Каникулы Васи Печкина

Глава 1

Вася проснулся от мерного перестука колес. Поезд шел ровно и спокойно, чуть покачиваясь на стыках рельсов, словно кто-то огромный и невидимый осторожно нес его сквозь утренний июнь на своей широкой ладони. Этот звук сопровождал его уже вторые сутки и за время дороги стал таким привычным, что Вася почти перестал его замечать. Но стоило проснуться, как перестук снова возник где-то рядом, заполняя собой весь вагон, смешиваясь с негромким поскрипыванием дерева, далекими голосами за дверью и едва слышным шипением пара за окном.

Несколько секунд он лежал неподвижно, перед его глазами был небольшой столик под окном, покрытый потертой дорожной скатертью. На нем стоял пустой стакан в тяжелом металлическом подстаканнике, рядом лежала вчерашняя газета, сложенная вчетверо, и недочитанная братом книга. Сквозь занавески в купе пробивался яркий солнечный свет. Он ложился на столешницу золотистыми полосами, скользил по полированным деревянным стенкам и добирался до противоположной полки, где, отвернувшись к стене и подложив руку под голову, все еще спал Коля.

В купе было тепло и удивительно уютно. Пахло нагретым деревом, дорожной пылью, свежим бельем и угольным дымом, который время от времени затягивало через приоткрытую форточку. Верхние сетки для багажа были забиты чемоданами и свертками. На крючке у двери висел отцовский пиджак. Где-то в глубине вагона звякнул стакан, кто-то негромко засмеялся, потом хлопнула дверь и послышались торопливые шаги.

— Граждане пассажиры! Через полчаса Озерск! Приготовьтесь к выходу!

Голос проводницы прозвучал так неожиданно громко, что Вася мгновенно сел на полке.

Сон как рукой сняло, он приподнялся на локтях и посмотрел в окно. За стеклом тянулось залитое солнцем утро. Мимо проносились зеленые перелески, небольшие деревни с соломенными крышами, редкие телеграфные столбы и поля, над которыми еще лежала легкая белесая дымка. Где-то далеко у самого горизонта блестела вода.

Вася счастливо улыбнулся, он ждал этого дня, казалось бы, целую вечность. Хотя на самом деле все началось весной.

Тогда отец за ужином торжественно сообщил, что если Вася окончит седьмой класс на одни пятерки, то летом они поедут к дяде Кириллу. Во дворе их московской квартиры еще лежал прошлогодний снег, а ожидание солнечного лета будто заполнило комнату.

Идея поехать в гости к дяде Кириллу стала для него мечтой, ведь обещала поездку не просто куда-нибудь на дачу к знакомым, не в скучный дом отдыха, где взрослые целыми днями играют в домино и говорят о всяких болячках, а далеко-далеко, в Западную Белоруссию, в настоящий приграничный городок Озерск, где служил его дядя.

Там были леса и озера, военные городки и полигоны. А еще, если верить прежним дядиным письмам, рыба такая, что ее можно было ловить хоть голыми руками. И еще там была Ирка...

С того самого вечера Вася и начал ждать лета, считая дни и зарабатывая свои пятерки. Ждать оказалось легче, а вот закончить год на отлично было намного сложнее, чем он сперва думал.

Особенно трудно пришлось с русским языком и геометрией. Лариса Ивановна, учительница русского, относилась к Васе с той подозрительной строгостью, с какой, по его мнению, взрослые обычно относились к людям, не желавшим заранее признавать их авторитет.

Васе иногда казалось, что все, что Лариса Ивановна могла простить другому ученику, она непременно замечала у него. Замечания он получал и за быстрый, порой неопрятный почерк, и за слишком вольное сочинение, и даже за неудачно подобранное слово.

Геометричка, Анна Матвеевна, тоже его недолюбливала, хотя Вася считал, что тут виновата не геометрия, а справедливость. Если задача решалась другим способом, более легким, чем в учебнике, он не понимал, почему надо делать вид, будто другого способа нет. А если доказательство казалось ему неубедительным, он так и говорил.

За это его часто оставляли после уроков, а классная руководительница Ольга Степановна постоянно напоминала ему о необходимости проявлять дисциплину, быть более уважительным и даже будучи правым не ставить взрослого человека в неловкое положение перед всем классом.

Вася каждый раз честно отвечал, что задает вопросы потому, что иначе не понимает, и что ему необходимо самому убедиться в логичности того или иного решения. От этого взрослые почему-то сердились еще больше.

Зато ребята в классе его уважали. Не так, как уважали заводилу или первого драчуна, а иначе — молча, без лишних слов. Вася не был самым сильным, не был самым веселым и уж точно не был самым разговорчивым. Зато все знали, что если он сказал — значит, сто раз взвесил, если пообещал — значит, сделает, а если решил, что прав, то отступить его не заставят ни двойка, ни насмешка, ни разбитый нос.

В прошлом году он пять раз дрался во дворе с Витькой Фоминым, местным задирой, который был шире его в плечах и на голову выше. Все пять раз Вася проиграл, причем два раза так, что домой пришлось возвращаться, дождавшись, пока мама уйдет по делам, чтобы не сразу увидела ссадины.

Но через несколько дней он снова подходил к Витьке и спокойно говорил:

— Давай еще.

На шестой раз Витька, подумав, предложил засчитать ничью. И не абы как. Плюнул на ладонь и протянул руку для рукопожатия. А ведь всякому известно, что такое рукопожатие стоит куда больше любой бумажки с печатью.

С тех пор они не стали друзьями, но Витька Васю больше не трогал, а одноклассники стали уважать его еще сильнее.

Но сейчас это уже не имело никакого значения. Главное, что он наконец был здесь, в поезде, и до Озерска оставалось всего полчаса. Впереди его ждали походы в лес и на речку, рыбалка и купания. Вася был уверен, что это лето станет самым лучшим в его жизни. Почему-то он просто знал это.

Поезд шел уже вторые сутки. Вася решил для себя, что больше всего он похож на огромный сухопутный корабль, который день и ночь плывет через зеленое море лесов. Иногда это море расступалось, открывая поля, деревни и маленькие станции с красными кирпичными водокачками. Потом леса снова смыкались за окнами вагона, и казалось, будто никакого другого мира за ними нет.

За время дороги он увидел десятки полустанков и станций. Почти на каждой был буфет, где отец покупал пирожки, булочки или если повезет, газированную воду с сиропом. Названия городов и станций Вася старательно записывал в небольшой блокнот. Иногда он представлял себя Куком, открывающим новые земли, иногда Амундсеном, пробивающимся через льды, а иногда самим Чкаловым, летящим над бескрайней страной туда, где еще никто не бывал.

В первые сутки он почти не спал. Слишком уж интересно было смотреть в окно. Утром проводница объявляла очередную станцию, днем коридор наполнялся разговорами, запахами еды и табачного дыма, а ночью вагон затихал и только мягко покачивался на рельсах, словно большая колыбель. За стеклом проплывали темные верхушки деревьев, а над ними медленно двигались звезды.

Вася перевел взгляд на брата. Коля ещё спал, отвернувшись к стенке и по старой привычке положив подушку на голову. Вася всегда завидовал этой способности брата. Тот умел спать везде — и на парте в школе, и в автобусе, и в поезде, и на скамейке, и за столом над книгой. Он мог вздремнуть, даже стоя в очереди за хлебом, если та двигалась слишком медленно.

Если бы Васю спросили, каким должен быть настоящий человек, он бы, не задумываясь, показал на Колю.

Коля учился на втором курсе Первого Московского медицинского института, носил студенческую фуражку так, будто она была не просто фуражкой, а знаком принадлежности к какой-то особой взрослой породе людей, умел подтягиваться больше всех во дворе, знал немецкий и латынь, легко знакомился с незнакомыми людьми и всегда говорил так, что рядом с ним даже скучные вещи становились интересными.

Отец иногда, глядя на Колю, улыбался и говорил, что вот за такими и стоит будущее — умный, крепкий, веселый, без барской гнили, без нытья, настоящий человек социализма. Вася не вполне понимал, что такое барская гниль, но с тем, что Коля настоящий, был совершенно согласен.

Отца его, Михаила Ивановича Печкина в купе не было. Он, как обычно, ушёл с утра в тамбур курить и читать свежую газету, купленную на какой-то большой станции, где поезд стоял дольше обычного. Отец вообще любил читать газеты именно утром, ещё до завтрака.

Вася всю жизнь видел эту картину. Отец сидит с развернутой газетой, за которой почти не видно лица. Только очки на носу да макушка с уже редеющими волосами. И лишь когда он переворачивал страницу, на мгновение показывалось его чисто выбритое лицо и аккуратно зачесанные назад влажные волосы.

Сам Вася газеты читал редко. Иногда спортивные заметки, особенно если там писали о футболе и о ЦДКА, за который он болел с таким упорством, будто сам числился в команде запасным нападающим. Иногда рассматривал карикатуры или смешные рисунки, если попадался «Крокодил». Но длинные статьи про международное положение, передовицы и сообщения ТАСС казались ему скучными, одинаковыми и написанными таким языком, каким в жизни никто не разговаривал.

Вася был больше по приключенческим романам. Там люди пересекали океаны, пробирались через джунгли, искали сокровища и открывали неизвестные земли. Вася давно перечитал всего Жюля Верна, какого только мог достать, несколько раз возвращался к «Последнему из могикан», зачитывался книгами о Нансене и Папанине, полярных экспедициях и покорении Севера. И до сих пор не мог решить, кем хотел бы стать больше — капитаном дальнего плавания, полярным исследователем или летчиком.

Размышления Васи прервал вошедший в купе отец. От него пахнуло табаком и одеколоном. В руке у него была, конечно же, сложенная газета.

Отец бросил её на свою нижнюю полку, снял очки, протёр их, а затем посмотрел сперва на Васю, потом на спящего Колю.

— А ну марш мыться, — делано строго бросил он Васе.

Вася лихо спрыгнул со своей полки, а отец уже повернулся к Коле.

— Вставай, соня, — мягко сказал он, похлопав старшего сына по спине. — Скоро сходить.

Коля что-то невнятно пробурчал, не открывая глаз, и повернулся на другой бок.

— Студент, — сказал отец без злости. — Комсомолец, между прочим.

— Комсомольцы тоже люди. Спать, как и все, любят, — пробормотал Коля в подушку.

Вася прыснул, но отец только покачал головой.

— Скоро наша станция. Поднимайся.

Услышав про станцию, Вася уже не мог сидеть спокойно. Он схватил полотенце, сунул ноги в сандалии и выскочил в коридор.

Вагон жил предстанционной жизнью. Вокруг суетились люди, которым, как и им, предстояло скоро выходить. Кто-то собирал вещи, кто-то заглядывал под полки, кто-то в который раз уточнял у проводницы, не Озерск ли это будет. Родители ругались с детьми, которые именно сейчас умудрялись потерять то носок, то деревянную лошадку, то какую-нибудь чрезвычайно важную бумажку.

В проходе было тесно. Полные женщины в дорожных платьях, военный с планшетом через плечо, старик с узлом, две девочки с одинаковыми косами — все двигались, сталкивались локтями, извинялись или не извинялись, и всё это казалось Васе частью большого дорожного праздника.

В тамбуре было прохладнее. Из щелей тянуло сырым воздухом, пахло железом, дымом и смазанными сцепками. Вася плеснул себе в лицо водой из маленького умывальника, стараясь не забрызгать рубашку, пригладил волосы мокрыми ладонями и долго пытался рассмотреть себя в мутном зеркальце. Он хотел выглядеть не мальчишкой, которого привезли на каникулы, а человеком, окончившим семь классов с отличием, почти взрослым и имеющим право строить собственные планы на жизнь, а планы у него действительно были.

Последние месяцы Вася всё чаще думал, что после школы пойдёт не в мединститут, как Коля, и не в связь, как отец, а в мореходное училище. Эта мысль появилась после прочитанных книг о моряках, штормах, дальних походах, ледоколах и Северном морском пути, а потом укрепилась настолько, что стала почти решением. Ему нравились слова «капитан», «курс», «вахта», «штормовое предупреждение». Нравилось представлять, как он стоит на мостике большого судна, смотрит в бинокль на серую линию горизонта и отдаёт короткие распоряжения, которые все немедленно исполняют. Правда, отец пока говорил, что сперва надо окончить десятилетку, а потом уже решать, куда идти. Но Вася считал, что взрослые часто говорят «потом» только потому, что не хотят говорить «да» сразу.

Когда он вышел из тамбура, у двери уже стоял сонный Коля с полотенцем на плече.

— Ну ты там что, брился? — проворчал он, зевая.

— Умывался.

— За это время можно было операцию сделать.

— Вот ты и делай.

— Ага, все непременно, — сказал Коля и, протиснувшись мимо, исчез в тамбуре.

Вася вернулся в купе. Отец уже убирал в портфель газету, бритвенный прибор и дорожную книжку с расписанием. На лице у него было спокойное выражение человека, который всё предусмотрел заранее - билеты, документы, маршрут, деньги в бумажнике и даже запасную пару очков в футляре.

Он работал главным инженером в одном из учреждений Наркомата связи, часто задерживался вечерами, приносил домой чертежи, схемы и толстые папки с расчетами. За ужином отец любил рассказывать о линиях связи и телефонных узлах так увлеченно, будто речь шла не о проводах и аппаратуре, а о живом существе, раскинувшемся на всю страну. Вася понимал далеко не всё, но знал главное — отец занимался важным делом.

Скоро по вагону снова прошла проводница, уже более решительная и строгая, чем утром.

— Граждане пассажиры, сдаём бельё! Озёрск через десять минут! Приготовьте билеты и вещи, на выходе не задерживаемся!

Коля вернулся посвежевший, но всё ещё помятый, и без лишних слов принялся помогать отцу. Вася подал ремень, придержал чемодан, сунул в боковой карман портфеля свёрнутый номер «Правды» и вдруг почувствовал, как у него внутри всё радостно сжалось – подъезжаем.

Поезд начал заметно сбавлять ход. За окном сначала потянулись какие-то склады, штабеля бревен, пакгаузы и редкие домики с палисадниками. Потом появились запасные пути. На одном стояли товарные вагоны, на другом темнел состав с платформами, заставленными армейскими грузовиками под брезентом.

Возле платформы несколько красноармейцев курили, сидя на корточках у колес. Неподалеку командир в фуражке что-то записывал в блокнот, положив его на планшет. Вася с интересом разглядывал военных. Настоящий гарнизонный городок! Вот ребята во дворе обзавидуются.

Отец Васи тоже задержался у окна чуть дольше. Он не сказал ничего, только посмотрел на грузовики, потом перевёл взгляд на станционное здание, на семафор, на группу пограничников у дальнего края перрона и поправил очки. Вася заметил это краем глаза, но значения не придал. Отец всегда всё замечал. Такая уж у него была работа.

Наконец появилась и станция.

Над перроном стояло ясное летнее утро. Солнце поднялось еще невысоко, и его лучи ложились на рельсы длинными золотистыми полосами. Небольшое двухэтажное здание вокзала было выкрашено в теплый желтый цвет. Над входом виднелась красная звезда, а под ней большая вывеска: «ОЗЕРСК».

За вокзалом поднимались верхушки сосен, неподвижные в утреннем воздухе. Между деревьями мелькали крыши домов, а дальше белела дорога, уходившая в густую зелень.

Васе вдруг показалось, что каникулы начались по-настоящему именно сейчас, не тогда, когда он получил свидетельство об окончании неполной средней школы. Не тогда, когда они с Колей и отцом сели в поезд на Белорусском вокзале. Не ночью, когда вагон качался в темноте и колёса пели своё железное «едем, едем, едем». А именно теперь, когда поезд, вздохнув тормозами, медленно вползал на незнакомую станцию, где их ждал дядя Кирилл, леса, озёра, рыбалка, этот городок и целое лето, которое казалось таким длинным, что ему не могло быть конца.

Поезд дернулся в последний раз и остановился.

Сразу стало непривычно тихо. Только впереди тяжело пыхтел паровоз, выпуская в ясное утреннее небо клубы белесого пара, да вдоль состава забегали проводники, выкрикивая:

— Озерск! Озерск! Стоянка пять минут!

Пассажиры потянулись к выходам. На перроне сновали носильщики, перекликались железнодорожники, гремели багажные тележки. Сквозь раскрытую дверь вагона врывался запах нагретых солнцем досок, угольного дыма и пара.

Отец первым спустился на перрон, затем принял чемодан из рук Коли. Вася, не желая отставать от взрослых, подхватил свой небольшой чемоданчик и ловко спрыгнул следом.

Он едва успел оглядеться, как от здания вокзала к ним быстрым шагом направился высокий военный в полевой форме.

Вася сразу узнал дядю Кирилла.

— Ну наконец-то! — еще издали раздался его голос.

Раньше Вася не обращал внимания, насколько похожи его отец и дядя Кирилл лицом и насколько отличаются во всем остальном, словно один человек прожил две совершенно разные жизни.

У обоих были одинаковые темные глаза, одинаковая линия бровей и одинаковый упрямый подбородок. Но отец носил очки, был уже в плечах, немного полнее, начал лысеть и двигался с неторопливой осторожностью человека, привыкшего к кабинетам, чертежам и длинным разговорам по делу.

Дядя Кирилл же казался сделанным из другого материала — крепкого, сухого, военного. Подтянутый, широкоплечий, с туго застегнутой гимнастеркой, ремнем, портупеей и двумя шпалами майора в петлицах, он шел легко и быстро, будто не подходил к поезду, а маршировал по перрону.

Подойдя, дядя Кирилл без лишних слов сграбастал отца в объятия.

— Ну здравствуй, Мишаня!

— И тебе не болеть, Кирюха!

Они крепко обнялись и несколько секунд молча хлопали друг друга по плечам.

Вася смотрел на них и вдруг понял, что взрослые тоже могут скучать друг по другу так же сильно, как дети. Просто почему-то делают вид, будто показывать это не совсем прилично.

Потом дядя Кирилл повернулся к Коле.

— Ну что, будущий доктор?

Коля улыбнулся и протянул руку уже совсем по-взрослому.

— Здравствуйте, дядя Кирилл.

— Ишь ты, какой серьезный стал.

Рукопожатие получилось таким крепким, что Коля даже слегка поморщился, хотя тут же постарался сделать вид, будто ничего не произошло.

— Учеба как?

— Нормально.

— Валят?

— Не дождутся, — ответил Коля. — Все пятерки.

Дядя Кирилл громко рассмеялся.

— Вот это разговор! Сразу видно — Печкин.

Наконец очередь дошла до Васи.

— А это кто тут у нас? — удивился дядя Кирилл, подходя к нему.

Потом повернулся к брату.

— Миш, вы, кажется, Васю в Москве забыли. К вам тут какой-то незнакомый молодой человек прибился.

— Да ладно, дядя Кирилл! — не выдержал Вася, смущенно протягивая руку.

— Ладно так ладно, — согласился дядя Кирилл.

Одним движением он забрал у племянника чемоданчик, поставил рядом с большим отцовским чемоданом, а потом подхватил Васю за плечи, крепко обнял и поцеловал сначала в одну щеку, потом в другую.

— Как же я рад тебя видеть, Василий Михайлович, — сказал он, чуть отстраняясь и внимательно разглядывая племянника. — Вырос. Совсем взрослым стал.

Вася почувствовал, что краснеет, и от этого сразу разозлился на самого себя. Коля, конечно, все заметил и усмехнулся, но ничего не сказал.

Дядя наклонился к нему ближе и заговорщически понизил голос:

— А Ирка тебя уже заждалась. Каждый день спрашивает, когда же наконец приедет Василий Михайлович из Москвы.

Глава 2

От станции они пошли немного в сторону, где под тенью старых лип стояла темно-зеленая эмка с пыльными крыльями и круглым запасным колесом на задке. Возле машины, лениво покуривая папиросу и опершись локтем о капот, стоял красноармеец лет тридцати, широколицый, рыжеватый, с выгоревшими усами и скучающими серыми глазами.

Васе он сразу напомнил соседского кота Рыжика, тот тоже был рыжим, ленивым и настолько высокомерным, будто делал огромное одолжение всему двору одним фактом своего существования.

— Это Степан, — сказал дядя Кирилл. — Главнейший человек в гарнизоне. Всё знает, всё умеет, но ничего не делает.

Степан так растерялся от подобного представления, что едва не выронил папиросу. Он поспешно выпрямился, бросил окурок под каблук, поправил гимнастерку и лихо козырнул сначала отцу, потом Коле и, к немалому удивлению Васи, ему самому.

— Эх, Степан, — усмехнулся дядя Кирилл. — Ты бы еще собаке честь отдал.

От такого сравнения прыснул Коля, а Вася обиженно засопел. Только приехал, а его уже с собакой сравнили.

Степан подскочил к чемоданам и принялся ловко укладывать их в багажник. Отец устроился на заднем сиденье рядом с братом, туда же сел и Коля. Васе же он указал на место рядом со Степаном, за что Вася его сразу же простил. Ведь сидеть на переднем сиденье эмки — мечта каждого мальчишки.

Степан захлопнул дверцу, обошел машину, сел за руль и запустил двигатель. Эмка негромко заурчала, тронулась с места, подпрыгнула на неровных булыжниках и покатила по мощеной улице в сторону города.

Город оказался совсем не похож на Москву. Здесь не было бесконечных улиц, трамваев и людских толп. Машина ехала мимо небольших домов, утопавших в садах. За заборами виднелись яблони, сараи и огороды. Иногда попадались каменные двухэтажные здания с высокими крышами и узкими окнами. Они выглядели как-то по-иному, сильно отличаясь от привычных для Васи подмосковных домов.

Заметив, что Вася разглядывает их особенно внимательно, дядя пояснил:

— Это тебе не Москва, Вась, а Западная Белоруссия. Тут много чего от поляков осталось. Вон видишь справа красное это, костел, польская церковь.

Вася повернул голову. На перекрестке стояло высокое здание из темно-красного кирпича, строгое и совсем не похожее на церкви, которые он видел раньше. Над соседними крышами поднималась узкая башня со шпилем, а длинные стрельчатые окна казались черными даже в ярком утреннем солнце. Здание было красивое, но почему-то немного чужое, словно его взяли из книги про старинные европейские города и поставили посреди советского города.

Потом пошла улица с лавками. Вася только успевал читать вывески. Сапожная мастерская, парикмахерская, аптека, книжный магазин. Затем пошли уже более привычные советские названия — райпотребсоюз, почтамт, сберкасса. А чуть дальше показался маленький кинотеатр «Искра», перед которым на фанерном щите висела яркая афиша. На ней был изображен усатый молодец в высокой папахе и улыбающаяся девушка в белой косынке.

На улице было людно. По своим делам куда-то спешили мужчины с портфелями, женщины со свертками покупок и детскими колясками. Неторопливо прогуливались пожилые люди, а мальчишки на велосипедах то и дело проносились мимо прохожих.

Военных попадалось едва ли не больше, чем штатских. По тротуарам шагали красноармейцы в гимнастерках, молодые командиры в фуражках под руку с девушками в летних платьях. У булочной стояла небольшая очередь, возле газетного киоска о чем-то горячо спорили двое мужчин, а по противоположной стороне улицы неторопливо шел пограничник в фуражке с зеленым верхом и вел на поводке огромную овчарку. Город жил своей обычной жизнью, и Васе хотелось смотреть сразу во все стороны.

Озерск пах соснами, теплом и свежим хлебом. Эмка двигалась не быстро, и Вася успевал рассмотреть почти все. Над улицей висели красные флаги и растяжки с лозунгами. На стенах домов попадались свежие плакаты с красноармейцем, летчиком или девушкой-комсомолкой. Все это выглядело так знакомо, что Вася быстро перестал чувствовать себя в чужом месте.

У городского сада стояла белая арка с красной звездой. За ней виднелись деревья, летняя эстрада и пустая пока танцплощадка. Чуть дальше дорога пошла вверх, и за поворотом вдруг открылись ровные ряды казарм, длинный забор, ворота с часовым и флагшток, на котором неподвижно висел красный флаг. Здесь уже чувствовалась совсем другая жизнь — военная. Даже воздух, как показалось Васе, стал другим, суше и строже, с запахом сапожной кожи, машинного масла и выгоревшей травы.

— Ну как тебе город, Василий? — спросил, наклонившись вперед дядя Кирилл.

— Здорово, — честно сказал Вася, оборачиваясь.

— А это ты еще ничего не видел. Сейчас позавтракаем, потом я вам настоящий Озерск покажу. Сначала на стрельбище заедем. Посмотрим, чему вас в Москве учат. Потом в кино, затем ресторан, дальше парк. Сегодня в городском саду оркестр играет. Танцы будут. Коля, как у тебя с танцами?

— Смотря с кем, — лениво ответил Коля.

— Вот это уже разговор, — одобрил дядя Кирилл. — Сразу видно культурного человека.

Отец улыбнулся, но ничего не сказал. Он смотрел в окно внимательнее, чем остальные. Вася заметил, как отец задержал взгляд на казармах, потом на телефонных столбах, потом на грузовике с катушками кабеля у ворот части. Но тут же забыл об этом, потому что машина свернула к небольшому двухэтажному дому с палисадником, белеными стволами яблонь и крыльцом, на котором уже стояла тетя Оля.

Вася хорошо помнил ее невысокую, слегка полную фигуру, ее доброе, немного усталое лицо с тем особенным выражением учительницы, которая даже дома, в переднике, с засученными рукавами и мукой на руках, все равно остается учительницей. Увидев гостей, она всплеснула руками и быстро пошла им навстречу, вытирая ладони о фартук.

— Приехали наконец! — сказала она так, будто ждала их не с утра, а с самой зимы. — Устали, небось, с дороги. Степан, ну что ты стоишь, бери вещи. Миша, здравствуй, дорогой. Коля, батюшки, какой взрослый стал. Васенька...

Она обняла Васю так крепко и тепло, что он сразу вспомнил московскую кухню, позапрошлое лето и то, как тетя Оля когда-то лечила ему разбитую коленку йодом, дуя на ранку и приговаривая, что настоящий путешественник обязан терпеть.

Но за ее плечом уже мелькнула тонкая фигура в светлом платье, и Вася вдруг перестал слышать все вокруг.

Из дома вышла Ирка.

Сначала Вася даже не понял, что это она. Вернее, понял сразу и все равно не поверил.

Перед ним вроде бы стояла та же самая Ирка, с которой они когда-то строили шалаши, спорили о том, кто первым отправится в кругосветное путешествие, ловили головастиков в банку и однажды целый день копали за сараем клад, потому что были уверены, что в каждом уважающем себя дворе обязательно должен быть клад.

Но теперь в ней что-то изменилось.

Косы стали длиннее и тяжелее, на концах белели школьные банты. Платье сидело уже совсем не по-детски, а сама она держалась спокойно и уверенно, будто знала о себе что-то такое, чего еще не знал весь остальной мир. И главное, исчезла та постоянная готовность немедленно сорваться с места и ввязаться в любую затею, которую Вася всегда считал самой главной Иркиной чертой.

И Вася никак не мог понять, когда это произошло.

Еще два года назад перед ним был совсем другой человек. В письмах, которыми они обменивались каждые несколько месяцев, об этом не было ни слова. Ни одного предупреждения. Ни одного намека.

Да и Иркой теперь звать ее было уже нельзя. Перед ним стояла самая настоящая Ира, а еще чуть-чуть — и Ирина.

А та, будто не замечая Васи, подошла сначала к отцу и позволила поцеловать себя в лоб. Потом вежливо пожала руку Коле, который сразу улыбнулся своей самой взрослой институтской улыбкой.

До Васи очередь дошла последней.

Он уже почти приготовился сказать что-нибудь веселое, такое, что сразу вернуло бы прежнюю Ирку, но она только кивнула.

— Здравствуй, Вася.

И всё.

Вот тебе и встреча, подумал Вася.

Завтракали на большой кухне, окна которой выходили в сад. На подоконнике стояли герань и стеклянная банка с зеленым луком, у печки сушилось полотенце, а от стола шел такой запах, что Вася на время даже забыл об Ире. После двух суток в поезде домашняя еда казалась почти праздничной. На столе стояла большая сковорода с яичницей, миска молодого картофеля, еще горячего, с укропом, блюдце с желтым маслом, черный хлеб, свежие огурцы, творог со сметаной, солонка, сахарница и пузатый чайник, укутанный полотенцем. Тетя Оля все время подкладывала гостям то хлеба, то картошки, то творога, и на каждое возражение отвечала, что после дороги надо есть, а не рассуждать.

Васю посадили рядом с Ирой. Он сперва обрадовался, потом сразу пожалел, потому что сидеть рядом оказалось труднее, чем он думал. От нее едва пахло мылом и чем-то еще, совсем незнакомым. Она брала хлеб аккуратно, не как раньше, когда могла схватить кусок прямо через весь стол, почти не говорила и всё больше отвечала взрослым. Вася несколько раз украдкой смотрел на нее, пытаясь поймать прежнюю Ирку, но Ира будто нарочно его не замечала. Зато с Колей она говорила спокойно, даже улыбнулась, когда тот рассказал, как на анатомии один студент упал в обморок. Вася от этого сразу решил, что анатомия — глупая наука.

За столом говорили о дороге, о Москве, о сессии Коли, о школе, о погоде и о том, что в Озерске этим летом комары пошли злее прошлогодних. Потом отец, разломив кусок хлеба, спросил брата негромко:

— Ну как тут у вас?

Дядя сперва ответил не сразу. Он налил себе чаю, посмотрел на жену, потом на открытое окно, за которым в саду стрекотали воробьи, и только тогда сказал:

— По-разному.

Тетя Оля на мгновение перестала резать хлеб.

Дядя Кирилл заметил это и махнул рукой.

— Да всё спокойно, Миша. Город как город. Служба как служба. Только провокаторов много развелось. Один ляпнет, другой подхватит, третий уже бежит по базару рассказывать.

— Кирилл, — тихо сказала тетя Оля.

— А что Кирилл? — усмехнулся он. — Говорю же, всё спокойно.

Вася не очень понял, о каких провокаторах речь, да и не захотел понимать. У него были картошка, сметана, Ирка рядом, впереди стрельбище, кино и целый день, который дядя Кирилл расписал так подробно, будто командовал не гарнизоном, а самими каникулами.

Видимо решив сменить тему, дядя повернулся к Васе.

— А ты, Василий, знаешь, что отец твой для меня ближе любого брата?

Вася покачал головой.

— Мы с ним два московских пацана были. Только окончили краснокомандирские курсы, а нас сразу на Дон отправили. Молодые, зеленые, сами еще толком не понимали, что такое война. Кругом казаки, стрельба, неразбериха. Страшно было, конечно.

Он усмехнулся и отхлебнул чаю.

— В первом же бою меня штыком зацепило. В плечо. Сейчас смешно вспоминать, а тогда решил — всё, конец мне. А твой отец того офицеришку прикладом так угостил, что тот только ногами дрыгнул. Потом меня до санитаров дотащил.

— Да брось ты, — проворчал отец.

— Не брошу. С тех пор и пошло. Спали под одной шинелью, ели из одного котелка, щи одной ложкой хлебали. А про вшей и вспоминать не хочется. Они у нас вообще общие были. Говорят, мы даже лицом похожими стали. А как тут не стать похожими, если двадцать лет бок о бок прожили?

Дядя Кирилл расхохотался первым.

Смех у него был громкий, раскатистый и такой заразительный, что через секунду смеялись уже все. Даже Ира.

И тут Вася с удивлением понял, что, несмотря на все перемены, смех у нее остался прежним. Таким же звонким, будто где-то совсем рядом рассыпались маленькие колокольчики.

После завтрака тетя Оля сказала, что гостям надо бы отдохнуть после дороги, хотя бы часок полежать. Дядя выслушал это с таким видом, будто просьба была вполне разумная, кивнул, согласился, что отдыхать после дороги обязательно надо, а через две минуты уже стоял у двери в фуражке и торопил всех на улицу.

— Отдыхать будем ночью, — заявил он. — Люди в Озерск приехали не для того, чтобы на койках валяться.

— Кирилл Петрович, — строго сказала тетя Оля. — Ты гостей совсем загонишь.

— Ольга Николаевна, — ответил он тем же тоном. — Гости у нас крепкие. Особенно будущий доктор и молодой человек из Москвы, будущий герой-полярник.

Вася понял, что молодой человек из Москвы — это он, и сразу простил дяде Кириллу все.

На стрельбище ехали уже теснее. Тетя Оля осталась дома хлопотать к обеду, а Ира поехала с ними. Она села рядом с Васей на заднем сиденье, и теперь ему приходилось думать не только о дороге, стрельбище и винтовках, но и о том, что ее плечо иногда едва касалось его плеча. Это было совершенно нелепо. Еще совсем недавно они могли толкаться, бороться за место у окна, сидеть на одной лавке, есть из одной миски ягоды, и ничего особенного в этом не было. А сейчас от случайного прикосновения у Васи сразу становились деревянными руки.

Дядя Кирилл по дороге расспрашивал Колю.

— Ну, студент, как у тебя с ОСОАВИАХИМом?

— Нормально, — ответил Коля.

— Нормально — это когда сапог жмет, а жаловаться неудобно. Значок есть?

— Есть.

— Ворошиловский стрелок?

— Есть.

— ГТО?

— Отличник.

— Вот это я понимаю, — довольно сказал дядя Кирилл. — Врач должен быть не только силен медициной, но и телом.

— А то, как же, — гордо заметил Коля. — Врач должен быть всегда готов ко всему. Так наш комсорг говорит.

— Правильно говорит, — хмыкнул дядя. — Как там было? Если завтра война...

— Если завтра в поход, — без запинки подхватил Коля.

— Будь сегодня к походу готов, — закончил дядя Кирилл.

Он довольно кивнул, будто принял у Коли какой-то важный экзамен.

Тем временем отец повернулся к Ире.

— А ты, Ирина Кирилловна, в какие кружки ходишь?

Ира немного смутилась. Вася впервые за все утро увидел в ней что-то от прежней Ирки, той самой, которая когда-то лазила с ним по деревьям и могла спорить до хрипоты из-за прочитанной книги.

— В радиокружок. Еще к юннатам. И в школе меня звеньевой выбрали.

— Радио — это дело, — довольно сказал отец. — Значит, достойная смена растет.

— Она мне весь узел связи разнесла бы, если бы я пустил, — усмехнулся дядя Кирилл. — Паяльник держит, как саблю. Искры во все стороны, а вид героический.

Ира покраснела.

Вася тут хотел сказать что-нибудь смешное, но, как назло, ничего не придумал.

Стрельбище находилось за городом, на песчаном пустыре у соснового леса. Слева стояли деревянные щиты с мишенями, справа под навесом был длинный стол, на котором лежали малокалиберные винтовки, аккуратно разложенные коробочки с патронами и потрепанная ведомость сдачи норм. Несколько красноармейцев занимались своими делами у дальнего края площадки, а у линии огня уже тренировались какие-то ребята постарше, видимо, местные осоавиахимовцы.

— Вот, — сказал дядя, с явным удовольствием оглядывая стрельбище. — Настоящая школа характера. Здесь человек сразу виден.

Сначала стрелял Коля. Он лег спокойно, будто делал это каждый день, приложил винтовку к плечу, прищурился, выдохнул и стал стрелять размеренно, без суеты. После каждого выстрела щелкал затвор, коротко звенела гильза, и в мишени появлялась новая дырка. Когда принесли лист, дядя Кирилл довольно хмыкнул. Все пули легли кучно, одна почти в самом центре.

— Неплохо, доктор. Жить будешь.

— Я и не сомневался, — сказал Коля.

Потом стреляла Ира. Вася почему-то был уверен, что она будет долго устраиваться, поправлять косу, жмуриться от выстрела и вообще стрелять как девчонка. Но Ира легла на коврик, поправила винтовку, прижалась щекой к прикладу и стала стрелять. Выстрелы у нее получались ровные, сухие, уверенные. Когда мишень принесли, Вася увидел, что попадания у Иры были почти такие же хорошие, как и у Коли.

— Ворошиловский стрелок, между прочим, — сказал дядя с гордостью.

Ира поднялась, отряхнула платье и мельком посмотрела на Васю. Не хвастливо. Просто посмотрела. От этого Васе стало еще хуже.

Теперь очередь дошла до него.

Дядя Кирилл сам показал, как лечь, как положить локти, как прижать приклад к плечу, как не дергать спуск и не задирать голову после выстрела. Вася всё слушал очень внимательно, даже слишком внимательно, потому что чувствовал, что Ира стоит где-то за спиной. От этого прицел вдруг сделался живым и упрямым. Он прыгал по мишени, уходил то выше, то в сторону, а палец на спуске стал каким-то чужим. Первый выстрел ушел совсем мимо. Второй задел край. Третий попал ниже черного круга. Потом было еще несколько выстрелов, и каждый раз Вася заранее понимал, что выходит плохо, но исправить ничего не мог.

Когда принесли мишень, он сразу увидел, что результат получился на троечку. Попадания были, но редкие и совсем не там, где надо. Ни одного в яблочко.

— Ничего, — сказал отец, хлопнув его по плечу. — Еще успеешь.

Вася промолчал. Ему казалось, что хуже всего не промахнуться, а промахнуться после Иры.

— Дай-ка, — вдруг сказал папа.

Дядя посмотрел на него внимательно и молча подал винтовку.

Отец снял очки, аккуратно положил их на стол, лег на коврик и как-то сразу стал другим. Он стал собранным, сухим и резким. Вася даже не успел удивиться, как отец выстрелил первый раз, потом второй, третий. Стрелял он без всякой красивости, почти скупо, будто выполнял привычную работу. Когда мишень принесли, все увидели, что пули легли одна к другой, почти в самом центре.

— Помнят руки-то? — спросил отец, надевая очки.

Дядя Кирилл ничего не ответил. Только усмехнулся, лег на то же место, взял винтовку и отстрелялся.

Когда принесли мишень, оказалось, что его результат почти не отличается от мишени отца.

Дядя посмотрел сперва на один лист, потом на другой.

— Опять ничья.

После стрельбища они вернулись в город. День уже перевалил за полдень. Улицы стали оживленнее. Из распахнутых окон доносились музыка патефонов, детский плач, чей-то смех, звон посуды и голоса хозяек, перекликавшихся через заборы. У кинотеатра «Искра» толпились люди. Одни уже стояли у кассы, другие разглядывали афишу, третьи спорили о том, успеют ли занять хорошие места.

На большом щите все так же были нарисованы молодой парень в высокой папахе и улыбающаяся девушка в светлой косынке. Они все так же смотрели друг на друга так счастливо, будто никаких забот на свете вовсе не существовало.

— Глупости все это, — подумал Вася. — В жизни так не бывает.

И тут же украдкой посмотрел на Иру. Та, конечно, смотрела совсем в другую сторону.

В зале пахло пылью, нагретым деревом, табачным дымом и духами. Над головой лениво крутились вентиляторы. Где-то впереди шептались девчонки, мальчишки пересвистывались через несколько рядов, пока их не одернула билетерша. Когда погас свет, разговоры постепенно стихли.

Сначала показывали киножурнал. На экране мелькали новые дома, тракторы в поле, заводские цеха, физкультурники с флагами и улыбающиеся девушки в белых платьях. Вася смотрел вполглаза. После стрельбища мысли у него были заняты совсем другим. Зато, когда начался фильм, он устроился поудобнее и приготовился смотреть как следует.

На экране шумела выставка. Среди павильонов гуляли нарядные люди, играла музыка, а молодой пастух в высокой папахе знакомился со смешливой девушкой-свинаркой. Зал несколько раз засмеялся, кто-то даже захлопал, когда герои впервые заговорили друг с другом.

Он снова украдкой бросил взгляд на Иру. Она весь день вела себя так, будто Васи почти нет. Не грубо, не сердито, просто отстраненно. Сначала Вася злился, потом обижался, потом решил, что ему все равно. Но почему-то именно после этого стало еще хуже.

Особенно когда в темном зале ее рука случайно коснулась его руки на подлокотнике, и Вася сразу сделал вид, что очень внимательно смотрит на экран.

На самом важном месте, когда в зале стало совсем тихо, Ира вдруг наклонилась к его уху.

— Дурак ты, Вась, конечно, — прошептала она.

Вася дернулся так, что чуть не вскочил с места. Но с другой стороны тут же легла тяжелая Колина рука.

— Сиди, — шепнул брат, даже не поворачивая головы.

После этого кино для Васи почти закончилось. Что происходило дальше на экране, он помнил плохо.

«Дурак ты, Вась, конечно», — звучал в голове ее голос.

Значит, она все-таки его замечала. Значит, весь день замечала. Значит, нарочно молчала. Но почему тогда дурак? За что дурак? И почему сказала это почти ласково?

После кино они поужинали в городском ресторане при гостинице. Туда подошла и тетя Оля, уже переодетая, в темном платье с белым воротничком и аккуратно уложенными волосами.

Ресторан был небольшой, с белыми скатертями, высокими окнами и двумя пальмами в кадках у стены. На стене висел портрет Сталина, рядом негромко шипел репродуктор. За соседними столами сидели командиры с женами, пожилой железнодорожник, несколько девушек в светлых платьях и какой-то гражданский в белом кителе.

Подавали котлеты, картофельное пюре, свежие огурцы, хлеб и лимонад. Дядя с отцом Васи, оказавшись рядом, все время переговаривались вполголоса, наклоняясь друг к другу через стол. Ничего крепче лимонада они не заказывали. Оба давно не употребляли спиртного, и Коля, кажется, был этим немного разочарован.

После ужина они пошли к городскому саду.

Солнце уже клонилось к закату, но день еще не хотел кончаться. Воздух пах нагретой пылью, липовым цветом, духами и листвой, успевшей за день вобрать в себя солнечное тепло.

По бульвару гуляли семьями. Женщины в легких платьях вели детей за руки, командиры шагали в гимнастерках и фуражках, курсанты смеялись слишком громко, девочки-подростки держались стайками и делали вид, что не замечают мальчишек, а мальчишки делали вид, что им и без того хорошо.

У входа в парк продавали квас и мороженое. Возле тира толпились ребята, на дорожках похрустывал гравий, а из глубины сада уже доносились звуки духового оркестра.

Парк был небольшой, но Васе он показался огромным. Деревья стояли густо, над дорожками висели электрические лампочки, еще не зажженные, у летней эстрады собирались люди, а на танцплощадке уже проверяли инструменты.

Где-то рядом дети катали железные обручи. У киоска спорили два красноармейца. Пожилая женщина продавала семечки в бумажных кулечках. Один молодой лейтенант, смущаясь, приглашал девушку на танец, хотя музыка еще не началась.

Старшие постепенно ушли вперед. Дядя что-то рассказывал отцу, размахивая рукой. Тетя Оля шла рядом, иногда оборачиваясь. Коля тут же махнул им рукой и умчался вперед. Через минуту он уже стоял у эстрады и разговаривал с двумя молодыми девушками.

Вася остался с Ирой.

Они шли рядом по боковой аллее, где было чуть тише. Музыка доносилась откуда-то сквозь листву. Солнце уходило за крыши, и на дорожке лежали длинные тени. Вася хотел что-нибудь сказать. Про кино. Про стрельбу. Про то, как она хорошо попала в мишень. Про то, что он вовсе не дурак. Но из всего этого ничего не складывалось.

Ира вдруг замедлила шаг и легко коснулась его руки.

У Васи сразу пересохло во рту.

— Вот скажи, Вась, — тихо спросила она. — Ты правда ничего не понял?

— Чего не понял?

Ира посмотрела на него и едва заметно улыбнулась.

— Ну вот в кого ты такой?

— Какой?

— Тугой.

— Сама ты...

— Только не надувайся, — прошептала она, чуть смеясь. — Ты что думал, я тебе на шею брошусь прямо при родителях?

Вася растерялся.

Если честно, именно этого он и ждал весь день.

— При чем тут родители?

— А ты их не видел? — фыркнула Ира. — Они же весь день на нас смотрят. Папа делает вид, что ничего не замечает. Мама улыбается. Твой брат ухмыляется, как кот. А ты стоишь и дуешься.

Теперь Вася задумался.

И ведь правда, Коля весь день усмехался. Даже отец иногда довольно поглядывал поверх очков.

— Ну и что с того? — спросил Вася, хотя уже чувствовал, что вопрос получился глупым.

Ира несколько шагов шла молча.

Потом сказала совсем тихо:

— Просто мы уже не маленькие, Вась.

Вася хотел возразить. Хотел сказать, что они и раньше были не маленькие. Что в прошлом году она сама лазила с ним через забор за яблоками. Что они вместе клялись уйти в экспедицию и открыть остров, которого нет ни на одной карте. Хотел напомнить про клад за сараем, про банку с головастиками, про то, как они спорили, кто станет капитаном, а кто штурманом.

Но почему-то ничего из этого нельзя было сказать вслух.

Ира остановилась у низкой ограды, за которой росли темные кусты сирени. Оттуда тянуло сладким вечерним запахом. За деревьями громче заиграла музыка, и на танцплощадке начался первый танец.

Ира посмотрела на него уже без улыбки.

— Ты пойми, Вася, мы повзрослели. Как раньше уже не будет.

Вася молчал. Где-то за деревьями певец затянул песню о расставании, о том, что он не будет злиться, и еще что-то про солнце. Люди на танцплощадке закружились под музыку, кто-то засмеялся, кто-то захлопал в такт.

А Вася вдруг понял, что окончательно запутался. Еще утром ему казалось, что Ирка стала совсем чужой. Потом оказалось, что не чужой. Потом она назвала его дураком. Потом сказала, что они уже взрослые. И что со всем этим делать, было совершенно непонятно.

Ира опустила глаза. Потом снова посмотрела на него.

— Значит, не понимаешь, — тихо сказала она.

И пошла вперед.

Глава 3

Из городского парка возвращались уже в сумерках. День выдался такой длинный и насыщенный, что Васе казалось, будто с момента прибытия в Озерск прошло не несколько часов, а по меньшей мере несколько дней. За это время он успел пострелять на стрельбище, увидеть гарнизон, посмотреть кино, посидеть в ресторане и окончательно запутаться в Ире.

Тем временем на Озерск опустилась теплая июньская ночь. Из открытых окон домов еще лился желтый свет, где-то играло радио, слышался смех, хлопали калитки. Над крышами уже появлялись первые звезды.

Дома тетя Оля сразу отправилась на кухню готовить чай, а мужчины устроились на веранде. Степан, которому тоже достался стакан крепкого сладкого чая, рассказывал какую-то историю про неудачную охоту на кабана, причем настолько серьезно, что Вася сперва поверил каждому слову, а потом заметил, что дядя Кирилл едва сдерживает смех.

Скоро вернулся и Коля. По его довольному лицу сразу было понятно, что вечер у него удался. Судя по всему, девушки у эстрады оказались разговорчивыми.

Чая ему не досталось, потому что, едва он успел присесть, дядя Кирилл поставил стакан на стол и тоном, не допускавшим возражений, объявил:

— Так, товарищи отдыхающие. Нам в два часа вставать.

За столом стало тихо.

— Зачем? — первым спросил Вася.

Дядя Кирилл посмотрел на него с искренним удивлением.

— Как зачем? На кабана поедем.

Сказано это было так уверенно, будто существовал какой-то закон природы, по которому каждый уважающий себя человек обязан хотя бы раз в жизни подняться среди ночи ради кабана.

Увидев вытянувшиеся лица, он не выдержал и расхохотался.

— Да шучу я. Оставим кабанов Степану. А сами за сомом поедем. Помнишь, Миш, как тогда?

Отец усмехнулся и поставил чашку на стол.

— Помню. Только сома мы тогда так и не поймали.

— Потому что кто-то выползков забыл накопать, — немедленно парировал дядя Кирилл.

— А кто-то лодку чуть не перевернул.

— Это была разведка глубин.

Степан громко хмыкнул, а тетя Оля, проходившая мимо с чайником, только покачала головой.

— Нормальные люди в такое время спят, — попытался возразить Коля.

Дядя Кирилл только фыркнул.

— А кто тебе сказал, что мы нормальные?

После этого спорить стало бессмысленно.

На веранде тут же начались приготовления. Из сарая были вынесены длинные бамбуковые удилища, старый брезентовый чехол со снастями, две донки и холщовый мешок с прикормкой. Дядя перебирал крючки с такой сосредоточенностью, словно готовился не к рыбалке, а к инспекторской проверке округа. Отец помогал распутывать леску, иногда отпуская короткие замечания, смысл которых был понятен только самим рыбакам. Вася сидел рядом и наблюдал за этим с огромным интересом. В Москве на рыбалке он бывал редко, а уж на настоящего сома не охотился никогда.

Когда разговор зашел о том, кто где будет сидеть в машине, выяснилось, что Ира ехать не собирается.

— То есть как не собираешься? — удивился дядя. — Еще утром собиралась.

— Передумала.

— А это еще почему?

— Дела.

— Какие еще дела могут быть у честного пионера в воскресенье?

Ира пожала плечами и отвернулась к окну.

Тетя Оля едва заметно улыбнулась, но ничего не сказала. Дядя Кирилл посмотрел сначала на жену, потом на дочь, после чего только махнул рукой. Спорить он не стал. Было видно, что характер Иры он изучил не хуже собственного. Если уж она что-то решила, переубедить ее было почти невозможно.

Вскоре тетя Оля решительно объявила, что если кому-то и вздумается среди ночи охотиться на сомов, то это вовсе не повод лишать детей сна. Ира поднялась первой.

— Спокойной ночи, — сказала она и, не глядя на Васю, направилась к себе.

Минут через пять тетя Оля отправила спать и Васю с Колей.

— А ну, рыбаки, марш по комнатам. А то завтра к озеру вас придется не везти, а нести.

Коля спорить даже не пытался. День выдался слишком длинным. Он только зевнул, пожелал всем спокойной ночи и первым направился по коридору.

Вася немного замешкался. Ему хотелось еще посидеть со старшими, послушать их байки про рыбалку, охоту и Гражданскую войну, но тетя Оля была непреклонна, и ему ничего не оставалось, как отправиться следом.

В доме уже стало тихо. Где-то на кухне негромко звякнула посуда, скрипнула половица, потом затихло и это. Проходя мимо комнаты Иры, Вася вдруг замедлил шаг. Ему показалось, что за дверью послышался какой-то звук. Будто кто-то очень тихо всхлипнул.

Всего один раз. Так тихо, что он даже остановился на секунду. Но за дверью снова было тихо.

«Показалось», — решил Вася и пошел дальше.

Когда он вошел в комнату, Коля уже спал, тихо посапывая в подушку. Вася разделся, лег, но заснуть так быстро, как брат, не смог. Он долго лежал, глядя в темный потолок и слушая стрекот кузнечиков за окном. Перед глазами почему-то снова и снова вставали вечерний парк, сирень у ограды и лицо Иры и ее:

«Мы уже не маленькие, Вась».

«Что именно она хотела сказать?» — думал Вася, ворочаясь с боку на бок.

Сон не шел. Он лежал с закрытыми глазами, раз за разом переживая тот разговор в парке, и потому, когда кто-то осторожно потряс его за плечо, даже не сразу понял, что все-таки уснул.

— Подъем, рыбаки.

Голос дяди Кирилла донесся словно издалека. Вася приоткрыл один глаз и увидел темный потолок. За окном стояла глубокая ночь. Несколько секунд он никак не мог понять, где находится и почему его будят среди ночи, но потом вспомнил Озерск, рыбалку и обещанного сома.

Через десять минут все собрались на кухне. На столе стояли кружки с горячим чаем, тарелка с нарезанным хлебом, вареные яйца и миска творога. Ел Вася без особого аппетита. Глаза слипались так сильно, что он несколько раз едва не ткнулся носом в кружку.

Тетя Оля только качала головой.

— И кому вообще приходит в голову ездить на рыбалку среди ночи?

— Настоящим мужчинам, — делано бодро ответил дядя Кирилл.

— И ненормальным, — сонно буркнул Коля.

Вася вяло хмыкнул в кружку.

Когда вышли на улицу, Озерск еще спал.

Город словно укрылся теплой июньской ночью и не собирался просыпаться раньше времени. Темными стояли дома, за заборами неподвижно чернели сады, редкие фонари отбрасывали на пустые тротуары желтые круги света. Где-то далеко, со стороны станции, протяжно свистнул паровоз, и этот звук долго тянулся над крышами, постепенно растворяясь в темноте. Потом за одним из заборов лениво залаяла собака, ей ответила другая, и снова стало тихо. Воздух был прохладным и удивительно свежим после вчерашней жары. От земли тянуло влагой, травой и чем-то еще неуловимо предрассветным, отчего сонливость понемногу начинала отступать.

У калитки уже ждала темно-зеленая эмка. Степан сидел за рулем, надвинув фуражку почти на самые глаза, и выглядел так, будто проспал всю ночь прямо в машине и был этим совершенно недоволен. Услышав скрип калитки, он поднял голову, широко зевнул и окинул собравшихся сонным взглядом.

— Едем, товарищ майор?

— Поехали, — коротко сказал дядя Кирилл.

В этот момент на крыльцо вышла тетя Оля. Она накинула поверх домашнего платья теплую кофту и обхватила себя руками, словно ей было зябко. Рядом стояла Ира. Поверх ночного платья у нее был наброшен шерстяной платок, волосы были заплетены наспех, и видно было, что подняли ее совсем недавно. Свет из окна падал на ее лицо, оставляя глаза в тени, и Вася снова вспомнил их вчерашний разговор.

Наверное, Ира заметила его взгляд.

— Хорошей рыбалки, — сказала она.

— А как иначе, — буркнул Вася.

Получилось грубее, чем хотелось. Он собирался сказать что-нибудь другое, может быть даже пожелать ей доброго утра, но слова почему-то опять вышли не те. Теперь оставалось только хмуриться и делать вид, будто именно это он и хотел сказать.

Ира, кажется, всё поняла.

Она только улыбнулась. На этот раз по-настоящему. Не той взрослой и искусственно-вежливой улыбкой, которая раздражала его весь вчерашний день, а старой, знакомой Иркиной улыбкой. И от этого Васе вдруг стало еще больше неловко за свои слова.

Степан повернул ключ зажигания. Двигатель негромко заурчал, фары прорезали темноту двумя желтыми лучами, и эмка медленно выкатилась со двора.

Вася обернулся. Тетя Оля и Ира все еще стояли на крыльце. Позади них светились окна дома, над садом темнели яблони. Потом машина свернула за угол, и дом исчез за деревьями.

Город закончился быстро, последние дома остались позади, дорога пошла между соснами и вскоре нырнула в темный лес. По обе стороны потянулись высокие прямые стволы, уходящие вершинами в предрассветный сумрак. Фары выхватывали из темноты белый песок обочин, заросли кустарника, придорожные пни и корни, выползавшие прямо на дорогу. За открытым окном пахло смолой, сырой землей, хвоей и холодной влагой, которая всегда появляется перед рассветом.

Ночь постепенно отступала, сначала далеко на востоке между деревьями проступила тонкая светлая полоска. Потом стали различимы верхушки сосен. Затем в лесу одна за другой начали просыпаться птицы. Сначала где-то совсем рядом коротко свистнула одна, потом ей ответила другая, и вскоре весь лес наполнился перекличками, щебетом, трелями и шорохами невидимой жизни. Казалось, огромный лес медленно открывает глаза навстречу новому дню.

Когда эмка наконец выехала к озеру, небо уже заметно посветлело. Озеро лежало перед ними огромное и неподвижное, над водой стлался густой белый туман. Противоположный берег тонул в молочной дымке, и только кое-где из нее выступали верхушки камышей да темные силуэты старых сосен. Вода казалась совершенно неподвижной, будто озеро еще спало и не знало, что скоро наступит утро.

Завернув в сторону озера, Степан заглушил двигатель и сразу наступила такая тишина, что Вася невольно задержал дыхание.

Где-то совсем рядом негромко плеснула рыба. Из камышей донесся тихий всплеск воды. Вдалеке прокричала какая-то птица. Туман медленно полз над озером, цепляясь за прибрежные кусты и старые коряги.

— Вот оно, — негромко сказал дядя Кирилл. — Место нашей рыбацкой славы, братцы!

Он первым выбрался из машины и с удовольствием потянулся так, что хрустнули плечи. Потом снял фуражку, провел ладонью по волосам и несколько секунд просто стоял, глядя на озеро.

— Красота, — наконец сказал он. — Вот теперь жить можно.

Вася тоже выбрался из машины и сразу почувствовал, как холодная от росы трава намочила низ штанин. После душного автомобиля воздух показался удивительно свежим.

Казалось, весь мир вокруг понемногу просыпается. За озером оживал лес. В камышах и прибрежных кустах уже перекликались птицы. Где-то высоко над соснами занимался новый день, и только узкая бледная полоска на востоке напоминала о том, что солнце вот-вот покажется над горизонтом.

Степан тем временем расторопно открыл багажник и принялся выгружать снасти. Работа сразу нашлась всем. Отец достал длинный брезентовый чехол с удилищами и начал раскладывать их прямо на влажной траве.

Они двинулись вдоль берега искать место для донок. Трава здесь была высокой, по колено, и вся серебрилась крупными каплями росы. Через несколько шагов штанины промокли насквозь, но никого это, кажется, не беспокоило. От воды тянуло прохладой и запахом тины. Где-то совсем рядом в камышах негромко плеснула рыба. Потом еще раз. Над самым туманом бесшумно пролетела утка и исчезла в белой дымке.

— Здесь яма, — вполголоса объяснял дядя Кирилл, показывая рукой на воду. — Видите, как камыш обрывается? Сразу глубина начинается. А дальше коряжник. Если сом тут есть, днем он именно там лежит.

Он говорил тихо, будто боялся потревожить озеро.

Наконец возле старой раскидистой ивы, склонившейся над водой, дядя остановился и довольно кивнул.

— Вот. То самое место. Специально Миш для тебя приглядел, прямо как тогда на Донце, помнишь?

Отец соглашаясь кивнул:

— Место действительно отличное. Не растерял ты нюх, Кирюха, не растерял.

Началась неторопливая подготовка снастей. Отец сел прямо на траву и принялся собирать донки. Его пальцы двигались быстро и уверенно. Он отмерял леску, привязывал поводки, проверял узлы и грузила с такой сосредоточенностью, будто занимался важной инженерной работой.

Степан тем временем вбивал в землю рогульки для удилищ и негромко насвистывал что-то себе под нос.

Дядя Кирилл вынул небольшой холщовый мешок, который подозрительно шевелился.

Коля первым заглянул внутрь и довольно хмыкнул.

— Это, по-моему, твое, — заявил он и протянул мешок Васе.

Вася с любопытством заглянул внутрь и восхищенно присвистнул. Таких огромных червей он не видел никогда. Толстые, серые, длиной чуть ли не с карандаш, они медленно переползали друг через друга, свивались в клубки и выглядели настолько живыми, что Вася поспешно затянул горловину мешка.

— Это что за чудища такие? — спросил он.

— Выползки, — пояснил дядя Кирилл. — После хорошего дождя их полно. Самая правильная наживка под сома. Рыбалка на сома без выползка — не рыбалка, а баловство одно.

— Теоретически возможно, — добавил он назидательно. — Но несерьезно.

Степан к этому времени уже разделся до трусов и полез в воду устанавливать одну из донок. Услышав разговор, он обернулся через плечо.

— Лягушку надо, товарищ майор! — крикнул он от камышей. — Нынче сом пошел разборчивый. Вашими червяками его не удивишь.

Дядя Кирилл нахмурился. По всему было видно, что спор этот между ними шел не первый год.

— Ты еще скажи, на утенка ловить.

— А что? — невозмутимо отозвался Степан. — Хороший утенок любого сома заинтересует.

— Тебя самого сом заинтересует, — буркнул дядя Кирилл.

Но тут в разговор вмешался отец, у которого при виде снастей тоже заметно проснулся рыбацкий азарт.

— На живца надо, — заметил он, продолжая привязывать поводок. — Пескарь или уклейка. Для крупного сома ничего лучше пока не придумали.

— Вот! — обрадовался Степан. — Хоть один понимающий человек.

— Не обольщайся, — усмехнулся отец. — Лягушку я тоже считаю глупостью.

Степан только сокрушенно покачал головой.

— Тяжело с вами, товарищи командиры.

— Мне кажется, лучше всего на Васю, — сонно проворчал Коля, устраиваясь на траве. — Он сейчас такой милый спросонья, что любой сом сам на берег выползет.

Все засмеялись, даже отец улыбнулся.

Один только Вася сделал вид, что шутка совершенно не смешная.

— Это ты милый, — обиженно возразил он. — А я сильный и умный!

— И жрешь за троих, — добавил Коля.

— Правильно делает, — серьезно кивнул дядя Кирилл. — Растущий организм.

— Это как так растущий? — возмутился Вася.

— Обыкновенно, — сказал Коля. — Тебе еще расти и расти.

— Между прочим, через год я тебя догоню.

— Конечно, — согласился Коля. — Жаль только, по уму не догонишь.

Дядя Кирилл и Степан прыснули, даже отец улыбнулся, не отрываясь от снастей.

Вася же, наоборот, насупился. Иногда ему казалось, что окружающие нарочно забывают, что ему уже почти четырнадцать. Для них он по-прежнему оставался маленьким Васенькой, которого надо кормить, воспитывать и спасать от всех бед на свете. И вообще, что это за каникулы такие начались? Тут Коля над ним потешается, там Ирка...

«Не Ирка, а Ира», — машинально поправил он себя.

А разговор между тем продолжался.

— Да вообще рыбалка — вчерашний день, — продолжал зубоскалить Коля. — Сейчас пошел в рыбный магазин, купил себе хоть сома, хоть судака и никаких мучений.

— Эх Николай, хоть и городской ты человек, а все-таки деревня, — отмахнулся дядя Кирилл. — Разве можно купить то чувство, когда сам, своими руками, рыбу берешь? Когда сидишь, ждешь, уже начинаешь думать, что клева не будет, а потом вдруг поплавок под воду или леска на донке как натянется...

— Особенно если это коряга, — невозмутимо заметил Степан.

— Опять тебе эта коряга покоя не дает, — проворчал дядя Кирилл. — Ну было и было.

А дальше Васе показалось, что он присутствует при каком-то старинном и очень важном ритуале. Все взрослые знали, что делать, никто не суетился и не делал лишних торопливых движений. Каждый выполнял свою часть работы так, словно занимался этим уже много лет.

Одна за другой донки уходили в озеро. Тяжелые грузила описывали широкие дуги и исчезали в тумане. Леска стремительно сбегала со шпуль, натягивалась, и где-то далеко в белой дымке раз за разом слышались негромкие всплески. Последняя донка ушла не туда.

Степану пришлось еще раз лезть воду. Держа леску в руках, он медленно отвел снасть чуть в сторону, к самой границе камышей, где начиналась глубина. Там остановился, несколько секунд прислушивался к натяжению лески, потом удовлетворенно кивнул и побрел обратно.

— Ну? — спросил дядя Кирилл.

— Теперь как надо, — ответил Степан, выбираясь на берег. — Если сом тут есть, никуда не денется.

— А если нет?

— Тогда будем рассказывать, что он был.

Все кроме отца засмеялись. Тот некоторое время смотрел на озеро, словно мысленно проверяя, все ли сделано правильно, потом довольно потер ладони.

— Хорошо. Теперь остается только ждать.

Для обычной рыбалки удочки были гораздо легче. Отец раздал их Васе и Коле, сам устроился чуть в стороне под ивой. Поплавки один за другим легли на воду и замерли среди легкой утренней ряби.

Рассвет тем временем вступал в свои права.

Туман уже не лежал над озером сплошной стеной, а распадался на отдельные клочья. Они медленно плыли над водой, открывая то темную полоску камышей, то гладкую поверхность озера. На востоке небо становилось все светлее. Верхушки сосен на противоположном берегу сначала посерели, потом начали понемногу золотиться под первыми лучами солнца. Над самой водой стремительно пролетела ласточка. Вдали, над лесом, закуковала кукушка.

Поплавок Васи вдруг дрогнул, раз, потом еще раз. Он замер.

Поплавок снова качнулся и уверенно пошел в сторону.

— Клюет! — шепотом вскрикнул Вася.

— Не ори, — тут же отозвался дядя Кирилл. — Подсекай.

Вася дернул удилище.

На крючке забилась небольшая плотва.

Рыбка серебром сверкнула в лучах восходящего солнца и шлепнулась на влажную траву.

— Ну вот, — одобрительно сказал отец. — Почин есть.

Вася гордо посмотрел на остальных. Пусть рыбешка была небольшой, зато первой сегодня была именно его.

Именно в этот момент где-то очень далеко послышался странный гул.

Сначала Вася не обратил на него никакого внимания. Он как раз снимал плотву с крючка и старательно освобождал леску от запутавшейся травинки. Мало ли что может гудеть ранним утром. За последние несколько дней он столько всего видел и слышал, что новый звук не показался ему чем-то особенным. Где-нибудь за лесом мог идти поезд, мог работать трактор или пролетать самолет. Самолеты вообще давно стали привычной частью жизни. Они летали над Москвой, над дачами, над железнодорожными станциями, и никто давно уже не задирал голову при каждом звуке мотора.

Однако звук не исчезал. Наоборот, с каждой минутой он становился отчетливее. Гул шел откуда-то издалека, из-за лесов и холмов, и был каким-то необычным. Ровным. Тяжелым. Словно в небе работал не один мотор, а сразу много. Вася еще не понимал, что именно его насторожило, но краем глаза заметил, что дядя Кирилл вдруг перестал следить за поплавком.

Дядя сидел неподвижно, чуть подавшись вперед и наклонив голову набок. Так люди прислушиваются к звуку, который вроде бы знаком, но никак не могут вспомнить, где слышали его раньше. Потом он медленно поднял глаза к небу. Лицо его оставалось спокойным, но что-то в нем неуловимо изменилось. Исчезла прежняя расслабленность рыбака, приехавшего на озеро встречать рассвет. Вася вдруг увидел перед собой не веселого дядю Кирилла, который весь вечер шутил про сомов и кабанов, а командира.

Отец тоже заметил перемену. Он аккуратно положил удочку на траву, поправил очки и несколько секунд молча прислушивался. Гул теперь слышали уже все. Он медленно накатывался откуда-то с северо-запада, заполняя собой утреннюю тишину озера. Даже птицы словно притихли. Ласточка, только что носившаяся над самой водой, исчезла за камышами. Над озером вдруг стало удивительно тихо.

— Слышишь? — негромко спросил отец.

Дядя Кирилл не ответил сразу. Его взгляд был прикован к светлеющему небу над лесом.

— Слышу.

— Наши?

Несколько долгих секунд дядя молчал.

— Не похоже, — наконец очень тихо произнес он.

Степан, до этого возившийся возле донок, медленно выпрямился и тоже посмотрел в ту сторону. Даже Коля перестал зубоскалить и невольно поднял голову. Один только Вася еще не понимал причины тревоги. Самолеты и самолеты. Что тут такого? Учения, наверное. Или перелет какой-нибудь части на новый аэродром. Он уже хотел снова посмотреть на поплавок, когда заметил, что дядя Кирилл продолжает смотреть в небо не отрываясь.

И словно в ответ на его слова над дальним краем леса появились первые точки.

Их было много.

Сначала они казались просто черными мушками на фоне светлеющего неба. Но проходили секунды, и точки становились все крупнее. Теперь уже можно было различить строй. Самолеты шли несколькими группами, ровно, уверенно, не меняя курса. Они появлялись один за другим, словно из-за горизонта поднималась какая-то железная стая.

Дядя Кирилл протянул руку.

— Бинокль.

Степан уже подавал ему полевой бинокль.

Дядя поднес его к глазам и долго смотрел молча. Так долго, что Вася начал нервничать. Потом дядя Кирилл медленно опустил руки.

За все время знакомства Вася ни разу не видел у него такого лица.

— Что там? — спросил отец.

Дядя Кирилл ответил не сразу.

— "Юнкерсы".

Никто не сказал ни слова. Даже Вася слышал это название раньше. О немецких самолетах писали в газетах, рассказывали на занятиях ОСОАВИАХИМа, печатали их силуэты в журналах рядом с советскими машинами. Он даже помнил какую-то статью о германской авиации, которую показывал ему отец. Но все это были просто картинки, подписи под фотографиями, названия из газетных заметок. Что-то далекое, существовавшее где-то там, за границей.

А сейчас эти самые самолеты летели над советской землей, над их головами.

— Уверен? — негромко спросил отец.

Дядя Кирилл даже не повернул головы.

— Сам взгляни.

Ответ прозвучал настолько быстро и уверенно, что никаких сомнений не оставалось. Дядя не гадал и не предполагал. Он знал.

Отец молча взял бинокль и поднес его к глазам. Несколько секунд он внимательно всматривался в небо. Точки постепенно приближались. Теперь их было видно уже не только в бинокль. Темные силуэты медленно выплывали из утренней дымки над лесом, сохраняя строй и высоту. Их становилось все больше.

Тяжелый гул моторов тем временем заполнил все пространство вокруг. Он шел уже не откуда-то издалека, а словно нависал над озером, над лесом, над самой землей. Казалось, даже утренние звуки начали исчезать под этим ровным и непрерывным рокотом. Смолкли птицы в камышах, перестала плескаться рыба у берега. Даже воздух будто изменился, стал плотнее и тяжелее.

Отец медленно опустил бинокль. Вася увидел, как они с дядей Кириллом переглянулись.

И именно в этот момент откуда-то из-за горизонта донесся новый звук, глухой, тяжелый. Похожий на отдаленный удар грома. Потом еще один. И еще.

Раскаты пришли с большими промежутками, но каждый следующий был отчетливее предыдущего. Они прокатились над лесами, над озером, над прибрежными камышами и медленно растворились где-то вдали.

Вася нахмурился. Звук показался ему смутно знакомым. Что-то похожее он слышал в кинохронике перед началом сеансов, когда показывали Испанию или Финляндию. Но там все происходило на экране, далеко, в другом мире.

А вот взрослые узнали этот звук сразу, Вася увидел, как изменилось лицо дяди Кирилла.

Еще минуту назад дядя был похож на человека, приехавшего встретить рассвет на любимом озере. Теперь перед ними стоял командир. Скулы резко обозначились, взгляд стал жестким, а в глазах появилось то выражение, которого Вася никогда раньше у него не видел.

Дядя Кирилл медленно повернулся в сторону города. Несколько секунд он смотрел куда-то поверх деревьев, словно надеялся увидеть то, что скрывал от них лес.

Потом очень тихо произнес:

— Бомбят...

Слово прозвучало почти шепотом, но почему-то оказалось громче всех предыдущих звуков. Никто не пошевелился. Слишком невероятным было услышанное.

— Да кого бомбят? — растерянно проговорил Коля. — Кто? Зачем? Войны же нет...

Он говорил это скорее для себя, чем для остальных, словно пытался найти какое-то простое и разумное объяснение происходящему.

И Вася готов был с ним согласиться. Коля был прав. Сто раз прав. Газеты писали о пакте с Германией. По радио говорили о мире. Совсем недавно сообщали о новых советско-германских соглашениях. Да и вообще, разве можно вот так взять и начать бомбить советские города?

Но по лицам взрослых Вася понял, что они думают совсем о другом.

В следующую секунду дядя Кирилл словно очнулся. Удилище полетело в траву.

— К черту рыбалку! — рявкнул он так, что вздрогнули даже птицы в камышах. — Быстро в машину!

Он уже шел к берегу быстрым шагом, на ходу застегивая гимнастерку и подбирая лежавшую на траве фуражку.

— Это Озерск.

И вот тогда Васе впервые стало по-настоящему страшно. Не из-за самолетов. Не из-за взрывов. А потому, что в Озерске остались тетя Оля и Ира.

Глава 4

Все замерли. Слова дяди Кирилла словно повисли над озером вместе с тяжелым гулом самолетов. Вася еще видел перед собой неподвижную воду, клочья тумана над камышами, свою первую пойманную плотву, лежавшую на влажной траве, и никак не мог связать все это с тем, что только что услышал. Где-то далеко продолжали глухо раскатываться взрывы, но поверить в них было невозможно. Казалось, сейчас кто-нибудь обязательно объяснит, что произошла ошибка, что это учения или какой-нибудь полигон, а потом все снова станет как прежде. А может быть, это вообще была шутка. Сейчас дядя Кирилл рассмеется, следом захохочут отец и Коля, и окажется, что они просто решили его разыграть. Но никто из взрослых не смеялся.

Отец уже убирал бинокль в футляр. Степан молча выбрался из воды и натягивал брюки прямо на мокрые ноги. Даже Коля больше не пытался шутить. Он стоял, переводя взгляд с удалявшихся самолетов на дядю Кирилла, словно тоже ждал, что тот сейчас скажет что-нибудь привычное, успокаивающее, такое, после чего сразу станет легче. Но дядя продолжал молчать.

Потом словно очнулся.

— Собираемся! Быстро!

Голос прозвучал так, что спорить никому даже не пришло в голову. Еще минуту назад все происходило неторопливо и спокойно. Теперь то же самое место вдруг наполнилось суетой. Все поспешно начали собирать снасти и прочие походные принадлежности. Один только Вася несколько секунд стоял на месте, не понимая, зачем такая спешка.

Дядя Кирилл уже шагал вдоль берега, собирая то, что можно было забрать за несколько минут. Потом остановился возле донок. Несколько мгновений он смотрел на натянутые лески, уходившие в туманную воду. Еще час назад именно ради них они поднялись среди ночи и ради них ехали через лес.

— Бросаем, — коротко сказал он.

И впервые за все время Васе стало по-настоящему не по себе. Если уж дядя Кирилл готов бросить свои донки, значит, произошло что-то действительно серьезное.

Через несколько минут вещи были свалены в багажник как попало. Никто уже не заботился о порядке. Чехол со снастями лег поверх ведра. Рядом бросили ящик с крючками и грузилами. Пойманная плотва так и осталась лежать на траве возле воды.

Степан захлопнул багажник и вопросительно посмотрел на майора.

— В часть? — спросил он.

Дядя Кирилл на секунду замер. На скулах заходили желваки.

— В город, — твердо сказал он. — Сначала в город.

И первым направился к машине.

Степан распахнул дверцу, одним движением оказался за рулем и сразу повернул ключ зажигания. Мотор эмки нехотя ожил, выпустив из выхлопной трубы густое сизое облачко. Еще через секунду машина, подпрыгнув на кочках, развернулась на узкой лесной дороге и помчалась обратно к Озерску.

Никто больше не разговаривал. Казалось, каждый был занят своими мыслями. Может, просто расстроились из-за испорченной рыбалки, думал Вася. Ему и самому было жалко уезжать с такого красивого озера, когда рыбалка, по сути, еще даже не началась. И все это из-за какой-то непонятной паники.

Что-что, а войны быть не могло. Сейчас поднимутся наши истребители, заработают зенитки, и очень скоро от этих немецких самолетов ничего не останется. Газеты ведь не зря писали, что Красная Армия — самая сильная в мире. Да и вообще, разве мог кто-нибудь всерьез напасть на Советский Союз?

