Каннам style

Глава 1

Чон Минхо появился в фотостудии журнала "Elle Korea" в районе Каннам на пятнадцать минут позже назначенного. Несмотря на влажную сеульскую осень, его кожаная куртка была небрежно расстегнута, а через плечо висела последняя модель Canon с ремнем, украшенным логотипами Supreme x Louis Vuitton.

– Анньонхасеё! – поприветствовал он всех с той особой столичной небрежностью, которую можно приобрести, только снимая айдолов и прочих знаменитостей последние пять лет. Поклонился главному редактору О Чёнхи, элегантно–прекрасной сорокалетней женщине с безупречным макияжем и в знак уважения, почтительно обнял ладонями её холеную ручку. Мимоходом заказал себе смузи из свежевыжатого грейпфрута с ананасом.

Фотомодель была его давней знакомой – Пак Сумин, бывшая трейни одного из крупных агентств, а теперь восходящая звезда подиума. Она призывно стреляла в его сторону красивыми глазками, подведенными по последней сеульской моде – с удлиненными стрелками. Учитывая, что Минхо считался одним из самых востребованных фэшн–фотографов Каннама, многие красотки из мира моды были не против его внимания.

Откликнувшись на призыв Минхо, скользнул рукой по её талии и слегка приобняв, коснулся губами бархатной щечки. Она подалась ему навстречу, но он лишь легонько шлепнул её по попке, туго обтянутой джинсами от корейского дизайнера HanStride, и вежливо улыбаясь отступил. Отношения с моделями его не интересовали, но негласные правила сеульской индустрии красоты требовали быть обходительным с такими девицами.

Сумин входила в топ–50 самых высокооплачиваемых моделей Кореи. Стройная, с типично азиатской внешностью, но при этом с необычно большими глазами (спасибо пластической хирургии) и идеально ровным носиком. Ей едва исполнилось девятнадцать. Она была ослепительно красива той особой, кукольной красотой, которую так ценят в Корее. Мужчины с ума сходили – кому не хочется появиться в компании девушки с внешностью айдола и походкой от лучших хореографов SM Entertainment.

– Я была на днях в Париже! – хвасталась она, пока визажист колдовал над её лицом кистью, создавая эффект "светящейся изнутри" кожи. – Оппа, ты не представляешь, как там круто!

– Париж – город любви, – механически отвечал Минхо, настраивая камеру. – И что интересного увидела? Достопримечательности? Музеи?

– Магазин Chanel на Рю Камбон! – засмеялась Сумин. – Какие музеи, оппа? Я была там всего три дня между показами! Еле успела обежать известные бутики! В Париже надо делать шопинг, это же столица моды!

– Сумин–щи, не могли бы вы минутку помолчать? – вмешался визажист. – Мне нужно подправить губы. Девушка с трудом заставила себя умолкнуть на целую минуту, пока он колдовал над её пухлыми губками. Закончив и удовлетворенно оглядев свою работу, он отошел к столику с бутылками соджу и тарелками с кимпабом, а девушка продолжила щебетать:

– Купила сумку Birkin! Представляешь, оппа, настоящую Birkin! И туфли Louboutin с красной подошвой. Это сейчас так популярно в Европе, хотя в Сеуле пока не все понимают. До нас вообще тренды позже доходят, – она надула губки. – Оппа, у меня в de Gaulle был перевес тридцать килограмм! Столько всего привезла. Двадцать платьев! Одно особенно классное, красное, с таким вырезом... Сумин, от возбуждения даже соскочила со стула, а Минхо наблюдал за ней через объектив. Её лицо так оживилось, когда она говорила о новых нарядах! Глаза сияли, щеки розовели, грудь взволнованно вздымалась! Она словно признавалась в любви или декламировала стихи Ким Со Воля!

Прямо сейчас её и надо фотографировать, решил Минхо. Специально такое вдохновение ей ни за что не сыграть. Она, конечно, красотка, но актерского таланта Вэньчжун ей не выделил...

Непрерывно болтая, Сумин вертелась перед зеркалом примеряя брендовые очки и даже не заметила, что ее фотографируют. Она думала, что оппа просто настраивает камеру, и держалась непринужденно.

– Кынчана! Готово! – вдруг сказал Минхо. В студии воцарилась тишина.

– Что значит "готово"? – напряглась главный редактор.

– Готово – значит, снято, – с легкой улыбкой ответил Минхо, собирая аппаратуру. – Я получил то, что нужно – работа сделана.

– Но мы рекламируем очки Gentle Monster! – возразила она. – Нужны разные ракурсы, позы...

– Не беспокойтесь ёсаним, будут вам позы! – оживленно откликнулся он. – И позы будет и ракурсы. Я всегда пытаюсь создать что-то особенное! Сами увидите результат. На этих снимках она будет настоящая, живая, не просто очередная кукла с идеальным макияжем.

Он говорил с такой напористой уверенностью, что главный редактор засомневалась.

– Но вы не проработали и четверти часа, а ваш гонорар, на секундочку, два миллиона вон...

– Напрасно Сонбэним вы думаете, что качество фотографий зависит от потраченного времени. Отнюдь! Не сомневайтесь, это будет дэбак!

Наконец и до Сумин дошло, что происходит что–то странное. Фотограф почему-то начал складывать оборудование, хотя, по ее мнению, съемка еще и не начиналась.

– Мво?! – возмутилась она. – Оппа, ты куда?

– Сумин–а, ты была великолепна. Увидимся!

– Что-о-о? Ты хочешь сказать, что сфотографировал меня без репетиции?!!

– Ты прекрасна и без репетиций, – усмехнулся Минхо, направляясь к выходу.

– Оппа, ты не можешь так поступить! – она метнулась к двери, преграждая ему путь. – Немедленно вернись и сделай все правильно! Я же буду выглядеть на фото, как тупая школьница!

Он попытался мягко отстранить ее, но Сумин схватила его за руку. У девчонки оказалась удивительно крепкая хватка. Длинные ногти больно впились в запястье. Он машинально отдернул руку – и ногти с тихим шорохом посыпались на пол.

Минхо даже вздрогнул от неожиданности – будто в дораме ужасов оказался. Только через несколько секунд он понял – ничего страшного, просто дешевые накладные ногти отвалились.

Окружающие не смогли сдержать улыбок, кто-то даже захихикал.

– Айгу, с твоими-то доходами могла бы сделать нормальное наращивание, – ехидно заметил визажист. – Зачем эту туфту клеить?

Модель суетливо собирала ногти с пола. Она явно не разделяла всеобщего веселья.

– Сэкки! – прошипела она, поднявшись. – Думаете, самые умные? Вчера пришлось удалить гелевые. А сегодня утром узнала про эту фотосессию... Что мне оставалось делать, каджима?!"

Последние слова она почти прокричала. Голос предательски дрогнул, в глазах заблестели слезы.

– Думали, сможете меня унизить? Но мне все равно! Я... Какой позор! Это ужасно! – Внезапно Сумин рухнула на стул, уронила лицо в ладони и разрыдалась. Как и большинство моделей, она была истеричкой.

И тут Минхо осенило. Он навел объектив на плачущую девушку.

– Сумин–а! – тихо позвал он. – Посмотри-ка сюда!

Она подняла заплаканное лицо. Тушь размазалась, нос покраснел под дужками очков, на длинных ресницах дрожали слезы. Но даже сейчас она была прекрасна – как обиженный ребенок, само очарование...

Глаза у «очарования» распахнулись, а кулачки сжались.

– Ты что творишь, бабо? – завизжала она. – Ты меня снимаешь?..

Минхо пришлось спасаться бегством.

...Когда через неделю он принес снимки в офис, главный редактор сперва хотела разорвать контракт, но потом передумала. На фото Сумин смеялась, плакала, кричала – её эмоции рвали шаблон гламурной холодности. В итоге, рекламный слоган «Gentle Monster: Три лица твоей страсти» стал вирусным. Страдания модели, заснятые украдкой, собрали миллионы лайков.

«Идеальные куклы никому не интересны – продаются эмоции», – усмехаясь думал Минхо, наблюдая, как Сумин в новом интервью кокетливо жалуется на «слишком откровенную съемку». Её Instagram-подписчики выросли вдвое.

* * *

Главный редактор мужского журнала "Axim+" Пак Чжихун был настоящим плейбоем. Его побаивались все – кроме романтично настроенных поклонниц. Впрочем, возможно, и они держались бы подальше, не будь он похож на звезду дорам, играющего роли богатых наследников и загадочных красавцев.

У него были пронзительные глаза, от которых теряли голову даже самые скромные девушки из приличных семей. Выразительные, с длинными ресницами, которым позавидовали бы айдолы, а над ними – идеальные брови (поговаривали, что он регулярно делает их коррекцию в лучшем салоне Каннама). К этому добавьте безупречную фигуру, достойную К–поп айдола, и стильную укладку от самого модного парикмахера Сеула. Наверное, при желании Пак Чжихун мог бы сделать карьеру модели в лучших агентствах. Но работа манекенщика его не интересовала – для этого он был слишком амбициозным и слишком уверенным в себе. Поэтому он стал тем, кем стал – главным редактором одного из самых популярных мужских журналов Кореи...

– Йа! Что ты замерла как статуя?! Давай, покажи энергию! – командовал Чжихун стоявшей перед ним девицей. – Руки на пояс. Правая нога вперед, левая назад. Так, подбородок выше!

У Чжихуна была одна особенность: он не любил красавиц. Вы скажете, что это весьма странно для главного редактора мужского журнала, ведь ему каждый день приходилось иметь с ними дело. А вот и нет – это как раз упрощало его работу, холодно и беспристрастно отбирать и сортировать сотни красивых женских особей, не поддаваясь их чарам.

В данный момент он сидел на краю дизайнерского стола, специально заказанного в Милане. Рядом суетилась его ассистентка Ким Миён – молоденькая девушка, похожая на персонажа милой анимешки – большие глаза под челкой, застенчивая улыбка на простом лице. Она была первокурсницей факультета журналистики университета Ёнсе и работу в таком престижном издании как "Axim+" считала невероятной удачей. Миён мечтала однажды стать одним из авторов журнала, а может быть, даже редактором отдела.

Сейчас они выбирали модель для эротической фотосессии следующего номера сетевой версии журнала. В сетевой версии в отличие от бумажной, можно было размещать более откровенные фото моделей. Изначально заблюренные, он открывались кликом мышки. Этот фиговый листочек позволял обходить цензуру.

За последние три дня Чжихуну пришлось просмотреть более двухсот претенденток из разных модельных агентств.

Стоящая посреди комнаты молодая модель, красивая тайка застенчиво улыбалась – ее неожиданно одолел приступ скромности. Скорее всего, наигранный. Уж кому, как ни Чжихуну знать: чтобы попасть на этот кастинг, девушке пришлось пройти через кабинеты фоторедакторов. А там не успокоятся, пока не отщелкают таких "скромниц" во всех подробностях.

Длинными пальчиками с идеальным гелевым маникюром она потянула край своего кашемирового свитера. Обнажилась полоска подтянутого живота. "Неплохо," – подумал Чжихун.

Не каждая красавица подходит для эротической съемки. Культурная особенность Кореи, что в ней имеется два стандарта женской красоты: "Айдол–стандарт" – очень худые девушки (как участницы k–pop групп). Это считается идеалом для айдолов, актрис дорам и подиумных моделей и "Секси–стандарт" – более пышные формы. Этот тип внешности популярен именно в мужских журналах вроде Axim Korea и FHM Korea. Такие модели обычно имеют заметную грудь, округлые бедра, но при этом тонкую талию (условно говоря, фигура "песочные часы"). Причем важно отметить, что в корейском понимании "пышные формы" – это то, что на западе считалось бы довольно стройной фигурой. Просто по сравнению с айдолами, которые часто весят менее 45 кг, модели Maxim с весом 50–55 кг уже считаются "соблазнительно–пышными". Это разделение связано с тем, что в Корее существуют разные представления о женской красоте для "чистого" и "сексуального" образа. Айдолы и актрисы должны быть "невинными", а значит худыми, а модели мужских журналов наоборот должны быть "соблазнительными".

Девушка медленно стянула свитер, под которым оказался кружевной черный бюстгальтер. Чжихун раздраженно выдохнул. Неужели эта дурочка не может шевелиться побыстрей, чтобы не тратить его драгоценное время? Но нет, все они старались подольше задержаться в его кабинете. Словно количество проведенных здесь минут увеличивало шансы попасть на страницы журнала.

Впрочем, Чжихун отметил, что у этой претендентки действительно есть все шансы. Бюстгальтер изящно облегал ее соблазнительные формы. Как опытная танцовщица, она грациозно завела руки за спину, ловко расстегнула застежку и бросила на него игривый взгляд из–под длинных ресниц.

– Йа! Ты собираешься наконец показать сиськи или нет? – не выдержал Чжихун. – Это тебе не конкурс начинающих трейни!

Девушка обиженно надула губы и резким движением сбросила бюстгальтер – невесомые кружева приземлились прямо на пол, но она даже не заметила этого. Она стояла перед ним топлес, нервничая и затаив дыхание ждала его вердикта.

В первый момент Чжихун застыл в изумлении. Тут-то он и понял причину «застенчивости» модели. Её левую грудь украшала искусно выполненная татуировка – детально прорисованный осьминог. Своими щупальцами он любовно обнимал пышную грудь модели, а сосок был его глазом.

– Это что за игра в кальмара?! Да как тебя пропустил фоторедактор? – поразился Чжихун (он ненавидел тату). – Миён запиши: устроить ему выговор! Всё детка, – обратился он к испугано глядящей на него модели. – Тебе теперь прямая дорога в бордели Каннама! Ну, или Бангкока… это уж по твоему выбору.

Девушка покраснела, а Миён отвела взгляд и нервно кашлянула. Ей не нравилось, когда босс так унижал моделей.

– Бабо! Зачем было портить такое прекрасное тело? Кто теперь будет тебя снимать с этой мерзостью? Всё, крошка, о карьере можешь забыть! Теперь только в экскорт…

– А многим нравится, – ответила девушка с вызовом, но голос предательски дрогнул.

– Вот к ним и иди, – бросил Чжихун и, демонстративно зевнув, добавил: – Можешь упаковывать своего моллюска обратно в лифчик и убираться. Для тебя кастинг окончен.

Модель промолчала. Чжихун видел, что она изо всех сил пытается сохранить достоинство. Но тщетно – ее глаза наполнились слезами. Наверняка она сейчас побежит в ближайший туалет, закроется в кабинке и разрыдается, размазывая дорогую косметику по лицу. Главный редактор знал, что женский туалет редакции "Axim+" напоминает место сбора профессиональных плакальщиц – особенно в дни кастингов.

Чжихуну иногда казалось, что все эти модели на дух не переносят друг друга. Во всяком случае, ожидая своей очереди перед его роскошным кабинетом, некоторые едва ли обменивались словами. Другие же, наоборот, сыпали колкостями в адрес конкуренток. "У тебя кожа не очень гладкая", "Интересно, как фотографам удается скрыть твои недостатки?", "А правда, что ты встречалась со всем отделом дизайна, чтобы попасть сюда?" – по меркам этих девушек, такие фразы считались довольно безобидными.

Однако, объединенные общей неудачей, они становились чуть ли не лучшими подругами. Плакали на плече друг у друга, жаловались на свою несчастную судьбу, критиковали мужчин вообще и его, Пак Чжихуна, в частности. Его это только забавляло. А вот его юная ассистентка, похоже, искренне им сочувствовала.

– И напрасно, – иногда говорил он ей. – Думаешь, они не понимают, на что идут?

– Они мечтают стать знаменитыми моделями? Что в этом плохого?

– Конечно! И именно поэтому готовы на такие… фотосессии, – усмехался Чжихун. Термин «блядские» он не употреблял, но и так понятно, и девушке оставалось лишь многозначительно поджать губы. В конце концов, кто она такая, чтобы спорить с самим главным редактором?

Уже выходя, девушка с татуировкой обернулась к Чжихуну и процедила сквозь зубы:

– Я расскажу своему намджа чингу, и он тебя уничтожит, саэгги!

– Давай, – лениво ответил он.

– Ты просто не знаешь, кто он! – В ее глазах стояли злые слезы.

– Бандит, что ли? – не выказывая страха, ласково поинтересовался главный редактор. – Действительно, кто еще может быть дружком у такой расписной девицы.

– Да он тебе всю твою смазливую рожу расквасит! Ты пожалеешь об этом дне, каэсэгги–я!

– А у тебя богатая фантазия! Иди-иди, деточка. Если не хочешь, чтобы я вызвал охрану.

Разъяренная модель плюнула на пол и громко хлопнула дверью.

Чжихун повернулся к Миён и заметил, что лицо девушки стало пунцовым.

– Что не так, наша праведница? – поддразнил он.

– Ничего, – ассистентка опустила глаза. – Просто мне показалось, что вы слишком жестоко с ней обошлись. Зачем было говорить про бордель? Можно было просто сказать, что она не подходит.

– Я рад, что моя маленькая ассистентка знает, как мне следовало поступить, с этой татуированной дурой, – он потянулся, разминая плечи. Нет, он не сердился на нее, она даже в чем–то ему нравилась. Несмотря на юный возраст, девушка была довольно умна. По крайней мере, ни один прежний ассистент не продержался больше трех недель, а она работала в "Axim+" уже почти полгода. Но бедняжка никак не могла привыкнуть к тому, что работает в мужском журнале. Все остальные сотрудники были циниками. К моделям относились фамильярно, между собой называя их "pose machine", казалось, ничто не может смутить этих людей. А Миён вместо "жопа" вежливо говорила "ягодицы". Наверное, она была слишком невинной для такого змеиного логова.

– В коридоре ждут еще девушки, – сообщила ассистентка и, заглянув в свой потрепанный блокнот, добавила: – Среди них известная танцовщица из Пусана Лалиса.

Чжихун усмехнулся. Каких только сценических имен не придумывали себе девицы, чтобы привлечь его внимание.

– Можешь передать им, чтобы расходились. На сегодня всё, - он махнул рукой. - Все равно все одинаковые. Да, и скажи Чжиын, чтобы обратила особое внимание на ту миленькую японку, что вчера приходила. Она более-менее подходит.

Миён схватила ручку и начала что–то помечать в своем распухшем от записей блокноте. Чжихун посмотрел на ее руки – обветренные, с неровно подстриженными ногтями без маникюра, а затем на свои – ухоженные, с идеальным мужским маникюром. Может быть, посоветовать ей сходить в салон красоты? Хотя нет, еще обидится. И так все за глаза называют его ассистентку "матерью Терезой".

– Ты была на летучке? – поинтересовался он.

– Конечно!

– Что Чжиын говорила насчет календаря?

Эротический календарь "Sweet Dreams" считался самым прибыльным проектом журнала. Почему, спросите вы? Вроде, календарь как календарь – обнаженные девушки, соблазнительно улыбающиеся с роскошной дизайнерской бумаги. Но что это были за девушки! Самые знаменитые красавицы Кореи – те, чьи лица украшают обложки глянцевых журналов и рекламные щиты Каннама. Звезды Халлю, любимицы публики. Обнаженные. К сожалению, не полностью – в Корее слишком строгие нравы. Да еще этот закон «О защите юношества», будь он неладен. Поэтому самое большее на что можно уговорить строгих цензоров – съемки моделей в «рискованном» белье или прикрывающими свои прелести различными предметами, вроде спинки стула.

Разумеется, для календаря работали лучшие фотографы и стилисты. Концепция фотосессий обсуждалась месяцами, каждый кадр был настоящим произведением искусства. И выход очередного "Sweet Dreams" каждый раз становился громким событием в мире корейского шоу–бизнеса. Задолго до релиза журналисты начинали азартно обсуждать, кто появится на страницах календаря в этот раз. Он никогда не задерживался на прилавках дольше недели. Его печатали ограниченным тиражом – в этом был особый шик, вокруг него всегда царил ажиотаж.

Многие покупали "Sweet Dreams" из простого любопытства – хотелось увидеть интимные (по корейским рамкам) фото знаменитостей. Другие (особенно женщины) стремились найти недостатки у звезд – надеялись разглядеть лишний жир или целлюлит. Правда, в этом случае их ждало разочарование – все фотографии тщательно ретушировались. Но в основном люди платили миллион вон за календарь, чтобы выглядеть модными. "Sweet Dreams" давно стал символом роскошной жизни Сеула. Его можно было увидеть в офисе CEO крупной корпорации и в студии известного художника, в кабинете успешного режиссера и в приемной модного дизайнера...

– Чжиын составила список на этот год. – Миён протянула помятый листок. Чжихун в очередной раз удивился. Она, конечно, и не самая гламурная девушка, но ассистент превосходный.

Просматривая список, Чжихун отметил фирменный подход Чжиын – она умудрилась собрать целое созвездие кандидаток: от звезд дорам и популярных блогерш до футболисток и чемпионок по короткому треку и даже ведущую прогноза погоды с престижного канала.

Поиск новых лиц для "Sweet Dreams" превращался в настоящую головоломку. Казалось, они уже отсняли всех звезд Халлю. В прошлом году он пошел на эксперимент, пригласив шестерых сногсшибательных, но малоизвестных моделей из агентства SM Entertainment. Результат оказался плачевным – продажи рухнули. Публика жаждала не просто красивых тел, а именно звездной обнаженки!

Одно имя особенно зацепило взгляд: Пак Соён. Прима экспериментального театра в Тондэмуне, которую пресса окрестила "последней хранительницей корейских традиций". На фуршетах после показов Чжихун не раз наблюдал за ней – всегда безупречная осанка, частенько традиционные шелковые ханбоки и манеры потомственной аристократки. Даже когда вся богема Каннама с ума сходила по кричащим нарядам в стиле «Blackpink», она оставалась верна классическим жемчужным украшениям и элегантным костюмам. Модные инстаграм–дивы крутили пальцем у виска, зато профессура сеульского университета носила ее на руках.

"Вот это был бы улов!" – мысленно присвистнул Чжихун, но вслух лишь саркастично хмыкнул: – Скорее Голубой дом разрешит снимать порно в своих стенах, чем она согласится раздеться для календаря. Столько лет строить из себя новую Пак Син Хе, чтобы потом светить прелестями в глянце.

Миён не сдержала смешок, прикрыв рот ладошкой.

– По словам Чжиын–сонбэним, у нее сейчас не лучшие времена. Театр на грани банкротства, новых ролей не предлагают, а молодые актрисы из Big Hit Entertainment уже дышат в затылок.

– Интересно... А что за Чон Хёсу? – его палец остановился на незнакомом имени. Эта загадочная Хёсу каким–то образом затесалась между солисткой TWICE и чемпионкой по стрельбе из лука.

– А, вы забыли? Чон Чжимин, – напомнила Миён имя одного из главных спонсоров проекта.

Чжихун скривился так, будто ему вдруг подали испорченный хве.

– Его жена? – мрачно уточнил он.

– Невестка.

– Актриска? Модель? Певица?

– Певица. И вроде бы неплохая, – поспешила добавить Миён, пытаясь приободрить начальника. – Она окончила сеульский институт искусств. Говорят, у нее потрясающий голос.

– Главное, что за ней стоит потрясающий счет в банке, – фыркнул Чжихун.

Его настроение упало ниже плинтуса: публиковать в календаре девушку от спонсора казалось верхом безвкусицы, но выбора не было. Чон Чжимин, председатель совета директоров Samsung Securities, собирался вложить в проект около пятисот миллионов вон.

– Что там с фотографами?

– Чон Минхо... – старательно зачитала Миён.

– Минхо – это отлично, – кивнул Чжихун. – Он сейчас на пике популярности

* * *

Тридцатидвухлетний фотограф Чон Минхо действительно был баловнем судьбы. Казалось, фортуна была влюблена в него, как фанатка в айдола. Выходец из обычной семьи в Тэгу, подрабатывающий в маленькой фотостудии, чтобы оплачивать учебу, он с первой попытки поступил в элитную Корейскую национальную академию искусств. Учился блестяще, снял документальный фильм о жизни трейни, который несколько раз показали на канале KBS. Параллельно он увлекся художественной фотографией – и его работы быстро заметили. Однажды Минхо пригласили участвовать в групповой выставке в Сеульском музее современного искусства.

С той выставки всё и началось – ему предложили работу в престижном модном издании. Как-то сразу определилось его направление – он снимал показы Seoul Fashion Week и светские мероприятия Каннама. Вскоре в мире корейского глянца он стал заметной фигурой, получая именные приглашения на закрытые вечеринки, куда приходил со своим неизменным спутником – профессиональной камерой Canon. Иногда ему удавалось поймать потрясающие спонтанные кадры. Многие называли это не мастерством, а удачей. Но это было именно мастерство – найти себе приключение на пятую точку.

Иногда приключения были приятные. Например, как-то он заснял известную ведущую новостей канала MBC, игриво потягивающую соджу через трубочку – от алкоголя ее щеки порозовели, глаза заблестели, и обычно серьезное лицо телезвезды приобрело кокетливое, чувственное выражение. Этот снимок появился во всех ведущих журналах, а сама знаменитость разыскала личный номер Минхо и заказала ему серию своих портретов.

Бывало и нарывался на неприятности. Так однажды он запечатлел одну известную фотомодель в момент, когда эта ангелоподобная девочка с идеальным овалом лица и милыми кукольными глазками, без стеснения хлестала соджу в модном клубе Каннама – одной рукой опрокидывая рюмку в рот, а другой цапая следующий шот с подноса, проходящего мимо гарсона. После публикации этого снимка Минхо долго доставал ее бойфренд, оказавшийся, как в лучших традициях дорам, наследником крупной строительной корпорации – он угрожал разрушить карьеру дерзкого фотографа. Перепуганному Минхо даже пришлось на время уехать из Сеула. Пару месяцев он изнывая от безделья проболтался на пляжах Чеджу, пока ему не позвонила знакомая фэшн-редакторша с благой вестью: развратная фотомодель изменила своему папику с солистом модной к-поп группы и разгневанный чеболь теперь готов даже заплатить за новые компрометирующие снимки своей бывшей.

Но слава скандального фотографа никогда не привлекала Минхо. Он всегда считал себя художником, творцом. В какой-то момент он решил полностью посвятить себя фэшн-фотографии. Художественные рекламные съемки, красивые модели на фоне роскошных локаций Чеджудо или в интерьерах дизайнерских отелей. Обычно такими съемками руководит стилист – он выступает режиссером процесса. Но не когда за камерой стоял Минхо. В нем открылся настоящий талант, он совмещал роли стилиста, режиссера и даже визажиста, тратил часы на поиск идеального кадра – и получал не просто красивые фотографии, а настоящие произведения искусства. Его следующая персональная выставка в Сеульском музее современного искусства называлась "K-Fashion & Me", и на открытии собрался весь цвет корейского шоу-биза.

Скорее всего, именно поэтому Пак Чжихун и решил пригласить Чон Минхо главным фотографом нового выпуска календаря "Sweet Dreams". Он отправил ему официальное приглашение на фирменном бланке журнала с тиснением под золото. Чжихун давно знал Минхо – вместе учились в академии искусств. Он мог бы обойтись без формальностей – позвонить, пригласить в модный ресторан в Итэвоне, повспоминать студенческие годы, а потом как бы между делом упомянуть о календаре. Но таков уж был Пак Чжихун – обожал производить впечатление, не мог без театральных жестов.

Минхо всегда относился к нему с прохладцей. Чжихун выглядел как звезда дорам – высокий, подтянутый, с идеальными чертами лица и вечно насмешливым взглядом. Женщины любого возраста и статуса теряли голову при одном его появлении. Но за фасадом успешного красавчика скрывался довольно неуверенный в себе человек, страдающий от множества необоснованных комплексов.

Поэтому Минхо совсем не обрадовался, услышав в трубке голос бывшего однокашника.

– Анньон, старина! – В голосе Чжихуна звучала такая фамильярность, будто они расстались только вчера. А ведь они не виделись несколько лет, да и в академии особо не общались.

Анньон, – сухо ответил Минхо.

– И это всё? - удивился Чжихун. - Ты что, не получил наше письмо?

Только тут Минхо вспомнил, что действительно несколько дней назад нашел в почтовом ящике конверт с логотипом "Axim+". Почему-то решил, что это очередное приглашение на вечеринку, и отложил в сторону.

– Прости, не успел прочитать.

– Вот это да, – снисходительно хмыкнул Чжихун. – Тебе явно не хватает амбиций. Если бы я так относился к работе, до сих пор бы кофе разносил стажером.

Чжихун любил рассказывать, как начинал простым помощником в небольшом журнале и всего за четыре года дослужился до главного редактора престижного издания. На самом деле – об этом все знали, но предпочитали помалкивать – не обошлось без связей. Одна влиятельная наследница модного дома, с которой часто видели молодого Пака, похлопотала, чтобы этого красавчика сразу взяли старшим редактором.

– "Axim+" предлагает мне фотосессию? – догадался Минхо, проверяя календарь в телефоне. – В ближайшие две недели я, к сожалению занят.

– Фотосессию? – усмехнулся Чжихун. – Именно! Да не простую, а золотую! Я бы на твоем месте засунул твоё сожаление куда подальше и всё отменил. Слышал что-нибудь о календаре "Sweet Dreams"?

Конечно, это была игра. Как фэшн-фотограф Минхо прекрасно знал об этом легендарном проекте...

– О "Sweet Dreams"? – он постарался, чтобы голос остался безразличным, но сердце забилось быстрей. – Конечно. слыхал и что?

– В этом году мы хотим предложить проект тебе. Двадцать миллионов вон – гонорар.

От неожиданности Минхо на секунду потерял дар речи, пытаясь осмыслить услышанное.

– Список моделей и проект бюджета уже согласованы. Всё остальное – твоя территория. Я хочу, чтобы этот "Sweet Dreams" стал особенным.

– В каком смысле?

– В авторском. Твоём персональном стиле. Минимальная команда. Никаких арт-директоров – они только всё испортят своим вмешательством.

Минхо не верил своим ушам. Такие предложения случаются не часто, если вообще случаются.

– Ну что, берёшься?

– Я... Конечно, да!

Глава 2

Анна Гринева в двадцать четыре года поняла, что не случилась.

Когда она поступала в театральный, ей казалось, что она будет особенной. Не как эти накрашенные девочки с «продолжательницей династии» в анкете. А как кто-то настоящий, с характером.

На первом курсе она читала стихи перед комиссией так, что у одного преподавателя задрожала губа. На втором курсе играла в дипломных спектаклях за старшекурсников. На третьем – заметила, что её роли становятся всё мельче.

Она не была красавицей. Но и не уродиной. Где-то посередине, и это раздражало больше всего. Если бы была хорошенькая – играла бы наивных дурочек. Если бы страшная – могла бы стать характерной актрисой. А тут – ни то ни сё. Единственную награду получила за роль тринадцатилетнего мальчика. Ей тогда было семнадцать.

После выпуска начались кастинги.

— У вас очень нестандартная внешность, – говорили ей. – Вам бы что-то авторское…

«Что-то авторское» означало короткометражку студента-режиссёра, который потом устраивался в рекламное агентство, а фильм никто никогда не видел.

Анна подрабатывала в кафе, на ресепшене, в театре на билетах. Снималась в эпизодах, но ни одного крупного плана – всё как в жизни: мелькает где-то в углу и уходит.

Потом устроилась администратором в дорогой отель. Форменная белая блузка, аккуратный пучок, безупречная улыбка. «Здравствуйте, добро пожаловать». Всё как надо.

Впервые в жизни её внешность была к месту: достаточно приятная, но не настолько, чтобы отвлекать состоятельных мужчин от их важных встреч.

Завёлся бойфренд Дима из айти.

Дима был надёжен, как банковское приложение. Он умел чинить ноутбук, выбирал выгодный тариф и бронировал билеты со скидкой. В ресторанах платил только бесконтактно и всегда говорил официантам: «Да, безнал».

Казалось, вот оно – взрослое, разумное, прогнозируемое счастье.

Анна с интересом наблюдала за окружающими и думала: «Наверное, так и выглядит взрослая жизнь». Собака породы корги, походы на йогу, домашний ароматизированный кофе, книжки по саморазвитию. Подруги в какой-то момент синхронно начали «раскрывать женственность» и постить сторис с аффирмациями.

И, честное слово, она уже почти была готова к этому.

Но в ночные смены было тихо.

Она снимала туфли на шпильках, прятала их под стойку, натягивала пушистые тапочки с единорогами, пила какао из автомата напротив и смотрела сериалы. Впервые за день позволяла себе расслабиться.

Тогда казалось – может, правда пора успокоиться? Миллионы людей отпускают свои мечты.

Она почти отпустила.

А потом открыла для себя корейские дорамы.

Это были мыльные оперы, где он – наследник корпорации, весь такой недосягаемый и прекрасный, а она – ходячая катастрофа, которая перевернёт его идеальный мир с ног на голову. И ему это понравится.

Анна смотрела с лёгкой усмешкой. И вдруг поняла, что её цепляет вовсе не эта сладкая сказка.

Её цепляли героини.

Среди них были такие же, как она. С подростковыми хрупкими фигурами, неловкими движениями. Неуклюжие, угловатые, но почему-то бесконечно обаятельные. То девушка изображала парня в элитной школе. То менялась телами с избалованным айдолом. То играла гадкого утёнка, в которого влюблялся генеральный директор.

Анна всё понимала.

Корея – это 99% корейцев. Туда не берут иностранцев, особенно в индустрию развлечений.

Но потом она увидела массовку из европейцев.

А потом – рыжую девушку в дораме, которая играла студентку по обмену.

А через день – статью про русскую модель, которую корейцы назвали эталоном красоты. Та переехала в Сеул, и теперь её лицо красовалось на обложках журналов.

И тогда в голове Анны созрела эта безумная идея – а что, если рискнуть? Что, если самой поехать в Корею?

Бойфренд Дима из айти сказал, что это глупость.

Родители – что это кризис четверти жизни.

Подруги покрутили пальцем у виска.

А Анна уже искала билеты со скидкой.

* * *

Перелёт

Боинг взревел, тряхнулся и помчался по взлётной полосе. Анна вцепилась в подлокотники. — Господи, что я делаю? — пробормотала она. На взлёте у неё всегда закладывало уши. В детстве она представляла, что это похоже на телепортацию: тебя засасывает в другой мир. Сейчас этот мир стремительно удалялся внизу. Москва уменьшалась, как картинка в Google Maps, превращаясь в аккуратные квадратики кварталов, в жилые коробки, в тёмный изгиб реки.

Там осталась её жизнь. Бойфренд Дима из айти, который вечно чистил реестр и ходил в «Пятёрочку» за скидочным тунцом. Отель с приглушёнными голосами в лобби, с зелёной лампочкой кофемашины, с высоким начальством, которое ни разу за два года не запомнило её имени. И театр. Театр, которого, по сути, не было.

В сумке лежал разговорник «Хангыль за 30 дней», пачка мятных пластинок и дурацкая мечта. Анна закрыла глаза. Сейчас она, наверное, должна была чувствовать эйфорию. Всё-таки решилась, всё-таки летит. Но внутри было странное, тихое онемение. Может быть, шок. Может быть, страх. Она глубоко вдохнула и посмотрела в иллюминатор. Снаружи плыли облака — белые, воздушные, как взбитые сливки. Где-то там, за ними, ждала другая жизнь. Может быть, лучше этой. А может быть — хуже.

Инчхон

В аэропорту пахло кофе, дорогим парфюмом и кондиционированным воздухом. Анна потянулась, размяла затёкшую шею. Всё вокруг сияло: стекло, металл, стерильная чистота. Никто не бегал, не толкался, не кричал в телефон. Даже дети ходили смирно, как дрессированные пудели.

На стенах висели плакаты: «Корея ждёт таланты со всего мира!» Анна остановилась перед одним из них, посмотрела на улыбающихся людей в белых халатах. Так. Айтишники, учёные, инженеры. Актрис на картинке не было. Анна сглотнула. – Ну да, – пробормотала она. – Таланты-то ждут. Только не мои. У неё засосало под ложечкой.

