашла в соседнюю кладовку, взяла два новых полотенца в пластике, вернувшись, положила оба на кровать, затем открыла половину рамы и устроила проветривание. До этого она не раз бывала здесь, припоминая их заезд, первое знакомство с Павлом и двух мужчин, не вылезавших из-за барной стойки... Да, такой был парадокс. Если бы она не знала, с кем в Каньон в последний день спустился Павел, то могла подумать, что возвратившийся оттуда человек – не тот Владимир, а его физический двойник. Хотя он уверял, что никого силового действия не ощутил, но возвратился словно бы совсем другим, при этом был как Дед-мороз с мешком подарков. Используя свои возможности, он скоро развернул подвешенный вопрос с идеей Павла в диаметрально противоположном направлении. В нем было столько движущей энергии и позитивной воли, как будто там, внизу, в него вселился дух Каньона. Все шестеро расстались после в добрых отношениях и даже более того – как породнились. Недели через две она случайно встретила Владимира в Москве, куда приехала, чтобы уволиться с работы.

— Знаешь, ты стал похож на сказочного рыцаря из свиты короля Артура. Даже и сейчас в твоих глазах огонь. Прости, что я так отзывалась о тебе! — сказала она, стоя рядом на дорожке уличного траволатора. — Ты, что, и от своих коллег это скрывал?

— Ну, почему скрывал? Чего вы видите, то видите! — находчиво ответил он.

Они встречались и потом, когда он приезжал сюда, и каждый раз, когда речь заходила о том дне, он говорил, что «ничего не изменилось». Он не финтил, почти сполна был искренен. И все же, как ей представлялось, жил с тех пор с сомнением в душе, спрашивал себя, верят ли ему и так ли его все воспринимают? А демонстрацией своей кипучей деятельности, которую он развернул на протяжении всех этих лет, ему хотелось больше утвердиться и в самом себе, да и во мнении людей, знавших его раньше. Год назад на юбилее он откровенно слету втюрился в нее, словно они не были давно знакомы. Он даже не пытался это скрыть, все видели и слышали, чего он говорил. Ну, прямо образ трубадура, который неожиданно пленился женской красотой, только на колени не вставал. Такая вот история. Но это тоже было на поверхности: более всего его интриговала тайна, что окружала весь Каньон. Возможно, близость к этой тайне и возвышала его в собственных глазах. Не удивительно, что он теперь решил удостовериться в своей реальности, принять как факт, что это не было случайностью, что он всегда и был таким, просто недостаточно во что-то верил.

Когда она пошла обратно узорчатым паласом коридора, чего-то подсказало ей остановиться. Не зная, правильно ли поступает, она вошла в свой бывший номер и механически закрыла дверь. Стены были заново покрашены в цвет бирюзы, но больше ничего не изменилось: журнальный столик у окна, шкаф с раздвижными створками и мягкая, покрытая как тем же клетчатым пике кровать. Она прошла вперед, к окну. Сколько же она сюда не заходила?.. Каньон с цветущими макушками, которые поодаль вырисовывались в Живых дебрях, величественно простирался за обрывом. Зрительно он не менялся. Некоторые новшества там, впрочем, тоже были: у ограждения была теперь сигнализация, срабатывающая нежным голосом при приближении, а вдоль всей изгороди стояли запретительные знаки, глаза бы их не видели! Взгляд ее поднялся выше. Наверное, единственное, чего с тех пор совсем не изменилось, так это горы. Их отдаленные хребты, переливаясь разными оттенками, поблескивали как слюда под заходившим солнцем. Когда вот так издалека на них глядишь, то возникает ощущение, что их вершины приближаются и где-то меж крутых ложбин, исполненных покоя и достоинства, гуляют твои мысли. Да, когда вот так, при взгляде вдаль, подумала она. Когда ты сомневаешься в самой себе, они чего-то шепчут и навеивают грусть. Задумавшись, она стояла и смотрела. Послушные одним ветрам и верные себе, они не раз пытались убедить ее, что более рациональный смысл существования – в свободе. И постоянно спорили, когда она не соглашалась: «В свободе от чего? Зачем нужна свобода без любви?» – «А что дает любовь? Разве не тоску прирасставаниях, печали и разочарования? Не прикрывайся этим чувством и лги себе!» – «Но это не всегда! Разве не приносит любовь радость, чувство единения и счастья? Разве не из этих ощущений складывается жизнь?» – думала она в гористое пространство. «Нет, все радости недолговечны. В свободе, милая, в свободе!» – отвечало эхо. Она не бредила. Когда она глядела на горы с обрыва, так иногда бывало. Тени облаков бежали по соседнему пустынному плато с грудами камней, песчаными наносами и небольшими деревцами – и над Каньоном пропадали, словно бы тот был бездонным. И там, внизу, сейчас стояли перед этим миртом Павел и Владимир... Ей было все равно, кто первым предложил сходить туда. Опасность была в образцовых рассуждениях Владимира, основанных на прошлом опыте, дававшем ему чувство собственной вины, и в его новой должности, предоставлявшей много прав. Но главная опасность и вместе с тем возможность для развязки ситуации скорее была в том, как отнеслась к слухам о его приезде Майя. Ирина помнила, как некогда они вдвоем стояли в этой комнате, и девушка показывала светлячков, которые кружили в Живых дебрях. Майе было надо, чтоб она увидела их тоже, чтобы прекратила сомневаться и поверила себе. Пускай не сразу, но она поверила; поверила еще и потому, что ей был нужен Павел. Однако вопрос веры, внутреннего долга, неизбежности и справедливости был тонок и неоднозначен. Глядя на горы, в которых обитали ее мысли, она усматривала роковую роль Владимира в развязке отношений всех троих и понимала, что внутренней энергии у Майи, чтобы совершить какой-нибудь решительный поступок, хватит. Из служащих научной базы и изо всех, кто проживал тут, эта девушка была сейчас одна, кто до сих пор был наделен сакральной связью с окружающей природой, – стремлением «хоть что-то сделать», по ее словам, – и заодно распутать клубок своих противоречий с Павлом. Майя делала всегда, как чувствовала, ее ничто не останавливало, если она что-нибудь уже решила про себя. Все дело было в том, как это воспримет Павел... Стоя у окна, Ирина не могла понять, думала ли она сама об этом, или это были беспризорные, блуждающие в горных склонах мысли.

Она хотела выйти уж из номера, когда заметила Владимира. Его фигура появилась между хвойных порослей со стороны подъемника и зашагала по дорожке к ее дому. Картина была дьявольски знакомой: все, как и раньше, но только в этот раз он не прихрамывал. Она подумала, что, не увидев ее, он навряд ли догадается направиться сюда, хотела помахать через стекло, но было слишком далеко. Выйдя в коридор, она спустилась в холл и от крыльца пошла наперерез через лужайку.

Заметив ее, он остановился, дождался ее приближения и поздоровался, как позабыл, что они виделись уже. На вид он был как не в себе. Ирина встала так, чтоб солнце не слепило.

— Я подготовила четвертый номер в том коттедже, где мы раньше жили. Там все работает, можешь принять душ и отдохнуть. Ты завтра уезжаешь?

Он нерешительно взглянул.

— Не знаю, может быть, еще на день останусь. С Павлом мы не до конца все обсудили. Пожалуй, стоит изменить порядок посещения, да и упразднить излишние формальности.

— Да, кое-что упростить здесь давно бы уж пора! С тобой самим-то все в порядке? Выглядишь ты что-то подозрительно.

— Ну, ты ведь знаешь, где мы были? Так, нахлынули воспоминания... Хотел себя проверить. Но ничего не изменилось. Не знаю, действует ли оно так же.

Он старался говорить спокойно, не пряча глаз, которые чуток да лгали.

— А что могло перемениться? Ты ведь не с дурным намерением туда пошел.

— Да вроде не с дурным. Но как ты и сама прекрасно понимаешь, мы до поры не знаем сами о своих намерениях. Павел раньше говорил, что это место выдохлось. Он так говорил, словно бы хотел меня проверить. Ну, словно бы с тех пор не десять лет прошло, а много больше. Мне теперь и самому так кажется. Думаю, оно тут – эталон, с него и надо начинать. Я видел, там маршрут проложен, около холма с пещерой. Но за ограждение никто ведь не заходит? Проводники внимательно следят?

— Следят. Хотя сейчас у них пора безделья, все разъехались. А почему это тебя интересует? Думаешь, кто-нибудь опередил тебя? Проводники не знают даже, где находится то место. Ладно, я их расспрошу, когда приедут. А ты уж не стесняйся, как проголодаешься, так приходи.

— Спасибо. Ты превосходно выглядишь! — сказал он деревянным голосом. — Всегда к твоим услугам и всё прочее. Но мне хотелось бы передохнуть с дороги.

Ирина пробовала вникнуть в его состояние. Но держал себя в руках: внутри были потемки, точно в погребе.

— Понятно. Я тебе мешать не буду. И все же чем-то ты встревожен. Тебя в Каньоне Майя встретила? Утром ты старался не расспрашивать о ней, желал мне показать, что ее персона тебя не волнует. Но ты об этом думал. С Павлом у вас страшные секреты. А с ней, о чем вы говорили?

— Да так, о всяких пустяках.

Владимир кисло поглядел и зашагал к коттеджу.

Ирина обернулась вслед ему. Он выглядел совсем не так, каким был утром, – подтянутым и полным своей значимости. Она подумала, что после продолжительного пешего похода и карабканья по склону у подъемника этот апатичный вид отвыкшего от лазания Владимира может быть и от усталости. И все же, глядя на его фигуру, заключила, что надо бы связаться с Павлом.

Глава 8

Владимир шел и, как когда-то много лет назад, чувствовал спиной прямой, до мозжечка пронизывающий взгляд Ирины. Он думал, что она могла чего-то заподозрить, по-своему истолковать его туманные ответы и помешать желанию увидеть Майю. Испытывая в сердце слабость к этой женщине, он в то же время уважал ее и не хотел, чтобы она потом себя винила и страдала; поэтому, пробуя рассеять ее подозрения, старался двигаться непринужденно, как с устали ногами шебарша в траве. Но как он ни старался, походка выходила квашеная, точно не его; он сам же это чувствовал. Когда Ирина поинтересовалась его встречей с Майей, он понял, что она близка к разгадке, и, чтобы отвести ее от этой мысли, подумал в полушутку пригласить в свой номер, чего в ее глазах должно было восприниматься более естественно, так как отвечало его утренним запросам; но рассудил, что это будет чересчур бесцеремонно. Такое слово как бесцеремонность здесь никого бы не ввело в смущение, но он считал, что этот шаг может отвести его от цели, сорвать свидание и привести к непредсказуемым последствиям. Да, кое-что произошло с его сознанием. Физически он чувствовал себя отлично, хотя со стороны – прикосновение к рассеянной в Каньоне тайне, к тому, чего он ощущал, должно быть, могло выглядеть иначе, как непосильный гнет на сердце или как недомогание. И всё бы еще ничего, если бы Ирина так подумала и успокоилась на этом чувстве. Увидев двух оперативников, переминавшихся у своего автомобиля, он сделал крюк через лужайку, внутренне собрался, чтобы скрыть волнение, и, снисходительно поглядывая, подошел к ним. Судя по расхлябанному виду, эти парни были рангом ниже, не те, что встретили его у вертолета.

— Вы не меня тут караулите? Я ведь просил, чтобы никого здесь не было! Боитесь, что со мной чего-нибудь случится?

— Простите, но нам все директивы присылают из Москвы, — сказал один, который был с брелком на шее и казался побойчее. — Приказано вас охранять. Кроме вашей должности и воинского звания вы ведь...

— Понятно, VIP-персона и один из Навигаторов.

Владимир повернулся так, чтобы его видела Ирина, и продолжал изображать служебное самодовольство на лице.

— Вы знаете, что воинские звания оставлены лишь для проформы. Чего вы здесь, зачем нужна эта рутина? Я попрошу, чтоб вас убрали из-под окон. А то торчите тут как черти в этом драндулете, маленьких детей пугаете. Кому вы подчиняетесь?

Оперативники переглянулись.

— Не надо никому звонить, мы передадим это и сами.

— Ну-ну! Я похлопочу, чтоб вас не здорово ругали.

Он, походя, похлопал по горячей крыше транспортного средства и, отметив, что Ирины на лужайке уже нет, направился к коттеджу. При разговоре с ней он не солгал: сейчас ему не помешало бы и, правда, выспаться... Держа ладони на боках и сладострастно, также как под деревом, когда шли лесом, выгнувшись навстречу, Майя молча наблюдала за его реакцией. Она была на расстоянии протянутой руки и вполоборота к входу, так что он мог видеть ее тело, всё источающее нежный аромат. Жаркими глазами и полуоткрытым ртом с чувственными влажными губами она звала его к себе, трепетно и страстно подставляла свое лоно. Жалея, что он медлит, с жаждущей, много обещавшей миной, в которой было нечто большее, чем вожделение, таинственно взирала на него из скважной темноты пещеры. Но только лишь он сделал первое движение, думая обнять ее и успокоить, она переменила позу. «Нет, не сейчас. Здесь больно неудобно, камни острые. Слева от холма есть одно местечко, там глубокий мох, нет мошкары, и запах лавра. Завтра на рассвете приходи. Ты ведь тоже хочешь, знаешь, для чего это?» – порывисто прильнув, шепнула ему в ухо и исчезла. Наверно где-то сбоку здесь еще был выход, берущий несколько левее лиственного леса за холмом, в котором, как он помнил, ни девственного мха, ни лавров не было. Он был настолько поражен услышанным, что продолжал стоять на том же месте, чудесно видя все изгибы ее тела, тугие и маняще-плавные у круглых смуглых бедер, вдыхая этот аромат – похоже, запах розмарина, и чувствуя горячую волну ее дыхания. Он позабыл о времени и наслаждался этой близостью... пока в мозгу не шевельнулась мысль, что он сейчас – один в прохладном липком полумраке. Майи рядом уже не было, но в сердце силой ее страсти словно была пущена стрела, которая передала ему свой гальванический разряд. Это была не стрела сиюминутного желания, быстропроходящего от близости позыва плоти или попросту хоть мысленного искушения. То, что он испытывал, давало радостное возбуждающее чувство, чувство внутреннего единения с Каньоном, который олицетворяла собой эта девушка, с аурой всей окружающей природы. Но это было также чувство искупления своей вины, подобно труту дремлющей в его сознании, мужественного жертвенного вклада в дело, ради которого он в этот раз приехал; вклада и раскаяния. Вполне еще не понимая гамму этих чувств, он непроизвольно сделал шаг и как слепой вытянул туда, где раньше была Майя, руку. Хватаясь за потемки и пробуя поймать ноздрями ее запах, он знал одно, что страшно жаждет новой встречи, алчет обнимать и целовать ее трепещущее тело, желает так, как ничего и никого он раньше не желал. Психически он даже осязал ее. В те несколько мгновений ему безудержно хотелось, чтобы это чувство не ушло, чтобы увиденная сцена заново воскресла перед ним и продолжалась. Он не раздумывал о том, что будет завтра, если он придет сюда, как и о том, что это может скверно отразиться на дальнейшей дружбе с Павлом. В душе он знал одно, что это надо – как освежающее организм кровопускание, как обязательство перед собой и как моральное препятствие, которое он должен невзирая ни на что преодолеть. «Преодолеть, преодолеть!» – с ожесточением сказал он самому себе. Выйдя из пещеры, он плохо сознавал, что делает. И все ж, когда карабкался по косогору к шахте с лифтом, то инстинктивно старался не щадить себя, хватаясь за колючие кусты, чтобы на лице не было следов блаженства. Если бы с Ириной они встретились не на лужайке, и разговор происходил не на ходу, то он наверняка бы сразу выдал свои чувства. Он не хотел, чтоб кто-то пострадал из-за того, что не сумел чего-то там предотвратить или не посмел вмешаться. При этом ему было совершенно наплевать, сойдет ли ему завтрашняя встреча с рук, как это отразится на его карьере.