Он украдкой оглядел сидевших в машине, надеясь увидеть на их лицах такую же уверенность, но почему-то все выглядели совсем иначе. Степан, крепко вцепившись в руль, не сводил глаз с дороги. Отец сидел, прикрыв глаза и крепко сжимая лежавший на коленях бинокль, Коля, еще совсем недавно не умолкавший ни на минуту, теперь сидел непривычно тихо и время от времени бросал тревожные взгляды на дядю Кирилла. А сам дядя Кирилл словно вообще перестал замечать окружающих. Чуть подавшись вперед, положив ладонь на кобуру, он неотрывно смотрел через лобовое стекло, будто одним только взглядом мог заставить машину ехать быстрее.

Проселочная дорога петляла между соснами. Колеса то и дело попадали в глубокие колеи, оставленные грузовиками, машину бросало из стороны в сторону, ветки молодых берез с хлестким шелестом били по бортам, а из-под колес густыми клубами летел сухой песок. Обычно Степан ехал здесь осторожно, объезжая каждую выбоину, но теперь стрелка спидометра поднялась так высоко, как Вася еще никогда не видел. Эмка подпрыгивала на ухабах, жалобно поскрипывала рессорами, однако водитель не сбрасывал скорости.

Минут через десять дядя Кирилл не выдержал.

— Быстрее, Степа.

Степан бросил короткий взгляд на приборы и снова перевел глаза на дорогу.

— Быстрее нельзя, товарищ майор. Угробим мотор.

Дядя ничего не ответил. Только сильнее сжал кулак, лежавший на колене.

Прошла еще минута.

Потом еще одна.

Самолетов уже не было видно за верхушками сосен, но тяжелый рокот моторов по-прежнему катился над лесом, словно сопровождал машину.

— Степа... — тихо сказал дядя.

Водитель снова посмотрел на него. И впервые за все время Вася увидел на лице дяди не привычную суровость, а такую тревогу, какой не видел никогда прежде.

— Степа... родной... Ты же сам все понимаешь. Нам надо успеть.

В машине стало совсем тихо. Степан несколько секунд смотрел на своего командира, потом медленно кивнул.

— Будет сделано, товарищ майор.

Он глубже вдавил педаль газа, и двигатель тут же ответил недовольным ревом.

Эмка словно рванулась вперед. Она перепрыгнула очередную колею и понеслась так, что Васю вдавило в спинку сиденья. За окнами лес превратился в сплошную зеленую стену. Стволы сосен мелькали один за другим, сливаясь в непрерывные полосы, а навстречу машине один за другим выныривали повороты, в которые Степан входил почти не снижая скорости.

Лесная дорога становилась все хуже. Проселок то взбегал на невысокие песчаные бугры, то снова проваливался в низины, где под колесами хлюпала вода, оставшаяся после недавних дождей. Эмку трясло так, что Вася несколько раз больно ударился плечом о дверцу. Ветви молодых сосен с сухим треском били по крыльям машины, поднимая за ней густое облако желтоватой пыли.

Вася не мог не восхититься тем, как отчаянно и бесстрашно вел машину Степан. Обычно спокойный и неторопливый, сейчас он словно сросся с рулем. На поворотах эмка опасно кренилась, мотор ревел почти без передышки, а стрелка спидометра дрожала у самой отметки, которую, казалось, давно уже не должна была переступать. Такого водительского мастерства Вася еще никогда не видел. Он слышал, что на соревнованиях ОСОАВИАХИМа лучшие шоферы проходят трассы почти не сбавляя скорости, но видеть такое своими глазами ему еще не приходилось. Вот бы рассказать потом об этом ребятам в Москве. Только обязательно сказать, что Степан вел эмку так лихо, словно летчик в пике.

Над лесом по-прежнему тянулся тяжелый гул немецких самолетов. Иногда между верхушками сосен мелькали их темные силуэты, и тогда дядя Кирилл невольно поднимал голову, провожая взглядом очередную группу бомбардировщиков. С каждым разом лицо его становилось все мрачнее.

Внезапно двигатель громко чихнул. Эмка резко дернулась, и Степан тут же выжал сцепление, прислушиваясь к работе мотора.

— Ничего... — пробормотал он скорее самому себе. — Сейчас...

Двигатель снова заработал ровно, но ненадолго.

Через несколько сотен метров раздался второй, гораздо более громкий хлопок. Машину опять тряхнуло. Под капотом что-то заскрежетало, потом мотор затарахтел неровно, словно захлебываясь, и начал быстро терять обороты.

— Держись... держись... — уже почти шепотом говорил Степан, осторожно нажимая на педаль газа.

Эмка ползла вперед еще несколько секунд.

Потом двигатель тяжело вздохнул в последний раз и окончательно замолчал. Машина по инерции прокатилась еще несколько десятков метров и остановилась посреди лесной дороги.

Наступила такая тишина, что Вася отчетливо услышал собственное дыхание. Где-то высоко в кронах шумел ветер. Из глубины леса куковала кукушка. Рокот самолетов исчез, будто его и не было.

Степан медленно опустил руки с руля. Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Потом водитель открыл дверцу, поднял капот и почти сразу негромко выругался.

Дядя Кирилл уже стоял рядом.

— Ну что там?

Степан молча провел ладонью по раскаленному радиатору и тут же отдернул руку.

— Перегрели... — хрипло сказал он. — Не выдержал.

Дядя Кирилл несколько мгновений смотрел на неподвижную машину.

В другое время он, наверное, выругался бы, начал искать причину, приказал бы что-нибудь чинить. Но сейчас времени не было. Он медленно снял фуражку, вытер мокрый лоб рукавом гимнастерки и глубоко вдохнул, словно силой заставляя себя успокоиться.

Потом снова надел фуражку, тщательно поправил ремень, застегнул ворот гимнастерки и вдруг стал удивительно спокойным.

— Ну что, Миша, — негромко сказал дядя Кирилл, поправляя кобуру. — Вспомним молодость?

Отец посмотрел на своего названого брата и едва заметно улыбнулся.

— Как под Перекопом?

— Как под Перекопом, — кивнул дядя Кирилл.

Отец молча затянул ремень на гимнастерке, взял свой вещевой мешок, закинул его за плечо и затем спросил:

— Далековато будет.

— Ничего. Бывало и далече.

Степан уже захлопнул капот.

— Машину потом заберем, товарищ майор.

— Да черт с ней, — тихо ответил дядя Кирилл. — Сначала доберемся до части.

Он оглянулся на остальных.

— Пошли.

И первым быстрым шагом направился по дороге к городу.

Дядя Кирилл сразу взял такой темп, что уже через несколько минут Вася начал тяжело дышать. Дорога все время шла то вверх, то вниз, песок под ногами осыпался, ботинки вязли, а солнце тем временем поднималось все выше, быстро прогоняя остатки утренней прохлады. Совсем недавно они любовались рассветом над озером, а теперь тот же самый лес казался чужим и тревожным. Даже птицы, еще недавно оглашавшие округу веселым щебетом, будто притихли.

Впереди быстрым, почти строевым шагом шел дядя Кирилл. Он больше ни разу не обернулся, не пожаловался на усталость и не заговорил о том, что произошло. Казалось, он весь превратился в одну-единственную цель — как можно скорее добраться до Озерска. Чуть позади шагал отец. Вася несколько раз замечал, как они с дядей Кириллом коротко переглядывались, но почти ничего не говорили друг другу. За долгие годы они, наверное, научились понимать друг друга без слов.

Степан шел рядом, неся на плече винтовку. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, двигался он удивительно легко, словно для него такой марш-бросок был делом самым обыкновенным. Только крупные капли пота, медленно стекавшие по лицу, выдавали, что и ему приходится нелегко.

Хуже всех приходилось Васе. Сначала он старался не отставать, потом незаметно начал переходить на легкий бег, догоняя взрослых после каждого подъема. Дышать становилось все труднее. Ремень вещмешка больно натирал плечо, гимнастерка прилипла к спине, а ноги вдруг стали какими-то тяжелыми, словно к ботинкам привязали гири. Несколько раз ему очень хотелось попросить остановиться хотя бы на минуту, но он всякий раз сдерживался. Жаловаться было стыдно. Впереди молча шагали взрослые, и никто из них не показывал усталости.

Первым это заметил Коля. Он незаметно сбавил шаг, дождался, когда Вася поравняется с ним, и без всяких шуток молча снял у младшего брата вещмешок.

— Давай сюда.

— Я сам...

— Сам потом понесешь.

Не слушая возражений, Коля уже перебросил оба мешка через плечо и пошел дальше так, словно ничего не произошло. Вася хотел было снова начать спорить, но только благодарно посмотрел брату вслед и молча ускорил шаг.

Они прошли еще, наверное, с полчаса. Никто уже не пытался определить время. Казалось, часы остались где-то там, на берегу озера, вместе с брошенными донками. Лес тянулся бесконечно. Дорога петляла между соснами, иногда выходила на небольшие поляны, потом снова скрывалась под густыми кронами. Лишь тяжелый гул самолетов время от времени напоминал, что мир вокруг изменился окончательно.

Очередная группа бомбардировщиков прошла совсем невысоко. Сквозь просвет между деревьями Вася даже успел различить темные кресты на крыльях.

Отец тоже поднял голову.

— К Минску идут? — негромко спросил он.

Дядя Кирилл проводил самолеты долгим взглядом, потом медленно сплюнул в дорожную пыль.

— Да, видать, не только к Минску...

И умолк.

— Дядь Кирилл, а где наши? Где наши истребители? Где зенитки? — не выдержал Коля.

Дядя Кирилл поправил вещмешок на спине и двинулся вперед, уже через плечо отвечая:

— Где надо, Коля. Наши где надо.

Но, видимо, Колю такой ответ не удовлетворил.

— Что это значит? Почему наши не контратакуют?

Но вместо дяди ответил отец:

— Коль, брось. Сказали, что все хорошо. Так что давай шагай и береги дыхание.

Коля раздраженно фыркнул, но послушно пошел за отцом. Шли они так уже больше часа.

Солнце успело подняться над верхушками сосен и теперь светило прямо в спину. Утренняя прохлада окончательно исчезла. Лес наполнился запахом нагретой хвои, смолы и горячего песка. Звуки канонады давно затихли, сменившись обычными звуками леса. Только время от времени над деревьями снова проходили немецкие самолеты.

Вася давно перестал думать об усталости. Ноги сами переставлялись одна за другой, а мысли все время возвращались к одному и тому же. Что сейчас происходит в Озерске? Успели ли тетя Оля и Ира спрятаться? Может быть, тревога уже закончилась?

Чем ближе они подходили к городу, тем сильнее Васе хотелось верить, что дядя Кирилл ошибся, что все это какое-то страшное недоразумение. Но каждый раз, когда в наступившей тишине ему начинало казаться, что, может быть, наши уже успели прогнать немцев, над лесом снова проходила очередная группа вражеских самолетов, и надежда рассыпалась сама собой.

Внезапно Степан, шедший чуть впереди остальных, резко остановился и поднял руку.

Все замерли.

Несколько секунд стояла такая тишина, что Вася отчетливо слышал, как кровь стучит у него в висках. Потом где-то далеко впереди донесся едва различимый звук.

Сначала он был похож на жужжание большого шмеля. Потом стал громче. Еще громче.

Теперь уже не оставалось сомнений — впереди работали моторы.

Дядя Кирилл быстро переглянулся с отцом.

— Машины? — тихо спросил отец.

Степан, слегка наклонив голову, еще несколько секунд прислушивался. Потом медленно покачал головой.

— Нет... Не машины...

Звук стремительно приближался. Теперь уже можно было различить его характерное, прерывистое тарахтение.

На лице Степана впервые за все это утро мелькнуло удивление.

— Мотоциклы, товарищ майор... Неужто завгару новых АМ-600 подвезли?

У Васи сразу стало легче на душе.

Ну конечно!

Значит, конец этому бесконечному марш-броску. Сейчас их мотоциклисты из гарнизона мигом домчат до Озерска.

Наверное, в городе давно подняли гарнизон по тревоге и сразу хватились дяди Кирилла. Он ведь, предупредив всех, уехал на озеро рыбачить. Вот и приказало какое-нибудь большое начальство: «Живо разыскать майора, он нам тут нужен!» А мотоциклистам только того и надо — мигом найдут, посадят в коляски и через несколько минут привезут обратно в город.

До того складной и правильной показалась Васе эта мысль, что он почти перестал бояться и стал ждать приближавшиеся мотоциклы с такой радостью, словно они уже везли добрые новости.

«Может, и порулить дадут», — пронеслось у Васи в голове, и от этой мысли даже сердце ёкнуло.

Коля тоже заметно оживился.

— Ну вот, — с облегчением сказал он. — Сейчас узнаем, что там произошло.

Но дядя Кирилл почему-то не разделял их радости. Не говоря ни слова, он быстро сошел с дороги и присел за толстым сосновым стволом.

Отец сразу последовал его примеру, за ним Степан.

— Коля... Вася... А ну быстро сюда, — негромко, но так, что возражать не хотелось, велел отец.

Вася недоуменно посмотрел сначала на него, потом на дядю Кирилла.

— Вы чего?

— Того. Быстро сюда! — неожиданно резко бросил отец.

Братья тут же подбежали к нему. Вася хорошо знал этот тон. Если отец говорил так, спорить было нельзя.

Дядя Кирилл, казалось, уже перестал замечать окружающих. Он неотрывно смотрел на дорогу, откуда с каждой секундой все отчетливее доносилось тарахтение мотоциклетных моторов. Казалось, они вот-вот покажутся из-за ближайшего поворота. Лес вокруг словно замер. Даже ветер, еще минуту назад лениво качавший верхушки сосен, вдруг стих, и только где-то далеко продолжали едва слышно гудеть самолеты.

К изумлению Васи, дядя Кирилл медленно расстегнул кобуру и вынул пистолет. Степан тоже перестал улыбаться. Одним движением снял с плеча винтовку и привычно передернул затвор. Отец, взяв Васю за плечо, осторожно потянул его за толстую сосну, уводя глубже в лес.

— Стойте здесь, — тихо сказал он.

Коля, ничего не понимая, машинально последовал за ними.

Мотоциклы были уже совсем рядом. Еще несколько секунд...

И из-за поворота показалась первая машина. Она выскочила неожиданно быстро, подпрыгивая на песчаных колеях. На коляске был установлен пулемет. За рулем сидел мужчина в серо-зеленом мундире, а рядом, крепко держась за раму, устроился второй. Следом, почти не отставая, шли еще два таких же мотоцикла. На одном из пассажиров Вася успел заметить автомат, у остальных за спинами торчали короткие карабины. Он много раз видел такие на картинках в школе, но чтобы вот так, совсем рядом... Все происходило словно во сне.

И в ту же секунду дядя Кирилл выстрелил первым.

Выстрел прогремел резко, хлестко, раскатившись между соснами. Водитель головного мотоцикла вскинул руки, машина резко вильнула, слетела с дороги и вместе с коляской перевернулась в придорожный кювет. Почти одновременно загрохотал пулемет. Очередь прошла высоко, срезая молодые сосновые ветки и осыпая дорогу дождем хвои.

Следом выстрелил и Степан. Его винтовка ударила глухо и тяжело. Один из немцев на втором мотоцикле резко пригнулся. Машины начали тормозить, люди соскакивали на землю, стараясь укрыться за стволами деревьев. Лес мгновенно наполнился сухими хлопками карабинов и длинными очередями автомата.

— В лес! — крикнул дядя Кирилл, даже не оборачиваясь.

Отец еще раньше схватил Васю за руку так крепко, что тот едва не вскрикнул.

— Бежим!

Он буквально потащил его между соснами.

Сзади донесся голос дяди Кирилла:

— Миша! Уводи ребят! Мы прикроем!

Отец даже не обернулся.

— Степан! Бей гадов!

— Есть, товарищ майор! — уже из-за сосен донесся ответ водителя.

Снова ударила винтовка. Потом почти сразу дважды хлопнул пистолет.

Вася все-таки оглянулся, но сквозь стволы деревьев ничего рассмотреть уже было нельзя.

— Не останавливаться! — резко приказал отец.

Он почти силой развернул Васю и подтолкнул вперед, затем схватил второй рукой Колю и побежал, таща за собой обоих сыновей.

Коля начал было вырываться, и отец сразу это почувствовал.

— Коля! Не смей!

— Но пап...

— Коля, бегом! Бегом!

Голос отца прозвучал так, что спорить было невозможно.

— Они сами разберутся. Нам нельзя останавливаться.

Позади продолжалась перестрелка.

Потом к винтовкам неожиданно добавились еще два автомата. Они били короткими очередями, одна за другой.

Отец тащил их вперед и почти умоляюще повторял:

— Коля... идем... идем, Коля...

А Коле, как и Васе, отчаянно хотелось развернуться и броситься к дяде Кириллу и Степану, помочь им отбиться от врагов. Но отец держал их мертвой хваткой и все тащил вперед.

Они бежали еще несколько минут. Стрельба постепенно редела, сначала превратившись в одиночные выстрелы. Потом наступила короткая, страшная тишина. И почти сразу снова послышалось удалявшееся тарахтение мотоциклетных моторов.

Отец остановился только тогда, когда звуки моторов окончательно затихли.

Несколько секунд все молчали, тяжело переводя дыхание. Вася прислонился к сосновому стволу, пытаясь успокоить колотившееся сердце. Он впервые в жизни бежал так долго и так быстро. Во рту пересохло, грудь жгло, ноги дрожали от усталости. Но сильнее усталости было другое чувство — он никак не мог понять, что происходит.

Ему все это казалось каким-то странным сном, одновременно страшным и почему-то удивительно похожим на книги Майн Рида и Жюля Верна. Еще совсем недавно они сидели на берегу озера и ловили рыбу, а теперь вокруг люди стреляли друг в друга.

Так они и сидели, восстанавливая дыхание, когда минут через пять между деревьями показались люди.

Вася узнал Степана. Он шел тяжело, слегка прихрамывая и придерживая рукой винтовку. Гимнастерка на правом плече была разорвана, лицо покрывали пыль и пот, а по щеке медленно стекала тонкая струйка крови. Следом появились еще двое. На них были надеты какие-то странные белесые балахоны с нашитыми лохмотьями. Издали они больше походили не на людей, а на лесных духов, внезапно вышедших из чащи.

Только когда они подошли ближе, Вася понял, что это были красноармейцы в маскировочных халатах. Они несли четвертого человека. Сначала он увидел только сапоги, потом безжизненно свисавшую руку, затем знакомую гимнастерку. И лишь когда носилки подошли совсем близко, сердце у него вдруг оборвалось. Это был дядя Кирилл.

Голова его была бессильно запрокинута назад, фуражки не было, левая сторона гимнастерки почти целиком потемнела от крови. Казалось, он просто крепко спит после долгого тяжелого перехода и вот-вот откроет глаза. Степан, увидев Михаила Ивановича, вдруг остановился. Лицо его дрогнуло. Несколько секунд он безуспешно пытался что-то сказать, потом судорожно сглотнул и едва слышно прошептал:

— Не уберег, Михаил Иванович... Не уберег товарища майора...

Отец не ответил. Он быстро подошел к названному брату и опустился перед ним на колени. Осторожно взял его за руку, словно боялся причинить лишнюю боль. Дядя Кирилл тяжело, с хрипом дышал. Его глаза были закрыты, и Васе на мгновение показалось, что дядя просто потерял сознание. Но, почувствовав прикосновение Михаила Ивановича, он медленно приоткрыл веки. Несколько секунд он смотрел на друга, будто не сразу узнавая его, потом едва заметно шевельнул губами:

— Миш...

Отец наклонился совсем близко.

— Я здесь, Кирюх.

Губы дяди Кирилла снова дрогнули. Каждое слово давалось ему с таким трудом, словно вместе с ним уходили последние силы. Он попытался что-то сказать, но получилось только с третьего раза.

— Там... Оля... Ируся...

Михаил Иванович крепче сжал его руку.

— Найду. Позабочусь о них. Обещаю.

Дядя Кирилл едва заметно кивнул. На его лице промелькнуло что-то похожее на облегчение. Он еще раз попытался вдохнуть полной грудью, но вместо этого только хрипло выдохнул одно-единственное слово:

— Пожалуйста...

Пальцы его медленно разжались. Лицо вдруг стало удивительно спокойным, будто он наконец перестал куда-то спешить и о чем-то тревожиться.

Глава 5

Степан медленно снял пилотку. Некоторое время он молча смотрел на неподвижное лицо майора, потом тяжело вздохнул и едва слышно произнес:

— Отмучился, товарищ майор...

Никто не ответил. Даже лес вокруг словно притих. Исчезло глухое гудение самолетов, умолкли птицы. Здесь, на небольшой лесной поляне, воцарилась полная тишина.

Отец еще несколько секунд не отпускал руку Кирилла. Потом осторожно положил ее ему на грудь, расправил складку гимнастерки, словно укладывал спать, и только после этого поднялся на ноги. Возле самого локтя майора, почти скрытый примятой травой, лежал выпавший из кобуры пистолет. Отец наклонился, поднял его, привычным движением проверил, надежно ли сидит магазин, слегка отвел назад затвор и снова отпустил его. После этого он так и остался стоять, спокойно удерживая пистолет обеими руками, свободно опущенными чуть ниже пояса.

Васе показалось, что отец изменился. Не стал ни злее, ни строже, но словно куда-то исчез тот человек, который еще утром смеялся у костра и спорил с дядей Кириллом о рыбалке. Теперь перед ними стоял совсем другой Михаил Иванович — тот самый, которого Вася видел на работе, когда отец водил его туда как юного радиолюбителя. Спокойный, собранный, уверенный. Так отец вел себя с подчиненными, и все его слушались без исключения.

Первым делом отец посмотрел на Степана.

— Красноармеец, приведите себя в порядок.

Степан будто только сейчас вспомнил о себе. Он торопливо надел пилотку, застегнул расстегнувшийся ворот гимнастерки, вытер рукавом кровь с лица и привычным движением поправил висевшую за плечом винтовку. Только после этого снова посмотрел на Михаила Ивановича.

Отец коротко кивнул и перевел взгляд на двух незнакомцев в белесых маскировочных халатах. Один был высокий, худощавый, с открытым спокойным лицом. Второй — пониже ростом, зато заметно шире в плечах. Оба были совсем молодыми, пожалуй, ненамного старше Коли.

— Кто такие? — спокойно спросил Михаил Иванович.

Васю охватило раздражение. Он никак не мог понять, зачем отец сейчас тратит время на разговоры. Какая разница, кто они такие? Сразу же видно — свои. Сейчас главное как можно скорее добраться до Озерска, найти тех немцев, отомстить за дядю Кирилла, помочь тете Оле и Ире. А отец все допытывался, кто они и откуда взялись.

Тот, что был пониже, посмотрел сначала на отца, потом на пистолет в его руках. Затем бросил короткий взгляд на стоявшего чуть позади и левее товарища, ответил:

— Курсанты мы. На учениях тут.

Отец ничего не сказал, а продолжал спокойно стоять, ожидая дальнейших объяснений. Молчание начало затягиваться. Парень, видимо, тоже это почувствовал.

— Мы с Харьковского пограничного училище, — добавил он уже чуть подробнее.

Михаил Иванович едва заметно кивнул.

— Странные у вас учения... В маскировочных халатах.

На лице незнакомца появилась неожиданно теплая улыбка.

— Самые обычные. Ориентирование на местности. Дипломная работа. Нужно определить, где находимся, и самостоятельно выйти к Озерску. Только вон те гады немного планы спутали. А вообще, меня Артемом Зубовым зовут, — он слегка повернул голову. — А это мой товарищ, тоже курсант, Семен Молохов.

Отец словно и не заметил добродушного тона Зубова.

— И как вы здесь оказались?

Артем по-прежнему отвечал спокойно, не выказывая ни малейшего раздражения.

— Говорю же, шли к Озерску. Потом началась бомбежка. Решили переждать в лесу. Немного спустя услышали стрельбу. Вышли посмотреть, что происходит. Вот и вышли... Только поздно уже было. Товарищ майор у вас, конечно, геройский. Жаль, автоматной очередью его зацепило. Мы почти всех там положили. Только последний мотоцикл ушел.

Отец молча выслушал его до конца. Лицо его оставалось таким же спокойным, а пистолет он по-прежнему держал обеими руками, свободно опустив их чуть ниже пояса.

— Документы есть?

Артем неожиданно тихо рассмеялся.

— Какие тут документы? Нам их с собой брать не положено. Мы же не немецкие диверсанты. Вот у них как раз документы должны быть в полном порядке.

Михаил Иванович снова кивнул, словно услышал именно то, что ожидал услышать.

— Понятно.

После короткой паузы он неожиданно спросил:

— А какие были мотоциклы?

— BMW R12, — почти мгновенно ответил Семен.

И тут же осекся.

Артем медленно повернул к нему голову. Он ничего не сказал, только посмотрел. Но этого короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы Семен виновато отвел глаза.

Потом Артем снова посмотрел на Михаила Ивановича и снова улыбнулся.

— Хороший ход, — сказал он с нескрываемым уважением. — Вы, кстати, тоже пока не представились.

Михаил Иванович лишь слегка кивнул.

— Печкин. Михаил Иванович Печкин. Это мои сыновья — Николай и Василий. Приехали погостить к моему другу, майору Кириллу Волошину, начальнику разведотделения дивизии. Они в Озерске стоят. А это, — отец кивнул в сторону Степана, — Степан, водитель Кири... товарища майора.

Степан понял кивок отца по-своему. Молча отступил на два шага в сторону, снял с плеча винтовку и крепче перехватил ее обеими руками.

Васе показалось все это ужасно глупым, и, не выдержав, он обратился к отцу:

— Папа, видно же — свои. Давайте уже в город идти.

Его тут же одернул Коля, зло прошипев на ухо:

— Куда лезешь, дурак.

Отец лишь на мгновение осуждающе посмотрел на сына, но и этого Васе хватило.

— Товарищ Печкин, ваш сын прав. Если бы мы были не теми, за кого себя выдаем, зачем нам было помогать вашим и стрелять в немцев? Сейчас надо решать, что делать дальше, а уже потом допросы вести.

Михаил Иванович молча выслушал его до конца.

— Ладно, — наконец сказал он. — Пока ясно.

Он перевел взгляд туда, где за деревьями скрывалась дорога на Озерск.

— Нечего решать. Нужно идти в город.

На этот раз замялся уже Артем.

— Тут такое дело, Михаил Иванович... Я бы не советовал.

Отец вопросительно посмотрел на него.

— Если немецкий разведдозор уже здесь, а канонада стихла, значит, передовые части, скорее всего, уже подошли к Озерску, а то и хуже... Не думаю, что сейчас там безопасно. Тем более... — он бросил короткий взгляд на Колю и Васю. — У вас дети.

— Чушь! — не выдержал Коля. — Не могли немцы так быстро город взять! Правда ведь, пап?

Вася тоже посмотрел на отца. Он был уверен, что сейчас отец усмехнется, назовет Артема паникером и скажет, что Коля, конечно же, прав. Но отец молчал, только смотрел куда-то поверх деревьев, туда, где должен был быть Озерск.

— Нам все равно надо в город, — наконец негромко произнес он. — В штаб дивизии. К нашим.

Артем внимательно посмотрел на него, словно понял причину этого решения, хотя отец так ее и не назвал. В этот момент впервые заговорил Семен.

— Артем... Давай поможем им. Заодно и задание до конца доведем.

Артем несколько секунд молчал. Потом посмотрел на товарища, снова перевел взгляд на Михаила Ивановича и коротко кивнул.

— Хорошо. Идем вместе.

— А товарищ майор? — хрипло подал голос Степан.

Отец посмотрел на лежавшего перед ними дядю Кирилла.

— Отнесем его в сторону. Спрячем в кустах у дороги, — тихо сказал он. — Отметим место. Вернемся... и похороним как положено.

Никто не возразил. Взрослые осторожно подняли дяди Кирилла и понесли его в сторону от дороги. Шагах в двадцати, за густыми кустами орешника, росли несколько старых елей. Там, под самыми нижними ветвями, почти не пробивался солнечный свет. Именно это место и выбрали.

Степан бережно снял с плеча свернутую плащ-палатку, расстелил ее на земле, и они осторожно уложили на нее дядю. Отец молча подошел ближе, поправил съехавший ворот гимнастерки, расправил складку на рукаве и на несколько секунд задержал взгляд на спокойном лице друга.

— Прости, Кирюх, — совсем тихо сказал он.

Артем и Степан укрыли тело своими маскхалатами, видимо, решив, что дальше они им уже не понадобятся. Степан вытащил из ножен финку, подошел к ближайшей сосне и начал вырезать на коре большую красноармейскую звезду. Закончив, он сделал шаг назад, внимательно посмотрел на свою работу и только после этого убрал нож.

— Найдем, — с удовлетворением сказал он.

«Хорошо получилось. По такому знаку они быстро отыщут дядю», — решил Вася.

Отец лишь коротко кивнул.

— Вернемся, — после небольшой паузы сказал он. — И похороним по-человечески. К вечеру... или к утру.

Он еще раз посмотрел на место, где под темными еловыми лапами остался лежать его названный брат, потом медленно повернулся.

— Пошли.

Теперь порядок движения изменился. Впереди шел Артем. Время от времени он доставал из кармана небольшой компас, сверял направление и снова убирал его. Чуть позади двигался Степан с винтовкой на изготовку. Следом шел отец, пистолет он убрал в снятую с дяди Кирилла кобуру. За ним шагали Коля и Вася. Замыкал группу Семен, внимательно осматривая лес по сторонам.

Шли уже совсем не так, как раньше. Никто не разговаривал, не шутил. Шли молча, как-то зло. Дорогу старались обходить стороной, держась среди деревьев. Иногда Артем неожиданно останавливался, прислушивался, потом жестом показывал новое направление, и вся группа так же молча меняла путь. Лес снова казался спокойным.

Вася шел как будто во сне, почти перестав чувствовать усталость. Еще совсем недавно каждый шаг давался ему с трудом, ремень вещмешка резал плечо, а ноги наливались свинцом. Теперь он словно перестал замечать собственное тело. Перед глазами снова и снова вставало лицо дяди Кирилла. Его спокойный взгляд, кровь на гимнастерке и последнее, едва слышное: «Пожалуйста...»

Чем дальше они уходили от того места, тем сильнее Васе казалось, что они поступили неправильно.

Они убежали. Бросили дядю Кирилла одного.

А ведь если бы тогда отец не потащил их в лес...

Если бы они все вместе остались...

Может быть, все сложилось бы совсем иначе.

Эта мысль становилась все настойчивее, и вскоре воображение само дорисовало то, чего никогда не было. Вот он уже выбегает из-за дерева с немецким автоматом в руках. Стреляет почти без остановки. Немцы один за другим падают на землю, а дядя Кирилл успевает перебежать в укрытие. Потом что-то сильно ударяет в грудь. Он падает. Вокруг сразу собираются отец, Коля и дядя Кирилл. Коля плачет, отец молча снимает фуражку. Даже Ирка, наверное, расплакалась бы, когда узнала. Всем потом говорила бы, что Вася погиб как настоящий герой. И больше никогда не смеялась бы над ним. Жалела бы, как пить дать, что не пошла тогда с ними.

Зато дядя Кирилл остался бы жив. Вернулся бы в свою часть, снова принял командование, разгромил бы этих немцев, потом других. Кто знает, может быть, уже через неделю-другую брал бы Берлин.

От этой мысли ему стало хуже. Получалось, что все произошло потому, что они убежали. Из-за того, что отец приказал бежать.

Вася исподлобья посмотрел на отца. Тот по-прежнему шел впереди. Лицо его было спокойным и сосредоточенным, словно он думал совсем о другом.

Почему они тогда не остались? Разве не так должны поступать настоящие мужчины? Что за трусость? Как теперь смотреть в глаза тете Оле и Ирке? Что они ему скажут?

Так он и шел, не замечая дороги. К горлу подкатывал ком — то ли от обиды, то ли от злости. Хотелось закричать, но он только молча переставлял ноги вслед за взрослыми.

Сколько времени он шел так, погруженный в свои мысли, Вася не знал. Очнулся лишь тогда, когда Артем, шедший впереди, неожиданно остановился и поднял руку, приказывая всем замереть. Несколько секунд стояла полная тишина. Потом откуда-то справа донеслись приглушенные голоса. Слов было не разобрать, но людей было много. Кто-то плакал, кто-то что-то громко объяснял, потом снова все сливалось в неразборчивый гул.

Артем медленно присел, осторожно раздвинул молодые елочки и выглянул на дорогу. Несколько мгновений он внимательно всматривался вперед, потом обернулся и едва заметно махнул рукой.

— Свои.

Один за другим они подошли ближе.

Проселочная дорога была заполнена людьми.

Впереди медленно шагало человек десять красноармейцев. Вид у них был совсем не такой, каким Вася привык видеть солдат на парадах или в гарнизоне. Один шел с расстегнутым воротом гимнастерки, другой был подпоясан ремнем прямо поверх нательного белья, будто одевался впопыхах. У третьего вещмешок висел только на одном плече, а винтовка была просто перекинута через спину. Казалось, людей действительно подняли среди ночи, дали оружие и сразу отправили в путь.

Следом тянулась небольшая вереница гражданских. Женщины несли узлы и чемоданы. Старик в поношенном пиджаке толкал перед собой велосипед, нагруженный какими-то мешками. Молодая женщина прижимала к груди спящего ребенка, а другой рукой вела за собой девочку лет пяти. Та все время спотыкалась, но молча шла рядом, крепко держась за материнскую ладонь. Чуть позади брел мужчина с двумя тяжелыми чемоданами, то и дело перекладывая их из руки в руку. Какая-то бабушка вела на веревке худую козу, которая упрямо не хотела идти и все время норовила свернуть в сторону.

Страннее всего было то, что почти никто не разговаривал. Только иногда раздавался детский плач, да усталые голоса взрослых, пытавшихся успокоить малышей. Не было ни криков, ни суеты. Люди просто шли.

Вася долго смотрел на эту странную колонну, не понимая, что тут происходит, и тут его осенило, что они шли со стороны Озерска, а значит, это были дезертиры и трусы.

Глава 6

От общей группы красноармейцев отделились трое и быстрым шагом направились к ним. Все трое были крепкие, широкоплечие, совсем молодые, одетые кое-как, видимо, собирались впопыхах.

Артем вопросительно посмотрел на отца. Михаил Иванович едва заметно кивнул, и они вдвоем вышли навстречу. Приблизившись метров на пять, красноармейцы остановились. Несколько секунд обе стороны молча рассматривали друг друга, словно пытаясь понять, кто перед ними.

— Михаил Печкин, — первым нарушил молчание отец. — Это курсант пограничного училища Артем Зубов.

Один из красноармейцев сделал шаг вперед.

— Сержант Ермолаев.

— Откуда идете? — сразу спросил отец.

Ермолаев устало потер ладонью закопченное лицо, будто вместе с пылью хотел стереть и воспоминания об этом утре.

— Из Озерска.

— Что там?

Сержант тяжело вздохнул.

— Плохо там... Немцы.

Он замолчал. Было видно, что слова даются ему с трудом.

— С позоранку ударили, гады. Самолеты, бомбежка, артиллерия... Потом танки пошли, мотоциклисты. Кто успел — схватил винтовку и в бой. Остальные... — он неопределенно махнул рукой. — Каша заварилась, жуть. Потом наш взводный - лейтенант Крамаров приказал отходить. Ну мы и отходили, кто как мог. А дальше все... Командиров нет, связи нет. Кто куда. Вот и идем к своим... к Белостоку.

Артем кивнул в сторону небольшой кучки женщин, детей и стариков, державшихся чуть поодаль.

— А они?

— Сами прибились. Как бомбить начали, народ из окрестных деревень побежал. Нас увидели — за нами и пошли. Одних ведь не бросишь.

Михаил Иванович несколько секунд молчал, внимательно глядя сержанту в глаза.

— Значит, вы уверены, что дивизии в Озерске больше нет?

Ермолаев ответил не сразу.

— Врать не буду, наверняка не знаю...

Он опустил глаза.

— Может, и есть. Только мы ее не нашли. Все горело. Такой бомбежки... — Он покачал головой. — Вот решили идти к своим побыстрее, на перегруппировку.

— Значит, не уверены?

Ермолаев тяжело вздохнул.

— Никак нет.

Наступила короткая пауза.

— С радостью бы обратно пошел, — тихо сказал сержант. — Только командиров нет.

Отец сделал шаг вперед.

— Я тебе командир. В Гражданскую ротой командовал, бывало, и батальоном приходилось. Вон перед тобой офицер-пограничник. Что тебе еще нужно? Собирай людей, идем в Озерск.

Ермолаев словно очнулся. Он быстро подтянул гимнастерку, расправил плечи и вытянулся.

— Есть, товарищ командир! Мигом ребят соберу.

Тут вмешался Артем.

— Не всех, — спокойно сказал он, а затем, кивнув в сторону женщин, детей и стариков, добавил. — Их без охраны оставлять нельзя.

Михаил Иванович несколько секунд молчал, потом кивнул.

— Верно. Двух бойцов оставить с гражданскими. Остальные — со мной.

— Есть! — почти с облегчением ответил Ермолаев и быстрым шагом направился к своим.

Не прошло и десяти минут, как их небольшой отряд заметно вырос. К ним присоединились восемь красноармейцев во главе с сержантом Ермолаевым. Двое остались сопровождать беженцев, а остальные, привычно разобрав места в колонне, двинулись следом за Михаилом Ивановичем в сторону Озерска.

Несмотря на долгий путь, Васе казалось, будто идти стало легче. Еще совсем недавно они были небольшой кучкой людей, пробиравшихся через лес и не знавших, что ждет их впереди, а теперь вокруг шагали красноармейцы. Пусть без строя, без команды «в ногу», кто в пилотке, кто с расстегнутым воротом гимнастерки, кто наскоро подпоясанный чем попало, но все-таки солдаты. Пока они шли, отряд продолжал расти. То тут, то там из леса выходили небольшие группы красноармейцев — по трое, по пятеро, иногда целым отделением. Почти все выглядели одинаково — усталые, запыленные, кое-как одетые после утренней тревоги. Одни сразу вливались в общую колонну, другие лишь спрашивали, кто старший, и, получив ответ, молча занимали свое место. С каждой такой встречей людей становилось все больше, а вместе с ними постепенно возвращалось чувство уверенности. Вася вдруг поймал себя на мысли, что и сам идет вместе с ними, будто давно стал частью этого небольшого отряда. Оружия у него, конечно, не было, но сейчас это почему-то уже не казалось таким уж важным.

Настроение у всех тоже незаметно менялось. Еще недавно люди брели растерянно, не понимая, что происходит, а теперь шагали заметно увереннее. Будто само появление новых бойцов и командиров постепенно возвращало веру в то, что все еще можно исправить.

К полудню сделали короткий привал. Только теперь Вася почувствовал, как сильно проголодался. Желудок словно только и ждал этой остановки, чтобы напомнить о себе. Еды почти не осталось. Основная часть продуктов так и лежала возле озера, откуда им пришлось бежать, успев прихватить с собой лишь две банки тушенки да буханку хлеба. Степан привычным движением открыл банки финкой, хлеб нарезали тонкими ломтями, и отец велел разделить все поровну. Каждому досталось совсем понемногу, но никто не жаловался. Красноармейцы молча подходили, брали свою долю и так же молча отходили в сторону. Никто не просил добавки, никто не сетовал на скудный обед. Все понимали, что впереди их ждет куда более тяжелый день, чем тот, который уже остался позади.

Только Артем с Семеном к еде почти не притронулись. Быстро обменявшись взглядами, они поднялись на ноги.

— Мы вокруг посмотрим, — коротко сказал Артем.

Семен молча поправил автомат на плече, и через несколько секунд оба разведчика уже растворились между деревьями.

Минут через двадцать со стороны леса снова послышались шаги. Все, кто сидел у костра, невольно подняли головы. Первым между деревьями появился Артем, следом шел Семен, а за ними вышли трое красноармейцев и молодой офицер с тремя кубиками в петлицах. По тому, как улыбались Артем и Семен, Вася понял, у тех хорошие новости.

Подойдя ближе, Артем кивнул отцу.

— Это старший лейтенант Абдуллаев. Командир роты четвертого батальона Озерской дивизии.

Лейтенант крепко пожал Михаилу Ивановичу руку.

— После бомбежки батальоны рассыпались. Пока людей собирали, на ваших разведчиков наткнулись.

Говорил он спокойно, с едва уловимым восточным акцентом, чуть мягче обычного произнося некоторые слова, но речь его была уверенной и неторопливой.

— Сейчас идем к своим. Собрали уже человек триста. Командует всеми замполит Михайлов.

Вася недоверчиво посмотрел на офицера.

— Триста?

Абдуллаев улыбнулся.

— Наших так просто не возьмешь. Ребята по лесам рассыпались, а теперь обратно собираются. Пока шли, один взвод к нам прибился, потом другой, потом еще люди подошли. С вашими, считай, уже почти батальон по штату.

Последние слова он произнес с такой спокойной уверенностью, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном, окончательно развеяв последние сомнения Васи. Теперь он был уверен, что совсем скоро они снова встретятся с тетей Олей и Иркой.

Еще через полчаса лес впереди начал редеть. Между высокими соснами все чаще проглядывали полосы солнечного света, а вскоре показалась широкая просека. За ней тянулся старый тракт.

Едва они вышли к дороге, Вася невольно остановился.

По тракту, насколько хватало глаз, двигались красноармейцы. Не стройными колоннами, как на праздничных парадах, а небольшими группами, будто десятки ручьев постепенно сливались в одну широкую реку. Одни шагали целыми отделениями, другие — по двое или по трое. Почти все были покрыты пылью и копотью, у многих гимнастерки оставались расстегнутыми после утренней тревоги, винтовки висели за плечами или просто лежали на сгибе руки. Среди бойцов то и дело мелькали офицеры, но никто не кричал, не строил колонны и не отдавал громких команд. Люди сами стекались сюда со всех сторон, будто каждый инстинктивно понимал, где теперь собирается армия.

— Вон они, — негромко сказал Абдуллаев. — Наши.

Впереди, возле большой сосны, окруженный несколькими командирами, стоял невысокий широкоплечий офицер с двумя шпалами в петлицах.

— Товарищ замполит! — окликнул его Абдуллаев.

Офицер повернулся.

— Нашел еще людей.

Он быстро подошел к ним.

— Замполит второго стрелкового полка Михайлов.

Отец коротко представился и так же коротко рассказал, кто они и как оказались здесь.

Когда он дошел до гибели Кирилла Волошина, Михайлов медленно снял фуражку, провел ладонью по коротко остриженным волосам и несколько секунд молчал.

— Жалко Кирилла... — тихо сказал он. — Настоящий офицер был. Такого товарища потеряли...

Он снова надел фуражку и сразу вернулся к своим мыслям.

— Ладно. Через два часа выйдем к предместью Озерска. Думаю, остальные части тоже туда подтягиваются. Соберемся — и к вечеру выбьем немца обратно за речку.

Михайлов говорил спокойно, так, словно все уже было решено заранее и оставалось лишь выполнить то, что должно было быть выполнено. Его уверенность передалась окружающим почти сразу. Вася и сам не заметил, как исчезли последние сомнения. Вот она, настоящая сила Красной Армии. Люди снова собрались вместе, командиры нашлись, а значит, совсем скоро они войдут в Озерск, соединятся с остальными частями и погонят немцев обратно к самой границе. Может быть, дядя Кирилл и погиб, но теперь за него обязательно отомстят.

Отец лишь молча кивнул.

— Вы гражданские, — подытожил разговор Михайлов. — Поэтому держитесь рядом. Но в бой не лезьте. Мы тут сами.

Коротко козырнув, он быстрым шагом пошел дальше вдоль дороги, на ходу отдавая новые распоряжения. Вася долго смотрел ему вслед. Почему-то именно сейчас, впервые за весь этот бесконечный день, ему показалось, что самое страшное уже осталось позади. Этот ужасный день еще не закончился, но теперь казалось, что самое плохое уже случилось. Оставалось только подождать еще немного, и они снова войдут в Озерск, увидят тетю Олю, Ирку, а жизнь постепенно вернется в привычное русло.

Лес впереди постепенно редел. Высокие сосны все чаще расступались, уступая место редкому кустарнику и небольшим прогалинам. Вдруг со стороны головного дозора послышался торопливый топот. Почти сразу между деревьями показались двое разведчиков. Они бежали быстро, почти не разбирая дороги. Подскочив к Михайлову, один из них что-то коротко доложил. Замполит мгновенно посерьезнел.

— Где?

Разведчик молча махнул рукой в сторону просвета между деревьями.

— За поляной. Немцы идут навстречу. Пехота, бронетранспортеры, мотоциклы. Танков не видели, — донеслось до Васи.

Михайлов несколько секунд смотрел в ту сторону, будто мысленно представляя себе местность, потом перевел взгляд на спешивших к нему командиров. Среди них Вася узнал и Абдуллаева. К замполиту подошли и его отец с Артемом. Васе очень хотелось подобраться поближе, но он не решился. Он видел только, как отец что-то негромко сказал, Артем коротко кивнул, а Михайлов, обведя взглядом собравшихся, спокойно произнес:

— Ну что ж... Собирайте своих людей. Готовьте к бою. Встретим как полагается.

Никто не суетился. Командиры быстро разошлись в разные стороны, и почти сразу по лесу словно пробежала невидимая волна. Еще несколько минут назад это были просто уставшие, растерянные люди, чудом выбравшиеся из-под утренней бомбежки. Теперь же перед Васей снова была армия. Исчезла растерянность, лица стали строже, сосредоточеннее. Никто не переговаривался, не задавал лишних вопросов. Казалось, каждый наконец понял, что именно ему предстоит делать.

Глядя на все это, Вася с радостью подумал, что все как в кино. Вот она, настоящая Красная Армия. Сейчас они встретят немцев как положено, и тем уже не поздоровится. Еще немного — и они снова будут в Озерске.

Вернулся отец и, взяв Васю за руку, отвел его в сторону. Следом за ними отошел и Артем. Несколько секунд он молчал, подбирая слова, потом негромко произнес, будто оправдываясь:

—У меня приказ. Мне во что бы то ни стало нужно вернуться.

Отец ничего не ответил, будто слова Артема его уже не касались. Несколько секунд он молча смотрел туда, где между деревьями быстро расходились по своим местам красноармейцы. Потом словно что-то вспомнил, быстро огляделся по сторонам и нахмурился.

— А Коля где?

Вася тоже завертел головой. Брата нигде не было. Не было рядом и Семена.

В этот момент к ним быстрым шагом подошел Степан. По его лицу отец сразу понял — случилось что-то неладное.

— Михаил Иванович...

Красноармеец замялся, не решаясь договорить.

— Николай... со всеми пошел.

Отец несколько секунд молчал. Потом тихо, почти неслышно выругался себе под нос.

— Дурак...

Он уже шагнул было вслед за ушедшими красноармейцами, собираясь искать сына, но Артем осторожно коснулся его рукава.

— Михаил Иванович...

Отец обернулся.

— Лучше я, а Вы с Васей тут…

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом отец тяжело выдохнул, словно через силу заставляя себя согласиться.

— Ты прав, Артем, найди этого…

— Сделаем.

И, не сказав больше ни слова, Артем быстро растворился между деревьями.

И тут же впереди сухо ударил первый выстрел. Почти сразу за ним второй, третий, а еще через несколько секунд весь лес будто ожил. Стрельба быстро нарастала, накатывая одна за другой тяжелыми волнами. Сначала отчетливо слышались отдельные винтовочные выстрелы, потом они слились в густой непрерывный треск. Где-то впереди короткими очередями застучал пулемет, ему почти сразу ответил второй, и Васе показалось, будто стреляют уже со всех сторон.

Такого он не ожидал. В кино все было просто и понятно. Вот наши — они наступают. Вот враги — они отступают. А здесь лес словно сошел с ума. Грохот выстрелов, длинные пулеметные очереди, отрывистые команды, чьи-то крики — все смешалось в один тяжелый, непрерывный гул, в котором уже невозможно было понять, что вообще происходит впереди.

Отец будто ничего этого не замечал. Он медленно ходил от дерева к дереву, время от времени останавливался, подолгу всматривался туда, где шел бой, потом снова начинал ходить. Несколько раз он машинально проводил ладонью по лицу, будто пытался успокоиться, потом едва слышно произнес:

— Дурак...

Прошла еще минута.

— Ну где ты?..

Вася впервые видел отца таким. Казалось, сейчас его совсем не волновали ни немцы, ни исход боя, ни даже люди, с которыми всего несколько минут назад он обсуждал контратаку. Все его мысли были только об одном — где сейчас Коля и успел ли он уйти с теми, кто первым принял на себя немецкий огонь.

Внезапно над лесом прокатилось громкое, многоголосое:

— Ур-р-ра-а-а!

Васю аж подбросило на месте.

— Наши! — радостно вырвалось у него.

Степан поднял голову и несколько секунд молча прислушивался. Впервые за долгое время лицо его немного смягчилось.

— Поднялись... — тихо сказал он. — Ну, с Богом...

Казалось, бой действительно покатился вперед. Крики становились громче, стрельба постепенно удалялась, и Вася уже почти видел, как красноармейцы бегут через поляну, а немцы, бросая мотоциклы и винтовки, откатываются назад.

Но почти сразу впереди заговорили немецкие пулеметы. Один, второй, третий. Их короткие очереди быстро слились в сплошной металлический стрекот, а через несколько секунд глухо бухнул первый разрыв. За ним второй. Потом еще. Они следовали один за другим, и Васе показалось, будто даже земля под ногами едва заметно вздрагивает.

Улыбка исчезла с лица Степана. Он стоял неподвижно, напряженно вслушиваясь в доносившиеся издалека звуки.

— Что там? — не выдержал Вася.

Красноармеец ответил не сразу.

— Плохо, минометами утюжат гады...

И снова замолчал.

Еще совсем недавно лес гремел так, что невозможно было разобрать отдельные выстрелы. Теперь стрельба становилась все реже. Сначала почти перестали слышаться винтовки. Потом смолкли пулеметы. Еще несколько одиночных выстрелов, видимо кто-то упрямо продолжал стрелять в наступившей тишине...

А потом все кончилось.

Лес замер.

Наступила тяжелая, давящая тишина, почти такая же, как утром возле тела дяди Кирилла. Никто не произнес ни слова. Даже отец перестал ходить и неподвижно смотрел туда, откуда еще минуту назад доносилась стрельба.

Тишина длилась недолго. Где-то впереди снова застучали выстрелы — сначала одиночные, потом короткими очередями. Казалось, бой еще не закончился. Кто-то продолжал стрелять, кто-то еще пытался вырваться из окружения.

И тут между деревьями показались две фигуры.

Впереди быстро бежал Артем, почти таща на себе Колю. Тот едва переставлял ноги. Гимнастерка, руки, даже лицо брата были густо перепачканы кровью.

Отец сорвался с места раньше, чем Вася успел что-либо понять. В несколько быстрых шагов он оказался рядом, схватил Колю за плечи и принялся торопливо осматривать его с головы до ног, будто боялся пропустить смертельную рану.

— Куда? — только и спросил он.

— Не его, — тяжело дыша, ответил Артем. — Семена кровь.

Отец изо всех сил прижал Колю к груди, крепко, так, словно боялся снова его потерять. Он что-то шептал, то ли ругался, то ли благодарил Бога, и Вася впервые слышал, как отец вперемешку произносит самые страшные ругательства и почти ласковые слова.

От смущения Вася отвернулся. Только теперь он заметил, что самого Семена рядом нет.

Артем устало провел ладонью по лицу, размазывая по щекам уже подсыхающую кровь, и вдруг зло выругался.

— Пошли, дураки, в атаку... Оба хороши! Один, сопляк, воевать вздумал, второй вместо того, чтобы шею ему намылить, собой закрыл...

Он говорил резко, почти срываясь на крик. Но Вася неожиданно понял, что злится Артем вовсе не на Колю. В каждом его слове слышались боль и бессильная ярость из-за Семена.

Первым нарушил молчание Степан.

— А наши?

Артем поднял на него усталый взгляд. За эти несколько минут он будто постарел на несколько лет.

— Нет наших... Кончились. Немцы подпустили почти вплотную, а потом из пулеметов и минометов... Всех положили. Абдуллаева убило, сам видел. Кто уцелел — по лесу отходят. Немцы пока тех, кто на поляне остался, добивают... Но скоро и сюда пойдут.

Он на мгновение оглянулся туда, откуда еще недавно доносилась стрельба, потом коротко, уже совсем другим голосом, приказал:

— Уходим. Живо.

Не дожидаясь ответа, Артем быстро зашагал через лес, уводя всех прочь от Озерска.

Глава 7

Теперь они шли в противоположную сторону. Еще совсем недавно каждый шаг приближал их к Озерску, к тете Оле, Ирке, дому дяди Кирилла. Теперь же лес словно нарочно разворачивался перед ними, уводя все дальше и дальше от города. Вася несколько раз невольно оглядывался назад, пытаясь разглядеть между деревьями хоть что-нибудь знакомое, но за спиной оставались лишь прямые сосновые стволы да редкие полосы солнечного света, пробивавшиеся сквозь густые кроны.

Впереди, как и прежде, шел Артем. После боя он почти не разговаривал. Лишь время от времени останавливался, доставал из кармана небольшой компас, сверял направление и снова молча продолжал путь. Следом двигался Степан. Он то и дело оглядывался назад, словно прислушиваясь, не гонится ли кто за ними. Отец шел рядом с Колей, крепко держа его за руку, будто боялся отпустить хотя бы на мгновение. После той страшной сцены на поляне он больше не произнес сыну ни слова, только время от времени бросал на него короткий тревожный взгляд. Коля тоже молчал. Засохшая кровь Семена темными пятнами покрывала его гимнастерку, руки и даже лицо, но он словно совсем перестал замечать и кровь, и усталость, и все происходящее вокруг. Он шел механически, не поднимая головы, глядя перед собой пустым, остановившимся взглядом.

Васе становилось все тяжелее идти. Не потому, что устали ноги. Совсем наоборот. Чем дальше они уходили от Озерска, тем сильнее внутри росло чувство, что происходит какая-то чудовищная ошибка. Еще час назад они были почти у самого города. Там собиралась Красная Армия. Там были сотни бойцов, командиры, офицеры. Еще немного — и они выбили бы немцев обратно за реку. Так говорил замполит Михайлов. Так говорил Абдуллаев. Так думали все. Не могло же все закончиться за какие-то несколько минут.

Он еще раз посмотрел на отца. Тот шел не оглядываясь, будто окончательно решил больше никогда не поворачивать в сторону Озерска.

Вася не выдержал.

— Пап...

Отец не сразу посмотрел на него.

— Чего тебе?

— Почему мы уходим?

Отец ответил сразу, будто этот вопрос уже не раз задавал самому себе.

— Потому что сейчас мы туда попасть не можем.

— Но там же наши...

— Да. И немцы тоже там.

Вася нахмурился.

— А как же Озерск? Тетя Оля... Ирка...

Отец тяжело вздохнул.

— Сейчас главное — выйти к своим. Найти армию. Собраться. А потом вернуться.

— Когда? — не отступал Вася.

Михаил Иванович долго молчал.

— Скоро...

Васю этот ответ совсем не успокоил. Наоборот. Он впервые ясно почувствовал, что отец и сам не знает, когда они вернутся. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. А может... Эту мысль Вася даже додумывать не хотел.

Отец молча ускорил шаг, давая понять, что разговор окончен. Вася еще некоторое время шел рядом, искоса поглядывая на него. Ему казалось, что отец ошибается. Не может быть, чтобы Красная Армия вот так просто оставила Озерск. Ведь еще утром там стояла целая дивизия. Где-то совсем рядом должны быть другие части, артиллерия, танки. Неужели никто не придет на помощь?

Он уже хотел снова заговорить, но тут подал голос Степан.

— Михаил Иванович... А если к вечеру еще наших встретим? Может, опять соберемся...

Отец покачал головой.

— Нет. Сначала надо выйти к своим.

Ответ прозвучал спокойно, без раздражения, словно он уже давно все для себя решил.

— Почему? — не выдержал Вася.

Отец остановился, дождался, пока Артем со Степаном немного уйдут вперед, и только потом негромко сказал, скорее самому себе, чем сыну:

— Потому что это уже не просто пограничная стычка... Немцы наступают всерьез. Танки, артиллерия, авиация... Это не налет и не разведка боем.

Он ненадолго замолчал, словно продолжая размышлять.

— Сейчас каждый, кто сумел вырваться и не глуп, ищет свои части. Значит, и нам надо к своим. Мосинками эту войну не выиграть.

Вася непонимающе смотрел на отца. Тот продолжил:

—Они же явно нас ждали. Грамотно подпустили по ближе, почти вплотную, а потом ударили сразу из пулеметов и минометов. Значит, знали, где мы пойдем. Самолеты нас увидели или разведка донесла — теперь уже не важно.

Он ненадолго замолчал.

— Если сейчас собрать еще людей и снова повести их туда же, получится то же самое. Только погибнут уже другие.

Степан тяжело вздохнул и молча кивнул. Вася ничего не ответил. Он не хотел соглашаться. Все внутри протестовало против этих слов. Казалось, отец просто не хочет возвращаться. Боится.

И от этой мысли ему вдруг стало одновременно и стыдно, и обидно.

Они шли еще долго. Солнце уже заметно клонилось к западу, но жара не спадала. Воздух оставался тяжелым, пахло разогретой смолой и сухой хвоей. Лес снова жил своей обычной жизнью. Где-то стучал дятел, над головой перелетали птицы, а в высокой траве стрекотали кузнечики. Если бы не усталые люди с оружием и засохшая кровь на Колиной гимнастерке, можно было подумать, что это самый обычный летний день.

Когда солнце опустилось еще ниже и длинные тени легли между соснами, Артем неожиданно свернул с едва заметной лесной тропы.

— Люди, — коротко сказал он.

За густым орешником открылась небольшая поляна. Она была совсем крохотной, словно кто-то когда-то вырубил здесь несколько деревьев, а потом лес снова медленно начал забирать это место обратно. Посреди поляны уже дымился небольшой костер, над которым висел закопченный котелок. Пахло дымом, сырой землей и какой-то нехитрой похлебкой. Людей оказалось немного. Человек десять, не больше.

Возле костра сидели две женщины, негромко переговариваясь между собой. Совсем молодая девушка, почти ровесница Коли, держала на руках грудного ребенка. Рядом устроилась женщина постарше. Один мальчишка лет семи-восьми, положив голову ей на колени, крепко спал, а возле нее, завернутый в одеяльце, тихо сопел еще один малыш.

Чуть поодаль пожилой мужчина в круглых очках сосредоточенно чинил оборвавшийся ремень вещмешка. Совсем старенькая бабушка молча перебирала четки, едва слышно шевеля губами. Еще двое мужчин сидели немного в стороне и молча курили одну самокрутку, передавая ее друг другу почти без слов.

Когда из леса показались Артем с остальными, люди насторожились. Разговоры сразу смолкли. Несколько человек поднялись на ноги.

Первой нарушила молчание женщина, державшая на коленях спящего ребенка:

— Свои будете? — спросила она. Говорила женщина по-русски, но с непривычным для Васи мягким, немного польским выговором.

Артем коротко кивнул.

— Свои, свои.

Настороженность сразу начала спадать. Мужчины снова присели на свои места и молча закурили самокрутку, а женщины заметно успокоились и вернулись к своим нехитрым занятиям.

— Ну, тады проходите... Места усим хватит. Сейчас Иван Петрович вернется, с им и поговорите.

В этот момент из-за деревьев показались двое. Первым шел высокий светловолосый парень лет двадцати пяти с большой охапкой сухого валежника на плече. Следом неторопливо шагал плотный мужчина лет сорока, неся за дужку полное ведро воды. Одет он был в темный, уже порядком запылившийся костюм, который, несмотря на долгую дорогу, сразу выдавал в нем человека городского.

— Вернулися... — с явным облегчением произнесла молодая женщина, крепче прижимая к себе ребенка.

Парень молча свалил валежник возле костра, подошел к жене и привычным движением провел ладонью по голове спящего малыша, словно хотел убедиться, что с ним все в порядке.

Мужчина поставил ведро на землю, внимательно оглядел пришедших и, чуть заметно кивнув, спокойно произнес:

— Здравствуйте. Давайте знакомиться. Борисов Иван Петрович, второй секретарь райкома Озерска.

Отец тоже представился, коротко рассказав, кто они и как оказались в лесу. Иван Петрович внимательно выслушал, несколько раз молча кивнул и только потом заговорил:

— Выходит, история у нас у всех одна... Только места разные.

Он поставил ведро возле костра и обвел рукой собравшихся.

— Мы на моей даче были. Я, Василий Иванович Бронштейн, директор Озерской школы, моя дочь Катька, ее муж Володя да внук Петька. Когда самолеты налетели, только и успели в лес уйти. Дом, наверное... — Он ненадолго замолчал и махнул рукой. — Да бог с ним.

Потом кивнул в сторону деревенских.

— По дороге встретили Миколу Василича с семьей. Они нас и приютили. Без них совсем худо пришлось бы. У нас с дачи почти ничего взять не получилось, а они и провизией поделились, и вместе идти предложили. Так с тех пор и держимся.

Отец понимающе кивнул.

— У нас тоже с запасами негусто.

Иван Петрович невесело усмехнулся.

— Выходит, братья мы с вами по несчастью...

Он внимательно посмотрел сначала на отца, потом на Артема.

— Ну что ж... Как говорится, пролетарии всех стран, объединяйтесь. А я от себя добавлю — присоединяйтесь. Вместе оно как-то спокойнее. Да и люди вы, сразу видно, бывалые.

Больше никто не сказал, казалось, за этот день люди настолько устали удивляться, что уже перестали ждать хороших новостей. Они лишь молча подвинулись ближе к костру, освобождая место новым пришедшим.

Степан сразу принялся помогать разводить огонь. Отец вместе с одним из мужчин принес несколько толстых валежин. Артем, не снимая автомата с плеча, обошел поляну по кругу, внимательно осматривая лес, и только убедившись, что поблизости никого нет, наконец присел на поваленное дерево.

Новоприбывших тут же угостили похлебкой с хлебом. Васе показалось, что такой вкусной еды он не ел никогда. Отец и Степан ели так же быстро. Один только Коля ел медленно, словно механически.

Постепенно поляна снова начала оживать. Сначала разговоры возобновились совсем тихо, почти шепотом, словно люди боялись нарушить наступившую вечернюю тишину. Потом голоса стали звучать увереннее. Кто-то подбросил в костер несколько сухих веток, над поляной потянуло дымком, в котелке негромко забулькала похлебка, и казалось, будто вместе с запахом горячей еды к людям понемногу возвращалось ощущение обычной жизни.

Женщина, державшая на руках маленького Сымона, оказалась женой Миколы Василича. Звали ее Матрена. Она рассказывала, как утром они едва успели поднять Яська, схватить на руки Симку и выбежать из хаты, когда прямо в крышу ударила бомба.

Мужчину, что делил с Миколой самокрутку, звали Петро. Он оказался родным братом Миколы Василича и приехал из Белостока проведать мать да брата.

— Добре, шо Петро у нас гостевал, — вздохнула она. — Теперь вот к нему в Белосток и идем. Хаты нема... Куды ж еще...

Рядом сидела мать Миколы, Марфа Никитишна. Старушка то и дело крестилась и тихо повторяла, что Господь отвел беду, иначе вся их семья осталась бы под теми развалинами.

— До мене идем, — подхватил Петро. — Дом у меня большой, усим места хватит.

— А как погонем вражину назад, — уверенно продолжил Микола, — вернемся да новую хату поставим. Не впервой людям сызнова строиться.

Напротив сидел, учитель Бронштейн сокрушенно качал головой, вспоминая школьную библиотеку, которую собирал долгие годы. Он почти не говорил о себе — жалел почему-то именно книги.

Разговор незаметно перескакивал с одного на другое. Люди вспоминали оставленные дома, говорили о соседях, о родственниках, оставшихся там, в Озерске, пытались представить, что сейчас происходит в городе. Темы менялись одна за другой, никто не успевал договорить до конца, да и не особенно слушали люди друг друга. Каждому хотелось выговориться, рассказать о своем горе, словно от этого оно могло стать хоть немного легче.

Вася устроился рядом с Колей. За все это время брат так и не произнес ни слова. Засохшая кровь Семена по-прежнему темнела на его гимнастерке, руках и даже на лице, но Коля словно совсем перестал ее замечать. Он сидел неподвижно, уставившись в огонь таким пустым взглядом, будто все еще видел перед собой не вечерний костер, а ту злосчастную поляну, где всего несколько часов назад погиб Семен.

Несколько раз Вася уже открывал рот, собираясь спросить, что тогда произошло, почему они оказались в самой атаке и как погиб Семен. Но всякий раз, встретившись с братом глазами, молча отворачивался. Он вдруг почувствовал, что Коля сейчас находится где-то очень далеко, хотя сидит совсем рядом.

Солнце уже скрылось за верхушками сосен, и на лес медленно опускались густые летние сумерки. Костер теперь казался ярче, чем прежде, а за пределами поляны деревья постепенно растворялись в темноте. Именно в этот момент со стороны леса снова послышались шаги.

На этот раз никто не вскочил. За этот бесконечный день люди настолько привыкли к тому, что из леса постоянно кто-то выходит, что лишь несколько человек подняли головы и молча посмотрели в сторону деревьев.

Из-за сосен показались четверо. Впереди устало шел замполит Михайлов. За ним шагали двое красноармейцев, а шествие замыкал Артем. Видимо, пока их группа отдыхала у костра, он, не дожидаясь чьих-либо распоряжений, взял на себя охранение лагеря и теперь возвращался вместе с теми, кого встретил в лесу.

Вася изумился, как сильно Михайлов изменился всего за несколько часов. Казалось, перед ним стоял уже совсем другой человек. Та же гимнастерка с двумя шпалами в петлицах, та же командирская фуражка, только теперь она была измята, а на левом рукаве темнело большое бурое пятно засохшей крови. Лицо Михайлова осунулось и стало каким-то серым, будто за один этот день он прожил сразу несколько лет. И все же он шел прямо.

Подойдя к костру, Михайлов медленно обвел взглядом поляну.

— Все?

Никто не ответил. Он словно и не ждал ответа.

— Ладно... — тихо сказал он. — Значит, сколько есть.

Замполит снял фуражку, устало провел ладонью по волосам и почти сразу снова надел ее. Потом, словно заставив себя встряхнуться, заговорил уже совсем другим, командирским голосом:

— Так... На ночь большого костра не разводить. Свет далеко видно. Курить только здесь, под деревьями. После заката никакого шума. Выставить охранение. По два человека. Смена каждые четыре часа. Первыми — Мусин и Кравчук.

Красноармейцы, пришедшие вместе с ним, молча кивнули, взяли по куску хлеба и разошлись в разные стороны.

Он повернулся к отцу и Артему:

— Из военных только вы?

— Я еще, — поднялся Степан.

Следом поднялся и Петро:

— На Тихоокеанском флоте служил. Старшиной был.

Михайлов едва заметно кивнул, давая понять, что можно садиться. Потом медленно опустился на поваленное бревно возле костра. Ему тут же подали миску с похлебкой и кусок хлеба. Ел он быстро, почти не чувствуя вкуса. Через минуту миска уже опустела. Он молча поставил ее рядом с собой и несколько секунд неподвижно сидел, глядя в огонь.

Потом неожиданно заговорил:

— Красиво нас сделали...

Он произнес это так тихо, что Вася сначала даже не понял, к кому обращены эти слова.

У костра снова повисла тишина. Казалось, Михайлов совсем забыл, что рядом сидят люди. Он смотрел на огонь так, словно видел перед собой уже не костер, а что-то совсем другое.

— Хорошо ведь придумали... — снова негромко сказал он, не поднимая головы.

Никто не ответил. Да он, похоже, и не ждал ответа.

— Подпустили почти вплотную... Ждали... Терпели, гады...

Он медленно покачал головой.

— Молодцы...

Степан поднял глаза.

— Немцы?

Михайлов кивнул.

— Конечно немцы... Мы думали, они отходят. А они ждали.

Он поднял с земли сухую веточку и стал медленно чертить ею по песку.

— Поляна... Справа болото... Слева кустарник... Отходить некуда...

Веточка остановилась.

— Мы сами туда полезли.

Он произнес это спокойно. Без злости, без раздражения, без желания оправдаться. Так говорит человек, который слишком поздно понял собственную ошибку.

— Если бы я сразу понял...

Замполит не договорил. Медленно провел ладонью по лицу, поднял с земли тонкую сухую веточку и, машинально переломив ее пополам, бросил в костер. Несколько секунд он молча смотрел, как языки пламени быстро поглощают сухое дерево.

— Ладно... — наконец тихо произнес он. — Что теперь об этом...

Словно усилием воли заставив себя вернуться к действительности, Михайлов поднялся на ноги.

— Караулы выставили?

— Так точно.

— Хорошо.

И снова перед всеми был не растерянный человек, а командир. Он подошел к Матрене, спросил, хватит ли воды до утра, помог Петру подтащить к костру тяжелое поваленное бревно, о чем-то негромко переговорил с Артемом, даже улыбнулся маленькому Ясю, который украдкой выглядывал из-за бабушкиной спины.

Но Вася почему-то все время ловил себя на мысли, что все это происходит будто само собой. Настоящий Михайлов сейчас был не здесь. Казалось, мыслями он по-прежнему стоял на той поляне под Озерском, где всего несколько часов назад навсегда остались сотни его бойцов. И снова, уже в который раз, пытается понять, где именно все пошло не так.

Постепенно разговоры у костра снова затихли. Кто-то уже укладывался спать прямо на лапнике, кто-то молча смотрел в огонь, словно надеялся увидеть в нем ответы на вопросы, которых за этот день стало слишком много.

Вася долго сидел, поджав колени к груди. Он слушал взрослых, но почти ничего не понимал. Они говорили о каких-то дорогах, мостах, переправах, о частях, которые, может быть, успели отойти, о немцах, которые могли уже выйти к шоссе. Никто больше не произносил слов «контратака», «выбьем» или «вернемся к вечеру».

Будто Озерск уже остался где-то очень далеко.

Он поднял голову, отец сидел чуть в стороне вместе с Артемом и Степаном. Они говорили совсем тихо, почти шепотом.

Вася поднялся и подошел ближе.

— Пап...

Михаил Иванович посмотрел на сына.

— Что?

— Когда мы пойдем в Озерск?

У костра сразу стало тихо, отец пожал плечами. За него ответил Артем.

— Мы туда не пойдем.

Вася непонимающе посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что сейчас туда не пройти.

— Почему не пройти?

— Потому что там немцы.

Вася упрямо мотнул головой.

— Их же можно выбить.

Артем устало посмотрел на него.

— Сегодня уже пытались.

— Но ведь можно еще раз.

— Можно.

Он ненадолго замолчал.

— Только это будет уже не бой.

— А что?

— Бойня.

Эти слова прозвучали спокойно. Без угрозы, без раздражения, словно Артем говорил о чем-то совершенно очевидном, что не требовало ни объяснений, ни споров.

— Артем прав. – наконец заговорил отец.

Он медленно поднялся на ноги.

— Сначала выйдем к своим. Найдем армию. А потом вернемся.

— Когда? — почти шепотом спросил Вася.

— Когда сможем.

— А это когда?

Отец долго молчал. Потом устало посмотрел на сына и тихо ответил:

— Не знаю.

Всего два слова. Совсем простых. Но именно они больнее всего ударили Васю. Значит, даже отец не знает. Даже он, который всегда казался человеком, способным найти выход из любого положения, сейчас не мог сказать, когда они вернутся в Озерск. И вернутся ли вообще.

В эту минуту Васе впервые стало по-настоящему страшно.

По-настоящему.

До этой минуты он все еще верил, что взрослые просто делают какой-то непонятный, но правильный маневр, как это часто бывало в кино. Сейчас отойдут, соберутся, дождутся подкрепления, а потом снова двинутся вперед. Но если отец сам не знает... Тогда что же будет с тетей Олей? С Иркой? Они ведь остались там, в городе, куда сейчас входили немцы.

— Как это... не знаете? — голос его дрогнул. — А тетя Оля? А Ирка? Мы же их там оставили...

Отец молчал. Он смотрел куда-то поверх костра, словно видел перед собой совсем другое — дорогу на Озерск, погибшего Кирилла, ту роковую поляну, где всего несколько часов назад остался почти целый батальон.

И это молчание окончательно вывело Васю из себя.

— Мы все время только уходим! — почти крикнул он. — Сначала от озера убежали, потом от дороги, теперь из-под Озерска! Все время уходим! А дядя Кирилл остался! Он не побежал! Он до конца стрелял!

Несколько человек у костра невольно обернулись. Разговоры стихли сами собой. Даже маленький Сымон, до этого тихо возившийся возле матери, поднял голову, словно почувствовав, что происходит что-то нехорошее.

— Вася... — негромко произнес отец. — У меня сейчас только одна забота — вас с Колей до своих довести. Посадить на первый же поезд до Москвы. К маме. Она там, поди, с ума сходит, не зная, что с нами.

Но остановить Васю было уже невозможно, все, что копилось с самого утра — смерть дяди Кирилла, дорога через лес, встреча с беженцами, надежда, которую подарили Абдуллаев и Михайлов, страшный разгром под самым Озерском, кровь Семена на Колиной гимнастерке, — все это вдруг прорвалось наружу.

— Они сейчас там воюют, а мы здесь сидим! Ты ведь тоже мог пойти с ними! Почему не пошел? Почему все время уходишь? Потому что...

Он запнулся всего на мгновение, словно сам испугался собственной мысли, но было уже поздно.

— Потому что ты трус!

Над поляной повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то высоко над соснами негромко шумит вечерний ветер. Отец медленно поднялся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он сделал всего один шаг к Васе, остановился совсем рядом и медленно поднял руку. Вася зажмурился, он уже приготовился к удару.

Но секунды шли одна за другой, а удара все не было.

Когда он осторожно открыл глаза, отец все еще стоял перед ним. Рука его медленно опустилась, словно за это короткое мгновение он вдруг почувствовал страшную усталость. Не сказав больше ни слова, отец отвернулся и медленно пошел к самому краю поляны.

Только теперь Вася заметил, что все вокруг молчат. Степан стоял, опустив голову. Артем смотрел вслед уходящему отцу, но не сделал ни малейшей попытки вмешаться. Даже замполит Михайлов, до этого что-то тихо говоривший одному из красноармейцев, сидел неподвижно, глядя в огонь.

И лишь Коля по-прежнему не поднимал головы. Казалось, он вообще не слышал ни этого разговора, ни крика Васи, ни наступившей после него тяжелой тишины. Он сидел, не сводя глаз с пламени, и только крепко сжатые кулаки выдавали, что каждое произнесенное слово он все-таки слышал.