Паспортный контроль

Молодая кореянка за стойкой выглядела так, будто только что вышла со съёмок рекламы тонального крема. Анна неловко поклонилась и попыталась передать паспорт двумя руками — она читала, что так принято. Не дотянулась. Пришлось сунуть одной. Кореянка даже не моргнула. Где-то в глубине души Анна надеялась, что её будут встречать фанфарами. Или хотя бы лёгким, дружеским одобрением. Но реальность была тиха и суха, как лист офисной бумаги. Тук. Штамп в паспорте. — Следующий, — сказала кореянка.

Сеул

Экспресс уносил её от Инчхона к Сеулу. Анна сидела, вцепившись в чемодан. В окно проплывали сверкающие небоскрёбы, дороги, похожие на идеально нарисованные схемы. Она глубоко вдохнула. — Это просто ещё один большой город, — сказала она себе. — Просто другой. Но сердце билось в груди отчаянно. Она знала — это не просто город. Это её последний шанс.

От станции Сангсу дорога шла вверх, как в горном походе. Корейская влажность накрыла её липким одеялом. Она шла, сверяясь с навигатором, но чувствовала, что всё равно слегка потерялась. Наконец, за круглосуточным магазинчиком со светящейся вывеской GS25 навигатор направил её в узкую арку и вверх по ступенькам – к маленькому дому за низким заборчиком.

Замок оказался кодовым, пароль хозяин прислал в KakaoTalk. Дверь со скрипом впустила её в полумрак. Других постояльцев не наблюдалось – ей достался весь гестхаус. Анна обошла свои временные владения, чувствуя себя Алисой в Стране чудес. Это была переделанная квартира: комната для девушек с тремя двухъярусными кроватями, такая же – для парней, один "люкс" подороже.

Всё выходило в общее пространство, заваленное мелочёвкой предыдущих жильцов – пустыми банками из-под кофе, обёртками от рамена, журналами с глянцевыми айдолами на обложках. Среди этого хаоса торжественно возвышались стол, стулья, потертый белый диван и фигура Человека-паука в натуральную величину, словно ползущего по стене.

На крошечной кухне теснились мультиварка, микроволновка и электрический чайник. Душевая совмещалась с туалетом, а на зарешеченном балконе – куда ж без него! – стояла стиральная машина. Корейский стандарт.

Хозяин, назвавшийся Минджуном (но просивший звать его Джейсоном), написал в чате, что деньги можно оставить в коробочке на полке. И настойчиво рекомендовал путеводитель со стола. Анна из любопытства полистала глянцевые страницы – половина достопримечательностей была связана с K–pop звездами. Какое-то кафе стало туристической меккой только потому, что там однажды пил американо участник BTS. «Добро пожаловать в страну фанатов», – усмехнулась Анна, падая на продавленный диван.

* * *

Отдохнув и даже вздремнув, ближе к вечеру Анна решила выбраться в город.

На часах шесть. Спешить было некуда. Она долго возилась в гестхаусе, то раскладывала вещи, то складывала обратно. Выпила воду из маленькой бутылочки, купленной в автомате, съела крекер. Потом несколько минут сидела на кровати и смотрела в одну точку.

Её первая прогулка по Сеулу. Надо было как-то собраться.

Она переоделась трижды. То в джинсы — жарко. То в юбку — некомфортно. В итоге вышла в том, в чём прилетела: футболка, кроссовки, лёгкие брюки.

Между хостелом и метро оказалось пустовато, зато за станцией Сангсу начиналось настоящее столпотворение. Несколько университетов, общежития – и, как следствие, море кафе, магазинчиков, баров и клубов. Улицы пульсировали жизнью, переливались неоном. Студенты неслись сплошным потоком, хохотали, делали селфи. Мелькали вывески модных барбершопов, зазывалы у норебанов заманивали прохожих спеть караоке.

Пахло чем-то жареным, соевым соусом, сладким тестом. Кофейней, сигаретным дымом и парфюмом. И ещё чем-то, что не поддавалось описанию, но казалось специфически корейским.

Анна никак не могла решить, что ей по карману. Наконец остановилась у маленького ресторанчика. На витрине — пластмассовые макеты еды. Кимчи-чиге, рамён, кукси. Всё выглядело так натурально, что хотелось потрогать.

Она зашла.

Внутри пахло грибным бульоном и чем-то острым. Анна заказала кимбап. Простая, понятная еда, что-то вроде корейского бутерброда. К нему взяла банку какого-то корейского пива. Мысленно пересчитала в рубли, блин – триста рублей. За что?

Она сидела, ела свой кимбап, попивала пиво и наблюдала за прохожими. Все они были как на подбор – безупречные. И парни, и девушки. Идеальная кожа, модный мейкап, продуманные до мелочей наряды. Анна вдруг почувствовала себя неуместной. Рядом с этими холеными корейцами она превращалась в бесцветную моль из провинции.

Поев, она пошла домой в хостел. А что делать-то?

По пути зашла в первый попавшийся круглосуточный магазин — тот самый конвини, о которых она читала в блогах. Всё вокруг светилось: холодильники с напитками, коробочки с готовыми обедами, целый стенд с масками для лица.

Она выбрала банку кофе, подошла к кассе. Кассир — подросток с мелированными прядями — пробил товар, но в конце буркнул что-то непонятное.

Анна замерла.

— Простите?

Парень посмотрел на неё, и опять что-то сказал.

«Да похрен, чего он там курлычет» – подумала Анна поднесла карту к терминалу, дождалась звука оплаты, забрала кофе и вышла.

Сделала глоток.

И тут же поморщилась.

Боже. Это было не кофе, а сахарный сироп с лёгкими кофейными нотками.

Она вздохнула, но продолжила пить.

Пока шла, заметила большое зеркало на стене здания. В Корее таких было много — люди любят проверять, как выглядят.

Анна невольно остановилась и тоже посмотрела на себя.

В отражении была девушка с растрёпанными волосами, рюкзаком за спиной и банкой приторного кофе в руке.

Не героиня дорамы.

Но всё-таки уже в Сеуле.

* * *

Наутро Анна проснулась ближе к часу. Спешить было некуда. Оттягивая неизбежное, выпила растворимый кофе с крекерами и, тяжело вздохнув, открыла ноутбук – пора было искать работу.

Сначала разослала резюме и фотографии по сайтам крупных развлекательных компаний – SM Entertainment, JYP, YG. В голове назойливо стучало: "Бесполезно, бесполезно, бесполезно..." Нажала "отправить" и переключилась на англоязычный форум с объявлениями о кастингах – от главных ролей до массовки.

Среди приличных предложений то и дело мелькали сомнительные.

Анна листала сообщения вроде "Ищу иностранную подругу на вечер. KakaoTalk..." и морщилась, представляя тех, кто на такое ведется.

В потоке непристойностей изредка попадались настоящие кастинги, но все не для неё – сегодня искали исключительно корейцев.

Только одно объявление заставило усмехнуться: какие-то энтузиасты собирали команду для съемок шоу о домах с призраками. Пару минут она всерьез размышляла, как было бы забавно – прилететь в Корею, чтобы гоняться за пугливыми токкэби, но решила, что два месяца её бевиза на такие приключения точно не хватит. Хотя сама идея немного подняла настроение.

С чувством выполненного долга закрыв браузер, Анна отправилась исследовать город. Она вроде бы жила в центре Сеула, но до настоящего центра нужно было тащиться семь остановок с пересадкой на фиолетовую ветку. "Как в Москве, – подумала она, – тоже везде центр, но где-то центрее."

На выходе из метро её встретил стеклянный лес небоскрёбов, которые блестели, как ёлочные игрушки. Казалось, что здания стоят не просто так, а позируют. Чистые тротуары, идеально ровные плитки, продуманный хаос рекламы. Всё было слишком правильным, будто этот город не жил, а репетировал свою жизнь.

Перед дворцом Кёнбоккун гуляли туристы. Анна постояла у входа, разглядывая каменных львов, потом перевела взгляд на горы, что вонзались в небо прямо за дворцом. Это сбивало с толку. Как будто мегаполис в какой-то момент передумал быть мегаполисом и решил стать природным заповедником. Но потом подумал и передумал обратно.

Вокруг бурлила праздничная толпа: Анна попала на Чхусок – корейский День благодарения. Люди были похожи на конфетти – часть в обычных джинсах и футболках, но многие в ханбоках – традиционных нарядах. Влюбленные щеголяли в одинаковых по цвету костюмах, будто герои дорамы. Ханбоки носили все – и молодежь, и старики, и целые семейства, и компании друзей. Под пышными юбками мелькали кроссовки Nike, на шее болтались фотоаппараты Canon, в руках покачивались аккуратные сумочки Chanel, подобранные в тон наряду. Nike, на шеях болтались фотоаппараты Canon, в руках покачивались аккуратные сумочки Chanel, подобранные в тон наряду.

"Как будто современность и традиции столкнулись и решили подружиться," – подумала Анна, глядя на девушку в небесно–голубом ханбоке, которая снимала селфи последним айфоном.

Она побродила по территории дворца, постояла перед деревянными воротами, разглядывая иероглифы, купила на выходе бутылочку чая с нарисованным айдолом. Айдола не узнала, но в Сеуле это не имело значения: кто-то из них всегда смотрел на тебя с рекламных плакатов.

* * *

На следующий день Анна снова проверила кастинги, снова не нашла ничего подходящего, и отправилась гулять по достопримечательностям. Она брела по опустевшим улицам мимо закрытых магазинов с погашенными витринами – на Чхусок сеульцы разъезжались по родным городам, к семьям и мегаполис, впервые за долгое время, выглядел заброшенным. Лишь ветер гонял по асфальту обёртки от рамена. У ворот дворца Чхандоккун старушка торговала осьминожками на палочках. Анна почувствовала себя страшно одинокой – в главный семейный праздник она оказалась дальше от дома, чем когда-либо.

Развернувшись, девушка быстрым шагом направилась в ближайшую кофейню. Там пахло свежемолотыми зёрнами, свежеиспечёнными вафлями и спасением от одиночества.

Анна заказала латте и наугад ткнула в витрину: хотелось съесть что-то уютное. Продавец молча положил в коробочку розовый рулет с кремом и золотыми съедобными блёстками.

Она уставилась на него.

— Простите… а нет ничего без драгметаллов?

Продавец не знал английского, поэтому лишь вежливо улыбнулся и придвинул коробочку поближе к ней.

Анна вышла, села на лавочку и откусила кусочек. На вкус это была обычная бисквитная нежность, но сознание того, что ты сейчас ешь нечто сверкающее, делало процесс немного театральным.

На третий день появился кастинг – искали латиноамериканцев. Она опять не подходила.

В последний день праздников Анна поднялась на крепостную стену – любимое место режиссеров дорам.

Тропинка вдоль белокаменной кладки карабкалась на вершину холма и превращалась в узкую улочку между двумя склонами. По обе стороны лепились друг к другу маленькие домики, почти все коричневые, почти все с голубыми крышами – они сливались в однотонные полосы, как на детском рисунке.

В каждой второй дораме героиня жила в одном из этих домиков, или очередная влюбленная пара целовалась у перил с видом на город.

Анна шла медленно, разглядывая ставни, фонарики, узорные ограды.

Где-то вдалеке послышалась мелодия. Кто-то, судя по всему, играл на хэнге — странном инструменте, напоминающем металлическую летающую тарелку.

Тропа спускалась к небоскребам района Тондэмун через... поля. Настоящие поля с высокой травой в центре двенадцатимиллионного мегаполиса. Анна долго смотрела на этот пейзаж, не в силах решить, прекрасен он или абсурден.

* * *

Когда солнце стало клониться к горизонту, Анна вернулась в хостел и без сил рухнула на кровать. Пакеты с покупками встали вокруг, как почетный караул. Она уже накупила корейской косметики для десятиступенчатого ухода (хотя пока использовала только два первых этапа – остальные баночки стояли на полке и молча осуждали), и собиралась завтра по магазинам за одеждой.

В комнате пахло сыростью и кондиционером для белья. По стене торжественно полз Человек-паук, глядя на Анну пластмассовыми глазами, будто спрашивая: "Ну что, и ты туда же? В супергерои?"

Кастингов не было, компании молчали. Страх накатывал каждый раз, когда она открывала сайты с вакансиями, и отступал, когда она видела всё то же "ничего нового". Как будто играла сама с собой в прятки – то пугалась, то успокаивалась.

Еще пару дней – и она планировала уехать в городок Андон на старинный фестиваль масок хахве.

За две недели Анна научилась просыпаться поздно. Впрочем, в Сеуле по–другому и не получалось. Кто-то из соседей обязательно репетировал по ночам. В четыре утра акустическая гитара разливалась по спящему району, а Анна металась между желанием спуститься и придушить ночного музыканта и полным отсутствием сил на такой подвиг.

Оставалось только накрывать голову подушкой и ворочаться до рассвета. Сеул вообще казался городом вечной ночи. Даже сейчас, в полдень, когда она наконец продрала глаза.

Привычно проверила кастинги. Пусто. Искали только корейцев.

Она закрыла браузер и уставилась в пустой экран.

В этот момент телефон завибрировал. На экране высветилось «Мама».

Анна вздохнула, поднесла трубку к уху.

— Ты хоть жива там? – голос в трубке был обеспокоенный, но не осуждающий.

— Жива, мам.

— А почему не звонишь?

Анна закрыла глаза. Потому что что? Потому что ей нечего сказать? Потому что за две недели в Корее она добилась ничего, познакомилась ни с кем, а кастинги – сплошное разочарование?

— Да всё нормально, просто много дел.

— Каких еще дел?

— Ну... осматриваю город. Привыкаю. Учусь заказывать еду.

— Еду?! – мама, кажется, приободрилась. – А ты там что-нибудь нормальное ешь?

Анна перевела взгляд на пустую упаковку от роллов из 7-Eleven и банку из-под кофе, которая стояла на прикроватной тумбочке.

— Конечно!

В трубке раздался скептический вздох, но мама решила сменить тему.

— Дима интересуется, как ты.

Анна помолчала.

— Передавай привет.

— Ты ему лучше сама позвони.

— Мам, давай не сейчас, ладно?

— Анют… ты же не всерьёз решила бросить всё и жить там?

Анна рассмеялась.

— Мам, у меня K-ETA на два месяца! Через 40 дней меня отсюда выпнут пинком под зад.

— Ну вот. Так может, уже пора билеты посмотреть?

Анна снова замолчала. Она вдруг вспомнила то верблюжье пальто в магазине. Почувствовала его тяжёлую, приятную ткань, и плечи сами собой расправились, а осанка стала королевской.

— Нет, мам, не сейчас.

Она отключилась и пошла умываться.

* * *

В Сеуле магазины Gucci соседствовали с уличными развалами. Отличались только цены, да еще на улице покупали вслепую, без примерки.

Анне нужно было всё.

Брюки, блузки, туфли – что–то поприличнее разбитых кроссовок. Сумочку вместо потрепанного рюкзака. Юбки. Пальто.

Корейцы умели себя подать. А на кого похожа она?

Анна смотрела на себя в зеркало примерочной. Вроде нормально. Щеки немного впалые, но ерунда. Никто не заметит. Надо растянуть губы в улыбке. Говорят, мышечная память сама поднимает настроение.

Растянуть губы. Постоять так пару минут...

В отражении на неё смотрела бледная девушка с застывшей гримасой вместо улыбки.

Где-то в Москве её ждала работа администратора, бойфренд из айти и пустая жизнь.

А здесь... здесь её, похоже, не ждал никто.

Цены заставляли досадливо морщиться.

Анна смотрела на брюки-палаццо, которые сидели как влитые, и на пальто. Из верблюжьей шерсти, элегантное, с небрежно расстегнутыми пуговицами. О таком она грезила с детства.

Космическая сумма, но в этих вещах она чувствовала себя другим человеком.

Приятная тяжесть на плечах, и осанка сама собой становится королевской.

Если не позволить себе это сейчас – то когда?

И Анна достала кредитку.

Пакеты впивались в ладони острыми ручками. В голове крутились цифры с неприлично большим количеством нулей.

Ничего. Это ничего.

Сегодня можно.

Будет экономить на еде.

"В конце концов, – подумала она, разглядывая своё отражение в витрине, – даже если ничего не получится с актерством, хоть буду красиво уезжать домой.

* * *

Анна набрала код, открыла дверь хостела — и сразу увидела за общим столом парня.

Корейца.

Парень сидел, уткнувшись в телефон, как и положено среднестатистическому «гаджет-чану». На столе перед ним стояла открытая пачка чипсов и банка колы.

— Do you speak English? — спросила Анна с робкой надеждой.

На своем корейском она могла разве что поздороваться и спросить в магазине: «есть ли скидка?».

— Yes! — просиял он. Английский у него был с заметным акцентом, но вполне понятный. — I'm Son Min.

— Anna, — представилась она. В отеле, где она работала, половина постояльцев были иностранцами, так что с английским у неё проблем не было.

— Tourist?

— From Russia.

Анна стянула туфли, переобулась в хостельные тапочки и присела к столу.

— And you? What do you do?

Во время разговора она украдкой разглядывала соседа.

Сон Мин был в круглых очках, делавших его похожим на умного кролика. Типичный "хороший мальчик" – такие обычно становятся вторым главным героем в дорамах, которого героиня в итоге не выбирает, чем злит половину зрителей.

Он, наконец, отложил телефон и полностью сосредоточился на разговоре.

— I'm from a small village near Busan. Flying to America tomorrow.

— America?

— Yes, — онвздохнул, — I'm a chef. My friend has a restaurant in Denver, he invited me to work there.

Анна приподняла брови.

— Korean restaurant in Colorado?

— No, Japanese. Sushi bar.

— So you'll pretend to be Japanese?

Сон Мин отреагировал очередной улыбкой и философским пожатием плеч.

— В Америке все помешаны на суши.

Тут Анна вспомнила про шоу и решила порадовать будущего шеф-повара:

— Слушай, а я только что с "Нанты" пришла! Знаешь такое?

Она сходила на шоу «Нанта» — комедию про поваров, полную трюков с едой и ножами. Анна почти силком затащила себя на спектакль – билеты стоили как три её ужина, – но это оказалось верным решением: впервые с момента приезда в Сеул она смеялась. Не просто улыбалась, как дежурно улыбаются в метро, а смеялась до слёз, когда актёр уронил кастрюлю прямо на голову коллеге, а потом под аплодисменты вытащил оттуда морковку.

А когда они сыграли «Smoke on the Water» на половниках и кастрюлях, Анна со смеху чуть с кресла на пол не сползла.

— Конечно! – с энтузиазмом откликнулся Сон Мин. – Понравилось представление?

— Это было что-то невероятное! — она восторженно взмахнула руками. — Смотри, даже сувенир купила!

Принялась рыться в пакетах с обновками в поисках магнитика с логотипом шоу. В какой-то момент на свет вытащилась прокладка. Она мгновенно запихнула её обратно и нервно рассмеялась.

Сон Мин добродушно усмехнулся.

— А настоящую корейскую еду уже распробовала? Какие блюда оценила?

Анна почувствовала себя неловко.

За две недели она даже не притронулась к плите в хостеле – питалась одной лапшой быстрого приготовления да готовыми обедами из GS25 и 7-Eleven.

— Понимаешь... В Сеуле такие цены... — промямлила она. — Я читала про ваши знаменитые барбекю и уличные забегаловки, но... Хотя, постой! — она оживилась и схватила телефон. — В первый день я попробовала какой-то суп в центре!

Она торжествующе показала фото, где в бульоне плавало нечто, напоминающее серую мочалку. Есть это было странно, но вкусно.

— Как это возможно? — Сон Мин выглядел так, будто ему сообщили о смерти дорогого человека. — Две недели в Корее и ни разу не попробовать настоящей еды?

— Ну... я собиралась... — виновато протянула Анна.

У её соседа отвисла челюсть, как в аниме.

— Слушай, — он на секунду задумался, — я сегодня встречаюсь с подругой из Китая, идём в ресторан. Пойдём с нами, я угощаю.

— Что? — Анна чуть не поперхнулась воздухом. — Нет-нет!

— Нельзя жить в Сеуле и не попробовать настоящую корейскую еду, — он был непреклонен.

— Послушай, — она чувствовала себя ужасно неудобно, — это очень мило с твоей стороны, правда... но твоя подруга не обидится?

— Сейчас ей напишу. Мы просто старые друзья по переписке, виделись всего раз пару лет назад. Правда она говорит только по-китайски и по-корейски. Секунду...

— Я немного учила корейский, но в общем... успехи так себе.

— Не страшно! — просиял Сон Мин, отрываясь от телефона. – Я переведу.

— ...но мне правда неловко. Я не смогу за это заплатить.

— Я же сказал – это мой подарок. Не думай о деньгах.

Анна растерянно замолчала.

Она уже настроилась на тихий вечер в своей комнате с новым эпизодом дорамы. Хотя, если быть честной с собой, после удачного шопинга хотелось какого-то продолжения праздника.

"В конце концов, – подумала она, – когда ещё незнакомый кореец позовет меня на ужин? Прямо как в сериале..."

Анна не привыкла принимать подарки от незнакомцев. В её жизни такого просто не случалось. Сон Мин казался безобидным, но мало ли...

— Ещё одно: у меня утром автобус в Андон.

— Нужно собрать вещи?

— Нет, — она замялась, — уже собрала...

— Во сколько автобус?

— В девять.

— У меня самолёт в час дня, — беззаботно напомнил Сон Мин, — Присмотрим друг за другом. Успеем вернуться. О, Цзин написала – говорит, будет рада познакомиться.

* * *

Встречу назначили поблизости. Пока карабкались вверх-вниз по холмам к Сангсу, Сон Мин рассказывал, как в студенческие годы снимал здесь комнату – потому и выбрал этот хостел. Знает каждую забегаловку в районе. А Цзин, оказывается, родом из Китая, но работает в Сеуле, в одной из клиник пластической хирургии в Каннаме. Анна так и не поняла из его рассказа, кто она – хирург или кто попроще, вроде администратора или бухгалтера?

На Цзин была белая блузка с рюшами и свободные джинсы, на голове строгий пучок. Сдержанная внешность, ничего кричащего. После знакомства и традиционного обмена поклонами Сон Мин повел их к университетскому кварталу – но не привычным Анне маршрутом, а какими–то переулками в стороне.

– Здесь, – наконец сказал он.

Перед ними высился неприметный серый дом без единой вывески. Сквозь панорамные окна второго этажа виднелось что-то похожее на кафе. Анна бы сама никогда не забрела в такое место – не то что поесть, даже из любопытства. К верхнему этажу вела металлическая лестница. Она успела полюбить эти типично корейские уличные лестницы, взбирающиеся по стенам домов – каждая к своему этажу, к своей двери. Всё это переплеталось с гирляндами проводов, неоновыми иероглифами и развешанной прямо на улице одеждой. Именно таким она увидела настоящий Сеул.

В воздухе плыл умопомрачительный аромат жареного мяса.

Анна читала про здешние тематические кафе – с муми-троллями, с овечками, которых можно гладить, с вечерними платьями напрокат, с бариста, рисующими на кофейной пенке "Звездную ночь" Ван Гога. Здесь же всё оказалось иначе.

Кажется, это называлось индастриал-стиль – без изысков. Голый бетон стен. Массивные трубы под потолком. Холодильник с пивом. Прямо в зале – кухонные стеллажи из нержавейки, заваленные контейнерами и стопками полотенец. Приглушенный рок из колонок.

В центре столов были встроены наклонные жаровни. Жир стекал через отверстие куда-то вниз. Мясо готовили сами гости – каждый за своим столом, на своей поверхности. Типичное место для компаний: сидеть вокруг гриля, жарить мясо и болтать.

Одна бы Анна сюда бы точно не сунулась. Во-первых, спалила бы всё к такой-то матери. Во-вторых… впрочем, достаточно и, во-первых.

Но сейчас ей невероятно повезло – настоящий корейский шеф-повар колдовал над жаровней, ловко орудуя щипцами и ножницами, раскладывая розовые ломтики говядины.

Официант принес четыре плошки с панчханами – традиционными закусками: маринованной морковью, баклажанами, кимчи и морскими гребешками. У Анны от ароматов закружилась голова.

– Что будем пить? – поинтересовалась Цзин. Хотя выбор был невелик. На столах, как и везде в Корее, стояла бесплатная вода – из-за острой еды, а в меню значились только пиво и соджу.

– Я – соджу, – объявил Сон Мин.

– И я соджу, – будничным тоном поддержала Цзин. – Анна?

– И я...

"Господи, во что я ввязываюсь?" – мелькнула паническая мысль.

Эти невинные зеленые бутылочки она помнила по московскому эксперименту. Перед самым отъездом в Корею Анна с подругой Машей забрели в корейский ресторан. Без жаровен, но со всеми положенными кимчи, пульгоги и прочей экзотикой. Удержаться было невозможно.

– Хочу попробовать их соджу, – изучая меню, заявила Анна. – Это у них как национальный спорт. Представляешь, корейцы пьют больше русских, но сами в это не верят – типа, куда уж больше? А всё потому, что у них пьют все – и мужчины, и женщины. Даже звезды в рекламе алкоголя снимаются...

Теперь она видела подтверждение своим словам – весь Сеул был увешан плакатами, где айдолы и актёры с идеальными лицами томно смотрели в камеру, держа в холёных пальцах знаменитые зелёные бутылки. Насчёт пьющих женщин тоже всё сходилось: достаточно было взглянуть на эту рекламу – она явно была рассчитана не только на мужскую аудиторию.

Маша тогда отказалась составить компанию, но с энтузиазмом наблюдала, как подруге несут маленькую бутылочку. Соджу бывала двух видов – классическая или с добавками вроде грейпфрута или зелёного винограда. Анна выбрала традиционную – чтобы распробовать настоящий вкус. После первой стопки её вердикт был краток:

– Фу, какая гадость! Под страхом смерти, я это пить не буду.

Но Сон Мин, словно прочитав ее мысли, заказал особенную – виноградную. Первый глоток удивил – вместо ожидаемой спиртовой резкости на языке расцвела сладковатая свежесть. "Коварный напиток, – подумала Анна, делая второй глоток, – как сам Сеул – сперва кажется простым и понятным, а потом затягивает в омут так, что не выберешься."

Цзин с корейцем щебетали на своем птичьем языке, время от времени Сон Мин переводил что-то Анне на английский – из вежливости. Она делала вид, что понимает корейский, хотя за всё время выучила едва ли десяток фраз. Этого хватало, чтобы выжить в торговых центрах Сеула, но не в реальной жизни.

Цзин смеялась, когда Анна пыталась изъясняться по-корейски. Получалось, как в немом кино – круглые глаза, отчаянная жестикуляция и постоянные попытки ухватить Сон Мина за рукав, чтобы хоть что-то перевел. Определили старшинство – важный ритуал в Корее. Цзин оказалась старшей, Анна младшей. В России это не имело бы значения, но здесь даже разница в год меняла всю систему отношений.

Дальше вечер превратился в калейдоскоп: жареное мясо, корейские закуски, непременный рис. Соджу лилось рекой.

После третьей выпитой ей бутылки мир начал меняться. Сначала это было едва заметно – просто разговор стал легче, смех Цзин звучал мелодичнее, а корейские слова больше не казались набором непроизносимых звуков. Потом краски стали ярче, а музыка – громче. Когда они вышли на улицу, Сеул встретил их теплым ветром и россыпью огней.

Возле университета выступали будущие звезды - мальчики и девочки с одинаковыми кукольными лицами. Анна смотрела на них, и впервые за долгое время чувствовала, что все возможно. Соджу растворила границу между мечтой и реальностью - теперь она тоже могла выйти и спеть, станцевать, покорить эту сцену. Почему нет? Разве она хуже этих ребят?

Сославшись на «Завра рано вставать», Цзин поблагодарила за прекрасный вечер и растворилась в ночном Сеуле, а Анна с Сон Мином поплелись домой, петляя между холмами.

Память сохранила остаток ночи яркими фрагментами.

Поджип - уличная забегаловка под потрепанным тентом. Запах острой лапши кальгукси смешивается с ароматом ночного города. Сон Мин показывает, как делать пэйджу – смешивает соджу с пивом, и Анна думает: "Вот она, настоящая Корея – не в глянцевых небоскребах, а здесь, под звездным небом, среди запахов еды и случайных разговоров."

В хостеле снять обувь становится сложнейшим квестом. Стены качаются, пол уходит из-под ног.

А потом — комната Сон Мина. Узкая кровать как полка в купе поезда. Постер с айдолами подмигивает блестками. Её голова сама падает ему на плечо — не по желанию, а потому что шея отказывается сопротивляться законам гравитации.

Мир вокруг качается, как палуба в шторм.

Они оба пьяные, одни в затихшем хостеле, на его кровати. Анна из последних сил держала оборону от собственных желаний, прислушиваясь: не воспользуется ли он ситуацией? Не скользнет ли рука по колену?

Хотя, по правде говоря, ей безумно хотелось, чтобы кто-нибудь к ней пристал. Прямо здесь, на этой кровати. Ей хотелось мужчину. Но не Сон Мина – он был как добрый старший брат из корейской дорамы. А в дорамах, как известно, братья с сестрами только страдают и вздыхают.

— Кынyang... — собственный голос показался ей чужим, — Я... пойду.

Сон Мин обеспокоенно посмотрел на нее своими раскосыми глазенками.

— Кваенчана? — спросил он на смеси корейского с английским. — Помочь?

— Ани... — пробормотала девушка, пошатнувшись, но сделав над собой усилие достойное героинь исторических дорам, — Комапсымнида.

Придерживаясь за стены, которые колыхались как рисовые поля под ветром, она кое-как добралась до своей комнаты. Непослушными пальцами выставила будильник в телефоне и рухнула на тонкий матрас, даже не сняв новое платье из Мёндона.

Глава 3

Анна сидела в кабинке туалета на автовокзале Донсеул и страдала, размышляя о том, как странно устроена жизнь: приехала в Корею покорять шоу-бизнес, а вместо этого покоряет общественные туалеты. Уже час она не могла подняться — последствия корейского гостеприимства давали о себе знать.

Вокруг сновали люди, шумели автоматические краны с сенсорами, из динамиков лилась приторная K-pop музыка. "Интересно, — с тоской думала девушка, — если я умру прямо здесь, в туалете автовокзала Донсеул, это самая позорная смерть или бывает еще более стремно?"

Никогда в жизни она так не напивалась. Даже на выпускном в театральном, когда они с однокурсниками распили энное количество бутылок коньяка за кулисами и пытались сыграть "Вишневый сад" на новый индийский лад — с танцами и песнями.

От одной мысли о трясущемся междугороднем автобусе с кондиционером на максимуме её снова начинало мутить. Утром она успела пообниматься с фарфоровым другом в хостеле, потом — поздороваться с мусорным баком за углом минимаркета CU. До автовокзала добежала из последних сил, молясь всем корейским богам, чтобы успеть до того, как случится непоправимое.

Ханок-гестхаус в Андоне напоминал древнюю черепаху, притаившуюся у автобусной станции. Анна доползла до своей комнаты с традиционным ондолем — подогреваемым полом — и рухнула на матрас. Завернулась в два одеяла с рисунком облаков, как в кокон. Может, если полежать так достаточно долго, она превратится в бабочку и улетит куда-нибудь, где нет похмелья и разочарований.

Её знобило. Ноги леденели, несмотря на теплый пол. "Вот и приключения начались, — думала Анна. — Только не те, о которых мечталось."

Кое-как, лежа на боку, она сделала селфи. В кадре получилось нечто среднее между героиней фильма ужасов и рекламой средства от похмелья: лицо бледное, как рисовый пирожок тток, глаза — две синие дыры.

Отправила фото Диме.

Думала — пожалеет. Но бывший встретил её страдания во всеоружии: "А я говорил...", "Сама виновата...", "Нечего было..."

Анна смотрела на его сообщения и понимала: вот оно — окончательное подтверждение, что они с Димой теперь по разные стороны баррикад. Он там, в мире правильных решений и плановых походов в "Пятерочку", а она здесь — в мире спонтанных решений и неконтролируемого похмелья.

Молча нажала "удалить переписку". Сил спорить не было.

Раз пожалеть некому – стала жалеть сама себя: «Бедная я несчастная! Одна, в богом забытом углу Кореи, где даже вывески не дублируют на английский. Мне тоскливо и одиноко, просто хочется, чтобы меня обняли. Чтобы кто-то был рядом, утешил... Но некому… Бедная я несчастная!»

На открытие фестиваля масок Анна, конечно, не пошла. Здравый смысл (или остатки инстинкта самосохранения) подсказывал: стоять на холодном ветру у реки Нактонган в лёгкой куртке — так себе затея. К тому же, её познания в корейском заканчивались на "аннёнхасеё" и "комапсымнида", а местные жители, похоже, не горели желанием практиковать английский.

Весь день она проспала, закутавшись в одеяла. Снились странные сны: то она выступает в корейском шоу талантов и поет "Калинку-малинку", то пьет соджу с Ким Чен Ыном, то работает в том самом туалете на автовокзале и выдает туалетную бумагу.

Проснувшись к вечеру, она с удивлением обнаружила, что чувствует себя гораздо лучше. Жар спал. Мир постепенно обретал краски, а мысли — ясность.

"Ладно, — сказала себе Анна, разглядывая своё помятое отражение в зеркале, — не для того я летела через полмира, чтобы провести все время в обнимку с унитазом. Завтра еду в Хахве Маыль — там проходит основная часть фестиваля. Буду любоваться на маски. Может, подберу себе подходящую — для прослушиваний."

* * *

Автобус высадил её на остановке у деревни Хахве, развернулся и укатил обратно в город, оставив наедине с пейзажем, будто срисованным с открытки: деревня на полуострове, который река огибала подковой, сосновый лес до горизонта, грунтовая дорога и ни души вокруг. Только космеи всех оттенков от алого до лилового качались на ветру, словно приветствуя единственную гостью.

"Как в аниме Миядзаки, — подумала Анна, — сейчас из-за поворота покажется лесной дух Тоторо."

Вместо духа появился звук — пронзительный, как зубная боль, похожий на помесь волынки с кошачьим концертом. Звали это тэпхёнсо, но легче от этого знания не становилось. Впрочем, её похмельная голова уже смирилась с существованием и не таких звуков.

Анна пошла на шум и вышла к традиционной круглой арене. Музыканты в белоснежных ханбоках старательно мучили свои инструменты, а на сцене разворачивалось представление талчум. Пьяница-янбан (Анна сочувственно кивнула — родная душа) спорил с вероломным другом, кокетливая янням строила глазки буддийскому монаху, а два богатых господина затеяли драку из-за корзины с утиными яйцами.

И всё это под кошачий вой волынки и ритуальный бой барабанов чангу.

"Надо же, — подумала Анна, — а проблемы у людей во все века одинаковые: любовь, предательство и еда."

За спиной у актеров висел огромный LED-экран с субтитрами на трех языках. Анна усмехнулась: вот оно, современное искусство — маски из династии Чосон и светодиодные технологии.

Выйдя с арены, она очутилась у входа в деревню. В разные стороны разбегались утоптанные тропинки, а рядом выстроились желтые электрокары для туристов. Водители зазывали прокатиться, но Анна помотала головой — после вчерашнего любое средство передвижения, кроме собственных ног, вызывало у неё нервный тик.

Она пошла по самой левой тропинке, петляющей между рисовыми террасами и огородами с красным перцем кочху. Небо было нежно-жемчужным, как тональный BB-крем из магазина Olive Young (и стоило, наверное, столько же). Время от времени мимо проносились электрокары со смеющимися семьями — бабушки в ханбоках, дети с мороженым в форме рыбок, уставшие отцы с фотоаппаратами.

Загорелый халмони — дедушка в соломенной шляпе — помахал ей из огорода и жестами попросил его сфотографировать. "Наконец-то, — подумала Анна, — человек, с которым я могу общаться на одном языке — языке жестов."