Поднявшись на второй этаж коттеджа, он прошел по коридору, постукивая по дверям, и убедился, что больше никого тут нет. Ирина, видимо, полдня ломала голову над тем, где безопаснее расположить его. Он понимал, что она хлопотала не столько от стараний угодить ему, а в основном из-за своей ответственности перед Павлом. В том номере, который она приготовила, он донага разделся. Затем, взяв полотенце, отправился в реконструированный туалетный комплекс, принял ароматизированный хвоей душ, вернулся и улегся на кровать, до пояса укрывшись простыней. Тело и без душа было юношески бодрым, он ощущал прилив такой энергии, что мог бы своротить и гору. По-видимому, это было совокупной силой, которую он получил при разговоре с Павлом возле мирта, и того жаркого огня, которым наградила его Майя. Некоторое время он упивался этим состоянием. Затем, маленько поостыв, поглядывая в потолок, он попытался отогнать все чувственные ассоциации, настроиться и размышлять спокойнее. Как это порой случается в минуту испытаний, ему подумалось, что быстро промелькнувшие со времени первого приезда сюда годы были в своем роде подготовкой к этой встрече, что на алтарь теперь придется положить не только свой служебный статус и установившуюся дружбу с Павлом, а, несомненно, что-то большее. Он видел суету вокруг Каньона и двух других аналогичных мест, крестцовую обеспокоенность у тех, кто руководствовался строчкой своей должности, и настоящую у тех, кто видел дальше своего служебного стола. Но как ни посмотри, все эти хлопоты сводилось к людям, к их убеждениям и отношениям. За исключением него никто не знал, что по сложившейся картине внешних факторов его приезд сюда был неизбежен. В такой связи было бы нелепо полагать, что его прибытия из Полинезии все ожидали, заранее наметив для него роль спускового клапана или хирургического механизма. И все же создавалось впечатление, что уготованный ему сценарий был целиком прописан в будущем и точно отражался в душе каждого. Да, с тех пор прошло как будто бы лет сорок, а не десять; но это ощущалось только здесь. Павел фигурально говорил об этом, когда упомянул о своей жизни с Майей и будничных потерях. И та готовность, с которой он пошел в то место, где в прошлом волей случая как началась другая жизнь Владимира, на свой лад подкрепляла эти рассуждения. Пусть Павел в точности не знал, что может выйти из такого посещения, но в принципе догадывался, что это может повлиять на состояние обоих и в должной мере отразиться на дальнейшем. Из этих рассуждений выходило, что все, включая самого его, вели себя согласно некоторой логике, основанной на точном знании характеров и склонностей друг друга. Но это не могло быть полностью рациональным поведением, никто из четверых до глубины не отдавал себе отчета в своих действиях, а руководствовался чувством или, может быть, спонтанным восприятием событий. И если это так, выходит, что Каньон по-прежнему работал, но его сила проявлялась преимущественно в тех, кто некогда бывал здесь и горел желанием помочь, в не очерствевших душах тех, чьи представления и память имели расхождения с реальностью. А чтобы всколыхнуть всю эту дремлющую матрицу природы, чтобы ее импульсы дошли до всех, требовались «потрясение основ» и жертва. Вопрос о жертве, то есть – кто на этот раз ей станет, был проблематичным. Он не считал, что в прошлом стал здесь чем-то вроде агнца. Да, жертвенность в его последующих действиях была, но это было целесообразным и оправданным. Пытаясь не вдаваться в область отвлеченных рассуждений, он наряду с тем понимал, куда его ведет дорожка завтрашнего раннего свидания, притом, что его чувство к Майе в обычном смысле слова не было таким уж неожиданным, физически она ему и раньше нравилась. Нравилась в том смысле, как это умеют делать одним взглядом симпатичные молоденькие девушки. Ирина с ее царской властной статью была более рассудочна как Мойра Клото, как перевитая акантом Книга жизни и в размышлениях о Майе не заслоняла это чувство. И все-таки в контексте отношений всех троих, да и его служебно-внутренней причастности к судьбе Каньона, суть происходящего, как виделось, была не столько в нем самом, как в этой девушке. Павел нерасчетливо, но мог предвидеть тот или иной исход, такой житейский поворот, который позволял ему, хотя бы в своем собственном сознании, выполнить такое, на что он не решался в жизни, исход, который он уже не раз проигрывал в своем уме. Для Майи это было жертвенным венцом, для Павла – как освобождение из плена... Логически дойдя до этого момента в своих рассуждениях, Владимир усомнился. Ему подумалось, что так не может быть в реальности, что это может иметь место только в виртуальных построениях – в воображении у Майи или же сейчас в его воспламененном встречей с ней мозгу. Попробовав представить ее образ, он вдруг ощутил ее так выпукло и четко, словно бы она стояла прямо у кровати. Он видел млевшую истому на ее лице, как она смотрит на него и держит палец возле своих губ, предупреждая, чтобы он молчал, чтоб любовался ей, томился, предвкушая наслаждение, и слушал.

Зажмурившись, он отогнал упрямое видение, рывком откинул простыню, поднялся и шагнул к окну... Местное начальство все же вняло его просьбе: служебного автомобиля с неусыпной стражей на лужайке больше не было. Это облегчало завтрашнюю вылазку. Наверное, они бы страшно удивились, если бы увидели его в такую рань, подняли тревогу, стали бы названивать во все концы, и началась бы должностная паника. Подоконник был пониже пояса, но перед коттеджем никаких сооружений не было, так что за свой голый торс, что тот кого-нибудь повергнет в шок, он не опасался. Почти у горизонта, за окаёмкой гладко кошеной лужайки и за другим плато реяли под небом пики гор с сидящими меж склонов облаками. А много ближе зеленел Каньон: как спящая красавица под изумрудным покрывалом. И этот сон он должен был своим эпическим вмешательством нарушить.

Идти к Ирине не хотелось. Думая найти внизу что-нибудь съестное, он оделся и спустился в холл. Год назад все шестеро встречались в церемонном зале одного из двух коттеджей по соседству, где все было обставлено в картезианском стиле. А здесь все то, что можно было передвинуть, было «гармонично» переставлено: Ирина, видимо, считала, что так лучше; а Майе было все равно, наверное, она сюда не заходила даже: это была не ее стихия. В шкафе оказался завалявшийся пакетик молотого кофе и упаковка с мюсли, а в холодильнике он обнаружил еще съедобное пастеризованное молоко в бутылке. Подумав, что от кофе лучше отказаться, чтобы лучше выспаться, на полке он нашел стакан и сел за стол с бутылкой молока и высушенной фито-смесью. Пища не была такой, чтобы разом приглушить все мысли, мозг продолжал работать в том же направлении. И отпивая из стакана молоко, он мысленно ощупывал себя. Ни до, ни после знаменательного приключения в Каньоне он предпочитал не заниматься въедливым самоанализом. Но если попытаться это сделать, то он бы мог сказать себе, что на протяжении неимоверно быстро пролетевших лет, за пропуском распавшегося брака, и в его личной жизни и в карьере, даже, несмотря на перемену внешних обстоятельств, все складывалось равным образом благоприятно. В прошлом, во время первого приезда в эту местность, для всех знакомых числясь банковским работником, он состоял в оперативном штате той наблюдающей за населением и без конца меняющей свои названия организации, которая теперь была сокращена до минимума и занималась преимущественно малообъяснимыми явлениями земного или внешнего происхождения. Сыскной и наблюдательный характер основной работы нравился ему, хотя нередко возникало чувство двойственности, подобное тому, что он копает яму для кого-то под своим же домом. Поэтому, когда они на пару с Павлом побывали в этом любопытном месте в глубине Каньона, и после все отметили, что в «результате» в нем произошел переворот, он сам ничуть не поразился, не ощутил, что в нем чего-то круто повернулось. Но самому себе сейчас он мог сказать: внутри осталось ощущение того, что его тогда коснулась Божья длань; коснулась и полностью лишила тщеславной пелены перед глазами. Теперь его оперативные способности и знания служили новому порядку, основанному на большей толерантности, веротерпимости и искренней заинтересованности в том, что можно было бы назвать «духовным ростом населения». Кому-то в этом старом штампе виделась прикрытая ирония, которая прискорбно отражала обстоятельства. И все-таки во всех правительственных сферах такое направление неукоснительно поддерживалось. А то содействие, которое он оказал сторонникам реформ при набиравших обороты преобразованиях, выдвинули его на руководящий и почетный пост. Нельзя сказать, что веских изменений не было. Благодаря предпринятым усилиям по части просвещения, а также росту экономики и изменению судебно-правовой системы грубые насилия почти что прекратились. Жульничество и воровство как противоестественные нормы поведения были изжиты, а если кто-нибудь по неосторожности все же причинял ущерб свои соседям, то возмещал его без долгих проволочек. Но и такие случаи происходили редко: зависти от социального неравенства не стало, а к небольшим проступкам от врожденной глупости чаще проявляли снисхождение. Не то, чтоб все нововведения происходили гладко, и все-таки совместными усилиями добиться социальных сдвигов удавалось. По части внешних перемен все было хорошо, если б человеческое общество от сытости и полной безмятежности ни отупело. Да, все маленькие страсти и тот дух, который управлял поступками людей, как спрятались под декоративный аккуратный коврик с херувимами. И этот коврик многим нравился, по-своему устраивал. С тревогой отмечая это, он до сих пор считал, что на просвещенном слое населения из тех, кого он лично знал, как и на нем самом, общественный упадок мало отразился. Но он, скорее всего, заблуждался. Истинной природе человека, впавшей в летаргию, и его рассудку нужен был толчок. Владимир знал, что он отнюдь не одинок в своих пессимистических прогнозах. А то, что большинство владело куда меньшей информацией, чем он, усиливало у него потребность лично что-то сделать. Все вместе взятое, включая проведенную инспекцию двух аналогичных зон, даже без учета его нынешних обязанностей, внутренне вело его опять к Каньону, буквально – к тому месту, с которого все началось. Он думал, что если эта зона действительно взаимодействует с двумя другими, то, изменив чего-то здесь, может быть, удастся приостановить процесс дряхления везде. Логически посылки рассуждений были верными. Хотя за их последовательным осуществлением угадывался взрыв эмоций как у мартышки перед зеркалом и, вероятно, что-то наподобие грехопадения. Короче, надо было выбирать: то ли полный синкретизм до безразличия, то ли вера в тотемизм на очередном витке спирали и вдумчивая конвергенция с природой, переосмысление технологических приоритетов в том, что называлось ноосферой. В теории всё обстояло так. Но это были рассуждения, к практическим делам они пока не приводили.

Не досыта перекусив бутылкой молока и мюсли, он почему-то мало удивился, когда услышал, как открылась дверь.

— Я так и думала, что ты поленишься придти и станешь рыскать по сусекам! — войдя, произнесла Ирина с укоризной. — Не возражаешь, если я немного посижу с тобой? Раньше времени приехала та женщина, которая следит здесь за порядком. Так, по личным обстоятельствам, со своим супругом что-то там не поделила. Я попросила, чтобы она присмотрела за детьми.

— Насколько помню, ты когда-то и сама приехала сюда по личным обстоятельствам, — с приятельской иронией сказал Владимир.

Ирина не ответила на эту шпильку и присела. Она переменила пляжный сарафан на бледно-кремовое платье с дельтовидным вырезом, надела ожерелье из красивых мелких камушков и выглядела более солидно. Пока она с тоской взирала на остатки его ужина и говорила, что в холодильнике должно быть еще мясо, он изучал украшенное ожерельем декольте.

— Добро – из местных горных залежей?

— Ага. Когда-то вместе с Александром ты собирался пригласить меня потанцевать, вот я и нарядилась.

— Это Александр хотел. И предполагалось, что без платья.

— Тебе, чего, и, правда, хочется, чтоб я разделась? или это снова твой сарказм?

— Ну, не пойми меня превратно. Но в этом что-то есть. Я не имел в виду физическую наготу. Ведь согласись, Каньон снимает маски.

— Маски лицемерия? Да, я поняла. Тогда мы все тут были в этих масках.

Владимир продолжал разглядывать ее фигуру.

— Но понемногу эту трудность удалось преодолеть. Хотя вы с Майей так до конца ни перед кем не обнажились.

— Это, что, намек? или тоже в переносном смысле? Второй раз говоришь о сексе. Но ты ведь не со мной заняться этим хочешь. В твоих глазах маячит Майя.

Поглядывая в сторону, он сделал паузу, не зная, стоит ли сказать о том, чего хоть как-то сможет оправдать его поступок.

— Вам, женщинам, обычно нравится, когда вас раздевают взглядом. Когда мы шли по лесу к их убежищу, Майя предложила мне развлечься. Так, якобы для испытания моих моральных качеств, в шутку.

Ирина не показывала вида, что чего-то поняла.

— Не переживай. Ты далеко не первый, с кем она так шутит.

— Обыгрывала на других, чего хотела, чтоб с ней сделал Павел?

— Да, они ей были вовсе не нужны. Она ждала, когда...

Покручивая в пальцах камни ожерелья на груди, Ирина тонко улыбнулась и замялась. Владимир видел кисть ее руки, перебиравшей точно четки ониксы и сердолики, и думал, сможет ли когда-нибудь быть так же откровенным с этой женщиной. Да и зачет ли еще она сама, такая гордая и проницательная, потом с ним разговаривать? Он видел, что она интуитивно догадалась о причине его состояния, и желал понять, зачем она пришла, принарядившись как на бал: то ли, чтобы выведать побольше, то ли, чтобы помешать его свиданию и предложить себя взамен своей подруги.

— Насколько понимаю, твой приход, в конечном счете, связан с Майей. А все до этого было преамбулой?

— Пока не знаю.

— Пока? В каком значении пока? Ты ждешь еще кого-нибудь? Не буду приглашать тебя подняться в номер, а то ты чего доброго неправильно поймешь.

Ирина откровенно посмотрела через стол.