Еще долго никто не произносил ни слова. Костер негромко потрескивал, выбрасывая вверх редкие искры, которые тут же исчезали среди темнеющих сосновых ветвей. Над лесом медленно сгущались сумерки. Где-то далеко, в той стороне, где остался Озерск, время от времени еще слышались одиночные выстрелы, но теперь они казались такими далекими, будто весь сегодняшний день происходил не с ними, а с какими-то совсем другими людьми. Усталость постепенно брала свое. Женщины укладывали детей прямо на лапник, мужчины молча подтаскивали к костру еще несколько толстых сучьев, кто-то укрывался шинелью, кто-то просто ложился на землю, подложив под голову вещмешок. Только сон все равно не приходил. Слишком многое произошло за этот бесконечно длинный день.

Вася лег рядом с Колей. Брат все так же молчал. Он даже не стал снимать гимнастерку, так и лег, закинув руки под голову и глядя куда-то в темное небо, едва проглядывавшее сквозь верхушки сосен.

Вася лежал неподвижно, не смея открыть глаза. Он уже жалел о сказанном, но признаться в этом даже самому себе не мог. Перед ним все еще стояло лицо дяди Кирилла, потом окровавленная гимнастерка Коли, потом Семен, которого они так и не дождались. Все перепуталось. Ему по-прежнему казалось, что отец поступил неправильно, что они должны были остаться вместе с теми красноармейцами, что пошли в атаку, но теперь рядом с этим чувством появилось другое, куда более тяжелое. Он впервые видел отца таким. Не сердитым, не строгим, а каким-то неожиданно усталым. И именно это пугало сильнее всего.

Молчание неожиданно нарушил замполит Михайлов. До этого он долго сидел, не сводя глаз с огня, словно видел в языках пламени не костер, а ту самую поляну, где всего несколько часов назад погиб почти весь собранный им батальон. Никто не заметил, когда он поднял с земли тонкую сухую веточку и начал медленно чертить ею прямо на песке.

— Если бы сразу левее пошли... — негромко произнес он, не обращаясь ни к кому. — Там кустарник гуще... Может, пулеметы бы нас сразу не достали...

Он провел еще одну линию, потом еще одну, изображая одному ему понятную схему. Несколько секунд внимательно смотрел на нее, после чего покачал головой и одним движением ладони стер все нарисованное.

— Нет... Тогда бы они нас на дороге встретили...

Он замолчал, снова принялся чертить, потом опять остановился.

— Или вообще до вечера подождать... Дать людям собраться...

Последние слова прозвучали совсем тихо. Казалось, он уже не разговаривает с сидящими вокруг людьми. Он снова и снова возвращался туда, под Озерск, перебирая в памяти каждый свой приказ, каждый поворот дороги, каждое принятое решение, словно надеялся найти тот единственный момент, после которого все можно было изменить.

— Знаете... — тихо сказал Михайлов. — Ведь почти получилось.

Никто не ответил.

— Еще минут пять... Если бы мы успели развернуться... Если бы пулеметы не подпустили так близко...

Он медленно покачал головой.

— Хорошо придумали, сволочи...

Он не договорил. Медленно провел ладонью по лицу, несколько секунд неподвижно сидел, глядя в огонь, потом отбросил палочку, тяжело поднялся и, ни на кого не взглянув, ушел в темноту.

Вася осторожно повернул голову. У едва тлевшего костра сидели отец и Артем. Они разговаривали совсем тихо, так тихо, что слов было почти не разобрать. Несколько раз отец оглянулся по сторонам, словно не хотел, чтобы их кто-нибудь услышал. Потом Артем что-то спросил, и отец после долгой паузы начал отвечать.

Васе стало любопытно. Он осторожно приподнялся, убедился, что никто не смотрит в его сторону, и, стараясь не шуметь, медленно отполз за лежавшее неподалеку поваленное дерево. Отсюда до костра было совсем недалеко. Теперь он уже мог различать отдельные слова.

— ...в разведке служили? — донесся до него голос Артема.

Отец ответил не сразу. Некоторое время он молча смотрел на догорающие угли, потом, будто решившись, тихо произнес:

— Было дело. С восемнадцатого года. После командирских курсов сразу на Юг. Сначала в полковой разведке, потом при дивизии разведбат сформировали. Меня командиром поставили, Кирилл заместителем стал. Молодые были, горячие... — Михаил Иванович едва заметно усмехнулся. — Сыновья мои в меня пошли. Тоже на месте не сидится.

Он ненадолго замолчал, словно вместе с этими словами перед ним снова возникли давно забытые лица и дороги.

— Тогда все по-другому было. Сегодня здесь воюешь, завтра уже за сотню верст. Белые, красные, махновцы... Каждый день что-то новое. Разведка тогда без дела не сидела.

Артем слушал очень внимательно, не перебивая.

— Потом Гражданская закончилась, — продолжил отец. — Кирилл в армии остался. Он службу любил, да и армия его любила. Потихоньку дорос до майора. А меня в двадцать седьмом перевели в Москву. В Наркомат связи.

Последние слова он произнес совсем спокойно, будто говорил о самой обычной работе.

— Особый отдел?

Отец едва заметно усмехнулся.

— Нет. Больше канцелярская работа. Писарская.

Несколько секунд оба молчали. Потом Артем негромко сказал:

— У меня отец тоже в разведке служил.

Михаил Иванович поднял голову.

— Жив?

Артем медленно покачал головой.

— Нет. Под Крымом погиб. В двадцатом. Мне мать рассказывала. Я его совсем не помню. До моего рождения убили.

Отец долго ничего не отвечал. Потом тяжело вздохнул и, не отрывая взгляда от углей, тихо произнес:

— Под Крымом...

Он словно попробовал эти слова на вкус.

— Я там был.

Снова наступило молчание.

— Может, и знали друг друга, — наконец сказал отец. — Разведчиков тогда не так уж много было.

Артем ничего не ответил. Только молча подбросил в костер тонкую сухую ветку. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив их лица, потом снова опало, и вокруг опять стало темно.

Некоторое время оба сидели молча. Казалось, все самое важное уже было сказано.

— Артем... Ты ведь тоже не из пограничного училища? — наконец спросил отец. — Спецшкола?

Вася услышал тихий смешок.

— Пограничники мы... — ответил Артем. — Да и работа у нас больше канцелярская. Писарская.

Вася осторожно выглянул из-за поваленного дерева. Ему вдруг стало неловко, словно он случайно подслушал что-то очень личное. Он тихонько отполз назад, лег на свое место рядом с Колей и закрыл глаза.

Теперь отец казался ему совсем другим человеком. До сегодняшнего дня Вася почти ничего не знал о его жизни до войны. Оказывается, отец тоже воевал. Командовал людьми. Терял товарищей. Вместе с дядей Кириллом прошел целую войну, а потом почти пятнадцать лет ни разу об этом не рассказывал.

Эта мысль еще долго не давала ему уснуть, но вскоре усталость взяла свое, и он провалился в сон. Уже сквозь дрему Вася вдруг услышал очень тихий звук. Кто-то едва слышно всхлипывал.

Это плакал Коля.

Не навзрыд, не громко, а так тихо, словно больше всего на свете боялся, что кто-нибудь его услышит.

Вася открыл было глаза, но тут же снова закрыл их. Даже он понимал: иногда человеку нужно дать возможность выплакаться одному.

Когда Вася открыл глаза, лес еще только начинал светлеть. Костер давно погас, превратившись в серую кучу золы, над которой лениво поднималась тонкая струйка дыма. Было по-утреннему сыро и прохладно. На траве серебрилась роса, а где-то совсем рядом, словно и не было вчерашнего дня, уже громко перекликались птицы.

Люди еще спали. Вася уже хотел снова закрыть глаза, когда увидел, как Артем осторожно тронул отца за плечо.

— Михаил Иванович...

Отец сразу открыл глаза.

— Что случилось?

Артем коротко взглянул в сторону леса.

— Пойдемте.

Больше ничего не объясняя, он повернулся и молча направился между деревьями. Отец так же молча поднялся и пошел следом.

Васе сразу стало любопытно. Он дождался, пока оба немного отойдут, осторожно выбрался из-под шинели и, стараясь никого не разбудить, тихонько двинулся за ними.

Утренний лес был таким же волшебным, как вчера на рыбалке. Будто и не было вчерашнего дня с его бомбежкой, стрельбой и смертью. Вокруг стояла почти звенящая тишина. Под ногами мягко пружинил влажный мох, с еловых лап одна за другой срывались тяжелые капли росы, а между деревьями медленно стелился белесый туман.

Пройдя шагов двадцать, Артем неожиданно остановился и молча указал вперед.

Вася осторожно выглянул из-за толстой сосны, возле поваленной березы на земле лежал человек. Он раскинул руки в стороны, словно просто присел отдохнуть и незаметно уснул. Только из груди его торчала рукоять ножа.

Отец молча подошел ближе, присел возле убитого и несколько секунд внимательно всматривался в его лицо. Потом осторожно приложил два пальца к шее и медленно поднялся.

— Борисов... — тихо произнес он. — И никто ничего не слышал?

Артем покачал головой.

— Нет. Тихо было.

Отец медленно поднялся и внимательно огляделся по сторонам. Влажная трава вокруг тела была сильно примята, словно здесь совсем недавно дрались. Возле самой березы темнели следы борьбы, а чуть поодаль, на рыхлой после ночной росы земле, отчетливо отпечатались несколько следов сапог.

Отец долго молчал, переводя взгляд с ножа на землю, потом снова на тело Борисова. Казалось, он мысленно восстанавливал все, что произошло здесь несколько часов назад. Наконец он негромко произнес:

— Ясно одно — это не немцы.

Артем кивнул.

— Конечно. Немцы нас бы всех положили.

Отец еще раз внимательно осмотрелся.

— Получается, это сделал кто-то из нашей группы.

Несколько минут он молча осматривал место вокруг тела. Осторожно раздвигал сапогом траву, присел возле примятого мха, долго рассматривал темневшие на сырой земле следы. Потом медленно поднялся, еще раз обвел взглядом лес и негромко произнес:

— Ладно, Вася... Хватит там мерзнуть. Иди сюда, если уж пришел.

Вася от неожиданности даже вздрогнул.

— Ты топал, как слон, — усмехнулся Артем. — Ночью-то ползал куда тише.

Вася смущенно подошел к ним, не поднимая глаз. Неловкое молчание нарушил Артем.

— Михаил Иванович...

Отец поднял голову.

— Что?

— Замполита позвать надо. Только его нигде нет.

Михаил Иванович нахмурился.

— Как это нет?

— На поляне его нет. Красноармейцы говорят, ночью никто не видел, чтобы он куда-нибудь уходил.

Несколько секунд отец молчал, потом быстро огляделся по сторонам.

— Искали?

— Пока нет. Сначала вас позвал.

Отец пожал плечами:

— Значит будем искать.

Он еще раз посмотрел на тело Ивана Петровича, словно не желая оставлять его без присмотра, потом повернулся к Артему.

— Далеко не расходиться. Если жив — должен быть где-то рядом.

Втроем они быстро пошли обратно к поляне. Новость о том, что исчез замполит, мгновенно подняла людей на ноги. Сон как рукой сняло. Еще несколько минут назад лагерь только просыпался, а теперь мужчины торопливо расходились в разные стороны, внимательно осматривая ближайший лес. Кто-то негромко окликнул Михайлова, потом еще раз, громче. Ответа не было.

Поиски продолжались недолго. Минут через пять из-за густого орешника донесся приглушенный голос Степана.

— Михаил Иванович...

И столько было в этом голосе, столько непривычной тревоги, что отец, не задав больше ни одного вопроса, сразу ускорил шаг. Вася едва поспевал следом, почти переходя на бег. Они быстро углубились в лес, миновали несколько молодых елей, обогнули густой орешник. Отец первым подошел к низко нависшим еловым ветвям, осторожно отвел их рукой, словно боялся даже этим движением нарушить повисшую вокруг тишину.

Первое, что бросилось Васе в глаза, — командирская фуражка. Она лежала на влажном мху чуть в стороне, словно ее просто случайно обронили. На мгновение он даже не понял, почему взрослые вдруг остановились именно здесь. Машинально подняв взгляд выше, Вася почувствовал, как у него внутри все оборвалось.

На толстой сосновой ветке неподвижно висел замполит Михайлов. Широкий командирский ремень глубоко врезался ему в шею, руки безжизненно свисали вдоль тела, а голова бессильно склонилась на грудь. Лицо его застыло в какой-то страшной, незнакомой неподвижности, и Вася с трудом узнавал в этом человеке того самого замполита, который еще вчера уверенно командовал людьми.

Глава 8

Долго смотреть на висевшего Михайлова Вася не мог, и всякий раз, когда глаза сами собой поднимались к дереву, они почти сразу же снова опускались к лежавшей во мху командирской фуражке. Почему он смотрел именно на нее, Вася и сам не понимал, но поднять взгляд выше никак не решался. Несколько раз любопытство все-таки брало верх, он украдкой смотрел на замполита, тут же отворачивался и снова упирался глазами в черный козырек фуражки, будто в ней одной еще оставалось что-то от вчерашнего Михайлова.

Сейчас лицо замполита казалось Васе совсем чужим. Посиневшее, распухшее, с полуоткрытым ртом, оно никак не вязалось с тем человеком, которого он видел еще вчера. В голове у Васи никак не складывалось, что тот Михайлов, который спокойно командовал батальоном и первым поднялся в контратаку, и человек, неподвижно висевший теперь на ремне, перекинутом через толстый сук старой сосны, были одним и тем же человеком. Еще вчера он казался Васе совсем как герой из книг Гайдара. Нет... такой человек не мог сделать с собой такое.

Он никак не мог осознать то, что произошло ночью. Его не оставляло чувство, что где-то допущена ошибка. Если бы Михайлова убили немцы, все было бы понятно. Если бы нашли его с пулей в груди или с осколком в голове — тоже. Но человек не мог сам сделать с собой такое. Не мог. Особенно такой человек, как замполит. Он ведь совсем не был похож на труса. Наоборот, вчера он казался Васе одним из самых смелых людей во всем батальоне.

Мысли Васи оборвал раздавшийся за спиной пронзительный женский крик:

— Боже ж ты мой…

Когда Вася обернулся, оказалось, что, пока они стояли под сосной, к поляне успели подойти почти все остальные. Впереди, закрыв ладонями рот, застыла тетя Матрена. Позади нее теснились остальные, и Вася вдруг увидел вокруг себя заспанные, еще не успевшие до конца проснуться, но уже испуганные лица.

Артем оказался рядом раньше всех.

— Назад! — резко бросил он, становясь между деревом и людьми. — Назад! Смотреть тут нечего.

Оттесняя людей от сосны, он развернул тетю Матрену за плечи и почти подтолкнул ее обратно к лагерю, попутно отодвинув в сторону и Васю.

— Идите к костру. Все идите!

В эту минуту на поляну выбежали Кравчук и Мусин.

— Товарищ старший политрук...

— Кто приказал посты оставить? — резко перебил их Артем.

Оба красноармейца остановились как вкопанные. Кравчук уже открыл было рот, собираясь что-то объяснить, но Артем не дал ему сказать ни слова.

— На посты. Живо.

Красноармейцы переглянулись, молча развернулись и почти бегом скрылись между деревьями.

Люди все еще медлили, словно не в силах оторвать взгляд от висевшего под сосной тела.

— Расходитесь, — уже спокойнее, но не менее твердо сказал Артем. — Нечего здесь стоять.

Артем говорил так спокойно и уверенно, что спорить с ним никому даже не пришло в голову. Остальные, негромко переговариваясь между собой, начали расходиться к костру. Васю он тоже погнал к костру, но тот, обойдя густой орешник, снова незаметно вернулся к отцу. Тот все также стоял возле дерева вместе со Степаном.

— Режь, — негромко сказал он.

Степан молча снял пилотку, сунул ее под мышку, достал финку, подошел вплотную к сосне и, привстав на носки, одним движением перерезал широкий кожаный ремень. Тело тяжело сорвалось вниз, ударилось плечом о ствол и грузно повалилось на траву. Вася невольно поморщился, ему вдруг стало неловко за Михайлова, он был уверен, что так с человеком нельзя, даже если человек уже умер. Но постыдность ситуации на этом не закончилось.

— Посмотри по карманам. Собери документы, да и вообще все, что может пригодиться.

Степан, не теряя времени, опустился рядом на колени и принялся выворачивать карманы гимнастерки. От такой наглости у Васи даже дыхание перехватило.

«Зачем?»

А красноармеец уже доставал из карманов документы, карту, полевую книжку, карандаш, сложенный вчетверо лист бумаги, еще какие-то мелочи и аккуратно раскладывал все на расстеленной рядом плащ-палатке.

«Мародерствует...» — с неприязнью подумал Вася.

От этой мысли Васе стало так противно, что он уже хотел возмутиться, но тут отец негромко сказал Артему:

— Надо сказать семье Борисова.

Артем молча кивнул.

— Коля!

Брат подошел не сразу. Он все еще избегал смотреть людям в глаза, но уже замечал, что происходит вокруг.

— Помоги Степану. Как соберете все, что может понадобиться, уберите тело в сторонку и прикройте лапником, ветками... всем, чем найдете.

Коля молча опустился рядом со Степаном и принялся помогать ему. Все так же, не задав ни одного вопроса. Отец несколько секунд смотрел на сына, словно проверяя, возьмется ли тот за дело, и только убедившись, что Коля начал работать, повернулся к Артему.

— Пойдем.

Артем молча последовал за отцом. Вася, стараясь не отставать, пошел следом, успев услышать, как за спиной Степан негромко сказал Коле:

— Правильно, Колька... Работа — она все лечит...

У самого костра отец остановился возле Кати, несколько секунд он молчал, словно подбирая слова.

— Пойдемте со мной.

Катя не двинулась с места. Она только подняла на отца глаза, и Вася вдруг увидел, как медленно начинает бледнеть ее лицо.

— Что-то с папой? — почти шепотом спросила она. — С ночи его никто не видел...

Отец ничего не ответил. Только повернулся и молча пошел в лес, туда, где осталось тело Борисова.

Катя медленно поднялась и, не поднимая глаз, пошла следом. За ней пошел Володя, прижимая к груди спящего Петьку. Вася с Артемом тоже пошли следом. Никто их не звал, но почти сразу за ними потянулись и остальные. Уже на ходу до Васи донесся тихий шепот тети Матрены:

— Господи... Да что ж это делается-то...

Отец остановился в нескольких шагах от Борисова и молча отступил в сторону, пропуская Катю вперед. Она сделала всего два или три шага, потом словно наткнулась на что-то невидимое и замерла. Несколько секунд просто смотрела перед собой, потом тихо всхлипнула, закрыла ладонью рот и, так и не подойдя к отцу, медленно попятилась назад. Смотреть на него, лежавшего ничком на сырой траве с раскинутыми руками, она не смогла.

Следом подошел Володя. Он остановился возле тела, медленно снял кепку и долго стоял неподвижно, не произнося ни слова. Рядом молча остановился Бронштейн. Поправил очки, тяжело вздохнул и опустил голову.

Позади уже негромко причитала тетя Матрена:

— Господи... Господи... Да что же это творится-то... Что ж творится...

Отец встретился взглядом с Артемом и едва заметно кивнул.

— Микола Василич, Петро, Владимир, подсобите-ка.

Они осторожно подняли Борисова и понесли туда, где под лапником уже лежал Михайлов.

Остальные под рыдания женщин и испуганных детей вренулись в лагерь. У Костра Бронштейн негромко сказал:

— Надо бы похоронить по-человечески...

Отец отрицательно покачал головой.

— Надо бы... Да времени нет. Закидаем, чем есть, и пойдем. Скоро здесь будут немцы. Мы и так задержались.

Бронштейн поднял на него глаза.

— Но ведь так нельзя...

— Нельзя, — спокойно согласился отец. — Но другого выхода у нас нет. Собирайтесь. Уходим.

Спорить больше Бронштейн не стал. Только Катя вдруг шагнула вперед.

— Мы же не можем оставить его здесь...

Она не договорила. Вернувшийся Володя осторожно взял ее за локоть.

— Пойдем.

Катя покачала головой.

— Нет...

Он крепче сжал ее руку и почти силой отвел в сторону. Когда они проходили мимо, Вася услышал его тихий голос:

— Милая... Мы вернемся. Обязательно вернемся. Сейчас главное — тебя с Мишкой довести. А потом... если надо будет... я сам за ним приду. Я место запомнил. И пометил.

Катя лишь тихо всхлипывала, еще крепче прижимая к себе сына.

Пока они разговаривали, лагерь уже пришел в движение. Кто-то торопливо скатывал шинели, кто-то собирал котелки, женщины укладывали в узлы нехитрые пожитки. Дети, притихшие после утренних событий, молча стояли возле матерей, стараясь не отходить ни на шаг.

Артем подошел к отцу и, ничего не говоря, протянул небольшой сверток. Отец развернул его прямо на коленях. Васе было хорошо видно содержимое. Сверху лежали документы Михайлова — командирская книжка, партийный билет, какие-то бумаги, аккуратно сложенные вчетверо. Под ними оказались документы Борисова, карта района, потертый бумажник, портсигар, часы и еще какие-то мелочи.

Отец быстро перебрал все руками, отложил в сторону документы Михайлова, потом снова завернул остальное и протянул сверток Артему.

— Это семье Борисова отдай. Им пригодится.

Артем молча кивнул и сразу направился к Кате.

Отец еще раз посмотрел на документы замполита, сунул их в планшет, совсем недавно принадлежавшую Михайлову, и оглядел лагерь. За то время, что они разбирали документы, люди уже почти собрались.

Все были чем-то заняты, один только Вася никак не мог найти себе дела. Он переходил с места на место, машинально поднимал чей-нибудь узел, тут же понимал, что только мешает, ставил его обратно и снова начинал оглядываться по сторонам. Ему казалось, что все вокруг знают, что нужно делать, и только он один оказался лишним.

— Через пять минут выходим, — негромко сказал отец, но услышали его все.

Никто уже не спорил. Люди только задвигались еще быстрее. Всем хотелось как можно скорее уйти отсюда, подальше в лес, а потом к своим.

Через несколько минут маленькая колонна снова двинулась в путь. Шли молча, один за другим, постепенно оставляя позади поляну, сосну и два тела, наскоро укрытые лапником.

Шли все дальше и дальше в лес. Только теперь Вася вдруг поймал себя на мысли, что впервые за все это время обратил внимание на него.

Еще вчера лес был для него просто лесом. Сосны, кусты да ветки под ногами. Теперь он казался огромным, живым существом, внутри которого они вдруг оказались. Под ногами мягко пружинил толстый слой прошлогодней хвои. Брюки почти до колен промокли от росы. Стоило задеть плечом молодую елку, как с веток сразу сыпались холодные капли. Воздух пах влажной землей, смолой и прелой хвоей.

Наверное, ночью прошел дождь. Хотя нет... Дождя не было. Они ведь всю ночь провели в лесу. Значит, в лесу каждое утро так сыро? Он никогда раньше не замечал этого и теперь с удивлением понимал, что почти ничего не знает о лесе, который еще вчера казался ему таким простым и понятным.

Вася невольно вспомнил вчерашнюю рыбалку. Не верилось, что с того утра прошли всего одни сутки. Казалось, минуло уже несколько недель. Лес тогда казался совсем другим. Он не замечал ни сырой хвои под ногами, ни запаха смолы, ни холодных капель, падавших с еловых лап. Вчера лес был теплым и приветливым, а теперь стал сырым, холодным и чужим, хотя стоял все тот же конец июня.

Вчера...

Перед глазами сразу возник дядя Кирилл. Потом утро у калитки. Тетя Оля, пытавшаяся улыбнуться через силу. Ира с красными, то ли невыспавшимися, то ли заплаканными глазами. Потом почему-то вспомнился Абдуллаев, бой у поляны, и мысли сами собой снова вернулись к Михайлову.

«Нет... Не мог он...»

Вася снова увидел перед собой лежавшую во мху командирскую фуражку, а над ней — посиневшее лицо замполита. Одно никак не вязалось с другим. Еще вчера Михайлов спокойно командовал батальоном, первым поднялся в контратаку, а сегодня...

Такие люди так с собой не поступают. Васю учили этому всю жизнь. Учили в школе, во дворе, на страницах книг и даже в кино. Где должен быть командир? Впереди. Всегда впереди. А значит...

Вася даже остановился.

«Значит... его тоже убили.»

Эта мысль вдруг показалась ему такой простой, что он даже удивился. Конечно же, товарища Михайлова убили.

«Наверное, Борисов видел убийцу. Или даже узнал его. Вот тот и решил избавиться и от него...»

Вася невольно оглянулся по сторонам.

«Нет...»

Он сразу вспомнил слова отца.

«Из наших...»

Но этого не могло быть.

«Ну не Марфа Никитишна же...»

И вдруг его словно осенило.

«Точно... Среди нас диверсант. Или шпион. Они ведь умеют переодеваться...»

Про это и в газетах писали, и в кино показывали, а значит, все сходится.

«Только кто?»

Он украдкой посмотрел сначала на Степана, потом на Артема, потом на Бронштейна и тут же разозлился на самого себя.

«Глупости. Так не пойдет... Может, это чужой был, мимо проходил, а эти двое его случайно заметили. Бедные Михайлов и Борисов», — думал Вася.

И снова вспомнились слова отца.

«Из наших...»

Вася мучился вопросами, а отряд уже давно шел по узкой лесной дороге. Ближе к полудню навстречу показалась еще одна группа людей. Их было человек пятнадцать или двадцать. Несколько женщин несли детей на руках, старик вел на поводу корову, двое красноармейцев, устало опустив головы, шагали позади.

Поравнявшись, обе группы остановились. Несколько минут расспрашивали друг друга. Откуда идут. Где видели немцев. Не бомбили ли дорогу впереди. Потом так же спокойно разошлись в разные стороны.

Вася проводил их взглядом, странно, еще вчера такие группы обязательно соединились бы. Вместе ведь безопаснее.

Он прибавил шаг и догнал Артема.

— А чего мы вместе не пошли?

Артем сначала не понял.

— С кем?

— Ну... с теми.

Он кивнул назад, Артем даже не обернулся.

— Видел, сколько их?

— Ну...

— А нас?

Вася пожал плечами.

— Чем больше людей, тем заметнее. Самолет сверху большую толпу сразу увидит. Да и прокормить тридцать человек куда труднее, чем десять. Сегодня хлеб есть, завтра нет. Начнутся споры. Потом ругань. Потом каждый станет думать только о своих. Нет... Лучше маленькой группой идти.

Он немного помолчал и добавил уже тише:

— Да и если немцы встретятся... меньше шансов, что всех сразу возьмут.

Вася невольно оглянулся. Только теперь он заметил, что и они сами идут уже совсем не так, как вчера. Никто не держался кучей. Впереди шагали Артем со Степаном, немного позади — отец, затем остальные, растянувшись почти на десятки метров. Даже разговаривали теперь редко. Лес словно сам заставлял людей идти тише, оглядываться чаще и не сбиваться в толпу.

К вечеру лес начал редеть. Высокие сосны все чаще перемежались молодыми березами, местами попадались небольшие прогалины, заросшие высокой травой. За весь день они так больше никого и не встретили. Лишь дважды над лесом проходили немецкие самолеты. Гул моторов медленно накатывался откуда-то с запада, потом так же медленно уходил вперед, на восток. Первый раз люди по привычке бросились под деревья, прижимаясь к стволам, но самолеты даже не снизились. Второй раз почти никто уже не остановился.

— Странно, — тихо сказал Вася, догоняя отца. — Они нас не ищут?

— Не до нас им сейчас, — ответил отец, не сбавляя шага.

— Почему?

Отец несколько секунд молчал, словно сам обдумывал ответ.

— Потому что бои уже вперед ушли. Фронт уже впереди, далеко на востоке.

Шедший рядом Артем кивнул.

— Если сейчас вообще можно говорить, что где-то есть фронт.

Вася уже открыл было рот, собираясь спросить Артема еще о чем-то, но в эту минуту впереди неожиданно поднялась рука Степана. Он не сказал ни слова, просто остановился посреди дороги и, чуть повернув голову, прислушался. Этого оказалось достаточно. Шедшие следом один за другим люди тоже замерли, и лес сразу словно стал тише.

Несколько долгих секунд ничего не происходило, а потом из-за плавного поворота лесной дороги одна за другой начали показываться человеческие фигуры. Красноармейцы шли медленно, тяжело переставляя ноги, будто за плечами у каждого осталось уже не по одному десятку километров. Их было человек двадцать, не больше. Почти у каждого Вася заметил повязки, у одного через лоб белела окровавленная повязка, другой придерживал на груди подвешенную на косынке руку, третий заметно хромал, опираясь на винтовку как на палку. Четверо бойцов осторожно несли на растянутой плащ-палатке раненого, стараясь идти как можно ровнее. Впереди же, чуть опережая остальных, шагал совсем молодой младший лейтенант с автоматом ППД, висевшим через плечо.

Оба отряда остановились шагах в двадцати друг от друга. Несколько долгих секунд никто не двигался с места, внимательно разглядывая людей напротив. Потом младший лейтенант первым поднял руку.

— Свои?

— Свои.

Только после этого напряжение сразу спало. Расстояние между двумя группами быстро сократилось, люди молча разошлись вперемешку, здороваясь, обмениваясь короткими взглядами и словно пытаясь по лицам понять, через что пришлось пройти другим. Пока остальные негромко переговаривались между собой, отец вместе с Артемом направились прямо к младшему лейтенанту. Вася, разумеется, сразу пошел следом, а к его удивлению, за ними, немного отстав, двинулся и Коля.

Подойдя совсем близко, младший лейтенант первым протянул руку.

— Младший лейтенант Еремушкин.

Представился он по всей форме, но даже за этим коротким, почти строевым приветствием чувствовалась такая усталость, будто за последние несколько суток он успел прожить целую жизнь.

— Михаил Иванович Печкин. Артем Зубов.

Отец и Артем по очереди пожали ему руку.

— Откуда идете?

— Из-под Озерска.

Еремушкин понимающе кивнул.

— Значит, самое веселье застали.

Отец только молча кивнул.

— А вы нет?

Младший лейтенант устало усмехнулся.

— И мы застали. Ох и весело было... Отступили, собрались, ударили, потом опять отступили, опять собрались, снова ударили... — Он ненадолго замолчал, словно вспоминая что-то, потом кивнул в сторону носилок. — Пока товарища майора совсем не ранило. Теперь вот уже с концами отходим. К Волковыску. Там, говорят, штаб шестого механизированного корпуса. Недалеко уже. Километров пятьдесят будет. Думаю, дойдем. Главное — линию фронта лесом проскочить.

— Далеко, думаешь, фронт ушел? — спросил Артем, поправляя пилотку.

Еремушкин сплюнул себе под ноги, на секунду задумался, потом неопределенно пожал плечами.

— Да бес его знает... Двадцать, может, тридцать километров. — Он перевел взгляд сначала на отца, потом на Артема. — До Волковыска они дойти не должны были. Не успели бы. Так что прорвемся. Лесом, лесом... а там уже и свои.

Васе вдруг стало не по себе. Сам младший лейтенант словно говорил уверенно, но за этой уверенностью почему-то чувствовалось совсем другое. Будто убеждал он сейчас не столько их, сколько самого себя.

— Получается, мы теперь в глубоком тылу, — задумчиво проговорил отец, машинально проводя ладонью по заросшему щетиной подбородку. — А значит, скоро сюда подтянутся тыловые части.

— И группы зачистки, — негромко добавил Артем.

— И что с того? — не понял Еремушкин.

Артем, словно не услышав вопроса, посмотрел на отца.

— Вот-вот леса прочесывать начнут.

Отец покачал головой.

— Не сразу. Пока им не до лесов будет. Им дороги держать надо, переправы, города. Мы для них сейчас не цель.

Помолчав несколько секунд, Артем снова повернулся к Еремушкину:

— А тяжелую технику видели? Танки, бронемашины?

Младший лейтенант неопределенно пожал плечами.

— Видели. Не близко. Вчера вечером по глупости на дорогу вышли, а там колонна. Ну... ученые уже. Сразу обратно в лес ушли.

Он крепче сжал цевье автомата и, словно оправдываясь, добавил:

— Вы только не подумайте... У меня половина бойцов раненые, у остальных одни мосинки. Против танков даже гранат нет.

Артем успокаивающе хлопнул его по плечу.

— Правильно сделал. Иначе бы положил и себя, и тех ребят, которых до сих пор сберег. Ты лучше скажи, много их было?

Еремушкин заметно оживился. Было видно, что наконец услышал вопрос, на который мог ответить наверняка.

— Восемнадцать. Я специально считал, как учили. Штук десять троек, их я сразу узнал, нам на занятиях по тактике показывали. Остальные поменьше были, таких раньше не видел. Ну и три грузовика. Может, с пехотой в охранении, черт его знает. Дальше уже не считали, пришлось обратно в лес уходить.

Отец молча снял с плеча планшет, расстегнул ремешок и, немного покопавшись внутри, достал сложенную в несколько раз карту. Они с Артемом и младшим лейтенантом еще несколько минут стояли, склонившись над ней, водили пальцами по дорогам и деревням, пытаясь понять, где теперь проходит линия фронта и куда успели отойти свои части. Очень скоро стало ясно, что никто из них этого уже не знает. Каждый говорил одно, другой возражал, вспоминал какую-нибудь деревню, мост или развилку, но все это относилось ко вчерашнему дню, а что произошло за ночь и сегодняшнее утро, не знал уже никто.

Зато Вася успел разглядеть на карте Волковыск. От этого названия ему сразу стало немного спокойнее. Вот же он, совсем рядом. На карте до него было всего несколько сантиметров.

Наконец младший лейтенант, словно решившись, негромко спросил:

— А поесть у вас ничего не найдется?

Отец только развел руками:

— Несколько кусков хлеба. Две банки тушенки. Крупы немного. Вот и весь запас. С нами дети, женщины...

Еремушкин ничего не ответил. Он только долго переводил взгляд с отца на Артема, потом почему-то посмотрел на Васю, тяжело вздохнул и кивнул.

— Ладно...

Он обернулся на своих бойцов. Те сидели прямо на земле. Один снова перевязывал товарищу ногу, другой пил воду из котелка, остальные молча ждали, не вмешиваясь в разговор и, кажется, уже заранее зная, каким будет ответ.

— Уже вторые сутки толком не жрамши, — проговорил он с какой-то неловкой виноватой улыбкой. — Думал... может...

Он так и не договорил, только махнул рукой.

— Ничего. Своих обирать не будем.

Поправив автомат на плече, он усмехнулся уже чуть веселее.

— Может, на немецких обозников нарвемся. Вот тогда и поживимся.

Степан негромко хмыкнул.

— Это дело.

Лейтенант протянул отцу руку.

— Ну... бывайте, товарищи.

— Счастливо.

Они еще раз молча пожали руки, после чего оба отряда разошлись каждый своей дорогой и очень скоро снова растворились среди сосен, будто этой короткой встречи в лесу вовсе и не было.

Когда начало смеркаться, Артем выбрал место для ночевки. Небольшая поляна, шагов пять в длину и столько же в ширину, со всех сторон была окружена молодыми елями. Наверное, когда-то здесь была вырубка или ветер повалил несколько больших сосен, но теперь кроны соседних деревьев почти закрывали небо, так что даже сверху заметить это место было бы непросто.

Большого костра разводить не стали. Только небольшой, почти бездымный огонь, на котором быстро вскипятили воду. Поужинали молча. Каждому досталось по маленькому куску хлеба и по нескольку ложек горячей каши. После встречи с красноармейцами люди словно еще острее почувствовали, как мало у них осталось припасов. Разговор не клеился.

Когда совсем стемнело, Артем поднялся.

— Кравчук... Мусин... За мной.

Оба красноармейца сразу поднялись на ноги, проверили оружие и через несколько секунд все трое уже бесшумно растворились между деревьями.

Вася еще долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ночному лесу. Где-то совсем рядом стрекотали кузнечики, изредка ухала какая-то птица, а далеко на востоке, едва слышно, снова глухо громыхало. Он так устал за этот день, что даже не заметил, как уснул.

Разбудил его Коля. Осторожно тронув Васю за плечо, он сразу приложил палец к губам.

Вася сел и только теперь понял, что вокруг уже никто не спит. Люди молча собирали вещи, стараясь не шуметь.

— Надо уходить, — тихо сказал Коля. — Артем немцев неподалеку видел.

Глава 9

Сна как не бывало. Немцы рядом...

У Васи внутри сразу все перемешалось. Было страшно. Но вместе со страхом вдруг появилось какое-то странное возбуждение. Настоящие немцы. Совсем рядом. Вот ребята во дворе обзавидуются, когда он потом расскажет. Может, еще и повоевать придется. А вдруг даже орден дадут?

Он торопливо огляделся.

— А где Артем?

— Вон, у тех сосен. С отцом решают, что дальше делать, — кивнул Коля.

Вася тут же поспешил туда, где отец и Артем, склонившись над развернутой картой, что-то негромко обсуждали. Рядом стоял Степан, освещая карту тонкой лучиной, а чуть поодаль, задумчиво почесывая затылок, переминался с ноги на ногу Микола Васильевич.

— Еще раз, — сказал отец, не поднимая головы. — В двух километрах, говоришь?

Артем снял пилотку, вытер ладонью вспотевший лоб.

— Так точно. На карте этого хуторка нет. Да и какой там хутор... Два двора, сарай да колодец. Но немцы там. Это точно.

Отец перевел взгляд на старого крестьянина, тот пожал плечами:

— А што тут такого? Их тут яшчэ пры царе понаставили. Хуторки, заимки, одинокие дворы... Адсюль и чуть не до самого Минска. Где мельница, где пасека, а где просто хозяйство асобное. Тутэйшыя люди завсегда до земли тянулись. Не отмечать жа на картах кажный двор.

Отец задумчиво кивнул и снова посмотрел на карту:

— Сколько их там? — уточнил он.

— Взвод, может, чуть больше. Два грузовика, несколько мотоциклов. Лошади, с десяток.

— Танки?

— Не видел.

Отец убрал бесполезную карту в планшет.

— Что делают?

— Ночуют.

Отец вопросительно посмотрел на Артема.

— Уверен?

— А то, своими глазами видел. Лошади расседланы. Полевая кухня дымит. Солдаты своими делами заняты. Один белье стирает, двое сапоги чистят.

— Чисто туристы на привале, — хмыкнул Степан.

Несколько секунд все молчали.

— Значит, не закрепляются, — наконец сказал отец. — Передовой взвод. Ночь переждали и дальше пойдут. Цели у них сейчас другие.

Артем молча кивнул.

— Скорее всего.

Степан сплюнул себе под ноги.

— Может, мы их того... Пока спят?

Отец даже не поднял головы от карты и, к возмущению Васи, спокойно сказал:

— Глупости. Один выстрел — и через минуту у них все двадцать будут в ружье. А у нас? Пятеро бойцов... Да женщины с детьми.

Микола Васильевич согласно закивал.

— Тихонько трэба, братцы-товарищи... Тихонько...

Отец еще раз внимательно посмотрел на карту.

— Обойдем восточнее. Крюк получится небольшой. Пересечем большак и пойдем по той стороне. Авось там немцев поменьше будет.

Артем перевел взгляд с карты на темневший впереди лес.

— Где дорога, там и немцы.

— Знаю, — спокойно ответил отец, складывая карту и убирая ее в планшет. — Зато там и хутора будут.

Артем вопросительно посмотрел на него.

— Еда сама в лес не придет, — пояснил Михаил Иванович. — Провизию тоже где-то пополнять надо.

Он поправил на плече планшет и обвел взглядом людей.

— Все. Выходим.

За эти двое суток люди словно свыклись со своей участью. Никто уже не спорил, не задавал лишних вопросов и не пытался возражать. Все молча подняли вещи и быстро двинулись в путь. Сонные дети иногда начинали хныкать, но матери тут же прижимали их к себе, успокаивали шепотом. В ночном лесу любой звук разносился далеко.

Вскоре маленький отряд снова вытянулся длинной цепочкой и один за другим люди растворились среди темных сосен, оставляя где-то далеко справа немецкий хутор.

Вася все никак не мог отделаться от одной мысли. Получалось, они просто уходят, оставляя хуторян немцам. Красная Армия всегда защищала своих, а каждый советский человек заботился о товарищах. Да и он сам уже давно мысленно причислил себя если не к красноармейцам, то уж точно к настоящим советским людям.

Незадолго до рассвета они быстро пересекли большак и снова углубились в лес. Однако Вася вскоре заметил, что далеко от дороги они не уходят. Пройдут с полкилометра, иногда чуть больше, потом снова начинают держаться параллельно большаку.

Это показалось ему странным.

— А почему мы все время возле дороги держимся?

Отец покосился на него.

— Не понял.

— Ну... Мы же немцев обходим. Почему тогда не уйти совсем в лес? Напрямик ведь ближе.

Отец на ходу снял с плеча планшет, достал карту и развернул ее прямо на ладони.

— Иди сюда.

Он провел пальцем по тонкой линии.

— Вот большак.

Потом ткнул чуть левее.

— А это мы.

Вася заглянул через его плечо.

— Так совсем рядом...

— Рядом, — кивнул отец. — Полкилометра, иногда километр.

Он снова повел пальцем по карте.

— А теперь смотри внимательнее.

Вся карта была испещрена зелеными пятнами лесов, голубыми нитками речек и какими-то значками, в которых Вася ничего не понимал.

— Видишь?

— Ну... лес.

Отец усмехнулся.

— На карте — лес. А в жизни здесь болото. Тут ручей. Здесь овраг. А вот тут такой бурелом, что и за день не продерешься. Пойдешь напрямик — полдня потеряешь. А то и вовсе назад возвращаться придется.

Некоторое время они шли молча, потом Вася снова не выдержал.

— Но ведь по дороге немцы ходят.

— Ходят, — спокойно согласился отец. — Потому мы по ней и не идем.

Он махнул рукой куда-то вправо.

— Видишь? Держимся рядом. Дорога нам направление показывает. А уйдем глубоко в лес — через пару часов сами не поймем, в какую сторону идем.

Вася посмотрел вперед, кругом были одни и те же сосны. Если бы его сейчас покрутили на месте, он бы уже не смог сказать, где осталась дорога.

Отец словно прочитал его мысли.

— Заблудиться тут проще простого.

Он снова посмотрел на карту.

— И еще...

Немного помолчал.

— Люди всегда возле дорог селятся.

— Это почему?

Отец даже удивился вопросу.

— А как иначе жить?

— В лесу нельзя?

— Можно, — усмехнулся отец. — Только хлеб в лесу не растет. Ни колодца тебе, ни мельницы, ни лавки. Да и людей не встретишь. Все деревни, все хутора к дороге тянутся.

Он наконец убрал карту обратно в планшет.

— А у нас хлеб когда-нибудь закончится. Значит, придется искать людей. Попросить воды, картошки, молока. В лесу этого не найдешь.

Вася невольно огляделся, во все стороны тянулся один и тот же лес. Высокие сосны, густой кустарник, поваленные деревья.

«И где он тут людей нашел?» — подумал Вася.

К полудню лес начал понемногу редеть. Между соснами все чаще попадались старые просеки, а вскоре они вышли на узкую лесную дорогу. Она то подходила почти вплотную к большаку, то снова уходила в чащу. По обеим колеям темнели свежие следы тележных колес.

Микола Васильевич сразу узнал дорогу.

— Тут таких шмат, — негромко сказал он. — От хуторов идут. Где пасека, где лес рубят, где винокурня. Людям жа какось жить трэба. И везти товар к большаку тоже трэба. На картах их не сыщешь, про них только местные знают.

Отец кивнул.

— По ней и пойдем.

К всеобщему облегчению, так и поступили. Лесная дорога оказалась куда удобнее, чем бесконечно продираться через чащу, перелезая через поваленные сосны и то и дело цепляясь одеждой за колючие кусты. Люди заметно приободрились, даже дети перестали хныкать, потому что идти теперь стало гораздо легче. Но не прошло и получаса, как впереди резко остановился Артем и, подняв руку, замер.

— В лес. Быстро.

Люди уже привычно свернули с дороги и, один за другим, скрылись за густыми молодыми елями. Не прошло и нескольких секунд, как Вася услышал впереди тихий, протяжный скрип несмазанных колес, сначала едва различимый, а потом все отчетливее доносившийся из-за поворота лесной дороги.

— Телеги, что ли... — почти неслышно прошептал Степан.

Вскоре из-за деревьев показались люди. Их было человек пятнадцать, не больше. Впереди медленно катились две тяжело нагруженные подводы, за ними шли несколько женщин с узлами за плечами, трое мужчин и дети, старавшиеся не отставать от взрослых. За одной из телег, лениво переступая копытами, брела пестрая корова, а чуть поодаль семенила пара овец, то и дело сбиваясь с дороги и снова догоняя остальных.

Шли они устало, но уже без той растерянности, которую Вася видел у первых беженцев возле Озерска. Казалось, за эти дни люди успели свыкнуться с дорогой, перестали шарахаться от каждого шороха в лесу и теперь просто шли вперед, молча переставляя ноги и надеясь только на то, что впереди окажется хоть какое-нибудь безопасное место. Они уже почти поравнялись с тем местом, где в ельнике укрылся их отряд, когда Микола Васильевич неожиданно выпрямился, несколько секунд пристально всматривался в лица проходивших людей, словно не веря собственным глазам, а потом вдруг шагнул вперед.

Люди на дороге вздрогнули и сразу остановились. Один из мужчин торопливо схватился за вилы, лежавшие на телеге, женщины испуганно прижали к себе детей, а мальчишка лет десяти поспешно спрятался за корову, с любопытством выглядывая из-за ее бока.

Тот, кого окликнули, несколько секунд молча всматривался в темный ельник, словно не веря собственным глазам, потом нерешительно шагнул вперед, еще раз пригляделся и вдруг широко раскрыл глаза.

— Василич?.. Ты, што ли?

— Я, Грицько... Я...

Больше ни один из них не сказал ни слова. Почти забыв про осторожность, оба одновременно шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись, несколько раз по-мужски хлопнув один другого по спине. Видно было, что не виделись они давно, а встретиться при таких обстоятельствах и вовсе не надеялись.

Заговорили сразу оба, перебивая друг друга, торопясь успеть спросить обо всем сразу.

— Когда ушли?

— Наших видел?

— Немцы дзе?

— Марфа жива?

— Усих детей вывел?

Постепенно первое волнение улеглось. Мужчины перестали наперебой расспрашивать друг друга, зато заговорили женщины. Они тоже начали узнавать знакомые лица. Кто-то всплеснул руками, кто-то сразу расплакался, кто-то, не дав даже поздороваться, принялся расспрашивать о родных, соседях, о том, кто успел уйти, а кто так и остался дома. Даже дети, еще минуту назад испуганно державшиеся за матерей, понемногу осмелели, подошли ближе и теперь с любопытством разглядывали незнакомых людей, словно пытаясь понять, откуда они взялись посреди леса.

Только теперь Вася понял, что почти все они были из одной деревни. Просто уходили каждый в свое время. Кто сразу после первых бомбежек, кто на следующий день, кто вообще только сегодня утром. Вот и получилось, что встретились они не дома, а здесь, далеко в лесу, будто сама дорога снова свела соседей вместе.

Пока женщины переговаривались между собой, Микола Васильевич подвел к Михаилу Ивановичу пожилого крестьянина с густой седой бородой и глубоко запавшими глазами. Старик снял картуз, пригладил ладонью редкие волосы и чуть поклонился.

— Эта Грицько. Сусед мой. Через два двора жили.

Грицько неловко переступил с ноги на ногу.

— Спасибо вам, товарищ... Мы ужо слыхали. Люди сказали, вы наших из Озерска вывели.

Михаил Иванович только покачал головой.

— Не я один. Все друг другу помогали.

Микола Васильевич немного помолчал, словно подбирая слова. Было видно, что разговор этот дается ему нелегко.

— Михаил Иванович... Мы тут с людзьми посоветовались...

Он обернулся на своих односельчан, которые уже снова собирались в дорогу.

— Они в Белосток идут. У Грицьки там дочка живет, у Семена брат, у кого еще родня найдется. Кажуць, вместе оно надежнее будет.

Отец внимательно посмотрел сначала на Миколу Васильевича, потом на Петро, затем перевел взгляд на Марфу Никитишну и под конец на тетю Марфу.

— Точно решили?

Первым ответил Петро.

— С ними пойдем. До Белостока тут уж рукой подать. А там, глядишь, наши подойдут, может, и домой скоро вернемся.

Отец несколько секунд молчал, потом молча протянул ему руку.

— Что ж... Вам решать.

Петро крепко пожал ее, Микола Васильевич тем временем обернулся к Володе, Кате и Бронштейну.

— Коли хотите, айда с нами. Вместе вышли, вместе и дойдем.

Володя переглянулся с директором школы. Оба почти одновременно покачали головами.

— Нет... Мы уж с товарищем Печкиным дальше пойдем.

— Так оно, можа, и вернее будет, — согласился Микола Васильевич и больше уговаривать не стал.

Он снова подошел к отцу. Мужчины крепко пожали друг другу руки, словно понимали, что видятся в последний раз, хотя ни один из них не решился произнести этого вслух. Марфа Никитишна тем временем уже обнимала Катю. Потом прижала к себе маленького Петьку, поцеловала его в лоб и, украдкой смахнув слезу, торопливо перекрестила сначала его, потом Катю.

Никто не сделал ей замечания.

— Ну... Берегите своих, — тихо сказал отец.

— И вы своих берегите, — так же негромко ответил Микола Васильевич.

В этот момент к ним подошел Грицько. В руках он держал три краюхи хлеба и большую крынку молока, заткнутую свернутой тряпицей.

— Вось... Возьмите, — немного смущаясь, сказал он, протягивая их Михаилу Ивановичу. — У нас самих, конечно, не шмат, але Микола говорит, што у вас и того меньше. Дзецям у дарогу сгодится.

Отец хотел было отказаться, но, посмотрев сначала на хлеб, потом на Катю с Петькой и устало прислонившегося к телеге Васю, только тяжело вздохнул.

— Спасибо... От всей души.

Он крепко пожал Грицько руку. Старик лишь смущенно отвел глаза и неловко махнул свободной рукой, будто благодарить его было не за что.

Еще несколько секунд обе группы молча стояли друг против друга, словно никто не решался сделать первый шаг. Потом Михаил Иванович поправил на плече планшет, окинул взглядом своих людей и негромко скомандовал:

— Пошли.

Глава 10

И люди снова разошлись в разные стороны. Одни направились дальше по лесной дороге, к Белостоку, другие свернули правее, снова уходя под защиту сосен. Вася еще долго оглядывался назад. Между деревьями то и дело мелькали подводы, пестрая корова и знакомая фигура Миколы Васильевича, пока наконец лес не сомкнулся за ними окончательно.

В пути прошло часа два, а может, и больше. Никто уже не смотрел на часы, да и не до того было. Солнце медленно клонилось к западу, длинные тени сосен все дальше ложились поперек дороги, а лес вокруг снова начал понемногу редеть. Все чаще между деревьями мелькали просветы, исчез густой кустарник, стало заметно светлее, и вскоре впереди показались крыши еще одного небольшого хутора. Всего два дома под соломенными крышами, покосившийся сарай да старый колодец с длинным журавлем. Возле одного из дворов лениво копались в пыли куры, у плетня, не обращая ни на кого внимания, жевала траву пестрая корова, а где-то за домом глухо постукивал топор.

— Подождите здесь, — негромко сказал Артем, оборачиваясь к отцу. Потом посмотрел на Степана. — Пошли.

Оба быстро свернули в бок и почти сразу скрылись между деревьями, словно растворились в лесу. Остальным оставалось только ждать. За последние дни ожидание стало привычным. Никто уже не спрашивал, долго ли их не будет, никто не торопил Артема. Все понимали, что лучше потерять несколько минут, чем по собственной глупости выйти прямо на немцев.

Вася присел на поваленную сосну и поймал себя на мысли, что теперь каждый новый дом вызывал у него не радость, а тревогу. Еще совсем недавно все было наоборот. Стоило впереди показаться крыше или дыму из трубы, как он уже представлял себе колодец с холодной водой, крынку молока или хотя бы кусок хлеба. Теперь же первым делом он начинал искать глазами немецкие каски, грузовики или часового с винтовкой. Сам того не заметив, за эти несколько дней война успела научить его бояться не леса, а людей.

Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать со стороны хутора показался Степан. Еще издали он широко махнул рукой.

— Идемте! — негромко крикнул он.

Отряд снова двинулся вперед. Когда подошли ближе, из калитки им навстречу уже выходила невысокая пожилая женщина в белом платке и длинной темной юбке. Следом, тяжело опираясь на длинную палку, шел сухощавый седобородый старик. Они остановились у самого плетня и молча ждали, пока люди подойдут ближе.

Первой заговорила хозяйка.

— Мир вам, люди добрые.

Отец снял пилотку и вежливо кивнул.

— Здравствуйте.

Женщина внимательно посмотрела на усталых людей, на женщин, детей, на вещмешки за плечами красноармейцев и тихо спросила:

— Из лесу идете?

— Из лесу, — коротко ответил Михаил Иванович.

Старик долго молчал, переводя взгляд с одного лица на другое, словно и без слов понимая, что пришлось пережить этим людям за последние дни. Потом тяжело вздохнул, отступил в сторону и негромко сказал:

— Проходите... Гостям у нас нынче не рады, да от беды человека за ворота не выставишь.

Во дворе сразу засуетились. Хозяйка вынесла из дома полное ведро холодной колодезной воды, поставила на широкую деревянную лавку большую кринку молока, а следом появилась и с тяжелым чугунком, из которого еще поднимался горячий пар.

— Божачка... Ды што ж вы стаите? — всплеснула она руками. — Айда, людзи добрыя. Зараз и картошка будет.

Не прошло и минуты, как рядом появилась миска с крупной солью, несколько ломтей свежего хлеба и пучок зеленого лука. Тут хозяйка вдруг всплеснула руками, словно только сейчас заметила Катю с маленьким Петькой на руках.

— Ды што ж вы с дзицяткам на дворе стаите? Айда в хату, швидче! Малога пакормить трэба, умыть. Глянь, весь пыльный при пыльный.

Не дожидаясь ответа, она осторожно забрала у Кати малыша, прижала его к себе, словно собственного внука, и быстро зашагала к дому. Катя сначала растерялась, потом вопросительно посмотрела на мужа.

— Иди, — только и сказал Володя.

Уже у самого крыльца хозяйка снова обернулась.

— Ды и ты чаго стала? Айда, доченнька. Воды нагреем, малога обмоем, сама хоть трошки отдохнешь.

Из сеней выглянула совсем седая старушка. Она внимательно посмотрела на малыша, молча перекрестила его и только тяжело вздохнула.

— Вон жеж усовсем дзетятко...

Дальше Вася уже не слушал, он почувствовал запах горячей вареной картошки и неожиданно понял, что проголодался так сильно, как, наверное, еще никогда в жизни. Желудок предательски заурчал, и он невольно сглотнул слюну, стараясь не смотреть на стол. Пока женщины хлопотали по хозяйству, раскладывая нехитрый обед прямо во дворе, отец отошел к старику, который все так же молча стоял возле плетня, опираясь обеими руками на длинную палку.

— Немцы были? — негромко спросил отец.

Старик спокойно кивнул.

— Были, а то, как же.

Вася сразу насторожился и, забыв про картошку, прислушался к разговору.

— Когда?

— Сегодня. Зранку пришли.

— И что?

Старик пожал плечами, словно вопрос показался ему странным.

— Да ничего.

Хозяйка, услышав разговор, обернулась от стола и тоже подошла ближе.

— Маладзенькие совсем, — сказала она. — Совсем хлопцы. Один по-русски трошки разумел.

Она на мгновение улыбнулась, будто вспомнила что-то забавное.

— Молока попросили. Потом ихний офицер шоколадку внучке дал. Всё повторял: «Киндер... киндер...» Чего он имел вяду, я так и не зразумела. А малая потом полдня ту шоколадку из рук не выпускала. Я попробовала, вкусная…

Старик тихо усмехнулся.

— И за яйца грошы дали. Настоящие. Не забрали даром.

Он немного помолчал и, словно оправдывая немцев перед самим собой, добавил:

— Мы ж думали, усё заберут...

Хозяйка согласно закивала.

— А они покушали, воды набрали, коней напаили да дальше паехали. Вежливые людзи. Мы ж спачатку баялися, а они... людзи як людзи.

Отец ничего не ответил, он только молча посмотрел сначала на старика, потом на хозяйку, словно о чем-то задумался.

Вася стоял рядом и никак не мог понять, что происходит. Немцы ведь враги. Самые настоящие враги. Еще вчера они бомбили Озерск, стреляли в красноармейцев, а сегодня эта бабушка говорит о них так, будто они хорошие люди.

«Люди... — с досадой подумал Вася. — Какие они люди? Гады они, вот кто. А вы за шоколадку да за гроши уже забыли, что они враги...»

Отец ничего не ответил. Он только еще несколько секунд молча смотрел на старика с хозяйкой, словно сопоставляя услышанное с какими-то своими мыслями, потом негромко сказал, обращаясь уже к Артему:

— Передовые части.

Артем понимающе кивнул, а вот Вася ничего не понял.

— И что?

— То и значит, — спокойно ответил отец. — Они сейчас за фронтом гонятся. Им не до хуторов.

Он на мгновение замолчал, посмотрел куда-то поверх соломенных крыш, туда, где за верхушками сосен уже медленно клонилось к закату солнце.

— Но это ненадолго.

— Почему? — сразу спросил Вася.

Отец ответил не сразу.

— Потому что война сюда еще только приходит.

Больше он ничего объяснять не стал. Хозяева отвели женщин и детей в дом, а мужчинам показали просторный сарай, почти доверху набитый свежим сеном. Катя уже было поманила Васю за собой, но он только упрямо покачал головой.

— Я мужчина, со всеми буду.

Никто спорить не стал. За последние дни он и сам перестал считать себя ребенком, да и остальные, кажется, тоже. Вася с важным видом забросил вещмешок на душистое сено и оглядел сарай. После двух ночей, проведенных в лесу, это показалось настоящей роскошью. Не нужно было искать место посуше, сгребать под себя хвою, подкладывать под голову вещмешок и вздрагивать от каждого ночного шороха. Здесь пахло свежескошенной травой, сухими досками, теплым молоком и лошадьми, и от одного этого запаха становилось как-то спокойнее, будто война на несколько часов осталась где-то далеко за лесом.

Уставшие люди уснули быстро. Кто-то еще переговаривался вполголоса, кто-то ворочался, устраиваясь поудобнее, но вскоре сарай затих. Только снаружи время от времени глухо переступала копытами корова да лениво поскрипывали створки ворот, когда их шевелил вечерний ветер.

Не спалось только Васе. Он лежал на спине, смотрел в темноту под самой крышей сарая и снова вспоминал хозяйку хутора. Перед глазами почему-то все время вставала шоколадка, которую немецкий офицер подарил маленькой девочке. Никак не получалось понять, как все это могло существовать одновременно.

Советская власть ведь только два года назад пришла сюда, дала этим людям землю, школы, больницы, открыла клубы, научила жить по-новому, а они... Стоило какому-то немцу угостить ребенка шоколадкой да оставить несколько грошей за яйца, и уже «люди как люди».

«Вот ведь глупые, — с досадой подумал Вася. — Неужели не понимают, кто они такие? Враги же... Самые настоящие враги.»

Когда вокруг совсем стихло, Вася тихонько позвал:

— Пап...

— Не спишь? — сразу откликнулся отец.

— Нет.

Некоторое время оба молчали.

— Пап... А почему они такие?

— Какие?

— Ну... Хозяйка же рассказывала. Шоколадку девочке дали. За яйца заплатили. Кур не тронули... Они же враги.

Где-то совсем рядом зашелестело сено. Вася повернул голову. Коля, стараясь не шуметь, подполз поближе и замер, подложив руки под голову. Похоже, спать он тоже не собирался.

— Враги, — спокойно и уверенно ответил отец.

— Тогда почему?

Отец долго не отвечал, словно подбирал слова, чтобы объяснить это не взрослому человеку, а четырнадцатилетнему мальчишке.

— Потому что сейчас они идут вперед.

Вася нахмурился.

— Не понял.

— Сейчас им нужно наступать. Как можно быстрее. Им важны дороги, мосты, переправы, города. А этот хутор... — отец ненадолго замолчал. — Этот хутор для них пока просто место, где можно напиться, поесть и переночевать.

Вася немного подумал.

— А потом?

— Потом они здесь останутся.

Снова наступила тишина.

— Представь, что ты пришел в чужой дом на одну ночь. Тебе нужна только вода, еда да крыша над головой. А теперь представь, что ты решил жить в этом доме всегда.

Вася молчал.

— Тогда этот дом станет твоим, — продолжил отец. — И сарай твой. И корова твоя. И поле тоже твое.

— А хозяева?

За него ответил Коля:

— А хозяева будут мешать.

В сарае снова стало тихо. Где-то за стеной лениво переступила копытами корова, потом негромко звякнула цепь, и снова наступила тишина.

— Значит... потом они станут плохими?

— Нет, — спокойно ответил отец. — Не люди меняются.

Он немного помолчал.

— Меняются их задачи.

Вася еще долго лежал с открытыми глазами, пытаясь понять смысл отцовских слов. Они казались ему странными, почти неправильными. Враг ведь должен быть врагом всегда. А выходит, даже у войны бывают какие-то свои правила, которых он пока совсем не понимал. С этими мыслями он незаметно для самого себя уснул.

Проснулся Вася от запаха свежего хлеба, несколько секунд он лежал неподвижно, не сразу понимая, где находится. Над головой темнели толстые почерневшие балки сарая, сквозь щели между досками пробивались тонкие полоски утреннего света, а где-то совсем рядом нетерпеливо мычала корова, кудахтали куры и негромко переговаривались женщины.

На дворе уже давно все были на ногах. Хозяйка хлопотала возле большой печи, поставленной прямо под навесом, старик неторопливо поил лошадь у колодца, а отцом с Артемом, склонившись над картой, о чем-то тихо разговаривали, время от времени поглядывая в сторону дороги.

Увидев Васю, хозяйка приветливо улыбнулась.

— Проснулся? Айда, умыватся. Зараз кушать будем.

Умываться пришлось ледяной колодезной водой. Стоило только плеснуть ее в лицо, и сон как рукой сняло.

Завтракали по-царски. На столе уже дымилась горячая картошка, рядом стояла большая крынка молока, лежал еще теплый хлеб, аккуратно нарезанное сало и целая миска свежего творога. После нескольких дней сухарей, жидкой каши и случайных перекусов все это казалось настоящим пиром.

Ели не спеша, больше молчали, только время от времени кто-нибудь обязательно нахваливал золотые руки хозяйки, да благодарил хозяев за хлеб-соль. Особенно усердствовал Степан. То картошку похвалит, то сало, то скажет, что такого молока отродясь не пил, отчего хозяйка только смущенно улыбалась и отмахивалась, будто ничего особенного на столе и не было. Лишь изредка она подкладывала кому-нибудь еще картошки, уговаривала детей не стесняться и выпить еще молока, а старик молча кивал, поглядывая, как быстро пустеют миски. Никто не отказывался. Все понимали, что через несколько минут снова придется надевать вещмешки и уходить в лес, а когда удастся вот так спокойно сесть за стол и поесть горячего, не знал никто.

Когда завтрак закончился, отец поднялся из-за стола.

— Спасибо вам... От всей души.

— Да за што ж? — хозяйка только махнула рукой и быстро скрылась в доме.

Вернулась она почти сразу, неся в руках небольшой холщовый мешок.

— Вот... Картошки трохи положила, хлеба, сала кусочек... Дзецям в дорогу.

Катя растерянно посмотрела сначала на мешок, потом на хозяйку.

— Да как же... У вас самих...

— Берите, — мягко перебила та. — Нам еще Бог пошлет.

К разговору присоединился и старик.

— Дорога вам предстоит дальняя.

— Спасибо, — ответил за всех Артем, забирая у старика мешок.

Старик только пожал плечами.

— Сёння мы вам помогли... Завтра, можа, нам хто поможет.

Несколько секунд все молчали. Потом отец встал, закинул на плечо вещмешок, посмотрел на своих людей и негромко сказал:

— Ну что... Пора.

Люди один за другим поднялись из-за стола. Катя еще раз поблагодарила хозяев, и вскоре маленький хутор снова остался таким же тихим, каким был еще вчера.

Утро выдалось на удивление ясным. Солнце быстро поднималось над верхушками сосен, и лес, еще вчера казавшийся сырым и неприветливым, словно ожил. Между деревьями золотыми полосами ложился солнечный свет, под ногами негромко потрескивали сухие ветки, где-то высоко над головой настойчиво стучал дятел, а из глубины леса доносились голоса невидимых птиц. Казалось, если бы не вещмешки за плечами да винтовки в руках красноармейцев, можно было бы подумать, что они просто вышли на воскресную прогулку.

После ночевки на хуторе идти стало заметно легче. Хороший сон, горячий ужин, а главное — настоящий завтрак сделали свое дело. Даже Катя, за последние дни будто постаревшая на несколько лет, наконец немного оживилась. Прижимая к груди крепко спавшего Петьку, она о чем-то тихо разговаривала с мужем, и впервые за долгое время Вася увидел на ее лице слабую улыбку

Отряд по-прежнему держался немного в стороне от большака. Дорога оставалась где-то справа, метрах в пятистах, и лишь изредка между стволами сосен открывались небольшие просветы, через которые можно было увидеть серую ленту шоссе, ярко освещенную утренним солнцем.

Шли уже почти час, когда впереди неожиданно остановился Артем. Он привычным движением поднял руку, и вся цепочка людей сразу замерла. Потом медленно присел, несколько секунд внимательно всматриваясь вперед, после чего обернулся и коротким жестом подозвал к себе отца.

Отец бесшумно подошел, опустился рядом с Артемом на одно колено и тоже посмотрел в сторону дороги. Несколько секунд оба молчали. Вася видел только их напряженные лица и понимал, что произошло что-то важное.

Наконец отец негромко произнес:

— Всем спрятаться.

Люди уже без лишних вопросов один за другим свернули в сторону и быстро скрылись за густыми молодыми елями. За последние дни подобные команды стали привычными, и никто уже не спрашивал зачем.

Вася осторожно подполз к Артему. Тот лишь на мгновение покосился на него, но прогонять не стал.

— Смотри.

С того места, где они лежали, между стволами сосен хорошо просматривался небольшой участок большака. Сначала там ничего не происходило, потом издалека донесся негромкий, едва различимый гул моторов, который с каждой секундой становился все отчетливее. Через минуту из-за поворота показалась немецкая колонна.

Впереди шел мотоцикл с коляской. Следом, почти не соблюдая дистанции, катили три грузовика, потом еще один. Танков не было. Не было ни бронемашин, ни пушек. Самые обычные армейские машины, густо покрытые серой дорожной пылью.

Немцы выглядели на удивление спокойно. Один прямо на ходу курил, сидя на борту грузовика и болтая ногами, другой что-то оживленно рассказывал товарищам, отчего сразу несколько человек громко рассмеялись. Со стороны казалось, будто едут они не на войну, а возвращаются с обычных учений.

— Уже не передовые, — едва слышно проговорил отец, не отрывая взгляда от дороги.

Артем молча кивнул.

— Тыловики.

Колонна неожиданно остановилась. Во втором грузовике распахнулся задний борт, и один за другим на дорогу начали выпрыгивать немецкие солдаты.

Несколько человек сразу подошли к заднему борту, остальные молча рассредоточились вдоль дороги, внимательно поглядывая по сторонам.

— Чего это они? — едва слышно спросил Вася.

Никто не ответил. Из кузова показались двое немцев. Они наклонились, ухватились за что-то внутри и с заметным усилием потащили к борту.

Через секунду оба спрыгнули на землю, неся между собой какой-то длинный тяжелый сверток.

Потом второй.

Третий.

Издали разобрать было невозможно. Вася сначала подумал, что это свернутые палатки или брезент, потом решил, что, наверное, какие-то мешки.

Молча, без лишней суеты, немцы относили свою ношу к глубокому оврагу возле дороги и один за другим сбрасывали вниз. После этого сразу возвращались к грузовику за следующим свертком.

— Что это они делают? — снова не выдержал Вася.

Отец медленно покачал головой.

— Не знаю...

Так продолжалось несколько минут. Когда кузов опустел, один из солдат бросил вслед длинную лопату, другой захлопнул задний борт, и почти сразу взревели моторы.

Один за другим грузовики снова выкатились на дорогу, колонна медленно тронулась с места и вскоре скрылась за поворотом, оставив после себя только облако пыли, которое еще долго висело над большаком.

Никто не двигался, прошла почти минута. Лес снова наполнился привычными звуками. Где-то высоко застучал дятел, снова запели птицы, словно ничего и не произошло.

И только тогда Коля вдруг негромко сказал:

— Кажется... я понял, о чем они говорили...

Все сразу посмотрели на него, Коля нахмурился, вспоминая услышанные слова.

— Один все повторял... «партизанен»... Я думаю, про партизан говорил. А второй... несколько раз сказал... «бандитен»... Или... «бандиты»... Не разобрал. А еще... еще было слово... не знаю... вроде «наказание деревни»... Не уверен...

Коля виновато пожал плечами.

— Больше не понял...

Артем уже поднимался на ноги.

— Мусин.

Красноармеец, будто только и ждал приказа, сразу оказался рядом.

— Пойдем. Посмотрим.

Не сказав больше ни слова, оба скрылись между деревьями, оставалось только ждать.

Минуты тянулись мучительно медленно. Никто не разговаривал. Вася не сводил глаз с того места, где между соснами исчезли Артем с Мусиным. Он и сам не понимал, чего боится больше — что они сейчас вернутся... или что не вернутся вовсе.

Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то снова застучал дятел, перекликнулись птицы, ветер едва заметно качнул верхушки сосен. И от этого становилось почему-то еще тревожнее. Будто ничего страшного не произошло. Будто всего несколько минут назад по дороге не проехали немецкие грузовики.

Наконец впереди негромко хрустнула сухая ветка, из-за деревьев показался Артем. Следом, чуть поотстав, шел Мусин. Оба двигались неторопливо, как и всегда, но Вася сразу понял — случилось что-то страшное.

Мусин смотрел себе под ноги. Обычно веселый и разговорчивый, теперь он шел молча, крепко стиснув челюсти. Лицо у него стало серым, будто за эти несколько минут он постарел сразу на несколько лет.

Артем подошел к отцу. Несколько секунд молча смотрел ему в глаза, словно не решаясь произнести то, что увидел, потом совсем тихо сказал:

— Трупы там, мужиков расстреляли...

Отец даже не переспросил, только тяжело вздохнул.

— Мужики?

— Да, по одежде, деревенские, человек десять.

Он на мгновение замолчал, словно не решаясь говорить дальше, потом совсем тихо добавил:

— Микола Васильевич... тоже там.

— Наш Микола Васильич? — почти шепотом выдохнул Степан.

Артем молча кивнул.

Вася почувствовал, будто внутри у него что-то оборвалось.

— Нет... — само собой сорвалось у него.

Но Артем только еще раз едва заметно кивнул. Ошибиться он не мог.

— А Матрена? Петро? — быстро спросил Михаил Иванович.

— Нет. Их не видел. Только Миколу Васильевича узнал. Остальные... незнакомые мужики.

Глава 11

Не давая людям опомниться, отец коротко скомандовал собираться. Никто не возражал. Люди молча поднялись с земли, привычным движением забросили за плечи вещмешки и один за другим снова вытянулись цепочкой между сосен. Теперь уже никто не просил передохнуть, не жаловался на усталость и не оглядывался назад. Шли быстро, почти бегом, то продираясь сквозь густой орешник, то перелезая через поваленные деревья, словно чем дальше они уйдут от того оврага, тем меньше будет вероятность, что все увиденное окажется правдой.

Вася шагал рядом с Колей, но все время думал о Миколе Васильевиче. Еще вчера тот шел впереди, негромко переговаривался с Артемом, смеялся над шутками Степана, рассказывал про здешние хутора и обещал, что в Белостоке обязательно отыщет мать. Всего несколько часов назад они прощались с ним, жали руки, желали добраться живым, а теперь он лежал в каком-то придорожном овраге рядом с десятком незнакомых мужиков, и уже никто никогда не узнает, что еще вчера он смеялся, спорил и строил планы на жизнь.

Так прошло, наверное, около часа. Вася уже перестал считать поваленные сосны и бесконечные болотца, через которые приходилось перебираться, как вдруг почувствовал какой-то незнакомый запах. Сначала он даже не обратил на него внимания, решив, что впереди опять кто-то развел костер, но уже через несколько шагов понял — нет. Дым был совсем другим. Тяжелым, горьким, от него неприятно запершило в горле. Так не пахнут ни сухие сосновые ветки, ни походный костер, на котором варят кашу. Так пахнет большой пожар.

Он поднял голову.

Между вершинами сосен медленно поднимался густой серый дым. В безветренном утреннем воздухе он не рассеивался, а тяжелым облаком расползался над лесом, закрывая собой голубое небо.

— Пап...

Отец уже и сам остановился. Рядом с ним замер Артем. Через несколько секунд подошел Степан, молча посмотрел поверх деревьев, потом перевел взгляд на Артема.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Артем долго всматривался в поднимавшийся над лесом дым, потом негромко сказал:

— Деревня.

— Может, хата загорелась там, или банька? — не очень уверенно предположил Степан. — Мало ли...

Артем медленно покачал головой. Он еще раз посмотрел вперед, потом поднял руку и показал чуть левее. Только теперь Вася заметил второй столб дыма. Он был ниже, но гораздо темнее первого и тоже медленно поднимался над верхушками сосен.

— Нет, — тихо сказал Артем. — Тут не одна хата...

Он еще немного помолчал, словно надеясь, что ошибся.

— Вся деревня горит.

Никто ему не ответил. Люди молча смотрели на дым, и Вася вдруг вспомнил вчерашних хуторян, немецкого офицера, подарившего девочке шоколадку, деньги, оставленные за яйца, и слова хозяйки: «Людзи як людзи». Отец, должно быть, вспомнил то же самое. Он долго смотрел на расползавшийся по небу дым, потом невесело усмехнулся и негромко произнес:

— Ну вот и кончились…

— Кто? — не понял Вася.

Отец медленно перевел взгляд на него.

— Добрые немцы. Ладно двигаемся дальше.

Люди снова молча двинулись вперед. Дым постепенно оставался позади, но тяжелый запах гари еще долго чувствовался в лесу, и каждый раз, когда ветер дул в спину, Вася снова невольно поднимал голову, будто надеялся, что ошибся и над деревьями больше ничего нет. Но дым никуда не исчезал. Он все так же медленно расползался по небу, напоминая о деревне, до которой они так и не дошли.