Она щелкнула затвором, показала большой палец. Дедушка заулыбался и протянул ей пучок редиски. От одного взгляда на еду к горлу подступила тошнота, но отказываться было неловко. "Комапсымнида," — пробормотала она, кланяясь. Три месяца корейского онлайн не прошли даром.

Простые глиняные домики с крышами из рисовой соломы постепенно сменились более основательными строениями. Появились каменные стены, резные деревянные ворота, крыши украсила традиционная черепица кивадж.

"Как в дораме про династию Чосон, — подумала Анна, — только там герои не спотыкаются на каждом шагу и не держатся за стенку."

Она поплутала вслепую по узким проулкам и вышла к реке с маленьким песчаным пляжем. На берегу уже выстроились фотографы со штативами — занимали места для съемки вечернего пхэсын-нори. Один был особенно колоритный — в жилетке с кучей карманов, будто только что сбежал со съемок National Geographic.

За рекой вздымались горы, покрытые лесом, а к ближайшей из них неторопливо курсировал паром с красным драконом на борту.

«Если это и правда сон Миядзаки, — подумала Анна, — сейчас дракон оживет и увезет меня в небесный замок." Дракон, к сожалению, оставался нарисованным.

От пляжа к горе над зеркальной гладью реки протянулись четыре каната. Анна сперва не придала им значения. Но в восемь вечера канаты подожгли.

Сначала на канатах появились крошечные рыжие точки – как светлячки из аниме. Они поползли вверх, осыпаясь огненным дождем в темные воды. Четыре пылающие линии прорезали ночь, словно след от когтей огненного дракона (может, всё-таки ожил?). На воде покачивалась лодка с туристами, заплатившими extra за места в первом ряду. "Интересно, — размышляла Анна, — если их сейчас окатит горящими брызгами, это тоже входит в стоимость билета?»

Наконец огонь добрался до вершины горы – и оттуда небо расцвело фейерверком.

Толпа разразилась аплодисментами, а Анна зажмурилась. Голова все еще немного кружилась, и каждый громкий звук отдавался в висках. Но было в этом что-то волшебное — стоять здесь, на другом конце света, смотреть на огненные нити над рекой и чувствовать себя частью чего-то древнего и прекрасного.

Когда всё стихло и погасло, люди потоком устремились к парковке и на остановку автобуса. Транспорта, конечно же, не было. Только лес, дорога и тишина. На остановке Анна заметила молодую итальянскую семью: мужа, жену и младенца. Итальянка кормила ребёнка грудью, тихо переговариваясь с мужем на своём певучем языке.

"Забавно, — думала Анна, — вот они тоже забрались в эту глушь. Наверное, у каждого свой Миядзаки, который зовёт в путь."

Автобус появился через час. Анна задремала под мерное покачивание и проснулась только когда в салоне зажегся свет — приехали в Кёнджу. Особых причин ехать сюда у неё не было — просто интуиция. Когда-то город был столицей королевства Силла. Где-то здесь правили и нашли последний приют древние ваны, а теперь торчала к небу древнейшая в Восточной Азии обсерватория Чхомсондэ.

"Забавные ощущения, — оглядывалась Анна, выходя на платформу вокзала, — я как эта обсерватория — стою одна посреди чужого города и пытаюсь рассмотреть звезды. Хотя может, ещё не отошла от вчерашнего."

* * *

Отель, который Анна забронировала, находился в промышленном районе.

Она брела от станции пешком, ежась от холода.

Район оказался неприглядным: отель притаился среди автомастерских. Когда Анна кое-как его нашла, на часах было без пятнадцати одиннадцать, и она валилась с ног.

Ресепшен встретил полумраком и запиской на хангыле. "Позвоните по номеру", — гласил корявый английский перевод внизу. Анна вздохнула и набрала цифры.

"Аньёнхасеё", — произнесла она заученную фразу. В трубке раздалось щебетание, из которого она поняла только "чогум" — "подождите".

Через десять минут появилась седая хальмони — бабушка с доброй улыбкой и лицом как печеное яблоко. Всю дорогу до номера она что-то щебетала, не делая пауз. Анна различала отдельные слова: "семьдесят семь лет", "одна управляю", "красивая девушка". Последнее, видимо, относилось к ней — других девушек в коридоре не наблюдалось.

Номер оказался в духе корейской эклектики. В углу громоздилась старая техника — мониторы, системники, кассетный плеер — будто музей забытых гаджетов. На стеклянных дверях красовались наклейки с силуэтами соблазнительных красоток, а на столе деликатно расположилась вазочка с презервативами и пробниками массажных масел.

"Ах вот оно что", — сообразила Анна. Она где-то читала про корейские лав-мотели — места для свиданий. В стране, где молодежь до брака живет с родителями, такие отели — единственный способ побыть наедине.

«Похабное местечко, – подумала девушка, озираясь. – Да, пофиг, одну ночь перекантуюсь, а завтра вернусь в Сеул.

* * *

Утром Анна проснулась с четким планом: к черту депрессию, она едет смотреть город.

Она нашла пункт проката велосипедов прямо возле своего гестхауса. Велики выглядели потрепанными, но вроде держались на честном корейском слове. Хозяин долго и нудно объяснял ей правила пользования. Она кивала с умным видом, хотя понимала только "камсахамнида" (спасибо).

Типовые многоэтажки остались позади, и она выкатила на площадь. Отсюда начинались холмы, поросшие такой сочной травой, будто её подкрашивали по ночам. Из ближайшего холма торчали два дерева — массивные, упрямые, они росли под углом, пружинисто изогнувшись, словно собирались выпрыгнуть из земли. Между холмами извивались дорожки, стояли стилизованные фонари.

Была суббота. Корейские парочки в модных осенних нарядах делали селфи на фоне холмов. И вдруг Анна поняла, куда попала. Это же тумули – гробницы древних королей! Она оказалась в самом сердце древней столицы Силла.

Безупречный пруд Анапчжи, где цвели лотосы. Плакучая ива, склонившаяся над водой как театральный занавес. И курганы — абсолютно нереальные в своей геометрической правильности. Место казалось порталом в другое измерение. Анна никак не могла понять: что в нём такого? Может, дело в контрасте между древними гробницами и модными парочками с айфонами? Или в том, как органично здесь переплелись прошлое и настоящее?

Она присела на скамейку, достала телефон. На деревьях висела хурма – оранжевые фонарики среди листвы. Розовели цветы мугунхва. Октябрь, подумать только. Дома сейчас, наверное, льет не переставая, а здесь – будто в параллельной вселенной.

"У нас дождь", – подтвердил Дима в ответ на её восторженное видео. Короткое сообщение, похожее на самого Диму – сухое, информативное, без лишних эмоций. Как компьютерный код: input – погода, output – дождь.

"Здесь цветут кусты!" – хотела отправила она, и тут же поймала себя на мысли: зачем писать, чтобы похвастаться? Или просто по привычке делиться с человеком, который давно уже существует только в списке контактов?

Подумала и стерла сообщение.

* * *

Возвращение в Сеул вышло тоскливым. С одной стороны, Анна остро осознавала, что надо искать работу. Актерскую работу. А с другой стороны понимала, что в стране, помешанной на идеальной внешности, это казалось безнадежным делом. А еще деньги утекали со скоростью корейского интернета. Уже израсходована большая часть сбережений, на которые она планировала прожить два месяца.

Кастингов не было. Наборов массовки не было. Пролистав ленту в КакаоТок, Анна убедилась, что за неделю не пропустила ни единого шанса. Хоть бы самую маленькую пробу, чтобы испытать себя! Да что угодно!

Ничего! Безнадега, точка ru.

* * *

После недели в дороге она решила устроить себе день красоты. Сначала отправилась в чимджильбан — знаменитую корейскую баню, где с тебя сдерут не только усталость, но и, кажется, пару слоев кожи. Вереница саун, парных и бассейнов расслабляла, туманя сознание. В общих залах люди валялись на тёплом полу бесформенными тушками, будто в старинных опиумных притонах Пусана.

Ей было и блаженно, и мучительно–одиноко. Особенно когда она смотрела на стайки хихикающих кореянок, натирающих друг другу спинки с той непринужденной близостью, которая возможна только между подругами детства. А может, дело было в том, что последний секс у неё случился ещё в Москве, а здесь даже флиртовать было не с кем – не считать же флиртом дежурные улыбки баристы в кофейне у метро.

Над городом сгущались сумерки, когда Анна дошла до салона красоты.

Это был приземистый домик за станцией Сангсу, оплетенный лестницами словно лианами.

Она вошла, звякнув колокольчиком. Салон пустовал, на ближайшей стене висела табличка с библейской цитатой на английском – в Корее даже парикмахерские часто держат христиане.

Несмело подошла миниатюрная девушка–администратор.

"Я записывалась на шесть, – сказала Анна по-английски, – Стрижка и окрашивание".

Кореянка некоторое время таращилась на неё как на пришельца, кивнула и испарилась где-то в подсобке.

Работать с ней вышла сама хозяйка — наверное, в этом салоне никогда не видели европеек. В отличие от большинства кореянок, кожа женщины отливала бронзой, что делало её похожей на звезду индийского кино. На губах безупречно лежала алая помада от Etude House.

Её усадили перед зеркалом, спросили, чего она хочет.

"Делайте, как считаете нужным", — сказала Анна после нескольких неудачных попыток объяснить свои пожелания на корейском. В конце концов, они помешаны на красоте — авось что путное выйдет.

Наконец, мастер что-то одобрительно пробормотала и развернула её к зеркалу.

Анна замерла с открытым ртом.

Это была другая она. Оттенок тёмной меди делал кожу белее и благороднее, какой-то прозрачной, а голубые глаза – более глубокими и тёмными – сапфировыми. В кофте с открытыми плечами ключицы казались хрупкими, изящными. Сама Анна выглядела женственнее, чувственнее. Она даже представить не могла, что способна быть такой... соблазнительной.

"Может, в Корее глаза станут моим главным оружием", – подумала она, любуясь своим отражением.

Глава 4

По своему обыкновению, Минхо не вошел, а влетел в ресторан "Gaon" в районе Каннам, где договорился встретиться с главным редактором "Axim+" Пак Чжихуном.

Чжихуна за столиком не оказалось, что было вполне в его духе. Минхо раздраженно выдохнул – он ненавидел необязательность.

Изящная хостес поприветствовала его так сердечно, словно он был её оппой, вернувшимся с военной службы. "Хорошо натренирована", – подумал Минхо, рассеянно скользя взглядом по стройной фигурке в традиционном ханбоке, который в этом модном месте носили с особым шиком.

— Какой столик предпочитаете? У окна с видом на башню Лотте? Или, может, отдельная комната с ондолем?

— У окна, — ответил Минхо с небрежной улыбкой, которую обычно приберегал для съемок. Девушка проводила его и, отодвигая стул, едва заметно коснулась бедра краем ханбока.

— Рекомендую попробовать наше фирменное блюдо — "Небесное наслаждение".

— Что? — Минхо рассмеялся. — Надеюсь, это не очередной деликатес с живыми осьминогами?

— Это десерт из зеленого чая с кокосовым муссом, — с кокетливой улыбкой пояснила хостес.

— Вам нравится? — понизил он голос, бросив выразительный взгляд на её губы с модным тинтом. Девушка машинально облизнула их — жест, который в консервативной Корее был почти вызовом.

Она не то, чтобы его заинтересовала. Хотя что-то в ней было – с такими точеными чертами лица ей бы сниматься для журнальных разворотов. Но этот флирт был лишь способом ненадолго отвлечься от преследующей его меланхолии.

— О, да, — нежно прошептала она. — Мне очень нравится... "Небесное наслаждение"!

— Хорошо, позовите официанта, — Минхо отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Хостес поклонилась и бесшумно удалилась. Она была явно разочарована его невниманием. Минхо взял бокал с водой, лениво наблюдая за отражением неоновых огней Каннама. "Почему они так на меня вешаются? В классическом костюме или в уличном стиле, с укладкой или растрепанный — всё равно. Не урод, конечно, но и не айдол из BTS..."

Однажды одна из моделей сказала: "Ты холодный, как лёд в американо. В тебе нет эмоций. Ты не делаешь комплименты, а насмехаешься. Это так сексуально". Попробуй пойми после этого женщин.

Женщины... Их искусственные двойные веки, отрепетированные аэгё, их расчетливость. Он был уверен, что не влюбится. Никогда не будет в его жизни свадьбы в Каннамской пресвитерианской церкви, жены в белом ханбоке, счастливой семьи, как в рекламе рамёна.

Бесшумный официант принес премиальный макколи. Тенью постоял поодаль, ожидая, пока гость оценит напиток. И, поклонившись, растворился в воздухе, стоило тому одобрительно кивнуть.

Минхо едва успел сделать пару глотков, как за спиной раздалось:

— Аньёнхасеё!

Минхо обернулся. Перед ним стоял Пак Чжихун — словно только что сошедший с обложки собственного журнала. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем костюме от Dior, с лёгким загаром после отпуска на Чеджу.

— Привет, хён, — улыбнулся Чжихун, присаживаясь. — Что пьешь? О, не рановато для макколи?.. Принесите мне детокс-воду с лимоном, лёд отдельно. Салат из тунца с авокадо. И миндаль в васаби, — бросил он официанту.

— Ладно, перейдем к делу. Ты уже знаешь суть?

– Разумеется, – Минхо старался говорить спокойно, чтобы бывший сонбэ не заметил его внутреннего ликования. – Календарь «Sweet Dreams». Фотосессии со знаменитостями. Съемки по всему Миру. Каждое фото – произведение искусства. Реклама во всех медиа.

– Именно, – подтвердил Чжихун. – На вчерашнем совещании мы окончательно утвердили список моделей на этот год. Ты должен встретиться с каждой и предложить концепт. Спонсирует проект один из крупнейших чеболей, в роли «Мисс Май» – невестка председателя. Бюджет практически не ограничен. Так что дай волю фантазии. Действуй!"

* * *

Пак Чжихун так и не нанял координатора для работы над календарем. Почему-то ему казалось, что если сам Минхо будет связываться с моделями, то сможет лучше прочувствовать их характер. Соответственно, он создаст для каждой уникальный концепт – с одной стороны неожиданный, а с другой – отражающий их внутреннюю суть.

Договариваться со знаменитостями было тем еще квестом. Они не были обычными моделями — они были звездами: капризными, непредсказуемыми. Минхо заметил странную вещь — степень их избалованности совершенно не зависела от уровня популярности. Например, актриса Пак Соён, самая известная участница проекта оказалась же и самой покладистой. У неё не было ни менеджера, ни личного ассистента. Она сама ответила на звонок и, внимательно выслушав Минхо, тут же пригласила его на чай.

Когда он пришел, она встретила его в домашнем спортивном костюме. Он пожалел, что не заскочил в кондитерскую за тортиком. Соён показалась ему удивительно уютной, ничего общего с её сценическим образом "корейской Одри Хепбёрн". Минхо и раньше бывал у знаменитостей, но те редко стремились угостить фотографа В лучшем случае предлагали зеленый чай или американо из кофемашины с каким-нибудь покупным печеньем. Соён же встретила его, как давнего друга — со свежим пирогом с корицей, который она научилась готовить в Париже.

— Жаль, что мне приходится следить за фигурой, — рассмеялась она, отрезая ему щедрый кусок. — Но хотя бы могу побаловать гостей. Угощайтесь.

Минхо был поражен. Звезда, которая сама печет пироги — это что-то новенькое!

Самой же капризной оказалась девушка, попавшая в проект совершенно случайно. То есть нет, в её появлении как раз прослеживалась печальная закономерность – потому что эта девушка была невесткой председателя Samsung Group. Чон Хёсу, молодая красавица-певица, пока не известная даже в узких кругах.

Минхо понимал, что стоит ей появиться в таком престижном издании, как на неё сразу обратят внимание. Это отличный старт, лучше не придумаешь. И ему казалось, что девушка должна из кожи вон лезть, чтобы сотрудничать с ним. Но дозвониться до неё оказалось сложней чем до президента республики. То трубку брал менеджер, который с приторной вежливостью сообщал, что "Хесу-сси сейчас не может подойти". То отвечал сам председатель Чон – он вообще ничего не говорил, просто сбрасывал звонок, услышав незнакомый мужской голос…

* * *

На улице у Минхо завибрировал телефон.

– Йобосеё? – это был Пак Чжихун.

– Привет, хён, – сдержанно ответил Минхо.

– Как продвигается работа над календарем?

Минхо нахмурился. Будучи творческой натурой, он ненавидел, когда его контролировали. К тому же на этот раз он, похоже, крупно облажался. С момента их встречи в "Gaon" прошло уже десять дней, за которые он, лучший фэшн–фотограф Сеула, не сделал ровным счетом ничего.

– Понимаешь, до большинства из них сложно достучаться, – начал оправдываться он. Минхо терпеть не мог оправдываться, но что поделаешь? – Слушай, может все-таки наймем координатора? Моя работа – фотографировать, создавать концепты, образы... композиции.

– Давай, расскажи ещё, как тяжело искать «неочевидное», сидя в кофейне с матчей-латте, пока фоткаешь пенку в бокале, – в голосе Чжихуна появились неприятные металлические нотки, дружеский тон мгновенно сменился на начальственный. – Ты контракт читал, перед тем как подписать? Чего молчишь? Жду тебя в редакции к трем, надо обсудить бюджет, кынчана? – и он отключился, даже не дождавшись ответа.

* * *

Пробные съемки календаря "Sweet Dreams" шли полным ходом. Минхо чувствовал себя измотанным, как никогда. Работать со знаменитостями оказалось сложнее, чем разгружать контейнеры в порту Инчхона, где хотя бы всё понятно: вот ящик, вот место, куда его нужно поставить. А здесь....

Пробными съемки назывались, потому что в их процессе фотографу предстояло познакомиться с моделями. Понаблюдать. Прикинуть концепцию. Понять, где и в каком ракурсе их лучше снимать. Ну и понятно, что девушки позировали вполне себе одетые. Обнаженная натура будет позже с выездом в живописные уголки мира. А пока что...

Сегодня он снимал "Мисс Июль" – восходящую звезду K-pop, которая уже успела заключить рекламные контракты с несколькими крупными японскими брендами.

Девушка была хороша как картинка – юная, с лицом фарфоровой куколки, большими сияющими глазами с золотистыми искрами, аккуратным носиком, и маленьким ртом с пухлыми губами. Всё, как полагается идеальному айдолу: безупречные пропорции, яркие краски, запоминающиеся детали.

Она выступала под псевдонимом Crystal и надо признать, имя ей подходило идеально – такая же сверкающая и безупречная, как искусно ограненный драгоценный камень. В индустрии таких девушек называли «ульджжан» — «лучшее лицо».

Конечно, её репутация не была безупречной. Но попробуйте сохранить безупречную репутацию, когда каждый ваш шаг отслеживается армией сасэнов (фанатов-преследователей) и вездесущими диспатч-камерами. Стоит вам лишний раз выпить соджу на company dinner, как вас тут же запишут в алкоголички. Даже если вы совершенство, от улыбки до жеста, в мире, где каждый ваш шаг исследуют под микроскопом, это не гарантирует безопасности: слишком короткая юбка, слишком томный взгляд устремлённый на коллегу по группе — и вот вы уже под прицелом критики.

С первого взгляда девушка произвела на Минхо приятное впечатление. Она была игрива и вежлива, к тому же, как большинство айдолов, послушна. Вот только наотрез отказалась выключить свой новенький Galaxy Fold на время съемки.

«Оппа, я не могу себе этого позволить, – пожала хрупкими плечиками Crystal, мило надув губки. – Вдруг пропущу важный звонок от агентства? Не волнуйтесь, долго говорить не буду. Только по делу».

В её словах чувствовалась деловая хватка. Минхо и сам не любил пропускать звонки. Ему, как и любому творческому человеку, было известно, что жизнь – это череда уникальных шансов. Главное – не упустить ни один.

Минхо только прицелился своим Hasselblad'ом, как из сумочки Crystal вырвалась трель какого-то залихватского трота, заставив его поморщиться. Она одарила Минхо извиняющей улыбкой и защебетала в трубку своим aegyo-голоском. И с первых же фраз стало ясно, что ни о какой работе речь не идет. Crystal звонила какая-то подруга, судя по всему, тоже айдол.

"Онни! Чжинджа?! Вот это да! Когда мы с тобой виделись в последний раз? Кажется, на том шоукейсе BTS! Помнишь, тогда ещё Мина упала со сцены и подвернула лодыжку... Не-е-е! Ну ты что! Не может быть! Это ж кошмар какой-то!!!"

От её крика Минхо вздрогнул как от выстрела. Но Crystal как ни в чем не бывало продолжала:

"Это просто ужас!!! Говоришь, она пришла на фансайн в красных ботфортах?! Айгу, кто сейчас носит цветную обувь, это же прошлый сезон... Да, чингу, я тоже так думаю. Если не можешь сама выбрать вещь, найми стилиста... Ой, извини, у меня фотосессия! Конечно, увидимся!.. Думаю, в Токио, на Music Bank. Аннён-и!"

Минхо с облегчением выдохнул. Айдол вернулась в исходную позицию. Он уже собирался возобновить съемку, но рано обрадовался. Телефон снова зазвонил.

Позже до него дошло, что девушка наслаждалась своей популярностью и отчаянно это демонстрировала. Может, она даже попросила друзей звонить во время съемки, чтобы показать, какая она востребованная. По крайней мере, за следующий час ей позвонили: персональный тренер (что-то про изменение программы тренировок для очередного камбэка), какая-то настырная журналистка из Dispatch (повесив трубку, Crystal похвасталась, что её хотят снять для обложки журнала, название которого ему ничего не говорило, но судя по её тону, было весьма престижным), бесчисленное количество "подруг", чебол-сонсэнним, жаждущий пригласить красавицу на ужин в Lotte Hotel... В общем, к вечеру у Минхо голова раскалывалась от этого бедлама, словно он побывал на концерте трот-группы.

Минхо потер виски и сделал глубокий вдох. Он был терпеливым человеком — годы работы с капризными моделями и звёздами Халлю научили его сохранять самообладание даже в самых раздражающих ситуациях. Но Crystal, кажется, решила испытать его терпение на прочность.

Он покосился на неё. Девушка как ни в чём не бывало поправляла идеальные завитки своих волос, глядя в зеркало, встроенное в футляр для айфона. Длинные наращённые ресницы лениво взмахнули, когда она мельком взглянула на него.

— Оппa, — протянула она с фирменным аэгё, слегка склонив голову и надутыми губами. — Ты не сердишься, да? Это же так важно…

Минхо мысленно её проклял. Конечно. Куда важнее, чем фотосессия, которая стоит тысячи долларов и расписана по минутам. Он посмотрел на ассистентку, но та только беспомощно пожала плечами — угомонить Crystal было невозможно.

— Crystal, — он наконец заговорил, тщательно подбирая слова. — Может, мы всё-таки закончим съёмку?

— Ах, точно-точно! Прости! — она всплеснула руками. — Просто… знаешь, так сложно быть востребованной айдол…

Минхо молча поднял камеру.

— Начнём, пока тебя не вызвали на пресс-конференцию с президентом, — сухо бросил он.

Crystal игриво подмигнула и наконец-то приняла позу. Идеальная осанка, безупречная линия шеи, идеальный изгиб губ.

Щелчок затвора.

Он снова был на месте. В своей стихии. В этот момент существовали только свет, тени и кадр.

Щелчок.

Crystal слегка склонила голову, взгляд её стал чуть мечтательным.

Щелчок.

Даже самые капризные модели знали — как только Минхо погружался в работу, лучше не отвлекаться.

И тут раздался новый звонок.

Минхо опустил камеру.

Crystal даже не вздрогнула, просто взяла телефон и, не меняя выражения лица, плавно ответила:

— Йобосеё~! О, оппа! Не может быть! Ты купил мне браслет Van Cleef? Как мило!..

Минхо с силой выдохнул.

— Всё, съёмка окончена.

Crystal моргнула, не сразу поняв, что он не шутит.

— Что? Но…

— Съёмка окончена, — повторил он твёрже. — Можешь отвечать на звонки хоть до утра.

Он повернулся и пошёл к выходу, оставив девушку хлопать длинными ресницами в недоумении.

«Ну поскачешь ты у меня голой на финальной фотосессии!» мстительно думал Минхо, заводя машину на парковке.

* * *

Наконец, Минхо удалось дозвониться до Чон Хёсу. Она говорила холодно, с той особой вежливостью, за которой в Корее обычно скрывается откровенное пренебрежение. Казалось, она пыталась отмахнуться от него, словно он был не ведущим фэшн-фотографом, чьи работы украшают обложки Vogue Korea, а надоедливой мухой из Dispatch. В конце концов, снисходительно предложила ему прийти в её личную студию на репетицию.

Минхо устроился во втором ряду. Ноги он намеренно закинул на кресло впереди (что в Корее считается верхом неприличия), а на коленях поставил картонное ведро американского попкорна из CGV, словно пришёл не в элитную студию с атмосферой роскоши и высокомерия, а в шумный кинотеатр Хондэ. Выключить телефон он и не подумал, поэтому время от времени из кармана раздавалась последняя песня BTS — что в подобном месте являлось почти святотатством.

Он был единственным зрителем. Председатель Чон никому из посторонних не разрешал наблюдать за репетициями невестки. Иногда мимо пробегали сотрудники: звукорежиссёр, визажист, хореограф — все они украдкой косились на попкорн и вытянутые ноги Минхо, обутые, между прочим, в грязные кроссовки Supreme. У кого-то на лице мелькало плохо скрытое возмущение, кто-то выглядел так, будто хочет перекреститься, но не решается. Минхо лишь ухмылялся, разглядывая золотые софиты и дорогое оборудование.

Нет, хамом он себя не считал. Он просто был уверен, что эта зазнавшаяся Чон Хёсу получает по заслугам. Что она о себе возомнила? Как смеет держаться с ним так, будто он обычный стафф? Кто она такая?! Очередная певичка-однодневка, пробившаяся через постель, которая, скорее всего, и петь-то не умеет, но считает своим долгом покорить K-pop индустрию. Будь она милой и скромной, он бы и сам вёл себя иначе. Но она смотрела на него так, будто он был человеком второго сорта. Он, Чон Минхо, чьи фотографии украшают обложки Vogue Korea!

И тут на сцене появилась она.

Минхо ожидал увидеть девушку в тренировочных лосинах и толстовке, но Хёсу явно хотела произвести впечатление. Она выглядела так, словно собиралась на шоукейс: золотистое платье от Chanel подчёркивало её точёную фигурку, волосы цвета красного вина (последний тренд в Каннаме) были уложены идеальными волнами, каждая прядь — как в рекламе Kerastase.

В зале повисла тишина.

Звукорежиссёр, до этого безразлично щёлкавший тумблерами, замер с рукой на пульте. Визажистка, собирающая кисти, на секунду перестала дышать. Даже хореограф, из тех, кто видел тысячи айдолов, одобрительно приподнял бровь.

"Теперь понимаю, почему сын председателя Чона выбрал именно её", — подумал Минхо, скрестив руки на груди. — "Чертовски хороша. Жаль, что такая высокомерная".

Но всё равно она была не в его вкусе. Ему не нравились эти искусственные совершенства — наращённые ресницы, увеличенная грудь от лучшего хирурга Каннама, губы после филлеров... Всё слишком идеальное, слишком выверенное. Как и её голос, который вот-вот зазвучит в микрофон.

– Вы кто?! – капризно скривившись, спросила Хёсу. – Это что, бесплатное представление?

Минхо неспешно поднялся и слегка поклонился — ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но дать понять, что он не считает её старшей.

– Позвольте представиться. Чон Минхо, фотограф календаря «Sweet Dreams». Мы договаривались по телефону.

Она нервно передёрнула плечами, словно стряхивая что-то неприятное.

– И что? Вы собираетесь глазеть на меня всю репетицию? Учтите, это раздражает.

– Мне нужно работать. – Внутри у Минхо всё кипело, но он сохранил невозмутимое выражение лица. – Осмелюсь напомнить: через две недели у нас начинаются съёмки.

– Кынчана, – Хёсу поморщилась так, словно ей скормили прокисший кимчи. – Но, надеюсь, вы не собираетесь приходить сюда каждый день?

Минхо не был знаком с её репертуаром и не ожидал, что эта певичка исполняет традиционные корейские баллады. Но стоило ей запеть, и его раздражение на мгновение отступило.

Её голос был... необыкновенным. То проникновенно тихий, то мощный, заполняющий всё пространство студии. Минхо часто фотографировал звёзд K-pop для светской хроники и нередко присутствовал на их репетициях. Он мог поклясться, что ни у кого из них не было такого голоса, как у этой высокомерной выскочки Хёсу. На её фоне любая топовая вокалистка из Big 3 показалась бы неопытной трейни.

Даже её лицо менялось, когда она пела. Оно становилось мягким, одухотворённым — исчезала вся надменность, вся капризность.

Но вот песня закончилась, и вдохновенная артистка снова превратилась в избалованную принцессу чеболя.

***

Гримёрка Хёсу выглядела роскошнее, чем у многих топ-звёзд. Видимо, председатель Чон действительно обожал свою красавицу-невестку, раз устроил ей такие условия.

Зеркала в дорогих рамах, мягкое освещение, как в профессиональной студии, новейший очиститель воздуха от LG, огромная композиция из белых орхидей. Разумеется, мадам Чон украсила свою гримёрку самыми дорогими цветами, какие только можно найти в Сеуле.

Сама Хёсу сидела перед туалетным столиком, заваленным новинками от Sulwhasoo и SK-II. Золотое платье от Chanel она сменила на коротенький шёлковый халат.

Минхо невольно скользнул взглядом по её ногам — безупречные формы, что для кореянки большая редкость.

Несколько секунд он мялся на пороге, но Хёсу даже не взглянула в его сторону. Она методично наносила крем, точно забыв о его присутствии. Минхо кашлянул — скорее для себя, пытаясь понять: она его действительно игнорирует или просто хочет показать, что он для неё пустое место?

– Итак, чего конкретно вы хотите? — наконец спросила Хёсу, не удостоив его взглядом.

– Нам придётся работать вместе. Долго и серьёзно. – В голосе Минхо скользнула лёгкая насмешка.

Девушка нахмурилась.

– Что-то я не понимаю... Муж говорил, что съёмка запланирована на конец октября. Почему вы пришли сейчас?

Минхо вздохнул:

– Потому что я должен познакомиться с вами. – Объяснил он ей ласковым тоном, как несмышленышу. – Понаблюдать. Понять, где и как лучше снимать. В каком ракурсе...

– Понятно, в каком ракурсе – чтобы всё самое интересное в кадр попало, – внезапно усмехнулась она. – Я бы никогда не согласилась на откровенные фото... Но «Sweet Dreams» – это же искусство...

"Ну и наглость", – подумал Минхо. – "Из неё выйдет идеальная звезда, её возненавидят все журналисты. Если она уже сейчас так умеет задирать нос, что будет после выхода календаря? После публикации в Sweet Dreams она проснется знаменитой, и... это будет настоящий монстр, не позавидуешь её менеджерам".

– Сейчас решается вопрос локации для съемки.

– Муж упоминал Париж, – капризно заметила она.

– А я думаю о Нью-Йорке.

– Нью-Йорк? Ммм... – она улыбнулась. Улыбка удивительным образом преображала её лицо. Оказывается, у Хесу были очаровательные ямочки на щеках, как у айдола из девичьей группы. – Вообще-то, Нью-Йорк даже лучше, чем Европа. Какой тираж у «Sweet Dreams»?

– Небольшой. Но это премиум-издание, в основном его распространяют в Сеуле и Пусане. Весь смысл в эксклюзивности. Все хотят его получить, поднимается ажиотаж – поэтому календарь стал таким престижным. Потом, конечно, выходят более доступные версии... Но лучшего старта для карьеры не придумаешь, – усмехнулся он.

Хесу уставилась в окно на неоновые огни Каннама и шутливый тон не поддержала.

– Поскорее бы уже.

– Меня всегда интересовало, – Минхо позволил себе присесть на край дивана, – почему вам, девушкам, так хочется быть знаменитыми? Вроде бы всё есть – внешность, семья чеболей, связи. Я бы, например, не согласился стать звездой, даже если бы мне предложили контракт с SM Entertainment.

– Почему?

– А зачем? Поначалу, наверное, приятно. А потом? Хочешь побыть один, а к тебе пристает каждый второй фанат. Назойливое внимание, сталкеры, нетизены, которые обсуждают каждый твой шаг. Да еще Dispatch, который словно поклялся писать о тебе только гадости. Ты не можешь просто погулять в одиночестве, не можешь зайти в кафе и выпить американо. Нет уж, лучше быть за кадром...

– А я и так не могу, – вдруг сказала Хесу.

– Что?

– Зайти одна в кафе. Прогуляться по улице...

Минхо взглянул на неё – она по-прежнему делала вид, что увлечена панорамой Каннама за окном. Кажется, он понял, что происходит. С помощью простейших психологических приемов ему удалось вступить с ней в почти дружеский разговор.

А она, похоже, давно ни с кем так не общалась. Потому что её окружает в основном обслуживающий персонал, с которым не поговоришь – это противоречит неписаным правилам чеболей. Конечно, есть ещё её муж. Но Минхо прекрасно понимал, что сын председателя Samsung Group, сам большая шишка, поглощённый бесконечными совещаниями, вряд ли станет выслушивать жалобы молодой жены. А если и выслушает в порядке исключения, то отнесётся к ним как к очередному капризу избалованной принцессы. Они взяли её в семью. Взяли в качестве изящной статуэтки, и в их присутствии она обязана этому образу соответствовать. И вот теперь она изо всех сил делает вид, что ей всё равно. Не смотрит на Минхо, но ему-то понятно, что ей отчаянно хочется, чтобы её выслушали, поняли. И он спросил:

– Почему?

Как он и ожидал, её глаза загорелись.

– Нельзя мне без охраны. С вечера я должна доложить мужу, куда собираюсь, и он выделяет своих 'bodyguards'. Если все заняты, значит сидеть дома. Не могу даже в Starbucks спуститься... просто так.

– Тяжело тебе живется.

– Не нужно иронизировать, – отрезала Хесу. На самом деле у красотки, как заметил Минхо, была заниженная самооценка. Да, она могла держаться как истинная наследница чеболей, но в глубине души ей казалось, что все считают её выскочкой.

– Я не иронизирую. Правда сочувствую, – как-то незаметно он перешёл с ней на менее формальный тон, и она не возразила. А может, просто не заметила. – Ладно, думаю, мы сработаемся. О месте съёмки я подумаю. Возможно, и Париж подойдёт.

– А от чего это зависит?

– Локация должна соответствовать характеру модели. Чтобы фотография получилась гармоничной, как музыка.

– Тогда Париж, – уверенно заявила она.

– Почему?

– Потому что я не Нью-Йорк с его суетой и напором. Я скорее, как Париж – элегантная и утончённая. Но при этом со стержнем внутри.

– Как складно говоришь, – Минхо поднялся и взглянул на часы. – Похоже, твой менеджер сейчас придёт меня выпроваживать.

– Да, мне нужно готовиться, – встрепенулась она. – Скоро хореограф. Закрою за тобой, а то вечно кто-то ходит без спроса, – поморщилась Хесу.

Она проводила его до двери гримерки. Он обернулся, намереваясь вежливо поклониться на прощание... Потом он не раз вспомнит этот момент. Кто из них сделал первый шаг? Почему?

В памяти осталось лишь одно – как изменилось её лицо. Исчезла привычная надменность, взгляд стал мягким и влажным, как у героинь старых корейских мелодрам. Одно неуверенное движение... И вот он уже видит её сквозь пелену полузакрытых глаз, действует нерационально, словно им управляет кто-то другой. Он с удивлением понимает, что это не сон и не шутка – он, Чон Минхо, прижал к двери невестку председателя Samsung Group, а его руки блуждают по её спине и, пардон, ниже спины. Он понимает, что это безумие. Но остановиться не может. Хочет предупредить её об опасности, но она закрывает его рот поцелуем, от которого кружится голова.