— Не беспокойся, я пойму как надо. Ты не замечаешь, что начал бряцать теми прибаутками, которые когда-то отпускал здесь? Вы с Александром поровну делили их, аж тошно становилось. Когда мы говорили на лужайке, ты сказал, что будто бы намного больше лет прошло с тех пор. Может быть, и так; мера времени у каждого своя. Хотя не знаю, как объяснить тогда, что мы за этот срок почти не изменились. Я имею в виду тех, кто постоянно проживал тут, не исключая и тебя, хотя ты здесь бывал наездами.

— Может, потому что вся другая жизнь прошла у нас в воображении?

— Ого! Думаешь, все только сон, иллюзия, как сказано в веданте? Но это ничего, мне по душе, что ты пытаешься найти ответ. В Каньоне это может быть: выходит, он еще работает. По-моему, ты тоже очень мало изменился, как вернулся. Знаешь, я решила не тревожить Павла по поводу того, что ты задумал. Возможно, у тебя это само пройдет.

— Ты знаешь, чего я задумал?

— А ты считаешь, что твое сознание как вещь в себе непостижимо? Я знаю Майю, знаю Павла, знаю ваше общее стремление исправить ситуацию, чтобы возродить Каньон в том виде, каким он был когда-то.

Сказав это, Ирина отвела глаза. Владимиру послышалось скупое многоточие в последней фразе.

— Разве ты саму себя не причисляешь к этому числу, не хочешь, чтобы было все по-прежнему?

— Ну, отчего же? Причисляю, я тоже этого хочу. Да ведь смотря, как понимать это по-прежнему. Когда мы раньше жили тут, понятно, что могло перемениться. А что теперь?.. Ты не боишься, что после всё опять пойдет по кругу, и чья-то жертва может оказаться бесполезной?

В голосе се опять послышалось скупое многоточие.

— Ну, почему же бесполезной? Надеюсь, это будет все же восходящая спираль или циклоида. Но что ты разумеешь, говоря о жертве? Ты же понимаешь, что жертвенность может быть заключена в самом поступке, необязательно, что жертвой станет человек. Помню, мы однажды обсуждали это, когда смотрели у ручья на ланей.

Упоминание о ланях сдвигало вектор разговора, было интересно, клюнет ли она на это.

— В самом поступке? Думаешь, твоей или еще чьей-то субъективной явью все и ограничится? Да, когда-то в жертву приносили себя здесь животные. Может быть, воздействие Каньона на людей, вся его жизнь и сохранялись за счет перетекания природных сил.

Владимир сам дал повод к запрещенной теме, со стороны Ирина это была неслучайная обмолвка.

— Допустим, что за счет перетекания. Но этого ведь больше нет? Люди сюда сами кое-что вносили, поэтому и видели как в негативном отпечатке то, чего хотели. О субъективной яви ты ведь неспроста упомянула? Признайся, разве то, чего ты говоришь об этой жертве, обо мне, о Майе и о Павле – не было до этого в твоем сознании? По-моему, вы все хотите одного. Для вас троих дело по большому счету не столько в обществе, как в ваших личных отношениях. В ваших связях, в жизни здесь и в субъективном отношении к объекту под названием Каньон.

Ирина хмыкнула, поглядывая в стол.

— Ну да. Ведь ты специалист по тайнам! А кто не хочет обладать всей тайной целиком, чтоб та раскрылась перед ним... ну, как Майя перед Павлом?

Она сказала это с терпкой нотой в интонации, но с огоньком в глазах, как радуясь и сожалея, что она не Майя.

— Ты, случаем, не на себя тут намекаешь? Может быть, ты видишь в чем-то свою упреждающую роль, но прямо не решаешься признаться?

Владимир попытался ретушировать вопрос невинным выражением лица, однако видел, что его отлично поняли.

— Неважно, на кого я намекаю! Иначе говоря, всё, что ты сказал, было уж до этого в моем сознании? Ну, вроде как патологический симптом внутренней неудовлетворенности. Ты уж говорил об этом, не уклоняйся от ответа!

— Ответы не всегда бывают нам приятны.

Ирина чуть заметно покраснела, но не опускала глаз.

— Нет, если это допустить, тогда – тупик, так будет продолжаться без конца!

Припоминая, что когда-то делал так, чтобы собраться с мыслями, Владимир устремил взгляд сквозь ее фигуру, в бесконечность. Надо было выстоять и удержаться, хотя он знал, с Ириной этот фокус не пройдет.

— Хочу, чтобы ты верно поняла меня. Знаешь, по дороге к тому месту, где мы нынче были с Павлом, произрастают тисы, отчасти их кусты срослись и образуют лабиринты. Когда идешь меж них, то, кажется, что дальше хода нет, что зря блуждал и надо поворачивать обратно. Но тут перед глазами открывается проход... Сегодня, когда мы шли туда, я в первый раз подумал, что это место так сакрально, может, еще потому, что те, кто раньше там бывал, не доходили до конца и разворачивались.

— Думаешь, что все так поступали?

— Ну, ты говорила, что проводники туда не ходят. А я вот думаю, что они раньше побывали там, да уходили с полпути. Ведь их иначе инструктируют – упростить пребывание паломников, чтобы те уехали отсюда с легким сердцем, без вопросов.

Лицо Ирины выражало абсолютное спокойствие. Это означало, что она немного нервничает.

— Спасибо за такую притчу, красивую и миролюбивую. Я понимаю, ты рассказал ее, чтоб не говорить о том, чего задумал. Но жизнь не так миролюбива, как хотелось бы. Знаешь, Павел по привычке еще бродит со своим ружьем по зарослям. Да, лани больше не приходят на то место, где он раньше убивал их. Но он, похоже, верит, что когда-нибудь одна из самок вновь придет туда, чтобы отдаться.

— Чтобы отдаться?

— Ну, я просто так сказала, в более широком смысле.

— Просто так ты ничего не говоришь. Странно, мне он ничего не говорил об этом. И что, он думает, что после этого чего-то переменится?

— Не знаю, что он думает. Мне он тоже ничего не говорил. Но я однажды видела его с ружьем и видела, как он прицелился...

— Он был вместе с Майей?

— Нет, один. Я его с обрыва видела, неподалеку от подъемника. С детьми там по тропе гуляла.

Владимир повторил, чего она сказала, про себя и заключил, что она почти призналась в своих чувствах.

— Скажи по правде, ты еще ревнуешь его к Майе?

— Нет.

— Нет? Ну да, со стороны у вас вполне уравновешенный любовный треугольник. Но неужели вам обеим все равно, с кем он нынче тешится в постели, и вы не представляете это себе во всех чувствительных деталях?

Ирина посмотрела так, словно эта фраза ее не касалось.

— Во-первых, он не тешится, это несколько иначе происходит. Мы с ним общаемся и после в своем чувстве забываемся. Ну, как-то так... А во-вторых, коль хочешь знать, чужие ласки в бабах разжигают страсть. Нет, ревность поначалу все-таки была. Сейчас нас всех роднит чего-то большее.

— Чего-то большее? Ты так незатейливо сказала это!

Момент был подходящий. Владимир думал, как прошибить броню ее гордыни. Ирина нравилась ему такой, какой была, дипломатичной и расчетливо-разумной. И все же было неприятно, что его тут держат за болвана.

— Чего-то большее – та эйфория, которую вы получаете от своей близости к Каньону? чувство своей исключительности и ощущения многообразия природы, словно это вы и есть? И Майя хочет это равновесие нарушить? Павел говорит, что между ними возникают сложности. Убить какую-нибудь жертвенную лань, чтобы все опять пошло как раньше? Прости, по-моему, вы втайне все хотите одного!

Ирина опустила взгляд.

— Майя говорит, что все равно останется в Каньоне, даже если и уедет. Она имеет в виду... ну, что ее душа останется с природой, с Павлом или без.

Чувствуя, что в мыслях падает к ее ногам, что если будет слушать ее голос, то может выполнить, чего б она не пожелала, Владимир не сдержался. Ему было плевать, чего она подумает.

— С Павлом или без? Не думаю, что ей так безразлично это! По существу вопрос понятен. Но с этим ведь потом придется жить.

Ирина снова начала перебирать нанизанные камни на груди. Словно бы всё взвесив про себя, она откинулась на спинку стула и из-под ресниц взглянула.

— В ответ на эту твою притчу о зеленом лабиринте я тоже кое-что хочу сказать. Знаешь, в том далеком прошлом тебя никто не осудил бы, если бы ты отказался идти с Павлом и поступил бы так, как представлял себе это тогда, как тебе предписывал твой долг. Но ты ведь знаешь, для чего приехал в этот раз. Если думаешь, что твой поступок что-нибудь изменит, то поступай, как ты решил.

Она помедлила, покручивая свои камушки, и собралась подняться.

— Пожалуй, после нынешней прогулки с Павлом в тебе и впрямь чего-то изменилось. Я узнаю в тебе того, каким ты раньше был, но и улавливаю что-то новое. Просто я хотела убедиться в этом, посмотреть, поэтому пришла.

Пытаясь угадать, скажет ли она еще чего-то, Владимир взглядом провожал ее шикарную фигуру на высоких каблуках. Время, чтоб остановить ее, сказать одно лишь слово, чтобы она дольше задержалась, еще было. На миг ему представилось, как она станет обнажаться. Как Майя перед Павлом? Ну и ну!.. Она шла величаво, независимо, с каждым шагом увеличивая пропасть между ними, и знала, что он смотрит на нее.

— И что, ты так вот и уйдешь?

— Ну почему? Знаешь, если бы ты все же пригласил меня в свой номер, то я бы согласилась, — шутливо обернулась она перед дверью и, засмеявшись, вышла.

«Если бы я пригласил ее, то этой бы интрижкой все и кончилось!» – подумал он, через минуту тоже встал из-за стола и лесенкой стал подниматься в свою комнату. Рассудочных сомнений больше не было. Он помнил, что сказала или не сказала, видимо, надеясь, что он догадается, эта обаятельная женщина. Могло сложиться впечатление, что она до мелочей продумала весь разговор, хотя едва ли это был коварный умысел. Должно быть, еще до его приезда так было начертано в ее сознании, должно быть, так подсказывала всем троим природа, среди которой они жили и с которой прочно породнились. Все трое что-то знали, ходили с этим грузом, тяготились и хотели от него избавиться... Буковая лесенка кружилась, поднимая его вверх над материальным первым этажом и субъективно – над самим собой, как надо всем пространством, что звалось Каньоном. Он шел и видел себя старцем, заново окрепшим и помолодевшим. Перед глазами пламенел восход и, обагренная горячими лучами, из глубины сознания на него самоотверженно смотрела Майя.