Вася все думал о тете Матрене, ее детях — Яне и Сымоне, о бабушке Марфе, да и о самом Петро. Где они сейчас? Удалось ли им уйти? Или немцы добрались и до них? Он невольно посмотрел на дым, по-прежнему поднимавшийся над лесом. А вдруг это горит именно та деревня, куда они собирались? От этой мысли Вася невольно поежился и прибавил шаг.

Прошло еще около получаса. Лес снова стал гуще. Между старыми соснами все чаще разрастался густой орешник, местами такой плотный, что приходилось обходить его стороной, а кое-где люди и вовсе шли цепочкой, помогая друг другу перебраться через поваленные деревья. Артем по-прежнему вел отряд первым, время от времени останавливался, внимательно осматривался по сторонам и только потом делал знак идти дальше. После того как они нашли тело Миколы Васильевича, осторожность стала совсем другой. Теперь каждый понимал, что опасность может ждать не только на дороге, но и в любой деревне, на любом хуторе, в самом обычном лесу. Война перестала быть делом только военных.

В очередной раз Артем уже хотел обойти густые заросли орешника, как вдруг неожиданно замер на месте. Он даже не успел поднять руку, предупреждая остальных. Справа, совсем рядом, за кустами громко затрещали ломавшиеся ветки. Звук быстро приближался. Казалось, кто-то шел напролом, совершенно не разбирая дороги и не обращая внимания ни на кусты, ни на молодые деревца, которые с сухим треском ломались у него под ногами.

Степан мгновенно вскинул винтовку. Почти одновременно это же сделали Артем и Мусин, а остальные замерли, боясь даже пошевелиться. Вася почувствовал, как рядом напрягся Коля. Треск становился все ближе, потом между стволами на мгновение мелькнул человеческий силуэт, и еще через несколько секунд из густого орешника, тяжело дыша и пошатываясь, прямо на тропу вышел человек.

Он сделал еще несколько неверных шагов, споткнулся о торчавший из земли корень, с трудом удержался на ногах и, тяжело дыша, ухватился рукой за ближайшую сосну. Несколько секунд он стоял, низко опустив голову и пытаясь перевести дух, а потом медленно поднял лицо.

Только теперь Вася смог его как следует разглядеть, волосы его слиплись от крови и грязи, все лицо почернело от дорожной пыли, над левым глазом запеклась большая рана, а рубаха была так перепачкана землей и засохшей кровью, словно человек не раз падал, полз по земле, снова поднимался и опять падал.

Вася несколько секунд смотрел на незнакомца, пытаясь понять, где он мог его видеть. Лицо показалось знакомым, но кровь, грязь и заплывший глаз изменили его до неузнаваемости.

— Петро... — первым тихо выдохнул Степан.

Мужчина попытался ответить, но вместо слов из пересохшего горла вырвался только хрип. Он отпустил сосну, сделал еще один шаг навстречу людям и тут же начал медленно оседать на землю.

Артем со Степаном успели подхватить его под руки.

— Тихо... Тихо... Держись...

Петро с трудом приоткрыл здоровый глаз и несколько секунд непонимающе смотрел на окруживших его людей. Потом облизнул пересохшие губы и едва слышно прохрипел:

— Воды... Ради Бога... воды...

Катя уже торопливо снимала с плеча свою флягу, но отец остановил ее легким движением руки.

— Не надо. Сам дам.

Он быстро отстегнул от ремня армейскую флягу, отвинтил крышку и, придерживая Петро за плечо, осторожно поднес воду к его губам. Тот жадно припал к горлышку, сделал несколько больших глотков, словно не пил целую вечность, но почти сразу тяжело закашлялся. Вода потекла по подбородку, смешиваясь с засохшей кровью и дорожной грязью, а он все никак не мог отдышаться, хватая воздух широко открытым ртом.

— Не торопись, — тихо сказал отец, не убирая руки с его плеча. — Помаленьку... Так только хуже будет.

Петро еще несколько раз судорожно вдохнул, вытер рукавом лицо, потом медленно опустился прямо на землю, прислонился спиной к сосне и на несколько секунд закрыл глаза, будто силы окончательно оставили его. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно только его тяжелое дыхание. Никто не решался первым заговорить. Все понимали, что, если Петро появился здесь один, значит случилось что-то страшное, но спросить об этом сейчас не поворачивался язык.

Петро еще несколько секунд сидел, закрыв глаза, потом тяжело вздохнул и, не поднимая головы, тихо проговорил:

— Надо было... с вами идти...

Он снова замолчал. Было слышно только его тяжелое дыхание. Время от времени Петро осторожно касался пальцами запекшейся раны на виске, будто только сейчас начинал чувствовать боль. Вода немного привела его в себя, но говорил он по-прежнему с трудом, хрипло, словно каждое слово царапало пересохшее горло.

Отец присел рядом на корточки, несколько секунд молча смотрел на него, потом негромко сказал:

— Рассказывай.

Петро долго не отвечал. Он сидел, опустив голову, потом тяжело вздохнул и заговорил, по-прежнему глядя себе под ноги:

— Собрались мы всей компанией и поехали дальше. К вечеру вышли к деревеньки Миловичи... Хозяева пустили переночевать. Поели маленько, улеглись. Думали, на рассвете дальше пойдем...

Он ненадолго умолк, собираясь с силами.

— Только утром немцы приехали.

— Немцы? — спросил Артем.

Петро молча кивнул.

— Два грузовика... мотоцикл... Человек двадцать... может, и поболее.

Он провел ладонью по лицу, размазывая грязь.

— Сперва тихо себя вели. Старосту кликнули, потом всех людей во двор согнали. Баб отдельно поставили, мужиков отдельно. После того офицер вышел.

— Что говорил? — спросил отец.

Петро невесело усмехнулся.

— Через переводчика. Сказал, недалеко отседова немецких солдат бандиты побили. Сказал, германская армия такого не простит. Что бандитизм они задушат, а чтобы другим неповадно было... меры примут.

Он снова замолчал, никто его не торопил. Где-то далеко, за лесом, тоскливо прокричала выпь, и этот протяжный крик прозвучал так одиноко, что Вася невольно поежился.

Петро тяжело сглотнул и продолжил:

— Потом велели всем мужикам выйти вперед. Всем... И хозяевам, и нам. Старикам, молодым... Никого не оставили.

— Зачем? — не выдержал Вася.

Петро медленно поднял на него глаза.

— Мы тогда тоже не знали...

Он опустил голову и долго молчал, словно снова видел перед собой тот двор. Потом медленно поднял руку и вытянул указательный палец.

— Немец вдоль строя пошел... Идет... На каждого посмотрит... Потом пальцем показывает...

Палец дрогнул.

— Ты...

Еще один шаг.

— Ты...

Петро на мгновение закрыл глаза.

— Миколу...

Рука медленно сдвинулась в сторону.

— Потом... меня...

Вася невольно посмотрел Петро, он с сидел, ссутулившись, будто постарел сразу на двадцать лет.

— Я тогда не выдержал, — тихо продолжил Петро. — Кажу переводчику: «За что? Мы ж не партизаны. Мы с лесу пришли». А немец будто и не слушал.

Он машинально коснулся запекшейся раны.

— Только шагнул ко мне... и прикладом...

Петро поморщился.

— Дальше ничего не помню. Очнулся, у свиней.

Вася удивленно поднял голову.

— У свиней?

Петро кивнул.

— В хлеву. Видать, думали, добили уже. Кинули туда... не до меня им стало.

Он снова ненадолго замолчал.

— А потом...

Петро сглотнул.

— Потом стрельба началась.

Никто его не перебивал.

— Такая... — он покачал головой. — Короткая. Размеренная. Я на флоте такую слышал. Так людей расстреливают. Не бой это... Не перестрелка...

Он закрыл глаза.

— Я сразу понял... Это наших...

Петро замолчал. Никто его не торопил. Только где-то в стороне тихо заплакал Петька. Катя сразу принялась его укачивать, и мальчик быстро затих, словно даже он чувствовал настроение взрослых.

Отец тяжело вздохнул.

— Мы Миколу нашли...

Петро медленно поднял голову.

— Живой?

Отец ничего не ответил. Несколько секунд стояла такая тишина, что было слышно, как ветер шумит в верхушках сосен.

— В овраге... — негромко сказал за него Артем. — С еще десятком мужиков.

Петро долго смотрел на них, словно не понимая услышанного.

— Значит... не ушел...

Никто не ответил, да и нечего было говорить, а Петро медленно закрыл лицо ладонями.

— Божачка...

Плечи его мелко задрожали, Вася впервые видел, как взрослый мужчина плачет. Наконец Петро убрал руки от лица.

— Всю жизнь... всю жизнь меня берег...

Он говорил негромко, будто самому себе.

— Я ж младший был. Куда ни пойду, а Микола рядом. В школу вместе. Работать вместе. Потом я уехал...

Слезы просто текли по грязному, разбитому лицу, оставляя светлые дорожки. Петро тяжело вздохнул.

— Двадцать лет дома не был...

Вася поднял голову:

— Вы ведь говорили... с самого Владивостока приехали?

Петро посмотрел на мальчика и устало кивнул.

— С Владивостока...

— А как же так получилось? — не удержался Вася. — Вы же из Белостока...

Петро впервые за все время едва заметно улыбнулся, улыбка вышла какой-то горькой.

— Долгая эта история...

Он прислонился затылком к сосне.

— Родился я тут... Под Белостоком. Тогда еще Россия была. Потом война...

Он ненадолго замолчал, словно вспоминая.

— А мне восемнадцать стукнуло... молодой был, дурной... подался на заработки. Думал, на пару месяцев... А там революция... Поляки пришли. Граница. Мы уже в Польше оказались

Петро невесело усмехнулся.

— Домой только через двадцать лет и вернулся...

Все молча слушали, даже Артем присел рядом на поваленное бревно.

— Как же на флот попали? — спросил Бронштейн.

Петро посмотрел куда-то поверх деревьев.

— В тридцать первом призвали. На Тихоокеанский флот. Так у моря и прослужил всю службу. Потом демобилизовался. Остался в Союзе. В милицию пошел...

Он снова улыбнулся.

— А как наши Белосток вернули... сразу рапорт написал. Просил перевести поближе к матери. Думал... хоть старость вместе встретим...

Улыбка медленно исчезла.

— Встретили...

Петро опустил голову.

— Только не такую...

Петро еще долго сидел, закрыв лицо ладонями. Он уже не плакал, но время от времени плечи его мелко вздрагивали, а по разбитому лицу продолжали медленно катиться слезы. Вася исподтишка поглядывал на него и никак не мог привыкнуть к этой картине. Еще никогда ему не доводилось видеть, чтобы здоровый, сильный мужчина вот так, не стесняясь никого, плакал. От этого почему-то становилось еще страшнее.

Отдохнув немного, Петро поднялся. Ноги его плохо слушались, голова все еще кружилась после удара прикладом, и идти самостоятельно он почти не мог. Бронштейн молча подхватил его под руку.

— Обопрись, — негромко сказал он. — Так легче будет.

Петро только кивнул. И вот их небольшой отряд снова двинулся в путь. После рассказа Петро люди еще долго шли молча, каждый думал о своем. Сам он почти не разговаривал, только изредка тяжело переводил дыхание, когда приходилось перелезать через очередной поваленный ствол или обходить густые заросли орешника.

Так прошло часа три. Лес постепенно менялся. Сухие сосны остались где-то позади, под ногами все чаще чавкала вода, между деревьями попадались небольшие заболоченные низины, поросшие осокой и низким кустарником, а воздух стал сырым и прохладным. Время от времени приходилось обходить топкие места, и тогда длинная цепочка людей растягивалась почти на сотню метров.

Наконец впереди показалась небольшая поляна, которую наискосок пересекал узкий ручей с прозрачной холодной водой. Берега его густо заросли травой, а над самой водой склонились молодые ивы. Артем остановился, внимательно осмотрелся по сторонам и только потом обернулся к отцу.

— Передохнем?

— Привал, — негромко скомандовал отец.

Люди с явным облегчением поснимали с плеч вещмешки. Степан с Володей сразу принялись собирать сушняк для костра, Кравчук с Мусиным, прихватив котелок, пошли к ручью за водой, а Артем, как и всегда, прежде чем присесть, молча обошел поляну, внимательно осматриваясь по сторонам. Вася с Колей тоже не стали терять времени, опустились на корточки у самой воды и принялись жадно умываться. Ручей оказался ледяным. От первого же прикосновения свело пальцы, зато усталость словно немного отпустила, а голова сразу стала яснее.

На этот раз ужин получился куда богаче, чем в последние дни. Из мешка, который утром собрала им хозяйка хутора, достали хлеб, несколько вареных картофелин, кусок сала и немного творога. На всех этого, конечно, не хватало, но после сухарей и пустой каши даже такой ужин казался настоящим подарком.

Первое время ели молча. Каждый думал о своем. Только негромко потрескивали в костре сырые ветки, над котелком тонкой струйкой поднимался дым, да рядом, совсем по-домашнему, журчал ручей.

Молчание нарушил Бронштейн.

— Знаете... — тихо сказал он, глядя в огонь. — А ведь я тоже когда-то воевал.

Все невольно посмотрели на него.

— В гражданскую. Молодым совсем был. Тогда казалось, вот разобьем врагов, и все... Кончатся войны. Наступит нормальная жизнь.

Он невесело усмехнулся.

— Глупый был. Ведь сам историю изучал. Сам студентов потом учил, что войны были всегда. Пока люди не меняются, войны тоже никуда не денутся.

— Так эту войну не мы начали, — неожиданно возразил Вася.

Бронштейн посмотрел на мальчика и вдруг тихо рассмеялся. Смех вышел каким-то странным, нервным.

— Не мы...

Он покачал головой.

— А финскую тоже финны начали?

— Ты, товарищ директор, финскую не трожь, — неожиданно вмешался Степан.

Голос его прозвучал совсем без злости.

— Я в тех лесах два месяца снег брюхом месил. Немало своей кровушки там оставил.

Он помолчал, подбросил в костер сухую ветку.

— Не все там так просто было.

Бронштейн кивнул.

— Не спорю. Только до Финляндии была германская. До нее — японская. Потом гражданская. Теперь опять германская.

Он вздохнул.

— Каждое поколение почему-то уверено, что именно его война станет последней.

Некоторое время все молчали, а Бронштейн продолжил:

— А еще... доходили слухи... будто немцы евреев куда-то собирают. Говорят, отдельные лагеря для них делают.

— И до нас такие разговоры доходили, — спокойно сказал Артем, не отрывая взгляда от костра. — Только никто толком не знает, правда это или нет.

Володя посмотрел на директора школы.

— Это вы за себя переживаете?

Бронштейн перевел взгляд на него.

— За себя?

Он устало улыбнулся.

— А ты думаешь, за тебя не стоит?

Володя удивленно пожал плечами.

— При чем тут я?

— При том, что для них ты такой же чужой, как и я.

Он немного помолчал.

— Вы сейчас Ивановы, Петровы, Борисовы... А еще лет двадцать назад здесь жили Михельсоны, Соломоновичи, Абрамовичи. История быстро меняет фамилии, а потом так же быстро перестает между ними различать.

Отец, до сих пор молча слушавший разговор, поднял голову.

— Вон та деревня, что сегодня сгорела...

Все посмотрели на него.

— Думаю, евреев там вовсе не было. Белорусы. Может, поляки. Может, русские.

Он медленно обвел взглядом сидевших у костра.

— Немцы сейчас не разбирают, кто какой национальности. Если решили наказать — накажут всех.

После этих слов снова наступила тишина, только Петро, все это время неподвижно сидевший у самого костра, вдруг совсем тихо проговорил, не поднимая головы:

— Вы там как я не знаю, но я буду давить этих гадов...

Костер давно прогорел. Над поляной медленно сгущались сумерки. Один за другим люди укладывались спать. После тяжелого дня уснули быстро. Только канонада где-то далеко за лесом еще долго напоминала, что фронт совсем рядом.

Разговор на этом сам собой и закончился. Никто больше спорить не стал. Костер понемногу догорал, над поляной сгущались сумерки, а люди один за другим устраивались на ночлег. После такого дня уснули быстро. Только где-то далеко за лесом еще долго глухо ворчала артиллерия, напоминая, что фронт совсем рядом.

Посреди ночи Вася проснулся. Сначала даже не понял отчего, потом почувствовал, что очень хочется по нужде. Стараясь никого не разбудить, он осторожно выбрался из-под одеяла и отошел от стоянки на несколько шагов.

Когда он уже собирался возвращаться обратно, краем глаза заметил впереди какое-то движение.

Вася остановился и пригляделся.

Метрах в двадцати, у самой опушки, стоял человек. Было еще совсем темно, даже при свете полной луны, но по фигуре Вася почти сразу узнал Володю. Тот стоял спиной к лагерю и, кажется, с кем-то разговаривал. Несколько раз он поднял руку, будто что-то объясняя.

До Васи долетел лишь обрывок фразы:

— ...сам решай...

— Чего это он... — сонно подумал Вася. — Сам с собой, что ли, разговаривает?

Он постоял еще несколько секунд. Может, Володя тоже проснулся и вышел по нужде. А может, просто не спится после всего, что случилось за день.

Володя по-прежнему стоял спиной к лагерю.

Вася зевнул, поежился от ночной прохлады, вернулся на свое место, натянул до подбородка одеяло и почти сразу снова уснул. До подъема оставалось совсем немного.

Глава 12

Разбудил Васю тяжелый гул, от которого едва заметно дрогнула земля под головой. Спросонья он даже не сразу понял, где находится. На какое-то мгновение показалось, что он снова дома, в Москве. Сейчас откроет глаза, увидит знакомый потолок своей комнаты, а за окном будет шуметь обычная летняя гроза. Он лениво перевернулся на другой бок, натянул под голову свернутую телогрейку и уже хотел снова уснуть, как где-то далеко за лесом глухо ударило еще раз. Потом еще и еще.

Через несколько секунд над верхушками сосен прокатился долгий раскат, совсем не похожий на гром. За ним почти сразу донесся второй, потом третий, и вскоре вся земля словно наполнилась этим тяжелым, непрерывным гулом. Сон как рукой сняло, Вася резко сел и огляделся.

Над поляной уже начинало светлеть. Солнце еще не поднялось над лесом, но небо на востоке заметно посветлело. Костер давно прогорел, только среди почерневших углей кое-где еще тлели красные искры, а вокруг один за другим просыпались люди. Никто не разговаривал. Все молча прислушивались к тому, что происходило где-то далеко впереди. Снова ударили орудия, на этот раз гораздо ближе.

— Совсем рядом... — негромко проговорил Коля, поднимаясь на ноги.

Отец ничего не ответил. Он уже стоял на краю поляны, повернувшись лицом в ту сторону, откуда доносилась канонада, и внимательно прислушивался. Вася уже успел заметить, что Михаил Иванович часто так делал. Он словно пытался не просто услышать стрельбу, а понять по одним только звукам, что там сейчас происходит. Через минуту рядом с ним появился Артем. Несколько секунд они молча стояли плечом к плечу, потом отец снял с плеча планшет, достал карту и, разложив ее прямо на земле возле потухшего костра, присел на корточки.

Вася с Колей, конечно, сразу оказались рядом. Отец не прогнал их, только молча показал рукой, чтобы не заслоняли свет.

Артем тоже присел напротив, придержал ладонью край карты, который то и дело приподнимал утренний ветер, и медленно провел пальцем вдоль большака.

— Вчера тихо было, — сказал он. — А теперь уже ближе и немного севернее. Фронт к нам сдвинулся.

Отец кивнул, продолжая вслушиваться в доносившуюся издалека стрельбу.

— Наши, видать, решили контратаковать.

— Так и есть, — согласился Артем. — Видать, перегруппировались и решили дать прикурить немцу.

Словно подтверждая его слова, где-то за лесом снова ударила артиллерия. Несколько секунд спустя над верхушками сосен с протяжным воем пролетело что-то тяжелое. Снаряд разорвался далеко, но грохот получился такой силы, что люди невольно пригнулись, а Петька испуганно заплакал.

Отец несколько секунд молча прислушивался, потом едва заметно кивнул.

— Хорошо работают... Видать, наши и вправду в контратаку пошли.

Артем задумчиво посмотрел на разложенную карту.

— Если так, скоро здесь немцев полно будет. Кто отходит, кто новые позиции занимает.

— Вот именно.

Отец провел пальцем левее большака, туда, где на карте начиналось большое зеленое пятно, перечеркнутое голубыми полосками ручьев и какими-то мелкими условными значками.

— Нам сюда.

Артем нахмурился.

— Болота...

— Потому и пойдем. По дороге сейчас нельзя. Если наши немца назад жмут, он за большак держаться будет. Там и техника пойдет, и артиллерия, и обозы. А в болото они без нужды не полезут.

Артем еще раз посмотрел на карту.

— Нам тоже несладко придется.

— Несладко, — спокойно согласился отец. — Зато шансов больше.

Несколько секунд оба молча изучали карту, наконец Артем медленно провел пальцем вдоль самой кромки болот.

— Возьмем левее. Пойдем по границе топей. Тут, должно быть, старые лесные тропы есть... Может, и гати сохранились. Если повезет, выйдем на какой-нибудь хутор. Люди подскажут дорогу.

Отец молча кивнул, сложил карту и убрал ее обратно в планшет.

— Значит, так и пойдем. Только в саму топь не лезем. Держимся сухого леса и все время уходим от канонады.

Он поднялся на ноги и оглядел людей.

— Подъем. Собираемся быстро. Через пять минут выходим.

Когда они покидали поляну, канонада гремела уже почти без перерыва. Иногда отдельные выстрелы различались совсем отчетливо, потом снова сливались в один тяжелый, непрерывный гул, который то становился громче, то ненадолго затихал, будто где-то за лесом двигалось что-то огромное и невидимое.

Первые несколько километров прошли быстро, почти не останавливаясь. Артем уверенно вел людей все дальше влево, постепенно уводя их от большака и приближаясь к болотам. Лес здесь заметно изменился. Под ногами все чаще чавкала вода, среди сосен появились низкие кривые березы и густые заросли ольхи, местами приходилось обходить небольшие болотца, затянутые зеленой ряской, а воздух стал сырым и прохладным.

Канонада по-прежнему доносилась из-за леса, но теперь уже справа. Казалось, бой понемногу уходит в сторону, и от этой мысли у Васи впервые за последние дни на душе стало немного легче.

Раз наши контратаковали, значит, немцев остановили. Может, еще день-два — и вовсе погонят обратно к границе. Тогда и они смогут выйти из леса, вернуться в Озерск, а оттуда уже первым поездом домой, в Москву. Вася даже попытался представить, как снова откроет дверь их квартиры, как мама сначала заплачет, потом крепко обнимет их с Колей, а отец, как всегда, только улыбнется и скажет, что все уже позади.

Но почти сразу вспомнил тетю Олю.

И Ирку.

Что сейчас с ними? Остались дома? Или тоже где-то идут по лесу, как они? Вася вдруг понял, что с того самого дня, когда они расстались, он почти не думал о них. Стало немного стыдно. Он поднял голову и посмотрел туда, откуда все еще доносились глухие раскаты артиллерии.

«Ничего, — подумал он. — Наши сейчас немца прогонят, и мы их обязательно найдем».

Лес становился все более сырым. Артем время от времени сверялся с компасом, отец лишь изредка доставал карту, убеждаясь, что они не слишком уклоняются к югу. Несколько раз пришлось обходить совсем уж топкие места, и длинная цепочка людей растягивалась между деревьями почти на десять метров.

— Хуторов не видать, — негромко сказал Артем, осматриваясь по сторонам. — Местные же должны где-то жить...

Не прошло и четверти часа, как лес впереди немного расступился. Между деревьями показалась узкая, давно заросшая тележная дорога. Глубокие колеи почти скрылись под высокой травой, но кое-где еще хорошо были видны старые следы колес. По обеим сторонам тянулись молодые березки, а прямо посередине дороги густо росла трава почти по колено.

Степан внимательно посмотрел вперед.

— По ней все быстрее будет.

Артем не ответил сразу, он долго всматривался в дорогу, потом медленно покачал головой.

— Не спеши... Сперва посмотрим.

Артем исчез среди деревьев на несколько минут, но вскоре вернулся с поднятой вверх правой рукой. Этот жест уже не требовал никаких объяснений. За последние дни люди научились понимать его без слов. Длинная цепочка сразу замерла между деревьями. Вася машинально присел на корточки рядом с Колей, а отец уже быстрым шагом шел к Артему.

Тот тихо прошептал, почти бесшумно двигая губами:

— Немцы.

— Сколько?

— Человек пять. Пешие. Идут прямо сюда.

— Нас заметили?

Артем отрицательно покачал головой.

— Не должны. Еще за поворотом были. Если сразу не выйдем — пройдут почти вплотную.

Отец быстро осмотрелся. Дорога в этом месте плавно изгибалась вправо. Справа ее почти полностью закрывали густые кусты орешника, слева начинался молодой ельник, за которым лес становился заметно гуще. Лучшего места для укрытия искать было уже некогда.

— Тут встретим, — негромко приказал он. — Один немец — один выстрел.

Повторять не пришлось. Люди сразу начали расходиться в стороны. Степан вместе с Кравчуком перебежали через дорогу и устроились за толстым поваленным стволом сосны. Мусин, пригнувшись, отполз немного левее и лег между двумя молодыми елями, откуда хорошо просматривалась противоположная сторона дороги. Артем снова вернулся к самому повороту и осторожно опустился за густым кустом орешника, оставив перед собой лишь узкую щель между ветками.

Отец еще раз быстро оглядел людей, словно проверяя, все ли успели укрыться, потом повернулся к Володе.

— Забирай остальных и уходите глубже в лес. Если начнется стрельба, сидите тихо. Пока не позовем — не выходите. Если не вернемся через минут десять после стрельбы, уходите поглубже и сидите молча с полчаса.

Володя молча кивнул. Он уже сделал несколько шагов к жене, потом вдруг обернулся. Вася с Колей по-прежнему оставались рядом с отцом.

— Вы чего встали? — тихо, но уже с заметным раздражением спросил он. — Быстро за мной.

Ребята нехотя поплелись следом, но отойдя метров тридцать, Коля встал как вкопанный.

— Нет.

Володя сначала удивленно посмотрел на него, потом перевел взгляд на Васю и обратно.

— Ты что, совсем?.. Колька, ты чего...

— Нет, — повторил тот уже спокойнее и, поправив вещмешок, добавил: — Я возвращаюсь. Не знаю, как ты, а я мужчина...

Несколько секунд Володя молча смотрел на него, явно собираясь возрзить, но Катя не дала ему этого сделать.

— Пусть. У нас Петька. Володь, идем, милый...

Володя тяжело вздохнул. Было видно, что решение ему совсем не нравится, но спорить сейчас было поздно. Он только крепче сжал губы, подошел к Кате, осторожно взял у нее из рук вещмешок и негромко сказал:

— Вася?

Вася отрицательно покачал головой.

— Я с Колей.

Володя зло сплюнул и, обращаясь к жене, сказал:

— Пойдем.

Катя не заставила себя ждать. Прижав к себе Петьку, она молча пошла следом за Володей, и через несколько секунд оба скрылись за густыми елями. На дороге снова стало тихо, слышно было только, как где-то совсем рядом в кронах деревьев перекликались птицы, да издалека, ели слышно, все еще доносилась канонада.

Пригнувшись, Вася с Колей почти бегом вернулись обратно. Стараясь не шуметь, они перебежали через дорогу, опустились на колени за поваленным стволом сосны и осторожно подползли к Кравчуку. Сердце у Васи колотилось так сильно, что ему казалось, будто его услышат не только свои, но и немцы за поворотом.

Оба старались не смотреть в сторону отца. Вася не сомневался, что сейчас отец обязательно обернется, увидит их и молча отправит обратно к Володе, но внимание отца было полностью сосредоточено на дороге.

Кравчук недовольно покосился на братьев, нахмурился, словно собирался отчитать их за глупость, но так ничего и не сказал. Только молча подвинулся, освобождая немного места за стволом, и крепче сжал винтовку. Вася осторожно выглянул между ветками, за поворотом по-прежнему никого не было.

Прошло, наверное, не больше минуты, хотя Васе показалось, что они лежат за поваленной сосной уже целую вечность. Потом из-за поворота медленно показалась немецкая каска. Следом появилась вторая, потом из-за молодых березок вышел еще один солдат, за ним четвертый и последний. Артем не ошибся — немцев действительно было пятеро. Шли они спокойно, не торопясь, о чем-то негромко переговариваясь между собой.

Тот, что шел первым держал на груди автомат, остальные были вооружены карабинами, висевшими за спиной. В руках двое несли большие плетеные корзины, еще один тащил тяжелый холщовый мешок, а замыкавший колонну держал сразу двух связанных за ноги кур. Птицам видимо свернули шеи, так безвольно они висели в руках, только белые перья цеплялись за высокую траву, оставляя за собой узкую дорожку. Видно было, что идут они не с задания и не в разведку. Скорее всего, возвращались из какой-то деревни, где успели разжиться провизией.

Вася не сводил с них глаз. Еще несколько дней назад он представлял себе немцев совсем другими — огромными, страшными, почти сказочными чудовищами, о которых рассказывали в кино и писали в газетах. А сейчас по лесной дороге шли самые обыкновенные люди. Молодые, усталые, запыленные. Один что-то рассказывал товарищам, другой негромко засмеялся, третий поправил сползавший с плеча ремень. Только серая форма да каски напоминали, что перед ними враги. От этой мысли почему-то стало еще страшнее. Вася вдруг почувствовал, как сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, этот стук сейчас услышат даже немцы.

До их позиций оставалось всего с десяток шагов. Немцы подходили все ближе, уже хорошо были различимы их лица, пыль на сапогах и потемневшие от пота воротники мундиров. Вдруг один из них неожиданно остановился. Он медленно поднял голову и внимательно посмотрел в сторону кустов, за которыми лежал Степан. Вася почувствовал, как внутри все похолодело. Немец сделал еще один шаг, потом еще один, словно пытаясь разглядеть что-то в густом орешнике, и в ту же секунду совсем рядом сухо и резко ударил выстрел Артема.

Немец, тот самый, что только что всматривался в кусты, резко дернулся, словно кто-то сильно толкнул его в грудь, выронил мешок и без единого звука рухнул прямо на дорогу.

— Огонь! — крикнул отец.

Лес сразу взорвался выстрелами. Немцы, не ожидавшие засады, на мгновение растерялись, но уже через секунду бросились в разные стороны. Один упал прямо на дорогу, за ним другой замертво свалился в придорожный куст, в пяти метрах от Васи. И только двое успели нырнуть за толстую сосну и почти сразу ответили длинной автоматной очередью.

Пули с визгом прошили кусты над самой головой Васи. Сверху посыпались срезанные ветки, в лицо ударили кусочки коры и сухой хвои. Вася инстинктивно вжался в землю и крепко зажмурился, впервые в жизни услышав, как свистит настоящая пуля.

— Не высовываться! — донесся сквозь суматошную стрельбу окрик отца.

Все происходило так быстро, что Вася уже перестал понимать, где свои, где немцы. Вокруг гремели выстрелы, кто-то кричал по-немецки, где-то справа снова ударил автомат, а потом совсем рядом раздался короткий, страшный вскрик, и Васю обдало брызгами чего-то теплого.

Вася невольно повернул голову. Кравчук лежал всего в нескольких шагах. Винтовка выпала из рук и откатилась прямо к Коле. То, что это был именно Кравчук, Вася мог только догадываться, так как вместо лица у него было лишь кровавое месиво.

К ужасу Васи, Кравчук был еще жив. Тело его вдруг судорожно дернулось, ноги несколько раз беспорядочно ударили по земле, пальцы с такой силой сжались, будто он все еще пытался удержать выскользнувшую винтовку. Потом он выгнулся всем телом, тяжело ударился затылком о землю и затих лишь на мгновение. Через секунду судорога снова прошла по всему телу, а из того места, где еще недавно было лицо, медленно потекла густая темная кровь, впитываясь в сухую хвою.

Вася словно оцепенел. Он не мог ни пошевелиться, ни отвернуться. До сих пор смерть существовала для него только в кино, на картинках в учебниках или в газетных фотографиях. Там люди падали сразу. Здесь все было иначе. Совсем рядом лежал живой человек, который еще несколько секунд назад разговаривал, смеялся, ел с ними за одним костром, а теперь молча умирал, продолжая вздрагивать всем телом. От этого зрелища внутри у Васи все похолодело.

Краем глаза он заметил, как Коля вдруг рванулся вперед. Одним быстрым движением он схватил лежавшую рядом винтовку Кравчука, снова опустился на колено и почти машинально вскинул ее к плечу. Все произошло так быстро, что Вася даже не успел окликнуть брата.

В эту самую секунду из-за толстой сосны выскочил немец. Видимо, он решил перебежать через дорогу, пока остальные стреляли. Коля почти не целился. Грохнул выстрел. Немец по инерции сделал еще один шаг, потом остановился, медленно опустил голову, словно не понимая, что с ним произошло, выронил автомат и тяжело рухнул лицом в высокую траву.

Коля продолжал стоять с винтовкой у плеча. Лицо его стало белым как мел. Он смотрел туда, где лежал немец, и, казалось, сам еще не понимал, что произошло. Будто не верил, что это он только что нажал на спусковой крючок.

Где-то впереди прозвучал еще один выстрел, потом второй. На несколько секунд снова все стихло, и лишь спустя мгновение где-то за соснами глухо ударил еще один, последний. После него наступила такая тишина, что Вася вдруг отчетливо услышал собственное тяжелое дыхание. Только где-то высоко над лесом тревожно кричала вспугнутая птица, да с верхушек сосен медленно осыпалась перебитая пулями хвоя.

Первым из-за дерева поднялся отец.

— Не стрелять!

Несколько секунд он внимательно смотрел по сторонам, будто ожидая, что кто-нибудь из немцев еще поднимется или откроет огонь, потом быстро подошел к сыновьям.

Первым делом он схватил Колю за плечи.

— Цел?

Коля только молча кивнул.

Отец тут же повернулся к Васе.

— Ты?

— Цел...

Лишь убедившись, что оба сына невредимы, отец подошел к Кравчуку. Он присел рядом, коснулся пальцами шеи, потом осторожно отпустил руку.

— Мертв...

Он медленно поднялся, сделал несколько шагов назад и вдруг снова оказался возле Коли. Вася даже не успел понять, что произошло. Раздался звонкий шлепок. Коля пошатнулся и, не удержавшись на ногах, отступил на несколько шагов назад. На щеке быстро проступило красное пятно от пощечины.

— Ты что творишь, дурак?! — почти выкрикнул отец. Голос его дрожал так, что Вася никогда прежде не слышал ничего подобного. — Зачем? Зачем ты высунулся?!

Не дав Коле ответить, отец вдруг крепко прижал его к себе.

— Господи... Дурак... — уже совсем тихо говорил он, судорожно обнимая сына. — Мы бы сами... Сам понимаешь? Теперь ты для них тоже солдат... Военный... Зачем? Тебя же убить могли… Тебя Васю, что я бы тогда…

Он несколько секунд не отпускал Колю. Потом быстро расцеловал его в обе щеки, незаметно провел ладонью по глазам, словно стирая попавший в них пот, и сразу снова стал прежним — спокойным и собранным.

— Собрать оружие. Провизию тоже забрать. Уходим.

И в ту же секунду где-то далеко за деревьями раздался отчаянный женский крик.

— Катя... — почти одновременно выдохнули Степан и отец.

Эхо еще не успело затихнуть между соснами, как крик повторился. Артем и Степан, не сговариваясь, сорвались с места и бросились в ту сторону, куда всего несколько минут назад Володя увел Катю с Петькой. Отец сделал было шаг следом, но тут же остановился. Быстро оглянулся на дорогу, где среди убитых лежал Кравчук, потом посмотрел на Мусина.

— Останься здесь. Осмотри немцев, собери оружие и документы. Мы скоро.

— Есть.

Отец поправил на плече автомат и быстрым шагом направился следом за Артемом. Вася с Колей, не говоря ни слова, бросились за отцом. Теперь уже никто не пытался отправить их обратно.

Бежать пришлось недолго. Лес впереди неожиданно расступился, открывая небольшую поляну, заросшую молодыми березками и густой высокой травой. Первое, что увидел Вася, была Катя. Она сидела прямо на земле, крепко прижимая к груди Петьку, и медленно раскачивалась взад-вперед, будто ничего не замечая вокруг. Мальчик громко плакал, а она, словно не слыша его, все повторяла одни и те же слова:

— Господи... Господи... Господи...

Чуть поодаль, не двигаясь, стояли Артем и Степан. Они молча смотрели себе под ноги и даже не обернулись, когда на поляну выбежали остальные.

Вася сначала не понял почему.

Потом перевел взгляд туда, куда смотрели взрослые.

У их ног, лицом вниз, лежал Володя.

Вася остановился как вкопанный. Несколько секунд ему казалось, что Володя просто упал и сейчас обязательно поднимется, но потом он увидел темное пятно на затылке. Кровь медленно стекала по волосам и тонкой струйкой уходила в примятую траву.

Последним на поляну вышел. Он. Потом растерянно покачал головой и почти шепотом произнес:

— Но... как же так?.. Немцы ведь там остались... – тяжело дышал после бега Бронштейн, поправляя съехавшие в суматохе на кончик носа очки.

Никто ему не ответил, Катя медленно подняла заплаканное лицо. Казалось, она с трудом понимала, где находится и кто стоит перед ней.

— Он... он меня туда привел... — едва слышно проговорила она, захлебываясь слезами. — Сказал... чтобы я сидела тихо... никуда не выходила...

Она замолчала, пытаясь перевести дыхание.

— А сам... сказал... за Колей и Васей вернуться надо… сказал, что обещал... и назад побежал...

Глава 13

Со стороны перестрелки показался Мусин. За спиной у него висел немецкий автомат, в одной руке он нес два карабина, в другой — вещмешки и несколько подсумков. Подойдя ближе, он сразу заметил лежавшего на носилках Володю, на мгновение остановился, кивнул и, ничего не спрашивая, принялся разгружаться. Автомат и один карабин он передал Артему, второй карабин, подсумки и часть вещей — Степану, после чего вопросительно посмотрел на отца.

— Разделите все поровну, чтобы никто один лишнего не тащил, — сказал отец. — И Колю нагрузите. Раз стрелять может, значит, и остальные солдатские тяготы стерпит.

Потом на несколько мгновений задержал взгляд на рыдающей Кате и продолжил:

— И надо выходить. Вряд ли другие немцы услышали стрельбу, но лучше не рисковать и уйти отсюда до того, как кто-нибудь решит проверить.

Не сговариваясь, все занялись сбором, Степан и Артем вернулись к убитым немцам за остатком оружия и съестными припасами. Петро с Мусиным сходили за вещами, которые оставили перед засадой. Управились быстро. Вскоре оружие, продукты и поклажу распределили между всеми, так что даже Васе и Бронштейну досталось нести часть вещей.

Глядя, как люди поправляют лямки вещмешков и поднимают оружие, Вася понял, что сейчас они так же уйдут и отсюда. Как ушли от дяди Кирилла. Как оставили в лесу Михайлова и Борисова. Как никто уже не станет хоронить Кравчука и Володю.

— Я его не брошу, — вдруг твердо сказала Катя.

Все обернулись.

— Он жив. Просто без сознания. Ему врача надо... Помогите ему. Разве вы не слышите? Он же еще дышит...

Отец с Артемом переглянулись. Васе не нужно было ничего объяснять. Он и сам видел темное пятно на груди Володи, уже успевшее почернеть по краям, видел неподвижно лежавшую руку, неестественно запрокинутую голову и никак не мог понять, неужели Катя действительно этого не замечает или просто отказывается верить собственным глазам. Сначала погиб отец, теперь муж, и, наверное, после такого человек уже перестает понимать, что происходит вокруг.

Отец медленно подошел к ней, присел рядом и некоторое время молча смотрел на Володю, словно надеясь найти хоть какой-нибудь повод не произносить тех слов, которые все равно придется сказать.

— Катя... Его больше нет.

Она даже не подняла головы.

— Вы его не знаете так, как я, — тихо ответила она, продолжая гладить мужа по волосам. — Он сильный... Очень сильный. Просто помогите. Ему к врачу надо... Он живой... Разве вы не слышите? Он еще дышит...

Петька, словно почувствовав что-то своим детским чутьем, перестал плакать, и лес сразу наполнился такой тишиной, что Васе показалось, будто он слышит, как где-то высоко над соснами шумит ветер. Отец несколько секунд молчал, потом осторожно положил Кате руку на плечо.

— Нам нужно идти.

— Нет.

Она резко сбросила его руку, вскочила на ноги и, схватив отца за рукав, почти закричала:

— Вы люди или нет? Не смейте его бросать! Он сможет... Я знаю, сможет... Он жив!

Вася увидел, как отец медленно освободил руку, поднялся на ноги и посмотрел сначала на Артема, потом на Степана. Никто не произнес ни слова. Только где-то далеко, уже едва различимо, снова глухо прогремела артиллерия. Отец ненадолго перевел взгляд на тропу, по которой они должны были уходить, потом снова посмотрел на Володю и наконец сказал:

— Жерди найдешь?

Артем сразу понял, о чем идет речь.

— Найду.

Артем свернул к росшим неподалеку молодым березкам. Степан, прихватив топорик, который с самого утра лежал в вещмешке Петро, пошел следом. Почти сразу по лесу разнеслись негромкие удары, потом сухо затрещал первый падающий стволик, за ним второй. Никто в это время не разговаривал. Люди стояли рядом, словно понимая, что теперь спешить уже некуда, и только Катя, не переставая гладить Володю по волосам, что-то едва слышно шептала ему, будто пыталась успокоить или убедить потерпеть еще немного, пока они не доберутся до врача.

Васе стало не по себе, и он отошел к брату. Коля сидел на корточках возле одного из подсумоков, медленно доставал из него обоймы к автомату, пересчитывая каждую так внимательно, словно боялся ошибиться. Казалось, сейчас для него было важнее всего занять руки хоть каким-нибудь делом, лишь бы не смотреть в сторону Володи.

— Ты чего? — тихо спросил Вася.

Коля ответил не сразу. Закончив считать последнюю обойму, он аккуратно сложил их в вещмешок и только потом негромко сказал:

— Папа сказал, пересчитать все обоймы и собрать в один подсумок, чтобы потом не искать.

Он поднялся на ноги, лицо его все еще оставалось непривычно бледным, но руки уже не дрожали. К тому времени Артем со Степаном вернулись, неся на плечах две длинные ровные жерди, а следом подошел Петро с охапкой молодых еловых веток. Все трое без лишних слов принялись за работу. Жерди уложили рядом, сверху настелили густой лапник и, разрезав ремни и веревки, снятые с немецких вещмешков, быстро стянули все вместе. Носилки получились грубыми и неуклюжими, но выглядели достаточно крепкими, чтобы выдержать человека.

Когда работа была закончена, отец снова подошел к Кате.

— Мы понесем его.

Она впервые подняла на него заплаканные глаза.

— Только осторожно... Ему больно будет...

Отец ничего не ответил, только кивнул Степану и Петро. Те без лишних слов подошли к Володе, Степан опустился у плеч, Петро — у ног, и, тяжело ухнув, осторожно подняли тело, чтобы переложить его на носилки. Голова Володи безвольно качнулась набок, и Катя сразу же бросилась поправлять ее, бережно приподняла, подложила под затылок свернутую гимнастерку.

— Вот так... — тихо сказала она. — Теперь хорошо...

Никто не возразил, Артем поднял с земли автомат, закинул его за плечо и подошел к отцу протягивая второй.

— Так мы быстро не уйдем.

Отец кивнул.

— Знаю.

Несколько секунд оба стояли над картой. Потом отец провел пальцем от дороги, в глубь.

— Допустим это наша тропа, тогда ты иди вперед. Посмотри, что дальше. Если дорога чистая — жди нас. Если что увидишь...

— Понял.

Артем повернулся и почти сразу исчез между соснами. Вася еще некоторое время различал мелькавшую впереди спину, потом лес снова сомкнулся, и только изредка где-то впереди сухо потрескивали ветки под его шагами.

Колонна двинулась значительно медленнее прежнего. Впереди шел отец, время от времени сверяясь с картой и компасом, за ним Степан и Петро осторожно несли носилки, стараясь обходить корни и поваленные деревья. Рядом, не отставая ни на шаг, шла Катя, с малышом на руках. Она не сводила глаз с лица Володи и несколько раз просила идти медленнее, хотя никто и без того не торопился. Уже через полчаса Вася почувствовал, что обычный переход превратился в тяжелую работу. Носилки постоянно цеплялись за кусты, жерди соскальзывали с плеч, приходилось останавливаться, чтобы перехватить их поудобнее, а тропа, которая сначала казалась ровной, постепенно становилась все уже и чаще уходила между густыми зарослями орешника.

Далеко впереди, там, где ушел Артем, неожиданно каркнула ворона. Потом снова стало тихо. Только где-то совсем далеко, почти на пределе слуха, продолжала глухо перекатываться канонада.

Через час Степана и Петро сменили, Коля и Мусин, Вася шел сразу за ними. Иногда ему казалось, что Володя сейчас откроет глаза или попросит остановиться, настолько привычно выглядел человек, лежавший на носилках. Только левая рука, безвольно свисавшая между жердей, все время покачивалась в такт шагам, и от этого становилось не по себе. Несколько раз Катя осторожно поднимала ее и укладывала обратно на грудь, но через несколько минут рука снова соскальзывала вниз.

День выдался душным. Под соснами почти не чувствовалось ветра, а после недавней стрельбы Васе все время чудился слабый запах пороха, хотя, наверное, это просто дым от сгоревшего пороха въелся в одежду. Пот стекал по спине, рубашка давно прилипла к телу, вещмешок казался тяжелее, чем утром, и даже Петька, которого по очереди несли то отец, то Бронштейн, уже не капризничал, а только сонно положил голову взрослому на плечо.

Остановились они всего один раз. Мусин осторожно опустил носилки на землю и, тяжело дыша, растер ладонью плечо.

— Ремень бы какой подложить, — негромко сказал он. — Совсем режет.

Петро снял свой пояс и, сложив его в несколько раз, подсунул под жердь. Потом они снова подняли носилки.

Катя все это время стояла рядом на коленях.

— Володя... потерпи еще немного... Сейчас отдохнем...

Она говорила так тихо, что Вася не всегда разбирал слова. Казалось, она обращалась уже не столько к Володе, сколько к самой себе.

За следующие два часа отец достал карту лишь однажды. Осмотрелся, сверился с компасом и почти сразу убрал ее обратно. Вася заметил, что теперь он все чаще смотрел не вперед, а по сторонам, словно ожидал увидеть кого-нибудь между деревьями. После боя прошло уже несколько часов, но стоило где-нибудь впереди сухо треснуть ветке, как Вася невольно вздрагивал и оглядывался по сторонам. Несколько раз ему даже казалось, что между соснами кто-то мелькнул, но всякий раз это оказывались лишь тени или покачнувшиеся от ветра ветки.

Артем появился неожиданно. Вася даже не заметил, откуда он вышел. Только впереди между соснами мелькнула знакомая гимнастерка, и через несколько секунд он уже стоял возле отца.

— Впереди хутор, — тихо сказал он. — Небольшой. Дворов пять, может шесть.

— Немцы?

— Не видел. Дым только.

— Опять сожги?

Артем пожал плечами.

— Не понять. Но люди там есть. Слышал голоса, наши, белорусские, вроде.

Отец несколько секунд молчал, потом посмотрел на носилки.

— Посмотрим.

Группа снова двинулась вперед, но теперь никто уже не разговаривал. После слов Артема о хуторе все невольно прислушивались к каждому шороху, ожидая то ли человеческих голосов, то ли выстрела, и когда ветер донес слабый запах гари, Вася сразу понял, что они подходят совсем близко.

Лес постепенно редел, между соснами все чаще попадались старые пни, заросшие высокой травой, потом показался первый плетень, возле которого густо разрослись кусты смородины с уже начинавшими темнеть ягодами. Ягоды никто не собирал.

Артем поднял руку, колонна сразу остановилась, после чего они с отцом осторожно прошли вперед. Вася видел только их спины и не мог разглядеть, что находилось за изгородью, но оба долго стояли неподвижно, внимательно всматриваясь вперед, словно ожидая, что из-за ближайшего дома вот-вот кто-нибудь выйдет. Наконец отец негромко подозвал остальных.

Хутор оказался совсем маленьким — всего несколько изб, стоявших по обе стороны единственной дороги, старый колодец с длинным журавлем да сараи под потемневшей от времени соломенной крышей. Почти все дворы выглядели нетронутыми, и только один сразу притягивал взгляд. От дома остались лишь почерневшие стены да одиноко торчавшая над ними кирпичная труба, крыша давно провалилась внутрь, а из груды обугленных бревен все еще тонкими струйками тянулся дым. Возле ворот лежала перевернутая телега, вокруг были разбросаны обгоревшие доски, битые горшки и какие-то домашние вещи, в которых уже невозможно было узнать ни утварь, ни хозяйский скарб, а запах гари здесь оказался таким густым и тяжелым, что Вася невольно задержал дыхание.

Вася хотел спросить, что случилось, но в этот момент заметил возле сарая нескольких кур. Они спокойно разгребали лапами землю, словно ничего не произошло. Немного дальше стояла привязанная к изгороди корова. Она лениво отмахивалась хвостом от слепней и время от времени тихо мычала.

От этой мирной деревенской картины сгоревший дом казался еще страшнее. Остальные избы стояли как стояли, возле одной на жерди сушилось выстиранное белье, возле другой лениво копались в пыли куры, из-за забора доносилось недовольное мычание оставшейся без хозяина коровы, и оттого казалось почти невозможным поверить, что всего несколько часов назад сюда тоже пришла война.

Из-за соседнего дома вышла пожилая женщина с двумя пустыми ведрами. Увидев вооруженных людей, она вздрогнула, быстро перекрестилась и так и застыла посреди дороги. Следом появилась другая, помоложе, в темном платке, сразу притянула к себе девочку лет восьми и настороженно посмотрела сначала на автоматы, потом на носилки. Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова.

— Не бойтесь, — первым нарушил молчание отец. — Мы свои.

Женщина еще некоторое время всматривалась в лица пришедших, словно проверяя, можно ли верить этим словам, потом перевела взгляд на лежавшего Володю, медленно поставила ведра на землю и тяжело вздохнула.

— Поздно пришли... — почти шепотом сказала она. — Совсем поздно...

Даже Катя, до этого не отрывавшая глаз от мужа, впервые за все время подняла голову.

— Что здесь было? -спросил Степан.

Женщина ответила не сразу. Она только повернулась к сгоревшему дому, и Вася понял, что смотреть туда ей тяжело.

— Немцы... — наконец тихо проговорила она. — Уходили сегодня сранку. Лошадей всех забрали. Корову тоже хотели увести... А Ивану, хозяину той хаты, дурень, все не давал.

Она снова замолчала. Вася заметил, что девочка крепко держится за материнский подол и не сводит глаз с носилок, а маленький мальчишка, выглядывавший из-за угла сарая, украдкой рассматривал немецкий автомат в руках Степана.

— Так его прямо во дворе и застрелили, — после долгой паузы продолжила женщина. — Потом хату подпалили... да и уехали. Смех стоял... будто праздник у них был...

Артем наклонился к отцу, и Вася услышал его тихие слова:

— Видать, те самые, что мы положили. Недолго, гады, радовались.

Отец кивнул. За него ответил Степан, сплюнув под ноги:

— Собакам собачья смерть. Кравчука жалко, да, а этим мало...

Только теперь Вася понял, почему Артем, едва войдя во двор, сразу посмотрел на Степана. Они оба, наверное, подумали об одном и том же. Очень может быть, именно этих немцев они сегодня встретили в лесу.

Отец медленно снял вещмешок с плеч и подошел ближе.

— Остальные хуторяне-то где?

Женщина кивнула куда-то за дом.

— Там они. Говорю ж, Ивана убили... Вот и хоронят.

Отец молча кивнул Артему, приглашая следовать за собой, и направился за дом. Вася, не раздумывая, пошел следом. За хутором, на небольшом пригорке, уже была выкопана неглубокая могила. Вокруг нее собрались, наверное, все жители этих трех или четырех дворов. Двое мужчин, молча работая лопатами, подравнивали осыпавшиеся края, еще двое стояли рядом, сняв кепки, а на расстеленном возле ямы брезенте лежало накрытое простыней тело.

Чуть поодаль, опустившись прямо на землю, сидела простоволосая женщина, видимо, жена Ивана. Она уже не плакала в голос — лишь время от времени тихо всхлипывала, будто слез уже почти не осталось, а рядом с ней, прижавшись с двух сторон, стояли мальчик и девочка. Они не плакали вовсе. Только испуганно смотрели то на накрытое тело, то на взрослых, словно все еще надеялись, что сейчас кто-нибудь объяснит им происходящее.

Остальные хуторяне держались чуть поодаль. Мужчины были хмуры и молчаливы, женщины исподтишка вытирали глаза концами платков, дети жались к матерям, стараясь не смотреть в сторону могилы. Все собрались здесь, потому что иначе было нельзя, потому что Иван был своим, соседом, с которым еще вчера здоровались через плетень, одалживали инструмент и помогали на покосе, но Васе вдруг показалось, что горе все равно не стало общим. Оно осталось возле этой могилы, рядом с плачущей женщиной и двумя растерянными детьми, а остальные, сами того, наверное, стыдясь, испытывали еще и другое чувство — тяжелое, почти виноватое облегчение от того, что сегодня хоронили не их мужа, не их отца и не их сына.

Увидев незнакомцев, мужчины насторожились и двинулись им навстречу. Те двое, что еще минуту назад копали могилу, лопат не выпустили, лишь крепче перехватили черенки.

— Кто такие? — спросил самый старший.

— Свои, — спокойно ответил отец. — К нашим идем. За линию фронта.

Мужчины молча переглянулись.

— Повезло вам, что сейчас к нам вышли, а не утром, — наконец сказал старший и, обернувшись к своим, коротко бросил: — Показывайте.

Отец вернулся к группе. Мужчины молча осмотрели людей, задержав взгляд на лежавшем на носилках теле Володи.

— Схоронить надо, — все так же негромко сказал старший.

Не добавив больше ни слова, он повернулся и пошел обратно к первой могиле. Остальные двинулись следом. За ними потянулась и группа отца.

— Прохор! Петро! — окликнул старший.

Двое хуторских мужчин помоложе сразу поняли, что от них требуется. Не дожидаясь новых распоряжений, они взяли лопаты и отошли чуть в сторону. Через мгновение к ним подошли Степан и Петро из их группы. Молча разобрав оставшиеся лопаты, все четверо принялись за работу. Земля здесь оказалась легкой, песчаной, и вскоре рядом с первой могилой выросла еще одна свежая насыпь. Вторую могилу выкопали быстро.

Сначала в землю осторожно опустили Ивана. Жена, до этого сидевшая неподвижно, вдруг бросилась вперед, упала на колени у самой могилы и что-то бессвязно заговорила сквозь слезы. Она снова и снова рвалась к мужу, плакала, причитала, но мужчины уже молча засыпали могилу, пока две хуторские женщины, обхватив ее с обеих сторон, почти силой не увели в избу.

Потом подошла очередь Володи.

До этого момента Катя, казалось, не замечала ничего вокруг. Она молча сидела возле мужа, не сводя с его лица остановившегося взгляда, словно все еще ждала, что он вот-вот откроет глаза. Но едва мужчины наклонились, чтобы поднять тело, она вскочила и заголосила, каким-то страшным голосом:

— Нет!.. Нет, не трогайте его! Он живой! Вы что, не видите?! Он сейчас очнется!.. Володя!.. Володенька!

Она бросилась к телу, пытаясь заслонить его собой, хватала отца за руки, отталкивала Степана, цеплялась за рубашку Володи, но мужчины уже подняли тело и осторожно понесли к выкопанной могиле. Никто не отвечал ей ни слова. Только продолжали делать то, что должны были сделать.

Когда первые комья земли глухо ударились о тело Володи, Катя уже не плакала — она выла, осыпая всех вокруг бессвязными проклятиями и мольбами, пока хуторские женщины, обхватив ее с двух сторон, почти силой не увели в избу. Немного погодя одна из женщин вышла обратно, осторожно забрала у Коли заплакавшего Петьку и, крепко прижав мальчика к груди, снова скрылась в избе.

Закончив с похоронами, мужчины еще немного постояли молча, будто не решаясь сразу расходиться, а потом старший хуторянин пригласил группу к себе. Звали его тоже Степаном, для себя Вася назвал его дядей Степаном.

В избе их усадили за длинный деревянный стол. Хозяйка поставила перед гостями чугунок с еще горячей картошкой, положила на стол большой каравай хлеба, следом принесла крынку молока. Некоторое время ели молча. После всего пережитого за последние дни говорить никому не хотелось, и лишь когда голод немного отступил, а люди перевели дух, дядя Степан посмотрел на отца и негромко спросил:

— Так откуда вы будете?

Отец вытер рукавом губы, ответил:

— Из Озерска. Как бомбить стали, ушли. Потом уже кто откуда прибился. Многих, с кем начинали, теперь и вовсе нет.

Дядя Степан молча посмотрел в сторону окна, за которым, где-то за огородами, остались две свежие могилы, понимающе кивнул и тяжело вздохнул.

— Меня же в четырнадцатом в солдаты забрали. Два года провоевал... пока вот это не получил.

Он чуть приподнял левую руку. Только теперь Вася заметил, что она была заметно тоньше правой, словно высохшая, и висела вдоль тела почти без движения.

— Думал, не придется больше войну увидеть, — негромко проговорил дядя Степан. — А оно вон как вышло... Снова немец пришел.

Отец немного помолчал, потом посмотрел на хозяина и тихо спросил:

— Расскажи... Как немцы сюда пришли?

Дядя Степан тяжело вздохнул, долго молчал, словно заново переживая последние дни, а потом заговорил.

— Дня два у нас стояли. Я так понял, болото да дорогу через него стерегли. Все ходили, чего-то высматривали, карту свою глядели. А сегодня с утра по радио им, видать, приказ пришел возвращаться. Засуетились сразу. Что могли, погрузили, остальное побросали. Перед уходом по дворам прошлись, чего съестного нашли — забрали.

Он ненадолго замолчал.

— Ивану тоже велели корову отдать. Он сперва молчал, потом сказал, что не даст. Вот они его... и стрельнули.

Больше в тот вечер почти не разговаривали. Решили заночевать здесь. Катя после похорон была совсем не в себе и идти дальше уже не смогла бы, а рисковать, таща ее через леса и болота, никто не решился.

Под самый вечер пришла жена дяди Степана. Перекрестившись у порога, она тяжело опустилась на лавку и, устало вытирая передником вспотевшее лицо, сказала, что Маруся понемногу оклемалась, а вот Катя совсем плоха — то плачет без остановки, то лежит, уставившись в потолок, словно и не замечает никого вокруг.

— А мальчонка совсем разболелся, — вздохнула она. — Горячий весь, прямо огнем горит. Тетка Люба отпоила его своим травяным отваром. Говорит, может, к утру жар и спадет... Да только что-то не верится мне.

Когда совсем стемнело, гостей развели по разным избам. У дяди Степана остались отец, Коля, Артем и Вася. Несмотря на духоту, стоявшую в хате, и тяжелый запах нагретого за день дерева, Вася уснул почти сразу, едва коснувшись головой свернутой телогрейки.

Снилось ему, будто они сидят в тесном душном блиндаже, освещенном коптящей керосиновой лампой. За грубо сколоченным столом рядом с отцом о чем-то вполголоса спорил Артем. Слов Вася сначала не разбирал, потом вдруг отчетливо услышал, как тот сказал, что с Катей надо что-то решать, потому что через болота она с маленьким Петькой не пройдет, а значит, рискует не только собой, но и всеми остальными.

Отец молча кивнул, соглашаясь, и сказал, что здесь ей, наверное, будет лучше.

«Как тут может быть лучше?» — удивился во сне Вася, оглядывая тесный блиндаж, сырой потолок, закопченные стены и коптившую лампу.

Но отец уже говорил совсем о другом. Его больше смущало, что Володю убили выстрелом в спину именно тогда, когда он шел к своим, хотя вокруг не было видно ни одного немца. Значит, либо где-то поблизости оказался случайный немецкий солдат, выстрелил и успел скрыться, либо...

— Либо это сделал кто-то из наших, — закончил за него Артем.

Отец покачал головой.

— Все были на виду... Если только...

— Катя... или Бронштейн, — тихо договорил Артем.

И вдруг блиндаж исчез…

Они уже сидели с Иркой на веранде, перед ними стояли две чашки с горячим чаем, над садом висела огромная полная луна, и Вася почему-то был совершенно уверен, что вот сейчас откроется дверь, выйдет дядя Кирилл, увидит их и, как всегда, начнет ворчать, что уже поздно и детям давно пора спать.

Ирка улыбнулась, повернулась к нему, но вместо ее голоса вдруг прозвучал голос Коли:

— Вставай, олух...

Глава 14

Вася открыл глаза и несколько мгновений не мог понять, где находится. Вместо залитой лунным светом веранды над ним темнел низкий деревянный потолок, между плохо пригнанными досками которого протянулась тонкая полоска света от просыпающегося солнца, а из-за неплотно прикрытой двери доносились приглушенные голоса и осторожный звон посуды. Потом он увидел склонившегося над ним Колю и сразу вспомнил и вчерашний хутор, и две свежие могилы за огородами, и Катю, которую женщины почти силой уводили от засыпанного землей Володи.

— Чего орешь? — сонно пробормотал он, приподнимаясь на локте.

— Я не ору, — так же тихо ответил Коля. — Папа велел всех поднять. Уже светает.

Отец с Артемом спали на полу возле дальней стены, подложив под головы вещмешки, но их места уже пустовали, а свернутые одеяла лежали поверх оставленной хозяевами соломы. За столом, согнувшись так низко, что седая борода почти касалась груди, сидел только хозяин избы и медленно пил из глиняной кружки что-то горячее, придерживая ее обеими руками. Увидев, что Вася проснулся, он молча кивнул в сторону лавки, на которой хозяйка уже расставляла миски с оставшейся со вчера картошкой, ломти хлеба и небольшой глиняный кувшин.

Поднявшись, Вася сразу почувствовал, как ноют ноги и плечи после вчерашнего перехода, хотя сам нес только вещмешок и часть продуктов, а не тяжелые носилки. Хотелось снова лечь, закрыть глаза и хотя бы ненадолго вернуться на веранду, где была Ирка, в саду светила луна, а дядя Кирилл еще мог выйти из дома, но сон уже рассыпался, оставив после себя только смутное беспокойство. Разговор отца с Артемом вспоминался теперь обрывками, и Вася уже не мог понять, действительно ли слышал эти слова или они ему приснились.

На дворе было прохладнее, чем в душной избе. Над крышами еще лежала серая предрассветная мгла, в мокрой от росы траве бродили куры, а возле колодца какая-то хуторянка вытягивала тяжелое ведро, время от времени останавливаясь и вытирая ладонью вспотевший лоб. Со стороны сгоревшей хаты по-прежнему тянуло гарью, хотя дым уже почти исчез, и только над провалившейся крышей изредка поднимались тонкие белесые струйки.

Отец с Артемом стояли возле изгороди и негромко разговаривали с молодым хуторянином, которого вчера называли Прохором. Тот чертил подобранной веткой что-то прямо на влажной земле, показывая сначала в сторону леса, откуда пришла группа, потом куда-то на юго-восток, туда, где за деревьями начинались болота. Когда Вася подошел ближе, отец сразу поднял голову.

— Умылся?

Вася отрицательно мотнул головой.

— Тогда сначала к колодцу, потом завтракать. Через час выходим.

Он уже хотел уйти, но отец добавил:

— Бронштейна разбуди. Разговор есть.

Бронштейн спал в соседней избе, куда вечером отвели остальных. Вася нашел его сидящим на краю широкой лавки. Директор школы уже не спал, но выглядел совсем плохо - всего за несколько дней он сильно сдал, щеки его ввалились, на подбородке проступила седая щетина, а рубашка, еще недавно аккуратно застегнутая на все пуговицы, теперь висела на нем мешком.

— Отец зовет вас, Василий Иванович, — сказал Вася.

Бронштейн медленно поднял голову.

— Михаил Иванович... да, конечно, — рассеянно проговорил он, и казалось, что мысли его были заняты чем-то другим. — А ты Катю не видел?

— Не-а.

— А Петю?

Вася снова покачал головой. Бронштейн тяжело поднялся, на мгновение придержался за край лавки и, не сказав больше ни слова, вышел следом.

На улице отец дождался, пока все соберутся, и лишь потом заговорил:

— Мы сегодня уходим. Чем дольше сидим на месте, тем больше шанс, что сюда снова заглянут немцы или кто-нибудь из местных полицаев, если они уже появились. Но Катю с ребенком через болото вести нельзя.

Бронштейн сразу поднял голову.

— Я останусь с ними.

Отец, словно и не ожидал другого ответа, коротко кивнул.

— Я в этом не сомневался.

— Она сейчас никуда не пойдет, — продолжил Бронштейн, словно объясняя это не столько отцу, сколько самому себе. — Ради Вани я должен. Мы с ним еще Гражданскую вместе прошли. Потом он меня сюда, в Озерск, директором школы позвал. Думали, до пенсии рядом проработаем... А вышло вот как. Решено. Я останусь, пока Пете не станет лучше, а потом...

Он не договорил.

— Потом решите, что делать дальше, — спокойно закончил отец. — Здесь люди хорошие. Немцы ушли, дорога на несколько дней, может быть, останется свободной. Когда мальчик поправится, сможете двинуться на восток или дождаться наших. А если немцы и вернутся... что им до старика, больной женщины да младенца? Только не высовывайтесь.

Последние слова прозвучали не слишком уверенно, и Вася понял, что отец сам не знает, так ли это на самом деле. Бронштейн, кажется, понял это тоже, но только коротко кивнул.

— Спасибо вам, Михаил Иванович.

Отец нахмурился.

— Не за что благодарить. Это мы вам спасибо должны сказать. За то, что остаетесь с Катей и Петей.

— Все равно спасибо.

Они пожали друг другу руки. Бронштейн хотел что-то добавить, но передумал. Зато Артем, подходя к нему, едва слышно произнес:

— Помните, вы сами говорили, какие слухи ходят о том, как немцы с евреями обходятся?

Бронштейн впервые испуганно заморгал, словно до этой минуты об этом даже не задумывался.

— Так что вы здесь лучше будьте не Бронштейном, а Борисовым. Или Ивановым, — продолжил Артем. — И документы спрячьте подальше.

Директор Озерской школы постоял еще немного, потом махнул им рукой и ушел в избу, где лежали Катя и Петя. Вася некоторое время смотрел ему вслед, чувствуя странное облегчение оттого, что Катя с Петькой останутся здесь и им больше не придется тащить через болота больного ребенка, но почти сразу ему стало стыдно.

Еще несколько дней назад они все вместе сидели возле костра, делили продукты, спорили, куда идти дальше, а теперь трое человек просто оставались позади, словно от группы понемногу отрывались куски, и никто уже не мог сказать, увидятся ли они когда-нибудь снова. Так уже исчезли дядя Кирилл, Михайлов, Борисов, Кравчук и Володя: одни ушли сами, других оставили в лесу или закопали в чужой земле, и от мысли, что это может продолжаться до тех пор, пока рядом не останется никого, Васе вдруг стало ужасно зябко, хотя над хутором уже в полный рост поднялось солнце.

После завтрака начали собираться. Хуторяне принесли в дорогу к уже собранным у немцев продуктам вареную картошку, несколько кусков сала, хлеб и небольшую полотняную сумку с солью. Дядя Степан долго отказывался брать два немецких карабина, которые отец предлагал оставить взамен, но в конце концов согласился. Тут же хуторской Петро подхватил карабины, десяток обойм и две гранаты и пошел закапывать их подальше от чужих глаз.

Артем посчитал своим долгом объяснить, как всем этим пользоваться.

— Карабин заряжаете обоймой. Пять патронов зараз. А гранаты без нужды не трогайте. Запалы отдельно держите. Если немцы вернутся, первым делом прячьте женщин и детей, а не за оружие хватайтесь. Карабинами хутор не спасете, только немцев разозлите да людей погубите.

За околицей их ждал Прохор. За плечами у него висела старая одностволка, на поясе болтался небольшой топор, а в руках он держал длинный шест, которым, как объяснил Степан, проверяли глубину болотных окон. Хуторянин должен был провести их до старой гати, по которой хуторяне ходили на дальние сенокосы, а затем вывести на лесную тропу, ведущую к заброшенному лесничеству.

— По большой дороге не ходите, — несколько раз повторил дядя Степан. — Немцы вчера ушли, да кто их знает, могут и назад завернуть. А через болото Прохор выведет. Там тяжело, зато машины не пройдут.

Отец пожал ему руку.

— За людей спасибо.

— Какое там спасибо… — дядя Степан посмотрел на избу, где оставались Катя и Петька. — Сейчас иначе нельзя. Сегодня вы к нам пришли, завтра мы к кому-нибудь придем.

Группа двинулась, впереди шел Прохор, за ним Артем, затем отец и остальные. Вася несколько раз оглядывался. Хуторяне стояли возле крайнего плетня, женщины крестили уходящих, дядя Степан поднял здоровую руку, а рядом с ним неподвижно стоял Бронштейн. Катя так и не появилась.

Через несколько минут дорога повернула, и избы скрылись за деревьями. Сначала шли по обычной лесной тропе. После вчерашнего медленного перехода без носилок двигаться было непривычно легко, хотя поклажа у каждого оставалась тяжелой. Артем несколько раз просил проводника сбавить шаг, чтобы группа не растягивалась, но хуторянин словно не слышал и продолжал идти своим размеренным шагом.

Вася шел рядом с Колей. Некоторое время оба молчали, потом Вася вспомнил свой сон и спросил:

— Ты ночью ничего не слышал?

Коля удивленно посмотрел на него.

— Когда это?

— Ну... ночью. Когда все спали.

— Так ты сам и ответил. Спал я.

— А папа с Артемом ночью не шептались?

— Не знаю, — отмахнулся Коля. Потом усмехнулся: — Вот чудной ты человек. Говорю же, спал. Приснилось тебе, что ли?

Вася хотел рассказать о блиндаже, о разговоре про Катю и о том, что Володю мог убить кто-то из своих, но почему-то промолчал. Даже самому произнести это вслух казалось слишком страшно и одновременно глупо. Немцы могли прятаться где угодно, выстрелили — и деру...

Но сон не уходил из головы, и чем больше Вася старался о нем не думать, тем отчетливее вспоминал голос отца: «Меня больше смущает не это...»

Отец шел впереди, и Вася несколько раз собирался подойти к нему, но каждый раз останавливался. Спрашивать при всех не хотелось, а случая остаться с отцом наедине все не представлялось.

Примерно через час лес начал меняться. Сосны встречались все реже, между ними появились низкие кривые березы, земля под ногами стала мягкой, покрытой толстым слоем влажного мха, а в воздухе появился тяжелый запах стоялой воды и гниющей травы. Комары, которых в сухом лесу почти не было, теперь висели вокруг целыми тучами, лезли в глаза и уши, садились на шею, и сколько Вася ни отмахивался, меньше их не становилось.

Прохор остановился возле старой березы, на стволе которой кто-то когда-то вырубил два перекрещенных знака.

— Дальше болото, — сказал он. — Идти след в след. Куда я ступил, туда и вы. В сторону не сходить, даже если сухо покажется. Там сверху трава, а под ней воды по грудь, местами и глубже.

Он снял с плеча ружье, передал его Артему и первым ступил на едва заметную дорожку, уходившую между кочками. Длинный шест мягко вошел в мох почти наполовину.

— Не спешить, — повторил хуторянин. — Гать старая, местами бревна сгнили.

Шли медленно, вытянувшись в одну цепочку. Под ногами то и дело проступала темная вода, скрытые мхом жерди пружинили и уходили вниз, а иногда вся тропа начинала покачиваться, словно лежала не на земле, а на поверхности огромного озера. Вася старался смотреть только на спину Коли и ставить ноги точно туда, где только что прошел брат, но взгляд все равно соскальзывал в стороны, к черным неподвижным окнам воды, затянутым зеленой ряской.

В одном месте Петро оступился. Нога провалилась между бревнами почти до бедра, он резко взмахнул руками, цепляясь за воздух, и только Мусин, шедший следом, успел схватить его за ремень вещмешка. Несколько секунд оба стояли неподвижно, боясь сделать лишнее движение, потом Прохор вернулся, упер шест поперек гати и помог вытащить Петро. Сапог остался в трясине. Пришлось долго шарить шестом в мутной воде, пока его наконец не подцепили за голенище.

— Говорил же, след в след, — недовольно пробормотал проводник.

— Я и шел, — огрызнулся Петро, выливая из сапога черную воду. — Бревно подо мной ушло.

— Значит, жрать меньше надо.

Грубоватая шутка хуторянина вызвала волну смешков. Напряжение немного спало, даже Артем довольно хмыкнул, но почти сразу поднял руку, призывая всех замолчать.

Где-то впереди послышался низкий гул.

Сначала Вася решил, что приближается самолет, и невольно поднял голову, пытаясь рассмотреть что-нибудь сквозь редкие ветви. Однако гул не усиливался и не уходил, а через несколько мгновений к нему добавилось металлическое дребезжание.

— Машины, — тихо сказал Мусин.

Хуторянин присел, прислушался и показал рукой вперед.

— Дорога там. До нее с версту будет. Немцы по ней ездят.

Отец подошел ближе.

— Гать пересекает дорогу?

— Нет. Под ней проходит, через трубу.

— Какую еще трубу?

— Воду отвели, когда дорогу строили. Труба широкая, человек пройдет, только согнуться придется. Если дождей много не было, там по колено.

Артем посмотрел на отца.

— Иначе?

— Иначе крюк верст на десять, а потом все равно к дороге выйдем, — ответил вместо него Прохор.

Гул становился отчетливее. Теперь Вася уже различал несколько моторов и время от времени слышал короткие удары, будто тяжелые колеса попадали в выбоины. Отец велел держать оружие на предохранителе и без приказа не стрелять, после чего группа двинулась дальше, стараясь ступать еще тише. Только Вася шел без оружия. Отец категорически запретил давать ему даже патрон, поэтому еще на хуторе он подобрал крепкую палку, очень похожую на винтовку.

Болото закончилось неожиданно. Кочки стали выше, под ногами появилась твердая земля, а впереди сквозь кусты показалась высокая насыпь, по которой проходила дорога. Самой дороги отсюда не было видно, зато гул теперь звучал совсем близко.

Прохор, почти пригнувшись к земле, провел всех вдоль канавы к низкому темному отверстию, наполовину скрытому осокой.