Всё случилось так естественно, так неизбежно. Их движения казались выверенными, словно они были давними любовниками, знающими наизусть каждый жест. Этот танец был странным, нервным. Её тонкие руки в дизайнерских браслетах, его пальцы в её идеально уложенных волосах цвета ночи. Её колено, бесстыдно выглянувшее из пол халата, настойчиво раздвигающее его бёдра. И запах – не приторный аромат роскошных духов, а что-то совсем простое, почти детское, как цветы мугунхва после дождя.

Как давно в его жизни не было такой необдуманной страсти! В последнее время Минхо занимался любовью механически, не запоминая лиц случайных моделей. Он даже не помнил, когда в последний раз так самозабвенно целовал женщину.

Он начал подталкивать Хесу к дивану, но она решительно отстранила его – у хрупкой певицы оказались неожиданно сильные руки.

– С ума сошел? Скоро придет хореограф. У меня репетиция.

– Да... конечно, – в голове шумело. – Я позвоню тебе...

– Не надо, – она уже вернула себе привычную холодность. – Я сама найду способ связаться.

– А председатель? Твоя охрана?

– Это мои проблемы, – отрезала она.

Он записал свой номер на листке из её ежедневника Moleskine. Хесу спрятала бумажку в сумочку от Hermès – такой обыденный жест после того, что между ними произошло. Он потянулся поцеловать её на прощание, но она отстранилась, мгновенно переключившись в режим высокомерной звезды.

– Иди, – и отвернулась, словно его уже не существовало.

Глава 5

Вернувшись в хостел, Анна первым делом проверила кастинги. Среди обычных объявлений: "Ищем корейцев 20-25 лет" мелькнуло странное: "Требуются модели для боди-арта. Оплата достойная".

Она перечитала текст несколько раз. В голове тут же всплыли картинки из инстаграма – обнаженные тела, расписанные под тигровую шкуру или звездное небо. Щеки вспыхнули. Нет, это явно не для неё. Хотя... Может, там не полностью раздеваться? И вообще, это же искусство. В конце концов, сколько актрис снимались в откровенных сценах.

"Боже мой, о чем я думаю?" – одернула она себя. – "Какой боди-арт? Я же приличная девушка!"

Но объявление притягивало взгляд как магнит. "Достойная оплата" – эти слова пульсировали в мозгу в такт сердцебиению.

Деньги таяли как снег в апреле. Уже пришлось отказаться от поездки на Чеджудо – остров с вулканами и мандариновыми рощами, куда мечтала попасть каждая героиня дорам. Вычеркнула из планов национальные парки. Даже экскурсию в демилитаризованную зону, чтобы помахать ручкой Ким Чен Ыну, и ту отменила.

Остался последний пункт в списке must-see – буддистский храм. Самый настоящий, с монахами в серых одеждах, утренними медитациями и колокольным звоном на рассвете. Анна специально выбрала монастырь Наесоса – затерянный среди гор, подальше от туристических троп. Но когда пришла бронировать, оказалось, что паломников принимают только по выходным.

"Как будто Будда по будням спит", – мрачно пошутила она про себя.

До ближайших выходных оставалась целая неделя. Неделя в Сеуле без работы, без доходов, на одной лапше из минимаркета.

От одной мысли об этом внутри поднималась паника – та самая, знакомая каждому свободному художнику. Когда пересчитываешь мелочь в кошельке и прикидываешь, хватит ли на билет в метро. Когда в холодильнике пусто, а все друзья–приятели уже в курсе твоего бедственного положения и как-то странно отводят глаза при встрече.

В Сеуле у неё не было даже друзей, которым можно пожаловаться. Только новый цвет волос в зеркале да это странное объявление на экране телефона.

"А может, правда? Разок. Ради искусства", – предательский внутренний голос нашептывал соблазнительные оправдания. – "В конце концов, половина звезд Халлю начинала с более сомнительных подработок".

Анна решительно закрыла браузер. Потом, подумав, открыла снова. Сохранила номер телефона. Так… на всякий случай.

Она все же написала по объявлению. "В конце концов", – рассуждала девушка, – "просто узнаю подробности. Ничего такого".

Собеседование назначили на следующий день через KakaoTalk. Хостел к счастью, снова пустовал – все постояльцы разъехались. Она устроилась в женской комнате, рядом с ноутбуком, поправила волосы, проверила освещение и когда пискнул вызов запустила KakaoTalk.

На экране появился молодой кореец в кепке, с едва пробивающимися усиками. Судя по фону, он сидел в машине, что уже навевало определенные мысли.

– Привет, я Люк, – бодро начал он на беглом английском. – Ты Анн? Приятно познакомиться Анн! Что ж, приступим? Раздевайся.

– Простите, что? – Анна решила, что ослышалась.

– Мне нужно оценить параметры тела, – непринужденно пояснил он с той особой корейской вежливостью, за которой может скрываться что угодно.

"Ага, конечно", – подумала Анна, внутренне закипая, но решила подыграть. Медленно расстегнула блузку и спустила её по плечам, (было противно и любопытно – как далеко зайдет этот "арт–директор"), демонстративно потянулась за спину к застежке бюстгальтера. А потом резко выпрямилась и показала в камеру средний палец:

– Fuck you!!! – и добавила по-русски. – Дрочер недоделанный!

Её колотило от злости – и на саму себя, и на этого "Люка", и на весь мир. Вот и попробовала прорваться в корейский шоу-бизнес. Молодец, нечего сказать.

К удивлению Анны, после её жеста "Люк" неожиданно рассмеялся:

"Вебкам! Вебкам!" – закричал он. – "Просто танцуй. Никакой порнухи. Только верх покажи! Сто долларов!"

Анна замерла. Сто долларов? Этого хватит на неделю в хостеле и даже на нормальную еду. Всего лишь потанцевать перед камерой...

Телефон призывно дзынькнул. Она глянула, в KakaoPay пришло уведомление о переводе – 150 тысяч вон. Анна прикинула курс – это действительно около ста баксов.

"Я же актриса", – пронеслось в голове. – "Это просто роль. Как в том спектакле «Кабаре», где я играла стриптизершу..."

Она включила на телефоне последний хит BLACKPINK и начала двигаться. Медленно. Чувственно. Как в той сцене из "Кабаре". Провела рукой по шее... сексуально взъерошила волосы, томно закатила глаза, расщелкнула застежку бюстгальтера. Опустила чашечки и сделала несколько эротичных движений бедрами, покрутив бюстгальтер над головой, как она видела в фильме «Стриптиз» с Деми Мур.

– О-о-о! – заорал Люк. Кажется, он там передергивал. – Еще, бэби плиз! Да-да!!!

Матюкнувшись про себя, Анна оборвала танец на полудвижении и захлопнула ноутбук. В висках стучала кровь, щеки горели. Она чувствовала себя... странно. Не грязной – скорее опустошенной. Как будто продала что-то важное. Что-то, чего не вернуть.

Она пошла в душ. Там долго стояла под горячими хлёсткими струями, словно пытаясь смыть липкие прикосновения чужих взглядов. С наслаждением воспользовалась скрабом с лимоном и солью, тщательно растерла все тело – от шеи до пяток. Как ни странно, помогло.

А потом заказала доставку из ближайшего ресторана – впервые за неделю нормальную еду, и бутылочку фруктовой соджу.

После пары стаканчиков появились фривольные мысли: «А что, может и дальше так и танцевать топлес перед камерой. Пять минут и сто баксов!»

«Ты с ума сошла? — взвизгнул голос в ее голове, — что с тобой не так, полоумная? Тебе раз повезло, деньги так просто не платят. Ты знаешь, какие гадости приходится делать вебкамщицам перед камерой по желанию клиентов».

Анна знала. Ведь она работала в отеле, где останавливалось много иностранцев, а следовательно, и ночных бабочек там хватало, многие из которых подрабатывали вебкамом.

Хочешь не хочешь, ей приходилось с ними общаться. Некоторый даже душу изливали, когда выходили ночью пьяные от клиентов.

«И это еще, что, – продолжал нудеть внутренний голос, – ладно, совести у тебя нет, но представь только – узнают власти, живо загремишь в каталажку – здесь с этим строго!»

Всё-всё, была не права, вспылила, обязуюсь исправиться и впредь таких мыслей не допускать!

* * *

Следующая неделя превратилась в добровольное заточение. Анна почти не выходила из хостела, только в минимаркет за лапшой. В женской комнате появились новые соседки – две японки и австралийка. Постоянно куда-то спешили, возвращались с пакетами из Myeongdong, обсуждали концерты K-pop групп. Анна вежливо улыбалась, но в разговоры не вступала.

Однажды всё же выбралась в город – на мост Соулло 7017. Бывшую автомобильную эстакаду превратили в парк, зависший над десятиполосным шоссе. Внизу проносились машины – маленькие, игрушечные. Между кадок с деревьями журчали пруды, где плавали черепахи.

На мосту стояли пианино. Старые, с облупившейся краской, но perfectly tuned, как сказали бы англичане. Любой мог сесть и играть – хоть Моцарта, хоть последний хит BTS. В Сеуле пианино встречались повсюду. Здесь детей учили музыке с пелёнок – вдруг повезёт, вдруг именно их ребёнок станет новой звездой Халлю? В конце концов, K-pop спас корейскую экономику, когда спасать уже было нечего.

Анна каждый день проверяла кастинги, хотя ни во что не верила. Просто по привычке. Просто чтобы дать судьбе последний шанс. Переписка с Димой сошла на нет – редкие «как дела?» раз в пару дней. Деньги таяли пугающе быстро. Каждый вечер она пересчитывала купюры, мониторила авиабилеты, прикидывала расходы. Итог был неутешителен: уезжать нужно прямо сейчас, больше в Сеуле она не потянет, а в Москве её ждёт финансовая яма.

"Ничего," – утешала себя Анна. – "Зато какой опыт! Когда ещё поживу в Сеуле? А деньги… деньги – дело наживное."

Но в глубине души знала: это самообман. Её мечта о корейской карьере оказалась такой же эфемерной, как розовый закат над небоскрёбами Каннама.

Автобус скользил между холмами, как корабль по волнам. Анна рассчитывала на уединение – хотелось подумать, помедитировать, настроиться на встречу с буддийской мудростью. Но через проход сидел парень.

Двое в пустом автобусе – как в начале романтической комедии. Только ей сейчас было не до романтики.

Чем ближе к монастырю Наесоса, тем яснее становилось: они попутчики не только в автобусе, но и в паломничестве. Когда оба вышли на длинной аллее, это уже не удивило.

– В монастырь? – спросил он, машинально касаясь брови. Жест человека, привыкшего думать.

– В монастырь, – вздохнула Анна.

Попутчик ей достался красивый, но какой-то слишком… праведный. Строгий профиль, сосредоточенный взгляд. Типичный католик из фильмов Феллини. Такие хранят первую любовь как святыню, а локон возлюбленной носят у сердца до самой смерти.

– Лука. Италия.

– Анна. Россия.

Они двинулись по аллее. Деревья сплетались кронами, образуя живой тоннель. Казалось, он ведёт в другой мир – без небоскрёбов, без неона, без погони за успехом.

– Как тебя сюда занесло? – спросила Анна, больше для поддержания разговора.

– Учусь на архитектора. Вся группа приезжала на прошлой неделе, а я опоздал на самолёт.

– А-а-а…

За воротами монастыря открылся пейзаж с древних гравюр. Холм вздымался вверх, будто стремясь достать до облаков. Дорожка, словно падающая вода, огибала домик на сваях и снова взбиралась по ступеням. Ни души. Только ветер шелестел в кроне деревьев.

"Как в той дораме про призраков," – мелькнуло в голове у Анны.

Потом появился Джордж. Длинноволосый кореец средних лет, похожий скорее на состарившегося рокера, чем на буддийского наставника. Футболка с Led Zeppelin, самодельные фенечки, но безупречный английский и уверенность в движениях.

Комната, куда их поселили, была пуста и просторна, как додзё. Только столик да свёрнутые матрасы в углу. Анна разложила выданную одежду – серые штаны-парашюты, жилет, в котором могли бы уместиться две такие, как она. Завершала наряд соломенная шляпа, похожая на перевёрнутый абажур.

"Вот и стала я монахиней," – усмехнулась она. "Интересно, что сказали бы на это в московском отеле?"

За раздвижной дверью прятались ультрасовременные душ и туалет – странный контраст с монастырской простотой. Окон не было, зато вдоль крыльца выстроились деревянные колонны, украшенные парадом чужих тапочек.

Храм внутри был просторнее, чем казался снаружи. И в отличие от других корейских святилищ – обычно раскрашенных в коричневые, желтые или салатово-голубые тона – здесь дерево осталось нетронутым, выцветшим от времени, хранящим память веков.

Главный вход предназначался для монахов, простым смертным полагалось проскальзывать сбоку. И всегда – лицом к статуям божеств, даже когда берешь подушку для медитации. Анна с Лукой жались за спиной Джорджа – правила казались слишком сложными, и оба чувствовали себя школьниками на первом уроке. В ожидании службы Анна разглядывала убранство. С потолочной балки свисал деревянный дракон, сжимающий в зубах рыбу – такой реалистичный, что, казалось, вот-вот оживет.

Вошел монах в сером одеянии с красным поясом. Джордж, кстати, единственный щеголял в рок-футболке – видимо, привилегия переводчика. По его словам, в монастыре жили двадцать шесть монахов, но Анна видела от силы пятерых, да и то мельком в столовой.

Монах неспешно готовился к службе, раскладывая колокольчики и погремушки. Наконец подошел к гонгу, и пространство наполнилось вибрирующим речитативом. Гости пытались повторять за ним, глядя в распечатки с английской транскрипцией – какой-то бессмысленный набор букв, едва напоминающий оригинал.

А потом начались поклоны.

Сто восемь поклонов и простираний.

Это не было просто ритуалом – это было испытанием. Колени дрожали, дыхание сбивалось. Нужно было кланяться, вставать, снова кланяться. Всё это под нескончаемые мантры. Гости пытались повторять за монахом, глядя в распечатки с английской транскрипцией – какой-то бессмысленный набор букв, едва напоминающий оригинал. Анна чувствовала, как с каждым новым поклоном тело наливается тяжестью, но останавливаться было нельзя.

Статуи божеств, обложенные фруктами и цветами, взирали на эти потуги с лёгкой усмешкой.

– На утреннюю службу я с вами не пойду, – огорошил их Джордж после церемонии. – Но вы уже всё видели, справитесь сами.

– Сами?! – в ужасе воскликнули Анна и Лука.

– Конечно. Просто приходите к храму в четыре утра, берите подушки... А сейчас быстрее, через десять минут чаепитие с монахиней!

И он растворился среди построек, оставив европейцев переваривать информацию.

Монахиню звали Чан Ми – лысая голова, маленькие круглые очки, возраст неопределим. Единственная женщина среди двадцати шести мужчин. Она разливала чай и улыбалась так светло, будто знала какую-то важную тайну.

– Спрашивайте о чём угодно! – монахиня словно светилась изнутри.

– Да-да, – подхватил Джордж, – про монастырь...

– Про мою жизнь...

– Про уклад монахов...

– Мы всё расскажем! – закончила Чан Ми.

Анна с Лукой переглянулись. Это было особое чаепитие – только для иностранцев, без корейских паломников. Их маленькая компания расположилась в пустой комнате, напоминавшей школьный класс без парт – только низкий столик и четыре подушки вокруг.

– Как вы стали монахиней? – спросила Анна.

– О! – глаза Чан Ми загорелись. – Я училась в Лондоне, давным-давно. Однажды туда приехал корейский проповедник, выступал прямо на улице. И знаете... – её лицо осветилось той особой улыбкой, какая бывает только у очень счастливых людей, – его слова так глубоко запали в душу, что вся моя жизнь изменилась. Я вернулась в Корею и посвятила себя служению.

От изумления они даже забыли спросить, что она изучала в Лондоне.

– Вы бросили учёбу ради монашества? – переспросил Лука.

– Да, – кивнула Чан Ми. – Это был непростой путь. В монастырь не попадают просто так. Я сдавала экзамены по священным текстам, постилась, год хранила обет молчания. Нужно выучить столько молитв, столько текстов – это огромный стресс. Сначала тебя принимают на одну ступень, потом на другую. И только доказав, что не свернёшь с пути, становишься послушником.

– И вы с тех пор здесь? – осторожно поинтересовалась Анна. – Никогда больше не путешествовали? Не видели других городов?

Они старались подбирать слова деликатнее, но изумление всё равно прорывалось. Монахиня это почувствовала.

– Ну что вы! – рассмеялась Чан Ми. – Я уже столько повидала! В студенчестве мы объездили всю Европу – Париж, Рим, другие города. А недавно была на конференции монахов в Боливии. Вообще-то нам нельзя покидать монастырь, но это было особое исключение, мы долго готовились. Да и здесь не скучно – вожу экскурсии для туристов, практикую английский. А Джордж обещал научить меня играть на гитаре. О! – она вдруг оживилась. – Вы знаете, что Джордж раньше играл в известной группе? Джордж, принеси гитару, покажи им!

– Я был всего лишь гитаристом, – смущённо отмахнулся тот.

– Неси-неси, – настаивала монахиня. – Мы что-нибудь споём.

И вот так, поздним вечером в затерянном среди гор корейском монастыре, монахиня с бритой головой, бывший рок-музыкант, итальянский архитектор и русская неудавшаяся актриса пели "Yesterday" под гитару. Странная компания, странное место, странное время – но почему-то казалось, что именно так и должно быть.

В четыре утра Анна заставила себя встать на службу. Джордж намекал, что это необязательно, но они с Лукой решили – раз уж приехали за монастырским опытом, то погружаться надо полностью.

К пяти она вернулась в постель, всё ещё хранившую тепло – корейское отопление под полом творило чудеса. Но сон не шёл. Церемония закончилась, а монах ещё целый час методично бил в гонг – "бооомммм, бооомммм" разносилось над притихшими холмами. Анна лежала с открытыми глазами, думая о том, как причудливо иногда складывается жизнь – вот она, москвичка, мечтавшая о славе корейской звезды, слушает буддийский гонг на рассвете. А где-то в соседней комнате такой же бессонный итальянец, наверное, размышляет о своём. И лысая монахиня, возможно, тихонько наигрывает Beatles на гитаре в предрассветной тишине.

Глава 6

Анна забронировала билеты – ближайший рейс через день. С утра предупредила родителей и позвонила Диме.

– Все нормально? – первым делом спросил он.

– Да, – соврала Анна. В трубке повисла пауза – та особая пауза между бывшими близкими людьми, когда оба понимают, что один из них лжет, но правда уже никому не нужна.

– Встретишь?

– Конечно.

Вещи еле умещались в рюкзак и чемодан на колесиках. Москва ждала – со своими серыми буднями, поисками работы и вечным вопросом "что дальше?". А здесь, в Сеуле, октябрь играл в свои игры – листья только-только примеряли осенние краски, отдельные всполохи багрянца проступали сквозь зелень, как первые морщинки на молодом лице. Весь месяц стояла сухая солнечная погода, корейцы устраивали пикники в парках, расстелив пледы прямо на траве. И вдруг, словно природа решила попрощаться с ней по-особенному, зарядил дождь. Он лил сутки напролет, будто оплакивая её несбывшуюся мечту.

Анна в последний раз оглядела хостел, попрощалась с Джейсоном и другими постояльцами. На такси денег уже не было – последние воны ушли на билет. Она подхватила свой скарб и побрела к метро под нескончаемым дождем. За спиной оставался город, где она хотела стать звездой, а стала просто одной из тысяч приезжих, чьи мечты разбились о равнодушные витрины Каннама.

Дождь превратил улицы Сеула в зеркала, множащие неоновые отражения. Анна тащила чемодан по мокрому тротуару, проклиная себя за шопинг в Мёндоне. Колесики разбрызгивали лужи, оставляя на джинсах темные пятна. До метро оставалось минут десять.

В это же время Минхо вел свой Lexus по скользким улицам Каннама. День выдался безумный – съемка для Elle Korea, встреча с редактором "Sweet Dreams", бесконечные звонки от моделей. Он чувствовал себя выжатым лимоном. Дождь монотонно барабанил по лобовому стеклу, асфальт блестел, как рисовая бумага в луже соевого соуса. Из динамиков лилась очередная K–pop мелодия – приторно–сладкая, как все хиты этой осени.

Мысли путались – о календаре, о Хесу, о том вечере в Париже, который он так и не смог забыть. Поворот он заметил в последний момент. Вывернул руль, но на мокром асфальте машину повело.

Анна услышала визг тормозов и характерное тарахтение ABS. Обернулась – черный внедорожник медленно скользил прямо на неё, словно в каком-то кошмарном сне. Она рванулась в сторону, выпустив ручку чемодана. Удар пришелся вскользь - машина зацепила чемодан, который отлетел как пушинка, а Анну отбросило к стене. Затылок ударился о что-то твердое, и свет погас.

Минхо выскочил из машины. Сердце колотилось где-то возле горла. Девушка лежала у стены без движения, но, к счастью, дышала. Он присел рядом – на виске царапина, куртка порвана. Легко похлопал по щекам:

– Are you okay? – спросил он по-английски, чувствуя, как дрожат руки.

Её веки дрогнули. Глаза медленно открылись - удивительно синие, как летнее небо.

– Вроде да, – прошептала она и поморщилась от боли в боку. – Что... что случилось?

– Я фотограф, спешил на съемку... – он запнулся. – Простите. Вам, кажется, нужно в больницу.

– Нет, не надо, у меня нет страховки, – она попыталась покачать головой и снова обмякла.

– Щщ-джэбал! – выругался Минхо по-корейски.

Он осторожно поднял её – удивительно легкую в промокшей насквозь одежде. Медные пряди липли к бледному лицу, на ресницах дрожали капли. Уложил на заднее сиденье Lexus, расстегнул куртку, чтобы ей было легче дышать. Поддерживая её голову, он поднял ладонь и с ужасом увидел кровь. Осторожно ощупал затылок девушки – там, набухала приличная шишка. Минхо метнулся к бардачку за влажными салфетками, осторожно промокнул рану и аккуратно уложил её голову на сидение. Про себя отметил – хорошо хоть салон кожаный, кровь легко отмоется.

Он сел за руль, поправил зеркало заднего вида. В отражении – её лицо, похожее на фарфоровую маску. Только сейчас он заметил, какие у неё необычные черты – не корейские и не совсем европейские. И эти глаза, которые он успел увидеть, прежде чем она отключилась... Где-то он уже видел такие глаза. Или ему это только кажется?

Уже собрался нажать на газ, как вдруг вспомнил про разбросанные вещи – чемодан, какие-то пакеты... Черт, черт! Нажал кнопку открытия багажника, выскочил под дождь. Быстро сгреб всё в охапку, закинул в багажник. Промок насквозь, но хоть ничего не потеряется.

"Ну и влип", – подумал он, резко трогаясь с места.

Lexus, взвизгнув шинами умчался в ночь.

Дождь наконец начал стихать, словно сделав своё дело – столкнул их жизни, как два потока в горной реке, а теперь можно и передохнуть.

* * *

Она так и не пришла в сознание по дороге домой. Минхо на руках перенес её в гостевую спальню –– девушка оказалась невесомой, как осенний лист.

Минхо аккуратно уложил её на кровать. На мгновение замешкался, раздумывая, как поступить. Не хотелось нарушать ее личные границы, но и оставлять спать в уличной одежде тоже не дело. Он тихонько потряс девушку за плечо. Она что-то сонно промычала, не открывая глаз. В конце концов, он решился и максимально деликатно стянул с нее рваную куртку, а потом и испачканные джинсы. Она даже не сопротивлялась. Минхо укрыл её одеялом и на цыпочках вышел из комнаты.

Он дождется, когда она проснется. Напоит американо из его любимой кофемашины, даст денег на такси и под вежливым предлогом выпроводит. Главное, чтобы не побежала жаловаться в полицию.

Минхо достал из бара виски и лед. Налил на два пальца, добавил пару кубиков и зачем-то вернулся в спальню. Почему-то ему хотелось смотреть на спящую девушку.

Она лежала свернувшись калачиком. Медные волосы разметались по подушке, на виске краснела царапина. Расположившись в кресле, Минхо принялся цедить виски и не заметил, как уснул.

Проснулся он с тяжелой головой, не сразу сообразив, где находится. И лишь заметив на полу рваную женскую куртку, вспомнил о вчерашних событиях.

Минхо сходил в ванную, умылся и почистил зубы. Вернулся в спальню.

Девушка мирно спала, закутавшись в одеяло, будто в кокон. Он тронул её за плечо.

Она зашевелилась и сонно откинула волосы с лица. Открыла глаза, с недоумением уставилась в незнакомый потолок. Заметив Минхо, резко села в кровати инстинктивно подтянув одеяло к груди –– такой наивный, почти детский жест.

– Доброе утро! – сказал Минхо.

– Доброе! – помедлив, ответила девушка. У неё был мягкий голос с легким акцентом. Совсем не хриплый, как бывает спросонья.

– Как ты себя чувствуешь?

– Голова немного кружится, но в целом нормально, – она слабо улыбнулась. – Извини за неприятности. У тебя могли быть серьезные проблемы из-за меня.

"Надо же, какая сознательная", – с облегчением подумал Минхо.

– Это ты меня извини, – он виновато улыбнулся. – Я сам не свой был от страха. Кстати, мы даже не познакомились. Я Минхо.

– Анна.

– Ан-на, – повторил он, по-корейски разделив на два слога. – Откуда ты?

– Из России.

– Хм... – он задумчиво посмотрел на неё. – Тебе нужно поесть, восстановить силы. Позавтракаешь со мной?

– Спасибо, – она потянулась рукой к затылку, нащупала шишку. – Ого!

– Болит? – участливо спросил Минхо, а про себя подумал: "Если девка обратится в полицию, мне конец – еще и похищение человека припишут... Надо быть с ней поласковей."

– Так, что? – продолжил он соблазнять. – Покушаешь?

– Честно говоря, даже не знаю... – она попыталась улыбнуться. – Может, просто кофе?

– Нет уж, – он покачал головой. – С такой травмой надо нормально поесть, у меня есть всякие вкусные штуки.

Девушка спустила с кровати босые ноги и осмотрелась. Заметила его Canon на стильном металлическом столике.

– О, ты фотограф?

– Вроде того, – уклончиво ответил он.

– Сфотографируешь меня?

– Прямо сейчас? – удивился Минхо.

– Нет, – она слабо улыбнулась. – Сперва мне надо в туалет и ванную.

* * *

Приняв душ, Анна замерла перед зеркалом. Влажные капли стекали по плечам, пока она разглядывала свое отражение – знакомый силуэт напоминающий акварельный набросок – несколько точных линий, создающих образ, одновременно завершенный и незаконченный. Рыжие волосы, влажные после душа, казались темнее обычного, оттеняя бледность кожи и делая глаза почти прозрачными.

В России её называли по-разному. "Суповой набор" - вздыхала мама. "Всё в ум пошло" - посмеивался папа. "Бухенвальдский крепыш" - говорила подруга Маша.

При росте метр семьдесят она весила сорок шесть килограммов, но не выглядела болезненно худой или угловатой. Скорее изящной, как статуэтка – тонкая талия, узкие бедра, длинные ноги, которые она сама считала 'цаплиными', хотя многие ей завидовали. И грудь – небольшая, второго размера, но вот ирония, на её хрупком теле казавшаяся почти вызывающей, как будто природа решила отыграться, собрав туда без остатка липиды со всего Аниного тела. Но главным её богатством были глаза - большие, синие, как летнее небо, миндалевидной формы.

"Глаза как у коровы, рот как у лягушки, а нос как у Буратино" - дразнила Маша. – "Ты должна была из гадкого утенка превратиться в прекрасного лебедя, но процесс затормозился, и ты осталась немного гадким лебеденком".

Из зависти, конечно, говорила - сама-то она сдобная и румяная как булка. "Две дыньки сверху спереди и два арбузика снизу сзади – овощной ларек на коротких ножках", – думала про себя Анна, вспоминая главную мечту подруги - скинуть десяток лишних килограммов.

А нос у неё нормальный... остренький. И большой рот многим нравится. Диме точно.

"Звезда французского синематографа," - говорит он про неё. Это потому, что фигурой и грацией она напоминает юную Одри Хепберн – та же хрупкость, те же изящные запястья и щиколотки, та же летящая походка. Только вместо карих глаз – синие, вместо темных волос – рыжие. И характер другой – не светская дива, а русская актриса провинциального театра, способная за один вечер и Джульетту сыграть, и борщ сварить, и канкан станцевать – если надо для поднятия кассовых сборов.

К сожалению, на «звезде» вся поэтичность айтишника Димы и заканчивается. Иногда Анне кажется, что он просто тайный педофил и его возбуждает образ девочки-подростка, из которого она никак не может выйти.

Анна покрутилась перед зеркалом принимая разные позы. К сожалению, лицом в Одри она не вышла – вот под таким углом глянешь – еще ничего. А вот под таким – страшненькая. Ладно, не страшненькая. Неказистая.

Однако ей повезло. Свидание с бампером внедорожника, слава богу, не нанесло видимого ущерба её сомнительной красоте. Вот только шишка на затылке. Она осторожно коснулась её и поморщилась – болит зараза. Ничего, до свадьбы заживет. Когда она еще эта свадьба. Если вообще случится – с такой-то везучестью.

* * *

Минхо как раз заканчивал накрывать на стол, когда из ванной появилась Анна. Куталась в его махровый халат, который был ей велик настолько, что она выглядела взъерошенным воробушком в слишком просторном гнезде. Влажные рыжие волосы, розовые после горячей воды щеки, настороженный взгляд синих глаз – всё это создавало образ одновременно притягательный и тревожный.

– Не смотри на меня так, – улыбнулась она, плотнее запахивая халат на груди. – Спасибо, что одолжил. Мои вещи, кажется, безнадежно испорчены после вчерашнего.

– Новые купим. – отмахнулся Минхо, старательно отводя взгляд от её точеных коленок, мелькавших в разрезе халата при каждом шаге.

Она села за стол, с видимым удовольствием принюхиваясь к аромату свежесваренного кофе и поджаристых тостов. В этом простом жесте было что-то подкупающе искреннее – никакого жеманства или попытки произвести впечатление. Просто голодная девушка, радующаяся простому завтраку.

– Угощайся, – пригласил Минхо, устраиваясь напротив. – Прости, трюфелей нет. Холостяцкий набор. Но для поправки сил сгодится.

– Сойдет, – сказала она, намазывая тост джемом с той особой тщательностью, с какой люди делают привычные вещи в непривычной обстановке.

Он смотрел, как она ест, как отпивает дымящийся кофе, и чувствовал странное, тянущее ощущение в груди. Словно что-то вдруг встало на свои места, обрело смысл. И почему-то от этого хотелось улыбаться. Сам не зная почему.

– Ты здесь живешь? В Сеуле? – спросил он, пытаясь заполнить уютную тишину.

– Жила в хостеле, – она поболтала босой ногой. – А сейчас... вообще-то я должна была улететь. Я в аэропорт ехала.

– Я куплю тебе новый билет, – начал Минхо, но она покачала головой.

– Не нужно, – Анна отложила недоеденный тост и посмотрела на него прямо, без кокетства или заигрывания. – Знаешь... я не хочу домой. Я приехала в Корею с мечтой, но ничего не вышло. Собралась назад, и тут ты меня сбиваешь. Как в дораме, правда? – она слабо улыбнулась. – Может, это судьба?

Она сидела прямо, не сутулясь, и что-то в её позе заставило его насторожиться. Природная грация? Актерская выучка?

– Я актриса, – подтвердила она его мысль. – Была ею в России. Приехала в Корею, потому что здесь другие стандарты красоты. Думала, может быть... – она замолчала, словно подбирая слова. -- В общем, я месяц искала кастинги. Безуспешно. А теперь деньги кончились, билет пропал... И тут вдруг ты.

Минхо молчал, глядя, как в чашке остывает кофе. История была банальной и трогательной одновременно – еще одна девушка, приехавшая покорять чужой город. Еще одна разбитая мечта. Еще одно одиночество, спрятанное за улыбкой.

– Можно мне остаться у тебя? На время, – спросила она так просто, будто речь шла о чашке кофе, а не о том, чтобы поселиться в доме незнакомого мужчины.

Это так поразило Минхо, что он застыл с чашкой на полпути ко рту. Последние полчаса он как раз размышлял, как бы предложить ей остаться на недельку – исключительно из гуманных соображений. Проследить, чтобы зажили синяки, убедиться, что нет сотрясения мозга, и, главное, дождаться, пока пройдет срок возможного обращения в полицию. В конце концов, он же приличный человек, а не какой-нибудь hit-and-run водитель.

И тут она сама предлагает остаться! Да еще так прямо, без экивоков, будто спрашивает, который час. Эта русская прямота настолько выбила его из колеи, что он, сам от себя не ожидая, выпалил:

– Нет.

– Почему? – спокойно спросила она.

– Я женат. Жена в Париже, – соврал он, мысленно похвалив себя за находчивость. Париж звучал достаточно убедительно – и далеко, и респектабельно.

– Ты не женат, – в её голосе прозвучала та особая интонация, с которой обычно говорят очевидные вещи, вроде "вода мокрая" или "зимой холодно".

– Откуда такая уверенность?

– Я была в ванной. Там нет женской косметики, кремов, всех этих баночек.

– Она забрала всё с собой.

– Жаль, что ты врешь, – она улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то лукавое. – Где ты видел женщину, которая увозит всю косметику? У любой есть дорожная косметичка и домашние запасы.

Минхо невольно оценил её наблюдательность. И эту русскую манеру говорить правду в глаза, как будто это самая обычная вещь на свете. В Корее так не принято – здесь правду обычно заворачивают в несколько слоев вежливости, как рождественский подарок.

– Если я даже и соврал, – он посмотрел в её небесные глаза, пытаясь сохранить серьезное выражение лица, – значит, на то есть причины.

– Если я так нагло напрашиваюсь, – спокойно парировала она, – значит, и у меня есть причины. Мне негде жить. У меня нет денег. – Она развела руками с той особой беспомощностью, которую русские приберегают для особо важных переговоров. – Куда мне идти? И... – тут она сделала паузу, глядя на него своими синими глазами, – мне кажется, ты хороший человек.

"Хороший человек? – усмехнулся про себя Минхо. – Как изящно она вплела намек про полицию в эту фразу про 'куда идти'. Прямо как в дораме – сначала невинный вопрос, потом драматическая пауза, а в финале – удар ниже пояса про 'хорошего человека'. И ведь не придерешься – всё сказано с милой улыбкой, почти по-детски наивно. А на деле – чистой воды шантаж. Талантливая актриса, ничего не скажешь."

– Не волнуйся, – она словно прочитала его мысли. – Я неприхотливая. И готовить умею. Правда, только русскую еду, но это же экзотика для Кореи, верно?

– И сколько же ты собралась у меня жить? – спросил Минхо, машинально отмечая, как она держит чашку – обеими руками, по-детски, словно грея озябшие пальцы.

– Недолго... не больше месяца, – ответила она с той особой интонацией, с которой люди обычно говорят "я только на минутку" или "это последняя конфета".

"Месяц! – мысленно ахнул Минхо. – Это немыслимо! От силы неделя нужна, чтобы убедиться, что девчонка не побежит в полицию, а она говорит про месяц. Хотя... возможно, она права. Срок давности по мелким ДТП в Корее как раз месяц. Умно. Чертовски умно."

Но было в этой ситуации что-то еще, помимо очевидной практической выгоды. Что-то неуловимое – в том, как утренний свет падал на её рыжие волосы, как она грела руки о чашку, как доверчиво смотрела своими невозможными глазами. Что-то такое, от чего все его рациональные аргументы начинали таять, как лед в стакане с виски.