Глава 9

Ближе к вечеру Павел находился в ближайшем из своих лесных убежищ, в той самодельной, неприметной меж деревьев хижине, где через неделю, поровну деля его с Ириной, властвовала Майя. Сидя за столом, наждачной мелкой шкуркой, навернутой на карандаш, он доводил до совершенства фигурки трех розово-коричневатых гномиков, вырезанных из одного бруска распиленного бука. Рисунок дерева и грязь, налипшая от рук, делали всех трех похожими на кармелитов или медных рудокопов, сосланных на каторжные штольни за провинности. Грязь после можно было соскоблить. Но он считал, что это будет лишним: девушка потом хотела их раскрасить, любовно освятить как обереги и в подновленном виде расставить по углам жилища. Один из гномиков был в заостренной, узлом свисавшей на макушке шапке, в морщинящих гармошкой чёботах на каблуках, а в кулаке держал свернутый рулоном свиток. Другой был в плоской шляпе, украшенной на тулье выгнутым пером, в вышитом камзоле и с прижатой к туловищу чашей, в которой, будь она на солнце, радужно поблескивали бы драгоценности, сделанные из измельченных створчатых ракушек. Шляпа третьего была широкопола и слегка пропеллером как у гриба, на этом человечке был просторный плащ, подкованные скрешни – сапоги без голенищ, и в согнутой руке – копье с витым, как жезл, древком. Павел сделал все фигурки разными и наделил их теми атрибутами, как ему подсказывало воображение. Когда он что-то мастерил, с виду, целиком уйдя в свое занятие, то его пальцы, более привычные к простым хозяйственным делам, становились гибкими, дерево в них делалось податливым как воск, и он не замечал, как продвигается работа. Происходило это бессознательно, отделка требовала ювелирной точности, но не поглощала полностью всего внимания. Параллельно со своим столярным хобби он мог размышлять о том, что уже было сделано в Каньоне, что есть или еще только предстоит. Руки продолжали кропотливо двигаться и, если Майя в это время где-нибудь гуляла, работа не мешала мыслям. Второй лесной приют, который он соорудил у озера и где через неделю жил с Ириной, хотя и находился много дальше, но уже не был до того уединенным как когда-то. Из-за соседства скал почва там была не так податлива, а места для постройки, когда он стал прикидывать, где ее поставить, оказалось меньше. И в результате пришлось соорудить ее невдалеке от пешего маршрута. Вокруг по шесть раз на день сновали со своими гидами туристы. И хотя проводники им говорили, чтоб они вели себя поделикатнее, от щегольства и любопытства люди не удержавшись, близко подходили к окнам со своей любительской аппаратурой, думая запечатлеть, чего внутри. И уносили ноги только после встречи с разъяренной, являвшейся пред ними как богиня в облаке Ириной. Но, несмотря на эти мелочи, ей нравилось бывать там: озеро и окружающие скалы, как она считала, давали для души «возвышенный покой» и плюс к тому она всегда была «на людях». Привычка скрытно доминировать, все контролировать и повелевать в ней не пропала, спряталась как ручеек под камень и все еще давала себя знать. Павел думал о своей двойной семейной жизни как о вынужденной, но в основном приятной ипостаси. И Майя, и Ирина, каждая по-своему, скрашивали быт и нравились ему. Приобретенные различия в манере поведения и шероховатости характеров в них понемногу сгладились, даже внешние черты от долгого общения притерлись, сделались подобными как у родных сестер. И все-таки, прожив тут много лет, они так и остались совершенно разными. Со стороны казалось, что их физический союз был примитивно прост: когда была потребность, он пользовался своим правом выбора, охотно и без долгих ухищрений ублажал обеих. Но даже при рождении детей он затруднялся, как определить их отношения. Любовь в банальном смысле или неформальный брак были слишком узкими понятиями, чтобы точно передать, что всех троих объединяло и роднило. Когда-то разрешив им поселиться здесь, он не ошибся. При разности своих натур обе прижились на этой заповедной территории и сделались его ближайшими помощницами. Пол добавлял в их отношения свою изюминку, как говорила Майя, но не доминировал над разумом, не заслонял собой ту самую идею, ради которой он однажды начал свое дело. Все было замечательно, если б не события последних лет, когда он начал понимать, что его блестящая идея в своей основе дала трещину. Трещина была фундаментальной. Немалый вклад сюда вносил возникший в обществе застой, что отражалось на душеном равновесии и настроениях. И все же больше, как он думал, дело было в личных отношениях, в установившемся в сознании незыблемом покое, который от него словно бы передавался окружающей среде, утратившей свою потенцию. Когда он слушал рассудительные речи сидевшей вместе с ним у озера Ирины или наблюдал причудливые, зажигавшие проделки Майи, желавшей каждый день продемонстрировать чего-то новенькое, ему казалось, что он получал от этого достаточный прилив энергии, чтобы продолжать свою работу. Оба ее полюса друг друга дополняли и уравновешивали ум. Но как он вскоре убедился, это была не сама энергия, а ее видимость и любование собой как перед зеркалом. Поочередно проживая и общаясь с каждой из своих любовниц, он был как маятник меж неусыпными страстями и покоем. Если в первом из убежищ Ирина ненароком сеяла своими репликами или замечаниями сомнения в его душе, он знал, что встреча с Майей все незначительные колебания развеет. В итоге это порождало гибельную безмятежность, ту успокоенность, которой он всегда чурался; жизнь всех троих лишь издали могла бы показаться гармоничной. Каждый это понимал по-своему, то есть сообразно своим устремлениям, и на свой лад хотел исправить. Девушек влекла материальная основа жизни, дети наполняли ее смыслом, а чувство близости к природе, духовной и телесной близости к нему – давало внутреннее упоение и упование на то, что так и будет продолжаться, никогда не кончится. Но, проведя здесь эти годы и наблюдая за реакцией природы, они помалу научились делать выводы и постепенно стали чувствовать, что даже при взаимопонимании и общем сходстве настроений, устойчивый покой влечет жизнь в ту же сторону, куда уже скатилось общество, к чахлому, бесцветному существованию. Ирина была более рациональна, остро поглядывала вдаль и размышляла. А Майя своей неуемной страстью пыталась эти отношения разнообразить: чтобы угодить ему и показать, что ничего не изменилось, передавала то, что видела, в своих рисунках, внося в них элемент перспективы и фантазии. Но и она со временем как будто стала понимать, что очарование многообразием и внешней привлекательностью, к чему так восприимчивы глаза, стоит их закрыть, как пропадает. Павел часто видел ее обольстительное тело, всегда сквозисто чем-нибудь прикрытое, чувствовал влечение, переполнявшее рассудок... и отвращение к себе за то, что, временно забывшись в формах этой плоти, он убивает в себе тот свободный дух, который наполнял его решимостью, и, как он прежде, может быть, преувеличенно считал, передавался от него Каньону; и восприимчивая сильва это возвращала. Но и относится к этой девушке только лишь как к пылкой самке, всегда готовой с ним совокупиться в какой-нибудь оригинальной позе, он не мог. Это унижало его в собственных глазах, противоречило его идее о богоподобной сущности людей. (В целом он почти расстался с этой догмой, считая наделенность таким даром нетипичным; но и опускаться снова в гумус тоже не хотелось). Вдобавок ее шалость пробуждала глупую мистическую ревность: Майя представала перед ним и подставляла себя словно бы не так ему, а сразу же всему Каньону. Он не винил ее, возможно, она это делала полусознательно, по-своему желая что-то изменить в их отношениях. А эти отношения настолько тесно здесь переплетались с окружающей природой, что он нет-нет и у себя угадывал грубые животные порывы, которые потом, когда он вспоминал себя, казались омерзительными. Но в импульсивной внутренней основе своего желания Майя поступала верно: без сокровенной жертвы, душевных взлетов и падений, в жизни, как известно, ничего не совершается. Тот умственный застой, в котором находилось общество, был как обратной стороной медали дремлющих инстинктов и выглядел не менее их отвратительно. И где-то между тем и этим, между горячим и холодным, находилась истина. Павел думал, что приезд Владимира со всей его убийственно красноречивой информацией и долгосрочными прогнозами сам по себе не может ничему помочь. Но то, что ему в этот раз приспичило сходить на место силы, приводило к мысли, что либо он по возвращению из Полинезии засомневался, воспринимает изменения в своем сознании как некую мистификацию, которой он по малодушию поддался; либо думает каким-то образом воздействовать на ситуацию за счет приобретенной там энергии и в русле своих полномочий. Практически его желанием могло руководить и то и это. Главное, что внутренне он был уже готов к тому поступку, который в его представлении должен что-то изменить. По отношению к его персоне были и другие размышления, связанные с прошлым, которое нет-нет проскальзывало в его поведении... Павел знал, что должен больше доверять тому, кого считал теперь своим приятелем. Он знал это, досадовал, но все равно не смог сказать всего, что было в мыслях. Он полагал, не следует так делать; не следует, чтобы не вызвать ложных колебаний, рассудочных оценок или промедления: как бы то ни было Владимир должен поступить, как ему подсказывает собственное чувство, сердце. Да, он до сих пор не верил, что много лет назад вернулся из-под миртового дерева совсем другим. Выходит, точно также он мог не заметить и на этот раз каких-либо весомых перемен в своем сознании. Так что их сегодняшний поход с учетом нынешнего положения Владимира сам по себе мог оказаться жертвой.

Думая о том, куда запропастилась Майя, он завершил отделывать последнюю фигурку, выстроил всех гномов в ряд, встал из-за стола и поглядел на свое рукоделие. В сумерках казалось, что получилось и не так уж плохо. Освещение в обеих хижинах было автономным, от аккумулятора, который раз в неделю надо было в рюкзаке носить наверх, на подзарядку, что походило на сизифов труд. Можно было обойтись и так, но он эту гимнастику – проделывал, не позволяя разгуляться лени. Чтобы подравнять свою отпущенную бороду он пользовался ножницами и безопасной бритвой. Пища тоже не разогревалась, для пропитания хватало овощей и полуфабрикатов. В общем, освещение в обоих домиках требовалось только для создания уюта, внешнего комфорта. Ради экономии он не стал включать конический плафон с ввинченной светодиодной лампой, смел со стола в совок древесную пыльцу, выбросил ее в ведро у двери и, разогнувшись, вроде бы услышал на поляне за стеной шаги. Майя могла двигаться как тень бесшумно, если этого хотела. Но иногда ей приходило в голову сделать в точности наоборот. Упрямством это не было. Как надо и не надо что-то делать, ей подсказывало чувство, все больше проступающее в ее лесных повадках. Днем от безделья он мог заниматься чем-нибудь, но вечерами с жадностью нетерпеливо ожидал ее прихода. Когда она входила, чаще по-кошачьи крадучись, дом сразу наполнялся запахами диких трав, и от ее не чересчур обремененного одеждой тела в их тесной горенке как будто делалось светлее.

Она вошла, поцеловала его в губы и сделала почетный променаж вокруг стола, покачиваясь в талии, на голых стопах, как лампада в сумраке.

— Смотрю, ты все уже доделал? Знаешь, я решила, что не буду их раскрашивать, так натуральнее. А то, как в магазине. Милые ребятки! Ты не считаешь, что эти трое на волхвов похожи?.. Ладно, я не буду обижать вас!

Она чего-то пошептала над фигурками, взяла их со столешницы и, вызывающе сверкая бедрами, расположила гномиков по разным сторонам жилища. Того, кто в заостренной шапке поставила на подоконник, гномика в камзоле – над постелью и третьего, с копьем, у двери, на одежной полке. Затем на цыпочках прошла к тахте, легла и повернулась на бок.

— Ну вот. Если ты меня еще не хочешь, давай поговорим как люди.

Поглядывая на нее, Павел сел на стул напротив.

— Ты где-то пропадала целый день...

Майя усмехнулась.

— Пробую не надоесть тебе своим мельканием!

— Ты хоть чего-то ела?

— Думаешь, я одним воздухом питаюсь? Природа меня жалует, пока что кормит разными дарами.

— По запаху можно заключить, что ты ходила на Лавандовый ручей. Тебе хотелось посмотреть, когда мы будем возвращаться? Догадываюсь, откуда ты на нас смотрела. Оттуда запросто сорваться можно, я уже не раз предупреждал тебя. Ты после видела Владимира?

— Да, видела. Я потом спустилась, он проходил перед пещерой. Не знаю, как ты сам себя теперь оцениваешь. Ну, а ему так кажется, что он опять ни чуточки не изменился.

— Я сам? Да, на двух людей мирт должен действовать по-разному. Я допускаю, что и сам мог оказаться под влиянием природных эманаций. Если ты об этом говоришь, выходит, что-нибудь заметила?

— Пока что нет.

— А что Владимир? Ты его пыталась искусить или вы о жизни разговаривали?

— Пыталась. Ну и что? Ты думаешь, что он способен что-то сделать? Ну, то есть кроме ваших бесконечных разговоров смог бы чем-нибудь практически помочь, пожертвовать своим служебным положением, допустим?

— Не знаю. Он мне сказал, что ничего не ощутил, пока мы там стояли. А как ты представляешь себе эту жертву? Чего должно произойти, чтобы заставить местную природу вновь ожить настолько, чтобы это повлияло на людей? Есть ли вообще такая власть у тех, кто здесь живет, не говоря уж о приезжих? Ну, Владимир, правда, не совсем приезжий, хоть и наведывается по делам, но он почти как свой здесь. Чего ты улыбаешься? Я вовсе не хочу сказать, что следует смириться с этим положением, просто я не убежден...

Майя сделала строптивое движение рукой, как разгоняя сумрак; другая была согнута в локте, ладонью подпирала окутанные волосами голову и шею.

— Ты не убежден? Ты, как всегда, крохотку лукавишь, милый! Природа не менялась, это в нас не так чего-то, – генетика, привычка рассуждать определенным образом, не знаю, что еще. Ну, мы что-то сделаем по-своему. А как она откликнется на это – вот загадка! Сразу все равно ведь ничего не поменяется.

Павел ухмыльнулся в бороду: он думал, что научился понимать меж слов, когда она чего-то пропускала.

— Ну да, кто-то сделает плотину, проведет арык, а воду будут пить уже другие. Тебе, чего, немножко жаль, что результаты выявятся позже, что ты, возможно, что не доживешь до этого?

— Да, но лишь немножко. Я все же думаю, что доживу, — покручивала пальцем волосы, ответила она.

— Хотелось бы надеяться, что это от тебя зависит. И все же, почему тебе охота было нас увидеть, когда мы возвращались?

Майя зыркнула блестящими глазами на него.

— Понятно, чтобы сделать выводы. Скажи, зачем Владимиру занетерпелось посетить то место? Наверное, так было надо для его души. У него на это свои счеты. А ты надеешься увидеть лань, которая приносит себя в жертву. Разве нет?

Не заостряя ни на чем внимания, Павел машинально проводил глазами по ее фигуре. Он знал, что это вызывает у нее истому. Наверно думая о том, чем это кончится, она с игривым выражением следила за его глазами.

— Ну, если говорить о состоянии Каньона, том динамичном равновесии, которое когда-то было здесь, то эта жертвенность могла бы послужить приметой изменений, — не поддаваясь на ее приманку, произнес он.

— Приметой? Они сознательно лишали себя жизни. Как можно говорить, что это может быть приметой? Приметы – это то, чего я вижу иногда, они летучи и бескровны.

Павел перестал дразнить ее своим бесстрастным взглядом и сосредоточился на перекрестье ног, голени и стопы были поцарапаны.

— Ты побывала в золотарнике? что, видела сатиров?

— Да. Опять троих. Скажи, а чем ты сам бы мог пожертвовать? Ну, так, чтоб не совсем расстаться с жизнью. Ведь отказаться от чего-то это все равно, что прежнего себя убить. Так в умных книгах пишут.

— Не знаю, где ты прочитала это. Надеюсь, не в общественных сетях. Нет, жертва это – не убийство. А почему ты спрашиваешь, что тебя тревожит? Разве ты не знаешь, что я хочу во что бы то ни стало возродить Каньон?

— Во что бы то ни стало? Не льсти себе. Ты деликатен и предусмотрителен. Во что бы то ни стало ты ничего не станешь делать.

Она сложила пальцы в трубку, приставила к лицу и поглядела.

— Но это место, где вы нынче были, могло ведь повлиять и на тебя?

— Могло. Ты думаешь, я изменился?

— Не знаю. По крайней мере, я не вижу.

Майя на секунду развернулась, приподняла глаза к рисунку с ланью на стене.

— Давным-давно, когда я тебе это показала, ты ведь вспомнил о своих родителях, погибших при ударе, еще о своем одиночестве... но думаю, не только. Наверно ты тогда подумал, что когда-нибудь за все приходится платить и жизнь тех ланей, которых ты тут убивал просто на потребу публики, имеет тоже свою цену.

Павел видел, куда может завести их этот разговор, и пожалел, что не воспользоваться раньше ее предложением; секс не был панацеей, хотя все упрощал на время. Смысл ее вопросов был понятен, некогда он задавал их самому себе, и часто было нелегко ответить.

— Мы с тобой однажды уже обсуждали эту тему, на ней нет никакого табу. Но почему ты вспомнила об этом? Да, все то, что ты сказала о моих ассоциациях тогда, правдиво. Но ланей надо было убивать, я всего лишь помогал им. Внешне это выглядело как убийство, но ими двигала природа, они так поступали добровольно, если это слово допустимо. А то, что эта жертва идет на потребу публики, как ты сказала, нравственно меня все время угнетало: люди-то в заездах попадались всякие. Да, я их убивал. Но вместе с этим совершался кругооборот в природе.

— Кругооборот?

— Ну, я предполагал, что через жертвенную кровь к способным размышлять приезжим приходило понимание того, что и они должны чем-нибудь пожертвовать в себе. Сейчас мне в этой мысли видится натяжка. Но я тогда так думал.

Она взглянула на его фигуру с благодарностью.

— Да, должны... Пускай и не всегда так было, как тебе хотелось, но все равно, ты очень хорошо сказал об этом. Ведь в результате, как мы думаем о чем-то, так и получается. Значит, если ты увидишь там, неподалеку от холма с пещерой безрогое животное, которое туда пришло, так будешь точно знать, зачем это и твоя рука не дрогнет?

— Думаю, не дрогнет.

— Даже если ты увидишь что-нибудь не то?

— Не то я не увижу. Смотря, о чем ты говоришь.

Девушка качнула головой.

— Да так, не знаю. А как ты узнавал тогда, что это – жертвенная лань, что она не забрела туда случайно?

— Как правило, с другими целями они туда не приходили. Но я обычно сразу узнавал их по глазам. Взгляд бы таким, как ты изобразила это на своем рисунке.

— Да?

Майя потянулась, опять перекрестила ноги и опустила между ними кисть руки.

— Ты все еще меня не хочешь? Помнишь, как у ручья однажды?.. Сказать по правде, я до сих пор в недоумении, как это вышло. Но было так приятно, я даже ойкнуть не успела! Я знаю, ты испытываешь отвращение от грубой близости, предпочитаешь раздевать меня глазами. Ну, или – во сне, когда чего-нибудь присниться, делаешь это, не открывая глаз. А наш Владимир так, сдается, страшно хочет. Я имею в виду – не глазами. Причем, в нем этот пунктик уж давно, еще с тех пор, когда мы впятером тут жили. Но он тогда осуществлял ответственную миссию, был при исполнении, как говорится, так что приходилось лишь облизываться. Чего вам всем так нашей девственности надо?

— Не всем. Он и сейчас при исполнении и ему есть чего терять.