Труба оказалась не железной, как представлял себе Вася, а сложенной из больших серых камней, между которыми рос мох. Из нее вытекал узкий мутный ручей, почти неподвижный. Внутри было темно, пахло сыростью и гнилью.

— Я первый, — шепнул Артем.

Он опустился на колени, отдал автомат отцу и, пригнув голову, исчез в темноте. Несколько секунд слышался только плеск воды, потом из трубы донесся его приглушенный голос:

— Чисто. Идите.

Первыми отправили Васю и Колю. Пришлось встать на четвереньки и двигаться почти вслепую, упираясь ладонями в скользкие камни. Вода оказалась холодной, сразу затекла в рукава и сапоги, с потолка на спину падали тяжелые капли, а над головой все сильнее грохотала дорога.

Когда Вася добрался примерно до середины, сверху внезапно раздался такой гул, что каменная кладка задрожала. Между щелями посыпался мелкий песок. Он замер, упершись ладонями в мокрые камни, и только через несколько секунд понял, что прямо над ними проходит колонна.

Сначала прогрохотала тяжелая машина, затем другая, потом над головой застучали десятки колес. Шум внутри трубы становился оглушительным, отражался от каменных стен и сливался в сплошной рев. Вася не видел немцев, но отчетливо представлял грузовики, сидящих в кузовах солдат, пулеметы, направленные по сторонам, и вдруг подумал, что между ними сейчас всего несколько аршин камня.

Коля, ползший впереди, остановился.

— Чего встал? — едва слышно прошептал Вася.

— Артем не двигается.

Из темноты донесся тихий плеск. Потом чья-то рука коснулась Васиного плеча, нащупала его и потянула вперед. Один за другим они выбрались из трубы и сразу легли в густую траву на дне канавы.

Отсюда дорога была видна как на ладони. По насыпи медленно двигались немецкие грузовики, крытые серым брезентом. Между ними ехали мотоциклы с колясками, затем прошел бронеавтомобиль с короткой пушкой. Из открытой башни выглядывал немецкий солдат. Немцы не смотрели вниз. Они разговаривали, кто-то смеялся, один из мотоциклистов, придерживая руль левой рукой, ел хлеб.

Вася лежал, боясь даже дышать. Совсем рядом, в трубе, продолжали ползти остальные, и каждый случайный плеск казался ему таким громким, что его наверняка должны были услышать с дороги.

Колонна все шла и шла, когда показалась последняя машина, отец с Мусиным еще не успели выбраться. Грузовик двигался медленнее остальных. В кузове сидели солдаты, а на подножке, держась одной рукой за дверцу, стоял молодой немец без пилотки. Он лениво оглядывался по сторонам, потом вдруг повернул голову к канаве.

Вася почувствовал, как лежавший рядом Артем замер и снял автомат с предохранителя.

Немец продолжал смотреть прямо туда, где среди высокой травы лежали люди. Несколько мгновений ничего не происходило. Потом машина подпрыгнула на выбоине, солдат качнулся, схватился второй рукой за дверцу и отвернулся.

Грузовик ушел вслед за колонной, шум моторов начал отдаляться, но никто не двигался, пока на дороге снова не стало тихо. Только после этого из трубы показался отец, а следом Мусин и Прохор.

Артем подождал еще немного, осторожно приподнялся и посмотрел вслед колонне.

— Ушли.

Отец выбрался на сухое место, отряхнул мокрые рукава и спросил у Прохора:

— Куда они едут?

— На восток дорога идет. К переправе.

— Значит, переправа уже у них.

Артем мрачно кивнул.

— Похоже... выдохнулась наша контратака.

Степан сплюнул:

— Аники-воины... За сутки все просрали.

Отец долго смотрел на опустевшую дорогу. Потом достал карту, разложил ее прямо на траве и подозвал Артема. Вася стоял неподалеку, выливая воду из сапог, и слышал только отдельные слова.

— Если здесь дорога…

— Тогда река — вот тут…

— Переправа севернее…

— Через лесничество можно обойти…

Некоторое время они спорили вполголоса, после чего отец сложил карту.

— До лесничества далеко?

— Часа три, если быстро, — ответил проводник. — Там раньше человек жил, теперь не знаю. За ним лес сухой начинается.

— Доведешь?

Хуторянин посмотрел на дорогу, потом обратно на болото.

— Доведу.

Они уже собирались двигаться дальше, когда со стороны, куда ушла немецкая колонна, донеслось несколько глухих взрывов. Один, второй, затем почти сразу третий. Над лесом вспорхнула стая птиц.

Все замерли. Никто не произнес ни слова. Через несколько секунд на дороге снова послышался шум моторов, но теперь он быстро приближался.

— Назад идут, — тихо сказал Артем.

Прохор побледнел.

— Чего это они?

Отец вскинул автомат.

— Дальше в лес. Быстро.

Они свернули с дороги и еще почти четыре часа шли лесом, стараясь держаться подальше от открытых мест, где их могли заметить с воздуха или с просеки. Хуторянин уверенно вел группу вперед, почти не останавливаясь и лишь изредка поднимая голову к вершинам деревьев, словно сверяясь с одному ему понятными приметами. Постепенно лес начал меняться. Высокие сосны становились реже, между ними все чаще попадались молодые березы и ели, под ногами густой мох постепенно уступил место плотной земле, а где-то совсем рядом через равные промежутки времени раздавался сухой перестук дятла.

Наконец Прохор показал вперед, и только теперь Вася заметил среди деревьев небольшую поляну, на краю которой стоял темный деревянный дом с высокой двускатной крышей. Чуть в стороне виднелись сарай, колодец с журавлем, аккуратно сложенная поленница и невысокий забор, местами уже начавший сереть от времени. Над трубой не было ни дыма, ни даже легкой дымки, и от этого пустое лесничество казалось каким-то нежилым.

Отец долго всматривался в окна, потом медленно перевел взгляд на двор.

— Не нравится мне это.

— Может, ушел лесник, — негромко сказал хуторянин. — Или спрятался.

Артем покачал головой.

— Проверю.

Он снял автомат с плеча и, пригнувшись, быстро пересек поляну. Несколько секунд его еще было видно между сараем и колодцем, потом он остановился, внимательно осмотрелся и исчез за углом дома.

Остальные остались под прикрытием деревьев. Никто не разговаривал. Вася не сводил глаз с лесничества, ожидая, что Артем вот-вот покажется в дверях или хотя бы махнет рукой, но проходили секунды, а двор оставался таким же неподвижным. Над поляной лениво жужжал шмель, где-то далеко каркнула ворона, и эта обычная лесная тишина почему-то казалась тревожнее недавнего грохота немецкой колонны.

Отец уже сделал шаг вперед, словно решив больше не ждать. И в этот момент совсем рядом, за спиной, неожиданно прозвучал резкий окрик:

— Hände hoch!

Глава 15

— Ну чего стоим? Оружие на землю, руки вверх.

На этот раз говорили по-русски, без заметного акцента, и в первое мгновение Вася даже не понял, что голос принадлежал тому же человеку, который только что приказал им поднять руки по-немецки. Отец, уже успевший сделать шаг в сторону поляны, медленно остановился и, не оборачиваясь, опустил автомат к ногам. Следом положили оружие Мусин, Степан, Коля и Петро. Прохор поспешно отбросил ружье в одну сторону, шест — в другую, словно стараясь как можно скорее избавиться от всего, что незнакомцы могли принять за оружие. Даже Вася бросил под ноги свою палку, хотя до этой минуты ему и в голову не приходило, что кто-то способен всерьез ее испугаться.

— Теперь мешки и всю поклажу на землю, — приказал тот же голос. — По одному, медленно. И чтобы руки все время были на виду.

Хуторянин тут же скинул свой мешок, и тот, задев куст можжевельника, глухо упал в траву. Вася тоже сбросил мешок и поднял руки, с грустью глядя на палку, которая так долго заменяла ему ружье. Теперь она лежала в нескольких шагах от него, и оттого, что незнакомые люди заставили бросить даже ее, происходящее казалось еще более непонятным и унизительным.

— Свои, — сказал отец, тоже сбросив мешок. — Мы свои.

— Молчать.

Ответ прозвучал спокойно, но так, что отец больше ничего не сказал. Вася осторожно повернул голову и увидел за спиной двух человек, стоявших между деревьями всего в нескольких шагах от группы. Сначала ему показалось, что на них надеты какие-то грязные, сшитые из разных кусков одежды балахоны, но, приглядевшись, он узнал такие же пятнистые маскировочные костюмы, какой был на Артеме в день их первой встречи. Только эти двое выглядели еще страшнее. На лицах темнели размазанные полосы сажи или земли, к одежде были привязаны пучки травы и тонкие ветки, а один из незнакомцев стоял почти вплотную к толстому сосновому стволу и настолько сливался с ним, что Вася, наверное, не заметил бы его, даже пройдя в нескольких шагах.

Оба держали автоматы наготове. Тот, что был постарше, медленно переводил ствол с одного человека на другого, пока второй, не опуская оружия, подошел к лежавшим на земле карабинам и автомату. Он двигался неторопливо, но каким-то образом успевал одновременно следить за всей группой, и стоило Петро чуть повернуться, чтобы посмотреть на него, как незнакомец сразу произнес:

— Голову прямо.

— Там наш товарищ, — сказал отец, указав взглядом в сторону лесничества. — Молодой лейтенант. Он пошел проверить дом.

— Знаем.

Артем появился из-за угла лесничества почти одновременно с этими словами. Рядом с ним шел еще один человек в таком же маскировочном костюме, державший автомат на уровне живота. На несколько мгновений Вася почувствовал облегчение: Артем был цел, шел сам, и его, кажется, даже не связали, но тот не пытался приблизиться к группе и только внимательно посмотрел на отца.

— Все нормально, — сказал он. — Делайте, что говорят.

— Товарищ Зубов, — проворчал Степан. — Может, вы им объясните, что мы советские товарищи, а не немцы сволочные?

— Я уже объяснил.

— По одному к дому, — приказал старший. — Сначала тот, что с бородой.

— Нет у меня никакой бороды, — недовольно сказал Степан, но все же двинулся вперед.

— Я не тебе.

Мусин, на лице которого за последние дни и в самом деле успела вырасти густая черная щетина, растерянно оглянулся, потом понял, что обращаются к нему, и пошел через поляну. Один из незнакомцев остался возле оружия, продолжая держать остальных под прицелом, второй двинулся сбоку от Мусина, не приближаясь к нему ближе нескольких шагов. Когда тот дошел до сарая, его остановили, приказали повернуться спиной к стене и ждать.

Следующим отправили Петро, затем Степана и Прохора. Каждый раз повторялось одно и то же, сначала короткий приказ, несколько десятков шагов через поляну и остановка возле сарая, где уже стояли остальные. Никому не позволяли приблизиться друг к другу или заговорить. Даже когда Петро, ступив в глубокую колею, едва не упал, человек в маскировочном костюме не протянул ему руки, а лишь отступил в сторону и приказал подниматься.

Вася шел предпоследним, чувствуя спиной направленный на него автомат. До лесничества было совсем недалеко, но поляна вдруг показалась огромной и открытой, словно деревья остались где-то далеко, а спрятаться теперь было негде. Он старался не оглядываться и смотрел только на темные окна избы, за которыми ничего не двигалось. Возле колодца лежало опрокинутое ведро, на веревке висела выцветшая рубаха, а у крыльца стояли покрытые засохшей грязью сапоги. Все здесь выглядело так, будто хозяин ненадолго вышел из дома и должен был вот-вот вернуться, но дверь оставалась открытой, дыма над трубой не было, и нигде не слышалось ни человеческого голоса, ни собачьего лая.

Их заводили внутрь по одному. Когда очередь дошла до Васи, человек, стоявший у двери, быстро ощупал его карманы, забрал складной ножик, который мама подарила ему перед поездкой, и только после этого пропустил в дом.

Изнутри лесничество оказалось гораздо просторнее, чем казалось с поляны. В первой комнате стояли большой стол, две широкие лавки и железная печь, возле которой сохла мокрая одежда. На столе лежали карты, несколько гранат, пачки патронов, моток провода и полевой бинокль. Здесь же сидел Артем, а напротив него — двое незнакомцев в маскировочных костюмах. Один был совсем молодым, почти ровесником Коли, с узким загорелым лицом и перебинтованной левой кистью. Второй, крепкий, широкоплечий, лет тридцати пяти, снимал с автомата магазин и, вынимая патроны, складывал их в ряд прямо на столе.

Разговаривали они так спокойно и привычно, словно встретились не в лесу за немецкими позициями, а где-нибудь в казарме. Только третий диверсант, тот самый, что привел их сюда, остался стоять у двери, не снимая руки с автомата. Он не участвовал в разговоре и, казалось, был готов открыть огонь при малейшем неосторожном движении. Именно он не давал забыть, что радушная встреча могла закончиться в любую секунду.

— Повезло вам, товарищи, что мы сначала Артема увидели. И что наши его знают, — начал широкоплечий.

Никто не стал уточнять, в чем именно им повезло. Даже Вася понимал, что только счастливое стечение обстоятельств не позволило им сейчас лежать в можжевельнике, как тогда Володя. Или, что еще страшнее, как Кравчук.

— Так откуда ты здесь взялся, Зубов? — спросил широкоплечий спокойным, почти доброжелательным тоном.

— Сам не знаю, — ответил Артем и устало усмехнулся. — С товарищем на задании были. Вернулись с той стороны реки, шли в штаб, как раз в районе Озерска были, когда все началось. Вот с тех пор и пробиваемся к своим.

Широкоплечий молча вставил магазин в автомат, передернул затвор и только после этого поднял глаза на Артема.

— А товарищ?

— Нету товарища, — просто ответил Артем.

Широкоплечий на мгновение задержал взгляд на Артеме. Его суровое лицо едва заметно смягчилось, но уже в следующую секунду он снова занялся автоматом.

— Понятно.

Тот, что сидел рядом с широкоплечим, молодой парень, вдруг улыбнулся Артему, подмигнул и, обращаясь к широкоплечему, сказал:

— Артем, свой парень, товарищ... — тут он поперхнулся и продолжил: — Вы же его знаете.

Широкоплечий недовольно повел плечами, отчего улыбка на лице молодого мгновенно померкла.

Вася стоял и смотрел на них, постепенно понимая, что Артем не только хорошо знает этого человека, но и немного его побаивается. С остальными широкоплечий держался холодно и настороженно, отвечал коротко и внимательно следил за каждым движением. С Артемом же разговаривал чуть теплее, хотя и в его тоне чувствовалось превосходство старшего — то ли по званию, то ли по опыту. Так мог говорить с младшим сослуживцем командир или учитель с учеником, которого когда-то особенно выделял среди остальных.

— Меня зовут Михаил Иванович Печкин. Служу в Наркомсвязи, из Москвы. С сыновьями, Колей и Васей, приехали к другу в Озерск погостить. Когда бомбить начали, были на рыбалке в лесу. Вот и пробираемся к своим, думали выйти на Волковыск, — заговорил отец.

Широкоплечий отложил автомат, поднялся и несколько секунд молча рассматривал отца. Он оказался невысоким, но очень плотным, с коротко остриженными темными волосами и тяжелым лицом, на котором особенно выделялись светлые, почти серые глаза.

— Волковыск вы уже оставили севернее. Немцы там давно. Нам приказано выходить в район Жлобина. Значит, наших искать надо там. Километров четыреста, а то и четыреста пятьдесят отсюда. Документы есть?

— Есть, конечно.

Отец достал из внутреннего кармана документы и протянул ему. Широкоплечий внимательно просмотрел каждую бумагу, задерживаясь на некоторых дольше остальных, потом молча передал документы молодому с перебинтованной рукой.

— Остальные тоже.

Документы собрали у всех, кроме Прохора, который объяснил, что никогда не носил их с собой. Его расспрашивали дольше остальных: как называется хутор, кто там живет, откуда он знает дорогу к лесничеству, когда последний раз здесь бывал.

Прохор отвечал подробно, но чем дольше продолжался разговор, тем заметнее начинал нервничать. Несколько раз он сбивался и принимался заново объяснять то, что уже успел рассказать.

Широкоплечий выслушал его, потом посмотрел на Артема.

— Ты за них ручаешься?

— За этих, — Артем показал на отца, Васю, Колю, Степана, Мусина и Петро, — ручаюсь.

Он немного помедлил и уже тише добавил:

— Прохора знаю только сутки. Но он проводник, провел нас мимо немцев, так что…

Прохор испуганно обернулся к нему.

— Как это сутки? Я же вас от самого хутора вел…

— Все так, — подтвердил отец. — Без него мы бы через болото не прошли.

— Ладно, — широкоплечий снова перевел взгляд на отца. — Повезло вам, что мы сначала Зубова разглядели. А то еще первый секрет вас бы положил. Двойка тебе, Зубов, за внимательность.

— Как так положили бы, товарищи? — спросил Степан. — Свои же.

— Свои не свои... Положили бы всех и все дела. Даже спрашивать не стали. Знаешь, сколько сейчас по лесам своих бродит?

В комнате стало тихо. Широкоплечий произнес это без угрозы и даже без особой жестокости, словно объяснял очевидную вещь. И от этой спокойной уверенности у Васи по спине пробежал холодок. Он посмотрел на людей возле стола, пытаясь понять, шутит незнакомец или просто хочет их припугнуть, но никто не улыбался. Молодой с перебинтованной рукой продолжал просматривать документы, Артем опустил глаза, а человек у двери даже не изменил положения автомата.

— Мы же свои, — тихо повторил Коля.

Широкоплечий повернулся к нему.

— Здесь каждый встречный "свои". А потом немцы приходят точно туда, где наши ночевали. Потому и живем до сих пор, что сначала стреляем, потом разбираемся.

— Сначала задание, потом сантименты, — негромко произнес Артем.

— Верно, Зубов, — впервые на лице широкоплечего мелькнуло что-то вроде улыбки. Похоже, Артем процитировал кого-то, кого они оба хорошо знали. — Значит, все-таки не зря.

Но уже в следующую секунду лицо его снова стало жестким.

— Ладно. Слышали, как с час назад впереди грохнуло?

Отец кивнул.

— Три взрыва.

— Мост через реку был. Теперь нет моста.

Прохор сразу оживился.

— Так это вы его?..

Широкоплечий посмотрел на него так, что хуторянин тут же замолчал.

— Меньше знаешь — дольше живешь. После взрыва немцы дорогу перекроют, лес прочешут. Если хоть одного из вас поймают, спросят, кого видели и где. Вы можете быть честнейшими людьми, только под пытками и не такое рассказывают.

— Мы ничего не видели, — сказал отец.

— Теперь видели.

Широкоплечий подошел к окну и, немного отодвинув край импровизированной занавески из плащ-палатки, посмотрел на поляну. Снаружи двое бойцов проверяли их оружие и вещмешки.

— До вечера отсюда не выйдете, — продолжил он. — Немцы сейчас всю округу на уши поставят. Отдохнете, поедите, а ночью или под утро решим, что с вами делать.

— Что значит — решим? — спросил Прохор.

— То и значит.

— Нам нужно идти на восток, — мягко, но настойчиво сказал отец.

— Всем нужно.

— С нами дети.

— Вижу.

Широкоплечий снова посмотрел на Васю, и выражение его лица на мгновение изменилось, но тут же стало прежним.

— Оружие пока останется у нас. Документы тоже. Остальных в сарай.

— Почему в сарай? — спросил Степан.

— Потому что дом уже занят нами.

Их вывели на улицу и отвели к большому бревенчатому сараю, стоявшему за лесничеством. Внутри пахло сеном, старой кожей и мышами. Свет проникал только сквозь узкие щели между досками и небольшое окошко под крышей, затянутое паутиной. В одном углу лежали связки сухих веток, в другом стояла сломанная телега без одного колеса. На земляном полу было рассыпано прошлогоднее сено, и после долгого перехода даже оно показалось Васе почти постелью.

Когда все вошли, дверь снаружи закрылась, послышался скрежет тяжелого засова.

— Вот тебе и свои, — пробормотал Степан. — Немцы хоть сразу стрелять начнут, а эти сначала в сарай запрут.

— Зато не стреляют, — ответил Мусин.

— Пока.

Отец ничего не сказал. Он подошел к щели между бревнами и некоторое время наблюдал за двором, но с того места было видно только часть крыльца и край колодца. Артем остался в доме, и это беспокоило Васю больше всего. Он понимал, что незнакомцы знают Артема и, вероятно, не причинят ему вреда, однако впервые за все время их пути тот находился не вместе с группой, а по другую сторону запертой двери.

Через полчаса им принесли котелок с жидкой пшенной кашей, хлеб и ведро воды. Тот же молодой боец с перебинтованной рукой открыл сарай, поставил еду у порога и приказал всем отойти к дальней стене. Никто не спорил. Только когда дверь снова закрылась, Степан мрачно произнес:

— Словно мы заразные.

Однако ели все с жадностью. Каша была почти без соли и пахла дымом, но после четырех часов пути через лес и утреннего болота Вася выскреб свою миску дочиста, а потом еще долго облизывал ложку, надеясь найти на ней хотя бы одну крупинку. Остаток хлеба отец приказал не трогать и завернул в чистую тряпицу.

День тянулся медленно. Снаружи иногда слышались шаги, негромкие голоса и металлический щелчок оружейного затвора. Один раз со стороны дороги донесся далекий гул моторов, и тогда во дворе сразу стало тихо, словно людей возле лесничества вообще не было. Через несколько минут где-то в стороне дважды прокричала кукушка, ей ответили таким же криком, и только после этого голоса возобновились.

Вася лежал на сене, глядя на узкую полоску света, которая медленно двигалась по стене, и пытался понять, кто были эти люди. Они говорили по-русски, знали Артема, взорвали мост, по которому двигались немцы, а значит, были своими, но при этом не доверяли никому и прямо признались, что могли расстрелять всю группу, не задав ни одного вопроса. Раньше Васе казалось, что между своими и немцами существует такая же ясная граница, как между двумя берегами реки, вот здесь находятся те, кого нужно бояться, а там — те, к кому необходимо только добраться. Теперь же получалось, что и свои могут направить на тебя автомат, отобрать документы и запереть в сарае, причем сделать это не по ошибке, а потому, что считают себя правыми.

Ближе к вечеру дверь открылась, и в сарай вошел Артем. Боец с автоматом остался снаружи.

— Все целы? — спросил он.

— А что с нами сделается? — раздраженно ответил Степан. — Сено мягкое, кормят исправно. Еще ведро поставьте, и совсем хорошо будет.

Артем устало потер лицо.

— Так надо.

— Ну раз надо, значит надо. Чего тогда беспокоитесь, товарищ младший лейтенант? — усмехнулся Степан.

— Степан, — одернул ерничавшего красноармейца отец и, повернувшись к Артему, спросил: — Ну что?

— Задание у них.

Отец поднялся с пола.

— Поговорить можно?

Артем посмотрел на стоявшего у двери бойца. Тот пожал плечами и отошел на несколько шагов, но дверь оставил открытой. Отец и Артем остановились возле дальней стены. Вася не собирался подслушивать, однако лежал совсем рядом и слышал почти каждое слово.

— Кто они? — тихо спросил отец.

— Сводная группа. Из особого отдела. Их еще до отхода оставили для работы в тылу.

— С тобой служил?

— Учились вместе. Потом еще несколько раз пересекались.

— Тот широкоплечий командир?

— Нет. Командир у них другой. Ранен, лежит в соседней комнате. А товарищ... Он сюда с проверкой приехал, когда все завертелось, вот и командует пока.

Отец немного помолчал.

— Мост они взорвали?

— Да. Ребята из их группы.

Отец посмотрел на остальных, потом еще тише произнес:

— Артем, они могут...

Он не договорил. Вася не видел лица отца, но по тому, как тот едва заметно перевел взгляд в его сторону, понял, о чем он спрашивает. Артем ответил не сразу. Сначала посмотрел на Васю, потом на Колю и только после этого негромко сказал:

— Не думаю. Ребята меня знают... Да и дети с нами.

— А если приказ?

Артем молчал несколько секунд.

— Тогда дети не помогут.

Оба ненадолго замолчали.

— Но вряд ли, — наконец произнес Артем. — Им сейчас другое важнее. Просто отпустить нас сразу они не могут. Нет никакой гарантии, что через час мы не попадем к немцам и не расскажем, где видели группу, сколько здесь людей и куда они ушли. Даже если сами рассказывать не захотим.

Отец кивнул.

— Прохор знает дорогу сюда.

— Вот с этим и беда, — сказал Артем.

Он вышел к бойцу, стоявшему у двери, о чем-то негромко с ним переговорил и вскоре вернулся обратно.

Ночевать им пришлось в сарае. Под вечер принесли еще воды, вернули одеяла и снова заперли дверь снаружи. Вася долго не мог уснуть. Сено кололось сквозь рубашку, по стенам шуршали мыши, а из леса доносился протяжный крик какой-то ночной птицы. Рядом ровно дышал Коля. В темноте кто-то время от времени переворачивался, тяжело вздыхая, и только отец с Артемом еще долго разговаривали вполголоса, но теперь Вася уже не различал слов.

Разбудили их еще до рассвета. В сарае было почти темно, когда засов отодвинулся и человек с автоматом приказал собираться. Во дворе стояла густая серая мгла, трава блестела от росы, а над лесом едва начинало светлеть.

Им вернули оружие, документы и вещи. Даже Васин складной ножик оказался на месте.

Широкоплечий вышел на крыльцо последним. Теперь он был без маскировочного костюма, в обычной гимнастерке без знаков различия. Без пятнистого балахона он уже не казался таким огромным, хотя автомат по-прежнему висел у него на груди.

— Двое наших проводят вас до болота, — сказал он отцу. — Дальше пойдете сами. На дорогу не выходить. К деревням в ближайшие дни не приближаться. Еды у вас достаточно. Если будете экономить, недели на две хватит. До своих должны дотянуть. Идите вдоль болот и по лесу. На дорогу, повторяю, не выходить. В хутора не лезть. Немцы сейчас прочесывают весь район, местных будут расспрашивать.

— Спасибо, — только и сказал отец.

— Прохор тоже с вами пусть идет. Покажет дорогу, потом с моими бойцами вернется, а мы его до хутора проводим. А то черт его знает, что с ним по дороге случиться может, — добавил широкоплечий.

Группу вывели с поляны по узкой тропе, уходившей на северо-восток. Впереди шел один из бойцов диверсионной группы, за ним отец и остальные, замыкал колонну второй. Прохор шел вместе со всеми безоружный, — ружье его осталось в лесничестве.

Шли быстро, почти без остановок. Люди в маскировочных костюмах двигались по лесу так, словно знали здесь каждую тропинку, каждый куст и каждую ложбину. Они избегали натоптанных троп, обходили просеки, несколько раз меняли направление и, прежде чем пересечь даже небольшую поляну, надолго останавливались, прислушиваясь. Когда вдали послышался гул самолета, всех заставили лечь под деревьями и поднялись только после того, как звук окончательно затих.

Через три или четыре часа впереди снова запахло болотной водой. Лес поредел, между соснами появились кривые березы, а под ногами начал пружинить мох.

Сопровождавший их боец остановился возле расщепленной молнией сосны и впервые за все время подробно заговорил:

— Отсюда пойдете прямо на восток. Вон между двумя сухими соснами проход видите?

Отец кивнул. Прохор, стоявший рядом со Степаном, сразу шагнул вперед.

— Держитесь его примерно версту. Потом выйдете к длинному озеру. Обходите с юга — там берег тверже. За озером будет старая вырубка, от нее тропа идет к востоку. На север не сворачивайте. Там дорога.

Он повторил объяснение дважды, а отец карандашом отметил маршрут на карте.

— Ну, дальше сами.

Некоторое время никто не двигался. Потом отец пожал руку старшему из сопровождавших, обернулся к своим и коротко приказал строиться.

— Все. Пора вам, — сказал один из бойцов.

Отец хотел что-то сказать Прохору, но не нашел слов и только протянул руку. Хуторянин посмотрел на нее, потом крепко пожал.

— Дяде Степану привет передавайте, — сказал Вася, пожимая Прохору руку.

— Передам, — с улыбкой ответил тот.

Группа двинулась вперед. Вася несколько раз оглядывался. Прохор все еще стоял возле расщепленного молнией дерева, а рядом с ним — двое бойцов. Потом один из них показал рукой назад, в сторону лесничества, и все трое скрылись между деревьями.

Артем некоторое время шел молча, затем приблизился к отцу.

— Прохора они не отпустят, — сказал он так тихо, что Вася, шагавший сразу за ними, едва расслышал.

Отец не повернул головы.

— Совсем?

— Или возьмут с собой, если подойдет. Или...

Он не договорил, Вася ждал продолжения, но его не последовало. Отец только ускорил шаг, и разговор закончился. Лишь теперь Вася понял, что никто не собирался возвращать Прохора на хутор, хотя сам хуторянин, кажется, до последней минуты этого не понимал.

Вася шел вслед за Колей, стараясь ставить ноги точно на сухие кочки, и все думал о людях, оставшихся возле лесничества. Они были своими, но что это значит — «свои»?

Глава 16

Сколько они шли до вечерней стоянки, Вася уже не знал. Первые несколько часов после расставания с Прохором они шли быстро, будто стараясь подальше уйти от места прощания.

Впереди шел отец, время от времени сверяясь с картой и маленьким компасом, который теперь доставал гораздо чаще, чем раньше. Вся группа, кроме Артема, держалась плотно, стараясь не отставать от идущего впереди дальше, чем на расстояние вытянутой руки. А Артем держался шагах в двадцати впереди и то исчезал за деревьями, то снова появлялся, дожидаясь остальных.

Лес вокруг постепенно становился все ниже и сырее, высокие сосны уступили место кривым березам и ольхе, под ногами вместо сухой хвои появился мох, который с каждым шагом все глубже проваливался под сапогами, а потом и вовсе началась вода, сперва едва заметная, проступавшая между кочками темными блестящими пятнами, затем уже настоящая, холодная и мутная, доходившая местами почти до щиколоток.

Двигаться по указанному бойцами пути оказалось гораздо труднее, чем представлялось возле расщепленной сосны. Две сухие сосны они нашли быстро, потом почти час шли по едва заметной полосе более твердой земли, петлявшей между заросшими осокой болотными окнами, несколько раз останавливались, когда впереди не оставалось ни одной сухой кочки, и тогда Артем длинной жердью проверял дно, пока не находил место, где можно было пройти. Вася очень скоро перестал обращать внимание на воду в сапогах — она сначала неприятно хлюпала при каждом шаге, и казалось, будто ноги обмотаны мокрыми тряпками. Гораздо хуже были комары. Они висели над болотом серыми тучами, лезли в глаза, в уши, под воротник, садились на руки десятками, и стоило остановиться хотя бы на минуту, как их становилось столько, что Вася начинал беспорядочно хлопать себя по лицу и шее, уже не разбирая, попал по комару или просто ударил себя ладонью.

К вечеру длинное озеро, о котором говорил проводник, осталось далеко позади, а вместе с ним исчезла и последняя примета, по которой можно было проверить его объяснения. Теперь перед ними был только лес, одинаковый во все стороны, и Вася несколько раз ловил себя на странной мысли, что, если отец вдруг потеряет карту или сломается компас, они могут годами ходить между этими соснами и болотами, не встретив ни одного человека. Он понимал, конечно, что это глупость — где-то совсем недалеко проходили дороги, стояли деревни, двигались немецкие части, но лес словно отрезал их от всего остального мира, и только два раза высоко в небе прошли самолеты, напомнив, что война никуда не исчезла.

Ночевать остановились на небольшом сухом островке среди болот, где росли несколько старых сосен и даже нашлось достаточно валежника для костра. Артем долго не разрешал разводить огонь, потом сам прошел вокруг стоянки, вернулся и велел сложить костер в ямке между корнями, чтобы пламени не было видно издалека. Дым все равно стлался между деревьями, ел глаза, зато комаров возле него стало немного меньше, и потому все придвинулись к огню так близко, что Вася чувствовал жар на лице, хотя спина оставалась холодной от сырой рубашки. Ужинали скромно, по куску хлеба, к нему тончайший кусок сала и холодная картошка, оставшаяся еще с хутора. Отец сам разделил продукты и сразу убрал мешок, не позволив никому брать добавку, хотя Степан долго смотрел туда, где исчезло сало, и наконец тяжело вздохнул.

— Эх, сейчас бы борща, — сказал он. — Горячего. Чесночка, молодого лучка, посыпанного солью, а рядом миска с жирнючей сметанкой, такой, чтобы ложка стояла.

— А чего мелочиться? — отозвался Петро. — Проси сразу порося молочного, да с яблоками.

— Поросенка тоже можно, но сначала борщ.

Над костром послышался сначала один смешок, потом другой, напряжение и усталость долгого дня понемногу уходили, сменяясь хоть и легкой, но сытостью и теплом костра. Улыбнулся даже отец, но в разговор не включился, да, видать, и остальным после целого дня дороги говорить особенно не хотелось.

Вася сидел, вытянув к огню ноги, и пытался просушить сапоги, хотя понимал, что утром все равно придется снова лезть в болото, когда где-то далеко, за лесом, несколько раз глухо бухнуло, потом еще раз, уже ближе, и все невольно прислушались.

— Наши? — спросил Вася.

Артем пожал плечами.

— Да черт его знает.

— Фронт близко, получается? — не унимался Вася.

— Если бы знали, где фронт, давно бы к нему вышли, — ответил Степан. — Наши, видать, драпают так, что только пятки сверкают и уже далече...

Отец поднял голову.

— Фронт вообще редко бывает точной линией, как в учебниках. Особенно когда одна сторона отступает, а другая на ее плечах прет. Обычно как бывает — сегодня враг прошел вперед, завтра наши ударили ему во фланг, где-то часть осталась в окружении, а где-то другие в прорыв пошли. Каша и хаос, одним словом...

Отец палкой поправил ветку в костре, затем продолжил.

— Потому задача наша — прошмыгнуть между сторонами и чуть ли не мышкой проскочить в тыл к нашим, а до того и носа не показывать на дорогах и хуторах. Как разъяснили нам Артемины друзья, в местах соприкосновения и наши могут, не разбираясь...

Вася с минуту смотрел на горящую ветку, и на мгновение ему показалось, что видит он в ней горящую избу того хуторянина, которого они похоронили в тот же день, что и Володю. Так неуютно ему от этого стало, что, чтобы отвлечься, он задал вопрос, который сам считал глупостью, но не задать его почему-то не мог:

— Пап, а им вообще зачем все это?

— Кому?

—Ну немцам. Ну вот зачем они сюда пришли? Что им у себя не сиделось-то?

Отец не ответил сразу. Он бросил в огонь и палку, которой поправлял ветку, дождался, пока пламя охватит ее и побежит вверх, затем потер ладонью подбородок, на котором даже после целого дня пути почти не было щетины. С самого первого дня он каждое утро брился маленькой безопасной бритвой, используя для этого совсем немного воды из кружки, и Артем делал то же самое, хотя остальные уже начинали понемногу зарастать.

— На такой вопрос просто не ответишь, — наконец сказал отец. — Если скажу, что им нужна наша земля, буду прав. Если скажу, что нефть, хлеб, заводы, уголь, — тоже буду прав. Но только этим дело не объяснишь. За одним хлебом через половину Европы не идут.

— А за чем тогда? — спросил Вася.

— За всем сразу. И еще за тем, чтобы доказать, что их порядок правильный, а наш — нет. Чья идея и, если хочешь, вера правильнее.

Коля, лежавший на спине и подложивший под голову вещмешок, приподнялся на локте.

— Да все то же. Что в Отечественную войну двенадцатого года при Наполеоне, что сейчас.

— А вот и нет, — отец покачал головой. — В том-то и дело, что в ту войну по-другому было. Там государства воевали, армии, императоры, а люди по обе стороны иной раз друг другу ближе были, чем теперь представить можно. Русский дворянин с французским дворянином на одном языке разговаривали, одни книги читали, одной культурой жили. Да что там говорить, иной раз Толстого почитаешь и не сразу поймешь, кто из них русский, а кто француз. Пьер он, а не Петр, Пьер.

Отец повел плечами, разминая затекшие мышцы.

— Это потом князь Андрей чуть ли не у дуба вдруг поймет, что русский, а сначала будь любезен три страницы диалогов на французском прочти, — продолжил он. — А здесь другое. Они пришли не просто сменить у нас правительство или границу передвинуть. Им сама наша страна такой, какая она есть, не нужна. И люди, которые в ней живут, тоже нужны далеко не все и совсем не на тех условиях, на каких они жили до сих пор. Тут все по-другому будет. Им сам народ наш мешать будет...

— Значит, классовая война, — сказал Мусин.

Отец задумался.

— Возможно, и классовая. Но я уверен, война эта другая, не такая, как те, что были раньше. Не та, что при Наполеоне была, и не такая, как империалистическая.

— А по-моему, это все та же империалистическая, она просто не кончилась, — неожиданно сказал Артем.

Все посмотрели на него. Он сидел немного в стороне от костра, прислонившись спиной к сосне, и медленно протирал тряпкой автомат.

— Как это?

— А вот так. Это все та же империалистическая. Двадцать с лишним лет прошло с конца той войны, а получается, не кончилась. Германию тогда победили, обложили со всех сторон, отняли земли, заставили платить. Они сидели, злились, ждали. Потом появился Гитлер и сказал им то, что они хотели услышать, что их никто не победил, что их предали, что во всем виноваты другие и что надо только снова взять оружие. Вот и взяли.

— Реванш, — сказал отец.

— Ну да. Люди, которых та война переломала, тогда еще пацаны, теперь сами у власти. Война их такими сделала, а они потом и страну под себя переделали. Только теперь решили прежних ошибок не повторять. Австрия, Чехословакия, Польша, Франция... Теперь и за нас взялись. И плевать им на мирные договоры. Им свои старые раны залечить хочется, только сами они сломанные, потому и лечатся по-сломанному — через чужую боль.

Отец несколько секунд смотрел на Артема, затем покачал головой.

— Это объясняет, почему захотели реванша. Но не объясняет, почему за одним человеком пошла почти вся страна.

— А много ли надо? — спросил Артем. — Одни поверили. Другие испугались. Третьим дали работу, форму, зарплату. Четвертым сказали, что они лучше остальных. А кто был против, тех посадили. Через несколько лет уже и разбираться поздно.

— Может быть, — согласился отец. — Только я все равно думаю, что дело глубже.

— А какая разница? — проворчал Степан. — Хоть глубже, хоть мельче. Гады они, тараканье рыжее, и давить их надо, как тараканов.

На этот раз засмеялись громче, и разговор сам собой закончился. Отец еще некоторое время сидел у костра, глядя на угли, потом приказал всем ложиться, назначил очередь дежурных и первым отправил Артема спать. Вася завернулся в одеяло, положил голову на вещмешок и долго слушал, как совсем рядом в темноте кто-то осторожно ходит вокруг стоянки, как потрескивают последние ветки и как в болоте через равные промежутки времени громко, почти по-человечески, кричит невидимая птица.

На следующий день пошел дождь, сначала мелкий и теплый, почти приятный после утренней духоты, но к полудню он усилился, и вскоре лес вокруг скрылся за сплошной серой завесой. Вода стекала с веток за воротник, гимнастерки потемнели и прилипли к спинам, вещмешки намокли и стали еще тяжелее, а земля под ногами размякла настолько, что сапоги иногда уходили в грязь почти по щиколотку. Один раз Степан поскользнулся на корне и с размаху сел в лужу, после чего несколько секунд сидел в ней совершенно неподвижно, словно решая, стоит ли вообще вставать, а потом выругался так длинно и обстоятельно, что никто не смог сдержать смех.

К вечеру дождь прекратился, но сырость осталась повсюду. Она была в одежде, в волосах, в одеялах, в хлебе, который теперь пах мокрой тряпкой, даже в спичках, половина которых перестала зажигаться. Ночью Вася впервые закашлялся. Сначала один раз, потом еще, и сам не придал этому значения, однако утром кашель повторился, сухой и неприятный, словно в горло набилась древесная пыль.

— Простыл? — спросил Коля.

— Нет.

— А кашляешь чего?

— Мошек наглотался.

Коля потрогал ему лоб.

— Руку убери.

— Не горячий.

— Я и без тебя знаю.

На третий день Вася уже не мог вспомнить, какое сегодня число. Он попробовал посчитать дни от хутора, потом от лесничества, запутался и спросил у отца. Тот назвал дату, но через несколько часов Вася снова ее забыл. Время теперь измерялось иначе. Был день, когда они шли под дождем. Был день, когда Степан сел в лужу. Был день, когда нашли целую поляну земляники и отец разрешил остановиться почти на час. Был день, когда далеко впереди услышали машины и до самого вечера пролежали в густом ельнике, ожидая, пока дорога затихнет.

Постепенно менялись и они сами. Мусин густо зарос черной щетиной, делавшей его старше лет на десять, Петро оброс светлой щетиной, которая особенно смешно смотрелась рядом с его выгоревшими бровями, Степан каждое утро чесал подбородок и обещал, что скоро сможет прятать в бороде ложку. Даже у Коли над верхней губой и на щеках появилась неровная темная поросль, которой тот сначала явно гордился, пока Степан не назвал ее «цыплячьим пухом». Только отец и Артем упрямо продолжали бриться. Иногда воды для этого почти не оставалось, зеркало давно лежало где-то на дне вещмешка, и они скоблили щеки на ощупь, морщась от тупеющего лезвия, но ни один не предлагал прекратить.

Вася бородой похвастаться не мог. Зато его руки до локтей покрылись царапинами, на ногах появились волдыри, шея была искусана комарами, а на правом колене брюк расползлась дыра, которую он сам кое-как зашил толстой ниткой. Кашель тоже никуда не исчез. Днем он почти не мешал, только иногда заставлял остановиться и прокашляться, зато вечером, когда воздух становился холоднее и от болот поднимался сырой туман, начинал мучить чаще. Отец каждый раз прислушивался, но Вася старательно делал вид, что ничего особенного не происходит.

Второй большой разговор случился через несколько дней, когда им наконец удалось выбраться на сухое место и развести настоящий костер, не пряча его между корнями. За день они прошли совсем немного. Утром Артем обнаружил впереди дорогу, которой не было на отцовской карте, и почти два часа они лежали в кустах, наблюдая за ней. Сначала прошли три немецких грузовика, потом мотоцикл, а ближе к полудню показалась крестьянская телега. В ней сидели старик и женщина, и Петро уже хотел выйти к ним, но Артем удержал его.

— Сколько они уже под немцами живут? Неделю? Больше? Может, красноармейцам они и рады будут, а может, для них теперь свои уже не совсем свои. Проверять не станем.

Телега медленно проехала мимо и скрылась за поворотом, а они еще долго лежали в кустах, прежде чем Артем разрешил подняться.

К вечеру они нашли место, где несколькими часами раньше останавливались немцы. В траве валялись пустые банки, обрывки бумаги, несколько окурков, а возле дерева лежала разбитая гармошка, словно кто-то специально наступил на нее сапогом. Чуть дальше обнаружили мертвую лошадь, уже начавшую раздуваться на жаре, и возле нее перевернутую телегу. Сначала показалось, что людей поблизости нет, но потом отец, Артем и Коля отошли к канаве и надолго там задержались. Васю туда не пустили. Он успел только заметить женскую кофту, наполовину втоптанную в грязь у самого края канавы, прежде чем отец резко велел ему отвернуться.

— Сволочи, — сказал Степан, когда они отошли достаточно далеко. — Нелюди эта немчура.

Вечером он повторил это снова. Отец, сидевший у костра и осторожно вырезавший ножом испорченную часть хлеба, поднял голову.

— Нельзя так про всю нацию.

Степан даже перестал жевать.

— А как можно? Гады эти немцы, гады и сволочи...

— Эти фашисты — да, нелюди. А немцы — нет.

— А фашисты разве не немцы?

— Не все фашисты немцы и не все немцы фашисты.

— Как это? — включился в разговор Вася, не выдержав.

— Немцы разные бывают, — ответил отец. — Не все из них фашисты, а сколько там действительно верит во все, что им Гитлер наговорил, нам отсюда знать трудно.

Степан недоверчиво посмотрел на него.

— Михаил Иванович, вы чего, защищать их еще будете?

— Нет. Я просто не люблю, когда про целый народ говорят одним словом.

— Быть такого не может!

Отец отложил нож.

— Гёте немец?

Степан пожал плечами.

— Не знаю я вашего Гёте.

— Шиллер?

— И Шиллера не знаю.

— Гейне?

— Михаил Иванович, вы еще десяток назовите, я все равно ни одного не знаю.

Коля засмеялся.

— Бетховена хоть знаете?

— Этого знаю. Глухой который.

— Вот, — отец тоже улыбнулся. — Уже один нашелся. А Маркса с Энгельсом знаешь? Тельмана? Карла Либкнехта?

Степан некоторое время молчал, потом нехотя кивнул.

— Кто же великих Маркса и Энгельса не знает. Да и про Тельмана слыхал, конечно.

— Ну вот. Бах, Бетховен, Гёте, Шиллер, Гейне, Маркс, Энгельс, Тельман, Либкнехт. А сколько ученых, инженеров, врачей дала Германия. Что же, все они нелюди?

— Они к нам с автоматами не приходили.

— Именно. Поэтому и нельзя смешивать одно с другим. С теми, кто пришел с оружием, разговор простой. Но если мы решим, что человек становится врагом только потому, что родился немцем, чем тогда мы от них отличаться будем? Разве так должен думать истинный лениновец? А как же «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»? То-то и оно.

Несколько секунд никто не отвечал. В костре с треском лопнула сырая ветка, выбросив вверх целый сноп искр.

— А как они тогда такими стали? — спросил Вася.

Отец посмотрел на него.

— Какими?

— Ну... такими. Если у них Маркс и Энгельс и все эти были.

Отец усмехнулся.

— Вот это как раз самый трудный вопрос.

Он некоторое время молчал, будто действительно пытался подобрать ответ не для остальных, а именно для Васи.

— Артем прав. Прошлая большая война искалечила очень многих. И я сейчас не только про тех, кому руку или ногу оторвало. Миллионы людей четыре года сидели в окопах, убивали, видели смерть каждый день, а потом вернулись домой и обнаружили, что прежней жизни нет. Германия проиграла. Потом голод, безработица, деньги ничего не стоят, вчерашний солдат никому не нужен. И тут появляются люди, которые говорят ему — ты ни в чем не виноват. Это тебя предали. Это у тебя отняли победу. Ты лучше других, просто тебе не дают занять положенное место.

— И он поверил? — спросил Вася.

— Очень удобно верить в то, что снимает с тебя вину за собственные беды.

Артем, до этого молча слушавший разговор, усмехнулся.

— Особенно когда тебе еще показывают, кто именно во всем виноват. Была надежда, что люди одумаются, послушают Тельмана, коммунистов, выберут другой путь, но...

Отец кивнул.

— Выбрали другой.

Коля сидел, обхватив колени руками, и долго смотрел в огонь.

— Пап.

— Что?

— А эта война тоже столько идти будет?

Отец не сразу понял.

— Сколько?

— Ну та четыре года была. Эта тоже?

— Нет, — почти сразу ответил отец.

А потом замолчал. Вася посмотрел на него. Отец больше не улыбался.

— Надеюсь, что нет, — добавил он уже тише. — Мы только-только начали выбираться из того, что та война после себя оставила. Потом Гражданская, разруха, голод... Еще четыре года такой бойни...

Он не закончил и покачал головой.

— Нет. Не может быть, — почти прошептал он, поднимаясь и тем самым показывая всем, что разговор окончен.

Еще через несколько дней лес окончательно перестал казаться Васе красивым. В первые дни он иногда замечал огромные сосны, пятна солнечного света на мху, озера, совершенно неподвижные между деревьями, или стаю каких-то ярких птиц, перелетавших с ветки на ветку. Теперь все это слилось в одно бесконечное зеленое душное пространство, которое нужно было пройти. Деревья означали только тень или укрытие от самолета, ручей — возможность набрать воды, сухая поляна — место, где можно переночевать. Даже земляника больше не казалась лакомством, ее просто собирали в кружки и котелки, потому что она позволяла съесть меньше хлеба.

Отец все строже следил за продуктами. Сала почти не осталось. Картошку доели еще два дня назад. Хлеб приходилось обрезать по краям, потому что от постоянной сырости на нем появились первые зеленоватые пятна, и каждый такой испорченный кусок отец рассматривал с таким выражением, словно выбрасывал не хлеб, а деньги. Несколько раз Петро ставил силки, но ничего не поймал. Артем однажды принес двух маленьких птиц, непонятно как пойманных где-то далеко от стоянки, однако мяса в них оказалось столько, что Степан, посмотрев на свою долю, заявил, что птица могла бы хотя бы из приличия быть покрупнее.

Шли теперь медленнее. Не потому, что стали слабее, а потому, что осторожность отнимала больше времени, чем сама дорога. Иногда за день проходили километров пятнадцать, но по карте оказывалось, что на восток продвинулись едва ли на восемь. Приходилось обходить деревни, возвращаться от дорог, искать переправы через ручьи, делать огромные крюки вокруг открытых болот. Отец каждый вечер раскладывал карту на земле, прижимал углы камнями и долго водил по ней пальцем, Артем сидел рядом, что-то считал, спорил, показывал другое направление, а утром они снова шли туда, где между деревьями поднималось солнце.

Кашель тоже стал для Васи обыденностью, к нему он привык, только по утрам иногда болело горло, но Вася был мужчиной и должен был терпеть. Но не только этого боялся Вася, гораздо страшнее было, что отец увидит, как ему нездоровится, и решит оставить его в ближайшем хуторе, как Катю с ребенком. Поэтому, когда кашель начинал подступать во время перехода, Вася старался отойти немного в сторону или просто кашлял в рукав, надеясь, что за хлюпаньем сапог и шумом леса отец ничего не услышит.

Еще один разговор, что запомнился Васе, начался совершенно случайно. В тот день им повезло найти старую лесную стоянку — небольшой навес из почерневших бревен, под которым сохранилась куча сухого сена. Рядом тек ручей с чистой холодной водой, и отец впервые за несколько дней разрешил остановиться раньше обычного. Все успели умыться, Степан даже снял гимнастерку и долго плескал водой на грудь, охая от холода, а Коля заставил Васю вымыть шею, после чего с удовлетворением сообщил, что теперь тот хотя бы отдаленно напоминает человека.

— На себя посмотри, — огрызнулся Вася. — У тебя борода как у Бронштейна.

— Это не борода.

— А что?

— Щетина. У настоящих мужчин это норма, но куда тебе, птенцу, знать?

Степан, услышавший разговор, подошел ближе и внимательно осмотрел Колю.

— Какая это щетина? Так, цыплячий пух.

Коля показал ему кулак.

— Зато у вас там скоро воробьи гнездо совьют.

— Завидуй молча.

К вечеру настроение у всех почему-то оказалось лучше обычного. Может быть, дело было в сухом сене, на котором предстояло спать, может, в возможности наконец вымыться, а может, просто за весь день они ни разу не услышали ни самолетов, ни машин, ни артиллерии. Лес вокруг впервые за долгое время казался действительно пустым. Костер горел ровно, дым уходил вверх между соснами, комаров возле огня почти не было, и даже Васин кашель после горячей воды, которую отец заставил его пить маленькими глотками, ненадолго успокоился.

— Вот выйдем к своим, — сказал Степан, разглядывая рукав своей гимнастерки, на котором уже невозможно было различить старые и новые пятна, — первым делом в баньку пойду.

Петро, соглашаясь, закивал.

— На Дальнем Востоке товарищ мой, сибиряк, меня приучил по-черному париться. Говорил, что так у них все банятся. Эх, сейчас бы так...

— Мечтать не вредно, — сказал Артем.

— Вот и мечтаю, товарищ младший лейтенант. Баня. Потом пожрать. Потом спать. В таком порядке.

— А домой? — спросил Вася.

Степан посмотрел на него.

— Домой тоже. В Ростов. Мать там одна осталась. Небось запереживалась вся. Мне за такой марш-бросок отпуск полагается. А я по мамке ужас как соскучался, вот вернусь, обниму и расцелую.

— До холодов бы домой попасть, — согласился Петро, но вдруг мечтательное выражение исчезло с его лица. — Дай бог, и я мать повстречаю...

Затем уже холодно, без улыбки, продолжая строгать ножом тонкую ветку, сказал:

— Картошку там уже без меня выкопают, конечно. А крышу на сарае надо перекрыть. Я весной собирался, все откладывал. Теперь дожди пойдут — опять течь будет.

— До холодов управимся, — уверенно сказал Мусин.

— Конечно, управимся, — поддержал Степан. — Вон Михаил Иванович говорит, четыре года войны не будет.

Отец рассмеялся:

— Я такого не говорил.

— Как не говорили? Все слышали.

— Я сказал, что надеюсь.

— Вот. А мы надеемся еще сильнее. Значит, точно управимся.

— А ты что делать будешь? — спросил Вася у Коли.

— Учиться.

— Сразу?

— А что мне еще делать? Второй курс заканчивать надо. Или, с другой стороны, может, в армию пойти...

Коля осекся, но отец тут же продолжил за него:

— Закончишь свой институт. И все.

— А потом?

— Потом врачом станет, — сказал Вася.

— Спасибо, что разрешил.

— А ты? — спросил Коля, пихая Васю локтем, явно радуясь возможности переключить внимание с себя.

Вася задумался. Еще совсем недавно он без труда ответил бы на такой вопрос. Вернуться в Москву. Рассказать ребятам во дворе про Озерск, про настоящее приграничье, про самолеты, про дядю Кирилла. Может быть, показать Ирке Москву, если она когда-нибудь приедет. До войны все это казалось не будущим даже, а чем-то само собой разумеющимся, вроде осени после лета. Теперь же Москва существовала где-то так далеко, что Вася иногда начинал сомневаться, действительно ли всего несколько недель назад он ходил по ее улицам.

— Не знаю, — признался он.

— Вот видишь, — сказал Коля. — А меня спрашивает.

— А я знаю, что сделаю, — вмешался отец. — Как только доберемся до Москвы, обоих сначала в ванну.

— Почему обоих? — возмутился Вася.

— Потому что я вас по запаху уже различаю.

Теперь уже смеялись все.

— Потом к парикмахеру, — продолжил отец. — Колю еще и к брадобрею.

— Да ну вас.

— Нет уж. В таком виде мать нас домой не пустит. Меня еще, может быть, узнает, а вас придется во дворе отмывать из шланга.

Степан смеялся громче всех, хлопая себя ладонью по колену, Мусин предложил сначала показать братьев ветеринару, Петро вспомнил, как однажды в детстве его самого мать, не пуская домой после трех дней на сенокосе, заставила мыться в корыте для свиней, и некоторое время все наперебой рассказывали, кто и в каком виде возвращался домой после рыбалки, работы или службы.

Вася тоже смеялся, представляя маму, которая открывает дверь московской квартиры и видит перед собой всю их нынешнюю компанию — заросшего Степана, чернобородого Мусина, Петро в рваной гимнастерке, Колю с его «цыплячьим пухом», отца и Артема, почему-то единственных чисто выбритых среди всех этих лесных людей.

И тогда он вдруг сказал:

— А тетю Олю с Иркой тоже надо к нам забрать.

Смех Степана и Коли оборвался сразу, будто кто-то щелкнул тумблером. Вася посмотрел на отца, а тот сидел неподвижно, глядя в огонь.

— Ну когда все кончится, — уже тише продолжил Вася. — Они же там остались. Можно их потом найти и к нам в Москву. Места хватит.

Отец медленно кивнул.

— Надо, Вась.

— Ирка в Москве никогда не была.

— Значит, покажешь.

Вася хотел сказать еще что-нибудь, но не нашел что. Он вдруг очень ясно увидел Озерск таким, каким тот был в последний вечер — вокзал, кинотеатр, людей возле афиш, освещенные окна, тетю Олю, Ирку, дядю Кирилла. Все это существовало совсем недавно, но теперь казалось воспоминанием из какой-то другой жизни. Дядю Кирилла уже не вернуть. Что стало с тетей Олей и Иркой, никто не знал. Бронштейн остался на хуторе с Катей и больным Петей. Володя лежал в земле возле чужого дома. Кравчук — где-то в лесу. Прохор ушел обратно с людьми в маскировочных костюмах, и даже о нем теперь нельзя было сказать наверняка, вернется ли он когда-нибудь к дяде Степану.

Больше о будущем в тот вечер не говорили

Глава 17

Утром Вася проснулся от собственного кашля. Сначала ему показалось, что он просто чем-то подавился во сне, и несколько секунд он лежал неподвижно, уткнувшись щекой в колючее сено и стараясь дышать неглубоко, потому что каждый полный вдох сразу отзывался где-то под горлом неприятным щекотанием, будто за ночь туда набилась мелкая древесная труха. Под навесом еще стоял серый предрассветный полумрак, пахло отсыревшим сеном, дымом вчерашнего костра и мокрой одеждой, развешанной на жердях, рядом кто-то тяжело сопел во сне, а снаружи, за почерневшими бревнами, уже негромко журчал ручей и одна за другой начинали перекликаться птицы. Вася осторожно вдохнул еще раз, надеясь, что все прошло, но в груди тут же защекотало сильнее, пришлось закрыть рот ладонью и, стараясь никого не разбудить, несколько раз глухо прокашляться.

Когда наконец отпустило, он открыл глаза и увидел прямо над собой Колю. Тот уже не спал и сидел по-турецки, положив руки на колени, и с очень озабоченным видом разглядывал брата. Последние дни Коля все чаще смотрел на него именно так, почти как настоящий врач, хотя до настоящего врача ему оставалось учиться еще неизвестно сколько, и это почему-то раздражало сильнее самого кашля.

— Давно так? — наконец спросил Коля.

Вася вместо ответа сначала огляделся. Под навесом оставались только они двое да спавшие после ночного дежурства Мусин со Степаном. Отец куда-то ушел, и от этого почему-то сразу стало спокойнее — по крайней мере, можно было надеяться, что кашля он не слышал.

— Как так? — огрызнулся Вася.

— Кашляешь так, балда. Сухим кашлем.

— Я и раньше кашлял.

— Но не так.

— Чушь. Это мелочи, от сырости просто. Тут любой кашлять будет.

Коля ничего не ответил, только придвинулся ближе и приложил ладонь к его лбу.

— Да убери ты руку.

— Сиди спокойно, иначе так двину...

Вася сердито мотнул головой, но Коля руку убрал не сразу, еще несколько секунд подержал ее на лбу, потом зачем-то коснулся собственного, словно действительно мог таким образом определить разницу.

— Вроде температуры нет.

— А я чего говорил, Склифосовский недоделанный.

— Это еще ничего не значит.

Вася оттолкнул брата от себя и вызывающе сел.

— Еще как значит. Здоров как бык, а вам, Гиппократам, лишь бы здорового человека пилюльками да касторкой запичкать.

Коля махнул рукой, поднялся и сделал шаг наружу.

— Все равно отцу скажу.

Вася мгновенно повернулся к нему.

— Не надо, — голос почему-то получился слишком уж умоляющим.

Коля остановился и посмотрел на брата уже без улыбки:

— Такое отцу надо знать, — строго сказал Коля и вышел.

Вася сердито сел и принялся натягивать сырые сапоги. За ночь они так и не высохли до конца, носки тоже оставались влажными, а на пятке лопнул старый волдырь, и первые несколько шагов пришлось делать осторожно, стараясь не наступать на больную ногу. Впрочем, за последние дни к мокрым ногам, царапинам, укусам и постоянному зуду он привык настолько, что уже почти не замечал их, если только очередная болячка не начинала мешать идти. Возле ручья отец уже брился, время от времени поглядывая на свое отражение в воде, а чуть поодаль Артём, устроившись на корточках, водил безопасной бритвой по подбородку, поглядывая в маленькое зеркальце, которое держал в другой руке.

Степан, проходя мимо них с котелком, остановился, почесал свою отросшую бороду и заявил, что умные люди в такую рань занимаются куда более полезными вещами, например спят, но отец только показал ему бритву и предложил присоединиться. Степан посмотрел на нее с таким выражением, будто ему предложили добровольно подвергнуться пытке, и поспешил к ручью.

Завтрак получился еще скромнее вчерашнего. Отец разрезал хлеб на тонкие, почти одинаковые куски, долго возился с последним салом, стараясь разделить его так, чтобы досталось каждому, а когда все поели, вытряхнул остатки запасов на расстеленную возле костра тряпку. Смотреть там особенно было не на что. Хлеба при нынешней норме оставалось еще на несколько дней, сала почти не было, крупы хватило бы в лучшем случае на один котелок, да на самом дне одного из мешков обнаружилась горсть соли. Можно было и дальше обходить деревни, хутора и дороги, как они делали последние дни, но тогда очень скоро пришлось бы рассчитывать только на ягоды, грибы да на то, что Петро или Артем сумеют каким-нибудь чудом добыть в лесу что-нибудь посущественнее.

Отец вытер нож о траву, убрал продукты и разложил карту прямо на земле, прижав углы камнями. Бумага за последние недели успела изрядно потрепаться, на сгибах побелела, один край после дождей пошел волнами, а карандашных отметок и тонких линий на ней стало столько, что Вася уже не понимал, какие из них были нанесены раньше, а какие появились за последние дни. Отец долго водил пальцем по карте, иногда сверяясь с компасом, потом что-то прикинул в уме и наконец поднял голову.

— С едой беда. Три, максимум четыре дня, еще идем лесом. А потом будем искать деревню и просить едой поделиться.

Артем, сидевший напротив, нахмурился.

— Риск, конечно.

— А без еды далеко не уйдем, — согласился отец и вернулся к своему куску хлеба.

Артем вытер губы рукавом гимнастерки, еще некоторое время смотрел на разложенную между ними карту, словно надеясь найти на ней какой-то другой выход, потом покачал головой.

— Знаю, что не уйдем. Только после моста немцы могут до сих пор район шерстить. Знакомцы мои тогда шуму наделали прилично.

— Шерстят наверняка, — согласился отец. — Но людей кормить тоже чем-то надо. На ягодах до своих не дойдем.

Артем ничего не ответил. Он снова опустил взгляд на карту, провел пальцем вдоль одной из тонких линий, потом посмотрел на отца и наконец кивнул. Спорить было не о чем. Можно сколько угодно избегать немцев, дорог и деревень, прятаться в лесах и обходить стороной всякое человеческое жилье, но еда от этого в вещмешках не появится.

Через полчаса стоянка снова опустела. Костер тщательно залили водой, остатки золы забросали землей и прошлогодней хвоей, сено под навесом разровняли, стараясь не оставлять после себя слишком явных следов, и вскоре группа снова двигалась на восток, оставляя за спиной ручей и старую лесную стоянку.

Утро быстро становилось жарким. Вчерашняя прохлада исчезла, между деревьями стоял неподвижный влажный воздух, от земли поднимался запах прелых листьев и болотной воды, рубашка почти сразу прилипла к спине, а над головой снова появился знакомый тонкий комариный звон. Под ногами еще хлюпало, но уже не так часто, как несколько дней назад. Все чаще вместо черной воды между кочками попадалась плотная песчаная земля, покрытая рыжей сосновой хвоей.

Вася шел следом за Колей, стараясь не прихрамывать и время от времени незаметно переставляя ремень вещмешка с одного плеча на другое. Кашель первое время почти не беспокоил, и Вася уже успел решить, что Коля зря поднял шум, но потом где-то глубоко в груди снова неприятно защекотало. Он несколько раз сглотнул, попытался подавить кашель, даже задержал дыхание, однако стало только хуже, и в конце концов пришлось отвернуться в сторону и несколько раз прокашляться в рукав. Отец, шедший впереди, сразу же остановился.

Вася тоже остановился и некоторое время смотрел ему в спину, уже догадываясь, что сейчас произойдет.

— Иди сюда.

Вася сделал вид, будто не понял, к кому обращаются.

— Чего?

Отец обернулся.

— Иди, говорю.

Коля, шедший впереди Васи, замедлил шаг и даже оглянулся, но отец посмотрел на него так, что тот сразу все понял и двинулся дальше. Вася нехотя подошел, заранее злясь и на Колю, который наверняка все-таки успел пожаловаться, и на отца, и больше всего на собственный кашель, который не мог потерпеть хотя бы до вечера.

— Ну?

Отец ничего не сказал, только положил ладонь ему на лоб.

— Да чего вы все сегодня?

— Кто все?

Вася сердито посмотрел вслед Коле.

— Я ему ничего не говорил! — немедленно донеслось оттуда.

Отец проводил старшего сына взглядом и усмехнулся.

— Очень убедительно.

Потом снова повернулся к Васе, и улыбка с его лица исчезла.

— Скажи ты уже толком, давно кашляешь?

— Да не давно. Несколько дней.

— Несколько — это сколько?

— Не знаю. Три дня. Может, четыре.

— Четыре дня кашляешь и молчишь?

— А чего говорить-то? Покашлял и все.

Отец убрал руку со лба и потянулся к вороту гимнастерки.

— Расстегни.

— Зачем?

— Вась, не спорь.

Вася нехотя расстегнул верхнюю пуговицу. Отец приложил ладонь сначала к шее, потом к груди, будто таким образом действительно можно было определить, что там происходит, и некоторое время стоял молча. Впереди между деревьями уже скрылись Петро с Мусиным, Степан тоже уходил все дальше, а Коля, наоборот, замедлил шаг и теперь то и дело оглядывался.

— В груди болит?

— Нет.

— Когда кашляешь?

— Нет.

— А глубоко вдохнуть?

Вася нарочно расправил плечи и набрал полную грудь воздуха, даже больше, чем хотелось. Внутри сразу неприятно защекотало, но он удержался, медленно выдохнул и вызывающе посмотрел на отца.

— Вот. Ничего.

— Вижу я твое ничего.

— А что?

— Чуть не закашлялся.

— Не закашлялся же.

Отец покачал головой и снова потрогал его лоб.

— Горло?

— Утром немного болело. Сейчас уже прошло.

— Ночью не морозило?

— Не морозило.

— Слабость есть?

Вася демонстративно подхватил вещмешок, который успел сползти с плеча, подтянул ремень повыше и сделал несколько быстрых шагов на месте.

— Какая слабость? Я вон иду нормально.

— Стой ты, артист.

Отец поймал его за ремень и притянул обратно.

— Голова не кружится? Ноги не ватные?

— Ничего у меня не кружится и ноги нормальные.

— Нормальный он, — пробормотал отец, внимательно разглядывая сына. — Четвертый день кашляет, горло болит, а он нормальный.

— Потому что нормальный.

— Ну да. Еще попрыгай мне тут для убедительности.

Вася уже открыл рот, собираясь ответить, но отец неожиданно поправил ему сбившийся воротник, застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки и задержал руку на плече. Впереди Артем что-то сказал остальным, группа остановилась и теперь ждала их между деревьями.

— Ладно, пока идем. Только рядом держись. Если хуже станет, сразу говоришь мне или Коле. Понял?

— Не станет.

— Я не спрашивал, станет или нет.

— Понял.

Отец еще несколько секунд не убирал руку с его плеча, потом легонько подтолкнул вперед.

— Давай. А то из-за тебя все встали.

Они пошли догонять остальных. Вася сразу прибавил шагу, нарочно наступая даже на больную пятку совершенно нормально, чтобы отец видел, что никакой слабости у него нет, однако тот шел рядом и время от времени поглядывал на сына, отчего хотелось ускориться еще сильнее. Через несколько десятков шагов отец сказал:

— Если к вечеру хуже станет, остановимся.

Вася покосился на него.

— Зачем останавливаться? Я идти могу.

— Сегодня можешь, а что завтра будет, никто не знает. По лесу больного таскать — последнее дело, особенно если простуда в серьезное что-нибудь перейдет.

— Никуда она не перейдет, — буркнул Вася и прибавил шагу. — Я вообще не больной.

— Вот к вечеру и посмотрим, больной ты или нет.

Отец перешагнул через лежавшую поперек дороги березу, отвел в сторону длинную ветку и придержал ее, пропуская сына. Вася нагнулся, прошел под ней и уже хотел догнать Колю, маячившего впереди между деревьями, когда отец, отпустив ветку, совершенно спокойно добавил

— А если все-таки разболеешься, придется искать деревню или хутор. Пару дней полежишь в тепле, Коля тебя посмотрит, там и решим, что дальше делать.

Вася сделал еще несколько шагов, но слова про деревню почему-то сразу заставили его замедлиться. Перед глазами вдруг возник тот хутор, двор, Катя с Петей и Бронштейн, оставшиеся возле дома, пока остальные собирались в дорогу.

— А вы? — тихо спросил он отца.

— Что мы? — непонимающе переспросил отец.

— Ну вы дальше пойдете?

— Куда дальше?

— К своим.

Отец посмотрел на него с удивлением.

— Вась, ты о чем?

— Ни о чем.

— Нет уж, погоди. Сам спросил. Что значит «вы дальше пойдете»?

— То и значит.

Вася почувствовал, что начинает злиться, хотя отец ничего такого не сказал, и от этого разозлился еще сильнее. Он поправил ремень вещмешка и попытался пройти вперед, но отец догнал его и взял за плечо.

— Стой. Ты чего завелся вдруг?

— Ничего я не завелся.

— Тогда объясни нормально.

— Чего объяснять?

Отец чуть сильнее сжал его плечо.

— Вася, ты чего?

В его голосе уже не было ни насмешки, ни раздражения, только удивление и что-то еще, похожее на боль. Вася дернул плечом, освобождаясь от его руки, отвернулся и несколько секунд смотрел вперед, туда, где между соснами время от времени мелькала спина Коли. Сказать то, о чем он думал, было стыдно. Почти четырнадцать лет, считай взрослый, столько всего уже произошло, а он стоит посреди леса и боится, что отец может его бросить.

— Ты меня тоже оставишь, да? — наконец спросил он, все еще не глядя на отца.

Несколько секунд тот молчал.

— Где оставлю?

— В той деревне.

Теперь Вася все-таки повернулся. Глаза предательски защипало, по правой щеке медленно поползла одна-единственная слезинка, но он даже не заметил ее, продолжая смотреть на отца, а тот смотрел в ответ совершенно непонимающе.

— С чего ты вообще это взял?

— А с того. Если я заболею и идти не смогу, вы же дальше пойдете.

— Кто тебе такое сказал?

— Никто.

— Тогда откуда...

— Катю тоже никто заранее не собирался оставлять! — перебил его Вася. — А Петя заболел, и вы их оставили. Потому что из-за одного человека всем остальным ждать нельзя. Ты сам так говорил.

Отец замер, и по его лицу Вася вдруг понял, что только сейчас тот наконец догадался, о чем все это время шел разговор.

— Вась... — голос отца почему-то дрогнул, от злости, наверное, подумал Вася.

— Я понимаю, — быстро продолжил он, уже не в силах остановиться. — Я все понимаю. Нас много, нам к своим надо, еды почти нет. Если я совсем заболею, из-за меня одного все здесь сидеть не будут. Найдете деревню, оставите меня там, а сами дальше пойдете.

— Вася, прекрати.

— А что прекрати? Неправда, что ли?

— Неправда.

Отец сказал это сразу, даже не дав ему закончить, но Вася упрямо мотнул головой.

— А если я идти не смогу?

— Тогда понесу.

Вася наконец посмотрел ему прямо в лицо.

— Чего?

— Понесу тебя, говорю.

Отец произнес это так просто, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, о вещи настолько очевидной, что ему даже в голову не приходило, что сын может думать иначе.

— На себе. Сколько понадобится, столько и понесу.

— А если далеко?

— Значит, далеко.

— Пап...

Отец шагнул к нему, и только теперь Вася заметил, что тот смотрит совсем не сердито. Наоборот, лицо у него было какое-то растерянное, почти беспомощное, каким Вася прежде его, кажется, никогда не видел. Отец протянул руку, большим пальцем стер с Васиной щеки ту самую слезинку, которой тот даже не заметил, а потом вдруг притянул сына к себе и крепко прижал к груди.

— Ты действительно все эти дни думал, что я могу тебя где-нибудь оставить?

Вася хотел ответить, но вместо этого закашлялся, сильно, до боли в груди, согнувшись и закрывая рот ладонью. Отец сразу отпустил его, придерживая только за плечи, и молча ждал, пока приступ пройдет. Когда наконец отпустило, Вася выпрямился, тяжело перевел дыхание и остался стоять, глядя себе под ноги. По сухой хвое полз маленький черный муравей, тащивший что-то в несколько раз больше себя, то застревая между иголками, то снова упрямо двигаясь вперед, и почему-то именно на него сейчас было гораздо легче смотреть, чем на отца.

Несколько секунд было тихо, потом отец снова обнял его, на этот раз медленнее, положив ладонь на затылок и прижав Васину голову к своей груди.

— Дурак, — сказал он совсем тихо. — Запомни раз и навсегда, слышишь меня? Что бы ни случилось, никогда я тебя не оставлю.

Вася молчал, уткнувшись лицом в его гимнастерку.

— Слышишь?

— Слышу.

— Никогда. Даже думать об этом не смей.

Отец обхватил его крепче, и Вася вдруг почувствовал себя совсем маленьким, почти как когда-то давно, когда отец мог просто поднять его на руки и отнести в кровать, если он засыпал где-нибудь за столом. Только теперь Вася был почти с него ростом, за спиной висел вещмешок, ноги были стерты до волдырей, вокруг стоял чужой белорусский лес, а где-то далеко за ним шла война.

Рядом хрустнула ветка, и Вася поднял голову. Между деревьями стоял Коля. Отец посмотрел на него и протянул руку.

— Ты чего там стоишь? Иди сюда...

— Пап, ну я-то здоровый.

— Иди, говорю.

Коля подошел немного смущенно, будто происходящее казалось ему слишком серьезным для того, чтобы вот так просто в нем участвовать, но отец схватил его за плечо и притянул к себе тоже. Они стояли втроем посреди леса, тесно, неудобно, Колин вещмешок упирался Васе в бок, отцовский ремень давил куда-то в плечо, а впереди уже остановились остальные и теперь старательно делали вид, что ничего не замечают.

— Я вас обоих доведу, — сказал отец.

Никто не ответил.

— До Москвы. К матери.

Голос у него стал хриплым.

— Что бы ни случилось. Хоть на себе. Но доведу. Обещаю, слышите? Доведу...

Он замолчал, крепче обнял обоих, а потом повторил уже почти шепотом, будто говорил не столько им, сколько самому себе

— Никогда не брошу. Ни за что.

Вася не знал, сколько они так простояли. Наверное, совсем недолго, может быть, минуту, а может, и того меньше. Но когда отец наконец отпустил их, поправил ремень вещмешка и первым пошел догонять остальных, внутри действительно стало легче. Не потому, что перестало першить в горле или куда-то исчез кашель, тот как раз никуда не делся, а потому, что один страх, живший в нем последние дни и о котором Вася даже самому себе старался не говорить, вдруг исчез.