– Обалдеть, какая наглость, – сказал он вслух, больше удивляясь собственным мыслям, чем её предложению.

– Наглость – второе счастье, когда первого нет – беспечно отозвалась она, намазывая третий тост. – Кстати, ты обещал меня сфотографировать.

Последнюю фразу она произнесла таким тоном, будто это было самым естественным продолжением разговора о наглости. Обалдевший Минхо пошел за своим "Canon".

Анна без улыбки смотрела прямо в объектив, словно пронзая его своими сапфировыми глазами. Её поведение заинтриговало Минхо – в отличие от большинства девушек, она не старалась позировать или строить из себя роковую красотку. Просто спокойно сидела в его халате с чашкой кофе, будто каждое утро так завтракала.

Как профессиональный фотограф Минхо знал, как мало людей умеют оставаться собой перед камерой. Порой моделей приходится месяцами учить этому искусству, и все равно их лица странно каменеют, стоит только направить на них объектив. Анна же, похоже, от природы обладала редким даром органично смотреться в кадре.

"Странно, – думал он, щелкая затвором, – у нее самые обычные черты лица, далекие от корейских стандартов красоты. Но держится, будто супермодель на обложке Vogue. А бывает ведь и наоборот: внешность что надо, а толку чуть – ни грамма естественности перед камерой".

Анна же просто отчаянно пыталась произвести на него впечатление. "Ну почему, почему я такая дурочка", – мысленно сокрушалась она. – "В голову не приходит ни одной толковой фразы, чтобы поддержать беседу. Еще решит, что я совсем глупая и неинтересная... Надо же что-то делать, причем срочно! Только вот что?"

– Готово, фотомодель! – объявил Минхо, опуская фотоаппарат. – Кадры вышли что надо. Будешь звездой Инстаграма.

– Спасибо! – она подняла на него глаза. – Надеюсь, хоть на одном я не похожа на побитую дворняжку. Слушай... – она замешкалась, глядя на свое отражение в остывшем кофе. – Я тут подумала... Если ты согласишься, чтобы я осталась, может, я могла бы быть полезной? Ну, знаешь, как модель. У тебя есть какие-то проекты, где нужны нестандартные типажи?

Минхо замер с фотоаппаратом в руках. В утреннем свете, пробивающемся сквозь жалюзи, эта странная русская девушка в его халате вдруг показалась ему знаком судьбы. Как будто все его несбывшиеся творческие замыслы материализовались в одном хрупком силуэте.

– И много у тебя опыта в модельном бизнесе? – спросил он, пытаясь скрыть внезапный интерес за привычной иронией.

– Примерно столько же, сколько у тебя – в сбивании пешеходов, – парировала она.

"Туше," – подумал Минхо. – "Эта девочка явно не промах. Может, и правда..."

– Я могу быть разной, – продолжала она, словно читая его мысли. – Хочешь – загадочной француженкой, хочешь – девочкой с соседнего двора. – Она вдруг выпрямилась, и что-то неуловимо изменилось в её лице, осанке, взгляде. – Je peux être qui tu veux*, – произнесла она с безупречным парижским акцентом.

[*Я могу быть кем ты хочешь (фр.)]

"Черт возьми," – Минхо почувствовал, как его профессиональное любопытство берет верх над осторожностью."

– Значит, ещё и по-французски говоришь? – протянул он с той особой интонацией, которую обычно приберегал для особо наглых моделей. – И что ещё умеешь?

– Всё, – просто ответила она. – Ну, или почти всё. В театре нас учили всему – от стриптиза до древнегреческой трагедии. Правда, стриптиз у меня так себе выходил, зато в трагедиях я была хороша. Жалко, ролей не давали, типаж говорили не тот. Моя лучшая роль – «Маленькая разбойница» в «Снежной королеве».

Она произнесла это без тени кокетства – как факт, как погоду за окном. И именно эта будничность признания почему-то зацепила Минхо больше, чем все её предыдущие реплики.

– Так я остаюсь? – вмешалась в его мысли Анна. В её голосе мелькнула та особая интонация, которая бывает у людей, стоящих на пороге новой жизни – смесь надежды и готовности ко всему.

– Оставайся, куда ж тебя девать, – вздохнул Минхо и тут счел нужным добавить строгости. – Но только на месяц, ни днём позже!

– j'obéis à mon général! – она шутливо отдала честь, и в этом простом жесте было что-то такое... что-то, заставившее его вдруг увидеть всю абсурдность ситуации: он, успешный фотограф, только что согласился приютить русскую актрису, которую сбил машиной. Как в тех дорамах, которые он всегда считал верхом неправдоподобности.

– Слушай... – он замялся, разглядывая её с новым интересом. – Твои глаза... это линзы?

– Что? – Анна засмеялась, и от этого смеха утренний свет, казалось, стал ярче. – Нет! Такая вот уродилась.

В этот момент оба они еще не знали, что случайности часто оказываются самыми точными чертежами судьбы. Что иногда спасение приходит в образе того, кого ты чуть не сбил машиной. И что месяц – это очень длинный срок, когда проживаешь его между фотовспышкой и случайной улыбкой.

Глава 7

Вторники и четверги были единственными днями, когда Хесу могла ускользнуть к Минхо. Под предлогом уроков вокала у преподавателя из Чульпы. Их тайный сговор хранила только визажистка — единственный человек в её окружении, заслуживший доверие.

— Она не проговорится сибабо*? — Минхо нервно постукивал пальцами по рулю. Перспектива навлечь на себя гнев главы Samsung Group его совсем не радовала.

[*свёкр – отец мужа (кор.)]

– Конечно нет, – Хесу надменно повела плечом. – У неё тоже есть свой интерес.

– Вот как? – Минхо удивлённо приподнял бровь. Он хорошо знал ситуацию Хесу: носит Chanel, разъезжает на последней модели Genesis, на запястье часы Patek Philippe, а чашку американо в Starbucks купить не может без разрешения мужа.

– Может, я мог бы...

– Даже не начинай, – оборвала она. – Я отдаю ей вещи. Брендовые. Такие ей самой никогда не светят.

– Обноски? – усмехнулся Минхо.

– Мои "обноски" стоят как её годовая зарплата, – отрезала Хесу. Всё её тело словно переключалось в другой режим, когда они оставались наедине: из образцовой невестки чеболя она превращалась в женщину, отыгрывающуюся за вынужденное смирение. – Иногда даже бирки снять не успеваю.

– Зачем тогда берёшь?

– Это как игра такая. – Хесу лениво потянулась. – Захожу в бутик в Чондаме, хватаю всё, что глаз зацепил. Каждый цвет, каждый размер. Боже упаси встретить кого-то в таком же платье на приёме. – Она усмехнулась. – Бывает, спускаю миллионов десять вон за раз.

Минхо покачал головой. Её реальность существовала в другом измерении, где десять миллионов вон — просто цифра на чеке.

– Нампён* всё равно не упомнит, – Хесу улыбнулась уголками губ. – Он только за драгоценностями следит. Держит их в сейфе. Я сама к ним доступа не имею.

[*муж (кор.)]

– А на приёмах что носишь?

– Копии, – она произнесла это с каким-то детским восторгом, будто выдавала секрет, известный только избранным. – Нампён заказывает их в Гонконге. Только идиотка станет разгуливать с настоящим колье за полторы сотни миллионов. Главное, чтобы все знали — оригинал существует. А что он в сейфе пылится, пока я копию таскаю... какая разница?

Их свидания следовали отработанному сценарию. Минхо часто ловил себя на мысли: зачем ему эти украденные часы, эта спешка, этот привкус тайны? Может, его завораживал сам момент превращения — когда чопорная кукла-принцесса чеболя становилась простой девчонкой. К двум часам дня Хесу подъезжала к студии звукозаписи в Чхондам-доне — месту, где творили свою магию лучшие айдолы и звезды Халлю.

Студия пряталась в стеклянно-металлическом монолите, огороженном от любопытных глаз высоким забором. У ворот — неподвижные фигуры в черных костюмах: бывшие военные на службе Samsung Securities. Они почти не моргали. Здание легко можно было принять за штаб IT-корпорации. Парковка рассказывала больше любой вывески — сюда не заезжают случайные машины. Только вереница последних Genesis, представительские BMW и Mercedes-Maybach, блестящие, как обсидиан.

Минхо караулил её в "Angel-in-us Coffee" за углом. Ближе Хесу не разрешала.

– У сибабо не просто охрана — элита Каннама. Бывшие спецназовцы. Им платят за глаза, не за бицепсы. Твой Lexus они заметят с первого взгляда.

И он послушно оставлял машину во дворе. Выходил, брал американо, бесцельно листал новости в телефоне — ритуал, в котором каждое движение утратило первоначальный смысл и стало просто точкой ожидания. У окна Минхо занимал позицию, откуда была видна парковка. Белоснежный Genesis Хесу нельзя было спутать ни с чем. Сама она за рулем никогда не сидела — удивительно для женщины с таким страстным характером. Предпочитала шофера.

Сначала на сцену выходили телохранители — чёрные костюмы, квадратные плечи, спины как струна. Один из них распахивал дверь, словно открывал портал между мирами. Минхо затаивал дыхание в этот момент. Появление Хесу всегда завораживало его — у неё была грация, которую не получишь вместе с платиновой картой. Она двигалась так, будто с первых шагов училась быть принцессой: идеальная осанка, едва заметно приподнятый подбородок, ноги как у балерины. Из машины она не выходила — выплывала, едва касаясь руки охранника. Тёмные волосы отливали винным блеском, дизайнерское платье подчеркивало каждую линию тела. "Через два часа", — бросала она, не удостаивая охранника взглядом, и легкой походкой шла ко входу.

На неё оборачивались все – случайные прохожие, работники студии, даже пробегающие мимо трейни. И вовсе не потому, что она была одета в люксовые бренды или вышла из машины представительского класса. Просто она умела держаться как истинная принцесса чеболей – каждый жест выверен, каждое движение отточено. Даже у Минхо перехватывало дыхание – они встречались уже несколько недель, а он всё не мог привыкнуть к её царственной красоте.

Хесу заходила в студию – навстречу спешил администратор, кланяясь так низко, словно перед ним была сама королева. Впрочем, он никогда не получал от неё ни слова благодарности – у невестки председателя Samsung Group не было своих денег даже на чаевые.

Выждав несколько минут – которые тянулись мучительно долго, словно время замедлило свой ход – Минхо проходил к служебному входу студии. Вскоре дверь открывалась, и выскальзывала девушка, в которой сложно было узнать надменную невестку председателя Samsung Group. Волосы спрятаны под черной бейсболкой, вместо дизайнерских нарядов – простые джинсы и толстовка с капюшоном. Кроссовки без каблука делали её походку по-девичьи легкой.

Одежда и правда меняет человека", – думал Минхо. Стоило Хесу переодеться, как всё в ней менялось – движения становились естественными, черты лица смягчались. Безусловно, та Хесу, в Chanel и с укладкой от лучшего стилиста Каннама, была эффектнее. На эту простую девушку уже никто не оборачивался. Но Минхо она нравилась больше именно такой.

К его удивлению, Хесу тосковала по самым обычным радостям жизни, недоступным в её золотой клетке. На первой встрече она огорошила его просьбой сводить её... в уличную закусочную.

– Ты в своем уме? – Минхо уставился на неё как на инопланетянку. – Там же сплошной холестерин и калории!

– У меня личный диетолог, шеф-повар и целый выводок врачей, – отрезала она. – Каждую неделю берут кровь, как у лабораторной крысы. Ужасно надоело! Неужели я не имею права хоть раз в жизни поесть токпокки прямо с лотка? Осточертело это органическое меню! – Она мечтательно закатила глаза. – Хочу жареной курицы с соусом и рамён с яйцом!

– Куда пойдем? – она игриво приподнималась на цыпочки, целуя его в щеку или в нос, но никогда в губы.

– Куда захочешь, – он обнимал её за талию и кружил, как маленькую девочку, а она смеялась, забыв про свой статус и манеры.

Поначалу их встреч Минхо нервничал. О чем им говорить? Что делать вместе? Хватит ли у него средств на развлечения? Хесу привыкла к люксовым ресторанам в Каннаме и закрытым клубам для элиты. Иногда она рассказывала, как нампён любит проводить время в VIP–залах казино, где за вечер может спустить уйму денег.

– Я хотел пригласить тебя в приличное место... – растерялся Минхо. – Я даже забронировал столик в новом ресторане "La Yeon".

– Ты с ума сошел? – фыркнула она, на мгновение став прежней надменной Хесу. – Я была там на открытии с нампёном. Меня там все знают.

– Можно заказать доставку...

– Ты знаешь что-нибудь о клубе "Gangnam Society"? – неожиданно спросила она.

– Конечно, – удивился Минхо. Об этом месте ему рассказывал Пак Чжихун, которому каким–то чудом удалось туда попасть. Он так гордился этим, будто его пригласили на частный ужин с президентом Samsung Group. – Это клуб для чеболей, даже обычным богачам туда вход закрыт.

– Странно, что ты знаешь. Обычно об этом месте никто не слышал – они не дают рекламу. Членская карта стоит пятьдесят миллионов вон в год, – усмехнулась Хесу. – Представляешь? Просто за право войти. Еда отдельно, час в караоке-комнате стоит триста тысяч вон. Хотел бы туда попасть?

– К чему ты клонишь? – смутился Минхо. – Хотя да, было бы интересно посмотреть на людей, которые платят такие деньги за караоке.

– Вот видишь. А для меня уличная закусочная – как закрытый клуб. Нампён никогда не позволит мне там есть. А мой диетолог скорее умрет с голоду, чем попробует токпокки.

– Ладно, поехали!

– Не злись, – в её голосе появились извиняющиеся нотки, что было совсем на неё не похоже. – Тебе интересно посмотреть на чеболей. А для меня обычные люди – как с другой планеты.

Что тут скажешь? Пришлось везти её в обычную пободжиб у метро, куда сам Минхо давно не заглядывал. Хесу преобразилась — тянула его за рукав, возбужденно щебетала, смеялась как девчонка. Со стороны они выглядели обычной влюбленной парой — таких десятки сидели за соседними столиками, поглощая острую курицу и соджу.

У прилавка Хесу его поразила. У хрупкой певицы обнаружился аппетит борца сумо — она без колебаний заказала двойную порцию чикина, рамён, токпокки и рисовые пирожки. Сначала Минхо думал, она просто хочет всё попробовать — откусит по кусочку и успокоится. Но Хесу методично опустошила подносы — набрасывалась на еду так, будто месяцами сидела на диете из салатных листьев.

– Эй, тебе не станет плохо? – забеспокоился Минхо, когда она принялась за десерт. – Может, хватит?

Она посмотрела на него – сыто и довольно.

– Ты не понимаешь. Вот это – настоящая жизнь.

В тот день они не занимались любовью – Хесу так объелась, что пришлось заехать в аптеку за лекарством от живота.

– Никогда бы не подумал, что принцесса из чеболей способна на такое, – поддразнил он её, когда она в очередной раз застонала, схватившись за живот.

– Отстань, – беззлобно отмахнулась она. – Я счастлива... Больше никогда столько не съем, и сейчас мне правда плохо. Но если бы ты знал, как я счастлива!

Её непосредственность трогала его. Но она умела быть разной. Часто безупречно играла роль надменной принцессы чеболей, которая ей, надо признать, очень шла. Минхо знал многих женщин, прячущихся за масками. Почти все они настолько срослись с выбранным образом, что не снимали его никогда. А женщина без маски казалась ему такой редкостью, что он мгновенно влюблялся. При следующей встрече он собирался снова повезти её в уличную закусочную, но Хесу мягко остановила его.

– Не хочу, чтобы ты видел во мне только девчонку, мечтающую о рамёне, – сказала она.

– Что тогда остается? – бодро спросил он. – Лотте Ворлд? Намсан Тауэр? Конгрессный центр COEX? Дворец Кёнбоккун?

– И твоя квартира, – чуть понизив голос, добавила Хесу.

Он посмотрел на неё – и всё понял; усмехнулся, завел двигатель. Полчаса в сеульских пробках – Хесу начала нервничать, успеет ли вернуться в студию, – и они были у него дома.

* * *

Хесу вошла в прихожую и удивленно осмотрелась:

– Надо же! Думала, у тебя холостяцкий беспорядок, а тут всё как в шоуруме. Горничная?

– Да, – соврал он. Он никогда не пустил бы сюда домработницу. Эту квартиру Минхо использовал как фотостудию для особых проектов – тех самых, что балансировали на грани дозволенного. В Корее к такому относились строго, приходилось быть осторожным.

Он аккуратно повесил её толстовку (явно не из её гардероба – наверняка одолжила у визажистки) и провел в комнату. Минхо нервничал, пытаясь увидеть обстановку её глазами, и корил себя за то, что не создал хотя бы видимость уюта. Говорят, дом отражает своего хозяина – каждый старается окружить себя любимыми вещами. А эта квартира напоминала номер в бизнес-отеле – безликая, стерильная. Ни модных предметов интерьера, ни дизайнерской мебели – только офисный минимализм.

– Вообще-то я недавно сюда переехал, – начал оправдываться Минхо. – Знаешь, долго снимал жильё, а эту купил недавно. Мебель от прежних хозяев, моя только техника. Не успел перевезти вещи.

– Хорошо, – она заметно расслабилась. – А то я уже подумала, что ты привел меня в специальную квартиру для тайных встреч. Решила, что имею дело с каким-нибудь извращенцем.

Он улыбнулся, но внутри всё похолодело. Надо же, такая юная, а какая проницательная.

– Неплохо, – вынесла она вежливый вердикт, хотя Минхо был уверен, что одна её гардеробная больше всей этой квартиры. – Если всё со вкусом обставить... – Она начала фантазировать: – В ванную коврик пушистый. Чтобы ноги в нём утопали... О, и обязательно нужно бамбук. Знаешь, на день рождения подарю тебе бамбук в кадке.

– Только не слишком высокий – боюсь, соседи не оценят, если придется делать дыру в потолке.

– Так, а здесь что? О, спальня... – продолжила Хесу инспекцию. – Ого! А это что такое?

Сердце Минхо пропустило удар. Спальня, конечно, была не совсем спальней, а настоящей фотостудией. Обычно он убирал осветительное оборудование в шкаф, чтобы не смущать моделей. Но что-то забыл? Или любопытная Хесу заглянула в шкаф?

Он поспешил за ней, готовясь непринужденно объяснять что угодно. И с облегчением выдохнул. У широкой кровати стояла профессиональная световая панель на штативе. Что ж, осветитель – это ещё ничего. Гораздо хуже было бы, если бы Хесу заметила направленную на кровать камеру.

– Это сейчас очень модно, – Минхо даже порозовел от облегчения. – Стоило целое состояние.

– Знаю, – удивила его Хесу. – Когда нампён снимал мне клип, в студии было такое же оборудование. Странно только, зачем тебе такие траты? Для спальни хватило бы обычной лампы.

Он не дал ей договорить – повалил на кровать смеющуюся девушку. Разговор становился опасным, пора было действовать. Тем более что выглядела она соблазнительно – под тонкой блузкой угадывались изящные формы её тела. "Если девушка приходит на свидание в такой блузке", – отметил про себя Минхо, – "можно не спрашивать разрешения на поцелуй. Она уже всё для себя решила!"

– А почему я не видел твой клип? – спросил он, расстегивая перламутровые пуговицы у неё на груди.

– Его не выпустили, – неохотно ответила она. – Нампён сказал, что рано, что сам решит, когда я буду готова стать звездой.

– Жестоко, – усмехнулся Минхо.

– Не будем об этом, – взмолилась Хесу, – у нас меньше часа.

У них всегда было меньше часа – может, поэтому они не успевали наскучить друг другу? Пять минут и одежда разбросана по полу, волосы растрепаны, тела переплетены – полчаса торопливого секса. Потом – поспешные сборы, быстрый американо, бег по лестнице – Хесу прячет лицо под бейсболкой, Минхо натягивает капюшон толстовки, избегая любопытных глаз соседей. В машине он делает вид, что сосредоточен на дороге, она – что любуется видами Сеула. На самом деле их молчание об одном и том же.

И снова он паркуется поодаль. Короткий поцелуй в машине, и вот она выходит, захлопнув дверцу. Хесу настаивает, чтобы он не провожал её до служебного входа студии. По правилам, он должен уехать сразу, но Минхо не может отказать себе в удовольствии наблюдать, как она переходит дорогу, спешит, озирается, нервничает. Она была такой напряженной, что даже воздух вокруг неё, казалось, искрил – и это его возбуждало.

"Почему меня тянет к таким, как она?" – думал Минхо, тоскливо глядя ей вслед. – "Высокомерным, страстным, непредсказуемым. Идет, даже не оглянется. Почему я не могу влюбиться в обычную девушку – спокойную, домашнюю? Почему с такими становится скучно через десять минут? Неужели у меня никогда не будет нормальной семьи?"

Глава 8

Пока Минхо с Хёсу кувыркались в фотостудии, Анна, оставшись одна в его квартире, первым делом принялась изучать территорию. Как кошка в новом доме, она методично обследовала все углы. Вроде бы неприлично, но когда еще представится такой шанс? К тому же, разве не об этом мечтает каждая поклонница дорам – оказаться в квартире успешного красавчика-корейца?

Спальня поразила её размахом – такие она видела разве что в сериалах про чеболи. Огромная круглая кровать под черным атласным покрывалом, дизайнерская мебель, панорамные окна с видом на небоскребы Каннама. На прикроватной тумбочке – последний iPhone, небрежно брошенные запонки Cartier и флакон Tom Ford. "Ничего себе!" – присвистнула Анна. Она осторожно присела на край кровати, провела рукой по гладкому покрывалу. От подушки пахло чем-то древесным и пряным – должно быть, парфюм от Jo Malone. Такой мужской запах.

Гардеробная заставила её схватиться за сердце. Костюмы Brioni и Tom Ford, кашемировые свитера Brunello Cucinelli, джинсы Acne Studios – и это только то, что она смогла опознать. Половина вещей были с бирками люксовых брендов, которые она раньше видела только в глянцевых журналах. "Да на одни его носки можно месяц жить в хостеле!" – подумала Анна, разглядывая стопку белоснежных носков Falke.

Из спальни она заглянула в его рабочий кабинет. Здесь царила идеальная организация пространства – ничего лишнего, всё функционально и дорого. Два огромных монитора Apple на минималистичном столе из темного дерева, профессиональная графическая станция, калибратор цвета и какие-то хитрые приборы, названия которых она даже не знала. На стене – чёрно-белые фотографии в тонких рамках. Анна подошла ближе – портреты известных корейских актрис и айдолов. Наверное, его работы.

В углу на специальной стойке красовался тот самый Canon с ремешком Supreme x Louis Vuitton. Рядом – целый арсенал объективов в кожаном кейсе. "Интересно, сколько стоит такой набор?" – подумала Анна. – "Наверное, как бабушкина квартира в Рязани".

В ящике письменного стола обнаружилась стопка журналов – «Axim+» «Officiel Hommes», «W Korea». На обложках – соблазнительные красотки с идеальными лицами и фигурами. Особенно откровенными были фотосессии в «Axim+» – девушки в купальниках и нижнем белье принимали соблазнительные позы. Типичные корейские стандарты красоты – большие глаза, маленький носик, фарфоровая кожа. Анна машинально потрогала свой "неидеальный" нос. Ну конечно, чего она ожидала? Он же фэшн-фотограф, снимает самых красивых девушек Кореи. А она...

* * *

"Пусть живет", – думал Минхо вечером, лениво наблюдая, как Анна хозяйничает на его кухне. Никакого неудобства от нее не было. Даже наоборот – впервые в его квартире запахло домашней едой. Она готовила простые русские блюда, названия которых он с трудом выговаривал. Никакого сравнения с изысканной кухней ресторанов Каннама, где он привык обедать. Но было в этих котлетах с пюре, наваристых супах и сладких блинчиках что-то особенное. Что-то настоящее.

За неделю он привык к ней – не той внезапной симпатией, что вспыхивает между героями дорам, а спокойной домашней привычкой. Как привыкаешь к приятному попутчику в поезде до Пусана. Ну месяц, так месяц. Какой от неё вред? Нельзя привести в квартиру любовницу? Так это и к лучшему – особенно сейчас, когда у него такая сложная ситуация с Хесу. В общем, Минхо относился к Анне добродушно-нейтрально: есть, так есть. Нет, так и не надо.

Так бы он и думал, если бы не те фотографии. Когда-то, в первый день её появления в квартире, он сделал несколько снимков на свой Canon – просто так, без всякого умысла. Её лицо не показалось ему интересным для фотографа – не тот типаж, что сейчас в моде в Корее.

И вот теперь, сидя за своим рабочим столом с двумя огромными мониторами Apple, он просматривал те кадры и не мог оторвать взгляд. На профессиональном дисплее с идеальной цветопередачей фотографии выглядели особенно впечатляюще. Конечно, как опытный фотограф он знал, что камера "любит" одних людей и "ненавидит" других. Сколько раз он видел, как признанные красавицы получаются на снимках невзрачными, а самые обычные девушки вдруг преображаются в богинь.

Анну красавицей не назовешь – острые, почти инопланетные черты лица, глаза чуть шире, чем нужно, будто она всегда немного удивлена миром вокруг. Странная, неправильная гармония. Не вписывается ни в один стандарт – ни европейский, ни корейский. Словно художник, рисуя её, передумал на полпути и создал что-то совершенно другое.

Но на фотографиях эта неправильность вдруг обретала особую привлекательность. Волосы цвета красной меди, невероятные сапфировые глаза, хрупкая, как у подростка, фигура – всё это камера превращала в нечто гипнотическое, притягивающее взгляд. На снимках она была феноменальна. А ведь он фотографировал её едва проснувшуюся, без грамма косметики.

Минхо понял – он должен её использовать в эротической съемке. К тому же она сама предлагала себя в роли модели. Это его шанс! Да и её. Он сумеет ей это объяснить.

Но разговор пока не начинал. Ждал подходящего момента.

А пока… Анна спрашивала, нет ли у него знакомых кинорежиссеров? Режиссеров не было, зато его бывшая любовница, кстати тоже иностранка, снималась в дорамах в эпизодических ролях. Расстались они с Самантой мирно по обоюдному согласию и до сих пор поддерживали отношения. Почему бы их с Анной не познакомить?

Вечером они сидели в его квартире. Анна смотрела на своём ноутбуке дораму, флэшку с которой дал ей Минхо. Она с интересом наблюдала, как на экране иностранная девушка мучительно пыталась написать на хангыле "кимчи", хотя минуту назад бегло обсуждала с подругой особенности корейской архитектуры.

– Знаешь, кто это? – Минхо отпил виски. – Саманта Льюис. Выпускница Гарварда, владеет несколькими языками. В Корее уже пять лет. Преподает в Сеульском университете Английскую литературу.

Анна недоверчиво покосилась на экран, где Саманта, высунув язык от усердия, рисовала кривые палочки.

– Вот эта... с косичками?

– Режиссер два часа учил её, как правильно изображать тупость: «Нет–нет, еще глупее! Глаза должны быть как у коровы! Рот приоткрыт!» – Минхо поморщился. – Знаешь, что самое забавное? В перерывах между дублями она читала Кафку. В оригинале.

– Зачем она согласилась?

– А куда деваться? Либо играешь дурочку, либо не играешь вовсе. У нас тут своя система.

На экране корейская студентка с ангельским терпением объясняла иностранке разницу между "рисом" и "Кореей". Саманта изображала озарение, будто ей открыли тайны мироздания.

– После съёмок она сказала что-то вроде: "Каждый раз продаю кусочек своей души, но купюры не заменят самоуважение" – Минхо покрутил в руках стакан, разглядывая янтарную жидкость. – А потом рассмеялась и добавила, что роль глупой иностранки оплачивает её настоящую работу – преподавание в университете. Такой вот компромисс.

Анна откинулась на спинку дивана и задумалась. С одной стороны, то, что рассказал Минхо, звучало довольно удручающе. Неужели в корейских фильмах и сериалах нет места для талантливых иностранных актрис? Только и остается, что изображать из себя дурочек, не отличающих рис от Кореи? С другой стороны, может быть, стоит смотреть на вещи проще. В конце концов, любая работа лучше, чем никакой. И если ради мечты нужно какое-то время поиграть по местным правилам...

Она повернулась к Минхо, который задумчиво покручивал в руках бокал с виски.

– А что если мне это понравится? – с напускной беззаботностью спросила она. – Ну, изображать из себя глупышку. Вдруг у меня талант?

– Хочешь попробовать? – он иронично вскинул бровь. – Давай, изобрази. Скажем... как ты пытаешься есть рамен, но палочки все время выскальзывают из рук.

Анна скорчила жалобную гримаску и начала изображать, как неумело орудует воображаемыми палочками. Минхо фыркнул от смеха.

– Нет, не то! Глаза шире, рот приоткрой. Ты должна источать наивность!

Анна послушно вытаращила глаза и приоткрыла рот.

– О, я, кажется, начинаю понимать всю сложность актерской игры! – патетически воскликнула она. – Мне нужна мотивация. Кто я? Откуда? Почему не могу совладать с палочками? Может быть я сирота, выросшая в приюте без родительской любви и домашней еды?

– Нет, ты просто иностранка. Этого достаточно, – веско сказал Минхо.

– Какой ужас, – посерьезнела Анна. – И что, других ролей совсем нет?

– Почему, есть. Злодейка, разрушающая жизнь благородному корейцу. Или роковая соблазнительница. Ну, знаешь, такая в красном платье до пола. С неизменной сигаретой в руке.

– Прекрасно, – иронично заметила Анна. – Значит у меня целых три пути. Дурочка, стерва или sex-bomb.

– Можно совместить, – великодушно предложил Минхо. – Например, ты приезжаешь учить корейский, живешь в хостеле. Ходишь на курсы и все время попадаешь в нелепые ситуации. Скажем, заходишь в мужскую баню...

– Минхо, я серьезно! – перебила его Анна. – Может я наивная дура, но я действительно приехала сюда за мечтой.

Минхо пожал плечами.

– Попробуй конечно. Я вас познакомлю с Самантой. Но знаешь, что самое грустное? Ты можешь сыграть Джульетту или леди Макбет. Но до конца твоих дней, здесь тебе будут предлагать роли девушек, которые не умеют есть палочками. И будут считать это большим успехом для тебя.

Анна посмотрела в окно на ночной Сеул – сияющий, неоновый, чужой. Он мерцал внизу, как упавшие с неба звезды, собранные в созвездия улиц и проспектов. В этих огнях где-то таилась её мечта – неясная, размытая, но настоящая. Она чувствовала, как корейская реальность медленно просачивается в её русскую душу, меняя, преобразуя, иногда ломая.

– А может, я не хочу быть ни тупой иностранкой, ни роковой женщиной, – тихо сказала она. – Может, я просто хочу быть... собой?

Минхо смотрел на её профиль, вырезанный на фоне ночного города – тонкий, чёткий, с этим непокорным вздёрнутым носом. Что-то в ней было – неуловимое, не вписывающееся ни в какие шаблоны. Что-то, что он хотел поймать в объектив.

– Собой? – он усмехнулся. – В Сеуле? Здесь никто не бывает собой.

* * *

Пак Чжихун наконец дал добро на съемки страницы Хесу.

Париж встретил их обыкновенным осенним днем: ни дождя, ни солнца, ни восторга. Просто город. Хесу спустилась с трапа так, словно на летном поле ее ждала армия фотографов. Голова вскинута, пальто Burberry распахнуто как крылья, темные очки Dior – щит от несуществующих вспышек. Она замедлила шаг, обвела взглядом пустое пространство и слегка поджала губы. Париж не заметил прибытия корейской принцессы.

Позже, когда элегантный черный Mercedes вез их по набережной Сены, она призналась Минхо:

– Я с детства мечтала быть айдолом. Знаешь, в школе я была самой красивой. Даже старшеклассники выстраивались в очередь, чтобы подержать мой портфель.

– Могу их понять, – Минхо потянулся поцеловать ее в шею, но Хесу отстранилась так элегантно, что это даже не выглядело обидным.

– Не понимаешь, – Хесу покачала головой. – Моя мать с пяти лет называла меня принцессой. Не из любви – из расчета. «Ты станешь звездой, и мы купим большой дом». Так и говорила.

– Ну, скоро ты исполнишь её мечту, – сказал Минхо. – «Sweet Dreams» выйдет, и ты проснешься знаменитой. Классическая история успеха.

– Я проживу эти месяцы как несколько лет, – вздохнула она. – Ожидание всегда длиннее самого счастья.

– То есть, ради славы пришлось выйти за сына председателя Samsung? – Минхо произнес это с улыбкой, но глаза оставались серьезными.

– Смешно тебе? – она не улыбнулась в ответ. – Я пыталась пробиться сама. В пятнадцать лет прошла прослушивание в SM Entertainment. Воображала себя на сцене, в центре внимания... Девочка со звездой во лбу. Трейни, дебют, сольная карьера. Всё как у всех.

– И что дальше? – Минхо смотрел на ее профиль, пытаясь понять, куда она ведет.

– Три года жизни впустую. Уроки вокала до хрипоты, танцы до мозолей, доведение улыбки до автоматизма. В общежитии нас было шестеро в комнате. Салат без заправки утром, паровые овощи вечером. Взвешивание каждое утро, как на птицефабрике. – Она провела пальцем по запотевшему стеклу. – Тренеры говорили, что у меня особенный голос. А потом... – Хесу оборвала фразу и уставилась на Эйфелеву башню, проплывавшую за окном. – Не такой уж он красивый, этот Париж… потом было то, что случается каждый день, в каждом агентстве. Продюсер вызвал меня в свой кабинет. Смотрел так, будто я уже без одежды. – Хесу говорила ровно, словно читала прогноз погоды. – Сказал: «Сотни девочек мечтают о дебюте. Но только хорошие девочки его получают. Ты хорошая девочка, Хесу?»

Минхо хотел что-то сказать, но промолчал. Она продолжила:

– Я тогда не понимала, что в шоу-бизнесе "талант" и "возможность" – разные валюты с разным курсом обмена. В тот же вечер я собрала вещи и ушла из агентства. Навсегда.

– Правильно сделала, – кивнул Минхо. – Там нет места для девушек с чувством собственного достоинства.

– В восемнадцать достоинство не прокормит, – усмехнулась Хесу. – Я поступила в Сеульский институт искусств. Сама, без блата и взяток. Первые два года казалось, что все само собой устроится. Профессора прочили мне будущее в опере. Я записала OST для дорамы на KBS. Предлагали еще...

– И что случилось?

– Талант случился. У всех. Вокруг столько талантливых – хоть пруд пруди. А контракты получали другие. Те, у кого папа знает нужных людей, или мама дружит с женой директора. Я смотрела, как девочки с посредственными голосами и третьесортными дипломами уходят в большие агентства. И понимала: система не изменится.

– И тогда возник сын председателя Чона? – Минхо задал вопрос небрежно, будто спрашивал о погоде.

– Нам было по двадцать два. Он — наследник империи. Я — никто с красивым голосом. У меня за спиной — три года несбывшихся надежд. А часы тикали. В двадцать два я уже старуха по меркам K-pop. Сейчас они берут шестнадцатилетних школьниц и лепят из них что хотят. – Хесу посмотрела на свои руки, словно впервые их видела. – Он сразу расставил точки: я ему — фамилию в паспорте, он мне — студию и контракты. Честная сделка.

– А любовь?

– Он любит меня, – сказала она таким тоном, будто пыталась убедить саму себя. – Наверное.

* * *

Бутик-отель оказался крошечным — два старых здания по обе стороны улочки, такой узкой, что соседи из противоположных окон могли бы чокнуться бокалами шампанского, не вставая с постели.