— Вот именно. Все его обязанности связаны сейчас с предотвращением растущей деградации, как вы это называете, и, значит, прямо или косвенно с самим Каньоном. А ты меня к Каньону ведь ревнуешь? Представь, что будет, если он в своем воображении, чтобы совместить одно с другим, соединится с духом местной фауны и флоры? Ну, я это образно сказала, ему так может показаться.

Павел видел, что она легонько провоцирует его.

— Я понимаю, в какую сторону ты клонишь. Да наш Владимир чересчур рассудочен для этого.

— Но вы же с ним стояли там, у мирта? С чего он вновь туда пошел? И почему ты думаешь, что он не может сделать этот шаг сознательно?

Не дожидаясь, что он скажет, она тихонько рассмеялась.

— Да, предаваться плотским наслаждениям вполне сознательно для вас, мужчин, чего-то не по силам. Но сделать один шаг к тому, хотя бы мысленно, возможно. Тем более что он уже неоднократно делал это в своих мыслях. А в этот раз он может понимать такое действие иначе.

— Не думаю, что у него такая же фантазия, как у тебя. И как он может это понимать?

— Он может это понимать не в узком смысле как любовное соитие, а как необходимость, как двойственную жертву.

— Как двойственную?

— Да, как внутреннюю жертву и как плотскую, как что-нибудь такое, чего желательно преодолеть в себе, решительно освободиться, чтоб не думать.

Павлу показалось, что она желает выяснить чего-то для самой себя, чтобы уж не сомневаться, больше утвердиться в своем чувстве; и для своих орфических проектов хочет знать, как он отнесется к этим рассуждениям. Оно пересел на стуле, ребром ладони проведя по лбу, смерил ее тело долгим взглядом.

— Откуда ты взяла все это? Допустим, что так может быть – в воображении, в сознании. Но разве ты не понимаешь, чего в реальности стоит за этим?

— Да, я понимаю. Но я не ковыряюсь в этом, просто чувствую. И мне сатиры так сказали. Вот.

Закрыв глаза, она перевернулась на спину и нараспев продекламировала:

— Любовь, любовь! Томительны минуты ожидания... И стали уж сохнуть от знойных лучей роскошные листья и звучный ручей. Это вроде Лермонтов? Так что-то, в голову пришло. Когда мы шли по лесу, Владимир размышлял об этом.

Выразив, чего пришло ей в голову, она легла, как раньше; кистью пальцев провела от верхнего бедра к округлым сомкнутым коленям и с истомой выгнулась.

— А разве ты не руководствуешься в жизни бессознательными импульсами? Ну, с тех пор, как безупречность логики однажды подвела тебя? Вот, например, ты сделал этих гномиков. А что они изображают? Тот, который с жемчугами в чаше, еще ясно. Другой, со свитком, видимо, герольд, только свою шапку у кого-то позаимствовал. А тот, в прямом плаще, с копьем и с длинным крючковатым носом? Разве он не вестник смерти, расплаты за давнишние грехи, напоминание о жертве? О чем ты думал, когда выстругивал его?

Павел нехотя пожал плечами.

— Если я скажу, что ни о чем не думал, то это, очевидно, будет подтверждением того, что ты сказала о безотчетности желаний. Одним моим осознаваемым грехом, если по старинке пользоваться этим словом, было любование тобой, такое сильное, что я забывал себя. И чувство этой жажды, ощущения гармонии с тобой превосходило, затмевало состояние, которое, велеречиво говоря, даруется парящим духом. Я был без меры очарован этим опьяняющим волшебным чувством. То, что я любил тебя, – по нынешним рудиментарным меркам будет слишком мало сказано. Может быть, ты даже и сама себя так не любила. Но, предаваясь этому, я как утратил внутреннюю связь с собой... Да, с Каньоном, каким тот раньше был, с вложенной в него идеей и почти полностью с собой!

Павел пожалел, что рассказал об этом, чувство вырвалось помимо воли. Прикрывши веки, Майя некоторое время ожидала.

— С Каньоном и с собой? А что, теперь ты больше не испытываешь этих чувств ко мне?

— Ты знаешь, что испытываю. Но вся моя энергия теперь уходит на преодоление противоречия в душе. Я себя виню не за любовь к тебе. Я вижу нравственное преступление в самом себе, что пал искушением перед физической природой и потерял с ней внутреннюю связь.

Опять покручивая локоны спадающих волос, девушка задумалась.

— Понятно. Выходит, надо эту внутреннюю связь восстановить? Да, мы все желаем одного. Хоть мне приятней было бы услышать что-нибудь другое, но ты напрасно так винишь себя. Да, Каньон подпитывал людей своей энергией, в этом, несомненно, была и твоя энергия, тот вклад, который ты когда-то сделал, в некотором смысле тоже жертва. Но люди обленились бы и сами, от полного избытка им теперь уже сырого мяса с кровью хочется. Смотрю вот на тебя порой... Ты иногда стремишься стать вполне нормальным человеком, и противишься себе. Чего в тебе не так? Хочешь взять меня, как раньше? Войти в меня и все забыть?

— Ты знаешь, что последует за этим.

Майя деланно вздохнула.

— Ага, такая незадача! То ли можешь, но не хочешь, то ли хочешь, но не можешь. Просто мне хотелось кое в чем удостовериться. Дело ведь не прямо в сексе, не физиологии. И как нам этот каверзный вопрос решить?

— Мне кажется, что ты его уже решила.

— Ты так уверен?

— Ты бы всё равно его решила про себя.

— Да, я решила. Но что бы не случилось, пожалуйста, люби меня.

— Я постоянно помню о тебе.

— Вот. Помни и люби!

В комнате уже совсем стемнело, в прорези окна как привидения маячили стволы деревьев, окружавших дом, и сквозь их кроны кое-где проглядывало выкрашенное синькой, далекое-далекое, в подливе лунного сияния, и как чужое небо. Женственные контуры фигуры на тахте тоже отливали сизой, гладкой мертвенной пастелью. Постреливая блеском глаз на Павла, девушка перевернулась на спину, в коленях подогнула ноги и вытянула руки, зовя его к себе. Не раздеваясь, он прилег. Майя повернулась на бок, и они обнялись. Думая, что это может быть последний раз, он нежно проводил по ее длинным мягким волосам, волной окутывающих часть лица и плечи, и обонял их тонкий луговинный запах. Девушка была особенно близка ему сейчас, близка не плотски, бестелесно, как иногда бывает с женщиной, которую ты любишь. Майя это понимала, сердцем отдавалась его близости, слышала его дыхание, чувствовала рядом его губы, желавшие ее наперекор уму. Но чтоб не нарушать минуту упоения, не трогала его и ничего не говорила. Затем калачиком свернулась рядом на другом боку, не освобождаясь от объятий, переложила руку Павла ниже, чтобы его ладонь накрыла ее грудь. И так немного погодя они уснули...

Перед рассветом, когда Павел сонно повернулся и открыл глаза, соседнее с ним место пустовало. Оно было еще немного теплым и источало запах девушки. Он приподнялся, вглядываясь в сумрачные тени за окном. Но как он не присматривался, Майи перед домом не было.

Глава 10

В ту замечательную ночь, исполненный покоя и величия, Каньон, казалось бы, дремал. Подернутая таинством предутренней зари, обмякнув, словно обессилев, спала листва на сонно растопыренных к своим соседям ветвях; не слыша в своей гуще шебаршения, дремали, наполняясь пряной влагой, еще нехоженые молодые рощи, непроходимые чащобы и столетние дубравы. И сколько ни присматривайся, в этой неге лиственного царства для человеческого восприятия всё было безмятежно тихо. Объятое прохладой летней ночи, ничто не говорило о бродивших в недрах дремлющей природы древних силах. Неопытного странника, если бы тот ненароком оказался в эту пору здесь, это состояние легко ввело бы в заблуждение. На самом деле, едва соприкасаясь ветвями, деревья и во сне могли общаться и, соприкасаясь, видели один чудесный сон. И этот вещий чуткий сон как ожидание, как провозвестник будущего утра неисчислимыми незримыми путями передавался всем растениям, а через них – способным двигаться самостоятельно, и нет, объектам и явлениям природы, всем лазающим, ползающим и крылатым тварям, которые здесь обитали. Вбирая через колебания эфира эти импульсы, по никогда некошеным лугам стояли с виду недвижимо, чтобы распуститься на восходе буйством новых ароматов, дикие стебельчатые травы. Ручьи, число которых на обозримом днем пространстве было столько, что не счесть, этой ночью поубавили свой плеск, текли между знакомых берегов, не споря со строптивыми порогами, прислушивались к тайным знакам, еле уловимым голосам и шепотам, что точно пряди шелковистой кисеи были рассеяны вокруг. И даже ночной воздух был другим... В листве акаций Живых дебрей гнездились маленькие существа, которые умели обонять и видеть. Следуя своим биологическим часам, они проснулись первыми, сгруппировались по трое, стали, было, облетать соседние кусты, но тут остановились и поднялись выше, двигая своими усиками как антеннами. Если бы они умели разговаривать на более понятном языке, то, вероятно, выразили бы свое чувство так: всё вокруг было проникнуто томлением и ожиданием, с восходом что-то важное должно случиться! Прямо они не могли воздействовать на разнохарактерные склонности и обстоятельства людей, хотя всё помнили и долго ожидали этого момента. Так им подсказывал великий Пан – бог стад, лесов, полей, хитрец, любимец пастухов, который как воспрянул ото сна, очнулся и заговорил. И слушая его, природа в предвкушение решающего утра робко перешептывалась... В то время во всей облиственной глубокой впадине, имевшей статус аномальной зоны, была всего одна двуногая подвижная фигура. Но это был не Павел, это была та, которую все называли Майя.

Задолго до рассвета выйдя из дому, девушка была почти уверена, нет – она твердо знала, что здесь в Каньоне, который все считали обессилившим, который был как чудотворным преткновением и зазеркальем общества, отнюдь ничто – ни сказанное слово и ни какой поступок, когда они исходят от души, не пропадают даром. Вся местная природа была безумно дорога ей, и были очень дороги те люди, с которыми она уже не первый год делила радости, волнения и все печали. Даже, несмотря на разные оттенки чувств, ей были равно дороги и Павел и Ирина. Фигура старого знакомого – Владимира, отображалась в ней иначе, он виделся как бы особняком в душе, отчасти по сложившемуся в прошлом образу, отчасти потому, что был здесь в роли представительного гостя как архангел. Ей никогда не удавалось хорошенько с ним поговорить, он был всегда обременен делами – глобальными вопросами «грядущего апокалипсиса», соображениями чувства долга и осознанием своей ответственности, что делало нормальное общение с ним просто невозможным. Но именно на этого, во многом чуждого их частным интересам человека, под внешней деловитостью которого горел божественный огонь, и бушевала человеческая страсть, она сейчас и уповала. Поговорив с ним в мягком сумраке пещеры, она еще раз убедилась, что как мужчина он достаточно ответственен и безотчетно ее жаждет. В его глазах она смогла прочесть и то, что эта его страсть двояка, что в акте близости обоих за внешне видимым предательством, по его мнению, есть и другая сторона. Ей показалось, что внутренне он знал уже, как поступить, чтобы до поры их разговор и то, чего они задумали, осталось в тайне. К тому же, как мужчина он ей нравился, поэтому не приходилось здорово ломать себя, и она надеялась, что если они встретятся, как и условились, у них должно все получиться. Ее несильно беспокоили последствия морального характера, и все же она постаралась сделать так, чтоб двое близких ей людей не обвиняли после одного Владимира. К Ирине она ненадолго заглянула вчера вечером. Дети уже спали, она не стала их тревожить, просто постояла у кроваток, глядя на их ангельские лица. Девочка была похожа на Ирину, а ее мальчик был как Павел на одной из детских фотографий. Стоя за ее спиной, Ирина молча наблюдала за сценой этого прощания. Конечно, она тут же догадалась обо всем, смотрела с немеркнущим пронзительным очарованием в своих глазах и будто даже с завистью. Потом они сидели за столом и также молча пили чай. С Ириной они были как родные, все было и без слов понятно. Чай был недолгим, в дверях они обнялись и поцеловались. Да, испробовав до этого все средства, чтобы залатать прорехи в отношениях, судьба теперь искала новый выход. Он был отнюдь не в плоскости того, что кто-то «лишний» и всеми средствами надо от него избавиться. Майя, разумеется, имела внутреннее представление на этот счет, хотя не знала, надо ли речисто рассуждать и все раскладывать по полочкам. Просто ради перемены устоявшего восприятия надо было чем-нибудь пожертвовать. Если говорить словами Павла, – Каньон был квинтэссенцией сознания, своеобразным фокусом желаний. Приезд Владимира с его стремлением помочь, походя, добавил в этот фокус горстку рассуждений с солью и щепотку пряностей. Гадая, как это произойдет, она не думала о том, что может потерять себя, что больше не увидит тех же наполняющих природу красок, утратит Павла и Ирину. Достаточно прожив тут, она была убеждена, что все, чего сейчас в ней есть, так и останется в корпускулах ее сознания, не улетучится бесследно, а передастся местной жизни, ее ауре. Уж такова была необходимость, так говорили ей шестое чувство и природа.

В знакомых образах она непроизвольно думала об этом, идя от их избушки по сумрачному буковому лесу. Стволы деревьев еще были в вязкой паутине ночи, стояли молчаливо и понуро как околдованные пленники. Но Майя знала, что они всё слышат. По сторонам топорщились волнистой непроглядной полосой кусты, которые между чуть-чуть бледнеющих стволов казались дырами, ходами никуда, как в преисподнюю... То, чего она задумала, рождало скверные ассоциации! Всё заволоченное зарослями, дно Каньона находилось низко относительно плато, утро начиналось здесь позднее. Но на востоке, над горами день уже забрезжил, листва в том направлении приобретала зеленеющий оттенок. Небо меж макушек буков стало наливаться тускло-розоватой краской. Казалось, что вот-вот и роща оживет, очнется под лучами солнца, и те пройдутся во всю ширь по дремлющему лесу, чего всегда производило легкий трепет, ветерок. Ни тропок, ни проделанных маршрутов видно сейчас не было, но она запросто могла бы здесь пройти хоть и с закрытыми глазами. Воздух был душист и свеж, лодыжки щекотали стебельки росистых трав, и где-то в ветвях щебетала непоседливая пробудившаяся птица. Все это было ее частью: ее восходы и закаты, ее Каньон, ее природа!