Глава 18

Вечером за Васин кашель взялся Петро. Едва выбрали место для ночевки на сухой опушке возле старой, почти заросшей лесной дороги, как он куда-то исчез, ничего никому не объясняя, и вернулся минут через двадцать с целой горстью каких-то листьев. Часть была светлая, почти белесая снизу, другие Вася сразу узнал — малиновые, только без ягод. Петро долго перебирал свою добычу возле костра, выбрасывал помятые и объеденные гусеницами листья, остальные растирал между пальцами, нюхал и складывал в котелок, после чего залил водой и пристроил над огнем.

Вася некоторое время наблюдал за ним с подозрением.

— Что это?

Петро даже головы не поднял.

— Листья всякие.

Вася фыркнул.

— Это я вижу. А для чего?

Петро взял очередной лист, осмотрел его с обеих сторон и бросил к остальным.

— Понятно от чего. От кашля твоего богатырского. Тебя так немцы за версту услышат.

Лежавший неподалеку Степан приподнялся на локте.

— Ты-то откуда знаешь, Петро? Или вас на Тихоокеанском флоте такому учили?

Петро посмотрел на него.

— Знаю. Мать нас завсегда так лечила.

— А если знаешь, тогда название скажи.

— Тебе зачем?

— Надо же потом людям объяснить, чем мальчишку отравили. На могиле напишем: «Здесь лежит Вася Печкин, павший жертвой народной медицины товарища Петро».

Вася невольно улыбнулся. Улыбнулся и Коля, до этого внимательно следивший за всеми манипуляциями Петро, а тот словно вообще не услышал Степана, невозмутимо помешал веточкой начинавшую закипать воду и только потом ответил

— А тебе, Степан, я крапиву дам.

— А она от чего помогает? — удивился последний.

Петро наконец поднял на него глаза.

— От языка длинного. Если хорошенько по заднице пройтись, говорят, сразу помогает.

Степан задумчиво почесал бороду.

— Не, тогда сам лечись. У меня с языком все в порядке.

— Оно и видно.

Степан хмыкнул и снова улегся на спину, вполне довольный ответом. Петро же снял котелок с огня, накрыл его какой-то жестянкой и велел не трогать. Минут через десять он процедил немного настоя в кружку и протянул Васе. Жидкость получилась мутноватая, зеленовато-бурая, пахла распаренными листьями и чем-то горьким, незнакомым, хотя сквозь этот запах Вася все-таки различал малину.

Он осторожно пригубил и сразу отстранился.

— Горячо.

— Потому и пей горячим.

— Язык обожгу.

— Не обожжешь.

Вася несколько раз подул на кружку, попробовал снова и поморщился.

— Горькое.

— А лекарство тебе, по-твоему, конфетой должно быть?

Вася с подозрением посмотрел сначала на кружку, потом на Петро.

— А если я этим отравлюсь?

Петро наконец поднял на него глаза и совершенно серьезно ответил

— Не отравишься. Нас мать этим всю жизнь поила. Мать-и-мачеха от кашля, малина от простуды. Сам сколько пил — видишь, живой.

— Пока живой, — немедленно вставил Степан.

— Вот сейчас встану, и ты у меня первый помрешь.

Степан засмеялся, но на всякий случай отодвинулся подальше. Петро тем временем взял вторую кружку, налил себе остатки настоя, немного подождал, пока тот остынет, и в несколько больших глотков выпил, даже не поморщившись. Потом перевернул пустую кружку вверх дном, показывая Васе, и снова кивнул на ту, которую тот продолжал держать обеими руками.

— Видишь? Живой. Теперь пей.

Вася сделал несколько маленьких глотков, поморщился и попытался поставить кружку возле себя, но Петро тут же подвинул ее обратно.

— До конца.

— Да пью я.

— Вот и пей.

Пришлось пить. Когда кружка наконец опустела, Вася с облегчением поставил ее на землю, надеясь, что на этом лечение закончилось, но Петро тут же налил новую порцию и поставил возле костра остывать.

— Это еще зачем?

— Через час выпьешь.

— Еще?!

— А ты думал, один раз хлебнул — и здоровый?

Вася с тоской посмотрел на вторую кружку. Оказалось, что Петро, которого он до сих пор считал одним из самых спокойных и покладистых людей в их компании, в вопросах лечения был человеком совершенно несговорчивым. Вторую кружку он заставил Васю выпить уже перед самым сном, потом долго ворчал, что на сырой земле с таким кашлем лежать нельзя, собственноручно натаскал под навес сухой травы и еловых лап, устроив из них толстую лежанку, и только после этого разрешил Васе расстелить сверху одеяло. Когда тот попытался возразить, что ему и без того жарко, Петро велел не умничать, укрываться и лечиться.

Уже засыпая, Вася услышал, как Степан, лежавший где-то с другой стороны костра, вполголоса спросил

— Петро, а мне этой твоей травы можно?

— Кашляешь?

— Нет.

— Тогда спи.

— А для профилактики?

Некоторое время Петро молчал.

— Для профилактики я тебе крапиву обещал.

Так с тех пор и повелось. Каждый вечер, едва устраивались на ночлег, а иногда и днем, если отец разрешал сделать длинный привал, Петро доставал из вещмешка очередной пучок подсохших листьев, добавлял к ним то, что успевал собрать по дороге, долго возился возле котелка, а потом неизменно появлялся перед Васей с кружкой и своим коротким «пей». Спорить с ним оказалось совершенно бесполезно. Однажды отвар получился настолько горьким, что после первого же глотка Вася решил, будто Петро все-таки перепутал растения и теперь вместо лечения собирается его отравить, но тот молча забрал кружку, сам сделал большой глоток, поморщился так, что глаза превратились в узкие щелочки, и, возвращая ее обратно, заявил, что раз такая горечь, значит, лекарство особенно хорошее. Пришлось допивать.

Помог ли отвар Петро, сухая погода или просто организм сам справился с простудой, Вася не знал, но через два дня кашель действительно стал реже, перестал мучить его при каждом глубоком вдохе, а еще через день он впервые проснулся не от собственного кашля, а от Степана, громко ругавшегося на комаров возле потухшего костра. Горло по утрам еще немного саднило, иногда в груди по-прежнему начинало неприятно щекотать, особенно после долгой ходьбы, но теперь Вася уже не прислушивался к себе каждую минуту, ожидая нового приступа, да и отец с Колей перестали то и дело трогать ему лоб, хотя Петро от своего лечения отказываться не собирался и каждый вечер продолжал исправно заваривать очередную кружку.

На второй день отвар неожиданно начали просить уже остальные. Первым, конечно, пришел Степан, еще вчера интересовавшийся профилактикой, и, протягивая Петро кружку, заявил, что подумал за ночь и решил все-таки полечиться от греха подальше, пока кашлять не начал. Следом свою кружку принес Мусин, потом Коля, объяснивший, что теплое питье в любом случае не повредит, а к вечеру даже Артем без лишних разговоров налил себе немного из котелка. В результате Петро, еще вчера лечивший одного Васю, неожиданно оказался лекарем всей компании и теперь ворчал, что такими темпами ему придется не листья собирать, а целый малиновый куст за собой тащить. Впрочем, идея профилактики всем, видимо, понравилась, и с тех пор возле вечернего костра вместе с котелком еды почти неизменно появлялся второй, поменьше, в котором на слабом огне заваривалась очередная порция отвара.

За эти же дни понемногу изменилась и местность. Болота, еще недавно казавшиеся бесконечными, начали отступать, словно оставались где-то позади вместе с дождями, мокрыми сапогами и постоянным хлюпаньем под ногами. Низины попадались и теперь, иногда заставляя их далеко обходить заросшие осокой мокрые места или искать, где перебраться через ручей по поваленному дереву, но все чаще под ногами была твердая сухая земля, покрытая прошлогодней хвоей и мелкими шишками. Лес тоже стал другим. Высокие прямые сосны стояли далеко одна от другой, подлеска между ними почти не было, солнечный свет свободно пробивался до самой земли, ложась длинными полосами между стволами, и после прежних зарослей идти здесь казалось почти легко. Иногда за день удавалось пройти столько, сколько раньше не проходили и за два, и только необходимость обходить дороги, хутора и всякое человеческое жилье по-прежнему заставляла их делать длинные крюки.

Но и сплошного леса больше не было. Теперь он все чаще редел, впереди между стволами появлялось яркое открытое пространство, и тогда Артем неизменно поднимал руку, останавливая остальных, а сам уходил вперед посмотреть, что там. Иногда это оказывался небольшой покос, иногда заросший луг или старая вырубка, но попадались и поля, за которыми почти всегда можно было ожидать дорогу, хутор или деревню. Тогда приходилось снова забирать в сторону, идти вдоль опушки, прячась за деревьями, и искать место, где открытое пространство можно было обойти или пересечь незаметно.

Первое по-настоящему большое поле встретилось им утром четвертого дня. Вышли к нему неожиданно. Еще минуту назад впереди стояли все те же сосны, сквозь которые далеко просматривался лес, потом деревья начали быстро редеть и вдруг словно разом закончились. За последними стволами, почти вплотную подступая к опушке, начиналась рожь, высокая, уже поднявшая тяжелые колосья, и от легкого утреннего ветра по ней медленно шли широкие волны, одна за другой убегая куда-то вдаль.

Вася невольно остановился. После стольких дней среди деревьев от одного вида огромного открытого пространства стало неуютно, словно с них внезапно сняли крышу. Поле тянулось далеко в обе стороны, справа уходило за невысокий пригорок, слева упиралось в темную полосу другого леса, а прямо впереди, за рожью, среди садов виднелись несколько соломенных и серых тесовых крыш. Над одной из них тонкой струйкой поднимался дым.

Артем увидел его почти одновременно с Васей.

— Назад, — негромко сказал он.

Повторять не пришлось. Все сразу попятились назад и один за другим исчезли между соснами, стараясь даже веток лишний раз не задевать, и уже через несколько секунд опушка снова выглядела совершенно пустой. Над нагретой травой лениво кружились насекомые, где-то совсем рядом стрекотал кузнечик, высокая рожь продолжала ходить под ветром медленными волнами, а над крышами далекой деревни все так же поднималась тонкая полоска дыма, и трудно было поверить, что только что у самого края поля стояло несколько человек.

Артем велел остальным отойти еще глубже в лес, сам же остался. Почти полчаса он пролежал у опушки, спрятавшись за низкими кустами и время от времени поднимая бинокль, сначала разглядывая деревню, потом поле, дорогу, уходившую куда-то за край домов, и наконец дальний пригорок. Вася несколько раз видел только его сапоги, торчавшие из травы, потом исчезли и они. Ждать оказалось гораздо тяжелее, чем идти. Комары снова облепили шею и руки, Степан дважды начинал что-то говорить, но отец оба раза поднимал палец, заставляя его замолчать, а Коля сидел возле дерева и медленно жевал травинку.

Наконец кусты шевельнулись, и Артем появился между деревьями.

— Деревня. Дворов двадцать, может, чуть больше.

Отец сразу поднялся.

— Немцы?

— Не видел. Но это ничего не значит. Дорога через деревню идет, следы на ней свежие, телеги точно ходят. Машины отсюда не разберу.

— Люди?

— Одну бабу возле крайнего дома видел. Потом мальчишка пробежал. Больше никого.

Отец несколько секунд смотрел туда, где за деревьями начиналось поле.

— Обходим.

Артем кивнул.

— Я бы тоже не полез.

Пришлось забирать далеко в сторону. Сначала шли вдоль самой опушки, прячась за деревьями, потом лес отвернул к северу, и вместе с ним пришлось отворачивать им. Деревня то исчезала совсем, то снова показывалась между стволами отдельными крышами, и каждый раз казалось, что до нее рукой подать, однако подойти ближе никто даже не предлагал. Обход занял почти два часа, и, когда наконец удалось снова повернуть на восток, отец, сверившись с компасом, недовольно покачал головой. За все утро они прошли немало, а продвинулись вперед, если считать по прямой, всего на несколько километров.

После этой деревни поля стали попадаться все чаще. Лес уже не тянулся сплошной стеной на многие километры, как раньше, а распадался на большие и малые участки, между которыми лежали полосы ржи, картофельные поля, голубоватый лен, покосы с уже подсохшей травой и просто заросшие луга, где среди высокой зелени темнели одинокие стога. Иногда приходилось идти вдоль опушки по нескольку километров, прежде чем находилось место, где можно было перебраться на другую сторону, иногда Артем проползал вперед один и, убедившись, что поблизости никого нет, махал рукой остальным, и тогда все торопливо пересекали открытое пространство, невольно пригибаясь, хотя спрятаться посреди поля все равно было негде.

Следов человеческой жизни вокруг становилось все больше. Возле леса попадались жердяные изгороди, заросшие старые тележные колеи, канавы с перекинутыми через них почерневшими мостками, вытоптанные тропинки, уходившие от поля куда-то между деревьями. Один раз из-за густого орешника совсем рядом неожиданно раздалось протяжное мычание, и вся группа замерла так дружно, будто услышала не корову, а немецкую команду. Артем первым раздвинул ветви, посмотрел, потом опустил автомат.

За кустами на небольшой поляне стояла бурая корова, привязанная длинной веревкой к дереву. Она равнодушно посмотрела на появившихся людей, перестала жевать, снова протяжно замычала и потянулась к траве, до которой немного не доставала.

— Вот и немцы, — шепотом сказал Степан. — Один есть. Осталось выяснить, где автомат спрятала.

— Тише ты, — огрызнулся Артем, продолжая осматривать лес вокруг.

Степан еще некоторое время смотрел на корову.

— А чего она здесь одна?

— Пасут, — ответил Петро.

— Это я вижу. Кто пасет?

Петро пожал плечами.

— Кто-нибудь.

Именно это неопределенное «кто-нибудь» теперь встречалось им все чаще. Самих людей они почти не видели, зато человеческое присутствие ощущалось повсюду. Где-то недавно прошла телега, оставив в подсохшей грязи глубокий след колеса, где-то на кусте висела забытая тряпка, возле ручья обнаруживалась утоптанная дорожка, а над деревьями время от времени поднимался дым невидимой из леса деревни. Один раз далеко в поле мелькнула человеческая фигура и почти сразу исчезла за рожью, другой раз донесся собачий лай, потом ему ответила другая собака, уже откуда-то с противоположной стороны.

После многих дней, когда вокруг были только лес, болота да редкие дороги, становилось непривычно оттого, что теперь где-то совсем рядом постоянно находились люди.

К вечеру нашли небольшой ельник, вклинившийся между двумя полями и тянувшийся дальше на восток узкой темной полосой. Место для ночевки было не самое удобное — земля под деревьями оказалась вся в старых шишках и корнях, воды поблизости не было, за ней пришлось ходить почти с полкилометра к заросшей канаве, зато со стороны полей стоянку надежно закрывали густые молодые ели, а метрах в ста проходила старая тележная колея, по которой, судя по траве между двумя глубокими бороздами, давно никто не ездил. Костер развели совсем маленький, больше ради горячей воды, чем ради тепла, и вскоре вокруг него привычно расселись все семеро.

Ужин в тот вечер оказался таким маленьким, что даже Степан, обычно способный пошутить над чем угодно, ничего не сказал. Отец достал из вещмешка завернутый в тряпицу хлеб, некоторое время держал его на ладони, словно прикидывая вес, затем развернул. От прежней краюхи остался неровный темный кусок, местами подсохший до каменной твердости, местами, наоборот, отсыревший, и отец внимательно осмотрел его со всех сторон, срезал ножом маленькое зеленоватое пятно возле корки и только потом начал делить. Куски получались тонкими, почти прозрачными, и Вася, взяв свой, машинально перевернул его в руке, будто с другой стороны хлеба могло оказаться больше.

Степан посмотрел на свой кусок, потом на хлеб, оставшийся возле отца, и впервые за все время ничего не попросил добавить.

— И всё? — спросил наконец Мусин.

Отец не сразу ответил. Он аккуратно собрал с тряпицы крошки, ссыпал их на ладонь и отправил в рот, затем завернул остаток хлеба обратно и убрал нож.

— На утро еще будет.

— А дальше? — спросил Коля.

Отец посмотрел на него, потом на остальных.

— Если завтра растянуть, к обеду доедим последнее.

На несколько секунд возле костра стало совсем тихо. Где-то в темноте, уже за ельником, стрекотали кузнечики, с поля доносился ровный шелест ржи, а маленькое пламя, едва достававшее до почерневшего дна котелка, время от времени почти исчезало, и тогда лица сидевших вокруг людей проваливались в темноту.

— А крупа? — спросил Вася, хотя уже знал ответ.

— Кончилась вчера, — сказал Коля.

— Сало?

Степан тяжело вздохнул.

— Царствие ему небесное. Позавчера последнее съели.

— Значит, завтра без ужина, — подытожил Мусин.

— Значит, завтра надо добыть еду, — поправил его отец.

Артем, до этого молча смотревший в огонь, поднял голову.

— В деревню идти придется.

Отец кивнул.

— Придется.

— Мы же сегодня одну обошли, — сказал Вася. — Можно было там...

— Нельзя было, — перебил Артем. — Мы про нее ничего не знаем. Ни кто там стоит, ни кто через нее ездит, ни кто из местных с немцами связался. Выйти посреди бела дня к первому дому — много ума не надо. Потом только обратно можно уже не выйти.

— А завтра откуда знать будем?

Артем чуть усмехнулся.

— Вот это уже правильный вопрос.

Отец подбросил в костер несколько тонких веток и некоторое время смотрел, как они занялись. Пламя сразу поднялось выше, осветило его осунувшееся за последние недели лицо, руки, лежавшие на коленях, и карту, которую он еще не разворачивал, но уже положил рядом.

— До сих пор мы могли позволить себе обходить всех подряд, — сказал он наконец. — Видели крышу — сворачивали. Слышали телегу — ложились в кусты. Дорога впереди — искали другую. Хорошая тактика, пока есть что жевать. А теперь всё, придется идти к людям.

— На ягодах долго не протянешь, — сказал Петро. — Грибов набрать можно, если найдем.

— Грибами тоже семерых не накормишь, — отозвался Коля. — Особенно если каждый день километров по пятнадцать идти.

Степан доел свой хлеб, тщательно собрал с ладони прилипшие крошки и облизал палец.

— А третье будет?

Никто не засмеялся, он посмотрел на остальных и уже серьезнее добавил:

— А если серьезно, деревни кругом. Куры есть, картошка есть, молоко какое-никакое должно быть. Не пустыня же. Деньги у нас тоже есть. Купим.

— Если продадут, — заметил Мусин.

— А чего не продать?

— Потому что рожа у тебя бандитская, да еще сам вооружённый, — сказал Мусин. — Очень мирный покупатель.

Степан хотел что-то ответить, но только хмыкнул. Спорить с этим было трудно.

— Потому Степан и не пойдет, — сказал отец. — Сначала найдем деревню подходящую. Не на большой дороге и не такую, где немцы стоят. Посмотрим издали, что там происходит. Потом решим.

Артем медленно покачал головой.

— Даже если немцев не увидим, это еще ничего не значит.

— Я знаю.

— Местные тут уже не первый день под немцами живут. За это время всякое могло случиться.

Степан нахмурился.

— Так что же теперь, вообще к людям не подходить?

— Подходить, — ответил отец. — Только с головой.

Он наконец развернул карту, прижал один угол кружкой, другой подвернувшимся камнем и наклонился над ней. Остальные невольно придвинулись ближе. Карта за эти недели успела измяться на сгибах, один край надорвался, а в нескольких местах бумага пошла темными пятнами от воды, но отец обращался с ней по-прежнему бережно, каждый вечер складывая точно по старым линиям.

— Если тот ручей сегодня был вот этот, — наконец сказал отец, постучав ногтем по карте, — тогда Зельвянка должна быть где-то восточнее.

Он снова принялся изучать карту, несколько раз сверился с компасом, потом наконец ткнул пальцем в место чуть южнее Зельвы.

— Думаю, мы где-то здесь. Плюс-минус километров десять, точнее не скажу.

Степан, до этого сидевший у костра, поднялся и подошел ближе.

— Это где?

— Южнее Зельвы.

— А Слоним?

Отец провел пальцем дальше на восток.

— Там. Километров тридцать-сорок по прямой.

— Ну, это уже хорошо.

— Смотря для кого, — сказал Артем.

К карте подошел и Мусин, некоторое время смотрел через отцовское плечо, хотя по его лицу было совершенно непонятно, разбирает ли он вообще что-нибудь в переплетении линий и мелких надписей.

— А Жлобин где?

Отец поднял на него глаза.

— Тебе зачем Жлобин?

— Так мы вроде туда идем.

— Мы к своим идем. Жлобин пока просто направление.

— Ну хорошо. А до направления сколько?

Отец ничего не ответил. Он провел пальцем далеко вправо, почти через всю разложенную перед ними карту, остановился, что-то прикинул и снова посмотрел на исходную точку.

Степан сразу нахмурился.

— Вот это мне уже не нравится.

— Сколько? — повторил Мусин.

— Если мы действительно здесь... до Жлобина несколько сот километров.

Степан перестал жевать.

— Это сколько — несколько?

— Триста. Может, больше. По прямой одно, а нам по прямой никто идти не даст, мы тут дороги обходим, деревни обходим, реки еще будут. Да и где именно мы сейчас, я могу только предполагать.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Степан посмотрел сначала на карту, потом куда-то в сторону темнеющего леса и наконец тяжело опустился на землю.

— Да быть не может.

— Почему?

— Мы уже сколько идем? Две недели считай.

— И что?

— Да ничего... — Степан махнул рукой. — Черт его знает. Казалось, уж пол-Белоруссии протопали.

Артем, все это время не отрывавший взгляда от карты, вдруг сказал

— Потому что фронт быстрее нас идет.

Степан поднял голову.

— Чего?

— Фронт от нас уходит. Мы пешком идем, да еще лесами, болотами, каждый хутор за три версты обходим. А немцы по дорогам идут — машины, танки, мотоциклы. Пока мы двадцать километров пройдем, они могут пятьдесят вперед уйти.

— Спасибо, товарищ младший лейтенант. Сразу легче стало.

— Я тебя не успокаиваю.

Отец задумчиво потер подбородок и снова посмотрел на карту.

— Артем прав. Поэтому до Жлобина сейчас вообще считать бессмысленно. Мы не знаем, где через неделю будет фронт. Может, к Жлобину и идти не придется, а может, наоборот, придется еще южнее забирать. Сейчас для нас важны не триста километров, а ближайшие двадцать.

Он провел пальцем по карте на восток.

— Сначала пройти вот этот район, не влезть в Слоним и не попасть на большую дорогу. Потом снова определимся, где мы, что впереди и куда двигаться дальше.

— А почему в Слоним не зайти? — спросил Вася. — Может, там еду найти проще.

Отец даже ответить не успел.

— Потому что город, — сказал Артем. — Дороги, немцы, комендатура, патрули. Чем больше людей, тем меньше нам там делать.

Отец кивнул.

— Слоним обойдем. И чем дальше от него, тем лучше.

Он еще некоторое время смотрел на карту, словно надеялся, что расстояние от этого станет меньше, потом аккуратно сложил ее по старым, уже побелевшим сгибам.

— Ладно, завтра с утра идем как обычно, — сказал отец. — К первой попавшейся деревне не лезем, особенно если возле большой дороги. Ищем небольшую, в стороне. Сначала наблюдаем. Долго. Если всё спокойно, тогда один или двое подходят к крайнему дому.

— Я пойду, — сразу сказал Артем.

— Это и так понятно.

Петро поднял голову от котелка.

— Я с ним.

Артем посмотрел на него.

— С чего это?

— А с того. Ты один пойдешь, если чего случится, кто назад расскажет?

— Очень обнадежил.

Отец несколько секунд смотрел сначала на одного, потом на другого и кивнул.

— Вот и решили. Остальные останутся в лесу. Но сначала смотрим. Никакой самодеятельности, никакого геройства и никаких попыток что-нибудь стащить. Есть деньги — заплатите. Если не возьмут деньги, договоритесь, чем можем рассчитаться.

Отец убрал карту обратно в планшет и встал. Разговор, казалось, закончился, но никто не торопился расходиться. Каждый медленно доедал свой маленький кусок хлеба, стараясь не замечать, насколько быстро тот исчезает.

Вася оставил корку напоследок и долго держал ее во рту, размягчая слюной, прежде чем прожевать. Есть хотелось еще сильнее, чем до ужина, но почему-то не последний хлеб занимал сейчас его мысли.

Триста километров.

Никто больше не произносил эту цифру вслух, а Вася все продолжал думать именно о ней. Еще утром ему казалось, что идут они уже очень давно и где-то впереди непременно должны быть свои, нужно только пройти еще немного, еще день, два, может быть три. Теперь же выходило, что за две недели они не столько приближались к фронту, сколько пытались догнать его, а тот все это время уходил на восток гораздо быстрее, чем могли идти они.

Утром отец снова разделил остатки хлеба, аккуратно разрезая последнюю краюху на тонкие куски и каждый раз словно примеряясь ножом, чтобы никого не обделить. Когда дошла очередь до него самого, он завернул оставшийся хлеб обратно и уже потянулся к вещмешку.

Артем это заметил.

— А вы, Михаил Иванович?

— Не хочу.

Артем хмыкнул.

— Эх, Михаил Иванович, нехорошо от коллектива откалываться.

Отец поднял на него глаза.

— Да я не откалываюсь. Просто не хочу.

— Ну да.

Артем ничего больше не сказал, только отломил почти половину своего куска и протянул ему. Отец посмотрел сначала на хлеб, потом на Артема, явно собираясь отказаться, но тот руку не убрал.

— Берите.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Наконец отец взял хлеб, покачал головой и все-таки откусил.

— Упрямый.

Артем пожал плечами.

— Мама всегда говорила, что это я в отца.

До первой подходящей деревни добрались примерно через два часа. Вернее, не добрались, а увидели ее издали. Лес впереди постепенно редел, между деревьями становилось все больше света, а потом сосны вдруг закончились, и за последними стволами открылось широкое поле, за которым, километрах в двух, вдоль дороги вытянулись несколько десятков дворов. Над крышами поднимался дым, где-то между домами медленно двигалась телега, а на дальнем краю поля маленькая человеческая фигурка пасла корову. Издалека все выглядело настолько спокойно и буднично, что Вася на мгновение даже забыл, почему они стоят под деревьями и рассматривают деревню словно неприятельскую позицию.

Артем долго смотрел в бинокль, время от времени немного меняя место и снова прижимая окуляры к глазам.

— Машина есть.

Отец забрал у него бинокль.

— Где?

— Возле большого дома, чуть правее дороги.

Отец несколько секунд всматривался:

— Не разберу, чья.

— Я тоже.

Еще некоторое время они наблюдали молча. По дороге прошла женщина с ведрами, потом между домами мелькнул мальчишка. Машина оставалась на месте, и людей возле нее видно не было.

Артем наконец опустил бинокль.

— Обойдем поле с той стороны. К домам сразу не полезем, сначала посмотрим поближе.

— Если немцы, разворачиваетесь и назад, — сказал отец.

— Понял.

Петро снял вещмешок и положил возле дерева. Карабин хотел оставить на плече, но Артем покачал головой:

— С оружием к первому встречному не выходи. Я сзади останусь.

— А если первым встречным не мужик окажется?

— Тогда тем более сначала я его увижу.

Петро хмыкнул, но спорить не стал, и через несколько минут оба скрылись между деревьями. Остальным оставалось ждать.

Поначалу ожидание даже казалось отдыхом. Можно было наконец снять вещмешок, вытянуть ноги, прислониться спиной к дереву и хотя бы некоторое время никуда не идти. Потом прошло полчаса, еще полчаса, и постепенно отдых превратился в ожидание. Степан сначала что-то рассказывал Мусину, потом умолк. Отец несколько раз посмотрел на часы. Коля лежал на спине, закинув руки за голову, и медленно жевал травинку, а Вася то садился, то снова вставал и всякий раз ловил себя на том, что прислушивается к лесу.

Со стороны деревни донесся шум мотора, он быстро приближался, несколько секунд гудел совсем отчетливо, потом начал стихать и вскоре исчез.

— Машина, — сказал Мусин.

Степан прислушался.

— Да ну, а может самолет?

— Не самолет, что я звук самолета не узнаю?

Ждали еще с полчаса, пока наконец в стороне не раздвинулись кусты и из них быстрым шагом не вышел Петро. Он был один, придерживая обеими руками что-то завернутое в снятую рубаху.

Отец сразу поднялся.

— Артем где?

— Сзади идет. Собирайтесь лучше.

— Что случилось?

— Сейчас расскажем. Всё тихо пока.

Петро опустил сверток на землю и осторожно развернул рубаху. Первой из нее выкатилась картофелина, следом вторая, потом показались две большие темные краюхи хлеба, несколько яиц и пучок зеленого лука. Последней Петро поставил на землю небольшую глиняную крынку с заткнутым тряпицей горлышком.

— Молоко.

Степан мгновенно оказался рядом и присел на корточки, разглядывая неожиданное богатство.

— Мать честная...

— Не трогай, — предупредил отец.

— Я только смотрю.

Вася невольно сглотнул. После крошечного утреннего куска хлеба есть хотелось так сильно, что он не мог отвести глаз от краюх, и даже картошка, сырая, еще в комочках подсохшей земли, выглядела сейчас необыкновенно аппетитной.

Коля заметил его взгляд и усмехнулся.

— Не один ты.

Но отец на еду почти не смотрел. Он стоял, повернувшись в ту сторону, откуда появился Петро, и через несколько минут между деревьями наконец показался Артем. Шел он быстро, автомат держал привычно на плече, но несколько раз оглянулся назад, а увидев остальных, еще издали махнул рукой.

— Собираемся.

Отец шагнул ему навстречу.

— Немцы?

— Да. Уходим.

Больше объяснять ничего не понадобилось, этого оказалось достаточно. Вещи собрали за считаные минуты. Хлеб отец убрал в свой вещмешок, картошку распределили между остальными, крынку отдали Коле, яйца Петро завернул обратно в тряпицу. Никто уже не говорил о привале или о том, чтобы хотя бы попробовать хлеб. Артем повел группу сначала почти на север, потом, когда поле и деревня остались далеко позади, повернул восточнее. Шли быстро, не останавливаясь, и только примерно через час отец догнал его.

— Теперь рассказывай.

Артем некоторое время молчал, выбирая дорогу между деревьями.

— В деревню мы не заходили. Повезло раньше человека встретить. Старик шел по лесу с корзиной, видно, за грибами. Петро к нему вышел, я поначалу остался в стороне.

— Он меня увидел и чуть корзину не бросил, — добавил Петро, шедший следом.

— Еще бы не бросил, — сказал Артем. — Из леса красноармеец выходит, да еще неизвестно чего хочет. Петро объяснил, что от части отстали, идем к своим, еды почти нет. Старик сначала вообще разговаривать не хотел, только всё на деревню оглядывался. Потом спросил, сколько нас.

— Я не сказал, — заметил Петро.

Отец кивнул.

— Правильно.

— А потом старик сам сказал, чтобы в деревню даже не совались, — продолжил Артем. — Немцы там.

Отец сразу нахмурился.

— Пост?

— Уже больше похоже на комендатуру. Сидят в большом доме, вроде бывшего сельсовета. Машины приезжают, мотоциклы. По окрестным деревням ездят, продукты собирают, молоко, яйца, мясо. Лошадей переписывают.

— Быстро устроились, — пробормотал Степан.

— Они для того и стараются, — тихо ответил отец.

Артем перешагнул через упавший ствол и продолжил.

— Старосту уже поставили. Нескольких местных мужиков заставили за порядком смотреть, одному даже винтовку дали. Кто сам согласился, кто нет, старик толком не знает или говорить не захотел. Еще приказано сразу сообщать, если кто красноармейцев увидит.

— А за укрывательство? — спросил отец.

— Грозят расстрелом.

После этого некоторое время шли молча. Степан посмотрел на отцовский вещмешок.

— И дед после всего этого вам хлеб принес?

— Принес, — ответил Петро.

Оказалось, что после разговора старик велел им ждать в лесу, сам ушел домой и не появлялся почти сорок минут. Артем уже начал подозревать, что вместо хлеба тот приведет немцев, и несколько раз предлагал уходить, но Петро уговорил подождать еще немного. Наконец старик вернулся с тем самым свертком, молоком и яйцами, быстро отдал всё, что принес, и почти сразу ушел обратно.

— Семья у него? — спросил отец.

— Жена и внучка маленькая, — сказал Петро. — Сын в Красной армии.

— Про фронт что-нибудь слышал?

Артем покачал головой.

— Одни слухи. Кто-то говорит, Минск уже взяли, а кто-то говорит, что наши уже дали немцам прикурить и теперь сюда рвутся... Сам он ничего не знает. Здесь, похоже, вообще никто ничего толком не знает.

Коля зло усмехнулся.

— Врет старик. Не могли они Минск так быстро взять.

— Врет не врет, а всё равно молодец, — вздохнул Степан. — Геройский дед попался.

— Геройский, — согласился Артем.

Он оглянулся назад, хотя деревню уже давно скрывал лес.

— Только времена сейчас такие, что опасно героем быть. Сегодня хлеб нам принес, завтра кто-нибудь увидит, что он в лес ходил, а потом в комендатуре спросят, зачем. Поэтому чем дальше мы отсюда уберемся, тем лучше.

Отец посмотрел на него, но ничего не сказал.

Вася почему-то снова подумал о старике, которого даже не видел. Тот сейчас возвращался в свою деревню, где уже сидели немцы, где был назначенный ими староста, где велели доносить о каждом встреченном красноармейце и грозили расстрелом за помощь таким, как они. И все-таки старик сходил домой, взял хлеб, картошку, яйца, молоко — последнее, наверное, тоже не лишнее в доме, где были жена и маленькая внучка, — и понес всё это в лес совершенно незнакомым людям, рискуя не только собой, но и ими.

Несколько дней назад отец говорил, что немцы бывают разные, что нельзя целый народ объявлять нелюдями только потому, что среди него появились фашисты. Вася тогда слушал и, кажется, даже понимал, что отец имеет в виду. Но сейчас, шагая по лесу и представляя оставшуюся позади деревню, он вдруг понял, что в добрых немцев всё равно больше не верит.

Глава 19

Привал разрешили сделать только часа через два, когда Артем наконец решил, что от деревни отошли достаточно далеко. Остановились возле небольшого ручья, почти полностью скрытого высокой травой и орешником, но первое время никто даже не садился. Артем с Петро еще раз прошли назад вдоль леса, проверяя, нет ли за ними «хвоста», как выразился Артем, и только когда оба вернулись, отец наконец разрешил остановиться:

— Привал так привал, но не больше десяти минут, — устало сказал он, снимая вещмешок и кладя его рядом.

Степан только этого и ждал.

— Десяти нам с избытком хватит. Можно и больше, но главное — не меньше, — бурчал он, опускаясь прямо на траву и протягивая руку к отцовскому вещмешку, но отец тут же хлопнул его по пальцам. — Организованность и дисциплина — главное в армии. А что главное в дисциплине? Правильно, питание по расписанию.

— Организованно отступи на метр, — убирая вещмешок в сторону, ответил отец.

— Михаил Иванович, я уже чувствую, как ребра друг об друга трутся, так я исхудал. Да и Ваське покушать надобно, всё-таки организм растущий.

— Ты себя в зеркале видел? Лицо румяное, жизнью довольное. И вообще мы тут с товарищами посовещались и решили, что легче тебя прогнать, чем прокормить, — включился в разговор Петро.

— Это всё кость у меня широкая, а некоторые водоплавающие милиционеры этому завидуют, — огрызнулся Степан и тут же, уже умоляюще, обратился к отцу. — Но кушать-то надо.

Отец кивнул, раскрывая вещмешок:

— Надо. Но чуть-чуть и быстро.

Две краюхи оказались тяжелыми, еще мягкими внутри, и пахли так, что у Васи сразу набралась слюна. После последних дней, когда отец делил остатки еды чуть ли не по крошкам, сам вид двух целых хлебов казался невероятным богатством. Отец отрезал каждому по куску, подумал и добавил еще понемногу. Картошку и яйца решили оставить на вечер, а вот молоко надо было выпить сразу, пока не скисло на жаре.

Крынка пошла по кругу. Каждый делал несколько глотков и передавал дальше, и только Степан, получив ее, задержал у себя дольше остальных, а потом еще и заглянул внутрь, словно надеялся найти на дне что-нибудь пропущенное.

— Всё, — Коля отобрал у него пустую крынку. — Остальным хоть запах оставь.

— Несправедливо мир устроен, — вздохнул Степан. — Корова целый день старается, а семеро человек за пять минут всё выпили.

Он сказал это вроде бы в шутку, но Вася вдруг подумал о маленькой внучке старика, о которой рассказывал Петро. Наверное, это молоко предназначалось ей. Да и хлеб, картошка, яйца — всё это старик не из немецких запасов достал, а отдал свое. То, что должна была съесть его семья.

Вася посмотрел на оставшийся в руке хлеб и снова вспомнил сгоревшую избу на хуторе, возле которой они схоронили Володю. Если немцы узнают, что старик помог красноармейцам, вряд ли станут разбираться, сколько хлеба он им отдал и зачем. Просто сожгут его дом точно так же, а может, и самого старика вместе с ним. От этих мыслей аппетит сразу пропал, что не укрылось от сидевшего рядом отца.

— Ешь быстрее, а то Степан вместе с твоей пятерней сожрет.

Вася невольно посмотрел на Степана. Тот как раз дожевал свой кусок и теперь поглядывал в сторону вещмешка с таким выражением, будто всерьез прикидывал, нельзя ли выпросить добавки. Заметив Васин взгляд, он вопросительно поднял брови, и Васе ничего не оставалось, кроме как усмехнуться и доесть свой хлеб.

В тот день прошли много. После еды ноги будто сами стали легче, ремень вещмешка уже не так давил на плечо, и даже жара, снова навалившаяся к полудню, переносилась проще. Лес, который еще несколько дней назад тянулся вокруг почти без конца и надежно скрывал их от дорог и чужих глаз, теперь всё чаще отступал. То впереди открывалось поле, то показывались крыши деревни, то между деревьями неожиданно проступала дорога, и каждый раз приходилось останавливаться, ждать Артема, искать обход, а иногда и возвращаться назад.

А количество хуторов, деревень и особенно дорог росло как на дрожжах. Иногда это были едва заметные колеи, заросшие травой, иногда настоящие проселки, разбитые колесами так, что сухая земля превратилась в мелкую серую пыль. Один раз пришлось почти час пролежать в кустах, пока мимо по дороге тянулась немецкая колонна. Вася успел насчитать семь грузовиков, потом сбился, потому что следом показались мотоциклы, а за ними еще машины. Шли они небыстро, поднимая длинное облако пыли. В кузовах сидели солдаты, поверх бортов торчали винтовки, висели скатки и шинели.

Да и сами немцы теперь всё чаще попадались какие-то другие. Те, которых Вася видел в первые дни войны, почти всегда казались собранными и напряженными. В них чувствовалась готовность в любую секунду схватиться за оружие, будто они даже отдыхали настороже. Теперь же среди проезжавших всё чаще встречались совсем молодые или, наоборот, уже немолодые мужики, некоторые были пухлыми, с заметными животами. Форму носили куда свободнее, воротники расстегивали, рукава закатывали, а несколько человек в кузовах вообще ехали в одних нижних рубахах.

Вася какое-то время разглядывал их, а потом тихо спросил у лежавшего рядом Артема, почему эти немцы совсем не похожи на тех, которых они встречали раньше.

— Потому что войска другие, — так же тихо ответил Артем. — Вперед сначала лучшие части шли. Те, которым воевать положено. А эти больше тыловые. Водители, снабженцы, повара, ремонтники, всякого народу хватает.

Он немного приподнял голову, посмотрел вслед уходящей колонне и усмехнулся.

— Некоторые, может, поварешку чаще в руках держали, чем карабин.

— Значит, эти не такие опасные? — спросил Вася.

Улыбка с лица Артема сразу исчезла.

— Ты этого себе в голову не бери. Пуля у повара точно такая же. Эти, может, и хуже быть. Те военные, они в себе уверены, им гражданские что муравьи — что есть, что нет. А эти, крысы тыловые, — трусы и подлецы, больше всего за себя боятся, да чтобы на передовую не направили. Вот они-то от страха и могут всякую подлость совершить. Таких сильнее бояться надо.

Потом Артем осторожно выбрался к дороге, осмотрел сначала одну сторону, потом другую и махнул рукой. Перебежали быстро, один за другим, стараясь не наступать на мягкую пыль, но совсем не оставить следов было невозможно. Петро с Артемом вернулись назад и какое-то время возились возле обочины, сгребая веткой землю и забрасывая отпечатки сухими листьями.

— Толку-то, — пробормотал Степан. — Там после машин черт ногу сломит.

— Вот пусть черт и ломает, — ответил Артем.

К вечеру немецкие машины попадались им еще дважды, но теперь уже только издали. Один раз между деревьями коротко блеснули два мотоцикла, почти сразу исчезнувшие за поворотом, в другой раз над далеким полем долго висела густая желтоватая пыль, хотя самой дороги за рожью видно не было, и только по ровному гулу моторов становилось понятно, что там одна за другой идут машины. Возле следующей деревни Артем даже не стал подбираться ближе. С опушки и так было видно достаточно. Перед домами на дороге стоял грузовик, возле колодца ходили несколько солдат, а у крайнего двора немец что-то говорил женщине, державшей за руку мальчишку. Этого хватило. Группу сразу увели далеко в сторону, и еще почти час пришлось идти вдоль леса, пока наконец не удалось снова взять прежнее направление.

На ночлег устроились уже в полной темноте, когда дальше идти стало почти невозможно. Место нашли не самое удобное, в неглубокой ложбине между елями, зато вокруг стоял густой молодой лес, хорошо скрывавший их со всех сторон. Костер отец сначала разводить не хотел совсем. После всего увиденного за день казалось, что даже слабый дым может привести к ним немцев, но картошка оставалась сырой, вода в котелках тоже, и в конце концов Петро молча выкопал ножом небольшую ямку, наломал самых сухих веток и развел огонь почти у самой земли. Пламени от такого костра почти не было видно, только время от времени под котелком вспыхивал красноватый отсвет, зато дым всё равно тянулся между деревьями, и Артем, сидевший чуть в стороне, несколько раз недовольно поглядывал вверх.

— Знаю, — устало сказал отец, заметив, как хмурится тот. — Но картошку сырой люди есть пока не научились.

Картошка всё равно получилась недоваренной. Некоторые клубни внутри оставались твердыми и похрустывали на зубах, но после последних дней никто на это даже не обратил внимания. Яйца поделили так, что каждому досталось примерно по половине, рядом положили зеленый лук, отрезали хлеб, и весь этот нехитрый ужин вдруг показался Васе почти праздничным. Еще месяц назад дома он наверняка скривился бы при виде такой еды, начал бы жаловаться маме, что картошка сырая, а кроме лука к ней ничего нет, и долго ковырялся бы вилкой в тарелке. Теперь же горячая картофелина, кусок хлеба, половинка яйца и несколько перьев зеленого лука казались настоящим пиршеством, и одного их вида оказалось достаточно, чтобы настроение сразу стало лучше.

Даже Степан первые несколько минут ел молча, старательно сдирая с горячей картофелины кожуру и время от времени дуя на обожженные пальцы, но надолго его все-таки не хватило.

— Эх, сюда бы сейчас соли краполя, и вообще красота была бы.

— Так есть соль, — спокойно заметил сидевший напротив Петро. — Вон в вещмешке моем чутка припасено.

Степан даже жевать перестал и несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, издевается тот или говорит серьезно.

— И ты всё это время молчал?

— А ты спрашивал? Надо — спроси...

Степан покачал головой, всем своим видом показывая, насколько тяжело ему приходится среди подобных людей.

— Эх, Петро, как говаривал наш сосед дядя Боря, бывший мичман Черноморского флота, не умрешь ты своей смертью. Если не я, так боцман линьками забьет. Что за злющие Лены такие, я, конечно, не знаю, но от соли не откажусь.

Соль действительно нашлась, совсем немного, завернутая в старый кусок бумаги. Степан принял сверток с таким выражением, будто ему передали по меньшей мере мешок сахара, осторожно посыпал свою картофелину, затем передал соль остальным и, заметно повеселев, принялся рассуждать о том, насколько глупо устроен человек, который совершенно не замечает самых простых вещей, пока они у него есть, зато стоит им исчезнуть, как обычная щепотка соли вдруг становится едва ли не дороже золота.

Коля, закусывая картошку хлебом, с полным ртом заметил:

— Степан, а ты от голода прямо эволюционируешь, вон уже философствуешь в полный рост. Получается, Дарвин был прав только отчасти. Не естественный отбор эволюцию двигает, а голодуха.

Степан задумчиво покачал головой.

— Не знаю я такого философа, как этот товарищ Дарвин, но насчет голодухи ты прав. Она с людьми разное делает.

Вася засмеялся вместе со всеми и вдруг поймал себя на том, что еще несколько дней назад такие разговоры начали его раздражать. Поначалу шутки Степана даже нравились, особенно когда тот цеплялся к Петро или принимался рассказывать очередную историю, в которой половину наверняка выдумывал прямо на ходу, но потом Васю стало злить это бесконечное хиханьки да хаханьки. Они совсем недавно похоронили Володю, где-то возле дороги осталось тело дяди Кирилла, никто не знал, что случилось с теми, кого они оставили позади, а Степан, Петро и остальные всё равно находили повод посмеяться, будто ничего страшного вокруг не происходило.

После того разговора с отцом Вася вообще стал чаще спрашивать его о вещах, которые раньше предпочел бы додумать сам, и однажды не выдержал и спросил, почему они так себя ведут. Отец тогда ответил, что люди не железные и не могут всё время жить так, словно каждую минуту случается самое страшное. Такие, как Михайлов, наверное, могут, только их единицы, а большинство людей самые обычные, нормальные люди, им хочется жить, есть, спать, разговаривать и иногда смеяться, даже когда вокруг война.

Степан с Петро ничего не забыли. Неужели Вася думает, что Петро забыл расстрелянного брата или не вспоминает каждый день о матери, жене брата и племянниках, про которых до сих пор ничего не знает? Просто каждому нужно хоть иногда выбираться из того, что давит на него изнутри, иначе никаких сил не останется.

Отец тогда еще сказал, что злость тоже дает силы, иногда даже очень большие, только силы эти злые и долго ими жить нельзя, потому что рано или поздно они начинают пожирать самого человека. А смех устроен иначе. Посмеялся человек несколько минут, вроде ничего вокруг не изменилось, немцы никуда не исчезли, погибшие не воскресли и идти завтра всё равно придется, а на душе почему-то стало немного легче. Вася не сразу с ним согласился, но с тех пор начал замечать, что и сам нет-нет да вставит что-нибудь в очередную перепалку Степана с Петро, а сегодня уже смеялся вместе со всеми и впервые не чувствовал, что этим смехом предает кого-то из оставшихся позади. Даже кашель почти не беспокоил. За весь день он прокашлялся всего несколько раз, причем отец ни разу не остановил колонну и не полез проверять ему лоб. Петро, правда, всё равно заварил свой отвар и перед сном молча поставил кружку рядом.

На следующий день, вышли еще до рассвета когда между деревьями только начинало сереть. Первое время шли быстро, стараясь наверстать то, что потеряли вчера на бесконечных обходах.

Но очень скоро стало понятно, что наверстать не получится. Первую дорогу обнаружили меньше чем через час. Она была небольшой, обычный проселок между двумя деревнями, но Артем, вернувшись, сообщил, что по ней только что прошли три немецких грузовика и мотоцикл, а на востоке слышны еще моторы. Ждать не стали и ушли севернее, рассчитывая обогнуть дорогу там, где она должна была свернуть, однако через несколько километров впереди снова послышался гул.

На этот раз дорога оказалась шире, Артем отсутствовал долго, и когда наконец появился между деревьями, шел быстро, почти не скрываясь. Отец сразу поднялся ему навстречу.

— Что там?

— Шоссе. Машины идут в обе стороны. Много.

— Перейти можно?

— Можно всё, — Артем вытер рукавом мокрый лоб. — Вопрос, сколько после этого нас останется.

Отец нахмурился и развернул карту прямо на земле. Артем присел рядом, показал пальцем место, где примерно проходила дорога, потом еще что-то тихо сказал, чего Вася не расслышал. Несколько минут они спорили, водя пальцами по карте, наконец отец сложил ее и убрал обратно.

Повернули на юг, к полудню Вася окончательно перестал понимать, куда они идут. Солнце то оказывалось справа, то впереди, потом опять справа, и только отец с Артемом, казалось, еще сохраняли какое-то представление о направлении. Дважды возвращались почти по собственным следам, один раз пришлось ползти через заросший кустарником овраг, потому что наверху проходила дорога, а еще через час они неожиданно вышли к большому полю, за которым виднелись крыши деревни.

Даже издали было понятно, что идти туда нельзя, на околице стояли две машины, возле одного из домов сушились на заборе серо-зеленые гимнастерки, а над крышей бывшей, судя по вывеске, сельской лавки торчал длинный шест с проводом. По улице ходили немцы, и всё выглядело настолько буднично, что Вася сначала даже удивился. Никто никуда не бежал, не прятался, не стрелял. Немец сидел прямо на крыльце и брился перед маленьким зеркальцем, другой что-то ел, держа миску на коленях, а возле крайнего дома двое солдат помогали вытаскивать из телеги какой-то ящик.

Отошли почти на километр и снова свернули, теперь уже западнее, хотя именно на запад идти никому не хотелось, Степан терпел долго, но в конце концов не выдержал:

— Михаил Иванович, я, конечно, в географии человек неученый, но мне почему-то кажется, что Москва у нас в другой стороне.

— В другой.

— А мы куда?

— Пока туда, где немцев меньше.

— А такие места еще остались?

Отец ничего не ответил, к середине дня шутить перестал даже Степан. Дороги попадались одна за другой. Иногда их удавалось перейти сразу, иногда приходилось по двадцать-тридцать минут лежать в кустах, дожидаясь, пока проедут машины или пройдет небольшой немецкий отряд. Один раз совсем рядом прогрохотали две тяжелые машины, тащившие за собой пушки, и земля под Васиной ладонью еще долго мелко дрожала после того, как они скрылись за деревьями. В другой раз пришлось пропустить целую колонну повозок. Лошади шли медленно, понурив головы, на телегах лежали мешки, ящики, какие-то железные бочки, а рядом шагали солдаты с винтовками за плечами.

Немцев вокруг становилось слишком много. Они были впереди, справа, слева, проезжали по дорогам, сидели в деревнях, останавливались у колодцев, что-то грузили, куда-то шли, и вся эта огромная масса людей, машин, лошадей и оружия двигалась вокруг маленькой группы, которая до сих пор каким-то чудом умудрялась оставаться незамеченной.

Ближе к вечеру Артем снова ушел вперед и не возвращался больше часа, а когда наконец появился между деревьями, по его лицу Вася сразу понял, что на этот раз новости хорошие.

— Нашел.

Отец, до этого уже несколько раз поглядывавший на часы, поднялся ему навстречу.

— Нашел, где перейти можно, — продолжил Артем. — Километра два отсюда дорога через лес идет, перед поворотом. С обеих сторон далеко не просматривается, машин почти нет. Я минут двадцать лежал, одна только прошла.

Отец достал карту, Артем показал примерно, где они находятся, и на этот раз спорили недолго. До темноты оставалось совсем немного, весь день они только и делали, что петляли между дорогами, а другого подходящего места могло уже и не найтись.

— Переходим там, — решил отец.

Последние два километра прошли быстро, несмотря на усталость. Артем снова ушел вперед, но теперь держался ближе, то исчезая между деревьями, то снова появляясь впереди, а отец приказал оружие не убирать и Васе с Колей идти рядом с ним. Почему-то после этого распоряжения Вася почувствовал себя еще тревожнее. За весь день они видели столько немцев, что теперь тихая дорога, на которой за двадцать минут прошла всего одна машина, казалась не удачей, а чем-то подозрительным.

Лес постепенно становился гуще, земля пошла под уклон, и вскоре между деревьями показалась светлая полоса дороги. До нее оставалось метров двести, когда Артем, шедший впереди, вдруг остановился и поднял руку.

Несколько секунд ничего не происходило. Вася слышал только собственное дыхание, да где-то совсем рядом назойливо звенел комар. Потом Артем медленно опустился на корточки и показал куда-то вправо.

Отец подошел к нему.

— Что?

— Слышите?

Вася прислушался. Сначала ему показалось, что Артем ошибся, потом откуда-то со стороны дороги донесся короткий металлический стук, словно кто-то ударил железом о железо, а почти сразу следом послышались голоса. Говорили по-немецки.

Артем тихо выругался.

— Назад.

Отступали медленно, стараясь даже веткой не шевельнуть, и уже казалось, что еще немного — и они спокойно уйдут тем же путем, каким пришли.

И тут между деревьями показался немец, он шел осторожно, держа карабин перед собой, сделал еще несколько шагов и вдруг остановился шагах в двадцати. Сначала посмотрел куда-то в сторону, словно еще не замечая притаившихся людей, и Вася успел разглядеть его лицо. Совсем молодой, может, даже ненамного старше Коли.

Немец повернул голову и уставился прямо на них, разинув рот. Несколько мгновений никто не двигался, будто и он, и спрятавшиеся между деревьями люди одинаково не могли поверить в эту неожиданную встречу.

Потом глаза немца расширились, он что-то крикнул и рванул карабин вверх и автомат Артема ударил раньше. Немца дернуло, он завалился набок и исчез в траве, а почти сразу со стороны дороги раздались крики. Один, второй, еще несколько. Кто-то резко закричал по-немецки, ему ответили сразу с двух сторон.

Артем вскочил.

— Бегом! Назад!

Глава 20

Отец одной рукой дернул Васю за рукав, другой подтолкнул вперед Колю и сам рванул следом, уже почти не стараясь скрываться, будто после выстрела Артема таиться и осторожничать было поздно. За ними бросились остальные, ломая кусты и цепляясь одеждой за ветки, и только Артема Вася нигде не видел.

— Не останавливаться! До низины бегом! — крикнул отец, даже не оборачиваясь.

Первые выстрелы раздались почти сразу, едва они успели отбежать от дороги шагов на сто. Пуля с сухим треском ударила в ствол где-то справа, выбив кусок коры, следом хлопнуло еще несколько раз, уже дальше, и отец, оказавшийся позади Васи, обхватил его одной рукой за плечи, пригнул голову и побежал следом, почти закрывая сына собственным телом.

Одним рывком группа добралась до низины, которая вблизи оказалась широким заросшим оврагом с мелким ручьем на дне, местами едва доходившим до щиколотки. Отец велел сворачивать налево и бежать вдоль воды. Лес здесь стоял густой, заросший молодым орешником и высокой травой, ноги постоянно цеплялись за корни, ветки били по лицу, а вещмешок мотался за спиной и с каждым шагом будто становился тяжелее. Через несколько минут у Васи снова запершило в горле, начался кашель, но останавливаться он не посмел, только зажал рот рукавом и продолжал бежать, стараясь не отстать от мелькавшей впереди Колиной спины.

Сзади коротко ударил автомат. Одна очередь, и лес снова погрузился в тишину, нарушаемую только треском веток и тяжелым дыханием бегущих людей. Потом откуда-то правее послышались беспорядочные карабинные выстрелы, несколько сразу, один за другим, и Вася невольно оглянулся, хотя за деревьями ничего не увидел.

— А Артем где? — выдохнул он.

— Немцев отвлекает. Догонит, — бросил отец, сам уже задыхаясь от бега.

Минут через десять он наконец остановился и быстро пересчитал всех взглядом. Степан был здесь, Петро тоже, Мусин стоял, упершись руками в колени и тяжело дыша, Коля прислонился плечом к дереву. Не было только Артема.

Отец посмотрел на ручей.

— Дальше идем по воде. Здесь неглубоко. Все живо вниз и не топтаться на берегу.

— А Артем? — снова спросил Вася.

— Я сказал, догонит, — ответил отец, но на этот раз уверенности в его голосе было заметно меньше.

Пошли прямо по ручью. Вода сразу набралась в ботинки, а скользкие камни под ногами заставляли двигаться медленнее. Вася пару раз едва не упал. Остальным тоже приходилось нелегко, но все, кроме Степана, терпели молча.

— Всё, теперь насморк мне обеспечен, — проворчал тот. — Немцы не убьют, так простуда доконает.

Прошли, наверное, метров двести, когда сзади послышался треск веток. Отец мгновенно вскинул автомат. Остальные разом метнулись в стороны, на ходу снимая с плеч карабины.

— Свои!

Артем почти скатился в овраг, с ходу перепрыгнул ручей и только тогда остановился. Он тяжело дышал, лицо раскраснелось, а на гимнастерке возле плеча темнела длинная полоса свежей грязи.

— Сколько? — сразу спросил отец.

— Пятерых видел. Может, больше. За дорогой еще кто-то был. Теперь пойдут за нами. Одного мы положили, так просто не отстанут. Я их два раза прижал, вроде залегли, но ненадолго.

Отец посмотрел туда, откуда они пришли:

— След собьем?

Артем перевел взгляд на ручей и кивнул:

— Если повезет. По воде еще метров триста, потом выйдем на камни и свернем. Только задерживаться нельзя. Если у них есть кто-то, кто знает местность, быстро сообразят, что к чему.

— Тогда пошли.

Еще почти полчаса они двигались то по воде, то по заросшему дну оврага, пока ручей наконец не свернул в сторону. Артем первым выбрался наверх, долго осматривался и только потом махнул остальным. Дальше пошли через старый ельник, где под ногами почти не было травы, только сухая хвоя да выпиравшие из земли корни, а затем снова повернули на юг.

Шли быстро, почти без остановок. За эти дни Вася успел привыкнуть к долгим переходам. Он сильно похудел, одежда теперь сидела свободнее, зато ноги заметно окрепли, и иногда ему даже казалось, что икры стали такими же твердыми, как у взрослых мужчин. Но этот переход потом почти стерся из памяти. Остались только бесконечный бег, жгучая боль в ногах, тяжелое дыхание, разрывавшее грудь, да ощущение, что сил больше нет совсем. Под конец отец с Колей уже буквально тащили его под руки, не давая отстать.

На спокойный шаг Артем разрешил перейти только часа через полтора, а еще минут через двадцать отец сжалился и объявил пятиминутный привал.

Все почти одновременно опустились прямо на песчаный берег ручья. Отец зачерпнул пригоршнями холодной воды, быстро умылся сам, потом так же молча принялся поливать Васе лицо и шею. Вода показалась ледяной, но даже она почти не помогала. Мысли путались, перед глазами все еще качались деревья, а в голове почему-то упрямо крутилась одна-единственная глупая мысль — как было бы хорошо сейчас снять мокрые носки и надеть сухие.

Коля подсел рядом.

— Ну что, Великий Змей, как дыхалка?

— Да иди ты... Нормально всё.

Коля усмехнулся, но почти сразу снова стал серьезным. Наклонившись к самому Васиному уху, чтобы остальные не услышали, тихо спросил:

— Дышать больно?

— Нет, — ответил Вася, отстраняясь.

Вася уже открыл рот, собираясь ответить брату что-нибудь особенно язвительное, чтобы тот наконец отвязался со своими расспросами, но слова так и застряли где-то в горле. Далеко впереди, почти на самой границе слышимости, лениво и как будто совсем безобидно залаяла собака. Никто сначала не придал этому особого значения, однако через несколько секунд лай повторился, потом еще раз, уже длиннее и настойчивее, словно животное не просто лаяло на прохожего или случайного зверя, а упорно не выпускало кого-то из виду.

Разговор сам собой оборвался. Люди один за другим подняли головы, вслушиваясь в лесную тишину, которая после утомительного перехода казалась почти оглушительной, и только теперь Вася заметил, что не слышно ни птиц, ни стрекота кузнечиков, будто вместе с этим далеким лаем замерло всё вокруг.

Собаки были еще одной загадкой войны, на которую Вася не сразу обратил внимание. До войны, да и в первые дни после ее начала, стоило только подойти к хутору или деревне, как отовсюду поднимался собачий лай. Казалось, сначала тебя замечали именно они, а уже потом люди. Но вскоре собаки будто исчезли. Лес и деревни встречали их непривычной тишиной, словно кто-то разом выключил все дворовые голоса. Только в последние несколько дней лай снова начал возвращаться, и однажды Вася спросил отца, почему так.

Ответил ему не отец, а Артем. По его словам, передовые немецкие части первым делом требовали держать собак на привязи, а самых злых нередко просто пристреливали, чтобы не бросались на солдат и не поднимали лишнего шума. Теперь же все изменилось. Передовая ушла дальше на восток, началась обычная оккупационная жизнь, и собаки снова стали свободно бегать по деревням. Только теперь они уже работали на новую власть. Если раньше лаем встречали немецких солдат, то теперь точно так же выдавали каждого красноармейца или любого чужака, появившегося возле деревни. А значит, всякий такой лай мог очень быстро привести тех, кого сейчас меньше всего хотелось увидеть.

Тем времен, отец негромко, скорее пытаясь убедить самого себя, чем остальных, произнес:

— Деревня, наверное, рядом...

Еще несколько секунд стояла тишина, затем собака залаяла снова, несколько раз подряд, и почти сразу вслед за этим донесся далекий человеческий крик.

Артем резко поднялся.

— За нами. Уходим.

И снова пошли быстрым шагом, почти на пределе сил, стараясь выбирать места, где земля была тверже и следы оставались хуже. Артем несколько раз менял направление, уводил группу в заросли папоротника, потом вывел на длинную каменистую гряду, по которой они прошли почти километр. Лай то совсем затихал, и тогда начинало казаться, что опасность осталась далеко позади, то возникал снова, будто медленно, но неотвратимо приближаясь.

— Откуда у них собаки? — не выдержал Вася, когда они остановились передохнуть на краю небольшой поляны.

— Черт его знает. Оттуда же, откуда и всё остальное, — раздраженно бросил Артем, потом уже спокойнее добавил: — Может, местный Шарик, а может, с собой привезли.

Отец поднял голову, посмотрел на темнеющее небо.

— Скоро совсем стемнеет. Быстро идти уже не сможем. Да и люди на ногах еле держатся.

Артем молча вытер рукавом пот со лба.

— Что предлагаете, Михаил Иванович?

Отец некоторое время прислушивался к лесу, потом негромко сказал:

— Как бы мне этого ни хотелось, но если это действительно они идут за нами, то придется их задержать.

Артем кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Найдем место поудобнее. Мы со Степаном и Петро останемся. Остальных поведете дальше. Наша задача — заставить их залечь и выиграть вам время. Если получится кого-нибудь снять — хорошо. Не получится — тоже не беда. Главное, чтобы они минут двадцать не смогли поднять головы.

Отец посмотрел на него.

— Через полчаса догоняйте.

— Догоним.

Отец несколько секунд молчал, задумчиво пожевывая губу, словно никак не решался произнести то, что и без того понимали оба, но потом все-таки сказал:

— Полчаса, Артем. Полчаса. Не догоните — я никого ждать не буду.

Подходящее место нашли довольно быстро. За небольшим оврагом начинался редкий сосняк, пройти который незаметно было почти невозможно, а дальше лес снова становился густым. Артем осмотрел местность, оставил Степана левее, Петро отправил вправо, а сам устроился за поваленным стволом, откуда хорошо просматривался весь подход.

Остальные, поторапливаемые отцом, двинулись дальше. Вася еще несколько раз оглянулся назад, пока фигуры троих мужчин окончательно не растворились между деревьями. Почему-то больше всего ему запомнился Степан. Он сидел, прислонившись спиной к сосне, положив карабин на колени, и сейчас совсем не походил на того балагура, который еще вчера спорил из-за щепотки соли и рассказывал про злющих Лен.

— Не отставать, — торопил отец.

— Они же догонят? — спросил Вася уже на ходу.

— Догонят.

— А если немцев много?

Отец посмотрел на сына и ответил не сразу.

— Вася, сейчас самое полезное, что мы можем для них сделать, — уйти как можно дальше. Чем дальше уйдем мы, тем меньше времени им придется там сидеть. Может, нам просто почудилось, и никого они не встретят.

Минут двадцать шли почти бегом, хотя никто уже не говорил, что надо торопиться, да и отец больше не подгонял. Он просто двигался вперед, время от времени сверяясь с компасом и выбирая дорогу между деревьями, а остальные молча старались не отставать, потому что где-то позади остались Артем, Степан и Петро, и каждый лишний шаг означал, что им придется меньше времени сидеть в темном лесу, ожидая немцев. Вася давно перестал оглядываться, но всё равно будто чувствовал спиной то место, где трое мужчин растворились среди сосен, и прислушивался, ожидая услышать стрельбу, однако вокруг стояла такая тишина, словно никакой погони не было вовсе. Только под ногами шуршала прошлогодняя листва, ветки задевали одежду, а где-то высоко над головой тяжело шумели кроны, хотя внизу ветер почти не ощущался.

Темнота сгущалась быстро. Сначала лес просто потускнел, потом между деревьями исчезли последние краски, а вскоре вокруг остались только темные силуэты стволов да светлая полоска неба над вершинами сосен. Вася уже несколько раз спотыкался о корни, один раз больно ударился коленом о скрытый в траве пень, но почти не обратил на это внимания. Все силы уходили только на то, чтобы переставлять ноги и не отстать от остальных.

Лес неожиданно оборвался. Деревья расступились, и впереди показалась дорога, едва различимая в быстро густевших сумерках. Отец уже сделал несколько шагов вперед, собираясь вывести группу к обочине, как ночную темноту вдруг прорезал яркий белый свет. Почти одновременно вспыхнули обе фары стоявшего на дороге грузовика, ослепив людей, не успевших даже понять, что произошло, а мгновением позже позади него загорелся единственный фонарь мотоцикла, до этого совершенно незаметного в темноте.

Вася успел увидеть только несколько темных фигур, на секунду возникших между фарами и разбежавшихся в стороны, а потом ударил карабин. Следом второй, третий, почти слитно, и над головой с сухим треском посыпались листья и мелкие обломки веток. Отец отшвырнул Васю в ближайшие кусты, сам метнулся в противоположную сторону и уже на ходу дал длинную очередь, после которой со стороны дороги раздался крик, короткий и высокий, словно кого-то ударили не пулей, а раскаленным железом.

— В фары! Стреляйте в фары! — закричал отец.

Коля и Мусин, успевшие разбежаться по разные стороны дороги, почти одновременно открыли огонь. Один выстрел ушел выше, второй высек искры из металла, а после третьего левая фара лопнула, разлетевшись брызгами белого света, и половина дороги сразу провалилась во тьму. Вторая еще несколько секунд продолжала метаться между деревьями, выхватывая то один ствол, то другой, потом Коля снова выстрелил, свет дернулся, мигнул и исчез. Остался только желтоватый фонарь мотоцикла, стоявшего немного дальше, но и он освещал лишь небольшой клочок дороги, за которым темнота казалась еще гуще.

Вася лежал в кустах, прижавшись щекой к влажной земле, и не решался поднять голову. Над ним свистели пули, с деревьев сыпались листья, где-то совсем рядом строчил автомат отца, а с дороги отвечали одиночные выстрелы. Немцы кричали, перекликались между собой, кто-то стонал, потом снова раздался автоматный треск, и один из криков внезапно оборвался. С той стороны, где перед этим исчез Мусин, дважды выстрелил карабин, между выстрелами прошло несколько долгих секунд, после чего лес вдруг замолчал.

Тишина наступила настолько неожиданно, что Вася еще некоторое время продолжал слышать стрельбу у себя в голове. Перед глазами плавали белые пятна от фар, в ушах стоял звон, и только запах порохового дыма, смешавшийся с сыростью земли и горьким запахом раздавленных листьев, напоминал, что всё это произошло на самом деле.

— Коля, Мусин, прикройте, — негромко сказал отец.

Ответа Вася не услышал. Осторожно приподняв голову над кустами, он попытался понять, что происходит вокруг.

Отец выждал еще несколько секунд, потом короткой перебежкой добрался до ближайшего дерева у самой дороги и замер, вслушиваясь в темноту. Автомат он держал поднятым к плечу, не сводя взгляда с освещенного клочка земли. Лежавший на боку мотоцикл всё еще светил единственным фонарем вдоль канавы, и в этом дрожащем желтоватом свете постепенно проступали неподвижные силуэты. Один немец лежал возле переднего колеса грузовика, другой ничком распластался на самой дороге, еще кто-то темнел чуть дальше, почти сливаясь с кустами, и невозможно было понять, убит он или только притаился, ожидая, когда кто-нибудь подойдет ближе.

Отец еще раз оглянулся на лес, словно ожидая услышать голос Коли или Мусина, потом глубоко вдохнул и снова двинулся вперед. Сначала он подошел к первому, ногой оттолкнул лежавший рядом карабин и наклонился. Немец шевельнулся, и почти сразу прозвучал выстрел. Отец перешел к следующему. Тот лежал лицом вниз и, казалось, был мертв, но, когда отец приблизился, вдруг попытался подняться, опираясь на локоть. Автомат снова коротко ударил, тело дернулось и замерло.

Из темноты появился Коля. Он шел пригнувшись, держа карабин обеими руками, и всё время смотрел в сторону кустов, возле которых лежали еще двое немцев.

— Пап, справа...

Выстрел донесся откуда-то из темноты, почти в упор. Колю развернуло, словно кто-то с силой дернул его за плечо, и он тяжело упал на дорогу.

— Коля!

Отец вскинул автомат и длинной очередью полоснул по кустам. Ветки затрещали, листья брызнули в стороны, из темноты вывалился немец, сделал несколько неловких шагов и рухнул поперек канавы. Автомат отца щелкнул и замолчал. Он несколько раз нажал на спуск, будто не сразу понял, что патроны кончились, потом отбросил оружие, выхватил из-за пояса пистолет дяди Кирилла и снова начал стрелять в лежавшего немца, хотя тот уже не двигался.

Первый выстрел ударил в землю возле головы, второй пришелся в спину, третий заставил тело еще раз вздрогнуть. Отец поднял пистолет для следующего выстрела, но вдруг остановился, словно только сейчас увидел, что стреляет уже в мертвого человека, и несколько мгновений стоял над ним, тяжело дыша. Потом резко повернулся и бросился к Коле.

— Вася, не выходи! Сиди там! Мусин, прикрой!

Вася замер, хотя уже поднялся на колени и собирался ползти к брату. Отец опустился рядом с Колей, перевернул его на спину, что-то быстро спросил, разорвал на плече рубашку, но Вася почти не слышал слов, потому что искал глазами Мусина.

Сначала ему показалось, что тот просто укрылся за деревом и продолжает следить за дорогой, потом желтый свет мотоциклетного фонаря чуть качнулся, скользнул дальше и выхватил его из темноты.

Мусин сидел, привалившись спиной к толстому стволу, неловко вытянув одну ногу и подогнув под себя другую. Карабин лежал рядом, пальцы правой руки еще сжимали ремень, словно он боялся выпустить оружие, а на губах темнела кровь. По гимнастерке медленно расползалось большое черное пятно, похожее в этом неверном свете на огромный цветок, который продолжал раскрываться у него на груди.

Но Мусин был еще жив. Он смотрел прямо на Васю и, словно убедившись, что мальчик смотрит именно на него, медленно протянул вперед руку.

— Помоги… Меня, кажется, задело…

Глава 21

Мусин издал какой-то странный хлюпающий звук, словно попытался что-то сказать, но вместо слов из груди вырвался лишь тяжелый сиплый выдох. Васю будто расколдовали. Он сразу бросился к нему, осторожно подхватил под руку и попытался помочь подняться, но Мусин едва заметно вскрикнул и тут же снова осел к дереву, крепко стиснув зубы. Только теперь Вася почувствовал, как под ладонью быстро намокает гимнастерка. Он машинально посмотрел на свои пальцы и увидел, что они стали темными от крови.

Рядом уже опустился на колени отец.

— Не трогай его.

Вася молча отступил в сторону. Отец быстро расстегнул гимнастерку Мусина, рванул в стороны рубаху, пытаясь добраться до раны, но пропитавшаяся кровью ткань прилипла к телу и мешала понять, откуда именно идет кровь. Тогда он достал нож, разрезал одежду и, едва увидев темневшую под ребрами рваную дыру, сразу прижал к ней сложенный в несколько раз кусок ткани.

Мусин дернулся и стиснул зубы.

— Терпи. Кровь надо остановить.

Мусин понимающе кивнул и даже попытался улыбнуться, но вместо улыбки на лице появилась болезненная гримаса, а из груди снова вырвался странный хлюпающий выдох. Отец на мгновение поднял глаза на его окровавленные губы, потом сильнее прижал сложенную ткань к ране.

— Дыши спокойно.

— Да я... спокойно... Просто... воздуха... что-то...

Мусин тихо закашлялся. Кашель получился негромким, но на губах снова выступила кровь. Отец, продолжая одной рукой прижимать ткань, другой вытащил из-под гимнастерки край рубахи, ножом отрезал длинную полосу и несколько раз туго обернул ее вокруг груди Мусина, стараясь закрепить повязку так, чтобы она не сползла. Только убедившись, что ткань держится, он осторожно запахнул сверху гимнастерку и повернулся к Васе.

— Иди помоги Коле. Тащи его сюда.

Вася вздрогнул. Только теперь он снова вспомнил о брате, упавшем после выстрела, и, сорвавшись с места, в несколько шагов оказался на дороге, испуганно всматриваясь в темноту.

— Здесь я... — донеслось справа.

Коля сидел, прислонившись спиной к переднему колесу грузовика. Правое плечо уже было туго перевязано, поверх бинта темнело небольшое кровавое пятно, а поврежденная рука неподвижно лежала на коленях. Видимо, отец успел осмотреть и перевязать его еще до того, как заметил Мусина. Лицо Коли стало бледным, на лбу выступил пот, но, увидев подбежавшего Васю, он всё равно попытался усмехнуться.

— Ну что, Чингачгук... Давай руку..

Вася осторожно подхватил Колю под здоровую руку. Тот тяжело поднялся, поморщился так, что на мгновение даже закрыл глаза, но устоял на ногах.

— Нормально... — сквозь зубы проговорил он. — Пошли.

До Мусина было всего несколько шагов, но они показались Васе неожиданно длинными. Коля почти не опирался на него, старался идти сам, однако после каждого шага становился заметно бледнее, и Вася все крепче придерживал его за пояс, боясь, что брат сейчас снова потеряет сознание.

Отец к этому времени уже успел перевязать Мусина. Поверх разрезанной гимнастерки грудь туго стягивала широкая повязка, а сам он сидел, привалившись к дереву и тяжело дыша, прикрыв глаза.

Заметив встревоженный Васин взгляд, отец сам заговорил первым.

— У Коли все не так страшно. Пуля плечо насквозь прошла, кость, похоже, не задела. Крови много потерял, но это не самое страшное.

Вася перевел взгляд на Мусина, отец тоже посмотрел на него, задержался на несколько секунд и уже спокойнее добавил:

— И ему поможем. До врача довезем.