– Я заказал один номер на двоих, – сказал Минхо, забирая ключи у консьержа.

Хесу взяла у него один ключ:

– Два номера. Напротив друг друга, – она сказала это тихо, но консьерж понимающе кивнул.

– Муж будет звонить? – в голосе Минхо мелькнула обида.

– Он всегда звонит, – ответила Хесу буднично. – И всегда знает, где меня искать.

– Что, у него везде камеры?

– Хуже. У него везде деньги. Любой консьерж с удовольствием доложит сыну председателя Samsung, в каком номере спит его жена. И с кем.

– Да брось, – Минхо попытался обратить всё в шутку. – У него империя на плечах. Акции, слияния, поглощения. Неужели у будущего наследника Samsung нет дел поважнее, чем проверять, с кем спит жена?

– Это и есть самое важное, – Хесу повернулась к нему. – Жена наследника Samsung должна быть безупречна. Особенно когда его отец решает, кому передать управление. У такой жены в шкафу нет скелетов. Только дизайнерские платья.

– Что, он из тебя Дездемону сделает?

– Если бы, – она невесело усмехнулась. – Мертвые не мучаются. А он просто позвонит паре директоров, и мой голос больше никогда не услышат по телевизору. Ни один продюсер не рискнет работать со мной. Даже в захудалом караоке в Итэвоне мне откажут. Знаешь, что страшнее смерти? Жить с голосом, который никому не нужен.

Вечером они сидели в маленьком кафе возле Трокадеро. Над чашками поднимался пар – невесомый, как парижские сумерки.

– Ты знаешь легенду о леди Годиве? – спросил Минхо, разглядывая профиль Хесу на фоне темнеющего окна.

Она покачала головой, прикрыв глаза. Руки обхватили чашку с американо, словно пытаясь согреться.

– Она была женой графа в средневековой Англии. Очень красивой, как ты. – Минхо сделал паузу. – Однажды она умоляла мужа снизить налоги для простых горожан. Граф согласился, но с условием – она должна проехать обнаженной через весь город.

– И что она выбрала? – Хесу впервые за вечер посмотрела ему прямо в глаза.

– То, что было важнее стыда. Попросила горожан закрыть окна и проехала через весь город без одежды, прикрытая только своими волосами.

– Смелая, – тихо произнесла Хесу.

– Или отчаянная, – добавил Минхо.

– Завтра на рассвете ты станешь парижской Годивой, – Минхо показал ей эскизы на телефоне. – Вместо волос – накидка от Dior. Вместо средневекового города – Эйфелева башня. Но смысл тот же. Красота против условностей.

Хесу взяла телефон, пальцы скользнули по экрану. Эскизы были одновременно откровенными и художественными – на грани допустимого, но не переступая ее.

– Если муж увидит сторонние фото со съемок, он убьет сначала меня, потом тебя, – сказала она буднично, словно обсуждала прогноз погоды.

– Не увидит. Их не будет. Я договорился с полицией – дал денег. Будут охранять периметр. Никаких случайных кадров.

Через окно кафе была видна Эйфелева башня – скелет из металла, одетый в огни.

– В легенде о Годиве был один горожанин, – продолжил Минхо, – который не смог удержаться и подсмотрел. Его тут же поразила слепота.

– А тебя не беспокоит перспектива ослепнуть? – в голосе Хесу появилась игривость, которой не было весь вечер.

– Я фотограф, – он подлил ей кофе. – Мы смотрим, но не видим. К тому же, некоторые вещи стоят даже слепоты. Ты когда-нибудь задумывалась, как много красоты исчезает, не будучи увиденной?

На следующее утро, когда первые лучи солнца коснулись парижских крыш, белый конь уже ждал их у Трокадеро...

К счастью, Хесу всё детство проходила в школу верховой езды и дрессажем владела в совершенстве. Она молча подошла к лошади, провела рукой по шее, что-то прошептала на ухо. Животное задрожало, но осталось стоять.

– Удобно получилось, – кивнул Минхо, – что ты водишь коня.

– В моей семье ничего не бывает случайно, – она сняла пальто и осталась в тонком шелковом халате. – Мать считала, что благородная девушка должна уметь три вещи: играть на пианино, говорить по-английски и сидеть в седле.

Рассвет раскрашивал город акварельными красками – сначала бледно-розовым, потом золотистым. Случайные туристы, вышедшие на утреннюю прогулку, застывали при виде невероятной картины: юная азиатка с волосами цвета воронова крыла на белом коне, с Эйфелевой башней на заднем плане.

Полупрозрачная шелковая накидка от Dior, подобно крыльям бабочки, то прикрывала её наготу, то взлетала на ветру, обнажая безупречное тело. Она казалась воплощением древней легенды о леди Годиве – такая же гордая, такая же прекрасная в своей откровенности.

Предрассветный Париж не обращал на них внимания. Редкие прохожие – работники кафе, спешащие на смену, туристы с фотоаппаратами – на мгновение замирали, но тут же отводили взгляд. В конце концов, это же Париж – город, уставший удивляться.

– Представь, что ты не кореянка из Каннама, а принцесса древности, – говорил Минхо, щелкая затвором фотоаппарата. – Ты не позируешь, ты – освобождаешь город.

Легкий туман стелился по земле. Копыта коня разбивали его, как стекло. Хесу подняла голову – гордо, словно действительно спасала город, а не свою карьеру.

Хесу не дрожала от утреннего холода. Движения ее были отточены годами тренировок – спина прямая, подбородок приподнят. Жест, который невозможно купить даже за деньги Samsung Group. Аристократизм, впитанный с детства, когда мать заставляла часами сидеть над учебниками с книгой на голове.

Когда очередной порыв ветра сорвал накидку, полностью обнажив ее тело, Минхо инстинктивно опустил камеру – секундная растерянность профессионала. Но Хесу только откинула голову назад и рассмеялась – звонко, свободно. Смехом человека, который наконец снял с себя груз притворства.

– Снимай! – крикнула она. – Чего ты ждешь?

В этот момент она была настоящей – не женой наследника Samsung, не звездой корейской сцены, а просто человеком, на мгновение освободившимся от своей судьбы. Красивая той редкой красотой, которая существует вне эпох и стандартов – красотой свободы.

Глава 9

Анна встретилась с Самантой в Итэвоне — квартале иностранцев, где Сеул позволяет себе небольшую передышку от своей корейской безупречности. Она брела по узкой улочке, разглядывая вывески на всех языках мира. Здесь она чувствовала странное облегчение — не нужно притворяться «своей».

День выдался прохладным, с той особой осенней прозрачностью, которая делает все цвета ярче, а звуки — отчётливее. Анна остановилась у маленького книжного магазина с табличкой «English Books», где они и договорились встретиться. Витрина обещала уют и временное убежище от чужого города.

Саманта возникла внезапно – тоненькая шатенка модельной внешности. На ней была короткая курточка, футболка с надписью «My spirit animal is a caffeinated sloth» и модные драные джинсы. На ногах красовались классические «конверсы». Бледное лицо с неярким румянцем, темные четкие брови, небольшая вертикальная морщинка на высоком лбу, намекающая на легкую задумчивость, и большие серые глаза. У нее было то редкое лицо, которое невозможно забыть – не «пустой холст», как у большинства моделей, а яркая, запоминающаяся красота, врезающаяся в память с первого взгляда.

Анна заметно приуныла. Если уж такая фифа не смогла пробиться дальше ролей глупых иностранок, то куда уж ей со своей "нестандартной" внешностью.

Позже Саманта с той особой американской прямотой, которая часто шокировала корейцев, заметила:

— У меня не очень удачная фигура – слишком длинная талия. Ноги кажутся короче. На фотосессиях еще можно работать, но подиум с такими данными не покорить. А универсальность – главное условие успеха в Корее. Здесь либо берешь все, либо ничего.

При виде Анны строгое лицо девушки вдруг расцвело улыбкой – такой открытой и детской, что сразу стало ясно: никакая она не фифа, а самая обычная девушка, просто красивая до неприличия. Анна потянулась пожать руку, но Саманта издала восторженный писк и кинулась обниматься, словно они сто лет были лучшими подругами.

— Мой бог, как я рада! — воскликнула она, хлопая в ладоши, как японская школьница. — Ты правда из России? Зови меня Сэм.

"Сэм" звучало немного по-мужски, но кто Анна такая, чтобы спорить с американкой о её имени?

— Тогда я – Анн.

— О’кей, красотка! Какие планы?

Планов не было. Минхо улетел в Париж фотографировать очередную звезду Халлю, а сидеть в четырех стенах или слоняться по улицам в одиночестве – так себе развлечение.

— Отлично, значит, ты моя! — решительно заявила Сэм. — Мои друзья сегодня выступают. Айдол-группа, слышала про такое? У них сейчас типа перерыв в карьере, но они дают небольшой концерт в "Вортексе". Поехали? Правда, это в Инчхоне...

Анна невольно хмыкнула. K-pop... Ну конечно. Куда же в Корее без него.

Сэм подхватила её под руку – так естественно, словно они всю жизнь были подругами. Первым порывом было отстраниться, но в этой девушке было что-то подкупающее. Может, искренность? Или та особая американская непосредственность, которая так раздражает в фильмах и так очаровывает в жизни?

На стоянке Сэм уверенно направилась к небесно-голубому мопеду. Господи, неужели она собирается... Да, именно. Достала из-под сиденья шлем – один-единственный – и радостно оглянулась на Анну.

— Надеюсь, ты его просто проверяешь? — слабым голосом уточнила та. — Мы же поедем на автобусе?

Сэм рассмеялась:

— Зачем тратить два часа, если можно добраться за сорок минут? Не бойся, если остановят – изображай тупую иностранку. У меня всегда прокатывает.

«Божечки, – подумала Анна, – она это всерьёз». А вслух спросила:

— И куда мне садиться?

Сэм похлопала по сиденью позади себя. На её лице читалось такое искреннее недоумение – мол, а что тут непонятного? – что Анна почувствовала себя занудной бабушкой.

— Дай волю своей внутренней азиатке! — подмигнула Сэм. — Пора становиться настоящей кореянкой. Разве не за этим ты приехала?

Нет, не за этим. Но объяснять было долго, да и незачем. Корея была её личной кнопкой "Reset" – страной, где можно начать с чистого листа. Почему бы и не начать прямо сейчас?

Скутер вихлял как пьяный, ветер бил в лицо, суп из кунжутной лапши настойчиво просился наружу. Анна вцепилась в Сэм мертвой хваткой и думала только об одном: если выживет, обязательно напишет маме, что любит её. И съест все котлеты, которые та готовила в детстве, а она, дура, отказывалась.

Первая поездка на мотоцикле представлялась ей немного иначе. В мечтах был красивый байкер в кожаной куртке, летний вечер, романтика... А получилась сумасшедшая американка на голубом мопеде. Хотя именно так и должно было случиться – все в её жизни выходило наперекосяк, но именно эти кривые повороты и приводили к чему-то интересному.

В центре Инчхона Сэм лихо свернула в переулок, заставленный магазинчиками и забегаловками. Припарковала мопед, обернулась – глаза смеются:

— Можешь отпускать. Мы живы.

Пальцы разжались с таким трудом, словно приросли к куртке Сэм. Ноги подгибались. Но где-то глубоко внутри ворочалось странное чувство – не то восторг, не то безумие. Кажется, это и называется "жить полной жизнью"?

Сэм потащила её к неприметному зданию, утыканному афишами, как холодильник магнитиками. Они спустились по лестнице, и Анна с удивлением обнаружила внизу целую толпу. «Интересно, – подумала она, – все эти люди тоже добирались сюда на мопедах? Или только мне так повезло с экскурсоводом?»

Сэм протискивалась сквозь толпу, бросая на ходу что-то по-корейски – судя по интонациям, ничего приличного. Анна семенила следом, чувствуя себя воздушным шариком на тонкой ниточке, который вот-вот оторвется и затеряется в толпе.

У входа сидел билетер – типичный клубный вышибала, только в очках, как интеллигент. Он просиял при виде Сэм и тут же нахмурился, заметив Анну. Сэм положила руку ей на плечо и что-то объяснила по-корейски – наверное, "она со мной". Старая как мир история – везде есть свои "в списке" и "не в списке".

Внутри оказалось точь-в-точь как в московских клубах: полумрак, запах пива и духов, девушки на высоченных каблуках, рискующие свернуть себе шею на скользком полу. Народу было меньше, чем ожидалось для "модной группы". Видимо, мода в Корее тоже понятие относительное.

Бармен разливал соджу с таким видом, будто это эликсир бессмертия. На сцене висел занавес – красный, бархатный, словно в советском кинотеатре.

Сэм лавировала в толпе как рыба в воде – наверное, была здесь завсегдатаем. Они пристроились у стены, высматривая свободные стулья. Двое парней сидящих за барной стойкой с интересом разглядывали их. Точнее, один разглядывал Анну. Она улыбнулась ему – может, уступит место? Но парень отвернулся. «Второй раз за день», – усмехнулась про себя Анна. В Корее её чары явно не работали.

Когда погас свет, зал взорвался криками. На сцене появились три фигуры – солист с "Фендером", басист в штанах, явно купленных в детском отделе, и ударник с каменным лицом статуи с острова Пасхи.

Музыка была... правильной. Чистой. Профессиональной. Как отглаженная рубашка – ни складочки. Но и жизни ни капли. Солист пел о любви – Анна не понимала слов, но эти интонации не спутаешь ни с чем. Во всех странах песни о любви поют одинаково – с придыханием и закатыванием глаз.

Анна покосилась на Сэм. Та хлопала невпопад и улыбалась как ребенок на утреннике. Бедняжка была начисто лишена чувства ритма – зрелище не для слабонервных.

После десятой песни мозг взмолился о пощаде. Девочки у сцены визжали и размахивали плакатами. Одна, кажется, плакала. «Надо же, – подумала Анна, – неужели я когда-то так же убивалась по "Иванушкам"?»

— Почему они выступают в такой дыре? — прокричала она Сэм.

— У них перерыв в карьере! — прокричала та в ответ. — Проверяют новые песни на маленькой аудитории!

"Маленькая аудитория" тем временем впала в экстаз. Видимо, размер в Корее тоже понятие относительное.

Группа играла, а Анна отключилась. Корейские слова кружились вокруг как снежинки – красиво, но бессмысленно. Она никогда не понимала прелести песен на чужом языке. Всё равно что смотреть на фальшивые ёлочные игрушки – выглядят как настоящие, а радости от них никакой.

Когда музыка стихла, уши заложило тишиной. Впрочем, ненадолго – толпа взорвалась визгом, будто на сцене как минимум "Битлз" воскресли. Анна поморщилась, вспоминая свои подростковые увлечения. «Хотя я даже на концертах "Иванушек" умудрялась держать себя в руках», – с некоторой гордостью подумала она.

Сэм схватила её за руку и потащила куда-то. У служебного входа дежурили два шкафа в костюмах – живая стена между фанатками и их кумирами. Девочки вытягивали шеи словно гусыни, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за дверью.

Сэм улыбнулась охранникам своей фирменной улыбкой, и они растаяли как мороженое на солнце. Пропустили обеих. Анна чувствовала спиной испепеляющие взгляды фанаток. «Если бы взглядом можно было убить, – подумала она, – я бы уже раз десять умерла».

За кулисами было темно и обшарпано – как в любом клубе мира. Видимо, законы шоу-бизнеса везде одинаковы: всё лучшее – зрителям, а артисты перебьются.

В углу у зеркала с подсветкой (такого огромного, что в нём можно было увидеть своё прошлое, настоящее и будущее разом) топтались музыканты. Басист – тот самый, в детских штанишках – взъерошивал мокрые волосы. При виде Сэм его лицо расплылось в улыбке:

— Сэ И-я!

Они затараторили по-корейски. Анна стояла рядом, разглядывая носки своих туфель. Всё равно ничего не понять – хоть по-корейски говори, хоть по-марсиански.

— Джей, это моя подруга Анн из России, — представила её Сэм.

Он склонил голову, и в глазах заплясали чертики:

— Рад познакомиться. Я не очень хорошо говорю по-английски...

— Да бросьте! — Анна невольно улыбнулась. Он смотрел так внимательно, будто она как минимум королева Англии. «Надо же, – подумала она, – не все здесь шарахаются от иностранцев».

– Да! – обрадовался он. – Я быть Москва. Очень круто. Ты оттуда?

Анна кивнула, и они засмеялись – просто так, от нелепости ситуации. На его лице появились детские ямочки, совсем не вяжущиеся с образом бунтаря-музыканта.

В этот момент подошел ударник – длинный, нескладный, с торчащими во все стороны волосами, напоминавшими одуванчик. Ноги он волочил с какой-то беззаботной неуклюжестью, словно они были чуть длиннее, чем нужно. Плечи широкие, руки длинные, а лицо детское–детское – будто в четырнадцать лет время для него остановилось.

– Дэниэл, это Анн, – представила Сэм.

Он махнул рукой: – Привет.

Анна попыталась поклониться – она где-то читала, что в Корее так здороваются. Получилось, как у колодезного журавля – слишком глубоко и неуклюже.

– Где Согён? – спросила Сэм.

– С хозяином говорит насчет следующего концерта.

Его английский звучал так мило с корейским акцентом, что хотелось немедленно завести себе такой же. Мягкие согласные, певучие гласные – будто музыка сама собой складывалась из слов. Вообще, они все говорили по-английски лучше неё. "Вот тебе и стереотипы про Азию", – подумала Анна.

– Зачем приехала в Корею? – спросил Дэниел, когда Сэм с Джеем снова перешли на корейский.

– Учиться. Узнать новую культуру.

Он улыбнулся – как ребенок, которому показали фокус: – Но в России тоже есть школы.

– Есть, – пожала она плечами. – Но мне очень понравился Gangnam Style.

Он рассмеялся, теребя свою серую майку. И было в этом жесте что-то такое искреннее и непосредственное, что захотелось его обнять. Как младшего брата, о котором она всегда мечтала.

Сэм вдруг призывно замахала руками, чисто ветряная мельница. Анна обернулась и замерла.

К ним шел солист – тот самый, с гитарой. В пуловере в бело–голубую полоску, рукава закатаны до локтей, под ним майка с треугольным вырезом – всё как положено звезде. Руки в карманах узких джинсов, на лоб падает прядь волос цвета вороньего крыла.

"Фигасе, – подумала Анна, – и это кореец? Где они его взяли? В мистер Корея не пробовался?" За месяц в Сеуле она навидалась разных корейцев, но этот был как с другой планеты. Хотя, может, просто освещение удачное.

Он подошел и что–то сказал Дэниэлу по-корейски. "Ну конечно, – мысленно закипела Анна, – давайте все говорить на корейском. А я просто постою, как памятник российско-корейской дружбы".

Дэниэл улыбнулся ей на прощание – тепло, по-человечески: – Рад был познакомиться, Анн.

И ушел, оставив её наедине с этим... произведением искусства. В животе похолодело. Что говорить? О чем? Близость этого совершенного лица почему-то вызывала у неё странное сочетание восхищения и раздражения.

– Что думаешь о шоу? – вдруг спросил он.

Анна чуть не подпрыгнула от неожиданности. – Ты хорошо поешь, – выдавила она. Врать не пришлось – пел он действительно неплохо. Жаль только, что музыка была как пластиковый цветок – красивая, но неживая.

– А ты часто бываешь на концертах? – В его голосе звучала такая снисходительность, что захотелось немедленно соврать про мировые гастроли с какой-нибудь знаменитостью.

– Бывала, – процедила она сквозь зубы. "И побольше твоего", – едва не сорвалось с языка. Она всегда становилась дерзкой, когда нервничала, а этот слишком красивый кореец определенно выбивал её из колеи.

– И как наш в сравнении?

– Маловато народу, – брякнула она, сама удивляясь своей смелости.

Он вздохнул – как учитель, объясняющий таблицу умножения двоечнику: – Его не рекламировали. Концерт задумывался камерным.

Анна промолчала. Он не отставал: – А что скажешь о музыке?

"Да он напрашивается на комплимент как подросток!"

– Я... эээ...

– Простой же вопрос: понравилось или нет?

И тут её прорвало:

– Хочешь честно? Вы талантливые ребята. Но тратите талант на попсовую ерунду. Музыка чистая, как в консерватории, только неживая. Любой фанат с гитарой споет так же. Если вы правда звезды, как говорит Сэм, то только из-за смазливых мордашек. К музыке это не имеет отношения.

Он уставился на неё как на говорящую рыбу. На безупречном лице не дрогнул ни один мускул – ни удивления, ни злости, вообще ничего человеческого. Когда Анна уже решила, что у него случился когнитивный диссонанс, правый уголок рта чуть приподнялся в ухмылке.

И он просто ушел.

"Надо же, – подумала Анна, – какое самомнение. Самовлюбленный корейский павлин. Даже не удосужился ответить. Нет, не павлин – козел!"

* * *

Обратный путь показался Анне не таким страшным – то ли привыкла к безумной езде Сэм, то ли вечер с его музыкой и перепалками вымыл из неё весь страх. Ночной Сеул переливался неоном, как рождественская ёлка. Прохладный ветер бил в лицо, и Анна чувствовала себя героиней какой-нибудь дорамы – той самой сцены, где девушка мчится по ночному городу навстречу судьбе.

– Тут недалеко есть классное место! – прокричала Сэм, лихо затормозив у перекрестка. – Поджиб, знаешь такие?

Анна кивнула. За месяц в Корее она выучила, что поджиб – это крошечная забегаловка, где столы стоят прямо на улице, а над головой натянут потрепанный тент. Днем такие места выглядели неказисто, но ночью, в свете фонарей и под соджу, превращались в маленькие оазисы уюта, где всё казалось проще и понятнее.

Они устроились за пластиковым столиком. Хозяйка, пожилая кореянка с добрым морщинистым лицом, похожим на печёное яблоко, принесла им бутылку соджу и тарелку с кальгукси – горячей лапшой, которую здесь подавали даже в три часа ночи.

– Ну как тебе наши звезды? – Сэм разлила соджу по стопкам.

– Которая из них звезда? – усмехнулась Анна. – Тот, что в детских штанишках, или этот... с профилем корейского Алена Делона и самомнением размером с Намсан Тауэр?

– А, ты про Согёна? – Сэм рассмеялась. – Он не всегда такой. Просто очень серьезно относится к музыке. Можно сказать, болезненно серьезно.

– Заметно, – фыркнула Анна, вспомнив его надменный взгляд. – Особенно когда пел эту... как её... "My Heart Goes Boom-Boom"? Прямо Моцарт наших дней.

– Зато какие у него глаза, – мечтательно протянула Сэм. – Как у героя манхвы, даже подводка не нужна.

– У павлина тоже красивый хвост, – парировала Анна. – Только петь ему это не помогает.

Они рассмеялись, и Сэм подняла стопку:

– За знакомство! Кстати, а ты знаешь, как правильно пить соджу?

– Двумя руками? – неуверенно предположила Анна.

– О, это только начало! Смотри...

Следующий час Сэм посвятила обучению Анны тонкому искусству распития соджу. Оказалось, здесь была целая наука – как держать стопку, как наливать, как принимать напиток от старших, отворачиваясь при этом в сторону. К третьей бутылке Анна уже не только путалась в правилах, но и начала находить корейский язык удивительно логичным, а лицо Согёна – не таким уж раздражающим.

Ночь была теплой, фруктовая соджу – легкой и сладковатой, а разговор тек неспешно, как вода в реке Ханган. Где-то вдалеке мерцала башня N Seoul, похожая на канделябр. Мимо спешили редкие прохожие – парочки, возвращающиеся из клубов, работники ночных смен, загулявшие офисные служащие, все — словно персонажи какой-то бесконечной городской пьесы.

Анна подумала, что именно такой она представляла себе Корею, когда собиралась сюда. Не глянцевый Каннам с его небоскребами, не чопорные улицы богатых районов, а вот эти маленькие поджибы, где можно сидеть за шатким столиком, есть горячую лапшу и говорить обо всем на свете с едва знакомой американкой, которая почему-то кажется старой подругой.

Анна покачала бутылкой соджу на свет – там плескались последние капли, переливаясь, как жидкое золото. Хозяйка, будто почувствовав намёк, тут же принесла новую.

– Слушай, Сэм... – Анна подалась вперед. – Можно личный вопрос?

– Валяй! – Сэм как раз пыталась подцепить палочками особо скользкий кусок кимчи, который упорно не желал сотрудничать.

– Почему ты... ну... – Анна замялась, подбирая слова. – Ты же красивая, образованная. Зачем тебе эти дурацкие роли? Изображать тупую иностранку, которая не может отличить рис от Кореи?

Сэм наконец справилась с непокорной лапшой и теперь задумчиво жевала, глядя куда-то поверх головы Анны, словно ответ был написан на тенте поджиба.

– Знаешь, – она вытерла губы салфеткой, – сначала я тоже бесилась. Ходила на кастинги, доказывала, что могу играть серьезные роли. Режиссеры вежливо кивали и предлагали роль американской туристки, которая не умеет есть палочками и восхищается всем корейским.

– И что изменилось?

– Да ничего, – Сэм пожала плечами. – Просто поняла, что можно психовать и биться головой о стену, а можно... расслабиться и получать удовольствие. В конце концов, мне неплохо платят за то, что я строю глазки и говорю "о-о-о, спайси!" В каком-то смысле, это даже забавно – быть карикатурой на саму себя.

Она изобразила типичную сцену из дорамы – округлила глаза, замахала руками, как будто обожглась кимчи, и протяжно застонала: "Омо! Это т-т-так остро!" Получилось так похоже, что Анна не выдержала и расхохоталась, расплескав соджу.

– А знаешь, – сказала Сэм уже серьезнее, – может, это и к лучшему. Изображаю тупую американку, зато в жизни меня за неё не принимают. А вот тебе с твоей прямотой придется нелегко.

Анна только улыбнулась в ответ. Она пока не знала, плохо это или хорошо – говорить правду красивым корейским музыкантам. Но соджу определенно располагал к философским размышлениям.

– А ты? – вдруг спросила Сэм, становясь серьезной. – Зачем приехала в Корею? Неужели мечтала играть русскую разлучницу в дорамах?

Анна вздохнула и опрокинула стопку соджу. Жидкость обожгла горло.

– Честно? Я думала, здесь будет по-другому. В России для такой актрисы, как я, в театре ролей нет – слишком... нестандартная внешность, а в телесериалы не пробьёшься. А здесь... – она махнула рукой. – Здесь, оказывается, тоже есть свои правила. И они ещё жестче, чем дома.

– Welcome to Korea, honey, – усмехнулась Сэм. – Здесь всё не то, чем кажется. Особенно шоу-бизнес.

Мимо их столика прошла компания подвыпивших офисных работников. Один споткнулся о ножку стола и чуть не упал. Сэм проводила их взглядом и вдруг спросила:

– Знаешь, что самое забавное? Когда я снимаюсь в этих дурацких сценах, я представляю, как потом покажу их своим внукам. "Смотрите, детки, вот ваша бабушка изображает тупую американку в корейской дораме!" По-моему, отличная история для семейного альбома.

Анна покрутила в руках пустую стопку, разглядывая, как в стекле преломляются неоновые огни вывесок. Сквозь распахнутую дверь поджиба доносился острый запах жареного мяса и кимчи, смешанный с влажной свежестью вечернего дождя.

– А как ты познакомилась с Минхо? – спросила она будто невзначай.

Сэм как-то странно улыбнулась:

– О, это было давно... Снималась у него в одной фотосессии.

И замолчала, уставившись в тарелку с остывшей лапшой. Что-то в её тоне заставило Анну насторожиться. Обычно Сэм тараторила без умолку, а тут вдруг – такая многозначительная пауза.

– И... всё? – осторожно уточнила Анна.

– И всё, – Сэм подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на сожаление. Потом она тряхнула головой, словно отгоняя непрошеные мысли. – Слушай, а давай ещё по одной? За творческие успехи!

Но Анна уже не могла отделаться от ощущения, что за этой якобы случайной фотосессией скрывается какая-то история. Впрочем, если Сэм не хочет об этом говорить – значит, не время. У каждого есть свои секреты, особенно в Сеуле, где за глянцевым фасадом всегда прячется что-то неожиданное.

– Короче, теперь я живу у него, – закончила Анна. – Очень по-дорамному, да?

Они посмотрели друг на друга и вдруг расхохотались – громко, от души, до слёз. Хозяйка поджиба неодобрительно покосилась на них, но ничего не сказала.

– Надо же, – выдохнула Сэм, утирая слёзы. – Только в Корее можно познакомиться с известным фотографом, попав под его машину!

– Ты же снималась у него, – вспомнила Анна. – Значит, знаешь, какой он... своеобразный.

– О да, – Сэм картинно закатила глаза. – Минхо у нас звезда Каннама. Небось гонял на своём Лексусе и думал о высоком искусстве?

– Ага. А я так некстати подвернулась под колёса.

– Всё, – Сэм снова рассмеялась, – это точно дорама. Сейчас появится злая невеста, которую ему подобрала властная мать...

– Или бывшая модель...

– Или председатель какой-нибудь корпорации, который против вашей любви!

С каждым предположением они смеялись всё громче. Ночной Сеул катился мимо них своим чередом – прохожие спешили по своим делам, из караоке доносились пьяные песни, где-то вдалеке завывала сирена. А они сидели в маленьком поджибе и хохотали как школьницы, представляя всё более нелепые повороты своей "дорамы".

Сэм плеснула в стопки остатки соджу и мечтательно откинулась на пластиковом стуле.

– Я обожаю корейцев, – она улыбнулась каким-то своим мыслям. – У них настоящее консервативное общество. Два пола – мужчины и женщины, без всяких там diversity... – она выплюнула это слово с таким презрением, словно оно было горьким на вкус.

– Надоела вся эта американская чушь? – понимающе усмехнулась Анна.

– Не то слово. Знаешь, я иногда смотрю новости из дома и не узнаю свою страну, – Сэм поморщилась и тут же просветлела. – Зато здесь всё просто и понятно. Парень встречает девушку, они влюбляются, женятся... Никаких сложностей.

Она вдруг помрачнела и добавила совсем другим тоном:

– Но знала бы ты, как мне надоели эти корейские рожи! Поговорить не с кем. Хорошо, что ты нашлась...

В её голосе прозвучала такая искренняя тоска по нормальному человеческому общению, что Анна невольно протянула руку и сжала её ладонь.

– Эй, теперь мы можем страдать вместе, – подмигнула она. – Две иностранки в море корейской попсы.

Анна взяла стопку соджу и повертела её в пальцах, глядя, как свет фонаря преломляется в стекле.

– Извини за любопытство, – Сэм лукаво улыбнулась. – У вас что-то есть с Минхо?

– Ничего, – Анна пожала плечами. – Просто живу у него. Временно.

– Да ладно! – Сэм картинно закатила глаза. – Красивый мужчина, успешный фотограф, вы живёте вместе... И ничего?

– И ничего, – твёрдо повторила Анна. – Он... как это говорят корейцы? Оппа? В общем, он просто хороший оппа. Старший брат. Помогает, потому что виноват в аварии.

– А он знает, что он "просто оппа"? – Сэм подперла щеку рукой и насмешливо посмотрела на Анну.

– Слушай, – Анна опрокинула стопку, – я не настолько отчаялась, чтобы закрутить роман с первым встречным корейцем. Пусть даже он красивый и успешный.

– Ну-ну, – протянула Сэм. – Посмотрим, что ты скажешь через месяц.

– Через месяц я уеду домой, – отрезала Анна. – Виза закончится, и привет. Вернусь в Москву, найду нормальную работу...

– И будешь жалеть, что упустила шанс, – закончила Сэм.

– Какой шанс? Стать очередной русской девушкой, которая охотится на богатых корейцев?

– Нет, – Сэм вдруг стала серьёзной. – Шанс что-то изменить в своей жизни. Знаешь, иногда судьба подкидывает нам возможности в самой странной форме. Даже в виде аварии.

Сэм допила соджу одним глотком и поднялась:

– Пойдём, красотка. Ночь уже, а нам ещё на мопеде возвращаться.

* * *

Анна проснулась поздно, с гудящей головой и странным ощущением, будто вчерашний вечер ей приснился. Но нет – на тумбочке валялся смятый чек из поджиба, а в телефоне обнаружилось несколько размытых селфи с Сэм.

Она лежала, глядя в потолок, и пыталась разобраться в собственных чувствах. Вчерашний концерт, этот заносчивый Согён... Вот уж неожиданность – казался таким противным, а сейчас при воспоминании о нём что-то екало внутри. Наверное, просто давно не встречала таких ярких мужчин.

А Минхо сейчас в Париже, снимает свой календарь. Странно – живут под одной крышей, а она даже не скучает. Как сосед по квартире, не больше. Спят в разных постелях – и этим всё сказано.

"Все мужчины делятся на две категории, – подумала Анна, потягиваясь. – Те, с кем хочется переспать, и те, у кого хочется пожить. Минхо определённо из второй категории."

В пустой квартире было непривычно тихо. Обычно по утрам она слышала, как Минхо возится на кухне с кофемашиной. А теперь – только тиканье часов и шум кондиционера. Сквозь полуоткрытое окно пробивался городской гул и запах цветущей сирени с соседнего балкона.

Ей снова вспомнился Согён... В нём было что-то… Даже в его высокомерии. По крайней мере, он не притворялся – бесил так бесил, без полутонов и двойного дна.

"Да о чём я думаю? – Анна резко села на кровати. – Какой Согён? Я через месяц уезжаю!"

Но предательское сердце уже выбрало свой ритм – тот самый, под который вчера пела группа в маленьком клубе Инчхона.

Глава 10

Минхо не находил себе места. С момента возвращения из Парижа прошла неделя, а от Хесу — ни слова. Он перебирал фотографии снова и снова, подолгу всматриваясь в её лицо на снимках. Вот она на белом коне, гордая и прекрасная, как древняя богиня. Вот кутается в полупрозрачный шелк, и рассветное солнце очерчивает силуэт. А вот смеется, запрокинув голову, — такой он больше никогда её не видел.

Чжихун был в восторге. Фоторедактор Чжиын разложила отпечатки на столе в редакции и ходила вокруг, как музейный куратор вокруг шедевра. Даже вечно рассеянная Ким Миён замерла с чашкой кофе, забыв о своем извечном блокноте с заметками.

— Это прорыв, — заявил Чжихун, поправляя безупречно уложенные волосы. — "Sweet Dreams" еще никогда не был таким... дерзким.

— Председатель Чон одобрил? — осторожно поинтересовалась Чжиын.

Минхо напрягся. Он до сих пор не знал, показывала ли Хесу фотографии мужу. После той съемки она словно растворилась — не отвечала на звонки, не появлялась в студии. Он пытался узнать что-нибудь через её визажистку, но та только пожимала плечами: "Мадам нездоровится".

— Председатель в командировке в Сингапуре, — небрежно бросил Чжихун. — Вернется через неделю. Но я уверен, он оценит. Это же чистое искусство!

Минхо хотел возразить — какое там искусство, когда речь идет о невестке председателя Samsung Group, полуобнаженной на белом коне посреди Парижа. Но промолчал. В конце концов, это была её идея — стать парижской Годивой. Он только нажимал на кнопку затвора.

Вечером он снова набрал её номер. Гудки, гудки, и равнодушный голос автоответчика: "Абонент временно недоступен". Он уже выучил эту фразу наизусть — на корейском, на английском, даже на китайском почему-то.

А дома ждала Анна — будто укор его совести. Она всегда была такой... правильной. Готовила ужин, держала квартиру в чистоте, не задавала лишних вопросов. Иногда ему казалось, что она всё понимает — про Хесу, про Париж, про его метания. Но молчит — то ли из деликатности, то ли ей просто всё равно.

Вечером позвонила визажистка Хесу. "Всё как всегда", — уронила коротко и отключилась.

А утром Минхо разбудил истеричный звонок Чжихуна.

— Ты соображаешь, что натворил?! — орал он так, что телефон вибрировал.