Дойдя до края рощи, где была пара дюжин старых искривившихся деревьев, опутывающих землю голыми корнями, она на время приостановилась, думая, какой дорогой лучше подойти к холму. С полуночи и до шести утра вдоль ближних рубежей Каньона барражировали коптеры с инфрадатчиками и телекамерами. На коптеры ей было наплевать, просто не хотелось, чтоб ее разглядывал какой-нибудь бездельник перед монитором и чего доброго поднял бы тревогу. Идти же по ложбине, где она ходила в прошлый раз, было больно долго. Меж той ложбиной, возле Живых дебрей, и каменистым спуском справа от холма – были заросли колючего кустарника. Дорога была трудной, мало проходимой, к тому же в серой предрассветной мгле там, надо полагать, ни зги не видно. Но она подумала, что пока идет, должно уж рассвести и можно сэкономить время. Решив пуститься напрямик, она сбежала по пологому откосу, укрытому со стороны соседнего плато листвой деревьев, вошла в кустарник и стала пробираться меж ветвей. Кое-где они давали брешь под заалевшим небом, так что можно было разглядеть, куда шагнуть, и направление. Точного названия кустов она не знала, но между ними рос и любострастный оскулум, который обладал способностью цепляться и оставлять интимные следы на теле. Его любвеобильные ростки в сумраке казались темно-фиолетовыми, и девушка старалась обходить их: вовсе не к чему, чтобы Владимир увидал ее раскрашенной как кукла. Будь посветлее, она бы одним махом проскочила тут, не зацепившись за шипы, которые сейчас чувствительно впивались в бедра, задевали за одежду. Она была в еще неношеной не глаженой футболке, которую достала из груды свежего белья перед уходом, и в тех же самых шортах, поскольку новых, поторапливаясь, не нашла. Одежда была легкой и удобной, но ей хотелось и от той скорей избавиться. Когда перед глазами впереди горбатой тенью вырос холм, скалисто понижающийся вглубь Каньона, заросли вокруг сделались еще плотнее. Но в это время с края смежного плато пролились первые лучи, мрачный холм зазеленел и дерзкие кусты, покрывшись золотящейся поливой и обомлев от счастья, больше не цеплялись. Дорога показалась ей неимоверно долгой. Уже перед подъемом у холма она услышала кружение и легкое шуршание. В пещерах обитала стая перепончатых летучих кровососов, но они при свете не летали. Задравши голову, она увидела, что это пестроглазки, целое их облачко, наверно около десятка. Обычно эти феерические существа так далеко не залетали за пределы Живых дебрей. В последний раз она их видела, когда стояла под ветвями дерева с цветками, пахшими клубникой. В дебрях эти насекомые были чем-то вроде стражей и заодно – посредниками между тычинками и пестиками у тех цветущих видов, что были не способны самоопыляться. Переливаясь синеватым блеском крыльев и издавая усиками тинькающий звук, пестроглазки роем вились позади и спереди и презабавно перемигивались крошечными зеленовато-желтыми глазами. В общем-то, они были безвредными, но иногда могли быть чересчур навязчивыми, особенно, когда улавливали то, чего им представлялось важным. Она от нетерпения махнула им рукой:

— Прочь! Идите заниматься своим делом!

Они немного отлетели, – минуты две ее сопровождали, прекратив потинькивать. Затем послушались и разом сгинули. Их появление перед холмом не было, бог весть, какой приметой. Их слаженный эскорт мог быть импульсивным откликом природы, все представители которой были здесь, в Каньоне, связаны между собой. Да, можно было счесть их появление и за путеводный знак. Но все реальные приметы выглядели по-другому. Так, скажем, много лет назад, читая Павлову рекламу об охоте на кентавров, она отчетливо увидела перед глазами лань с большими грустными глазами. Затем, когда уже приехала сюда, то ей приснился сон, что она пробирается как эта лань по зарослям Каньона. И всё, что она видела еще с тех пор, когда была подростком, как из параллельной жизни, порой запечатлевая это на бумаге, имело свойство часто исполняться. Рисунок этой лани Павлом был воспринят в первый раз неоднозначно, но его взгляд сказал о том, что было в сердце. Потом она неоднократно видела то быстроногое животное, чувствуя, что эта лань – она сама, как ощущала ее душу. И еще, когда она сидела возле Павла на поляне с мелкими поющими жучками, то видела себя как на качелях, раскачивающихся надо всем Каньоном. И ей тогда почудилось, что она останется тут навсегда... Ну так что вот. Кое-что в ее видениях уже сбылось, а остальное, может, скоро сбудется. Он считала, что ее последующий шаг воздействует на всю природу, и воспринимала свое состояние как положительное. Ей было хорошо от чувства близости к Каньону, к Павлу и к Ирине. Как интересно, думала она: Павел уверял, что потерял в ней самого себя, но втайне знал уже, как он поступит! И все же, думая о предстоящем шаге, Майя не была уверена, что это будет в полном смысле жертва, беспомощный телец на алтаре. Хотя бы потому, что это алчет ее плоть, хотя бы потому, что она сама хотела здесь остаться. Да, природа и звала ее и возбуждала. И все же, как это, себя утратить? взять и отрезать видимую, осязаемую часть? Отречься от того, что есть; лишиться самолюбования, умственного превосходства? В тенетах этой мысли ей было жалко не себя, а то слегка предвзятое или раскрашенное представление, которое преобладало у большинства людей о жизни. Хотя по ощущению она и провела тут чуть не век, но это представление не обошло ее своим влиянием и изнутри тянуло. Чувство было отвратительным. Вздохнув поглубже, она разгневалась на свои мысли. Нет, пусть будет, чего будет, всё, как предначертано! Она поступит, как решила. И очарованный Охотник тоже ждет своей минуты. Да, ее Охотник, Жрец и Принц... Так переживала она ту минуту. И, тем не менее, она преуменьшала жертвенную силу свого поступка. Преуменьшала, может, потому, что ее вела теперь уже сама природа, та власть, которая не знала ни человеческой морали, ни границ.

Перед подножием обросшего холма она нашла прикрытый порослями вход, присела и прокралась в сырость карстового свода. Здесь можно было выпрямиться. Сверху из расселин пробивался тусклый свет, и было видно свои ноги. Левое колено этого подземного туннеля зигзагами вело к большой пещере, где должен ожидать ее сейчас Владимир; другое ответвление ступенями взбиралось вверх, после выводило на каменистую, скрытую за лазающей зеленью террасу на боку холма, и через ту, если постараться, можно было выбраться на самую вершину. Павел знал об этом ходе и, так как накануне получил подсказку, то должен был потом придти сюда. Нащупывая выступающие грани по краям, она прокралась по извилистому дну, вышла под раздавшиеся своды основной пещеры, сделала еще десятка два шагов до поворота – и увидела Владимира. Его фигура маятником циркулировала под голубовато зеленевшей падугой отверстия. Он был в своих мышастых брюках и в расстегнутой до пояса рубашке.

Она приблизилась, вплотную подошла, чтобы он почувствовал ее соски, о его грудь потерлась ими и сжала руку у запястья. Его дыхание ей показалось учащенным, она пыталась рассмотреть глаза.

— Если ты пришел, выходит, хочешь, знаешь, для чего?

— Хочу, — сдавленно ответил он.

— Тогда пойдем.

Не выпуская его руку, она пошла вперед. Они прошли сравнительно прямой отрезок между наружным входом и тем коридором, которым она пробралась сюда. Дальше, за отвесным выступом, был еще один развилок, ход от которого вел точно к выбранному месту. Идти впотьмах пришлось немало и немного вверх. Ей было жаль Владимира, он был так возбужден, что еле сдерживался, чтобы ни схватить ее в объятия и соединиться прямо здесь. Осклизлая петляющая ветвь пещеры кончилась ступенькой в полуметре от земли.

Опередив ее, он спрыгнул на песчаный грунт и подхватил ее за талию. Она услышала, как бьется его сердце, как напряглись, сживая ее тело, мышцы. Она дала себя поцеловать и мягко отстранилась.

— Нет, мы не пришли еще!

Она еще до этого прикинула, насколько надо отойти от главной части понижавшего вглубь холма, чтобы с вершины их обоих было видно. Растительность была здесь жидкая и неколючая. Ближе к шахте с лифтом у плато холм круто обрывался, там был проход, который через заросли гариги и разросшегося дрока выводил к ручью, бежавшему из скал. Это было место, куда раньше приходили лани, то жертвенное место, куда нет-нет, да и заглядывал наутро Павел. Сейчас она вела Владимира в другую сторону, в тот уголок, который ранее облюбовала. Он предвкушал их близость, чувствовал ее настрой и не задавал вопросов, старался сдерживать себя, был кроток как овца, следовал за ней и обдавал эфирными волнами своего желания. Неподалеку от холма оба вышли на зеленый мшистый пяточек, по сторонам которого, соприкасаясь лиственными кронами, стояли невысокие деревья. Она не знала, отчего тут этот запах, но по утрам здесь пахло лавром. Мох под ногами был пружинящим, она остановилась и попрыгала.

— Ну вот. Тебе здесь нравится?

Он молча подошел, привлек ее к себе за талию, затем его ладони обхватили ее сзади. Откинув одну ногу, она выгнулась, тесней прижалась. Он поцеловал ее в висок, провел руками по плечам, спуская их, коснулся живота и стал нащупывать на шортах молнию... Когда одежды на обоих больше не было, она ответила ему протяжным поцелуем в губы, легонько оттолкнулась и упала навзничь в мох. Сначала верх холма с земли был виден, потом его загородил тяжелый мускулистый торс. Она почувствовала, как он вожделенно упирается в нее меж ног, и побоялась, что он может сделать это раньше времени, от одного прикосновения.

— Нет, давай сначала, как мне хочется!

Она приподнялась, сложилась пополам и выгнулась ему навстречу. В один порыв он резко притянул ее к себе за бедра, пальцами нашел промежность, и тело ощутило его плоть. Мох стал содрогаться от его движений, всё в голове поплыло, она не ощущала собственного веса, но с каждым разом чувствовала силу, которая вливалась в ее лоно от него. Закрыв глаза, она лишь осязала эту силу и не знала, сколько времени прошло. Открыла их, когда вновь оказалась на спине, увидела перед собой полностью расцветшее, в утренней глазури небо, и возвышавшийся за головой Владимира хребет холма. И там между камней была видна, как постамент по пояс, мощная фигура Павла в клетчатой рубашке. Издали он выглядел сурово, был выразителен и неподвижен. Она не знала, видит ли он их, пыталась разглядеть его лицо, но голова Владимира мешала. Он во второй раз собирался овладеть ей, был опьянен соитием, разгорячен, в виски и в губы целовал, руками жадно тискал грудь, но своим причинным местом не до конца входил в нее, миндальничал. Ладонями она сильнее привлекла его к себе.

— Ты не щади меня! Дай ощутить твое желание, всю власть над этим телом!

Ничто уже не нарушало их объятий, любовно пахтавших, неразделимо слитых в сладостном единстве и наполнивших страстью весь Каньон. Когда они закончили, она по-прежнему не ощущала собственного веса. Лицо Владимира заметно побледнело, он встал с земли, оделся и смотрел на ее млевшее распластанное тело с расставленными в стороны коленями.

— Хочешь, чтобы мы продолжили?

Его глаза все еще горели, трепетно блуждали по ее нагой фигуре, стоило лишь пальцем поманить... Смеясь, она легко вскочила на ноги.

— Пойдем, я провожу тебя. Держись в пещере правой стороны. Надеюсь, ты не заплутаешься.

— Ты, что, не будешь одеваться?

— Нет, мне эти тряпки больше не нужны!

Обратно он шел первым, не оглядываясь. Под нависающей стеной холма у входа Майя обняла его и поцеловала.

— Теперь ступай. Ты сделал все как полагается, спасибо. И больше не казни себя.

Он ловко вспрыгнул на карниз.

— Тебе не будет жаль? Ты не винишь меня?

— Нет, не виню. И ты меня прости!

Когда он скрылся, она прислушалась к далекому журчанию и механически направилась ту сторону, где протекал ручей. Внезапно ей неимоверно захотелось пить. Она была довольна, полностью насыщена порывом страсти. В теле ощущалась легкость, ноздри обоняли море разных запахов, ноги были расторопными и гибкими, помнили дорогу сами, она почти не управляла ими. Оставив позади обрывистый торец холма, она стремительно промчалась между зарослей гариги, вышла у овражка с сочно-желтым дроком к мелкому ручью, который делал здесь петлю у группы сосен, – сразу же, присев, нагнулась над источником и стала жадно пить. Чистая прохладная вода помалу утоляла жажду. Ручей был пенистым и резвым, она не видела в нем своего лица; припав губами к булькающим струям, вбирала их как губка, пила, пила и все не могла напиться. В ней явно был избыток сил, сердцем она ощущала полное бесстрашие и инстинктивное влечение к тому, чего должно произойти. Должна ли она будет что-нибудь сказать, когда придет пора, или это выйдет очень быстро, так, что и двух слов не вымолвишь? Пытаясь все же разглядеть себя, она опять склонила голову к ручью. Наверное, тот был последним, кто сохранит в себе ее портрет. Память у людей недолговечна, но природа сбережет ее, запомнит... От поглощения студеной влаги ее отвлек знакомый новый запах. Он не был посторонним, Майя его тотчас же узнала. Она немного развернулась у воды, села на подогнутые ноги и, запрокинув голову к кустам, прислушалась. Шуршание на миг затихло, стало еле уловимым и снова стало приближаться. Ей было слышно, как соприкасаются маленькие ветки в осторожно раздвигаемых кустах и трутся друг о друга мелкие былинки под ногами. Метрах в десяти перед ручьем шаги затихли. Она услышала щелчок. Затем верхушки веток перед ней раздвинулись... Выставив вперед колени и прикрыв ладонью грудь, она смотрела прямо на того, кто вышел. Сердце на мгновенье сжалось. Ну, вот... Ну, вот и всё. Случилось! Она отчетливо не видела его лица и не ощутила боли. В тот неотвратимый роковой момент она была по-прежнему верна себе, всей окружающей природе, внутреннему чувству и тому, кто целился в нее, кто был сейчас напротив. Ни мук уныния, ни боли не было: ей показалось, что ее обволокло чего-то, мягко оторвало от земли и понесло. Выстрела она не слышала... С тех пор никто не видел ее больше и не представлял, чего произошло, да и едва ли кто-то знал, как это происходит. Или, может быть, ее несла любовь, в последний миг дарующая право на бессмертие? Она не думала, что это будет так приятно.