Мусин открыл глаза и, словно только сейчас вспомнив о чем-то важном, тихо проговорил:

— Вы... все Мусин да Мусин...

Он ненадолго замолчал, переводя дыхание.

— Димой... меня зовут... Димой...

Из леса вдруг донесся торопливый топот. Все разом вскинули оружие, и только когда между деревьями послышался знакомый голос, напряжение немного отпустило.

— Свои!

Через несколько секунд на поляну один за другим вышли Артем, Степан и Петро. Все трое тяжело дышали, гимнастерки потемнели от пота, сапоги и брюки были по колено перепачканы землей, но главное — все были целы. Артем даже не стал ничего спрашивать. Окинув взглядом разбросанные возле дороги немецкие тела, грузовик, сидевшего возле дерева Мусина и Колю с перевязанным плечом, он сразу понял, что произошло.

— Насколько все плохо?

— Коля в плечо. Навылет. А вот Мусину... Диме досталось серьезнее.

Артем молча подошел к Мусину, присел рядом, осторожно коснулся ладонью его груди, посмотрел на кровь, запекшуюся на губах, потом перевел взгляд на отца.

— Сам идти сможешь?

— А чего ж не смогу... — слабо усмехнулся Мусин и, упершись ладонью в землю, попытался подняться.

Он действительно почти выпрямился, но уже через мгновение ноги его дрогнули, лицо болезненно исказилось, и он медленно опустился обратно, тяжело привалившись спиной к сосне.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Где-то далеко за лесом снова залаяла собака, почти сразу ей ответила другая. Артем первым нарушил молчание:

— Мы их как смогли задержали. Может, двоих-троих и положили, не знаю. Потом вашу стрельбу услышали и сразу сюда. Думал уже, как бы не опоздать.

— Ага, то-то ты нас так гнал, что я думал, легкие по дороге выплюну, — проворчал Степан, устало опускаясь прямо на землю. — Все переживал, Михаил Иванович, как бы без нас не управились. Да и мы с Петро, если честно, тоже за вас струхнули.

— Спасибо вам, братцы, — от всего сердца сказал отец

Он замолчал, посмотрел сначала на Колю, потом на Мусина и тяжело покачал головой.

— Только теперь надо думать, что с Колей и... Димой делать. Пешком мы их не донесем.

— Донесем, — упрямо сказал Вася. — По очереди.

Отец устало посмотрел на сына.

— Нести можно. Только далеко мы так не уйдем. Коля еще, может, и выдержит, а Дима — нет. Им обоим врач нужен. Сегодня.

Ответить было нечего, Вася растерянно переводил взгляд с Коли на Мусина, потом вдруг посмотрел на стоявший совсем рядом немецкий грузовик. Огромная машина, еще несколько минут назад казавшаяся частью засады, теперь выглядела совсем иначе, словно все это время молча ждала именно их.

— Так вот же... — тихо сказал он.

Все одновременно повернули головы к грузовику.

Несколько секунд никто не понимал, о чем говорит Вася. Потом отец проследил за его взглядом, повернул голову к дороге, и почти одновременно с ним на грузовик посмотрели остальные.

Артем первым сорвался с места. Он быстро обошел машину кругом, заглянул под кузов, распахнул дверцу кабины, поднял капот и, приложив ладонь к двигателю, негромко сказал:

— Вроде цел. Чего это они тут делали?

Степан тем временем присел возле переднего колеса и сразу присвистнул.

— Во оно что...

Возле правого колеса все еще стоял тяжелый домкрат, рядом валялись пробитая покрышка, баллонный ключ и несколько грязных тряпок, а чуть поодаль были брошены две плащ-палатки. Одна из них заметно примялась, будто кто-то совсем недавно сидел на ней или даже прилег передохнуть.

— Колесо меняли, — сказал Степан, поднимая с земли домкрат. — Уже успели заменить.

Артем кивнул.

— Потом решили дух перевести. А что солдатикам, в часть торопиться-то?

— А тут мы не вовремя заявились, — задумчиво проговорил отец. — Услышали нас еще в лесу. Может, шаги, может, разговор. Вот и решили затаиться.

Артем откинул задний борт и одним движением забрался в кузов. Вдоль бортов ровными рядами стояли деревянные ящики, поверх которых были уложены мешки и аккуратно свернутые плащ-палатки. Петро поддел ножом крышку ближайшего ящика. Под ней плотными рядами лежали жестяные банки немецкой тушенки. Во втором оказались сухари, в третьем — перевязочные пакеты, бинты и несколько пузырьков с лекарствами.

— Снабжение, — негромко сказал отец, осматривая груз. — Теперь понятно, почему, несмотря на такую засаду, стреляли они не ахти. Эти больше ящики возят, чем из карабинов палят.

— Ну, братцы, теперь хоть с голоду не помрем, — довольно хмыкнул Петро и тут же принялся перекладывать несколько банок тушенки и перевязочные пакеты в свой вещмешок.

Вася невольно вспомнил, как еще вчера Степан готов был душу продать за лишнюю щепотку соли. Теперь перед ними стояли целые ящики еды, но никто даже не подумал открыть хоть одну банку. Есть было некогда.

Степан тем временем еще раз внимательно оглядел грузовик, легко забрался в кабину и привычным движением положил руки на рулевое колесо. Со стороны казалось, будто не прошло этих страшных дней, будто он по-прежнему везет по белорусским дорогам дядю Кирилла, а впереди его ждет очередной штаб дивизии, а не немецкий пост и оккупированная врагом страна.

Он быстро пробежался взглядом по приборам, несколько раз выжал сцепление, проверил рычаг коробки передач, прислушался к чему-то одному ему понятному и только после этого уверенно посмотрел на отца.

— Поедет.

— Уверен?

Степан даже немного обиделся.

— Михаил Иванович, я эту машину уже насквозь вижу. Если фрицы перед смертью ничего в ней не успели испортить — доедет. Вот только фары вы зря побили. Как мы в такой темноте ехать будем, ума не приложу.

Отец посмотрел в сторону мотоцикла.

— У него фара цела. Артем пойдет впереди, будет дорогу показывать. Главное, чтобы оба двигателя не подвели.

Артем уже возился возле мотоцикла. После падения тот лежал на боку, руль немного вывернуло, одна ручка погнулась, но в остальном машина выглядела почти целой.

— Сейчас узнаем, — уверенно сказал он, взялся за руль и одним сильным движением поставил мотоцикл на колеса. Затем несколько раз качнул ногой кикстартер и на мгновение замер, прислушиваясь.

Со второго удара двигатель неожиданно ожил, сначала недовольно кашлянул, выпустив облачко сизого дыма, потом заработал ровно и уверенно. В ночной тишине этот звук показался Васе непривычно громким. Все невольно обернулись к лесу, ожидая, что немцы сейчас же ответят выстрелами или криками.

Но лес по-прежнему молчал, Артем от греха заглушил двигатель, удовлетворенно кивнул и посмотрел на отца.

— Живой.

Отец еще раз окинул взглядом поляну, темневший за деревьями лес и коротко сказал:

— Тогда загружаемся. Времени у нас больше нет.

Степан еще раз пробежался взглядом по приборам, повернул ключ и нажал стартер. Несколько секунд двигатель только нехотя проворачивался, словно и сам не понимал, зачем его подняли среди ночи, потом вдруг тяжело вздрогнул, выпустил из выхлопной трубы густое сизое облако дыма и неожиданно ровно, басовито заработал.

Степан облегченно улыбнулся.

— Ну, товарищи, карета подана, лошади запряжены.

Этой короткой улыбки Васе почему-то хватило больше любых слов. Еще несколько минут назад ему казалось, что все они навсегда останутся возле этой дороги, рядом с убитыми немцами, а теперь под ними уже урчала настоящая машина, способная за одну ночь увезти их дальше, чем они сумели пройти за последние несколько дней.

Пока двигатель прогревался, остальные торопливо заканчивали приготовления. Артем с Петро стащили последние тела в глубокий придорожный кювет, сверху наскоро набросали плащ-палатки, сухие ветки и высокую траву. Спрятать убитых так, чтобы их совсем никто не нашел, было невозможно, но с дороги теперь человеческие силуэты уже не бросались в глаза, а большего от них сейчас и не требовалось.

Отец тем временем просматривал документы, найденные у немецкого водителя и унтер-офицера. Несколько листов он, почти не читая, сунул себе за пазуху, остальные вернул обратно в планшет.

— Пригодятся? — спросил Артем.

— Не знаю, — честно ответил отец. — Но если пригодятся, потом уже поздно будет жалеть, что не взяли.

В кузове пришлось быстро освобождать место для раненых. Несколько ящиков осторожно сдвинули к самому переднему борту, между ними уложили свернутые плащ-палатки, сверху бросили найденные одеяла и шинели. Получилось широкое, хоть и жесткое ложе.

Мусина переносили втроем. Он несколько раз открывал глаза, пытался приподняться и помочь, но руки почти не слушались.

— Сам... я сам...

— Лежи уж, герой, — негромко сказал Петро.

Мусин хотел что-то возразить, но вместо слов снова закашлялся. На этот раз кровь не просто выступила на губах, а несколькими темными каплями упала на брезент, и Вася, увидев это, поспешно отвернулся.

Следом помогли подняться Коле. Тот держался куда увереннее, даже пытался идти сам, но, забираясь в кузов, все-таки болезненно поморщился.

Наступила очередь и Васи, но тут отец остановился и еще раз посмотрел на лежавших в кювете немцев.

— Стойте. Если поедем так, до первого поста не дотянем.

Артем сразу понял, что он имеет в виду.

— Переодеться?

— Хотя бы тем, кого с дороги видно будет.

Времени на долгие сборы не оставалось. Артем со Степаном выбрали на убитых самые целые кители, стащили их, морщась от въевшегося запаха пота, крови и пороховой гари, и наскоро надели поверх своих гимнастерок. Одному китель оказался тесноват в плечах, на другом висел почти мешком, но в темноте, да еще с расстояния, это уже не имело большого значения. Потом они затянули немецкие ремни, надели пилотки и отошли на несколько шагов, осматривая друг друга.

Отец тоже хотел взять себе китель унтер-офицера, но, развернув его, сразу покачал головой. Вся левая сторона была пропитана кровью, ткань потемнела и слиплась, так что даже ночью это могло броситься в глаза. Он снял с мертвого только пилотку, стряхнул с нее землю и, несколько секунд глядя на металлического орла над кокардой, нехотя надел ее на голову.

Отец повернулся к Артему и Степану.

— Свою форму не бросайте. Когда к нашим выходить будем, немецкое с себя снимете заранее, а то свои разбираться не станут, увидят форму и стрелять начнут раньше, чем успеем рот открыть.

Вася забрался последним и только теперь смог спокойно осмотреться. Внутри пахло свежими досками, мешковиной, машинным маслом, хлебом и чем-то еще незнакомым, по-немецки хозяйственным. Между ящиками почти не осталось свободного места. Петро поправил под головой Мусина свернутую шинель и уселся рядом, готовый в любую минуту поддержать его, если грузовик сильно тряхнет. Коля устроился у самого борта, привалившись здоровым плечом к деревянному ящику, здоровой рукой придержал раненую за предплечье, закрыл глаза и, казалось, сразу задремал.

Отец поднялся на подножку, еще раз внимательно оглядел темную поляну, будто хотел убедиться, что они действительно ничего не забыли, потом захлопнул задний борт. В кузове сразу стало почти темно.

Где-то впереди негромко затарахтел мотоцикл. Сквозь небольшую прореху в тенте пробился желтоватый свет единственной уцелевшей фары, качнулся по деревянным стенкам кузова и замер. Грузовик тяжело дернулся и медленно, словно нехотя, покатился вперед.

Первые минуты ехали совсем медленно. Степан будто заново знакомился с чужой машиной, осторожно переключал передачи, объезжал самые глубокие выбоины и старался не отпускать далеко мотоцикл Артема, шедший впереди метрах в двадцати. Его одинокая фара теперь была для них дороже любых карт и компасов. Она освещала дорогу, предупреждала об опасности и словно тянула за собой грузовик сквозь оккупированную немцами ночь.

Через небольшую прореху в тенте Вася видел лишь узкую полоску дороги и темный силуэт Артема, покачивавшийся впереди в свете единственной фары. По обе стороны медленно проплывали черные стены леса, иногда между соснами неожиданно вспыхивали белые березовые стволы, а потом дорога выходила на открытое место, и далеко впереди, над полями, уже начинало понемногу светлеть небо.

После долгих дней пешего пути даже жесткий деревянный пол кузова показался Васе удивительно удобным. Грузовик мягко покачивался на рессорах, колеса негромко шуршали по укатанной земле, и Васе вдруг показалось, что все случившееся несколько минут назад осталось где-то очень далеко. Будто и не было перестрелки, убитых немцев, крови на руках и отчаянного крика отца.

Но стоило ему перевести взгляд на Мусина, как это ощущение исчезло. Тот тяжело дышал, часто и неглубоко, временами начинал что-то бормотать, потом снова замолкал. Петро то и дело прикладывал ладонь к его лбу, поправлял ворот гимнастерки, осторожно вытирал кровь с губ, но с каждой минутой становилось все заметнее, что дышать Мусину становится тяжелее.

Коля тоже молчал. Лицо его сделалось почти белым, на висках выступил пот, а левой рукой он продолжал придерживать раненую правую за предплечье, стараясь не тревожить плечо.

— Пить... — тихо попросил он.

Вася быстро нашел среди ящиков немецкую флягу, вопросительно посмотрел на отца через маленькое окошко в кабине и, получив в ответ короткий кивок, протянул ее Коле.

Тот сделал всего один глоток и сразу вернул флягу.

— Хватит...

Грузовик их продолжал идти вперед, иногда навстречу попадались другие машины. Тогда Степан заранее сбрасывал скорость, прижимался правее, а Артем, даже не оглядываясь, продолжал уверенно вести мотоцикл. Встречные грузовики проходили мимо, лишь на мгновение ослепляя кузов своими фарами, и снова исчезали в темноте.

Каждый раз Вася непроизвольно задерживал дыхание, но никто не останавливался, никто даже не смотрел в их сторону.

Лишь однажды навстречу попалась длинная колонна грузовиков. Тогда Степан совсем сбавил скорость, Артем поднял руку, приветствуя встречных, и колонна неторопливо прогрохотала мимо, растворившись в ночи.

Вася только сейчас понял, насколько огромной стала немецкая армия вокруг них. Пока они шли лесом, казалось, что немцы появляются лишь иногда, отдельными группами. Теперь же, оказавшись на дороге, он видел совсем другую войну. Машины ехали одна за другой, где-то далеко впереди мерцали новые фары, позади тоже временами вспыхивал свет, и складывалось ощущение, будто вся эта бесконечная дорога принадлежит только немцам, а они одни каким-то чудом оказались внутри огромного чужого механизма, который продолжал работать, даже не замечая их существования.

До рассвета оставалось совсем немного, когда Артем вдруг поднял левую руку и Степан тут же сбросил скорость. Впереди, шагах в двухстах, поперек дороги белела длинная жердь. Рядом темнела небольшая будка, возле которой лениво прохаживался часовой. Еще двое немцев сидели прямо на земле, прислонившись к бревнам, а четвертый, судя по всему, спал, натянув пилотку на глаза.

— Пост... — едва слышно сказал отец, одновременно снимая автомат с предохранителя.

В кузове сразу стало так тихо, что Вася вдруг отчетливо услышал собственное дыхание и легкое поскрипывание ящиков при каждом толчке машины. Никто не шевелился, даже Мусин будто на время перестал стонать, а Коля открыл глаза и теперь смотрел в сторону кабины, словно мог сквозь деревянную стенку увидеть, что происходит впереди.

Артем, однако, не только не остановился, но, наоборот, прибавил газу и уверенно повел мотоцикл прямо к шлагбауму. Подъехав почти вплотную, он коротко и требовательно просигналил, а затем что-то резко крикнул по-немецки, сердито махнув рукой вперед, будто был старшим по званию и теперь отчитывал сонных часовых за то, что они посмели задержать его посреди дороги.

Немец возле будки недовольно поднял голову, несколько мгновений смотрел на Артема, потом лениво обернулся к товарищам. Один из сидевших у обочины нехотя поднялся, зевая, подошел к жерди и отвел ее в сторону, даже не пытаясь рассмотреть мотоциклиста внимательнее.

Артем прошел первым, почти не сбавляя скорости, и следом за ним, негромко урча мотором, к посту приблизился грузовик. Вася прильнул к прорехе в тенте и, стараясь даже не дышать, смотрел на немцев, оказавшихся теперь всего в нескольких шагах. Он отчетливо видел их сонные лица, тусклый металл касок, широкие ремни, винтовки, прислоненные к стене будки, и грязные сапоги человека, который все еще держал поднятый шлагбаум.

Один из солдат проводил грузовик ленивым взглядом, словно на мгновение задумался, не стоит ли его остановить, потом почесал подбородок и снова опустился на землю. Машина проехала дальше, жердь за ней медленно вернулась на место, а пост еще некоторое время оставался виден через прореху, пока дорога наконец не свернула и будка вместе с немцами не скрылась за деревьями.

Только тогда отец глубоко выдохнул и опустил автомат. За рулем негромко фыркнул Степан.

— Наглости у младшего лейтенанта Зубова, конечно, цены нет. Я сам на секунду поверил, что он тут главный, — сказал он и тихо засмеялся. Смех вышел какой-то нервный, сдавленный, будто вместе с ним из человека наконец выходило напряжение последних минут.

Впереди, будто услышав эти слова сквозь шум двигателя, Артем коротко поднял руку, не оборачиваясь, а грузовик продолжал неторопливо катиться на восток, туда, где над полями уже разгорался новый день.

Глава 22

После того как они благополучно миновали немецкий пост, прошло еще часа четыре. Первые два из них Вася почти проспал. Организм, несколько дней подряд живший на пределе сил, будто воспользовался редкой возможностью отдохнуть. Он просыпался лишь ненадолго, когда грузовик особенно сильно подбрасывало на очередной выбоине, снова проваливался в тяжелую дрему и окончательно открыл глаза только после того, как машина с таким грохотом влетела в глубокую яму, что где-то впереди громко и совершенно не по-военному выругался Степан.

Вася приподнялся, потер ушибленный затылок и привычно посмотрел через небольшую прореху в тенте. За то время, что он спал, ночь успела отступить. Небо над полями заметно посветлело, из сероватой дымки начали проступать деревья, изгороди и крыши редких хуторов, а вскоре стало хорошо видно и саму дорогу, покрытую толстым слоем пыли, разбитую тяжелыми колесами и местами испещренную такими глубокими колеями, что Степану то и дело приходилось сбрасывать скорость.

Видимо рассудив, что рассвело уже достаточно и Степан теперь сможет уверенно вести машину без света мотоциклетной фары, Артем на первой же развилке свернул с большой дороги на проселок. Дорога почти все время шла через густой лес, и, пока Вася наблюдал за ним через прореху в тенте, Артем еще несколько раз менял направление, явно выбирая такие пути, где вероятность встретить попутные или встречные машины была как можно меньше.

На очередное ворчание Степана отец все-таки не выдержал и решил объяснить, почему Артем уже который раз уводит их с большой дороги.

— А ты как хотел? Наш «Буцефал» весь в отметинах от пуль, обе фары разбиты. Немцы, знаешь ли, на таких машинах долго не ездят. Да и тебя, Степан, никакой китель не спасет. Черты лица у тебя такие, что сразу видно — Степан. На Штефана ты не похож ни в пилотке, ни без пилотки. Вот Артем и старается поменьше немцам на глаза попадаться.

После этих слов спать Васе расхотелось. Еще совсем недавно рассвет казался ему спасением и возможностью быстрее сокращать расстояние до своих, но теперь он вдруг ясно понял, почему Артем так упорно сворачивает на проселочные дороги. Ночью их грузовик почти ничем не отличался от десятков таких же немецких машин, а кители на Артеме и Степане, фуражка отца и темный брезентовый тент надежно скрывали все остальное. Теперь же утренний свет безжалостно разрушал эту защиту, делая заметными и вмятины на бортах, и темные отверстия от пуль, и разбитые фары, от которых остались лишь искореженные металлические ободья с торчащими осколками стекла.

Поначалу встречных машин было немного. Из тумана возникали одиночные грузовики, иногда мотоцикл с коляской или легковой автомобиль, в котором сидели офицеры. Они проносились мимо, обдавая кузов пылью и запахом бензина, и Вася каждый раз невольно задерживал дыхание, пока шум мотора не стихал позади. Потом дорога окончательно проснулась. Машины стали попадаться чаще, некоторые шли небольшими колоннами, и почти в каждой кабине рядом с водителем сидел вооруженный солдат, внимательно рассматривавший все встречное движение.

В какой-то момент Вася заметил, как очередной немец за рулем удивленно повернул голову им вслед. Следующий водитель, проезжая мимо, указал рукой на разбитые фары и что-то сказал сидевшему рядом товарищу. Тот тоже обернулся. Отец тоже заметил эти взгляды. Несколько раз посмотрел назад, потом перевел взгляд на Артема. Теперь, когда окончательно рассвело, Вася впервые смог как следует рассмотреть ехавшего впереди Зубова. Немецкий китель был ему тесен в плечах, рукава заканчивались чуть выше запястий, а советские сапоги слишком заметно отличались от обуви проезжавших мимо солдат. Издали этого можно было и не разглядеть, но стоило кому-нибудь остановить мотоцикл и присмотреться внимательнее, как весь обман рассыпался бы в одно мгновение.

Артем на следующей развилке снова сбросил скорость и свернул уже на совсем узкий проселок, уходивший между полями. Степан вопросительно посмотрел на отца, но тот лишь коротко кивнул, и грузовик, не отставая, последовал за мотоциклом.

Эта дорога оказалась куда хуже предыдущей. Машину сразу начало трясти так, что ящики в кузове заскрипели и заходили ходуном. Петро едва успел подхватить Мусина, чтобы тот не ударился головой о деревянный борт, а Коля открыл глаза, болезненно поморщился и здоровой рукой крепче прижал к себе перевязанное плечо.

— Аккуратнее там нельзя? — крикнул он в сторону кабины.

Дорога некоторое время шла среди полей, потом нырнула в небольшой перелесок, пересекла деревню из десятка домов и снова раздвоилась. Артем на этот раз выбрал еще более узкую колею, заросшую по краям высокой травой. Здесь встречных машин уже не было, только однажды им пришлось обогнать медленно ползущую телегу. Старик, сидевший на передке, при виде немецкого мотоцикла поспешно свернул к самой обочине и снял картуз. Артем даже головы не повернул в его сторону, а Степан провел грузовик так близко, что ветки, лежавшие на телеге, с сухим треском прошлись по борту.

Чем дальше они уходили от большой дороги, тем спокойнее становилось вокруг. Исчезли колонны, перестали попадаться немецкие указатели, на перекрестках больше не стояли часовые. Теперь вокруг были только поля, редкие перелески и деревни, которые Артем по возможности обходил стороной. Он вел их уверенно, почти не сверяясь с отцом, выбирая дороги, где пыль лежала нетронутой, а трава между колеями еще не была примята колесами.

Отец несколько раз смотрел на часы, потом на карту, которую развернул прямо на коленях. Вася видел только край бумаги, прижатый ладонью, и палец, медленно скользивший по тонким линиям дорог. Видимо, выбранное Артемом направление не совсем совпадало с тем, куда они собирались идти раньше, но отец пока не спорил.

Мусину становилось хуже. Ночью он еще пытался отвечать, настаивал, чтобы его звали Димой, а не по фамилии. Дышал он часто, с усилием, и при каждом вдохе из груди доносился негромкий хрип, похожий на звук воды в плохо закрытой фляге. Петро сидел рядом, поддерживая его за плечи, время от времени вытирал кровь с губ и поправлял повязку, хотя всем уже было понятно, что никакая повязка уже не могла остановить то, что происходило у него внутри.

Один раз Мусин неожиданно открыл глаза и посмотрел на Петро.

— Скоро приедем?

— Скоро, Димка, скоро. Потерпи еще немного.

Мусин слабо кивнул, словно услышал именно то, что хотел, и снова закрыл глаза.

Коля лежал рядом молча, будто берег силы даже на разговор. Его то знобило, то бросало в жар, хотя утро было прохладным. Вася несколько раз предлагал ему воды, но тот лишь смачивал губы и отворачивался.

— Плечо сильно болит? — спросил Вася, когда на очередной выбоине Колю снова перекосило от боли и он невольно застонал.

— Терпимо, — сквозь зубы ответил Коля. — Не суетись.

Ответ прозвучал раздраженно, но почти сразу Коля открыл глаза и виновато посмотрел на брата.

— Ладно... извини. Просто трясет здорово. Степана бы на профпригодность проверить.

Вася кивнул, хотя злости не чувствовал. Глядя на бледное лицо Коли и выступивший на лбу пот, он впервые подумал, что пуля, прошедшая насквозь и не задевшая кость, все равно может оказаться опасной.

Через некоторое время Артем вдруг поднял руку и замедлил ход. Степан тоже сбросил скорость. Мотоцикл съехал на обочину возле густого ельника, грузовик остановился следом, двигатель еще несколько секунд тяжело работал на холостом ходу, потом Степан заглушил его, и над дорогой сразу повисла непривычная тишина.

Отец выбрался из кабины, осмотрел дорогу в обе стороны и жестом позвал Артема. Они отошли к деревьям, где несколько минут разговаривали вполголоса. Вася не слышал слов, но видел, как отец несколько раз показывал назад, в сторону большой дороги, потом на разбитые фары грузовика. Артем отвечал коротко, кивал и время от времени оглядывался на машину.

Наконец отец вернулся, поднялся на подножку и посмотрел сначала на раненых, потом на остальных.

— На этой машине долго не проездим. Сейчас уже светло, и каждый встречный смотрит на нас. Фары разбиты, кузов прострелен, а убитых возле дороги рано или поздно найдут. Немцы порядок любят, значит скоро номер машины и описание по постам передадут.

— И что делать? — спросил Степан.

— Еще немного проедем по проселочным дорогам, потом грузовик придется бросить.

Вася испуганно посмотрел на Мусина.

— А дальше?

Отец на мгновение замолчал.

— Попробуем найти другую машину.

Отец посмотрел на Степана.

— Пока дорога свободна, едем.

Степан завел двигатель. Артем снова сел на мотоцикл, и через несколько минут они двинулись дальше, уже понимая, что немецкий грузовик, который еще ночью казался спасением, превратился в ловушку, от которой надо было избавиться раньше, чем она захлопнется.

Подходящий грузовик встретился им минут через сорок. Ехавший впереди мотоцикл неожиданно начал сбрасывать скорость, потом совсем ненадолго остановился, словно водитель просто решил осмотреть дорогу, и почти сразу снова тронулся с места. Однако вместо того чтобы подъехать к стоявшей у обочины машине, Артем спокойно проехал мимо, даже не повернув головы в ее сторону, и лишь метров через триста, когда дорога скрылась за небольшим поворотом, плавно свернул к самому краю проселка и заглушил двигатель.

Степан вопросительно посмотрел на отца. Тот коротко кивнул, и грузовик остановился рядом с мотоциклом.

Артем быстро подошел к кабине и, опершись рукой о дверцу, негромко сказал:

— Кажется, наш шанс. Грузовик пустой, если я правильно разглядел. Видимо, уже выгрузился и теперь на базу порожняком шел. Похоже, сломался. Возле него двое. Водитель с мотором возится, второй с карабином прохаживается.

Отец еще раз внимательно посмотрел в ту сторону, откуда они только что приехали. Дорога оставалась пустой. Несколько секунд он молчал, будто мысленно перебирал все, что могло пойти не так, потом перевел взгляд на Степана.

— Пойдешь с Артемом. Машину сразу смотри. Если на ходу — гони сюда.

Потом повернулся к Артему.

— Петро с собой возьми. Если все пройдет тихо, пришли его к нам. Пусть скажет, что и как.

Не прошло и пяти минут, как небольшая группа скрылась среди деревьев. Вася выбрался из душного кузова и с наслаждением вдохнул прохладный утренний воздух, который после запахов брезента, машинного масла и человеческого пота показался ему почти сладким. Лишь теперь он понял, насколько громким все это время был рокот двигателя. Стоило ему стихнуть, как лес словно снова ожил. Где-то совсем рядом стрекотал кузнечик, над дорогой лениво кружилась стрекоза, вдалеке монотонно куковала кукушка, а над полем заливался жаворонок, будто никакой войны вокруг вовсе не существовало.

Отец остался возле кабины, положив автомат на сгиб локтя. Он несколько раз посмотрел на часы, потом медленно прошел вдоль обочины, прислушался к лесу и дороге и снова вернулся к машине.

Время тянулось мучительно медленно. Васе казалось, что прошло уже не меньше получаса, когда где-то впереди неожиданно коротко ударил автомат. Две быстрые очереди прозвучали почти одна за другой и сразу оборвались. После них снова наступила тишина.

Отец молча посмотрел в ту сторону, прислушался еще несколько секунд, потом повернулся к Васе.

— В кузов.

Сам он быстро поднялся в кабину, положил автомат рядом с собой, повернул ключ зажигания и завел двигатель. Грузовик негромко затарахтел на холостых оборотах. Теперь, если что-то пойдет не так, достаточно будет только отпустить сцепление.

Прошло, наверное, еще минут десять, когда из-за поворота показался Петро. Он шел быстро, почти бегом, но по его лицу Вася сразу понял, что тревоги нет. Гимнастерка на груди потемнела от пота, а рукав немецкого кителя оказался испачкан чем-то темным.

— Все, — сказал он еще издали. — Степан машину смотрит. Сейчас пригонят.

— Немцы? — коротко спросил отец, не заглушая двигатель.

— Оба готовы. Даже пикнуть не успели.

Отец кивнул. Видимо, сейчас его уже больше интересовало не то, как прошла схватка, а в каком состоянии окажется сама машина.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять из-за поворота донесся ровный, уверенный рокот двигателя, совсем не похожий на натужное ворчание их простреленного «Буцефала». Потом между деревьями показалась темно-серая кабина, а следом медленно выполз и весь грузовик. По сравнению с их машиной он казался почти новым. Капот был цел, обе фары стояли на месте, брезент нигде не провисал и не был продырявлен пулями. Лишь из-под боковых прорезей капота время от времени выбивалось легкое облачко белого пара.

Грузовик остановился рядом. Степан ловко спрыгнул на землю, несколько раз довольно хлопнул ладонью по крылу машины и с нескрываемым удовольствием сказал:

— Вот это совсем другой разговор. А те хамы мотор чуть не угробили. Воды почти не осталось. Еще бы километров десять проехали — и заклинил бы к чертовой матери. Повезло им, что раньше встали.

Вася тоже подошел ближе, пытаясь хоть что-нибудь понять в переплетении трубок, проводов и горячего металла, но видел только клубившийся пар да грязные руки Степана, уверенно показывавшие то на одну деталь, то на другую.

— Вот он, красавец.

Степан коснулся пальцем толстой резиновой трубки.

— Нижний патрубок лопнул. Видите? Они его куском резины обмотали, сверху проволокой стянули и решили, что теперь можно дальше ехать. Воду доливали, а она опять уходила. Еще немного — и двигатель бы закипел окончательно.

Он удовлетворенно усмехнулся.

— Я как следует перетянул, воды долил. Пока держит.

— Надолго? — спросил отец.

Степан задумчиво почесал затылок.

— Если не гнать и воду по дороге проверять — километров сто, думаю, выдержит. А там уж как Бог даст.

Артем, все это время молча стоявший рядом, негромко сказал:

— Нам бы эти сто километров проехать.

Отец удовлетворенно кивнул.

— Значит, проедем. Перегружаемся. Берем только то, без чего действительно нельзя.

Работали быстро, но уже без той лихорадочной спешки, какая была ночью. Из старого грузовика переносили прежде всего ящики с перевязочными пакетами, бинтами и лекарствами, потом воду, несколько ящиков с тушенкой, сухари, одеяла и плащ-палатки. На остальное отец только покачал головой.

— Этого хватит.

Степан, уже успевший прикинуть глазами оставшееся добро, тяжело вздохнул.

— Жалко ведь.

— На том свете не понадобиться, — спокойно ответил отец.

Степан спорить не стал, только молча подхватил следующий ящик. Вася тоже носил груз вместе со взрослыми. После нескольких дней пешего пути даже эта тяжелая работа казалась легче бесконечных переходов по лесу. Он уже возвращался за очередным мешком, когда из кузова старого грузовика негромко донесся голос Петро.

— Михаил Иванович... Сюда…

Отец, державший в руках деревянный ящик с консервами, медленно поставил его на землю и молча поднялся в кузов, Вася последовал за ним.

Дима лежал на том самом месте, куда они уложили его ночью. Петро сидел рядом, держа его за запястье, словно все еще надеялся почувствовать слабый толчок пульса. Потом осторожно опустил руку Мусина ему на грудь и поднял глаза на отца.

Отец ничего не спросил. Он подошел ближе, присел на корточки, приложил ладонь к холодному лбу, потом к шее и медленно выпрямился.

Отец еще несколько секунд стоял возле Мусина, потом медленно выбрался из кузова и, не поднимая глаз, негромко сказал:

— Давайте сначала Колю в ту машину перенесем. Потом... Степан, Артем, загоните оба грузовика подальше в лес. Чтобы с дороги ни одного не было видно. Мотоцикл тоже спрячьте.

Петро поднял голову.

— А Дима?

Отец замолчал. Несколько долгих секунд он смотрел куда-то мимо всех, потом тяжело перевел взгляд на неподвижное тело Мусина.

— Оставим в кузове.

Колю осторожно перенесли в новый грузовик. Он пытался помогать, опирался на здоровую руку и уверял, что может идти сам, но уже через несколько шагов побледнел так сильно, что отец с Петро почти внесли его в кузов на руках. Там его уложили на освобожденное место между ящиками, под голову снова подложили свернутую шинель, и Коля, едва успев устроиться, закрыл глаза, словно даже эти несколько метров отняли у него последние силы.

Артем со Степаном тем временем завели старый грузовик и мотоцикл, потом один за другим медленно увели их с дороги, выбирая между деревьями место, куда не заглянет случайный проезжающий. Некоторое время сквозь лес доносился глухой рокот двигателей, то становясь громче, когда машины приближались к просеке, то снова стихая за плотной стеной сосен, а потом звук окончательно растворился в утренней тишине.

Вася остался рядом с новым грузовиком и смотрел туда, где между деревьями исчез старый «Буцефал». Теперь в его кузове навсегда оставался Дима, которого они еще ночью знали только как Мусина, а несколько часов спустя уже не могли даже похоронить по-человечески, насыпать над ним землю и поставить хотя бы простой деревянный крест, чтобы когда-нибудь, если повезет, родные смогли узнать, где он лежит.

И эта мысль вдруг потянула за собой все остальные. Вася вспомнил дядю Кирилла, оставшегося возле дороги, Михайлова и Борисова, Кравчука, Володю, дядю Миколу, которого нашли уже мертвым. Только Володю удалось похоронить, остальных пришлось оставить там, где они погибли, и с каждым днем таких людей становилось все больше, словно вся Белоруссия теперь была усеяна чужими телами, брошенными по лесам, у дорог, возле сгоревших домов и разбитых машин.

Вася подумал о том, сколько еще таких судеб уже разрушено и сколько людей до сих пор даже не знают, что их близкие больше никогда не вернутся. Где-то матери продолжали ждать сыновей, женщины надеялись увидеть мужей, дети спрашивали, когда приедут отцы, а те уже лежали под этим светлым летним небом без могил, без табличек и без последних слов.

Потом он вспомнил тетю Олю и Иру. Перед глазами сразу возник их дом, комнаты, залитые утренним солнцем, разговоры за столом, Ирин смех и те последние спокойные дни, когда впереди еще было целое лето и никто не мог даже представить, во что оно превратится. Он не знал, удалось ли им уйти, живы ли они вообще, и от одной мысли, что с ними могло случиться то же самое, внутри вдруг стало тесно и жарко.

Васе хотелось плакать, но слез не было. Хотелось закричать так громко, чтобы услышал весь лес, но горло сдавило, и он не смог издать ни звука. Злость поднималась откуда-то из глубины, тяжелая и горячая, смешивалась с бессилием, страхом и горем, а потом превращалась во что-то совсем другое, холодное и страшное.

Он вдруг поймал себя на мысли, что больше не может смотреть на немецкую форму спокойно. Еще несколько дней назад она означала опасность. Теперь вместе с ней перед глазами сразу вставали дядя Кирилл, Володя, Дима, Катя, плачущая над телом мужа, и раненный Коля.

Отец подошел неслышно, остановился рядом, несколько секунд смотрел на сына, потом вдруг крепко обнял его за плечи и прижал к себе. Вася не сопротивлялся, но почти не чувствовал ни отцовских рук, ни тепла его тела. Внутри оставались только пустота, жгучая обида и ненависть, которой оказалось так много, что она словно заняла все место, не оставив ничего для слез.

Глава 23

Первым вернулся Степан. Он вышел из леса весь перепачканный хвоей и землей, недовольно оглянулся назад, словно ему и вправду было жаль бросать вполне исправного «Буцефала», потом молча забрался в кабину нового грузовика, проверил воду в радиаторе и только после этого завел двигатель.

Артем появился минут через пять. Подойдя к машине, он протянул отцу немецкий китель, видимо снятый с одного из убитых возле второго грузовика.

— Чуть не забыл. Кажется, ваш размерчик, Михаил Иванович. Не знаю, как сядет, но всяко лучше вашего гражданского пиджака.

Отец взял китель, снял пиджак и натянул немецкую форму прямо на серую от пыли и пота рубашку. Китель оказался немного тесен в плечах, но сидел куда убедительнее, чем гражданская одежда под немецкой фуражкой. Пиджак отец бережно свернул, несколько секунд подержал в руках, словно вместе с ним складывал и убирал куда-то подальше остатки прежней жизни, потом протянул Васе.

— Сохрани.

Переодевшись, он велел Васе, Артему и Петро забираться в кузов. Когда все устроились рядом с Колей и перенесенными ящиками, отец поднял задний борт, проверил, хорошо ли держатся запоры, и только после этого направился к кабине.

Вася сел возле брата. Коля открыл глаза, посмотрел на него и словно собирался что-то спросить, но, видимо, сразу понял все по лицам вернувшихся мужчин, потому что ничего не сказал и только отвернулся к борту. Степан, прежде находивший подходящую шутку почти для любой ситуации, на этот раз тоже молчал. Он осторожно вывел грузовик на дорогу и повел его дальше, стараясь по возможности обходить самые глубокие ямы, хотя на проселке их было столько, что машина все равно постоянно вздрагивала и тяжело переваливалась с одного колеса на другое.

Первые километры ехали теми же глухими дорогами, которыми Артем вывел их утром. Проселок петлял между полями, уходил под густые сосновые кроны, несколько раз пересекал небольшие деревни, где при появлении немецкого грузовика люди торопливо отходили к заборам и провожали машину настороженными взглядами. Потом дорога постепенно стала шире, колеи сделались глубже, а на пыльной земле все чаще попадались широкие следы тяжелых колес, показывавшие, что где-то впереди снова начиналось оживленное движение.

Отец несколько раз разворачивал карту прямо на коленях, пытался определить, где именно они находятся, потом снова складывал ее и через узкое окошко разговаривал с Артемом так тихо, что сидевший рядом Вася слышал лишь отдельные слова. Судя по всему, уходя от больших дорог, они заметно отклонились к югу, но теперь выбора почти не оставалось. Грузовик мог пройти по лесной колее расстояние, на которое пешком у них ушел бы целый месяц, и отец, видимо, решил использовать машину до тех пор, пока она окончательно не встанет или пока немецкая форма еще будет помогать им выдавать себя за своих.

Через некоторое время вокруг снова начали появляться немцы. Сначала навстречу прошел одинокий мотоцикл, потом их обогнали два пустых грузовика, а еще через несколько километров дорога вывела к большому перекрестку, возле которого стоял белый щит с черными надписями и стрелками, указывавшими в разные стороны. Вася не мог разобрать немецких слов, но по количеству указателей понял, что впереди находятся большие дороги, населенные пункты и воинские части, а значит, теперь им предстояло ехать уже не по глухому тылу, где можно было часами не встретить ни одной машины, а по дорогам, которыми немецкая армия жила и двигалась на восток.

Чем дальше они ехали, тем оживленнее становилась дорога. Теперь это были уже не отдельные машины, как утром, а почти непрерывный поток немецкой техники. Навстречу шли бензовозы, санитарные фургоны с красными крестами, тяжелые тягачи, тянувшие за собой орудия, грузовики, доверху груженные деревянными ящиками, легковые автомобили с офицерами и бесконечные колонны солдат, сидевших в кузовах так тесно, что издали казалось, будто машины доверху набиты серо-зеленой массой. Одни дремали, прислонившись к бортам, другие курили, третьи лениво провожали взглядом встречный транспорт, и от этого спокойствия Васе становилось не по себе. Немцы ехали так, будто давно уже считали эти дороги своими.

Пока все складывалось удачно. Новый грузовик ничем не выделялся среди десятков таких же машин. Обе фары были целы, свежих следов от пуль на бортах не осталось, а немецкий китель сидел на Степане гораздо лучше прежнего. Артем теперь ехал не на мотоцикле, а рядом с отцом в кабине, и со стороны вполне мог сойти за сопровождавшего машину солдата. Только Вася всякий раз невольно замирал, когда очередной немецкий водитель задерживал взгляд на их грузовике.

Коля лежал у переднего борта, подложив под раненое плечо сложенное одеяло. Дорогу он переносил все хуже. При каждом сильном толчке лицо его бледнело, губы плотно сжимались, а на лбу выступали мелкие капли пота. Несколько раз он пытался отпустить какую-нибудь шутку, но теперь даже говорить ему становилось тяжело, и вскоре он совсем замолчал, закрыв глаза.

Петро то и дело проверял повязку, давал ему понемногу воды и сердито стучал кулаком в стенку кабины, если Степан слишком резко влетал в очередную выбоину. В ответ тот обычно лишь виновато поднимал руку, показывая, что понял, хотя дорога постепенно становилась ровнее и причин для такой тряски оставалось все меньше.

Ближе к полудню проселок вывел их на широкое шоссе. Здесь движение стало еще плотнее. Машины шли в обе стороны почти без остановки, на перекрестках стояли регулировщики, возле мостов и крупных развилок дежурили вооруженные солдаты. Несколько раз Степану приходилось останавливаться, пропуская длинные колонны, и тогда Вася, затаив дыхание, смотрел через небольшую прореху в тенте, которую еще утром сам прорезал перочинным ножом.

Один раз рядом с ними остановился мотоцикл с коляской. Сидевший сзади немец лениво посмотрел сначала на номер грузовика, потом на тент и что-то сказал водителю. Вася почувствовал, как внутри все сжалось. Он уже почти не сомневался, что сейчас их заставят открыть кузов, но мотоциклист лишь махнул рукой, двигатель снова затарахтел, и через несколько секунд они скрылись впереди.

Отец несколько раз оглядывался через узкое окошко, отделявшее кабину от кузова, и каждый раз Вася замечал, каким напряженным стало его лицо. В немецкой фуражке отец выглядел непривычно и будто сразу постарел на несколько лет.

Примерно через час Степан, не оборачиваясь, негромко сказал:

— Впереди большая развилка. Похоже, дальше опять пост.

Отец коротко кивнул:

— Езжай как ехал. Не торопись. И без моей команды не останавливайся.

Степан молча кивнул, грузовик продолжал двигаться вместе с общей колонной. Впереди дорога расходилась на три направления. Возле перекрестка стояла небольшая деревянная будка, рядом были сложены мешки с песком, а посреди дороги, подняв полосатый жезл, распоряжался немецкий регулировщик. Он пропускал машины небольшими группами, одним показывал ехать прямо, другим приказывал сворачивать, иногда подходил к кабинам и о чем-то коротко разговаривал с водителями.

Очередь медленно ползла вперед. Вася смотрел через прореху в тенте, и расстояние до регулировщика с каждой минутой становилось все меньше. Сначала между ними оставалось пять машин, потом три, потом всего одна. Немец отправил легковой автомобиль направо, сделал несколько шагов вперед и неожиданно поднял жезл прямо перед их грузовиком.

Грузовик начал замедляться, регулировщик показал на обочину и снова поднял руку, требуя остановиться. Теперь до него оставалось не больше пяти шагов. Вася хорошо видел его молодое загорелое лицо, серую форму, пистолетную кобуру на ремне и настороженный взгляд, задержавшийся сначала на Степане, потом на Артеме.

Немец шагнул ближе и что-то крикнул, несколько мгновений ничего не происходило. Потом голос отца, тихий, но отчетливый, донесся даже до кузова:

— Газ, Степа, жми.

Двигатель взревел так резко, что Вася невольно прижался к борту. Грузовик рванулся вперед. Немецкий регулировщик от неожиданности замер посреди дороги, потом в последний момент отпрыгнул в сторону, едва не угодив под переднее колесо, и с размаху ударил жезлом по крылу.

Степан резко вывернул руль, обошел стоявшую впереди машину и выскочил на свободную полосу. Позади сразу раздались крики. Хлопнул пистолетный выстрел, затем второй, и почти сразу что-то с металлическим звоном ударило в задний борт.

— Ложись! — крикнул Артем.

Вася упал рядом с Колей, закрывая голову руками. Грузовик стремительно набирал скорость. Кузов ходил ходуном, ящики с грохотом били друг о друга, а позади все еще слышались выстрелы, сигналы автомобилей и сердитые крики немцев, которым пришлось шарахаться в стороны.

Степан гнал так, будто впереди не было ни встречных машин, ни поворотов. Он проскочил между двумя грузовиками, едва разминулся с мотоциклом, снова вывернул на свою полосу и, не сбавляя скорости, понесся дальше. Из кабины доносился голос отца, но разобрать слова за ревом двигателя было невозможно.

Несколько минут они мчались молча. Выстрелов больше не было. Артем осторожно приподнялся, выглянул через прорезь в заднем пологе и несколько секунд внимательно всматривался в дорогу.

— Догоняют, — коротко бросил Артем в окошко кабины.

— Много? — спросил Вася.

— Пока два мотоцикла. За ними легковая. Дальше не разглядеть, машин слишком много.

Словно подтверждая его слова, далеко позади снова затрещал автомат. На этот раз очередь прошла значительно ближе. Несколько пуль пробили брезентовый тент, одна с сухим треском впилась в деревянный борт, осыпав кузов щепками.

Петро уже потянулся к карабину, но Артем оказался быстрее. Подполз к заднему борту, приподнялся на одно колено и, поймав мгновение, когда грузовик перестал подпрыгивать на выбоине, дал две короткие очереди. Машину тут же снова качнуло, вторая очередь ушла выше, но преследователи все-таки приотстали, и стрельба на несколько секунд стихла.

Отец просунул голову в окошко.

— Держитесь! Сейчас свернем!

Грузовик резко ушел вправо. Вася налетел плечом на ящик, Коля тяжело застонал. Асфальт закончился, колеса загрохотали по разбитому проселку, и машину начало бросать из стороны в сторону. Сзади снова послышался мотоцикл. Его двигатель то становился громче, то стихал, когда дорога поворачивала между деревьями. Несколько раз немцы стреляли, но теперь пули чаще били по веткам и уходили в лес.

Степан вел грузовик так быстро, как только позволяла дорога. По команде отца он без колебаний сворачивал на самые узкие проселки, продирался по колеям, где, казалось, уже давно не проходила тяжелая техника, пересекал небольшие перелески и снова выскакивал на очередную дорогу. Отец то и дело разворачивал карту, показывал направление, а Артем лишь время от времени оглядывался назад и короткими очередями не давал преследователям подойти слишком близко.

Видимо, им все-таки удалось оторваться. Шум погони постепенно стихал, выстрелы давно прекратились, и Артем, осторожно выглянув из кузова, еще несколько секунд всматривался в дорогу позади.

— Не видно, — наконец коротко сказал он.

Но Степан и не думал сбрасывать скорость. Грузовик по-прежнему мчался по проселку, тяжело подпрыгивая на корнях и глубоких колеях. В какой-то момент Вася заметил, что из-под капота все чаще вырываются струйки белого пара.

Сначала он не придал этому значения. Потом даже под брезентовым тентом запахло раскаленным металлом и кипящей водой. Двигатель, еще недавно работавший ровно, вдруг начал сбиваться. В его басовитом рокоте появился тяжелый металлический стук, грузовик несколько раз дернулся, словно ему с каждым метром становилось все труднее тянуть машину вперед.

Грузовик еще продолжал ехать, но скорость быстро падала. Двигатель захлебывался, будто из последних сил пытался протащить тяжелую машину еще хоть немного. Потом из-под капота с шипением вырвалось густое облако белого пара, оно мгновенно окутало кабину, мотор несколько раз судорожно дернулся и затих.

Машина по инерции прокатилась еще несколько десятков метров и остановилась прямо посреди проселочной дороги. Степан распахнул дверцу, спрыгнул на землю и почти бегом бросился к капоту. Откинув его, он тут же отшатнулся назад. Из моторного отсека густо валил пар.

— Все... — глухо сказал он. — Допрыгались.

Отец уже стоял рядом.

— Что?

Степан, стараясь не обжечься, осторожно коснулся рукой патрубка и сразу покачал головой.

— Лопнул окончательно. Вся вода ушла. Да и мотор, похоже, уже прихватило. Теперь быстро его не оживишь.

Где-то далеко позади снова донесся рокот двигателей. Артем, не теряя ни секунды, уже выбрасывал из кузова вещмешки.

— Быстро в лес!

Отец даже не посмотрел в ту сторону.

—Берем только оружие, воду и по одному вещмешку. Остальное бросить.

Никто не стал спорить, Петро вместе с отцом помогли Коле выбраться из кузова. Тот сразу попытался встать на ноги, сделал несколько неуверенных шагов, но почти тут же покачнулся. Отец едва успел подхватить его под здоровую руку. Лицо Коли стало совсем белым, а на повязке, стягивавшей плечо, снова проступило темное пятно крови.

— Сам пойду, — упрямо сказал он.

— Пойдешь, — ответил отец. — Только пока на нас обопрись.

Он взял Колю под здоровую руку, Петро поддержал с другой стороны, и они двинулись в лес. Артем шел последним, то и дело оглядываясь на дорогу, Степан и Вася немного впереди искали место, где между деревьями можно было пройти быстрее.

Сначала казалось, что они успеют уйти. Лес был густым, дорога почти сразу скрылась за соснами, а звук преследовавших машин оставался далеко позади. Но с раненым двигались слишком медленно. Коля старался переставлять ноги сам, однако через несколько минут почти полностью повис на руках отца и Петро.

— Поставьте, — выдохнул он. — Я сам...

Отец ничего не ответил. Он упрямо тянул Колю вперед, поддерживая его под здоровую руку. Артем догнал Васю, крепко схватил за плечо и подтолкнул вперед:

— Не стой. Дорогу показывай.

Сначала им еще казалось, что Коля сможет идти сам. Он переставлял ноги, пытался помогать отцу и Петро, но с каждым десятком шагов все сильнее повисал у них на руках. Несколько раз колени у него подгибались, и тогда они втроем едва успевали удержать его, чтобы он не рухнул лицом в мох. Наконец отец остановился, быстро расстегнул свой вещмешок и вытащил свернутую плащ-палатку.

— Кладите.

Коля уже не спорил. Они осторожно уложили его на расстеленную плащ-палатку. Отец и Степан взялись за передние углы, Петро, как самый крепкий, подхватил задний край. На счет три все трое одновременно подняли тяжелый брезент и снова двинулись вперед.

Так нести оказалось немного легче, но ненамного. Очень скоро руки начали неметь, углы плащ-палатки впились в ладони, а идти по лесу с таким грузом становилось все тяжелее. Через каждые несколько минут приходилось останавливаться, чтобы перехватить руки, перевести дыхание и снова идти вперед.

Вскоре впереди началась низина. Под ногами захлюпала вода, мох проваливался чуть ли не по щиколотку, корни цеплялись за сапоги, а густой молодой ельник становился все плотнее. Вася первым свернул левее, быстро нашел более сухое место и махнул рукой остальным. Но отец, Степан и Петро к этому времени заметно отстали.

В этот момент со стороны дороги донеслись приглушенные голоса, потом хлопнул одиночный выстрел.

Артем мгновенно обернулся, вскинул автомат и дал короткую очередь туда, откуда они только что пришли. Голоса сразу смолкли, но уже через несколько секунд между деревьями затрещали ответные выстрелы. Несколько пуль с сухим треском ударили по стволам сосен, осыпав носильщиков кусками коры.

— Быстрее! — крикнул Артем.

Но быстрее уже не получалось. Отец, Степан и Петро несли Колю на плащ-палатке, и каждый шаг давался им все тяжелее. Брезент раскачивался, цеплялся за корни и молодые елки, руки давно онемели, а останавливаться, чтобы перевести дух, становилось все опаснее. Коля лежал неподвижно, лишь тяжелое, хриплое дыхание говорило о том, что он еще жив.

Они прошли еще совсем немного, может быть, метров двести, когда Петро вдруг остановился. Сначала Васе показалось, что они просто решили перехватить носилки. Но Петро медленно опустил свой край плащ-палатки на землю, выпрямился и долго стоял, тяжело дыша. Лицо его налилось кровью, по вискам ручьями стекал пот, грудь ходила ходуном, словно каждый вдох давался через силу.

Степан и отец тоже осторожно опустили носилки. Несколько секунд никто не произнес ни слова. Артем быстро подошел к ним.

— Еще немного, Петро... Потерпи. За низиной густой ельник. Доберемся туда — оторвемся.

Петро только покачал головой.

—Не могу... Руки уже не держат...

— Давай я тебя сменю, — сразу сказал отец.

Он занял место Петро, снова взялся за край плащ-палатки.

— Подняли...

Носилки поднялись всего на несколько мгновений. Сделав два или три шага, отец тяжело остановился. Руки дрожали, дыхание окончательно сбилось. Он медленно опустил Колю обратно на землю и молча вытер рукавом мокрый лоб.

— Братцы... Еще раз... — почти умоляюще сказал Артем. — Еще немного осталось...

Отец медленно поднял голову.

— Нет... Не сможем.

Артем хотел что-то возразить, но отец уже не смотрел на него. Он повернулся назад. Между деревьями, еще далеко, но уже совершенно отчетливо, мелькали серые фигуры немецких солдат. До них оставалось не больше трехсот метров. Потом отец перевел взгляд на Колю.

Тот лежал на плащ-палатке, тяжело дыша, и смотрел на него совершенно ясными глазами.

— Папа... — тихо сказал он. — Оставьте меня.

Отец будто не услышал этих слов. Несколько секунд он продолжал смотреть на сына, потом медленно повернулся к Артему.

— Забирай Васю... И остальных. Уходите.

Несколько секунд никто не произносил ни слова, Вася сначала даже не понял, что сказал отец. Слова прозвучали так спокойно, будто речь шла о чем-то совершенно обычном. И только через мгновение до него дошел их смысл.

— Нет...

Отец медленно посмотрел на него.

— Вася, так надо...

— Нет. Я не пойду.

Он шагнул к отцу.

— Я останусь с вами. Я помогу Колю нести.

Артем молча преградил ему дорогу, но Вася сразу вырвался.

— Папа, мы же дойдем... Давайте еще попробуем.

Отец подошел к сыну. Положил обе руки ему на плечи, потом неожиданно наклонился и поцеловал в щеку.

— Послушай меня. Мы Колю уже не донесем. А вы еще можете уйти.

В голосе отца не было ни горечи, ни сожаления. Только страшная усталость.

— Если останемся все, не выйдет никто. Артем выведет тебя к своим. К маме.

— А ты?

Отец не ответил. Он уже повернулся к Коле, опустился рядом на одно колено и, поправив лежавший на плащ-палатке автомат, начал молча устраиваться так, чтобы удобнее было стрелять.

Внутри у Васи будто снова разгорелось то тяжелое, обжигающее чувство, которое накатило возле брошенного грузовика, когда они оставили Диму. Хотелось закричать, ударить кого-нибудь:

— Я не пойду!

Артем молча взял его за плечо и потянул за собой. Позади послышался голос Петро.

— Я останусь с вами, Михаил Иванович...

— Не надо, —ответил отец.

— И я остаюсь, — сказал Степан. — Нам втроем сподручнее будет. Авось еще пронесет.

Артем все тянул Васю вперед. Сначала медленно, потом быстрее. Они пересекли низину, поднялись на противоположный склон и вошли в густой ельник. Вася еще несколько раз оглянулся. Сквозь деревья он видел отца, сидевшего рядом с Колей. Петро уже лег за поваленным деревом, Степан опустился возле сосны, держа карабин наготове. Потом лес скрыл их.

— Быстрее, — негромко сказал Артем.

Вася шел, почти не чувствуя ног. Ветки били по лицу, сапоги цеплялись за корни, дыхание сбивалось, а в голове все звучали последние слова отца.

Они успели пройти, наверное, метров двести, когда позади ударил автомат. Одна длинная очередь. И почти сразу весь лес наполнился беспорядочной стрельбой.

Глава 24

Стрельба позади не только не стихала, а с каждой секундой становилась все сильнее. Сначала Васе показалось, что это отец, Петро и Степан ведут бой сразу с несколькими десятками немцев, пытаясь выиграть для них хотя бы несколько минут, но очень скоро стало ясно, что четверо человек не могли поднять такой грохот. Автоматы били уже не только там, где они расстались с отцом. Выстрелы доносились сразу с нескольких сторон, потом где-то левее густо застучал ручной пулемет, которого еще минуту назад точно не было, а вскоре над лесом один за другим прогремели несколько взрывов.

Вася невольно остановился и обернулся, хотя за густыми елями уже давно ничего нельзя было увидеть. Где-то там, на противоположной стороне низины, остались отец, Коля, Петро и Степан, и теперь между ними лежало всего несколько сотен метров леса, которые вдруг показались почти непреодолимым расстоянием.

Артем тоже остановился. Несколько секунд он молча прислушивался, медленно поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, словно пытался по одному только звуку понять, что происходит за плотной стеной деревьев. На лице его уже не осталось той решимости, с которой он исполнял приказ отца, уводя Васю. Теперь он хмурился, крепко сжимал автомат и все дольше смотрел назад.

— Там же человек пятьдесят стреляет, не меньше, — наконец тихо сказал он, будто рассуждая вслух.

В этот момент до них снова донеслись короткие выкрики. Вася не мог разобрать ни одного слова, но почти сразу за ними прозвучала еще одна команда, потом другая, и по отдельным словам он вдруг понял, что кричат по-русски.

— Наши? — выдохнул Вася.

— Черт его знает, — процедил Артем, напряженно вслушиваясь в доносившуюся из леса стрельбу.

Но этих слов Вася уже почти не слышал. Мысль, вспыхнувшая у него в голове, оказалась настолько сильной, что в одно мгновение вытеснила все остальное. Наши. Значит, отец ошибся. Значит, они все-таки успели дойти до своих. Значит, где-то совсем рядом уже фронт, а красноармейцы неожиданно вышли навстречу немцам и теперь спасают не только их, но, может быть, еще десятки таких же окруженцев, которые сейчас пробиваются через этот бесконечный лес.

Не раздумывая больше ни секунды, Вася сорвался с места и бросился обратно, уже не слыша, что ему кричал вслед Артем. Наверное, звал, требовал остановиться, но в этот момент лес снова загремел выстрелами, и голос молодого лейтенанта утонул в оглушительной трескотне автоматов и винтовок. Да и сам Вася уже ничего не хотел слышать. Он бежал между соснами, не разбирая дороги, перепрыгивал через поваленные стволы, цеплялся полами пиджака за колючие еловые лапы, несколько раз едва не упал, поскользнувшись на сыром мху, и думал только об одном — успеть. Ему казалось, что еще немного, и он увидит отца, вокруг которого уже занимают позиции красноармейцы, услышит спокойную русскую речь, а потом все наконец закончится. Закончится этот бесконечный лес, немецкие колонны, смерть, окружение, и они снова окажутся среди своих.

Он так и не понял, что произошло. Из-за толстой сосны навстречу метнулась чья-то фигура, и в следующее мгновение удар в грудь вышиб из него весь воздух. Земля неожиданно ушла из-под ног, Вася кубарем покатился по влажному мху, больно ударившись сначала плечом, потом затылком.

— Тьфу ты... Пацан, что ли? — словно издалека услышал он чей-то удивленный голос.

Перед глазами все смешалось — темные стволы деревьев, клочья неба между верхушками сосен, чьи-то сапоги, мелькнувшие совсем рядом. Лишь когда перестало двоиться в глазах, Вася увидел прямо перед собой несколько длинных винтовочных стволов с примкнутыми штыками. Пятеро красноармейцев стояли полукольцом, не спуская с него настороженных взглядов, а еще один, появившийся следом, уже держал на мушке подбегавшего Артема.

— Стоять!

Артем сразу поднял обе руки, автомат остался висеть на ремне.

— Стою, братцы, стою... Свои мы.

— Какие еще свои?

— Советские, из окружения выходим.

Один из бойцов недоверчиво скользнул взглядом по его немецкому кителю, потом по автомату, потом снова посмотрел ему в лицо.

— А форма откуда?

— Ясно откуда, с мертвых немцев сняли.

Несколько секунд никто больше не произнес ни слова. Красноармейцы продолжали держать их на прицеле, внимательно разглядывая обоих, словно пытаясь понять, кто перед ними — свои, переодетые в немецкую форму, или диверсанты, решившие сыграть на доверии.

Наконец Артем кивнул в сторону поднимавшегося с земли Васи.

— Вы бы полегче с ним. Парнишку чуть не зашибли.

Боец, сбивший Васю с ног, только недовольно хмыкнул.

— А где на нем написано, что парнишка? Летит через лес, будто за ним сам черт гонится. Мы почем знаем, кто он такой?

— А вы кто будете? — спросил Артем.

Самый старший из красноармейцев, немолодой уже сержант, ответил уже гораздо спокойнее:

— Это тебе, мил человек, командир расскажет. А пока брось-ка автомат и руки подыми, будь ласка.

Только теперь Вася вдруг почувствовал, что вокруг стало непривычно тихо. Еще минуту назад казалось, будто весь лес дрожал от непрерывной стрельбы, а сейчас бой словно отсекли. И снова вокруг были только человеческие голоса да привычные звуки леса.

Артем без лишних слов снял с плеча автомат, осторожно положил его на землю и, медленно подняв руки, сделал несколько шагов вперед. Один из красноармейцев тут же подобрал оружие, другой быстро ощупал его карманы, проверил ремень, затем коротко кивнул сержанту. Только после этого тот наконец опустил винтовку.

— Поднимайся, — сказал Артем, протягивая Васе руку.

Вася поднялся не сразу. После падения все еще кружилась голова, а грудь неприятно ныла от сильного удара. Он машинально стряхнул с пиджака прилипшие иголки и мокрый мох, огляделся по сторонам и только теперь по-настоящему понял, что бой действительно закончился.

— Пошли, — сказал сержант. — Комбат разберется.

Они двинулись между деревьями. Пятеро красноармейцев по-прежнему шли рядом, хотя винтовки теперь держали уже не так настороженно. Чем дальше они углублялись в лес, тем больше вокруг становилось людей. Еще несколько минут назад здесь гремел бой, а теперь повсюду кипела торопливая работа. Одни бойцы снимали с убитых немцев подсумки, автоматы, патроны и деловито складывали все в общую кучу, другие осматривали трофейные машины, третьи собирали своих раненых.

Везде чувствовался привычный армейский порядок, словно батальон не только что закончил тяжелый бой, а просто остановился на несколько минут перед новым переходом. Санитары заканчивали перевязки, бойцы жадно пили воду прямо из фляг, кто-то, присев возле дерева, торопливо чистил винтовку, кто-то набивал патронами опустевшие обоймы, а несколько человек уже вытаскивали из придорожной канавы немецкий пулемет и ящики с лентами. Почти все были усталыми, перепачканными землей, пылью и пороховой гарью, гимнастерки потемнели от пота, на многих виднелись свежие разрывы ткани и наскоро наложенные бинты, но в отличие от тех окруженцев, которых Вася встречал последние недели, эти люди выглядели настоящими солдатами действующей армии. Почти все были гладко выбриты, командиры — подтянуты, при ремнях и кобурах, а негромкие команды звучали спокойно и уверенно, словно все происходящее было лишь очередным эпизодом тяжелой, но привычной фронтовой работы.

— Иванкин! — окликнул сержант проходившего мимо красноармейца.

Тот сразу остановился.

— Комбат где?

— Там, — махнул он рукой вправо. — У ручья. С командирами совет держат.

Сержант кивнул, и они свернули между соснами. Пройдя еще несколько десятков шагов, Вася увидел небольшую поляну, где собрались командиры батальона. Вокруг никто не бездельничал. Связной, запыхавшись, только что докладывал что-то невысокому командиру, рядом бойцы торопливо укладывали на плащ-палатки трофейные пулеметы и ящики с патронами, санитарки заканчивали перевязку раненых.

Чуть в стороне стоял отец, автомата при нем уже не было. Напротив него находился высокий командир, внимательно слушавший его рассказ. Иногда отец показывал рукой куда-то в сторону леса, откуда они только что вышли, капитан коротко кивал и тут же задавал новый вопрос. Рядом молча ждали Петро и Степан, тоже уже без оружия, а возле Коли хлопотала молоденькая санитарка.

— Папа! — крикнул Вася и, забыв обо всем на свете, бросился вперед.

— Стой! — окликнул его сержант, но Вася уже не слышал.

Отец поднял голову и, увидев Васю, шагнул ему навстречу и крепко обнял. Уже находясь в объятиях отца, Вася краем глаза заметил, как стоявший рядом командир батальона на мгновение перестал задавать вопросы. По его суровому, осунувшемуся лицу скользнула едва заметная улыбка, но исчезла она так же быстро, как и появилась.

— Потом договорим, — спокойно сказал он. — Выступаем. Разберемся уже в дороге. Пока немцы не опомнились.

Он повернулся к одному из командиров.

— Раненых на носилки. Через пять минут выступаем. Вторая рота — головная. Первая — в колонну. Третья — в арьергард.

Отец, поняв, что к нему интерес пока закончился, бросился к Коле, лежавшему неподалеку на плащ-палатке, над которым все еще суетилась молодая санитарка с тяжелой медицинской сумкой через плечо.

— Господи... Руки бы пообрывать тому, кто так перевязывал.

Она уже разрезала старый бинт, осмотрела рану и, продолжая что-то сердито бормотать себе под нос, принялась накладывать новую, уже настоящую перевязку.

Тем временем бойцы быстро распределили между собой оружие и вещмешки группы отца. Немецкие автоматы забрали в общую трофейную кучу, воду и патроны раздали тем, у кого почти ничего не осталось, а Колю осторожно переложили на настоящие санитарные носилки.

Минут через пять немного потрепанный в последних боях, но все еще сохранявший порядок и управление батальон начал выстраиваться для дальнейшего перехода. Первыми между деревьями один за другим исчезли разведчики, следом вытянулась вторая рота, назначенная в головное охранение, а за ней постепенно двинулись остальные подразделения, и Вася впервые смог увидеть, сколько людей находилось вокруг. Через лес шли не несколько десятков случайно собравшихся окруженцев, а настоящая воинская часть, в которой сохранились командиры, связные, санитары, пулеметные расчеты и три заметно поредевшие, но все еще державшиеся вместе роты. Между подразделениями несли раненых, за носилками шли санитарки и бойцы с трофейным оружием и ящиками патронов, а последней тронулась третья рота, которой предстояло прикрывать колонну с тыла.

Лес наполнился тяжелым гулом множества шагов, скрипом санитарных носилок, негромким звоном оружия и короткими командами, передававшимися вдоль растянувшейся между деревьями колонны. Несмотря на понесенные потери, недавний бой и усталость, батальон двигался организованно. Никто не толпился и не забегал вперед, отделения держались возле своих командиров, связные торопливо пробирались вдоль строя, а бойцы замыкавшей роты то и дело останавливались, прислушивались к оставшемуся позади лесу и только потом догоняли остальных.

Вася поймал себя на мысли, что все это совсем не походило на тот сводный батальон, которым в первые дни войны командовали Михайлов и Абдуллаев. Тогда людей тоже было много, пожалуй, не меньше, но каждый новый час приносил новые слухи и новые тревоги. Люди стекались туда отовсюду, из разных частей, искали своих командиров, спрашивали друг друга, куда идти дальше. Все понимали, что надо сражаться, и все же над этим большим, наскоро собранным отрядом незримо висели растерянность, тревога и ощущение надвигающейся беды. Даже в ту последнюю атаку они поднимались скорее на каком-то общем отчаянном порыве, чем как единая воинская часть.

Здесь было совсем иначе. Этот батальон тоже понес потери, тоже несколько дней пробивался по немецким тылам, но продолжал жить так, словно война не сумела разрушить самого главного. Роты оставались ротами, бойцы молча занимали свои места в колонне, не ожидая лишних распоряжений. Никто не суетился и не оглядывался по сторонам. Каждый просто делал то, что должен был делать.

И впервые за все эти страшные недели Вася почувствовал не страх, не тревогу и даже не облегчение. Он вдруг ощутил какую-то спокойную, почти детскую уверенность. Они снова были среди своих. Перед ним шла настоящая Красная армия — уставшая, поредевшая, вынужденная отступать, но все еще остававшаяся армией. А значит, немцев можно было не только бояться, от них можно было не только убегать. С ними можно было воевать. И где-то впереди, за этими бесконечными лесами, их ждали другие такие же части, а значит, существовал и фронт, существовала страна, которая продолжала сражаться. Они снова шли на восток, только теперь их было уже не семеро, а много больше.

Лагерем они встали только поздно вечером, когда солнце уже полностью скрылось за лесом. За это время колонна несколько раз ненадолго останавливалась. Вперед уходили разведчики, возвращались связные, командиры, склонившись над картой, быстро принимали решение, и батальон снова трогался в путь. Дважды пришлось далеко обходить дороги, а один раз люди почти на полчаса замерли среди густого ельника, пока совсем рядом не прогрохотала большая немецкая автоколонна. Никто не разговаривал громко, никто не курил, команды передавались едва слышно, от человека к человеку, и уже через несколько секунд длинная колонна снова начинала двигаться между деревьями.

Колю почти сразу забрали к остальным раненым. Теперь его несли на настоящих санитарных носилках четверо красноармейцев, которые через каждые несколько километров сменяли друг друга. Молоденькая санитарка то и дело подходила к нему, проверяла повязку, давала понемногу воды, иногда что-то записывала в небольшую книжечку. Отец несколько раз пытался подойти к сыну, но каждый раз его вежливо останавливали.

— После привала увидитесь, — говорил один и тот же пожилой военфельдшер. — Сейчас не мешайте.

Двое красноармейцев по-прежнему держались рядом с их группой. Они уже не смотрели настороженно и не держали винтовки наготове, но приказа не оставляли.

Батальон располагался на ночлег так же спокойно и привычно, как до этого шел весь день. Еще не успели последние роты подтянуться к месту привала, а по краям лагеря уже расходились часовые. Разведчиков снова отправили вперед, несколько человек начали расчищать небольшую поляну под санитарный пункт, связные бегали между командирами, передавая распоряжения. Разводить большие костры запретили. Лишь в нескольких местах, укрытых густыми елями, вскоре замерцали маленькие огоньки, над которыми сразу поставили котелки.

Через некоторое время к ним подошел молодой сержант.

— Комбат вызывает, кто у вас за старших.

Отец коротко переглянулся с Артемом, поднялся и, ничего не говоря, пошел следом.

Их не было больше часа, все это время Вася почти не прислушивался к разговорам вокруг. Несколько раз ему казалось, что отец уже возвращается, но каждый раз из темноты выходили совсем другие люди. Костры почти прогорели, в лесу становилось все темнее, и он уже начал думать, что их оставят ночевать отдельно, когда между деревьями наконец показались знакомые фигуры.

Еще издали Вася почувствовал, что за этот час что-то изменилось. Отец и Артем шли спокойно, не оглядываясь по сторонам, а двоих красноармейцев, сопровождавших их раньше, рядом уже не было.

Навстречу им вышел тот самый сержант. Не говоря ни слова, он протянул Артему автомат, потом передал отцу его автомат, полевую сумку и пистолет.

— По распоряжению комбата поступаете во вторую роту. Командир роты поставит вас на довольствие и объяснит дальнейшие задачи.

Не дожидаясь ответа, сержант развернулся и быстрым шагом ушел, через несколько минут подошел старшина второй роты. Не задавая лишних вопросов, выдал каждому по банке тушенки, несколько сухарей и наполнил фляги.

— Нам чертовски повезло. Это батальон 167-ой стрелковой дивизии. Несколько дней назад двадцать первая армия перешла в наступление со стороны Жлобина. Наши здорово потеснили немцев, так что линия фронта теперь гораздо западнее, чем мы думали. До своих нам осталось куда меньше, чем казалось еще вчера.

Отец немного помолчал, разламывая сухарь.

— А эти вообще дальше всех ушли. Выбили немцев из Муховки, но соседние части так быстро продвинуться не смогли. Получилось, что батальон вырвался вперед один. Немцы подтянули резервы, ударили им во фланги, перерезали дороги, и они сами оказались в окружении.

Он снова ненадолго замолчал.

— Комбат решил не отсиживаться в лесах. Возвращается к своим. Если ничего не случится, завтра к вечеру должны выйти к линии фронта. А ночью будут прорываться.

Ели дальше в полной тишине, неторопливо доедая выданную тушенку, каждый думал о своем, и казалось, что за последние двое суток все они устали не только телом, но и душой, настолько, что сейчас не осталось ни сил, ни желания даже заговорить друг с другом.

Вася сидел, протянув ладони к маленькому костру, который почти не давал тепла, и все никак не мог поверить, что сегодняшний день закончился именно так. Еще несколько часов назад им казалось, что все кончено. Отец остался прикрывать отход, Коля умирал от потери крови, а они с Артемом бежали через лес, уже почти не надеясь когда-нибудь снова увидеть своих. И вот теперь вокруг негромко переговаривались красноармейцы, где-то совсем рядом звякнул котелок, перекликались часовые, а впереди, если верить комбату, оставался всего один день пути.

— Разрешите? — неожиданно послышалось совсем рядом.

Все обернулись на голос и увидели стоявшего возле костра молодого лейтенанта, лицо которого показалось Васе смутно знакомым, хотя вспомнить, где именно они встречались, он никак не мог. Первым его узнал Артем. Несколько секунд он внимательно всматривался в лицо лейтенанта, словно перебирая в памяти десятки людей, встреченных за последние недели, потом вдруг широко улыбнулся и поднялся ему навстречу.

— Еремушкин, вроде... Младший лейтенант Еремушкин.

— Он самый, — засмеялся тот, крепко пожимая ему руку. — Вот уж не думал, что снова свидимся. Ох и покидало нас с той встречи... Казалось, пол-Белоруссии пешком исходили.