— Успокойся и говори толком, — поморщился Минхо, с трудом продирая глаза.

Чжихун перевел дух и заговорил размереннее:

— С утра в редакцию заявился адвокат председателя Чона. Устроил скандал. Сказал, что мы вышли за рамки договоренностей. Что снимки неприемлемы. И что Хесу отказывается участвовать в проекте. Требует уничтожить все материалы.

— Не понимаю, — Минхо окончательно проснулся. — Мы же всё согласовали. Сама Хесу одобрила концепцию.

— Вот и я о том же! Но адвокат настроен решительно. Говорит, либо мы всё уничтожаем, либо они подают в суд.

— А сама Хесу что говорит?

— В том-то и дело, что ничего! Её телефон отключен, в студии не появляется. Что происходит, а?

Минхо потер виски. В голове не укладывалось. Неужели председатель узнал про их отношения? Но как? Они же были так осторожны...

— Слушай, — голос Чжихуна стал вкрадчивым, — может, ты знаешь что-то, о чем не говоришь?

— Нет, — отрезал Минхо. — Ничего не знаю.

Он положил трубку и уставился в окно. За стеклом просыпался Сеул — деловой, равнодушный к чужим проблемам. Где-то там, в огромном особняке в районе Каннам, была Хесу. Что с ней? Почему молчит?

Из кухни потянуло запахом кофе — Анна готовила завтрак. Такая предсказуемая, такая надежная. Она никогда не устраивала сцен, не играла в загадочность. С ней всё было просто.

"Вот оно что, — подумал он, — может, в этом и есть счастье — в простоте?"

У него сегодня встреча с Хесу. Визажистка сказала: как обычно. Значит, сегодня в 14:00 она сама ему всё разъяснит.

По дороге в студию Минхо чувствовал, что его лихорадит. Как обычно поставил Lexus за углом от "Angel-in-us Coffee", заказал американо. В другое время он бы оценил идеальный баланс кофе и воды, но сейчас даже не чувствовал вкуса.

Без пяти два на парковку студии въехал белоснежный Genesis. Хесу вышла — безупречная, как всегда. Дизайнерское платье, волосы уложены волной, на губах неизменная помада от Dior. Только глаза за темными очками не разглядеть.

Минхо знал этот её образ — "невестка чеболя". Когда она так одевалась, с ней было бесполезно говорить. Словно надевала не просто платье, а целую броню.

Он выждал положенные десять минут и поднялся к служебному входу. Но вместо Хесу в простых джинсах и толстовке его встретила всё та же кукла из Каннама — идеальная укладка, жемчужные серьги, холодный взгляд.

— Прости за адвоката, — сказала она вместо приветствия. — Это была идея председателя.

— Что случилось? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ничего особенного. — Она достала зеркальце, промокнула губы салфеткой. — Просто я беременна.

Минхо показалось, что воздух в комнате стал вязким, как желе.

— Давно?

— Три недели. — Она щелкнула зеркальцем. — Все счастливы. Говорят, если будет мальчик, сделают его наследником Samsung Group.

Минхо смотрел на неё и не узнавал. Где та девчонка, которая объедалась токпокки в уличной забегаловке? Которая смеялась, позируя обнаженной на белом коне?

— И что теперь? — глупо спросил он.

— Теперь? — она наконец сняла очки. — Теперь всё. Я стану матерью наследника Samsung. Никаких календарей, никаких фотосессий. И никаких... встреч по вторникам и четвергам.

— Ты уверена, что ребенок от него?

Она улыбнулась — той особой улыбкой, которую берегла для светских раутов:

— Какая разница? Главное, что семья в этом уверена.

И вышла, цокая каблуками от Louboutin по паркету студии. А он остался стоять, глядя ей вслед и понимая, что больше никогда её не увидит. По крайней мере, такой — живой, настоящей. Теперь она окончательно превратится в ледяную принцессу Каннама.

"Интересно, — подумал он, — она специально забеременела? Или это случайность? Хотя какая теперь разница..."

* * *

— Это кошмар! — разорялся Чжихун на летучке. — Сами же навязали нам эту девку, а теперь мы же и виноваты. Кто теперь будет Мисс Апрель, я вас спрашиваю?

Коллектив редакции сидел тихо.

— Есть еще время подыскать модель, — осторожно предложила Чжиын.

— Нету времени! — заорал главный редактор.

Минхо в уголке думал о своем: пора заняться Анной, девчонку надо уговорить на съемку.

— Это катастрофа! — Чжихун метался по кабинету, как тигр в клетке. Его обычно безупречный пиджак от Tom Ford помялся, а идеально уложенные волосы торчали в разные стороны, как у парня из рок-группы.

— Samsung Group! Вы понимаете, что это значит? — он остановился и обвел взглядом притихших сотрудников. — Они раздавят нас как муравьев! Одним звонком! Даже не звонком — СМС-кой!

Редакция сидела тихо, как мыши под веником. Чжиын сделала вид, что увлечена своим телефоном. Ким Миён что-то строчила в блокноте — наверное, список своих будущих собеседований, когда журнал закроют. Только Минхо в своем углу казался спокойным, как Будда. Будто не его фотосессия стала причиной этого апокалипсиса.

— Может, взять кого-нибудь из Big 3? — пискнула Ким Миён и тут же съежилась под испепеляющим взглядом босса.

— Гениально! — Чжихун картинно всплеснул руками. — Давайте возьмем какую-нибудь трейни из детского сада SM Entertainment! А что? Отличная замена невестке председателя Samsung! Может, еще Барби предложишь?

— У нас есть время... — начала было Чжиын.

— Нет у нас времени! — заорал он так, что стекла задрожали. — Через месяц сдача номера! Через месяц! А у нас нет Мисс Апрель! Нет главной фотосессии! Вы представляете, сколько денег уже вложено? Сколько рекламодателей завязано?

Минхо смотрел в окно на неоновые огни Каннама и думал о своем. Об Анне, которая сейчас наверняка готовит ужин в его квартире. Такая домашняя, такая... неиспорченная. В ней еще осталась та особая свежесть провинциалки, которую не вытравила московская жизнь. Она даже не подозревает, насколько фотогенична. Какой потенциал прячется за этой простотой...

— А что если... — он медленно повернулся к коллегам. — Что если мы сделаем что-то совершенно неожиданное?

— Например? — Чжихун замер на полушаге.

— Представь: иностранка. Но не типичная модель с кукольным лицом. Что-то... более raw. Более настоящее.

— У тебя есть кто-то конкретный?

Минхо кивнул. Перед глазами стояла та первая фотография Анны — заспанная, растрепанная, с этими её невозможными глазами цвета зимнего моря. Такие глаза встречаются раз в жизни. Она будет идеальной заменой Хесу. Только более живой, более настоящей. Осталось только убедить её.

— Ты в своем уме? — Чжихун смотрел на него как на сумасшедшего. — Хочешь заменить невестку председателя Samsung какой-то... какой-то...

— Доверься мне, — перебил его Минхо. — Когда я тебя подводил?

Он уже прокручивал в голове, как преподнесет это Анне. Никакого нажима. Всё должно выглядеть естественно — как будто сама судьба подбросила ей этот шанс. В конце концов, разве не об этом она мечтала? Стать звездой, покорить Корею...

А то, что она пока не подозревает о его планах... "Что ж, — думал он, — иногда людям нужно помочь найти свою дорогу. Даже если придется немного подтолкнуть".

— Либо она, — сказал он твердо, — либо можем сразу закрывать журнал.

Чжихун плюхнулся в кресло и обхватил голову руками:

— Делай что хочешь. Но если и это провалится...

— Не провалится, — улыбнулся Минхо. — У меня предчувствие.

А предчувствие его никогда не подводило. Ни с той француженкой в Париже, ни с Хесу. Правда, оба раза всё закончилось катастрофой. Но ведь должно же когда-то повезти?

* * *

— Я не буду этого делать, — спокойно сказала Анна, внимательно выслушав его предложение. — И не надо больше поднимать эту тему.

Минхо глубоко вздохнул и приготовился к долгому разговору. Он почти не сомневался в успехе — за годы работы научился находить подход к любой модели. Все они одинаковые: сначала возмущенно фыркают, а стоит поднажать — с готовностью раздеваются. Кому-то надо просто денег предложить, кого-то соблазнить славой и перспективной работой в модельном бизнесе.

— Ты же сама предлагала попробоваться моделью.

— Ну, не голой же. Ты видел меня? — она машинально одернула свободный свитер, который носила даже в жару. — Я же как вешалка. Кому будет интересно разглядывать мои святые мощи?

Минхо только сейчас заметил эту её привычку — прятать фигуру за мешковатой одеждой.

— Десять миллионов вон, — сказал он, пропустив мимо ушей её слова о костях.

— Хоть двадцать. От этого я не стану похожей на моделей из твоих журналов. Я тут их посмотрела на обложках — все пампушки одна к одной!

Она отвернулась к окну, и он вдруг понял — дело не в морали, не в скромности, не в страхе раздеться перед камерой. Просто где-то в прошлом кто-то убедил её, что она недостаточно красива. Может, первая любовь. Может, московские кастинг-директора. А может, собственное отражение в зеркале, которое она научилась ненавидеть.

— Знаешь, — сказала она, всё ещё глядя в окно, — есть такой анекдот. Девушка жалуется подруге: похудела на двадцать килограмм, а счастья всё нет.

— И при чем здесь это?

— При том, что я могу раздеться для твоего календаря. Но счастья от этого не прибавится. Ни мне, ни твоим читателям.

И ушла на кухню — готовить ужин, словно ничего не произошло. А он смотрел ей вслед и думал, что впервые встретил девушку, которая отказывается сниматься не потому, что слишком много о себе думает, а потому, что думает слишком мало.

Это было что-то новенькое. С такой причиной отказа он ещё не сталкивался. И почему-то именно это делало задачу особенно интересной.

Он последовал за ней на кухню, где Анна методично нарезала овощи для супа.

— Дурочка, ты не понимаешь! Современная фотография творит чудеса. Я сделаю из тебя богиню! — он говорил быстро, боясь, что она перебьет. — На твои святые мощи будут молиться все фэшн-редакторы Каннама!

Она продолжала резать морковь, словно речь шла о погоде.

— В журнале ты не будешь обнаженной, — добавил он мягче. — Да это и невозможно, цензура не пропустит. Скорее концептуально раздетой. Но сначала... — он замялся, подбирая слова, — мне нужно сделать пробные снимки. Референсы. Без одежды. Чтобы понять твои сильные стороны, выбрать правильные ракурсы. Это чисто технический момент, никакой эротики.

Нож замер над морковкой. Анна медленно повернулась, и что-то в её взгляде заставило его насторожиться. На губах играла странная улыбка — то ли развратная, то ли издевательская.

— А жаль, — протянула она с той особой интонацией, от которой у мужчин обычно срывает крышу. — Что никакой эротики.

Минхо впервые в жизни почувствовал, что краснеет. Он привык иметь дело с капризными моделями, с истеричными звездами, с манерными актрисами. Но эта девчонка из Москвы... Чёрт её поймёт — то прячется в мешковатых свитерах, то строит из себя роковую женщину.

И самое странное — у неё это получалось чертовски убедительно.

«Что со мной происходит?» — пронеслось в голове Анны. Она сама не понимала, откуда взялась эта внезапная смелость. Ещё минуту назад была твёрдо уверена в своём отказе, а теперь играет в соблазнительницу. Словно что-то переключилось внутри, какой-то тумблер между «московской Аней» и новой, неизвестной ей самой «сеульской Ан-ной». Может, это город так действует? Или близость к миру глянца, где всё ненастоящее?

— Надо ковать железо, не отходя от кассы, — мелькнуло в голове у Минхо. И тут же удивился: откуда это? А, точно — русская поговорка. От Анны нахватался. Удивительно, как быстро она превратила его безупречный английский в винегрет из американских словечек и русских присказок.

— Чжа-ги-я, — позвал он, и сам смутился этого внезапного «дорогая» на корейском. Получилось фальшиво, он никогда не использовал такие обращения к моделям — всегда держал дистанцию. А тут вырвалось, будто говорил не с потенциальной моделью для календаря, а с... кем? Даже думать об этом не хотелось.

— Поехали прямо сейчас. У меня есть студия. Я... я просто чувствую, как эти кадры просятся в объектив.

Анна изогнула бровь — она научилась этому жесту у А-ран из «Цветов любви», популярной дорамы, где главная героиня одним движением брови могла выразить всё: от презрения до восхищения. Анна тренировалась перед зеркалом целую неделю и теперь использовала его при каждом удобном случае. Получалось очень достоверно, только кончики ушей предательски краснели.

— А как же ужин? — спросила она с той особой интонацией, которая бывает у женщин, когда они уже согласны, но хотят, чтобы их еще немного поуговаривали.

— К черту ужин! — он махнул рукой с небрежностью миллионера. — Возьмем что-нибудь по дороге. Знаю отличное место в Каннаме...

Морковка так и осталась недорезанной на разделочной доске. Суп недоваренным в кастрюле. В раковине мокла единственная Анина попытка приготовить кимчи — она насмотрелась роликов на YouTube и решила стать настоящей кореянкой. Всё это больше не имело значения.

Потому что где-то в глубине души она знала — этот вечер изменит всё. Она либо станет звездой, либо опозорится на всю Корею. Середины не будет. А она давно поняла — в этой стране полумеры не работают. Здесь либо взлетаешь до небес, либо падаешь в самый низ. И она была готова рискнуть.

В конце концов, что ей терять? Работу в московском отеле? Бойфренда-айтишника? Репутацию приличной девочки?

Всё это осталось так далеко, словно в другой жизни. А сейчас перед ней стоял успешный фотограф и предлагал билет в новую реальность. Пусть даже этот билет надо будет оплатить собственной наготой. Невелика цена.

— Поехали, — сказала она, стягивая фартук. — Только дай мне десять минут на сборы.

— Пять, — отрезал он. — Иначе передумаешь.

И был прав — она уже снова начинала сомневаться.

— Бери всё с собой! — Минхо метался по квартире как заведенный. — Там есть всё необходимое. Студия что надо! Go on, baby, let's do this!

Это прозвучало так нелепо с его корейским акцентом, что Анна рассмеялась. Она носилась между ванной и спальней, пытаясь впихнуть в косметичку всё, что могло пригодиться. Хотя откуда ей знать, что может пригодиться для первой в жизни эротической фотосессии? В журналах об этом не пишут.

— Да бегу, бегу я! — она чувствовала себя персонажем какого-то безумного фильма. Того самого момента, когда главная героиня совершает роковую ошибку, а зрители кричат в экран: «Не делай этого, дура!»

* * *

Lexus летел по вечернему Сеулу, глотая километры неоновых огней. Анна рассматривала свои ногти – лак местами облупился, маникюр требовал обновления. Непрофессионально. Наверное, у тех девушек, которых он обычно снимает, всегда идеальные ногти.

– У тебя ведь много знакомых... девушек такого рода? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Помолчала и добавила:

– Тогда почему именно я? Для журнала?

Минхо на секунду оторвал взгляд от дороги. В свете встречных фар его лицо казалось нереальным, как маска из театра кабуки.

– Потому что ты лучшая, – сказал он с той особой интонацией, которой научился за годы работы с моделями. – Ты могла бы заработать много денег. И я вместе с тобой.

– Говнюк узкоглазый! – выдохнула она и отвернулась к окну.

Он не понял этих русских слов, но успел заметить, как блеснули её глаза. Тем особым блеском, который бывает у женщин, когда они понимают свою власть над мужчиной. Даже если эта власть иллюзорна.

Минхо внутренне усмехнулся. Все они одинаковые – что московские актрисы, что сеульские модели. Стоит намекнуть на большие деньги, и моральные принципы тают быстрее, чем мороженое в августе. И всё же в Анне было что-то другое – какая-то неподдельная искренность, которую он никак не мог уловить своей камерой. Именно поэтому она его так раздражала. И именно поэтому так притягивала.

Он не чувствовал себя обманщиком. В конце концов, он действительно считал её особенной. Просто каждая женщина особенная по-своему. Главное – найти правильный подход.

Город проносился мимо, равнодушный к их маленькой драме. Где-то там, в небоскребах Каннама, другие фотографы снимали других девушек. Продавали их красоту по кускам – ноги для рекламы колготок, губы для помады, глаза для туши. Обычный вечер в городе, где красота давно стала валютой.

* * *

Минхо давно понял – верный способ раскрыть в человеке истинные чувства – удивить его. Он заболел идеей фиксировать удивленные лица еще когда был подмастерьем в крошечной фотостудии "Чонса" в Тэгу. Как сейчас помнит: привели фотографироваться малышку лет трех, в нарядном ханбоке. Перед щелчком затвора он по привычке бросил: "Улыбнись, сейчас птичка вылетит!". Девочка восприняла буквально и изумилась, когда никакой птички не появилось. Личико стало таким забавным и искренним, что Минхо тут же щелкнул еще раз.

Рассматривая потом эти два снимка, он поразился контрасту. На первом – вымученная дежурная мордашка, типичная детсадовская фотка на память. А на втором – настоящая живая эмоция! Словно маска слетела, обнажив подлинное лицо. Озарение снизошло на Минхо: вот оно, то самое, за чем гоняется каждый фотограф – неподдельность, чистота чувства! Поймать миг, когда человек становится самим собой – что может быть ценнее?

Но малышей-то по пальцам пересчитать, а хочется удивлять всех. И он придумал. Раздобыл клетку, посадил туда волнистого попугайчика и накрыл тканью. Теперь, когда клиент устраивался перед объективом, Минхо провозглашал: "Внимание, сейчас птичка вылетит!". Затвор – щелк! Ткань – долой! Птичка – порх! Клиент – ах! Второй снимок – бесценен!

Коллекция удивленных портретов росла. Минхо разглядывал их часами, пытаясь расшифровать: вот проступило озорство, вот любопытство, вот растерянность, вот даже испуг. Сколько же всего намешано в человеке! И ведь ни за что не угадаешь с первого взгляда. Люди носят столько масок, что диву даешься. А на удивленных лицах – голая правда. Минхо замышлял уже целую выставку психологических этюдов.

А "Фотостудия Чонса" меж тем расцвела. Народ повалил толпами поглазеть на обещанную птичку. Особенно детвора – родители еле успевали гоняться за карапузами вокруг клетки. Выручка радовала, но чуткое сердце художника страдало. Эффект неожиданности сошел на нет. Все знали про попугая, шли целенаправленно за ним, вооружившись до зубов семечками. Птичка исправно вылетала по команде, но лица! О, лица оставались прежними – заготовленные улыбки, отрепетированные позы.

Поймать неподдельную эмоцию становилось всё сложнее. Но Минхо уже изощрился в этой охоте. Даже сейчас, снимая гламурных моделей и звезд Халлю, он то и дело выкидывает какой-нибудь финт, чтобы вытащить наружу спрятанную искренность. Кто-то назовет это трюкачеством, но для Минхо – высшее искусство: на миг приподнять завесу и подсмотреть человека настоящего. Что может быть ценнее в мире, где все так старательно прячут лица? За такие мгновения и любишь фотографию.

А вот Анну удивлять не было нужды – у нее и так всегда было наивно-удивленное выражение лица. Всему виной были её глаза – огромные, синие, в обрамлении густых ресниц. В Корее такие глаза считались верхом разврата и соблазна. Бедные корейские парни, они и не подозревают, какое искушение идет к ним из России!

Как всякий уважающий себя фотограф, Минхо был перфекционистом до мозга костей. Каждая мелочь должна быть just perfect, от света до пылинки на объективе. Тем более, когда речь идет о съемке ню с непрофессиональной моделью!

Но Анна, кажется, совсем не понимала всей серьезности момента. Она сидела в ванной уже полчаса, и Минхо изошелся от нетерпения. Чего она там так долго, ведь он запретил ей краситься.

– Чжа-ги-я! – кричал он каждые пять минут. – Ты скоро?

– Секундочку! – неизменно отвечала девушка.

Он давно расставил все приборы, пять раз проверил освещение... и вот наконец появилась она... в шелковом пеньюарчике. Минхо с тревогой уставился на её лицо – женщины страшные люди, дай им волю, разрисуют себя как персонажи из традиционного театра талчум. Но нет, слава богу – чуть подведены веки, тронуты помадой губы, пожалуй, и всё. Можно снимать.

– Мне как-то неловко... – пролепетала Анна, теребя поясок пеньюара. – Нет, наверное, я не смогу.

Минхо закатил глаза. Если бы ему платили по 1000 вон каждый раз, когда модель произносит эту фразу, он давно купил бы виллу на Чеджу.

С криком:

– О, боги! – он сорвал с неё пеньюар и за руку потащил к кровати (вовсе не затем, о чем вы, бесстыдники, подумали, просто предполагались sitting & reclining poses).

Анна не сопротивлялась, только хихикала от смущения. Впрочем, за этим смехом Минхо чувствовал что-то ещё – не испуг, скорее... любопытство? Она словно играла в неопытную модель, хотя глаза выдавали – всё понимает, просто проверяет границы.

– Послушай, Чжа-ги-я, – проникновенно сказал он, – это просто работа, ничего личного.

Анна заморгала своими невозможными глазищами.

Того и гляди пустит слезу – то ли от страха, то ли от облегчения, что фотограф не домогается. Ах, святая наивность! А может, и не такая уж святая – было в этой русской что-то непредсказуемое, какая-то скрытая дерзость, которую он чувствовал, но не мог точно определить.

Ловя себя на мысли, что девушка ему нравится, Минхо тем не менее держал себя в руках. В конце концов, он профессионал. И вообще, служебные романы – это так банально. А ему подавай настоящие чувства, чтобы раз и навсегда. Он убедил себя, что Анна для него – просто очередная модель. Ну да, с невероятными глазами и статуэточной фигуркой, но разве мало на свете интересных девушек?

* * *

Чтоб не травмировать нежную душу начинающей модели, первые кадры решено было отснять в белье и только потом, когда девушка привыкнет к объективу и расслабится, переходить, собственно, к ню-съемке.

Но начав снимать, Минхо почувствовал, что с Анной не так, как с другими. Обычно он привык вытягивать эмоции из моделей, как фокусник кролика из шляпы — уговорами, комплиментами, а иногда и откровенной лестью. Но эта русская девчонка каким-то чудом умела быть естественной даже в самых неестественных позах.

— Повернись немного влево, — командовал он. — Да, вот так. И подбородок чуть выше…

Анна послушно выполняла указания, но в каждом движении сохраняла какую-то свою, особенную грацию. Она не играла в соблазнительницу, как большинство начинающих моделей. Не пыталась изобразить страсть или томление. Просто была собой — то неуклюжей, то грациозной, то смешной, то серьезной.

— Отлично! — Минхо щелкал затвором как заведенный. — Теперь посмотри в окно. Нет, не так театрально. Просто представь, что ты одна и никто тебя не видит.

— Легко сказать, — фыркнула Анна, но послушно отвернулась к окну. В её позе появилась та особая незащищенность, которую не сыграешь по заказу.

Щелк. Щелк. Щелк.

— А знаешь, — сказала она вдруг, всё ещё глядя в окно, — я ведь правда мечтала стать звездой. Такой, знаешь, настоящей корейской звездой. Чтобы фанаты, автографы, съемки в дорамах...

Щелк.

— Глупо, да?

Щелк.

— Совсем не глупо, — Минхо опустил камеру. — Просто ты не там искала. Твоё место не в дорамах.

— А где?

— Здесь. Перед камерой. Ты же видишь — она тебя любит.

Анна обернулась, и в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду:

— Правда?

— Правда, — кивнул он. — Только прекрати играть. Просто будь собой.

— Это сложно, быть собой... особенно когда не знаешь, кто ты.

И в этой простой фразе было больше искренности, чем во всех позах профессиональных моделей, которых он снимал за последние годы.

Щелк.

В студии становилось жарко. Минхо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Анна наблюдала за ним с той особой полуулыбкой, которая появляется у женщин, когда они точно знают свою власть над мужчиной.

— Давай сделаем перерыв? — предложил он, чувствуя, как пересохло в горле.

— Зачем? — она чуть склонила голову набок. — Я вроде не устала.

— Так еще вся работа впереди. Посидим полчасика, выпьем-закусим. Иди раздевайся…

— В смысле? — Анна вытаращила глаза.

— Ну снимай свои кружева, мы же договаривались на ню или ты забыла?

— Я не забыла… но что я буду голая сидеть выпивать-закусывать?

— Да почему голая? Надевай свой халат и сиди. Просто надо, чтобы прошли полоски на теле от всех этих бретелек и резинок.

Анна фыркнула, взяла со спинки стула пеньюар и пошла в ванную. Раздеваться при Минхо она почему-то стеснялась.

Минхо давно усвоил простую истину — чтобы получить хорошие кадры, модель нужно не только направлять, но и поддерживать. В том числе — буквально. Бокал хорошего вина творил чудеса там, где не помогали ни уговоры, ни профессиональные приемы.

Правда, с алкоголем всегда была лотерея. Некоторые девушки после первого же бокала шли красными пятнами, словно их покусали пчелы. С такими приходилось срочно завершать съемку — никакой Фотошоп не спасет, если модель похожа на спелый помидор.

Но с Анной было иначе. От вина она становилась еще бледнее. Поэтому он без колебаний достал бутылку кьянти — из тех, что берег для особых случаев.

— Настоящее итальянское, — сказал он, разливая вино по бокалам. — В Корее такое не купишь. Здесь вообще с вином проблема.

— А часто ты устраиваешь такие... фотосессии? — спросила Анна, принимая бокал.

Вопрос повис в воздухе. Минхо мог бы соврать — он привык говорить моделям то, что они хотят услышать. Но почему-то не стал.

— Бывает, — признался он. — Но обычно это просто работа. Как на конвейере — отснял, обработал, сдал. А с тобой...

— Что со мной?

— С тобой интересно, — он поднял камеру. — Ты не пытаешься быть кем-то другим. Даже сейчас — просто пьешь вино и разговариваешь.

— И это хорошо?

— Это прекрасно.

Анна сделала еще глоток. Щеки действительно не краснели — наоборот, кожа становилась почти прозрачной, как рисовая бумага. Только глаза горели всё ярче — два сапфира на фарфоровом лице.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — я ведь никогда не считала себя красивой. В театральном меня брали в основном на роли мальчишек-подростков. А здесь... здесь вдруг оказалось, что я могу быть разной.

— Ты и есть разная, — Минхо поднял камеру. — В этом вся прелесть.

— В Москве все твердили — нестандартная внешность, нестандартная внешность... А что это значит? Что со мной не так? Я же не урод какой-нибудь... А потом приезжаю сюда, и тут тоже — нестандартная. Но уже по-другому. Потому что слишком европейская...

— Ты просто другая. Ни лучше, ни хуже — просто другая. В этом твоя сила.

— Знаешь, — сказала Анна, глядя куда-то мимо него, — никогда в жизни не думала, что буду вот так сниматься. Для календаря, в белье... тем более без. Но почему-то с тобой это кажется правильным.

— Обычно модели бывают двух типов, — неожиданно для себя начал рассуждать вслух Минхо. — Первые — как манекены в витрине Мёндона. Стоят, смотрят в одну точку и ждут команды. Скажешь «улыбнись» — улыбаются. Скажешь «грусть» — делают скорбное лицо. С такими я чувствую себя дрессировщиком в цирке.

Анна фыркнула, расплескав вино:

— А вторые?

— А вторые считают себя как минимум Мэрилин Монро. Каждый жест — драма, каждый взгляд — шекспировская трагедия. С этими еще хуже — попробуй объясни такой, что она не в Голливуде.

— И к какому типу отношусь я? — Анна подняла бровь с той особой интонацией, которой научилась у корейских актрис.

— Ты? — он сделал вид, что задумался. — Ты вообще ни в какие рамки не вписываешься. То прячешься как школьница на первом свидании, то вдруг выдаешь такой кадр, что я забываю нажать на кнопку.

— Просто работаем, да? — она улыбнулась с притворной наивностью.

— Конечно, — серьезно кивнул Минхо. — Исключительно творческий процесс. Высокое искусство. И вино у нас не для храбрости, а для вдохновения.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. В этот момент Минхо поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя так легко на съемке. Обычно это была работа — профессиональная, выверенная, с точным пониманием, чего хочет заказчик. А сейчас... сейчас они просто играли, как дети, примеряющие взрослые роли.

— Ладно, — сказал он, поднимая камеру, — давай работать. И постарайся не думать о том, что ты модель.

— А о чем думать?

— О том, что завтра проснешься звездой корейского глянца. Представь лица этих надменных красоток из Каннама, когда они увидят русскую девчонку в календаре «Sweet Dreams».

Вздохнув, она спустила с плеч халат и предстала перед ним обнаженной.

Щелк.

— Не сутулься, грудь вперед!

Минхо методично делал кадр за кадром, привычно отмечая про себя все плюсы и минусы новой модели. За годы работы он научился видеть не недостатки, а особенности — те самые черточки, которые делают человека живым, а не кукольным. У Анны были свои «особенности» — острые локти и колени, но при этом прелестная круглая грудь, чуть впалые щеки, узкие бедра, но задорно оттопыренная попа, талию, казалось, можно обхватить ладонями. В общем, было в ней что-то такое... чувственно-притягательное.

— Повернись чуть влево, — командовал он. — Нет, не так резко. Представь, что ты танцуешь. Медленно, плавно...

Анна послушно выполняла указания, но при этом умудрялась оставаться собой — то по-детски неуклюжей, то неожиданно грациозной.

— Знаешь, — сказала она, принимая очередную позу, — у нас в театральном была преподавательница. Она говорила — не бывает некрасивых женщин, бывает неправильное освещение.

Минхо усмехнулся:

— Мудрая женщина. Только дело не в освещении. Дело в том, как ты себя подаешь.

— То есть все эти разговоры про идеальные пропорции — ерунда?

— Конечно, — он сделал еще один кадр. — Думаешь, все эти звезды с обложек от природы совершенны? У одной ноги как спички, у другой талия слишком широкая, у третьей груди нет, у четвертой вообще фигура как у мальчишки. Но они знают свои сильные стороны. И умеют их показать.

— А какие сильные стороны у меня? — поинтересовалась Анна с притворным кокетством. – Если они вообще есть.

— У тебя? — Минхо опустил камеру. — Во-первых, эти твои глазищи — голубые, как небо над Чеджу. Во-вторых, шея — длинная, изящная. И волосы… И плечи красивые. А еще...

— Что еще? — она подалась вперед.

Ниже плеч Минхо предпочел не опускаться.

— А еще ты не пытаешься быть кем-то другим. Это редкость, — он снова поднял камеру. — Особенно в Сеуле, где каждая вторая мечтает быть похожей на Ким Тэхи или Сон Ехджин.

Щелк. Щелк. Щелк.

— Нормально, — пробормотал он себе под нос, глядя в видоискатель. — Из сотни кадров всегда найдется десяток идеальных.

И почему-то был уверен — с Анной этих идеальных кадров будет гораздо больше.

С каждым бокалом вина пространство между ними будто сжималось. Минхо уже не нужно было командовать — они понимали друг друга без слов. Анна поворачивала голову, и он точно знал, какой ракурс поймать. Она меняла позу, и камера словно сама ловила идеальный момент.

— Знаешь, — сказал он, опуская фотоаппарат, — обычно приходится долго объяснять, что я хочу увидеть. А ты... ты просто чувствуешь.

— Просто представляю, что мы танцуем, — улыбнулась она. — Ты ведешь, я следую. Как в вальсе.

— В вальсе? — он удивленно приподнял бровь. — Почему не в танго? — Потому что в танго нужно притворяться страстной, — она сделала глоток вина. — А я не умею притворяться, хоть и актриса.

— И не надо, — он поймал её взгляд в видоискатель. — Ты настоящая. Это правильно.

Глава 11

Саманта договорилась встретиться с Джессикой в семь часов у станции метро возле универа, но прошло уже десять минут, а той все не было.

— Моя подруга считает, что опоздать на десять минут — это норма, а на полчаса — милое недоразумение, — объясняла Анне Сэм. — Обычно можно выходить минут на двадцать позже, но сегодня дома задерживаться не хотелось.

Она проверила местоположение Джесс через приложение, которое показывало не только геолокацию друга, но и расстояние между вами. Подруга все еще была на работе.

Примерно через пять минут телефон запищал. Анна посмотрела на экран: между ними оставалось пять метров. Пять, четыре, три...

— О, Сэм! — донеслось откуда-то сбоку.

Они обернулись. Симпатичная кореянка бежала к ним, размахивая сумочкой. Слышно её было даже лучше, чем видно.

Сэм поспешно двинулась навстречу. Сильнее опозданий подруги она ненавидела только её привычку кричать на всю улицу.

— Не зови меня так громко.

— Почему? Что такого в том, что я окликнула подругу?

Сэм не стала отвечать — бесполезно. Джесс не перестанет кричать, пока не перестанет опаздывать. Крик был её способом сокращать время опоздания.

— Долго ждала? — Джессика улыбнулась виновато, но без особого раскаяния. — С меня курочка и пиво в качестве извинения!

Анна с интересом разглядывала новую знакомую. Типичная американка корейского происхождения: стандартно красивое лицо, прямые чёрные волосы до плеч, модные очки в тонкой оправе, распахнутый бежевый плащ, под ним белая рубашка и чёрная юбка-карандаш. Такой наряд в Сеуле обычно носили офисные работницы, но на Джессике он выглядел каким-то особенным образом — не униформа, а стиль.

— Джесс, это Анн... Анн, это Джесс, — сумбурно представила их Саманта.

— О, так это та самая русская девушка? — Джессика окинула Анну внимательным взглядом. — Модель?

Анна напряглась — откуда уже пошли слухи?

— Согён говорил о тебе, — продолжала Джессика.

— Правда? — Анна почувствовала, как щёки заливает румянец. — И что он сказал?

— Что ты единственная, кто осмелился назвать их музыку мёртвой, — Джессика рассмеялась. — Мой братец обожает, когда ему говорят правду в лицо. Хотя сам в этом никогда не признается.

— Твой брат? — Анна моргнула. — Согён — твой брат?

— А Сэм не рассказала? — Джессика бросила насмешливый взгляд на подругу. — Да, этот напыщенный павлин — мой младший брат. Мы с ним до четырнадцати лет жили в Калифорнии.

— И как вас занесло в Корею?

— О, это целая история, — Джессика махнула рукой. — Сначала поедим, а потом расскажу. Тут недалеко есть отличное место, где подают самую вкусную курочку в Сеуле.

Они двинулись по узкой улочке, петляющей между университетскими корпусами. Джессика шла впереди, что-то оживлённо рассказывая Сэм. А Анна думала о том, как причудливо устроена жизнь — кто бы мог предположить, что тот заносчивый музыкант окажется братом этой яркой, общительной девушки?

И почему при одном упоминании его имени сердце начинает биться чаще?

Джессика бодро шагала впереди, не переставая болтать о последних университетских сплетнях — кто из профессоров развёлся, кто получил грант, а кого застукали со студенткой в пустой аудитории.

— Так, — наконец поинтересовалась Сэм, — куда мы идём?

— К моей тачке, конечно — удивлённо отозвалась Джессика, — стоянка за соседним домом.

— А куда мы едем?

— Как куда? — всплеснула руками Джесс. — В Норянджин!

— На рыбный рынок? — Сэм непонимающе моргнула. — Я думала, мы идём за курицей...

— Курицу можно съесть где угодно, — отмахнулась Джессика. — А вот живых осьминогов — только там. К тому же после всей этой университетской чопорности хочется чего-то... настоящего. Знаешь, как говорят корейцы: хочешь узнать душу города — иди на рынок.

— Джесс обожает шокировать иностранцев, — шепнула Сэм на ухо Анне. — Особенно когда продавцы начинают разделывать рыбу прямо перед покупателями.