Глава 11

Владимир собирался выехать на следующий день, но из-за трагического происшествия пришлось до выяснения всех обстоятельств задержаться. Поиски пропавшей Майи с помощью полутора десятков служащих аэродрома и свободных от дежурства постовых на вышках ничего не дали. Два дня вдоль всего Каньона запускали коптеры, они отметили возросшую активность фауны, миграцию животных из одного конца в другой и участившиеся случаи массового спаривания, не по сезону. Но девушку нигде не обнаружили, ее как след простыл. Ирина вроде что-то знала, но не хотела раскрывать секреты, которыми, возможно, что перед своим исчезновением с ней поделилась Майя. В своем характере она всё предоставила гулявшим слухам. Все слышали, как рано утром внизу перед холмом раздался выстрел. Использовать стрелковое оружие уже давно здесь запрещалось. Звук получился неожиданным и громким, тысячекратно отражаясь от высоких стен, пронесся над Каньоном жутким эхом. С аэродрома был по тревоге поднят вертолет, полдня кружил и над холмом и по границам впадины, но все впустую. Ввиду двусмысленной неясности о происшествии пока решили никому не сообщать. И следующим утром к Павлу были посланы два эмиссара из руководящего состава гарнизона. Он заявил, что накануне в зарослях опробовал свое ружье, но никого не убивал, и показал то место, где он был. Неподалеку от ручья нашли одежду Майи, брошенные шорты и футболку. Но никаких следов насилия и пятен крови видно не было. Случай сам по себе был исключительный, девушка была одной из шестерых персон, которых называли Навигаторами, и при ее исчезновении должно было начаться шумное расследование. А этого, конечно, лучше было избежать. Владимир никому не говорил об их свидании, но представлял, чего могло произойти, если там, перед холмом, его и Майю из-за кустов увидел Павел. В тот день он сам воспринимал это как жертву, которая должна чего-то изменить, преобразить уснувшую природу; и все же в тот момент, когда она вплотную подошла к нему перед отверстием пещеры, он даже полностью не сознавал, что делал. Пробуя свести одно с другим, не оправдать себя, а просто отыскать ответ и увязать это с разрозненными данными, он размышлял. Хотя на здравый взгляд это и казалось мистикой, но некоторые изменения, связанные или нет с трагическим событием, якобы бы имели место. Полученные независимые наблюдения показывали, что здесь и в двух других аналогичных зонах фауна и флора оживились. Норт Фабек не заставил себя долго ждать, с того момента, как пропала Майя, звонил уж дважды. Он сообщил, что на Савайи появились любопытные феномены, причем, согласно тем названиям, которые были даны до этого маршрутам, и что паломники теперь не разъезжаются, как заполучат штамп о посещении, а пробуют остаться еще на день. Он уверял, что ощутил это и сам, когда, не доверяя россказням проводников, всего минуту постоял у подокарпа, – отметил позитивное воздействие и на свое сознание и на самочувствие. Хотя Норт скромничал и мялся при прямых вопросах, но меж слов Владимир понял, что он собрался там остаться и жениться. И все же после разговора с ним остался шлейф зудящего на сердце недопонимания. Допустим, все такие перемены еще можно было объяснить. Но случай с Майей, если допустить, что факт ее исчезновения – нематериален, а символически метафоричен, слишком выходил за рамки повседневности, верить в это не хотелось, как в нечто из того, чего полно абсурда. Вследствие того он оказался перед выбором: с одной, сугубо личной стороны вопрос касался исключительно его и тех людей, которые здесь постоянно проживали, в то время как с другой, и по своим последствиям и по масштабам затрагивал все общество. В связи с ее исчезновением был и еще один мотив: стоит получить ЧП широкую огласку, не понимая истинных причин случившегося, люди станут это обсуждать, присочинят, что и в помине не было, и все такие слухи разойдутся. Поэтому, используя свое влияние, он постарался сделать так, чтоб весть о происшествии не вышла за пределы круга посвященных лиц и не донеслась до прессы. Физически он был в хорошей форме, но сенситивно чувствовал себя неважно: в день встречи с Майей он воспринимал свой акт как неизбежность, теперь его терзал клубок сомнений. Раздумывая так и эдак, согласовать все нестыковки в одиночку он не мог. И перед отъездом решил еще раз переговорить с Ириной и увидеть Павла.

Когда он подошел к крыльцу, перед которым точно страж прохаживался рыжий кот, Ирина, увидав его в окошко, вышла.

— Дети там играют в прятки, они нам не дадут поговорить. Давай уж лучше здесь. Пойдем, присядем на скамейку.

Наполовину утопавшая в цветах за клумбой, узкая садовая скамеечка была, как видно, милым женским новшеством, сделанным руками Павла. В прошлый раз, когда они тут встретились, Владимир ее не заметил. Они, не торопясь, прошли за клумбу возле дома и присели. Ирина была в том же сарафане, как и день его приезда. Было непохоже, что она вся погрузилась в траур, глаза казались только более серьезными и светло-каштановые волосы, вьющимися кудельками придававшие лицу игривость, были собраны под гребень на затылке.

— Ты пришел, чтобы проститься? — спросила она с ноткой осторожности.

Он ожидал, что она это спросит. В этой ситуации всё зависело от тембра ее голоса, который задавал тон разговору. Он вслушивался в видимый подтекст вопроса и пробовал понять, винит ли она в чем-нибудь его.

— И, да и нет. Я хочу еще увидеть Павла. Я очень дорожу его расположением и не хочу, чтобы между нами после моего отъезда осталась скользкая недоговоренность.

Ирина вопросительно взглянула.

— Недоговоренность? Ты так говоришь, как будто дело в рядовой интрижке! Но как бы не было, это не должно других касаться. Ты уж постарайся, сделай все что надо, чтоб не предавать это огласке.

— Я всех уже предупредил. Публика узнает только о метаморфозах местной фауны и флоры, если они будут продолжаться. Да, я вот уезжаю, а на сердце что-то неспокойно. Я помню, что страшно этого хотел, но находился как в тумане, шагал за ней в пещере как лунатик. Хотя о Майе я бы не сказал так, по-моему, она вела себя осмысленно.

Ирина выжидательно молчала, легонько теребя свой сарафан на перекрещенных ногах. Подол того задрался так, что ноги были голыми почти до основания. Похоже, кроме сарафана на ней и в этот раз другой одежды не было.

— Хочешь, чтобы я была с тобой предельно откровенна?

Судя по реакции, она предвидела их разговор и подготовилась к любым вопросам.

— Не знаю, как ты расцениваешь мой поступок. Но потому, что я хотел, и потому, что в результате вышло, возможно, я заслуживаю большей искренности?

Ирина положила руку на свое красивое бедро, сверху вниз неторопливо провела по смуглой бархатистой коже.

— Надеюсь, тебя не смущает мое неглиже? Без лишних тряпок мысли проще. Да, по рядовым стандартам ты заслуживаешь тумака. Заслуживает тот, каким ты был тогда. Но я понимаю внутренний мотив – тот, о котором ты упомянул. С Павлом мы еще не обсуждали это, но, полагаю, он вас видел. Скажи мне ради интереса: долго вы с ней миловались?

— Это было не совсем, чего ты думаешь, ну, или чего передается этим словом. Я даже не могу сказать, что наша связь являлась в чистом виде плотской. Да, я до безумия хотел ее. Но мной тогда еще чего-то двигало. Со стороны, наверно, это выглядело скотством, я не ожидал, что она захочет так. Но сделал, как она просила. Знаешь, как ни парадоксально это прозвучит, во мне и в Майе было в ту минуту общее стремление – морально пасть и слиться вместе с такой силой, чтоб это привело к какому-нибудь сдвигу. Я понимаю, сказать это еще кому-нибудь, сочтут за полный вздор. И все-таки тогда мы оба думали об этом как о жертве.

Ирина продолжала теребить свой сарафан.

— Метафизический сакральный смысл соития давно известен. Физически совокупляясь с ней, ты в ее лице осеменял природу, так? Да, представляю, что мог испытывать при этом Павел. Он ведь так любил ее.

Владимир развернулся, чтобы было лучше видно ее профиль.

— Любил и тяготился этим чувством, корил себя за то, что очарован прелестью. Ты и сама на это как-то намекала. Но там, где мы с ним были накануне, это миртовое дерево, могло ведь как-нибудь и на него подействовать? Ты так не думаешь?

Ирина сделала гримасу недовольства.

— Иначе говоря, что он из ревности убил ее? Да, я понимаю, такой ответ все упрощает, да и объясняет твое состояние. А ты не думал, что это место там, у мирта, просто выдумка? Действует ли оно так, как вы считаете? Помнишь, как говорил когда-то Павел? Вы видите лишь то, что видите: самовнушение.

Владимир опустил глаза к ее ногам.

— Да, что видите, то видите. Но, тем не менее, оно одно осталось тут из прежних мест, воздействующих на сознание. И Павел в него тоже верил.

Задумавшись, Ирина чуть склонила голову.

— Верил или нет... Тебе он мог сказать чего угодно. Но если даже так, оно не исполняло никаких желаний. Может быть, оно лишь помогало их осуществлять. Значит, ты считаешь, что он хотел избавиться от Майи, и ты ему тут посодействовал? Поступок Майи я еще могу понять, но в чем же смысл твоей сакральной жертвы?

Владимир не без внутреннего тремора смотрел на кант ее подола. Даже и при том, чего произошло, эта женщина все еще будила в нем желание. Да, оно было иного образа, не тем что к Майе, оно было откуда-то из детства. Проще говоря, ему хотелось, чтоб она была с ним, чтоб можно было ощущать волнующую близость ее тела, чтоб можно было разом окунуться в ее грудь и обо всем забыть.

Ирина мягко улыбнулась.

— Будь осторожен в своих мыслях! Я ведь кое-что умею. И у тебя и у меня был для этого однажды шанс, но ты им не воспользовался.

— Думаешь, если б я воспользовался этим шансом, то с Майей ничего бы не случилось?

— Думаю, ты мной насладился бы, добился бы, чего хотел, и после с чувством победителя уехал. У Майи было больше силы, связи с дремлющей природой. Я это знала, так что приходилось выбирать между желанием чего-то изменить и Майей. Она одна еще чего-то видела в Каньоне. И ей был нужен ты.

— Может быть, не ей одной, вам всем? — с горячностью спросил Владимир.

Но эта тема находилась под запретом, Ирина как не услышала вопроса.

— Я думаю, не все еще потеряно, — произнесла она, помедлив.

— Не все потеряно? А если она так и не объявится, чего ты будешь делать? Уедешь, чтобы все забыть, как ты однажды уже сделала, или же переберешься в домик Майи? И как вы с Павлом сможете потом общаться, чтобы не касаться этого?

Он понимал, что мог спросить об этом только лишь в порыве ревности, не полностью остывшей страсти. Ясно, что в таком вопросе на искренность сидевшей подле женщины не стоило особо полагаться, она была невозмутима.

— Я не уеду, ты забываешь, что у нас есть дети, и им здесь очень хорошо. Если Каньон возродиться в своем прежнем виде, хочу, чтобы они потом продолжили тут наше дело. На твой второй вопрос я отвечать не буду, сам решай. Она едва ли возвратиться, если вообще куда-то пропадала.

— Что значит, вообще не пропадала? Это ведь сплошная мистика, абсурд. Ты умница и ты достаточно рациональна. Скажи, чего ты думаешь?

Ирине не хотелось отвечать, она с тоской взглянула на свою цветочную рассаду и по-матерински положила руку на его колено.

— Моя рациональность здесь изрядно истощилась. Пусть мистика, пусть то, чего случилось, произошло по-своему в сознании у каждого. Ты сам же говорил, что с той поры по впечатлению прошло не десять лет, а больше. Да, когда-то мы воспринимали все, чего здесь происходит, неким чудом. Затем поверили себе, не в чудо. Но Майе это с самого начала не казалось чем-то исключительным, она считала, что так оно и есть на самом деле. Она была самой природой, как персонажем из своих рисунков. Короче говоря, откуда вышла, туда потом и возвратилась... Всё. И больше не пытай меня: даже если что-то знаю, не скажу!

Как видно, разговор на этой фразе был окончен. Владимир не без чувства посмотрел на ее сочную фигуру в сарафане и поднялся. Лукаво глянув на него, Ирина тоже поднялась, дошла до утрамбованной, посыпанной песком дорожки, перед которой на лужайке растянулся рыжий кот, остановилась и скрестила руки на груди.

— Имей в виду, ты стал теперь гораздо ближе нам. И ты теперь опять такой же, ты стал самим собой. Я имею в виду то, каким ты был до этого при разговоре в холле. Так что приезжай, когда захочешь. Коттедж и номер всегда в твоем распоряжении, думаю, скучать не будешь. А что увидишь, то увидишь...

Помявшись, она хотела вроде что-то лично от себя добавить и посмотрела на кота. Тот под ее взглядом потянулся на траве и замурлыкал. Пауза была захватывающей и непомерно длинной... Такая это была женщина: ее красиво-смуглое лицо, карие глаза, как будто подающие надежду, и окрыляющая статная фигура, перед которой прямо хоть сейчас хотелось пасть, забыться. Направившись к подъемнику, Владимир чувствовал спиной ее прощальный взгляд, видел возле ее ног кота. И шел, не оборачиваясь.

На первый взгляд в Каньоне ничего не изменилось. Когда он пробирался по уступчатому склону через дебри ладанника, можжевельника и пираканты и после, следуя туристскому маршруту, вошел под кроны лиственной тенистой рощи, вокруг была все та же пышная и дремлющая флора. Да, разумом было бы бессмысленно пытаться распознать снова забродившие в природе соки. Они могли быть в гумусе, в корнях стволов, в дыхании ветвей и в хлорофилле листьев. Бесхитростнее было просто наслаждаться тем, что это место не зачахло полностью и, очевидно, вновь восстанет в прежней силе, радоваться мысли, что, несмотря на тот же контингент, который приезжал сюда за нарисованным на пригласительных билетах золотистым облачком, такое место существует. Мысль не была оригинальной, зато достаточно простой, дающей некую перспективу, и предельно ясной.

До дома Павла с Майей, который был в чарующем уединении под нависающими буками, он дошел почти что наобум, по памяти в ногах, удачно сократив те петли и круги, которые сознательно выписывала девушка, когда вела его по лесу. Зеленая, слабо отливающая янтарем лужайка перед единственным окном выглядела очень живописно. Майя со своим художественным вкусом, прежде чем найти это местечко, должно быть, мысленно представила его, сделала набросок и разрисовала в яркие цвета. Зелено-шафранная поляна с мелкими голубоватыми цветками была как сказочной, казалась очарованной сама собой. Деревья окружали ее возле дома полукругом, гладкие и серые стволы с опущенными долу нижними ветвями стояли дружной свитой, внимали этому уединению и уважительно молчали. Поглядывая по сторонам, Владимир понял, чего его так поразило в первый раз. Это место вызывало в памяти запавший в душу образ, виденный когда-то неизвестно где; но это не было литературной коннотацией, воскресший образ был из прошлой жизни, как из детства. Пробуя поймать за кончик это ощущение, сполна прочувствовать, что видел, он был настолько покорен гармонией покоя и величия, что на одно мгновение забылся, и окончательно пришел в себя, когда уж подошел к крыльцу. Внутри ему почудился звенящий голос Майи. Но это было эхом ее памяти в сознании. К двери была приколота записка, начертанная рукой Павла, и с крайне лапидарным содержанием: «Я у пруда». Прочтя ее, он, было, подумал, эта памятка оставлена для девушки, и, значит, Павел по своим соображениям скрывает, что она нашлась. Но тут же понял, что Павел написал это ему. Ирина, видимо, успела позвонить сюда, предупредила, куда он направляется. Прудом они между собой как будто называли водоем с кентаврами, который должен находиться где-то рядом. Переминаясь перед входом, Владимир огляделся. Было непонятно, как это произошло, но пока он полубессознательно разглядывал поляну, то сбился, потерял ориентацию. Он был уверен, что вышел к дому с противоположной стороны, но после, видно, незаметно обошел тот и вот стоял сейчас у двери. Чтоб не заблудиться, пришлось проделать вспять весь путь по лесу, вернуться на обнесенный лентами маршрут и терпеливо прыгать вместе с тем с пригорка на пригорок, пока тропа не вышла к водоему.