— Я всё слышу! — Джессика обернулась. — Между прочим, это лучший способ проверить свежесть. И вообще, нельзя уехать из Кореи, не попробовав сашими в Норянджине. Это всё равно что побывать в Париже и не подняться на Эйфелеву башню.

— Или как выступать в клубах Гонгдэ, мечтая о большой сцене? — съязвила Сэм и тут же прикусила язык, вспомнив про Согёна.

Но Джессика только рассмеялась:

— Вот именно! Главное — чтобы всё было по-настоящему. Будь то музыка или морепродукты.

"Интересно, — подумала Анна, — это у них семейное? Эта одержимость подлинностью? Или просто совпадение?"

— Только предупреждаю, — Джессика достала ключи от машины, — если кто-то закажет рыбу фугу, я не виновата. В конце концов, умереть от ядовитой рыбы в компании друзей — чем не приключение?

— С тобой никогда не бывает скучно, — вздохнула Сэм.

— А то! Кстати, Анна, ты же из России? У вас там едят строганину? Тогда живые осьминоги тебя не испугают.

Машина Джессики совершенно не вязалась с её утончённым образом — старая Hyundai Sonata, помнящая времена первых К-pop групп. Кузов пестрел разноцветными стикерами, на заднем стекле красовалась наклейка "Ешь кимчи — спасай планету!", а на бампере — "Я торможу для BTS". Внутри пахло кофе и корицей, с зеркала заднего вида свисал брелок в виде красного перца, а на приборной панели примостился плюшевый тигр в ханбоке.

— Это у неё машина для вечеринок, — шепнула Сэм Анне, заметив её удивлённый взгляд. — Такую и разбить не жалко.

— Готовьтесь, девочки! — крикнула Джесс, лихо выруливая на дорогу. — Будем пробовать хве и тако из морепродуктов!

— Ты обещала курицу и пиво, — напомнила Сэм.

— Будет тебе твоя жареная курица, — Джессика закатила глаза. — Такое впечатление, что ты негритянка – поклонница KFC из Алабамы.

— Полегче с расовыми стереотипами, — шутливо возмутилась Сэм. — Между прочим, моя бабушка готовила лучшую курицу во всём штате.

— А моя в Пусане делала кимчи, от которого даже буддийские монахи ругались матом, — парировала Джессика, ловко обгоняя автобус. — Но мы едем не за курицей!

Анна вцепилась в ручку двери — стиль вождения Джессики был под стать её характеру: яркий, непредсказуемый и немного безумный. Машина петляла между рядами, словно живое существо, а её хозяйка умудрялась одновременно болтать, подкрашивать губы и подпевать радио, где крутили последний хит EXO.

— Кстати об азиатской еде, — Джессика глянула на Анну в зеркало заднего вида. — Ты же из Москвы? Там, наверное, суши на каждом углу?

— Ага, и все с майонезом, — усмехнулась Анна. — У нас даже роллы с селёдкой под шубой продают.

— Боже мой! — Джессика картинно схватилась за сердце, чудом не выпустив руль. — Это гастрономическое преступление! Сегодня я покажу вам настоящие морепродукты. Живые, шевелящиеся и без всякого майонеза!

— А можно без шевелящихся? — слабым голосом попросила Анна.

— Нет! — отрезала Джессика. — В Норянджине либо еда шевелится у тебя на тарелке, либо ты не получаешь истинного гастрономического оргазма.

— Боюсь, мой желудок предпочёл бы более платонические отношения с едой, — пробормотала Анна, не рассчитывая, что её услышат.

Сэм прыснула со смеху:

— Поздно отступать. Когда Джесс берёт гастрономическую миссию в свои руки, сопротивление бесполезно. Кстати, она таким же макаром затащила Согёна на фестиваль поедания острой курицы. Он потом неделю не мог говорить — связки спалил.

— Зато теперь может взять самую высокую ноту в группе! — гордо заявила Джессика. — Вот что значит правильное воспитание младшего брата.

Анна представила надменного Согёна, давящегося острой курицей под руководством старшей сестры, и не смогла сдержать улыбку. Может, он не такой уж высокомерный? Просто защищается, как все мы...

Через полчаса безумной гонки по вечернему Сеулу они припарковались у огромного здания, похожего на авиационный ангар. Из распахнутых дверей доносились крики торговцев, шум, гам и запах рыбы — такой сильный, что, казалось, им пропиталось всё вокруг.

— Добро пожаловать в Норянджин! — торжественно объявила Джессика. — Место, где еда ещё помнит море.

* * *

Внутри рыбного рынка царил первозданный хаос — тот самый, из которого, наверное, когда-то зародилась жизнь. В бесконечных рядах аквариумов копошились существа, которых Анна не то, что назвать — даже представить себе не могла, что такие бывают. Одни извивались, как танцовщицы беллиданс, другие пульсировали, словно маленькие сердца, третьи, казалось, подмигивали покупателям, будто говоря: "Ну что, слабó вам меня съесть?"

— Смотрите, какая красотка! — Джессика ткнула ярким ногтем в крупного осьминога, который как раз менял цвет с бледно-розового на ярко-красный, словно скромная девушка, внезапно осознавшая, что на неё смотрят. — Возьмём его?

— Я не могу есть то, что играет со мной в гляделки, — решительно заявила Анна, отступая на шаг. – Во-первых, мне его жалко, а во-вторых, это как-то слишком интимно.

— Да ладно тебе, это же деликатес, чего его жалеть! — Джессика уже о чём-то увлечённо торговалась с продавцом, её корейский звучал как песня с подвывами и придыханиями. — В России же едят строганину — сырую замороженную рыбу. У нас в универе стажировался русский аспирант – он рассказывал.

— Но она хотя бы не смотрит на тебя с укоризной! И уже постругана.

— Этот тоже будет поструган, — подмигнула ей Джессика. — Эй, аджосси! Добавьте нам ещё вон тех креветок, которые пытаются сбежать!

Анна с нарастающей тревогой наблюдала, как пожилой кореец ловко вылавливает сачком прыгучих креветок.

— И куда мы всё это денем? — спросила Анна, представляя свой желудок утлой лодочкой, которой предстоит выдержать цунами морепродуктов.

— В животы, разумеется! — Джессика уже тащила их к соседнему прилавку, где в аквариуме размером с ванную Анны в московской квартире плавал огромный краб. Он двигался величественно и с достоинством, как на параде. — Смотрите, какой красавец! Настоящий кинг-краб. Берём?

— Ты уверена, что это законно? — шепнула Анна, искренне беспокоясь, не числится ли это существо в Красной книге. — У него клешни больше моей головы!

— Абсолютно, — успокоила её Сэм с той особой интонацией, которая обычно означает "нет, но все так делают". — В Норянджине можно купить всё: от морской капусты до левиафана. Главное — знать места.

— И правильных людей, — подхватила Джессика, о чём-то договариваясь с пожилой кореянкой в резиновом фартуке и перчатках, отчего её руки походили на клешни того самого краба. — Тётушка Ким готовит лучший хве в Сеуле. Сейчас поднимемся на второй этаж, и она сотворит для нас настоящее чудо.

— Чудо — это когда еда не шевелится на тарелке, — пробормотала Анна, но её слова потерялись в грохоте кастрюль и визге пил, разделывающих рыбу. "Если у рыб есть свой ад, то он наверняка выглядит как Норянджин".

Они поднялись по узкой лестнице, на второй этаж. Наверху оказался целый лабиринт из маленьких ресторанчиков, разделённых лишь символическими перегородками. Здесь уже пахло не сырой рыбой, а смесью специй, кунжутного масла и соджу — такой приятный запах, что желудок Анны, секунду назад готовый взбунтоваться, вдруг передумал и заурчал в предвкушении.

За пластиковыми столиками сидели работяги в заляпанных комбинезонах, офисные служащие в помятых костюмах, смотревшихся как чужие, и парочки, склонившиеся над тарелками с чем-то подозрительно извивающимся. Все они выглядели такими счастливыми, будто нашли ответ на главный вопрос жизни.

— Вон там, — Джессика указала на дальний угол, где хлопотала их знакомая тётушка, орудуя ножами и тесаками с грацией опытного мясника, — лучшее место во всём Норянджине. Садитесь и наблюдайте за настоящей магией.

— Мы ведь не будем есть его... живьём? — взмолилась Анна, наблюдая, за копошащимся на разделочном столе осьминогом, который, казалось, смирился со своей судьбой и смотрел на мир с фатализмом.

— Нет, конечно, — рассмеялась Джессика, и в её смехе было что-то похожее на звон колокольчика — опасно близко к той самой "айдольской" манере, которую она якобы презирала. — Осьминога нам приготовят и креветок сварят. А вот гребешки — да, их лучше всего живыми.

– Вот что случается, когда сбегаешь от судьбы в другую страну, — вздохнула Анна, – судьба находит тебя и мстит живыми морепродуктами.

— Зато получишь аутентичный корейский опыт! — подмигнула Джессика. — Кстати, Согён в первый раз чуть в обморок не упал. А теперь каждую неделю сюда наведывается. Говорит, помогает писать песни.

— Какие? — фыркнула Сэм. — «Баллада о живом осьминоге»?

— Между прочим, — Джессика негромко постучала палочками по столу, как строгая учительница, призывающая к порядку, — корейцы верят, что морепродукты повышают мужскую силу. Особенно живые.

— Намекаешь, что твой брат... — начала было Сэм с тем особым выражением, которое сразу делало её похожей на кошку, заметившую сметану.

— Я намекаю, что еда должна быть приключением! — перебила её Джессика, и в её голосе почувствовались стальные нотки. Видимо, в семье никто не имел права шутить о брате, кроме неё самой. — А не этим вашим суши-недоразумением.

Анна, со смесью жалости и отвращения наблюдала, как тётушка Ким с поразительной ловкостью разделывает всё еще шевелящегося осьминога.

— Мне срочно нужно выпить, — сказала она, — иначе я не выдержу этого зрелища!

— Точно! — подхватила Джесс и энергично замахала рукой официантке. — Соджу, соджу!

— Только не говорите, что и водка здесь живая, — слабым голосом произнесла Анна.

— Нет, но после третьей бутылки тебе может показаться, что столовые приборы шевелятся, — хихикнула Сэм.

Джессика заказала три бутылки соджу и, деловито откупорив первую, принялась разливать прозрачную жидкость по маленьким стопкам. В ее движениях чувствовались опыт и сноровка.

— Правила простые, — заявила она тоном главнокомандующего, — со старшими пьём двумя руками, салат едим палочками, креветок можно руками. И главное — не смотрите морепродуктам в глаза, а то потом совесть замучает, и приснятся кошмары, где осьминоги гоняются за тобой с ножом и вилкой.

— За храбрость! — Джессика подняла стопку. — Сегодня она нам пригодится.

Анна опрокинула соджу залпом и поморщилась. Прозрачная жидкость обожгла горло, но почти сразу в голове стало легче и веселее, как бывает, когда вдруг понимаешь простую истину: возможно, эти морские чудища-страшилища просто еда.

— А вот и наш деликатес! — с восторгом объявила Джессика, когда тётушка Ким поставила перед ними огромное блюдо. До этого они закусывали креветками.

Анна с опаской посмотрела на нарезанного ломтиками осьминога. Ей показалось, или щупальца всё ещё слегка подрагивают, словно посылая ей прощальный привет?

— Не бойся, — подбодрила её Сэм, заметив её колебания, — самое страшное — это когда он пытается сбежать с тарелки. Но у тётушки Ким такого не бывает. Она настоящий осьминожий укротитель. Или укротительница?

— В прошлый раз я привела сюда студентов из Техаса… — сказала Джессика, ловко подцепила палочками кусочек осьминога и отправив в рот, стала жевать с кулинарным восторгом на лице. — Палочками есть они до сих пор толком не умеют. Один парень, пытаясь справиться с маленьким осьминожкой, случайно запулил его прямо в декольте соседки, а та решила, что он сам туда запрыгнул — вот визгу-то было!

— И чем закончилась история? — Анна против воли заинтересовалась.

— Девушка оказалась дочерью председателя крупной компании, — Джессика понизила голос до конспиративного. — В итоге они поженились, и теперь этот парень работает на тестя. Говорит, лучшего собеседования в его жизни не было.

— Только в Корее можно получить работу, уронив осьминога в бюстгальтер будущей жены, — философски заметила Сэм, — В Америке за такое можно огрести иск за харассмент.

— За это надо выпить! — решила Джессика, разливая по второй. — В жизни всегда есть место осьминогу!

К третьей бутылке соджу Анна уже храбро подцепляла палочками живых гребешков, даже не вздрагивая. "Если это могут есть корейцы, могу и я", — решила она с той особой логикой, которая приходит после нескольких рюмок.

Джессика рассказывала истории из жизни айдолов, от которых у Анны волосы на затылке становились дыбом.

— Представляете — четырнадцатилетние девочки на диете из колотого льда и листьев салата! Ничего больше. Салатные листья и лёд. Как будто они кролики, а не люди. А менеджер ходит с рулеткой и измеряет объём талии. Лишний сантиметр — и ты вылетаешь, как пробка от шампанского.

— Поэтому ты ушла? — спросила Анна.

— Не только, — Джессика помрачнела. — Знаешь, что самое страшное в K-pop? Не диеты, не изнурительные тренировки. А то, что ты перестаёшь быть собой. Становишься продуктом — как эти морепродукты на прилавке. Свеженькие, блестящие, но... неживые.

— Зато у тебя был контракт с SM Entertainment, — хмыкнула Сэм, но в её голосе не было зависти, только понимание.

— О да! — в голосе Джессики прозвучала горечь, которую не скрыть никакой иронией. — И толпы фанатов, которые отслеживали каждый мой вздох. Однажды я чихнула на камеру, и через час об этом знал весь интернет. Прямо заголовки: "Джессика Чон подхватила простуду или это COVID-19?" И менеджеры, которые диктовали, с кем можно встречаться, а с кем — категорически нельзя. "Встречайтесь с тем парнем из той группы, это будет хорошо для рейтингов". И песни, которые я ненавидела, но должна была исполнять с улыбкой.

Анна задумчиво смотрела на дно своей стопки. Там, казалось, плескались ответы на все вопросы мироздания.

— А Согён... он тоже так думает?

Джессика невесело усмехнулась.

— У него свои счёты с индустрией. Знаете, что ему сказали на последнем прослушивании? «Твой голос слишком индивидуальный для K-pop. Научись петь как все».

— И что он ответил? — затаив дыхание, спросила Анна.

— А что тут ответишь? — Джесс подозвала официантку и заказала ещё соджу, словно ответ требовал дополнительного топлива. — Послал их на четыре корейские стороны. Теперь играет в клубах. Зато поёт то, что хочет.

— И как, счастлив? — Анна старалась, чтобы голос звучал равнодушно.

— Кто ж его разберёт, — Джессика ловко подцепила палочками кусочек осьминога, как будто хотела выиграть время перед ответом. — Он у нас весь такой... самодостаточный. Как кот, который гуляет сам по себе. Но знаешь, когда он действительно улыбается? Когда играет свою музыку. Не ту, что требуют продюсеры, а свою собственную.

— За настоящую музыку! — провозгласила Сэм, поднимая стопку.

— И за настоящих людей, — добавила Джессика.

"Интересно, – подумала Анна, глядя, как соджу переливается в свете ламп, – что значит быть настоящим в мире, где все стремятся к искусственному совершенству?"

Курочки с пивом в этот раз так и не случилось.

* * *

Выйдя из ресторана на ночную улицу, они невольно зажмурились от яркости неоновых огней. Сеул никогда не спал — зазывалы караоке-баров, офисные работники, спешащие на последний поезд метро, продавцы в палатках с уличной едой... Город жил своей безумной, пульсирующей жизнью.

— Куда теперь? — спросила Анна, всё ещё слегка оглушённая выпитым соджу и откровениями Джессики.

— А давайте в норебан! — воскликнула Сэм. Её глаза азартно блестели, как у ребёнка, предвкушающего праздник.

— Что такое норебан? — не поняла Анна.

— Караоке по-корейски, — пояснила Джессика с такой широкой улыбкой, что стало ясно — вечер продолжается. — Поём, пока не охрипнем, а потом лечим горло соджу.

— Боюсь, соджу моё горло уже не вылечит, — усмехнулась Анна, но идея петь странным образом её захватила. Вот так бывает — как будто попадаешь в чужой сценарий и вынужден подчиняться законам другого жанра.

Они ввалились в ближайший норебан — весёлые, слегка подшофе, с той особой лёгкостью, которая возникает, когда просто плывёшь по течению, и всё происходящее кажется правильным и естественным.

Комнатка для караоке оказалась крошечной — диваны, обитые потёртым красным дерматином, микрофоны с облупившейся краской и экран размером чуть больше планшета. На низком столике, словно по мановению волшебной палочки, тут же появились пиво, чипсы из морских водорослей и неизменное соджу — будто мысли о похмелье просто не приходили в голову корейцам, а заодно и примкнувшим к ним европейцам.

Джессика с Сэм наперебой выбирали песни, вспоминая свои былые подвиги в клубах и студиях. Одна хвасталась, как выигрывала конкурсы в ночных заведениях, другая — как подпевала бэк-вокалом на студийных записях. Анна листала толстый каталог с сотнями исполнителей, чьи имена сливались в один сплошной набор гласных и согласных. В это момент она чувствовала себя иностранкой вдвойне.

— Что же спеть? — вздохнула она, отложив каталог, где единственным знакомым именем оказалась Леди Гага, затесавшаяся в раздел зарубежных хитов.

— О, я знаю! — воскликнула Сэм с хитрой улыбкой. — Сейчас будет суперхит.

Она что-то быстро защёлкала на пульте, напоминая фокусника, готовящегося вытащить кролика из шляпы. Анна обомлела, увидев на экране знакомое лицо. Согён Чон смотрел на неё с обложки альбома — насмешливо и немного вызывающе, будто заранее что-то знал.

— Это же... — начала она, чувствуя, как сердце совершает кульбит.

— Ага, — подмигнула Джессика. — Песня, которую братец написал, когда его бросила очередная девица. Говорит, лучшее лекарство от разбитого сердца — орать в микрофон. В нашей семье вообще все проблемы лечат громкими звуками. Когда мама злится, она включает какой-нибудь бытовой прибор на максимальные обороты и стоит рядом, скрестив руки.

И они запели. Вернее, кричали, не попадая в ноты и перевирая корейские слова. Анна не знала, о чём песня, но каждой клеточкой чувствовала её надрыв, боль, отчаяние и злость. "Вот она, мужская обида, записанная на трёх аккордах", — подумала Анна, вглядываясь в его лицо на экране.

Равнодушные глаза, горькая линия рта... И как сквозь этот холод прорывается обжигающая страсть — в каждой строчке, в каждой ноте. Где-то внутри шевельнулась непрошеная мысль: "А каково целовать эти губы?"

Тут Анна мысленно дала себе подзатыльник. "Соберись, тряпка, расквасилась тут, нашла о чём думать. Он же тебя едва замечает".

Песня кончилась, оставив после себя звенящую пустоту, как бывает после грозы. На несколько секунд в комнате повисла тишина.

— Ого, — сказала Сэм, — даже не знала, что он так умеет.

— Он много чего умеет, — задумчиво проронила Джессика, и в её голосе прозвучала непривычная серьёзность. — Только не всегда показывает. У него с детства была привычка — делать вид, что ничего не умеет, а потом внезапно выдать такое, что все рты пооткрывают.

— Мне кажется, он очень одинокий, — вдруг сказала Анна. И тут же устыдилась своих слов, потому что Сэм с Джессикой уставились на неё с таким удивлением, будто она вдруг заговорила по-корейски без акцента.

Это называется: «ляпнуть не подумав».

— Ну, в смысле... Песня такая... Не знаю. Забудьте.

Анна чувствовала, как щёки заливает краска. "Что за привычка — краснеть в самый неподходящий момент, как дура, честное слово".

— Нет-нет, продолжай! — Джессика смотрела на неё в упор своими раскосыми глазами. — Ты очень точно его поняла. Даже я, его сестра, порой не могу разобраться, что у него внутри. А ты...

Она не договорила, лишь покачала головой и отпила кофе. Как будто мало было – от этих её слов Анне стало особенно неловко. Будто случайно подсмотрела что-то очень личное, не предназначенное для чужих глаз. Она даже разозлилась на себя: "Делать мне нечего, как переживать за какого-то надменного музыканта. Своих проблем выше крыши".

— Погнали дальше! — разрядила обстановку Сэм и ткнула в кнопку новой песни.

Они так напелись и наплясались, что к концу вечера охрипли все трое. Вывалились из норебана далеко за полночь, обнявшись, как старые подруги, хотя ещё утром были почти незнакомы.

— Ну что, по домам? — зевнула Сэм, пытаясь поймать такси — на метро уже не успевали.

Анна замялась. Очень не хотелось возвращаться в пустую квартиру и тупо пялиться в потолок, прокручивая в голове весь этот сумасшедший вечер. Особенно не хотелось думать о Согёне и его песне.

Джессика бросила на неё быстрый взгляд и решительно сказала:

— Давай ко мне! Родители отдыхают на Чеджудо, так что места всем хватит. Продолжим девичник дома.

Анна с облегчением выдохнула. Кажется, новая подруга понимала её без слов. Удивительно, как быстро они успели сблизиться — будто знали друг друга целую вечность.

На улицах начинало светать, когда такси притормозило у аккуратного двухэтажного дома в Каннамгу (свою машину Джесс бросила возле норебана). Район явно был не из дешёвых — ухоженные газоны, припаркованные внедорожники, модные кафе на первых этажах. "Интересно, — подумала Анна, — если я всё-таки стану моделью, как уверяет Минхо, то смогу ли когда-нибудь позволить себе купить здесь... парковочное место?"

— Видала? — шутливо обратилась Сэм к Анне. — Сколько получают современные преподаватели литературы! — Она сделала драматическую паузу. — Да шучу, шучу — Джесс у нас была звездой, могла себе позволить!

— Это лишь частично моя заслуга, — вздохнула Джессика. — Согён добавил денег, когда первый раз попал в топ чарта Melon. Сказал, теперь его семья должна жить соответственно статусу.

Сэм покачала головой.

— Вот это я понимаю — сыновний долг в корейском стиле. Хотя, учитывая характер твоего брата, не удивлюсь, если он это сделал, просто чтобы позлить ваших предков.

Джессика рассмеялась и полезла в сумку за ключами.

— Ты его насквозь видишь. Родители были в шоке — мол, музыкой на жизнь не заработаешь, иди в Samsung служить, позорище семьи... Корейские родители вообще обожают эту фразу — "позор семьи". А он им — бац! — и элитная квартира в подарок. Изящно, ничего не скажешь.

— Прямо как Минхо со своими родителями, — заметила Сэм. — Они тоже музеем современного искусства не впечатлились. Хотели, чтобы сын стал почтенным офисным клерком. А он теперь фотографирует голых моделей и получает за это миллионы.

Услышав имя Минхо, Анна вздрогнула. С тех пор, как завертелась эта круговерть с живыми осьминогами и разговорами по душам, она и думать забыла о своём временном соседе. Интересно, он уже вернулся из Парижа? И как там поживает невестка председателя Samsung со своими фотосессиями?

Додумать эту мысль она не успела — Джессика наконец справилась с замком, и они ввалились в просторную прихожую, выложенную мрамором. "Как в метро "Белорусская", — мелькнуло у Анны. — Только чище и без бабушек с пирожками".

Разулись, аккуратно поставив обувь на специальную полку — святая корейская традиция. Даже пьяные корейцы, умудряются расставить туфли ровно, прежде чем отключиться у порога.

Прошлёпали босиком на кухню, щурясь от яркого света. Огромная кухня-гостиная сияла хромом и стеклом, как в рекламе дорогой бытовой техники.

— Кофе будем? — деловито осведомилась Джессика, возясь с навороченной кофемашиной, которая выглядела как пульт управления космическим кораблём.

— Давай, — кивнула Сэм. — Только покрепче. После такого вечера мне нужно что-то посильнее соджу. Может, даже чашек пять.

Анна плюхнулась на диван в гостиной и с наслаждением вытянула гудящие ноги. Перед глазами всё ещё плыли неоновые вывески, лица посетителей норебана, тарелки с морскими гадами... и Согён. Его глаза, смотрящие с экрана. "Да что же такое, — раздражённо подумала она, — почему он никак не идет из головы? Человек практически незнаком, а уже занимает столько места в мыслях. А что дальше — стихи писать и целовать подушку?"

На журнальном столике что-то блеснуло, привлекая внимание. Анна наклонилась ближе и обмерла. Там, среди стопок книг и пультов, лежал его айфон. Она узнала царапину на чехле — в ту их первую встречу после концерта он случайно задел телефоном микрофонную стойку.

Сердце бухнуло и провалилось куда-то глубоко. Здесь? Сейчас? Выходит, он может вот-вот вернуться домой? "Чёрт, и почему от этой мысли так странно щемит внутри? — подумала Анна. — Как будто мне пятнадцать, и я впервые иду на свидание».

— Эй, ты чего? — окликнула её Джессика, протягивая кружку с дымящимся кофе. — Зависла, как комп?

Анна вздрогнула и неловко улыбнулась:

— Да так, задумалась... — Она сделала глоток кофе и решила всё-таки спросить, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично: — Слушай, а Согён... он сейчас тоже тут живёт? Ну, с вами?

Сэм с Джессикой обменялись понимающими взглядами. Анна почувствовала, что щёки опять заливает предательский румянец.

— Нет, что ты, — успокоила её Джессика. — У него своя маленькая квартирка в Каннаме. Родители очень настаивали, чтобы жил с ними, но наш гордый принц и слышать ничего не желал. Мол, творческая личность, нужно личное пространство и всё такое. — Она фыркнула. — На самом деле просто хотел водить домой девиц.

"А девушек у него, наверное, хоть отбавляй", — подумала Анна с неожиданной горечью.

— А телефон тогда почему здесь? — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. "Вот дура, — обругала она себя, — ещё бы спросила, часто ли водит девиц".

Сэм фыркнула в кружку.

— Ага, интересно ей, видите ли. Подруга, если хочешь что-то узнать — спрашивай прямо. Хотя я и так вижу, что у тебя на уме. — Она подмигнула с видом заговорщицы.

Анна закатила глаза, всем своим видом изображая оскорблённую невинность:

— И ничего мне не интересно! Просто странно, зачем оставлять телефон...

— Их у него не один. Какой-то из них он вечно теряет, — отмахнулась Джессика. — Однажды оставил телефон в холодильнике — решил сделать сэндвич и положил его на полку вместе с сыром.

— Творческие люди, — глубокомысленно протянула Сэм, тоном энтомолога, изучающего редкий вид насекомых. — Чего с них взять?

В этот момент входная дверь хлопнула, заставив всех троих подпрыгнуть. По прихожей застучали быстрые шаги, и в гостиной возник взъерошенный Согён.

— Нуна, ты не встречала мой... — начал он и осёкся, увидев Анну.

Повисла звенящая пауза. Они смотрели друг на друга, не отрываясь, будто все остальные вдруг перестали существовать. У Анны бешено колотилось сердце, во рту пересохло, а в голове blank — полный и абсолютный.

— Привет, — наконец выдавила она, радуясь, что хотя бы это слово не забыла.

— Привет, — как-то растерянно отозвался он. Перевёл взгляд на сестру: — А чего это вы тут делаете?

"И тебе доброе утро", — подумала Анна, вдруг ощущая странное облегчение. Этот утренний, немного помятый Согён был куда более настоящим, чем тот загадочный образ, который рисовался в её воображении. Это просто парень, заскочивший за своим телефоном. Ничего сверхъестественного. И слава богу!

— Дружескую вечеринку делаем! — бодро сообщила Джессика тоном гостеприимной хозяйки. — Как раз собирались тебе звонить, предложить присоединиться. Вон, кстати, твой айфон на столе. Мы его уже битый час охраняем от похитителей.

Согён молча смерил сестру испепеляющим взглядом — от такого, наверное, должны увядать цветы, но Джессика, похоже, имела врожденный иммунитет, и улыбка на её лице продолжала цвести. Телефон он всё-таки взял. Покрутил в руках, словно впервые видел это странное устройство и сунул в карман.

Анна краем глаза заметила, как Сэм подталкивает Джессику локтем — тот универсальный женский жест, который может означать одновременно: "Давай, действуй!" и "Нет, только не это!"

— Ну что, братишка, выпьешь с нами кофе? — невинно поинтересовалась Джессика с интонацией паука, приглашающего муху на чай. — Мы тут как раз о музыке разговаривали. Хотели твоё экспертное мнение спросить. У нас тут, знаешь ли, международный консилиум по твоему творчеству собрался.

Анна готова была провалиться сквозь землю. "Ну конечно, — думала она, — Джессика не могла пройти мимо случая поддеть брата. Старшие сёстры — они такие. Во всех странах одинаковые". Теперь Согён окончательно решит, что она озабоченная фанатка, которая бегает за ним по пятам и пытается втереться в доверие к родственникам.

Согён бросил быстрый взгляд на Анну — настороженный, выжидающий, как у зверя, которого загнали в угол, и он не может решить: бежать или нападать. Кажется, он и сам не знал, как реагировать на эту внезапную встречу. Открыл рот, как будто хотел согласиться, но в последний момент передумал.

— Спасибо, нуна, как-нибудь в другой раз, — бросил он сухо, как песок рассыпал. — Я вообще-то поработать сюда зашёл. Надо кое-что в студии доделать.

"Боже, у него даже домашняя студия есть, — подумала Анна. — Чертов сноб!"

Он ушёл, на прощание мелодраматически хлопнув дверью.

В гостиной снова воцарилось молчание — такое звенящее, что в него можно было разливать напитки и подавать с мятой и льдом.

— Ах, уж эта творческая семейка! — усмехнулась Саманта, первой нарушив тишину.

— Не обращайте внимания, – махнула рукой Джесс, – он всегда такой, когда работает над новым «шедевром». То пропадает, то заявляется среди ночи и спрашивает о каких-нибудь глупостях. Как будто от этого зависит судьба нации.

Сэм прыснула в кулак, как школьница на уроке:

— Да уж, с этими музыкальными гениями не соскучишься. У меня был один бойфренд-гитарист — так он как-то "творил" двое суток подряд, а потом выяснилось, что всё это время просто спал с инструментом в обнимку. Сказал, так лучше слышно музу. Представляете? Изменял мне с гитарой.

Девушки дружно расхохотались. Анна тоже похихикала за компанию, хотя внутри всё ещё царил полный раздрай.

Ей казалось, Джессика с Сэм всё поняли по её лицу и теперь откровенно веселятся. "А может, и не поняли ничего, может, это просто дурацкая привычка видеть подтекст там, где его нет".

— Ладно, подруги, — решительно сказала Саманта, допивая кофе, — предлагаю разбежаться по норкам. А то устроили тут пижамную вечеринку, а у меня завтра первая пара в универе.

— Ой, ой! — поддела её Джессика. — Какие мы правильные. Шок и трепет в Каннаме. А я бы еще посидела. А ты Анн?

Анна поймала себя на мысли, что могла бы болтать с ними до утра — странное чувство для человека, который всего день назад их даже не знал. Так бывает только в детстве, когда дружбы заводятся за пять минут в песочнице, или в Корее, где каждый иностранец — уже почти родственник.

— Я бы с удовольствием, но у меня глаза слипаются, — призналась она, подавив зевок.

— Слабачка, — фыркнула Джессика. — Как же ты собираешься стать звездой? Айдолы в Корее почти не спят. Считается, что сон крадёт время у фанатов.

– Фу-ты, ну-ты, – скривилась Сэм, – Куда нам убогим до тебя, настоящей звезды К-поп!

— Бывшей звезды, — поправила Джессика, выразительно подняв бровь. — Я теперь приличная девочка. И скромная преподавательница литературы. Такая скромная, аж сама себя стесняюсь. Даже на мужчин не смотрю… если неинтересные.

Сэм закатила глаза с видом человека, который слышит эту историю в сотый раз.

— Ну да, ну да, — покивала она. — А квартирка в Каннаме и новенькая KIA Stinger — это так, на зарплату учителя прикупила? В перерывах между походами в дешёвый супермаркет и подсчётом оставшихся вон до зарплаты?

— Между прочим, — парировала Джессика, выпрямляясь с королевским достоинством, — я целых три года была лицом KIA. Вот и получила служебную машинку. Надо же как-то поддерживать имидж бренда. — Она подмигнула Анне. — Что за реклама, если её лицо ездит на метро, как простой смертный? Никакого маркетингового эффекта. Представь: сидишь ты в вагоне, а напротив — улыбающееся лицо с билборда. Вся магия тут же рассеивается, как туман.

Анна слушала их шутливую перепалку и думала, что с такими друзьями ей точно не грозит хандра. Они были как ледокол, разбивающий льды меланхолии.

* * *

Спустя полчаса оранжевый Hyundai Sonata с таксишным огоньком на крыше подрулил к дому Минхо. Анна поблагодарила и расплатилась с водителем. По-английски он не понимал ни слова, как большинство корейских таксистов, — словно это было обязательным условием при приёме на работу. Слава богу, Саманта перед тем как выйти, догадалась объяснить ему дорогу.

Стоя в лифте, Анна вертела в руках ключи и пыталась унять сердцебиение, которое, казалось, можно было услышать даже сквозь пальто. Образ Согёна, взъерошенного и растерянного, так и стоял перед глазами, как навязчивый рекламный баннер. И почему при виде него всегда так странно ёкает внутри? Кажется, пора признаться себе — Сэм с Джессикой всё поняли верно. Она увлеклась этим заносчивым корейцем. Увлеклась позорно, как школьница, — смесь трепета, любопытства и раздражения, которые обычно называют влюблённостью.

"Ай-я-яй, Анна Сергеевна, — мрачно сказала она своему отражению в зеркальной стенке лифта. — Приехала становиться звездой дорам, а у самой из-за смазливого мальчика фляга свистит. Где твоя хвалёная целеустремлённость?

Двери лифта открылись, и Анна, всё ещё погружённая в невесёлые мысли, вышла на площадку. Рассеянно провернула ключ в замке, включила свет в прихожей. В квартире было тихо и пусто — похоже, Минхо всё ещё не вернулся из своей французской командировки с невесткой Samsung.

Когда снимала плащ, из кармана выпал конверт. Самый обычный белый конверт без надписей, каких тысячи на почте. Вот только Анна не помнила, чтобы что-то клала в карман.

Она осторожно подняла его с пола, как опасный артефакт. Повертела, разглядывая со всех сторон — ни адреса, ни имени, ни марок. Что за странности? Кому пришло в голову оставлять ей послания, как в шпионском детективе?

Руки слегка дрожали, когда она доставала сложенный вдвое лист бумаги. Развернула — и обомлела.

"Приходи завтра на репетицию. В то же время, в том же клубе. Нам нужен свежий взгляд. С."

Внизу был нарисован схематичный череп с клавишами вместо зубов — видно, личный знак Согёна Чона. Логотип его музыкального протеста. "Славненько, — подумала Анна, — а я считала черепушки уделом металлистов. Оказывается, и К-попперы не брезгуют".

Анна перечитала короткое послание раз пять, пока не убедилась, что это не галлюцинации на почве выпитого. "Он действительно приглашает меня на репетицию? После всего, что я наговорила о его песнях? Да он либо мазохист, либо..."

– Либо ты ему тоже небезразлична, — ехидно сообщил внутренний голос.

— Заткнись, — пробормотала Анна вслух, ощущая, как знакомый жар заливает шею и щёки. — Но, черт возьми, приятно… – и тут же. – Никуда я не пойду, делать мне больше нечего, как шляться по репетициям!

Засыпая этой ночью, Анна зачем-то положила записку под подушку.

"Ладно схожу, — решила она, проваливаясь в сон. — Но исключительно ради музыки. И ни капельки не потому, что хочу увидеть его снова. Ни капельки".

Внутренний голос на это только ехидно хихикнул, но промолчал. Ночь — не лучшее время для споров с собой.