Павел, в полотняных брюках и в рубашке цвета хаки, был самом берегу у камня, ступенькой уходившим в воду. На черной, отполировавшейся со временем естественной столешнице сидели, распустив свои трубкообразные отростки, три существа со створчатыми панцирями, похожими на рыцарские латы, и как от полного блаженства чуть посвистывали.

Видя, что его приход остался незамеченным, Владимир подошел и притулился на траве у берега.

— Ирина говорила, что больше они здесь не появляются.

Будто бы еще обдумывая что-то, Павел обернулся.

— За много лет я тоже в первый раз их вижу. Но к Майе они подплывали иногда.

— Только иногда? Чего могло случиться? Ты знаешь, где она?

Брови Павла удивленно вздернулись, он сделал перед камнем взмах рукой, как бы обводя весь водоем, и снова погрузился в свои мысли. Владимир пересел поближе. Маленьких ракообразных, видно, напугали голоса, они одновременно прекратили свой концерт, столпились на краю и кучей бултыхнулись в воду.

— Прости. Я понимаю, ты мог видеть нас. Это не меняет сути дела, но все усугубило, было еще более мучительно. Поверь, то, чего я делал, было выше моих сил. И Майе это для чего-то было надо. Я не хочу оправдываться, поскольку в тот момент, имея целью что-то изменить, я поступал фактически сознательно: так это во мне тогда отображалось. Ты тоже этого хотел. Но я отлично понимаю твои чувства.

Павел повернул вбок голову с бородкой. Он не умел сердиться: даже если он был чем-то недоволен, его голубоглазое лицо, послушное своей природе, оставалось добрым.

— Насчет того, что я хотел, это оговорка или же намек? Думаешь, когда мы были там, под этим миртом, так и на меня чего-то повлияло? Выплеск бессознательных эмоций и желаний? Я не убивал ее, клянусь. Она исчезла, испарилась словно облако. Я не держу обиды на тебя. Ты поступал, как было сердцем велено, как тебе подсказывал твой опыт и желание помочь. Но видеть это вправду было больно!

Владимир сделал паузу, пробуя понять значительность упрека.

— Прости, что я об этом спрашиваю. Но ты, выходит, знал о том, что мы договорились встретиться?

Павел с флегматичным выражением смотрел на стихшую после ныряния кентавров, подернутую цветом бересклета воду.

— Нет, определенно я не знал. Но Майя накануне кое-что мне рассказала. Она хотела, чтоб я знал о вашей встрече, хотела, чтобы я пришел туда. Она не называла точно место, но догадаться было можно.

— И зная это, ты все же опустил ее?

— Ну, она ушла, когда я еще спал. Но я бы все равно не стал ее удерживать. В наших отношениях уже давно всё шло к тому. Она воспринимала тот процесс, который мы высокопарно называем деградацией, по-своему. И всей душой хотела этому помочь. Я думал, что пусть уж лучше она встретиться с тобой, чем с каким-нибудь самцом из местных ланей.

Павел посмотрел виском, как бы уверяя, что вовсе не хотел таким сопоставлением унизить, и вообще, что он не видит в этом ничего зазорного. Кажется, ему хотелось выговориться, тем не менее, он говорил не все, а лишь ту часть, которая касалась Майи. Вольно или нет, он уклонялся от того, что внутренне и сам был к этому причастен. Старые приятельские отношения делали их разговор непринужденным. И все же задавать прямой вопрос в столь щекотливой ситуации Владимир счел несвоевременным.

— По-моему, она заранее все знала, чего-то там предвидела. Когда мы шли сюда по лесу в первый день, она меня немного провоцировала. Во мне это посеяло сомнения. Слушая ее, я начал вспоминать первый наш приезд сюда и самого себя тогда. Мне захотелось убедиться в том, что у меня с тех пор – не колдовской мираж перед глазами, что я в действительности тот, кто есть.

— То есть, что был искренен тогда и поступил, как поступил, не потому, что знал чего-то там, и вжиться в новый образ было выгоднее?

— Да. Возможно, что она до этого сама была у мирта и поняла, что это место может на меня и на тебя по-разному подействовать. Во всяком случае, психологически она все здорово продумала.

Павел добродушно ухмыльнулся.

— Ровно ты не знаешь? женщины довольно редко думают, в ряде случаев им это просто не к чему. А Майя – и подавно. Нет, это чувство исходило из ее души. Знаешь, как она обыкновенно выражала своё настроение? – Мне так говорит природа. Про умозрительный смысл воздаяния и жертвы она могла услышать от меня или от Ирины. И этим представлением формально оправдала свой поступок. Так было на словах. Но сердцем она точно знала, зачем так поступает. Не удивлюсь, что мы вот говорим сейчас о ней, а она засела где-то за кустом и слушает.

Соседний берег водоема был окружен багряными кустами бересклета, а по сторонам – стеблями сильно возвышавшегося над водой рогоза, который делал частокол игольчатых теней под солнцем. Справа была романтическая заводь в камышах и на смоляную гладь меж утопающих в воде пучков растений выныривали раз от разу пузырьки. Владимир вспоминал тот день, когда они все вместе были здесь. Ему тогда казалось, что кентавры – розыгрыш. И на его вопрос девушка ответила, что она не божий ангел, просто видит маленьких существ, которые лишились дара речи. Она тогда не стала уточнять, что этот дар, как принято считать, отображает развитость мышления. Хотя у большинства из тех, кого он знал, с их развитым мышлением тут так и получалось.

— Я несколько уж дней думаю о том же. Но это мистика, абсурд. Да, мы все хотели что-то изменить, но не такой ценой.

— Что значит, не такой? — слегка с иронией заметил Павел. — Смысл жертвы на протяжении тысячелетий не менялся, внутренне он всюду одинаков.

— Да, я понимаю. Идя с ней на свидание, я тоже рассуждал примерно так, невероятно страстно этого хотел. Я знал, что это – жертва, что, отказавшись от морали, от всех своих разумных представлений, я, может, потеряю часть себя и все-таки чего-то изменю. Не знаю, как ты сам, ты говорил, что у тебя к ней двойственное чувство. Но я не думал, да и не хотел вот так ее терять. Хочу, чтоб вы опять все вместе были рядом, ты, Майя и Ирина. Гадаю и не знаю, как теперь воспринимать свой шаг. Каким я был тогда? Тот ли человек, каким я знал себя, был с ней? насколько она этого сама желала? Ты думаешь, она уж больше не вернется?

Павел посмотрел вокруг, пальцами провел по маленькой бородке и пожал плечами.

— Вернется или нет, какая теперь разница? Но ты ведь ничего не потерял? А если б я не выстрелил, тебе бы одному пришлось это расхлебывать. Да, если перемены здесь, как и в других местах, продолжатся, считай, что дело сделано.

Владимир вновь почувствовал его иронию.

— Что уж, договаривай! Думаешь, что мной помимо прочего двигал меркантильный интерес?

— Да нет, конечно. Так уж, к слову. Какой там меркантильный интерес, когда ты жажду утоляешь? Не обижайся, я, признаться, сам не знаю, чего подчас мной движет. Там, где мы с тобой стояли в прошлый раз, сглаживаются все рассудочные неудобства. Помню, ты спросил меня однажды, чего руководило мной, когда я потерял своих родителей и перебрался в эту местность. Сейчас известно, что взрыва той ракеты с ядерной боеголовкой можно было избежать. Ее полет перехватили, но власть уж больно долго мешкала. Кому-то, видимо, казалась, что пролитая кровь и жертва может еще более сплотить народ. Тогда это скрывалось, но я понимал, что моих родных фактически убили. Противоречие в душе было настолько сильным, что оно и страшно мучило, но и давало мощный импульс для выхода энергии наружу. Каньон в известном смысле мое детище, на плюсах моей энергии здесь все и держалось поначалу. И я хотел, чтоб часть этой энергии со всей ее полярностью передавалась тем, кто приезжал сюда, ослепшим ото лжи и пропаганды. Майя оказалась точно дивным джинном из бутылки. Я думаю, Каньон она нарисовала про себя еще задолго до того, когда сюда приехала. Вот так.

Владимир оторвал у ног былинку и стал помахивать той у лица от мошкары.

— По-твоему, всё до того взаимосвязано? Я не хочу касаться ваших личных отношений, хотя, уж извини, – один мотив в твоем ответе как пастила наслаивается на другой. Но разве ты хотел распутать только ваши отношения, разве не желал и внешних перемен?

— Хотел. И еще как хотел! — воскликнул Павел. — Помню, мы с тобой об этом рассуждали в первый день. Но ведь по большому счету общество не изменилось. Оно упорно следует своим возвышенным мечтам или утопиям и с радостью прощает всё, за исключением нелицемерной правды. Возможно, что природа восстановит свои силы, гибельный застой закончится, возникнет ожидаемое равновесие. И все-таки Каньон со всеми его кознями по-прежнему – мы сами.

По его лицу было заметно, что он больше ничего не скажет. Как пересиливая не охоту, он сделал резкое движение руками и рывком поднялся.

— Ты отсюда сразу же в Москву?

Владимир тоже встал, он не хотел, чтобы они вот так, не прояснив чего-то главного, расстались. В его душе была одна заминка: ведомый своим искренним желанием за эти дни, второй уж раз он прикоснулся к некоторой тайне. К неразрешимой древней тайне и загадке. И вот теперь он уезжал, а эта тайна оставалась.

— Да, время подчищать хвосты и наводить мосты, как говорили мои прежние коллеги.

Павел вышел на маршрутную тропу и оглянулся:

— Это вы ветхозаветное речение на свой манер переиначили? Да, чего ни говори, а навыки твоей былой профессии тебе еще не раз понадобятся. И не укоряй себя за то, чего ты сам во всех подробностях не знаешь. Случилось то, чего случилось. Пойдем, я провожу тебя, мне все равно в том направлении.

Он ходко зашагал вперед между цветастых ленточек, обозначающих маршрут. Владимир шел за ним и думал о том жребии, который снова выпал ему здесь на долю. Он знал, чего бы это происшествие не означало, – пусть даже оно было не вполне реально, как иллюзорная проекция сознания, как сопряженное с тем внутреннее действие, желаемое всеми, – теперь оно навеки будет вписано в историю Каньона. За вычетом трагедии, ложившейся и на его ответственность, ему приятно было сознавать свою причастность к этой тайне. Вместе с тем он чувствовал, что стал теперь еще теснее связан с Павлом и с Ириной. И если в его жизни возникнут перемены личного характера или же придет пора совсем с ней распрощаться, он думал, что отправится сюда, чтоб вновь в последний раз увидеть всё. Отправится, где бы он не находился. И наплевать, что будет делаться вокруг. Если тебе раз открылось чудо, стремления души опять соединиться с ним – уже не избежать. Он знал, что его будут ждать светящиеся синеватым облачком кусты и циркачи под фикусом в воскресших Живых дебрях. И будет ждать рассеянный во всем этом пространстве прелестно-соблазнительный дух той, с которой он провел волшебные минуты и от которой добровольно отказался Павел... Стоило ему подумать о пропавшей девушке, как между деревьев в стороне пронесся точно ветерок, и закружились, сразу же сорвавшись с веток, пара листьев.

— Майя говорила, что здесь бывают нисходяще порывы ветра? — сказал он в спину Павла.

Тот обернулся на ходу и рассмеялся.

— Здесь не бывает никаких порывов, разве что в грозу. Ты тоже начал слышать шорохи? А запахи на дальнем берегу еще не различаешь? Когда-нибудь мы вдвоем еще побродим здесь. Старые места ты знаешь. Но в отдаленных уголках, куда я не водил вас в первый раз, есть тоже много любопытного!

Должно быть, это следовало понимать как шутку. В таком же духе перебрасываясь мало чего значащими фразами, они дошли до края леса и меж колючих зарослей поднялись к шахте с лифтом.

Павел на прощанье сжал ладонь приятеля.

— Счастливого пути! А я еще к природе пригляжусь да поброжу, может, в Живых дебрях появилось что-то новенькое.

— Ты точно на меня не сердишься?

— Не переживай. Ни капли!

Когда клеть лифта поднялась на самый верх, Владимир через панцирную сеть увидел Павла. Тот направляется не в Живые дебри, а в сторону холма с пещерой... Недоуменья не было: он знал, что здесь – не всё, как слышится и выглядит вначале. Вместе с тем перед возвращением в столицу он снова начал ощущать свербящую усталость. Заговоривший в нем порядочный, но трезвомыслящий чиновник чувствовал, что оказался как бы вспомогательным орудием, не более чем мелким винтиком во всей этой истории. И Павел, и Ирина, по-видимому, что-то знали, скрывали это и лукавили. Или Павел все же совершил убийство и как-то ухитрился скрыть следы своих деяний, или Майя никуда не исчезала. Он понимал, что в более привычной жизни, где всё построено на материальных доказательствах и фактах, оба этих акта не могли произойти одновременно. Но здесь это могло случиться, это было аномальным местом, это был Каньон.

Павел в это время шел по склону, вдоль опускавшегося ниже в заросли цветущего утесника. Он не солгал Владимиру и шел в ту сторону как ненамеренно, интуитивно направляясь к тому месту, где он в последний раз увидел Майю. Когда они прощались, он понял, что Владимир так и остался при своих сомнениях, но предпочел не раскрывать все до конца, так как считал, что будет лучше, если тот в дороге сделает все выводы самостоятельно. Хоть это было и не самым главным, но прежняя охрана больше была не нужна здесь, следовало восстановить былой порядок и перестать водить туристов за нос. Ну, по крайней мере, так он представлял это себе. Не доходя холма, он отклонился от туристского маршрута, по косогору обогнул торец холма, влез по шею в дебри перед бегущим из расселины ручьем, куда он раньше приходил с ружьем, сделал еще несколько шагов, – услышал отделенный плеск и замер. Рассудком он не ожидал увидеть девушку, она растаяла, исчезла, когда его ружье пальнуло. Но он всегда стрелял на глаз, почти не целясь, шальная пуля могла только ранить, смертельно не задеть ее. Да, внутренне он отказался от нее. И все же теплилась надежда, что она жива, и, может, хоть на миг появится перед глазами. Приблизившись к укрытому растительностью месту, он ощутил, что кожу сильно жжет: видно, пробираясь меж кустов, он неосторожно встретился с любвеобильной кистью присосавшегося оскулума, который вечно прятался в густой листве. Он дотронулся до щеки, на пальцах почему-то была кровь. Борясь с собой, он, наконец, раздвинул ветви, скрывающие моховой настил у сосен и ручей. На берегу в оцепеневшей позе, согнув одну из ног, стояла грудью к нему лань. Она была естественной светло-коричневой окраски в белых пятнах, а взгляд был в точности таким, как на рисунке Майи. Некоторое время животное и человек смотрели друг на друга. Затем лань перепрыгнула через ручей и убежала.