Он присел рядом с костром, оглядел сидевших, но улыбка постепенно сошла с его лица.

— Товарища майора только не уберегли. Под Слонимом похоронили. А остальных вывел. Не всех, конечно, кого смог. Потом вот на этот батальон наткнулись. Теперь мы с вами в одной роте будем, во второй.

В разговор неожиданно вмешался Степан.

— Ну что, жратву-то вы тогда все-таки нашли, товарищ младший лейтенант?

Еремушкин снова оживился и даже усмехнулся.

— А как же. Попались нам тогда немецкие снабженцы. Возле одной деревеньки стояли, ироды, полевую кухню развернули. Мы ночью налетели, всех перестреляли. И кухню себе забрали, и продукты. Если бы не она, половина моих ребят до своих бы не дошла.

До этого молчавший Петро медленно поднял голову. Он долго смотрел в огонь, словно решая, стоит ли вообще говорить, потом негромко произнес:

— А потом немцы, поди, по окрестным деревням карателями прошли...

Еремушкин перестал улыбаться.

— В мою вот так же пришли, — так же тихо продолжил Петро. — Брата моего убили. Что теперь с матерью, с невесткой да племянниками — не знаю...

Над костром повисла тяжелая тишина. Где-то совсем рядом сухо треснула ветка под ногой часового, в темноте негромко переговаривались бойцы соседнего взвода, но возле их костра больше никто не произнес ни слова. Еремушкин долго смотрел в огонь, потом медленно потер ладонью подбородок и тяжело вздохнул.

— Может быть, — наконец сказал он. — Да только не до того нам тогда было. Отряд вывести надо было. Приказ такой получили. Без той кухни мои ребята сами бы там остались.

Он ненадолго замолчал.

— Война... Ты не серчай. Еще вернемся, и там за все с ними рассчитаемся.

Петро ничего не ответил, он только медленно кивнул, словно соглашаясь не с Еремушкиным, а с чем-то своим, давно уже пережитым и принятым, после чего снова опустил глаза к огню. Еремушкин тоже поднялся не сразу. Еще несколько секунд постоял возле костра, потом молча кивнул всем на прощание и вскоре растворился в темноте между деревьями.

Вася долго смотрел ему вслед. Еще совсем недавно ему казалось, что на войне все устроено просто — есть свои и есть враги, есть правильные поступки и неправильные, есть добро и зло. Но теперь он вдруг понял, что война словно стирала эту привычную границу. Еремушкин спас своих людей, и благодаря тому решению сейчас сидел живой у этого костра вместе с теми, кого сумел вывести из окружения. И в то же самое время где-то далеко позади, в маленькой белорусской деревне, остались брат Петро, его мать и дети, которым уже никто и никогда не смог бы помочь. От этой мысли почему-то стало тяжелее, чем от всего увиденного за последние недели. Он впервые почувствовал, что война не всегда оставляет человеку выбор между правильным и неправильным. Иногда она заставляет выбирать только между смертью одних и смертью других.

Глава 25

Вася впервые за много дней наконец-то выспался. Пусть спал он на все том же жестком ложе из сложенной плащ-палатки, подложив под голову чей-то вещмешок, но утром чувствовал себя так, словно провел ночь не в сыром лесу, а в собственной постели в далекой московской квартире. Разбудил его не тычок брата, не холод и сырость, не внезапный треск веток, заставлявший последние недели мгновенно вскакивать и тревожно всматриваться в темноту, а просто обычный утренний шум вокруг — то ли чей-то кашель, то ли негромкая ругань.

Несколько секунд Вася лежал неподвижно, глядя сквозь переплетение ветвей в зеленоватое утреннее небо и с удивлением прислушиваясь к непривычному чувству спокойствия, которое почему-то наполняло его изнутри. Сквозь ветви пробивался мягкий солнечный свет, где-то совсем рядом негромко переговаривались люди, шелестела трава, звякнул металл о металл, и ни один из этих звуков не заставлял вскакивать, искать глазами оружие или думать, откуда могут появиться немцы.

Потом Вася повернул голову, увидел лежавших вокруг красноармейцев, и вместе с этим окончательно вспомнил вчерашний день. Почти сразу вспомнился Коля, и остатки сонной расслабленности исчезли. Вася осторожно сел и тут же поморщился. Грудь после вчерашнего столкновения с красноармейцем все еще болела, а затылок неприятно ныл всякий раз, стоило повернуть голову. Он ощупал его ладонью, нашел небольшую шишку и решил, что ничего страшного. После всего, что произошло за последние дни, жаловаться на какой-то ушиб казалось даже смешно.

Вокруг лагерь уже жил своей обычной утренней жизнью. Кто-то только проснулся и, сидя прямо на земле, сонно наматывал портянку, кто-то возился с винтовкой, протирая тряпкой затвор, а кто-то еще спал, накрыв лицо пилоткой, хотя совсем рядом двое красноармейцев вполголоса о чем-то спорили и нисколько не заботились о том, что могут его разбудить. Между деревьями ходили люди, звякали котелки, слышались негромкие голоса, и во всем этом была какая-то удивительная обыденность, словно не было вокруг войны, немцев и фронта, до которого оставалось всего несколько километров.

Из их группы рядом оказался только Петро. Он лежал на спине, подложив под голову сложенную шинель, и, кажется, тоже уже не спал, потому что, услышав, как Вася зашевелился, не открывая глаз, спросил

— Выспался?

Вася демонстративно потянулся, с удовольствием чувствуя, что впервые за долгое время тело не ломит от усталости, но тут резкая боль в груди после вчерашнего удара заставила его поморщиться и поспешно опустить руки, так что демонстрация получилась так себе.

— Еще как, — ответил он, слегка морщась.

Петро ничего не ответил, только удобнее устроил голову на сложенной шинели и снова закрыл глаза, будто собирался досмотреть прерванный сон. Вася уже хотел вставать, когда тот через несколько секунд негромко добавил

— Не кашляешь, и то хорошо.

Куда ушли остальные, Вася не знал, но насчет отца почти не сомневался. Тот наверняка был у Коли. Может, ушел к нему рано утром, пока Вася еще спал, а может, и вовсе провел возле него всю ночь.

Он поднялся, отряхнул прилипшие к брюкам травинки и пошел туда, где вчера разместили раненых. При утреннем свете лагерь выглядел совсем иначе. Вчера Вася почти ничего толком не успел рассмотреть, вокруг были люди, оружие, маленькие костры и темные стволы деревьев, а сейчас он неспешно шел между расположившимися прямо на земле красноармейцами и с любопытством смотрел по сторонам. Кто-то уже завтракал, кто-то брился, глядя в маленькое зеркальце, а возле одного из костров двое бойцов негромко спорили, кто все-таки лучше играет, динамовец Соловьев или Федотов из ЦДКА. Один доказывал, что двадцать один гол Соловьева сам за себя говорит, второй возражал, что Федотов забил почти столько же, а играет куда красивее.

«Чудаки, — подумал Вася, проходя мимо. — Конечно, Федотов лучше всех».

Васе было просто хорошо среди всех этих людей, своих людей, спокойно слушать чужие голоса, чей-то смех, негромкую ругань и не думать каждый раз, кто там впереди, не искать глазами ближайшие кусты и не прикидывать, куда бежать, если среди деревьев вдруг покажутся немцы. Оказывается, за последние недели он успел почти забыть, что можно жить и вот так.

Раненых разместили немного в стороне от остальных. Как ни странно, было их не так уж много, человек пятнадцать или двадцать, но среди лежавших на земле людей Колю Вася сразу не разглядел. Зато широкую, немного сутулую спину отца узнал издалека.

Отец сидел прямо на земле, подобрав под себя ноги, что-то негромко говорил Коле и одновременно поправлял скомканную плащ-палатку, служившую тому подушкой. Только подойдя ближе, Вася наконец разглядел брата. Лицо у Коли было все еще очень бледным, но глаза смотрели ясно, совсем не так, как вчера, а увидев Васю, он даже улыбнулся.

— Ну ты, конечно, дал храпака. Отсюда слышно было. Небось все фашисты вокруг разбежались, думали, что это за Змей Горыныч в лесу прячется.

Вася на шутку брата внимания не обратил, опустился на землю рядом с отцом и внимательно посмотрел на Колю.

— Как ты?

Коля нарочито широко улыбнулся.

— Прекрасно. Сейчас встану и марафончик сбегаю.

Отец посмотрел на него.

— Повремени, еще успеешь с марафонами.

Коля усмехнулся и прикрыл глаза.

— Вот. Даже пошутить человеку не дают.

Только теперь Вася обратил внимание, что повязка на плече у Коли была уже другая, свежая и почти чистая. Старая лежала тут же, свернутая возле плащ-палатки, и вся была покрыта темными бурыми пятнами. Вася задержал на ней взгляд, вспомнил вчерашнюю кровь, пропитавшую рубашку брата, и поспешно отвернулся.

— Тебе правда лучше?

Коля снова открыл глаза.

— Правда.

— Фельдшер утром смотрел, — сказал отец. — Ночь спокойно прошла, жара нет, кровь больше не идет. Говорит, теперь главное до госпиталя добраться.

— А плечо?

Коля осторожно пошевелил здоровой рукой и снова усмехнулся.

— Плечо на месте. Проверял.

Вася улыбнулся. Еще вчера он сидел возле брата в кузове грузовика и боялся даже представить, что будет утром, а теперь Коля лежал перед ним бледный, слабый, с перевязанным плечом, но снова шутил, отец сидел рядом и тоже больше не выглядел так, словно каждую минуту ждет чего-то страшного. И от этого Васе вдруг стало так легко и хорошо, что хотелось просто сидеть рядом с ними и улыбаться неизвестно чему.

Оказывается, иногда для счастья нужно было совсем немного. Чтобы отец был рядом, а брат открыл глаза и сказал, что ему лучше. Недели три назад Вася наверняка рассмеялся бы, если бы кто-нибудь сказал ему, что можно быть счастливым, сидя на сырой земле посреди леса, в грязных брюках, с ноющей грудью и пустым желудком.

— Не ел еще небось, — отец посмотрел на него и кивнул куда-то в сторону лагеря. — Иди перекуси, скоро выступаем.

Вася поднялся, уходить почему-то не хотелось.

— А ты?

Отец только махнул рукой. Вася еще раз посмотрел на Колю.

— Я скоро приду, ты не уходи далеко.

— Куда я денусь, — Коля прикрыл глаза и поудобнее устроил голову на плащ-палатке.

Обратно Вася шел медленнее, торопиться ему было некуда, а на душе вдруг стало так легко, как не было уже очень давно, вернулось то почти забытое чувство беззаботности, которое, наверное, бывает только в детстве и которое он последний раз испытывал еще там, в Озерске, в один из тех теплых июньских дней, когда впереди были целые летние каникулы и казалось, что ничего плохого случиться просто не может. Сейчас ему снова хотелось никуда не спешить, просто идти между деревьями, смотреть по сторонам и замечать то, мимо чего еще вчера прошел бы, даже не повернув головы.

Солнце уже поднялось выше, утренняя прохлада постепенно уходила, и лес, который последние дни Вася почти перестал замечать, словно снова обрел краски. Хвоя на соснах была темно-зеленой, почти черной в густой тени и яркой там, куда попадало солнце, молодые листья на кустах казались совсем светлыми, кое-где между ними белели мелкие цветы, а между стволами лежали длинные золотистые полосы света, в которых кружились мошки. На траве еще поблескивали капли росы, возле старого трухлявого пня краснели несколько ягод земляники, и Вася даже замедлил шаг, разглядывая их и удивляясь тому, насколько все вокруг стало ярче, красочнее, живее, что ли, хотя лес ведь остался прежним, тем же самым лесом, через который они шли все последние дни.

Когда Вася вернулся, батальон уже поднимался. Красноармейцы сворачивали шинели и плащ-палатки, затягивали вещмешки, проверяли подсумки, между деревьями то и дело пробегали связные, а откуда-то впереди уже доносились негромкие команды. Лагерь, еще недавно живший своей неторопливой утренней жизнью, буквально на глазах исчезал, и первые группы бойцов уже вытягивались между деревьями, постепенно уходя вперед.

Степан нашел Васю сам и, ничего не спрашивая, сунул ему два сухаря и открытую банку тушенки.

— Ешь быстрее, скоро пойдем.

Вася взял банку. Есть почему-то совсем не хотелось, но раз отец велел перекусить, а Степан уже стоял над душой, пришлось. Ложки не было, поэтому Вася принялся выковыривать сухарем холодный жир и кусочки мяса, пачкая пальцы и с трудом разгрызая сам сухарь, оказавшийся таким твердым, что им, наверное, при желании можно было забивать гвозди. Первые куски он проглотил почти через силу, зато потом вышло как в поговорке про аппетит, который приходит во время еды. Стоило расправиться с половиной первого сухаря, как Вася вдруг понял, что страшно голоден, и дальше уже ел с таким удовольствием, будто ничего вкуснее этой холодной тушенки ему давно не попадалось.

Заканчивать пришлось уже на ходу. Колонна тронулась, и Вася, одной рукой держа банку, а другой остаток сухаря, шагал рядом со Степаном и Петро, время от времени пригибаясь под низкими ветками или осторожно переступая через торчащие из земли корни. Иногда дорога уходила в сторону, обходя заболоченные места, приходилось пробираться через густой кустарник, но сегодня даже идти почему-то было легче, и Вася почти не замечал ни усталости, ни ноющей после вчерашнего удара груди.

Петро держался немного впереди них, закинув винтовку за плечо, и почти всю дорогу молчал, глядя себе под ноги и лишь изредка коротко отвечая, когда к нему обращались. После вчерашнего разговора с Еремушкиным Вася примерно догадывался, о чем тот думает, а вот Степан, похоже, нет. Некоторое время он косился на молчавшего Петро, потом не выдержал, ускорил шаг и поравнялся с ним.

— Ты чего сегодня такой хмурной, Петро? Изжога от разносолов армейских замучила аль чего похуже?

Петро покосился на него, но шага не сбавил.

— Нормально все у меня. Ты, Степа, иди да помалкивай, людей не отвлекай. Если сам думать не умеешь, так хоть другим не мешай.

Степан от такой несправедливости даже вскинулся, обогнал Петро на полшага и теперь шел вполоборота, заглядывая тому в лицо.

— Ты мне эти экивоки брось. Думает он, видите ли. Мыслитель Гиппопотам или как его там... Стократ. Я, может, и не ученый, как наш Михаил Иванович, но тоже не лыком шит. У меня в Ростове сосед был, дядя Боря, умнейший человек, милицейский следователь, между прочим. Так он всегда говорил, мол, ты, щенок, меня своими ужимками не обманешь. А потом как всыплет ремнем по тому самому месту...

— Погоди, — Вася, дожевав последний кусок тушенки, недоуменно посмотрел на Степана. — Так у тебя сосед вроде мичманом был?

Степан даже рукой махнул.

— А ты чего думаешь, у меня один сосед был? Мичман дядя Боря справа жил, а милиционер дядя Боря слева.

Петро наконец поднял голову и посмотрел на него.

— И все тебя пороли? Один линьком, другой ремнем?

— Ну, бывало... — Степан пожал плечами.

— Вот я теперь и думаю, — Петро покачал головой, — то ли мало пороли, то ли, наоборот, много. Аж все мозги выбили.

Степан на ходу остановился как вкопанный и несколько секунд смотрел ему вслед, словно не сразу поверил, что Петро сумел его поддеть. Потом вдруг расхохотался так громко, что шедший неподалеку взводный обернулся и сердито шикнул:

— Тихо там!

Степан тут же прикрыл рот ладонью, догнал их и, все еще давясь смехом, хлопнул Петро по плечу. Тот только отмахнулся, но теперь уже улыбался совершенно открыто, и Вася понял, что именно этого Степан, наверное, с самого начала и добивался.

Дальше шли уже больше молча. После еды Васю немного разморило, солнце поднялось высоко, и даже под густыми кронами стало жарко, а однообразная дорога постепенно убаюкивала. Где-то около полудня батальон остановился на короткий привал, всего на полчаса, и красноармейцы почти сразу попадали на траву, стараясь использовать каждую минуту отдыха. Вася успел сбегать проведать Колю и отца. Брат спал, а отец, заметив Васю, приложил палец к губам и махнул рукой, мол, не мешай, все нормально. Успокоенный, Вася вернулся к Степану и Петро, устроился рядом с ними и даже успел задремать, но слишком скоро по колонне передали команду подниматься, и батальон снова потянулся через лес.

После привала дорога еще какое-то время оставалась такой же спокойной, но ближе к вечеру Вася начал замечать, что движение батальона понемногу меняется. Колонна все чаще останавливалась, иногда всего на несколько минут, иногда подолгу стояла на месте, пока вперед один за другим уходили разведчики. Несколько раз мимо быстрым шагом проходили командиры, о чем-то тихо переговариваясь между собой, и красноармейцы невольно замолкали, провожая их взглядами, а потом снова трогались вперед, но уже почти без прежних разговоров и шуток.

«Передовая рядом...» — бежал по рядам приглушенный шепот, передаваясь от одного красноармейца к другому по так называемому «солдатскому телефону», как объяснил Степан. Никто толком не знал, сколько еще осталось идти и где именно находятся свои, но с каждой новой остановкой разговоров становилось все меньше, а люди все чаще поглядывали туда, где среди деревьев один за другим исчезали разведчики.

Несмотря на то, что фронт был близко, вокруг стояла тишина. За последние недели Вася настолько привык к далекой стрельбе, грохоту орудий или хотя бы отдельным выстрелам, что теперь постоянно прислушивался, ожидая услышать хоть что-нибудь, но впереди было тихо, справа и слева тоже, только шелестели под ногами трава и прошлогодняя хвоя да время от времени звякало оружие.

Когда начало смеркаться, батальон наконец остановился. По колонне негромко передали команду располагаться на месте, и красноармейцы начали расходиться между деревьями, устраиваясь прямо на земле. Костров на этот раз не разводили, разговаривали вполголоса, стараясь без нужды не шуметь, а те, кто все-таки решался закурить, прятали папиросу глубоко в ладонях, чтобы не было видно даже слабого огонька.

Сначала Вася решил, что это очередной привал и через час-другой снова придется идти, но довольно быстро понял, что ошибся. Никто не снимал оружия и не устраивался на отдых по-настоящему. Возле толстой сосны трое красноармейцев, сидя прямо на земле, раскладывали перед собой патроны и набивали ими обоймы, чуть дальше пулеметчики проверяли ленты и коробки, санитары переносили раненых в одно место, поправляли повязки и осматривали носилки. Один из бойцов вытряхнул перед собой содержимое вещмешка, некоторое время перебирал вещи, потом решительно отбросил в кусты запасную рубаху и еще какую-то тряпку, оставив только самое необходимое.

Вася ходил между людьми, смотрел на все эти приготовления и постепенно начинал понимать, почему они остановились именно здесь и почему вокруг стало так тихо. Дневной переход закончился. Где-то впереди, всего в нескольких километрах, находились немцы, а еще дальше, за ними, были свои, и теперь оставалось только дождаться ночи и пройти эти последние километры.

— Рядовой Печкин.

Вася обернулся на знакомый голос и увидел идущего к нему Артема. Зубова он не видел со вчерашнего вечера, утром того рядом не было, а куда он запропастился, Вася даже не подумал спросить, слишком занят был Колей. И вот теперь Артем сам его нашел, да еще и обратился так официально.

Подойдя, он улыбнулся, приобнял Васю за плечо и повел куда-то в сторону.

— Пройдемся, рядовой Печкин. Расскажу, что ночью делать будем.

Они неспешно пошли между расположившимися бойцами. Кто-то уже спал, устроившись прямо на земле и положив оружие рядом, другие еще возились с вещмешками или проверяли винтовки. Возле дерева сидел красноармеец и медленно жевал сухарь, задумчиво глядя перед собой, а чуть дальше двое пулеметчиков вполголоса переговаривались над раскрытой коробкой с лентой.

— Далеко еще до наших? — спросил Вася, когда они отошли подальше.

— Если напрямую, километров семь-восемь, — Артем показал рукой куда-то вперед. — Только между нами и ими немцы. Разведка еще днем нашла тихий участок, постов вроде немного, там и попробуем пройти.

Вася посмотрел в темноту между деревьями.

— А если немцев окажется больше?

Артем пожал плечами.

— Значит, придется прорываться через тех, сколько есть.

Несколько шагов они прошли молча, потом Артем остановился возле небольшого прогала между корнями, присел и подобрал тонкую ветку.

— Смотри.

Он провел на земле короткую черту.

— Здесь мы. А примерно здесь их позиции.

Чуть дальше появилась вторая черта, и Вася тоже присел рядом.

— Вторая рота пойдет первой, — Артем постучал веткой перед второй чертой. — Постараемся подобраться как можно ближе и снять посты без шума. Если не выйдет, ударим сразу. Третья пойдет рядом, расширит проход и будет держать его, пока пройдут остальные.

— Ты со второй?

Артем кивнул, продолжая водить веткой по земле. После этих слов все увиденные Васей приготовления сразу стали понятнее. Патроны, пулеметные ленты, выброшенные из вещмешков вещи, люди, которые пытались уснуть прямо на земле, пока еще была такая возможность.

— А мы где?

Артем ткнул веткой чуть позади первой черты.

— Раненые пойдут следом, как только сделаем проход. С ними санитары и первая рота для прикрытия. Михаил Иванович договорился с ротным, так что вы все идете вместе с ними. Он, ты, Степан и Петро.

Вася нахмурился.

— А почему не с вами?

Артем перестал рисовать и посмотрел на него.

—Потому что там будет жарко. Храбрый ты парень, Вася, спору нет, но на этот раз оставь это дело военным.

Спорить с этим было трудно, хотя услышать такое все равно оказалось немного обидно. Вася снова посмотрел на две черточки на земле. Все получалось удивительно просто. Здесь они, чуть дальше немцы, а за ними свои, до которых оставалось всего несколько сантиметров.

Артем отбросил ветку и поднялся.

— А теперь самое главное. Слушай внимательно.

Вася тоже встал и отряхнул ладони.

— От Михаила Ивановича ни на шаг. Начнется стрельба, не вздумай вставать и смотреть, что происходит. Скажут лечь, ложись, скажут бежать, беги. И никаких геройств, понял?

— Понял, — кивнул Вася, немного удивляясь, зачем Артем объясняет ему такие очевидные вещи.

— Вчера ты тоже все понимал, — Артем взял его за плечо и слегка сжал. — Поэтому повторяю. Потеряешь отца, сразу держись санитаров. Не ищи меня, Степана или кого-нибудь еще. Что бы ни случилось, держись строя, держись людей и один не оставайся.

Вася хотел возразить, что отца он не потеряет, но Артем не дал ему сказать.

— А на той стороне я тебя найду.

Вася хотел что-то сказать, но вспомнил свой вчерашний забег, закончившийся сильным ударом под грудь, и только понимающе кивнул. Артем несколько секунд внимательно смотрел на него, словно проверяя, действительно ли дошло, потом удовлетворенно кивнул и чуть усмехнулся.

Обратно они пошли молча, и теперь Вася смотрел на лежавших между деревьями красноармейцев уже немного иначе. Еще утром само их количество, винтовки, автоматы, пулеметы, командиры и разведчики казались ему почти гарантией того, что самое страшное закончилось, но теперь он понимал, что через несколько часов все эти люди поднимутся и пойдут вперед, туда, где находятся немцы. Наверное, кто-то из них не вернется, но об этом Вася старался не думать.

Возле раненых отец по-прежнему сидел рядом с Колей. Степан устроился неподалеку и возился с винтовкой, а Петро лежал на траве, подложив под голову вещмешок, и смотрел куда-то в темноту.

— В три начинаем, — сообщил Артем отцу.

— В курсе, — тот кивнул и поправил лежавший рядом автомат.

Разговора у них почему-то не получилось. Минуты две они еще тихо обсуждали что-то, чего Вася не расслышал, потом Артем пожал отцу руку, коротко попрощался со всеми и ушел к своей роте.

Вскоре лагерь совсем затих. Все, кто мог, устраивались прямо на земле и старались хотя бы немного поспать перед прорывом. Подъем назначили на половину второго, после чего роты должны были выдвинуться на исходные позиции, а ровно в три начинать.

Вася лег рядом с Колей. Отец устроился с другой стороны, положив автомат под руку, Степан и Петро расположились неподалеку. Коля довольно скоро затих, то ли действительно уснул, то ли просто лежал с закрытыми глазами, а Вася долго смотрел вверх, туда, где между черными ветвями виднелся небольшой кусок ночного неба.

До своих оставалось каких-то семь или восемь километров. В Москве Вася иной раз проходил за день больше и даже не замечал этого, но сейчас между ними и этими несколькими километрами лежали немецкие позиции, через которые через несколько часов предстояло пройти. Между ветвями появилась первая звезда, Вася некоторое время смотрел на нее, потом закрыл глаза и попытался уснуть.

Глава 26

Проснулся Вася от легкого прикосновения к плечу, а потом услышал совсем рядом тихий голос отца.

— Вставай. Пора.

Он открыл глаза, несколько секунд смотрел в темноту, потом сел, торопливо протер лицо ладонями и огляделся. Вокруг почти ничего не было видно, только между черными стволами то тут, то там двигались темные фигуры, шуршала трава, кто-то негромко кашлял, время от времени звякало оружие. Батальон просыпался удивительно тихо, никто не отдавал команд в полный голос, не ругался, даже разговаривали почти шепотом, и от этой непривычной тишины Васе почему-то стало тревожно.

Коля тоже уже не спал. Двое санитаров возились возле носилок, подтягивали ремни и поправляли плащ-палатку, а сам он лежал с открытыми глазами и следил за ними.

Вася присел рядом.

— Ну как?

Коля повернул к нему голову и чуть усмехнулся:

— Пока живой. А ты чего такой помятый?

— Сам на себя посмотри.

Отец положил Васе руку на плечо и кивнул в сторону темнеющих между деревьями людей.

— Потом наговоритесь. Держись рядом.

Вася поднялся, поправил одежду, и почти сразу откуда-то спереди едва слышно передали команду, которую тут же подхватили дальше по цепочке. Еще мгновение назад вокруг только шуршали люди, заканчивая последние приготовления, а теперь темные фигуры одна за другой пришли в движение, санитары осторожно подняли носилки, красноармейцы поправили винтовки и вещмешки, и весь батальон начал медленно вытягиваться между деревьями, почти без разговоров и обычного звяканья оружия. Отец слегка подтолкнул Васю в спину, показывая, что пора идти, сам пристроился рядом с носилками Коли, Степан и Петро держались рядом, оба с винтовками в руках, в темноте Вася различал их скорее по знакомым силуэтам, чем по лицам.

Шли медленно, стараясь ступать как можно тише и не цепляться оружием за ветки, растянувшись длинной цепочкой среди деревьев, которая то собиралась плотнее на едва заметной тропинке, то снова растягивалась, обходя густой кустарник, поваленные стволы и низкие заболоченные места. Вася почти не видел, куда ставит ноги, поэтому старался держаться за носилками и повторять движения идущего впереди санитара, который каким-то непостижимым образом различал дорогу даже в этой темноте, а когда тот пригибался под веткой или осторожно переступал через корень, Вася делал то же самое, боясь не столько упасть, сколько зашуметь и получить сердитый окрик от кого-нибудь из бойцов.

Время от времени движение впереди вдруг прекращалось, и тогда вся длинная цепочка словно замирала вместе с лесом. Люди останавливались там, где их застала задержка, несколько минут вокруг не было слышно почти ничего, кроме тяжелого дыхания и слабого шелеста ветвей над головой. Вася каждый раз начинал прислушиваться, ожидая далекого выстрела, голоса или хотя бы какого-нибудь звука впереди, но оттуда не доносилось ничего, а потом по цепочке проходил едва различимый шепот, люди снова трогались с места, и батальон продолжал медленно пробираться через ночной лес туда, где совсем недалеко уже находились немецкие позиции.

Вася понятия не имел, сколько прошло времени. Может, двадцать минут, а может, целый час. В темноте время вообще ощущалось как-то иначе. Он видел только спину идущего впереди санитара, белеющую повязку Коли да отца, который то появлялся рядом, то исчезал на несколько шагов впереди.

Постепенно лес начал редеть, идти стало немного легче, кусты уже не цеплялись за одежду, под ногами все реже попадались корни, а впереди между черными стволами появилась какая-то непривычная сероватая полоса, которая с каждым шагом становилась все шире. Через несколько минут колонна снова остановилась, на этот раз, похоже, окончательно, и красноармейцы один за другим начали опускаться на землю. Санитары осторожно поставили носилки, отец потянул Васю за рукав вниз, и тот тоже присел, стараясь понять, куда они наконец пришли.

До края леса оставалось совсем немного, всего несколько десятков шагов, а дальше начиналось поле, казавшееся в темноте огромным и совершенно пустым. Разглядеть что-либо толком было невозможно, Вася видел только невысокую траву, серой полосой уходившую вперед, затем снова темнели кусты и небольшой лесок, а что находилось дальше, можно было только гадать. После часа среди деревьев открытое пространство почему-то сразу показалось ему опасным, хотя вокруг по-прежнему стояла тишина и ничто не говорило о том, что где-то там, за темной полосой леса, находятся немцы.

Отец лег рядом, устроив автомат перед собой, и Вася, немного помедлив, тоже опустился на живот.

— Долго еще? — прошептал он, придвинувшись ближе.

Отец только повернул голову и приложил палец к губам, поэтому Вася больше ничего не спрашивал, а лежал, чувствуя под ладонями холодную влажную землю, и всматривался в темноту впереди, где не происходило совершенно ничего. Вокруг стояла такая тишина, что Вася начал различать возню насекомых в траве.

Сколько они так пролежали, он не знал, может быть, несколько минут, а может, гораздо дольше, когда впереди неожиданно вспыхнула яркая точка и быстро понеслась вверх, оставляя за собой тонкий светящийся след. Вася успел только поднять голову, как высоко над полем раскрылся ослепительно-белый огонь, на несколько мгновений превративший ночь почти в день, и после долгой темноты свет оказался настолько ярким, что Вася невольно зажмурился и прижался к земле.

Когда Вася снова приоткрыл глаза, поле было уже совсем другим. Черная до этого трава стала серой, почти белой, далеко впереди отчетливо проступила темная полоса кустов и отдельные деревья, а там, где еще несколько секунд назад ему чудилось совершенно пустое пространство, вдруг обнаружились люди. Десятки красноармейцев лежали в траве длинной неровной цепью, почти не двигаясь, и от неожиданности Вася даже не сразу понял, что это те самые бойцы, которые должны были первыми идти на прорыв.

Белый огонек медленно опускался, раскачиваясь под маленьким парашютиком, вместе с ним тускнело и поле, сначала исчезли дальние деревья, потом кусты, перестали быть видны лежащие в траве люди, а еще через несколько секунд вокруг снова была почти полная темнота.

— Наши? — едва слышно спросил Вася, придвинувшись к отцу.

— Вторая рота, — так же тихо ответил тот. — Уже пошли.

Вася удивленно посмотрел туда, где только что видел красноармейцев.

— А чего они лежат?

— Чтобы раньше времени не заметили. Пока темно, будут подбираться сколько смогут, а там уже как получится.

Больше Вася ничего не спрашивал, только смотрел вперед, хотя теперь разглядеть там было совершенно невозможно даже ближайших бойцов, а где-то в темноте десятки людей продолжали медленно двигаться к немецким позициям, а здесь никто не знал, сколько они уже прошли и сколько им еще осталось.

Через некоторое время над полем взлетела новая ракета, на этот раз значительно дальше и левее, и Вася снова увидел все словно одним коротким кадром. Цепь красноармейцев теперь находилась заметно дальше, несколько человек лежали неподвижно, кто-то полз по траве, подтягиваясь на локтях, а еще двое пригнувшись перебежали несколько шагов и тут же упали на землю. Потом свет начал меркнуть, фигуры одна за другой растворились в темноте, и поле снова стало пустым.

Вася лежал, чувствуя, как сильно колотится сердце, хотя сам пока ничего не делал, и никак не мог понять, каким образом немцы до сих пор не услышали столько людей, которые совсем рядом ползли и перебегали по ночному полю. Время тянулось удивительно медленно, одна минута сменяла другую, над полем больше не появлялось ракет, никто не стрелял, и постепенно Васе начало казаться, что все действительно получится, что вторая рота сумеет подобраться совсем близко, прежде чем немцы хоть что-нибудь заметят, и тут откуда-то спереди коротко ударил пулемет.

Пулеметная очередь прозвучала настолько неожиданно, что Вася вздрогнул и невольно прижался к земле, ожидая, что сейчас стрельба начнется отовсюду, но несколько секунд поле снова молчало, словно немецкий пулеметчик и сам еще не был уверен в том, что заметил среди травы людей. Вася уже успел подумать, что, может быть, показалось и все еще обойдется, когда оттуда же застучало снова, на этот раз длинно и зло, очередь прошла почти без перерыва, а через мгновение правее заработал второй пулемет.

— Заметили, — негромко произнес кто-то рядом, и почти сразу поле впереди словно ожило.

Сначала в темноте замелькали короткие вспышки винтовочных выстрелов, потом затрещали автоматы, к немецким пулеметам присоединились наши, и уже через несколько секунд отдельные звуки слились в сплошной грохот, в котором Вася перестал различать, кто и откуда стреляет. Впереди несколько раз ярко вспыхнуло, почти сразу докатились глухие удары разрывов, над полем одна за другой взлетели осветительные ракеты, и в их мертвенно-белом свете Вася увидел, что еще недавно лежавшие в траве красноармейцы теперь уже не прятались, а бежали вперед, пригибаясь и словно проваливаясь обратно в темноту всякий раз, когда очередная ракета гасла.

И тут откуда-то издалека, едва слышный сквозь стрельбу, донесся протяжный крик:

— Ура-а-а!

Его почти сразу подхватили десятки голосов, потом еще и еще, и через несколько мгновений над полем уже катилось огромное многоголосое «ура», смешиваясь с пулеметными очередями, винтовочными выстрелами и разрывами гранат. Отец приподнялся на колено, всматриваясь вперед, санитары возле Коли сразу ухватились за носилки, а вокруг один за другим начали вставать красноармейцы первой роты, ожидая только команды.

— Приготовиться! За ранеными смотреть! — раздалась она почти сразу.

Над головами снова вспыхнула ракета, отец пригнулся, пережидая несколько секунд, пока она уходила в сторону, и тут справа уже громче прокатилось:

— Пошли! Быстрым шагом! Не растягиваться!

Санитары подняли носилки, и Вася сразу пристроился рядом, ухватившись за деревянную жердь сбоку, хотя помогать нести Колю ему никто не поручал, просто так было спокойнее и он точно знал, что теперь уже ни отца, ни брата не потеряет. Отец шел с другой стороны, то и дело оглядываясь на Васю, а Степан и Петро держались чуть дальше, во внешнем кольце красноармейцев первой роты, окруживших раненых и санитаров со всех сторон.

Когда последние деревья остались за спиной и они вышли в открытое поле, Васе сразу стало страшнее. Еще несколько минут назад лес казался просто темным и мешал идти, ветки цеплялись за одежду, а корни так и норовили подвернуться под ногу, но теперь Вася вдруг понял, насколько спокойно было среди деревьев, которые хотя бы скрывали их от чужих глаз. Здесь же над головой лежало огромное открытое небо, впереди и по сторонам вспыхивали выстрелы, одна за другой поднимались ракеты, и каждый раз, когда белый свет разливался над полем, Васе казалось, что теперь-то немцы обязательно увидят именно его.

— Рядом держись! — крикнул отец, хотя находился всего в нескольких шагах.

Вася кивнул, не зная, увидел ли тот, и еще крепче вцепился в жердь носилок. Первое время они шли быстрым шагом, стараясь держаться плотнее и не растягиваться, но впереди бой все сильнее разгорался, расстояние между ними и стрельбой быстро сокращалось, а потом откуда-то из головы колонны донеслось громкое:

— Бегом! Давай бегом!

Люди вокруг сразу ускорились, носилки резко закачались, и Васе тоже пришлось бежать, стараясь не отставать от санитаров, не выпустить из рук деревянную жердь и одновременно смотреть под ноги, потому что в высокой траве то и дело попадались кочки и ямы. Коля что-то крикнул, когда носилки в очередной раз сильно качнуло, но Вася не разобрал ни слова, потому что впереди уже стоял такой грохот, что в нем терялись даже голоса бегущих рядом людей.

Потом где-то далеко позади тяжело бухнуло, через несколько секунд еще раз, уже значительно ближе, и Вася почувствовал, как под ногами едва заметно дрогнула земля. Кто-то из красноармейцев крикнул про мины, почти сразу справа вспыхнуло красным, раздался новый удар, и сверху, шелестя по траве и одежде, посыпались комья земли.

— Не ждали нас отсюда, гады! — перекрывая грохот, заорал бежавший неподалеку красноармеец и махнул рукой вперед. — Сейчас пристреляются, хуже будет! Давай быстрее!

Будто в подтверждение его слов позади снова ухнуло, потом еще раз, уже с другой стороны, и люди побежали быстрее, словно пытались обогнать приближающиеся разрывы. Теперь ночь окончательно перестала быть ночью. Над полем одна за другой поднимались осветительные ракеты, где-то впереди уже горела трава, вокруг непрерывно мелькали вспышки выстрелов, и весь мир то возникал перед Васей в резком белом свете до мельчайших подробностей, то снова проваливался в темноту, оставляя только грохот, топот сотен ног и тяжелое дыхание бегущих рядом людей.

При очередной вспышке Вася неожиданно увидел прямо перед собой лежащего в траве красноармейца. Тот лежал на спине, широко раскинув руки и запрокинув голову, и несколько мгновений Вася почему-то смотрел на него, еще не до конца понимая, почему человек не пытается подняться, а потом ракета погасла и все снова исчезло. Почти сразу впереди оказался еще один, уже поперек их пути, передний санитар в последний момент перескочил через него, носилки резко дернулись вверх, и Васе тоже пришлось перепрыгнуть через неподвижное тело, едва не выпустив из рук жердь.

Дальше лежащие стали попадаться все чаще, и только теперь Вася понял, что они бегут по тому самому месту, где совсем недавно вперед прошли вторая и третья роты. Кто-то из красноармейцев уже не двигался, другие ворочались в траве или пытались отползти в сторону, один человек сидел, странно согнувшись и прижав обе руки к животу, а рядом с ним другой что-то кричал вслед пробегавшим санитарам, но никто не останавливался, потому что вокруг продолжали рваться мины, впереди все так же стреляли и вся масса людей неудержимо двигалась дальше.

Вася старался больше не смотреть по сторонам, только вперед и под ноги, но очень скоро прямо перед ними из темноты возникла колючая проволока, протянувшаяся в обе стороны и местами почти незаметная в высокой траве.

— Правее! Проход правее! — закричали впереди.

Люди сразу потянулись туда, сбиваясь плотнее и подталкивая друг друга, санитары повернули вместе со всеми, а Вася, по-прежнему державшийся за носилки, увидел поваленные колья, спутанные нити проволоки и широкий разрыв в заграждении, через который один за другим уже пробирались красноармейцы. Возле самого прохода лежал какой-то темный комок, похожий сначала на брошенную шинель или вещмешок, и только когда очередная ракета осветила поле, Вася понял, что это тоже человек, запутавшийся в проволоке.

За заграждением темнела длинная неровная насыпь, и Вася сперва решил, что это просто выброшенная из какой-нибудь канавы земля, но, подбежав ближе, увидел уходящую вниз черную щель и людей, которые один за другим исчезали в ней, а через несколько шагов появлялись уже с другой стороны.

Это был немецкий окоп, они добрались до немецких позиций. Бой здесь еще не закончился, хотя понять, что именно происходит, Вася уже совершенно не мог. Где-то совсем рядом несколько раз коротко ударил автомат, из глубины траншеи донесся крик, почти сразу впереди грохнул взрыв, выбросив над краем окопа землю, и люди вокруг только сильнее заторопились, подгоняя тех, кто замешкался на спуске.

— Быстрее! Не стой! Давай вперед!

Носилки начали опускать в траншею, и Васе пришлось отпустить жердь, чтобы самому вслед за остальными съехать вниз по осыпающейся стенке, едва не растянувшись на дне. Под ногами была рыхлая, истоптанная сотнями сапог земля, валялись доски, стреляные гильзы, какие-то тряпки и брошенное оружие, а у самой стенки лежал немец в серой форме, уткнувшись лицом в землю. Чуть дальше Вася увидел еще одного, неестественно подвернувшего под себя руку, и сразу отвернулся, стараясь смотреть только туда, где впереди уже поднимали на противоположный край носилки Коли.

На другой стороне снова оказалось поле, только теперь никакого порядка, который еще сохранялся возле леса, Вася уже не замечал. Вокруг было столько людей, что отдельные роты и взводы словно перемешались в одну огромную массу, двигавшуюся в одном направлении, кто-то бежал вперед, кто-то вдвоем тащил под руки раненого, кто-то на несколько секунд останавливался, оборачивался и стрелял назад, после чего снова вливался в общий поток. Повсюду кричали, ругались, подгоняли отставших, над головами продолжали подниматься ракеты, а стрельба теперь слышалась и впереди, и позади, и Вася уже совсем перестал понимать, откуда стреляют немцы, а откуда свои.

Он снова ухватился за носилки и бежал рядом, стараясь не смотреть никуда, кроме спины переднего санитара, когда находившийся совсем рядом красноармеец вдруг странно дернулся всем телом и словно подломился на бегу, исчезнув прямо под ногами окружающих. Вася шарахнулся в сторону, кто-то тут же с силой толкнул его в плечо, пальцы соскользнули с деревянной жерди, и прежде чем он успел снова за нее ухватиться, между ним и носилками вклинились сразу несколько человек.

— Коля!

Вася бросился следом, расталкивая чужие спины, на мгновение снова увидел носилки впереди, но тут дорогу перегородил какой-то красноармеец, поддерживавший раненого товарища, с другой стороны кто-то налетел на Васю плечом, и когда он наконец вывернулся из этой толчеи, Коли уже нигде не было.

— Папа! — закричал Вася, вертя головой. — Папа!

Собственного голоса он почти не услышал, а вокруг были только чужие лица и спины, гимнастерки, шинели, винтовки, мелькающие в белом свете ракет, и вся эта людская масса продолжала тащить его вперед, не оставляя возможности ни остановиться, ни вернуться назад. Вася еще несколько раз попытался протиснуться в сторону, высматривая отца, Степана или Петро, но его толкали, обходили, кто-то выругался и велел не путаться под ногами, а потом в голове неожиданно всплыли слова Артема, сказанные всего несколько часов назад.

«Что бы ни случилось, держись строя, держись людей и один не оставайся».

Вася перестал метаться, пристроился к бегущим рядом красноармейцам и побежал вместе с ними, все еще пытаясь разглядеть среди чужих спин отца или носилки Коли. Сейчас было уже неважно, куда именно несется эта толпа и далеко ли еще до своих, главное было не отстать, не свернуть куда-нибудь в темноту и ни в коем случае не остаться одному.

Вдруг кто-то с такой силой схватил Васю за руку, что он едва не развернулся на месте. Вася дернулся, попытался вырваться, решив, что зацепился за кого-то из бегущих, но пальцы только крепче сжали его предплечье.

— Ты куда?!

Отец! Вася даже не успел обрадоваться или что-нибудь сказать, потому что отец резко притянул его к себе, развернул и потащил куда-то в сторону, плечом прокладывая дорогу между бегущими красноармейцами.

— Я тебе что говорил? Рядом держаться!

Носилки оказались совсем недалеко, всего в нескольких десятках шагов, просто в этой толчее Вася умудрился потерять их почти сразу. Оба санитара были на месте, а сбоку за жердь теперь держался какой-то незнакомый красноармеец, помогая им нести Колю. Отец что-то крикнул ему, сам ухватился за жердь носилок, а второй рукой продолжал крепко держать Васю за предплечье.

— Вот теперь попробуй потеряйся.

Они снова побежали, и Вася больше не пытался смотреть по сторонам, только держался возле отца и носилок, стараясь не отставать и не путаться под ногами у санитаров. Со всех сторон по-прежнему стреляли, но сначала он даже не придал этому значения, настолько привык за последние минуты к непрерывному грохоту вокруг, а потом вдруг заметил, что вспышки теперь появляются не только позади и по сторонам, откуда они только что пришли, но и впереди, причем с каждой минутой становились все ближе.

Вася уже хотел спросить у отца, кто там стреляет, когда откуда-то из головы бегущей колонны донесся радостный крик:

— Свои! Наши впереди!

Почти сразу то же самое закричали еще в нескольких местах, по бегущим словно прошла волна, люди вокруг загомонили, кто-то снова заорал «ура», и даже те, кто до этого едва переставлял ноги, будто разом нашли в себе последние силы и прибавили шагу. Вася тоже почувствовал, как внутри все перевернулось, но поверить пока не решался, продолжая бежать рядом с носилками и всматриваться в темноту впереди.

Потом навстречу действительно стали попадаться красноармейцы. Сначала один пробежал совсем рядом, едва не задев Васю плечом, следом появились еще несколько, кто-то махал рукой, показывая направление, кто-то кричал, чтобы раненых не задерживали и сразу уводили дальше, а за их спинами постепенно проступила темная неровная линия окопов, возле которых суетились люди.

Свои это окопы или очередные немецкие, Вася понял не сразу и только крепче прижался к отцу, когда они начали спускаться вниз, но тут один из незнакомых красноармейцев подхватил санитара за плечо, помогая опустить носилки, и громко крикнул:

— Раненого сюда давай! Живее, живее!

Только тут Вася наконец поверил, что они прорвались и действительно были у своих.

А над окопами постепенно светлело, черное небо сначала стало густо-синим, потом начали проступать лица сидевших и лежавших вокруг людей, земля под ногами, кусты и деревья, а еще через некоторое время Вася вдруг обнаружил, что уже может различать даже отдельные ветки на противоположной стороне траншеи. Где-то позади по-прежнему шел бой, время от времени доносились пулеметные очереди, глухо бухали разрывы, иногда над лесом еще появлялись ракеты, но теперь все это словно отодвинулось куда-то далеко и уже не имело к Васе никакого отношения.

Колю почти сразу передали медикам, и военфельдшер долго осматривал повязку, щупал пульс, о чем-то расспрашивал самого Колю, после чего сказал отцу, что пока ничего плохого не видит и главное сейчас дать раненому отдохнуть. Услышав это, Вася наконец сел прямо на землю возле носилок, прислонился спиной к стенке окопа и впервые за всю ночь позволил себе просто сидеть, никуда не бежать, никого не искать и не ждать очередной команды.

Отец был рядом, Коля лежал в нескольких шагах и даже успел о чем-то поругаться с военфельдшером, а значит, действительно чувствовал себя не так уж плохо, и только теперь, когда первый восторг от того, что они наконец выбрались, немного прошел, Вася вспомнил об остальных.

Артема нигде не было видно, Степана тоже, куда делся Петро, он не знал. Люди между тем продолжали выходить небольшими группами, появляясь со стороны леса по одному, по двое, иногда сразу по десятку человек. Одни шли сами, шатаясь от усталости и едва переставляя ноги, других поддерживали под руки товарищи, раненых несли на плащ-палатках, шинелях и даже связанных вместе винтовках, и каждый раз, когда показывалась очередная группа, Вася невольно приподнимался и всматривался в лица, надеясь увидеть среди них кого-нибудь из своих.

Артема он заметил далеко не сразу, хотя тот сам уже шел прямо к ним. Зубов выглядел так, будто всю ночь не воевал, а ползал по грязи, гимнастерка была перепачкана землей и какими-то темными пятнами, лицо почернело от пота и копоти, на щеке засохла тонкая полоска крови, но шел он уверенно, не хромал и, заметив Васю, даже улыбнулся.

— Артем! — Вася вскочил ему навстречу.

Зубов остановился перед ним, несколько секунд с самым серьезным видом осматривал Васю с головы до ног, словно проверяя, все ли части на месте, потом удовлетворенно кивнул и хлопнул его по плечу.

— Ну что, рядовой Печкин? Я же говорил, на той стороне найду.

Затем Артем пожал руку отцу, коротко спросил про Колю и устало опустился рядом на землю.

— Значит, все целы? А Степан с Петро где?

Вася огляделся и только сейчас сообразил, что уже довольно давно не видел остальных.

— После немецких окопов не видел. Там всех перемешало.

Артем перестал улыбаться и тоже посмотрел в сторону, откуда продолжали выходить красноармейцы. Радость от встречи сразу немного померкла, и следующие несколько минут Вася почти не отрывал глаз от подходивших людей, пытаясь разглядеть среди них знакомые лица.

Петро появился минут через десять, причем сначала Вася его даже не узнал. Тот шел один, слегка пошатываясь от усталости, лицо почернело от земли и копоти, гимнастерка на плече была разорвана, но крови вроде нигде не было видно, так что Вася уже хотел радостно окликнуть его, когда заметил, что Петро и сам кого-то высматривает среди людей.

Подойдя ближе, он даже не поздоровался, а сразу спросил

— Степан здесь?

Отец нахмурился и покачал головой.

— Нет. Вы же вместе шли.

Петро тяжело опустился на землю, несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь отдышаться, потом провел грязной ладонью по лицу и некоторое время молчал, прежде чем заговорить.

— Вместе. Возле окопов совсем рядом рвануло, то ли мина, то ли граната, черт ее знает. Меня в сторону швырнуло, пока очухался, Степана уже нет. Потом назад вернулся, сколько смог прошел, спрашивал у наших... Никто не видел.

— Может, вперед ушел? — спросил Вася, цепляясь за первое объяснение, которое пришло в голову.

Петро пожал плечами.

— Может. Тут сейчас сам черт никого не найдет.

Больше никто ничего не сказал, но Вася продолжал смотреть туда, откуда один за другим появлялись вышедшие из боя красноармейцы, и почему-то был почти уверен, что Степан сейчас обязательно покажется среди них. Выйдет грязный, злой, начнет ругаться, что все разбежались и бросили его одного, а потом непременно вспомнит какого-нибудь очередного дядю Борю, мичмана или милицейского следователя, который когда-то учил его, как правильно выходить из окружения.

Прошло еще несколько минут, появились новые люди, пронесли раненого, мимо проковылял красноармеец с перевязанной головой, но Степана среди них не было.

Зато со стороны окопов к ним направлялся комбат, а вместе с ним шел незнакомый командир, которого Вася раньше среди батальонных не видел. На вид в нем не было ничего особенного, такая же гимнастерка, портупея, командирские знаки различия, только двигался он неторопливо, внимательно поглядывая по сторонам, а следом за ним шли двое красноармейцев с винтовками.

Подойдя к ним, комбат остановился и указал на отца.

— Вот они. Вчера к батальону присоединились, из немецкого тыла выходили вместе с нами. Несколько человек были в немецкой форме.

Незнакомый командир внимательно осмотрел всю группу, задержав взгляд сначала на отце, потом на Артеме и Петро, лежавшем на носилках Коле и наконец на Васе, словно пытался понять, каким образом тот вообще оказался среди этих людей.

— Документы при себе имеются?

Отец спокойно поднялся с земли.

— Имеются.

— Предъявите.

Отец достал документы и протянул ему. Незнакомец просматривал их внимательно, один за другим, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем хотелось Васе, потом вернул обратно и кивнул.

— Хорошо. Пройдемте со мной. Нужно выяснить, кто вы, откуда вышли и как оказались в немецком тылу. Оружие пока придется сдать.

Вот это Васе уже совсем не понравилось.

— Так мы же свои! Мы только что вместе с ними через немцев...

Отец положил ему руку на плечо.

— Вася, не надо.

— Но они же видели! Мы вместе с батальоном вышли!

— Все правильно делают, — отец сказал это настолько спокойно, что Вася удивленно посмотрел на него. — Они нас впервые видят и понятия не имеют, кто мы такие.

Он снял автомат с плеча, перехватил за ремень и без всяких споров протянул одному из сопровождавших командира красноармейцев, после чего снова посмотрел на сына и уже тише, словно объясняя совершенно очевидную вещь, добавил:

— Там нам приходилось доказывать, что мы не немцы. Теперь придется доказать, что мы свои.

Глава 27

Все, что происходило дальше, Вася запомнил как-то смутно, отдельными кусками, которые потом никак не получалось сложить в правильном порядке. Наверное, сказалась бессонная ночь, а может быть, просто после всего пережитого сил уже не осталось даже на то, чтобы удивляться происходящему. Вокруг по-прежнему было полно людей, куда-то несли раненых, проходили красноармейцы, звучали команды, а их небольшая группа, которая столько недель держалась вместе и еще совсем недавно одной кучкой прорывалась через немецкие позиции, начала распадаться прямо у него на глазах.

Сначала куда-то увели отца, Артема и Петро, причем вместе с ними отправились те самые двое красноармейцев с винтовками, которые пришли с незнакомым командиром. Потом санитары подняли носилки Коли и тоже понесли их куда-то дальше, за деревья, где собирали раненых, а когда Вася попытался пойти следом, дорогу ему преградил немолодой уже командир с тремя кубиками в петлицах, взял за плечо и совершенно буднично велел сидеть на поваленном бревне и никуда не уходить.

— А мне к отцу можно? — хмуро спросил Вася.

— Не можно. Ты не волнуйся, сынок, разберутся с отцом, вернется, — командир уже собирался отойти, но Вася удержал его за рукав.

— А брата куда понесли?

Тот посмотрел туда, где между людьми уже скрылись носилки Коли, потом снова на Васю и покачал головой.

— Вот с виду смышленый парнишка, а вопросы задаешь глупые. Куда раненого понесут? К медикам, конечно, там разберутся. Ты лучше сиди спокойно и под ногами не путайся. На-ка, перекуси.

Он пошарил в кармане гимнастерки, достал сухарь и протянул Васе. И слова про то, чтобы он не путался под ногами, и особенно этот сухарь Васе совсем не понравились, уж слишком все это напоминало обращение с маленьким ребенком. Он уже открыл рот, собираясь объяснить, что ему вообще-то через несколько недель исполнится четырнадцать и последние недели он как-нибудь обходился без посторонней помощи, но командир сунул сухарь ему прямо в руку, отвернулся и уже о чем-то разговаривал с двумя красноармейцами, так что объяснять оказалось некому.

Делать все равно было нечего, поэтому Вася остался сидеть на бревне, понемногу грызя оказавшийся на удивление твердым сухарь и наблюдая за происходящим вокруг. Сколько прошло времени, он не знал, часов у него давно не было, а солнце за деревьями поднималось так медленно, словно и само после этой ночи никуда не торопилось. Людей вокруг становилось все больше, из леса продолжали выходить красноармейцы, кого-то сразу уводили дальше, раненых несли к медикам, командиры сновали туда-сюда, но долго оставаться здесь им не пришлось, потому что довольно скоро тех, кого не отправили обратно в подразделения, начали собирать небольшими группами и уводить с передовой.

Васю вместе еще с несколькими вышедшими из окружения красноармейцами и двумя гражданскими посадили в кузов полуторки, причем куда именно их везут, никто объяснять не стал, да Вася уже и не спрашивал. Машина долго тряслась по разбитой лесной дороге, несколько раз прижималась к обочине, пропуская двигавшиеся навстречу грузовики с бойцами и какие-то орудия, которые тянули за собой тракторы, потом лес расступился и впереди показались крыши небольшой деревни. Доехали они быстро, наверное, километров пять или десять, но здесь война уже ощущалась совсем иначе, хотя до передовой было рукой подать. На дороге стояли военные машины, возле колодца поили лошадей, вдоль плетней тянулись телефонные провода, во дворах расположились красноармейцы, а возле одной из хат несколько человек склонились над разложенной прямо на капоте грузовика картой. Из-за околицы время от времени доносился далекий грохот, напоминая, что фронт остался совсем рядом, но люди почти не обращали на него внимания и занимались своими делами, словно стрельба за лесом была такой же привычной частью деревенской жизни, как крик петуха или скрип колодезного ворота.

Их высадили возле большой хаты почти в центре деревни, и здесь Вася на несколько мгновений снова увидел отца и Артема. Оба сидели на длинной лавке у стены, причем рядом стоял красноармеец с винтовкой, а в открытую дверь то входили, то выходили какие-то командиры, так что Вася сразу догадался, что взрослых привезли сюда раньше и теперь по одному вызывают внутрь. Отец тоже заметил сына, приподнялся было, но сопровождавший Васю красноармеец махнул ему рукой, показывая, что останавливаться нельзя, и Вася успел только крикнуть, что с ним все хорошо. Отец кивнул и что-то ответил, но расслышать Вася уже не успел, потому что его повели дальше по улице.

Устроили его на самой окраине, возле другой хаты, за которой начинались огороды, а дальше снова тянулся лес. Сопровождавший показал на лежавшее под старой раскидистой яблоней бревно, велел ждать здесь и никуда не уходить, после чего скрылся во дворе, оставив Васю наконец одного. Тень под деревом была густой и прохладной, так что Вася уселся поудобнее, прислонился спиной к шершавому стволу и впервые получил возможность спокойно рассмотреть деревню, в которую их привезли.

Жизнь здесь шла какая-то странная, одновременно военная и совершенно обычная. По улице проходили красноармейцы, возле соседнего двора двое бойцов чистили винтовки, разложив детали прямо на перевернутом ящике, мимо несколько раз пробегал связной с полевой сумкой через плечо, а почти напротив старуха в темном платке невозмутимо рассыпала зерно курам, которые с кудахтаньем носились между сапогами проходивших солдат. Чуть дальше молодой красноармеец помогал женщине вытаскивать из колодца тяжелое ведро, возле плетня стояла оседланная лошадь и лениво отмахивалась хвостом от мух, а из раскрытого окна одной из хат время от времени доносились короткие телефонные звонки и незнакомый голос, требовавший соединить его то с батальоном, то с какой-то ротой. Даже далекая стрельба, которую Вася теперь снова начал различать за лесом, словно вплелась во все эти обычные звуки и уже никого здесь особенно не тревожила.

Вася сидел в тени, доедал свой сухарь и смотрел на все это с каким-то странным чувством. Еще несколько часов назад он бежал через поле под пулеметным огнем, перепрыгивал через убитых и был уверен, что каждый следующий взрыв может оказаться последним, а теперь перед ним кудахтали куры, старуха ругалась на них за то, что лезут в огород, где-то плакал ребенок, пахло нагретой солнцем землей, навозом и дымом из печной трубы, и оттого ночной бой уже начинал казаться чем-то совершенно невероятным, хотя стоило поднять голову и прислушаться, как из-за леса снова доносилось глухое далекое «бух», за ним другое, и становилось понятно, что война никуда не делась, просто теперь между ней и Васей появилось несколько километров.

Ближе к полудню жара заметно усилилась, солнце поднялось почти над самой головой, и даже в густой тени старой яблони становилось душно, а Вася уже настолько устал сидеть без дела, что несколько раз вставал, проходил вдоль забора, разминая затекшие ноги, и снова возвращался на свое бревно, хотя ему строго велели никуда не уходить. С тех пор как по дороге сюда он мельком увидел отца и Артема возле командирской избы, прошло уже несколько часов, и больше никто из своих ему на глаза не попадался. Несколько раз Вася порывался сходить туда сам и узнать, что происходит, но каждый раз вспоминал приказ сидеть на месте, да и после вчерашнего разговора с Артемом нарушать его почему-то уже не хотелось.

После полудня к Васе подошел незнакомый красноармеец с закопченным котелком в одной руке и ложкой в другой, поставил еду рядом на бревно и велел есть, пока не остыло. В котелке оказалась густая пшенная каша, сдобренная чем-то жирным, может быть, тушенкой, а сверху лежал небольшой кусок хлеба, и только почувствовав запах горячей еды, Вася понял, насколько успел проголодаться. Утренний сухарь давно провалился неизвестно куда, поэтому отказываться или изображать из себя взрослого на этот раз он не стал, устроил котелок на коленях и принялся за еду, сначала торопливо обжигаясь и дуя на каждую ложку, а потом уже медленнее, стараясь растянуть удовольствие. Каша была самая обыкновенная, местами слипшаяся в комки и немного пересоленная, но сейчас казалась такой вкусной, что Вася выскреб ложкой даже приставшие ко дну остатки, а хлеб оставил напоследок и тщательно собрал им жир со стенок котелка.

Красноармеец вернулся за посудой минут через двадцать, посмотрел на совершенно чистый котелок и усмехнулся.

— Вчистую вылизал. Хлебом?

— Хлебом, — честно ответил Вася.

— Дело! Сразу видно бывалого бойца.

Он забрал котелок и ушел, а Вася снова остался один под яблоней, слушая привычный уже шум прифронтовой деревни. После горячей еды его разморило, веки начали слипаться, и некоторое время он действительно дремал, прислонившись спиной к стволу, то проваливаясь в сон, то просыпаясь от проезжавшей по улице машины, окрика красноармейца или очередного далекого разрыва за лесом. Когда же он окончательно открыл глаза, солнце уже заметно ушло к западу, жара начала спадать, а длинная тень от яблони пересекла почти весь двор.

К вечеру Вася уже окончательно уверился, что про него просто забыли, и даже начал размышлять, не пойти ли самому к той командирской избе и узнать наконец, что происходит с отцом, когда со стороны улицы появилась невысокая женщина в военной форме, в темно-синем берете с красной звездочкой, немного сдвинутом набок, и с перекинутой через плечо сумкой. Возле калитки она остановилась, о чем-то спросила сидевшего там красноармейца, потом посмотрела в сторону Васи и, словно убедившись, что нашла того, кого искала, направилась прямо к нему.

— Печкин Василий?

Вася поднялся и настороженно кивнул, а женщина, словно боялась, что он куда-нибудь денется, взяла его за руку и повела к калитке.

— Собирайся, Василий, поедем.

— Куда? — Вася послушно сделал несколько шагов, но тут же остановился. — А отец?

Женщина тоже остановилась, обернулась и, видимо, только теперь поняла, что просто увести его не получится.

— С отцом твоим пока разбираются, с остальными тоже. А тебе здесь делать нечего, фронт рядом, сам слышишь. Поедешь в Гомель, там тебя пока определят в детский приемник, а когда отец освободится, разыщет и заберет.

— В детский приемник? — Вася даже руку у нее выдернул. — Я что, беспризорник?

Женщина устало посмотрела на него, но сердиться не стала, только поправила сползший с плеча ремень сумки и вздохнула.

— Какой же ты беспризорник, если отец жив и известно, где он находится, если есть мать в Москве? Только ты не военный, Василий, в казарму тебя не определишь, при штабе тоже держать никто не станет, а оставлять одного в прифронтовой деревне тем более нельзя. Ты ребенок, хочешь ты этого или нет, и сейчас тебе самое место с другими детьми, где тебя накормят, отмоют и дадут нормально поспать. День побудешь, может, два, отец закончит свои дела и приедет за тобой.

Вася хотел было снова возразить насчет ребенка, потому что это слово за сегодняшний день начинало раздражать его все сильнее, но женщина вдруг посмотрела куда-то в сторону улицы и уже совсем другим голосом добавила:

— И на твоем месте я бы так не возмущалась. Знаешь, сколько сейчас через наши руки таких ребят проходит? Только у многих никто через день или два за ними не придет. У кого отец погиб, у кого мать под бомбежкой убило, а некоторые вообще не знают, живы их родители или нет и где теперь искать дом. Так что тебе, считай, еще повезло.

После этих слов Васе сразу стало неловко за свое возмущение. Он опустил глаза и носком ботинка ковырнул сухую землю, вспомнив сначала Ирку и тетю Олю, оставшихся в Озерске, про которых они уже столько недель ничего не знали, потом Катю и маленького Петьку, которых оставили возле неизвестного хутора с совершенно чужими людьми. Что теперь с ними стало, добрались ли они куда-нибудь, живы ли вообще, Вася не знал, и от одной этой мысли собственная перспектива провести день или два среди детей, пока живой отец разбирается со взрослыми делами, вдруг перестала казаться такой уж страшной.

Он снова позволил женщине взять себя за руку и уже возле самой калитки тихо спросил:

— А Коля? Брат мой. С ним что?

— Коля тоже в Гомеле будет, — женщина посмотрела на Васю и на этот раз даже немного улыбнулась. — Точнее, его уже увезли с ранеными, должны доставить в госпиталь. Так что, даст бог, еще там и свидитесь.

Вот после этого Вася уже не сопротивлялся и пошел вместе с ней к стоявшей на улице машине, только один раз оглянулся на деревню, надеясь напоследок увидеть возле командирской хаты отца или хотя бы Артема, но среди сновавших по улице красноармейцев знакомых лиц не было. Теперь оставалось только ехать в Гомель и надеяться, что отец действительно сказал правду и через день или два обязательно за ним приедет.

До Гомеля добирались несколько часов, и почти всю дорогу Вася просидел у самого борта грузовика, время от времени меняя затекшее положение и поглядывая то на дорогу, то на своих случайных попутчиков. Вместе с ним в кузове ехало человек десять, в основном женщины и дети, которых, судя по одежде и усталым лицам, так же собрали где-то возле фронта, и разговаривали они мало, словно за последние дни успели сказать друг другу все, что только можно было сказать. Маленькая девочка лет пяти сначала тихо плакала на руках у матери, потом постепенно затихла и уснула, уткнувшись лицом ей в грудь, рядом какая-то старуха всю дорогу перебирала пальцами край платка, а сидевший напротив Васи седой мужчина держал на коленях небольшой деревянный чемодан и обеими руками прижимал его к себе так крепко, словно внутри находилось все, что еще оставалось у него от прежней жизни.

Чем дальше они отъезжали от фронта, тем заметнее менялось все вокруг, хотя война никуда не исчезала, а только становилась другой. Первое время навстречу еще постоянно попадались колонны красноармейцев, крытые брезентом грузовики, орудия, которые тянули машины и тракторы, иногда приходилось съезжать почти в канаву и ждать, пока освободится дорога, но постепенно военных становилось меньше, зато все чаще попадались подводы, нагруженные узлами, сундуками и домашним скарбом, женщины с детьми, старики с мешками за плечами и целые семьи, которые сидели возле дороги среди своих вещей, словно вышли из дома на несколько минут и теперь ждали, когда им разрешат вернуться обратно. Один раз они проехали мимо женщины, толкавшей перед собой детскую коляску, доверху набитую какими-то тряпками и посудой, причем ребенок шел рядом, держась за ее юбку, и Вася еще долго смотрел им вслед, пока дорога не повернула и они не скрылись за деревьями.

Сам Гомель Вася почему-то представлял совсем иначе, наверное, потому, что после лесов, болот, хуторов и прифронтовых деревень одно только слово «город» обещало ему что-то привычное, почти московское, с нормальными улицами, магазинами, трамваями и людьми, которые утром идут на работу, вечером возвращаются домой и совершенно точно знают, что будут делать завтра. На деле город тоже словно снялся с привычного места и куда-то собирался, только был настолько велик, что сделать этого никак не мог. По улицам двигались военные машины и подводы, на тротуарах толпились люди с чемоданами, корзинами и узлами, возле одного здания вытянулась такая длинная очередь, что ее конец терялся за углом, а на перекрестках стояли милиционеры и красноармейцы, пропуская то одну, то другую колонну. Попадались заклеенные полосками бумаги окна, кое-где на стенах висели плакаты, и все это было непривычно еще и потому, что здесь снова были настоящие дома, мостовые, вывески и множество гражданских людей, которых Вася за последние недели почти отвык видеть.

Грузовик наконец свернул с большой улицы и остановился возле двухэтажного дома за высоким деревянным забором, после чего всех начали по одному спускать из кузова и куда-то распределять. Женщина в синем берете передала Васю полной женщине в белом халате, вместе они довольно долго рассматривали какую-то бумагу, несколько раз поглядывая на него так, словно самого Васи рядом вообще не было, а потом женщина в халате уселась за стол, достала карандаш и принялась расспрашивать, как его зовут, какого он года рождения и где находятся родители. Вася отвечал сначала спокойно, но когда дошли до матери и пришлось объяснять, что она осталась в Москве, а отец находится в армии и должен приехать за ним через несколько дней, начал беспокоиться, что его опять неправильно поймут и окончательно запишут в беспризорники.

— Московский адрес помнишь? — женщина подняла на него глаза поверх бумаги.

Вася даже немного обиделся.

— Конечно помню.

Он назвал улицу, дом и квартиру, потом полное имя отца, рассказал про Колю, которого сегодня отправили в госпиталь, и терпеливо ответил еще на несколько вопросов, хотя некоторые из них ему казались совершенно бессмысленными. Женщина все аккуратно записала, перечитала получившееся, затем наконец отложила карандаш и подозвала совсем молоденькую девушку, которая все это время раскладывала что-то в шкафу у противоположной стены.

— Отведи его помыться, а одежду сразу забери. Посмотри потом, что ему можно подобрать.

Последнее Васе не особенно понравилось, потому что свою одежду он отдавать никому не собирался, однако спорить пока не стал и послушно отправился вслед за девушкой. Никакой настоящей ванной, которую он уже успел себе представить, здесь не оказалось, вместо нее в небольшой жаркой комнате стояли несколько больших жестяных тазов, ведра с горячей водой и длинная деревянная скамья, на которой лежали сероватые куски хозяйственного мыла, а в воздухе густо пахло паром, мокрым бельем и чем-то еще незнакомым, больничным. Вася уже приготовился объяснить, что прекрасно способен вымыться самостоятельно и вообще через несколько недель ему исполнится четырнадцать, но девушка, похоже, вмешиваться в это дело и не собиралась, потому что просто сунула ему полотенце, показала на ведра и таз, велела грязную одежду оставить на скамье и вышла, прикрыв за собой дверь.

Мылся Вася долго и с таким удовольствием, какого от обыкновенного мытья раньше никогда не испытывал. Первая вода в тазу почти сразу стала мутно-серой, и, посмотрев на нее, Вася даже не сразу поверил, что вся эта грязь только что была на нем, поэтому пришлось вылить воду, налить новую, а потом повторить все еще раз. Земля словно въелась в кожу, под ногтями чернела грязная кайма, на коленях и локтях обнаружились какие-то ссадины и царапины, о которых он давно забыл, а волосы слиплись от пота, пыли и неизвестно чего еще так, что голову пришлось намыливать дважды. Когда же он в очередной раз зачерпнул ладонями теплую воду, закрыл глаза и стал смывать мыло с волос, перед ним вдруг совершенно отчетливо возникла их московская ванная, белая эмалированная ванна у стены, большое полотенце на крючке и мама, которая непременно схватилась бы за голову, увидев, во что он превратил себя и свою одежду. От этого воспоминания внутри защемило, и Вася вдруг впервые за все эти недели по-настоящему захотел домой, не просто выбраться к своим или оказаться подальше от немцев, а именно домой, в их квартиру, где мама наверняка уже извелась, не зная, что произошло с отцом, Колей и им самим.

И от этой последней мысли совершенно неожиданно для самого себя Вася заплакал. Сначала просто защипало глаза, и он несколько раз быстро моргнул, сердито провел по ним мокрой ладонью, надеясь, что сейчас пройдет, но вместо этого стало только хуже. Слезы сами потекли по щекам, дыхание вдруг перехватило, и через несколько секунд он уже стоял над тазом, закрыв лицо обеими руками и изо всех сил стараясь не всхлипывать слишком громко, хотя слышать его все равно было некому. Наверное, он слишком долго держал все это внутри, пока нужно было идти, прятаться, убегать, помогать раненым, слушаться отца и просто стараться не отстать от остальных, а теперь впервые оказался один, за закрытой дверью, где не было ни немцев, ни красноармейцев, ни отца, перед которым почему-то особенно не хотелось плакать, и остановиться уже не получалось.

Вместе с московской квартирой вспоминалось теперь все подряд, без всякого порядка, словно последние недели разом навалились на него. Дядя Кирилл, которого они потеряли в первый день войны, замполит Михайлов и Борисов, Кравчук, Володя, оставшийся лежать возле того проклятого хутора, тяжело раненный Мусин, а следом почему-то вспомнился Степан, и от этого стало совсем тяжело. Еще вчера тот шел рядом, болтал про своих бесконечных соседей, смеялся и спорил с Петро, а сегодня никто даже не знал, где он остался и жив ли вообще. Потом перед глазами возникли Ирка и тетя Оля в оставшемся у немцев Озерске, Катя с маленьким Петькой, которых пришлось оставить возле чужого хутора, и наконец мама, которая была далеко в Москве и, наверное, каждое утро просыпалась, не зная, живы ли ее муж и оба сына.

Вася плакал долго, уже не пытаясь остановиться и сам толком не понимая, по кому именно плачет, потому что жалко было сразу всех, и живых, и погибших, и оставшихся неизвестно где, и даже самого себя, хотя последнего он ни за что не признал бы вслух. Несколько раз ему казалось, что все наконец прошло, он вытирал лицо, глубоко вдыхал и пытался снова взяться за мыло, но стоило вспомнить что-нибудь еще, какую-нибудь совершенно незначительную мелочь, дядин голос, Степанов смех или то, как мама ворчала на оставленные посреди комнаты ботинки, как слезы начинали течь снова. Только когда внутри словно совсем ничего не осталось, Вася долго стоял над тазом, тяжело дыша и глядя на дрожащие круги на поверхности воды, а потом несколько раз плеснул себе в лицо холодной водой, тщательно вымыл щеки и особенно глаза, пока они не перестали жечь.

Выходить сразу он все равно не решился, потому что глаза наверняка оставались красными и опухшими, а объяснять кому-нибудь, почему он ревел, совершенно не хотелось. Вася еще немного постоял возле таза, снова умылся, пригладил мокрые волосы и только потом потянулся за полотенцем, чувствуя странную пустоту и одновременно облегчение, словно вместе с грязью, которую он столько времени смывал с себя, из него наконец вышло хоть что-то из накопившегося за эти страшные недели.

Одежду, которую Вася сложил на скамье, ему так и не вернули, сколько он ни пытался выяснить у появившейся девушки, куда ее унесли и когда отдадут обратно. Вместо нее принесли чистую рубаху, слишком широкие серые штаны и сандалии, оказавшиеся немного велики, так что пятка при каждом шаге норовила выскочить наружу. В другое время Вася наверняка стал бы возмущаться и потребовал найти что-нибудь подходящее, но сейчас чистая ткань так непривычно и приятно касалась вымытой кожи, что спорить он не стал, только несколько раз провел ладонями по рубахе, пригладил все еще влажные волосы и уже возле двери неожиданно заметил висевшее на стене небольшое мутное зеркало. Из него на Васю смотрел худой, загоревший мальчишка с торчащими во все стороны волосами и осунувшимся лицом, причем скулы у него почему-то стали заметнее, чем раньше, и некоторое время Вася с любопытством разглядывал собственное отражение, пытаясь понять, всегда ли он был таким или успел измениться за последние недели.

После мытья его повели кормить, и там выяснилось, что армейская каша, которой он еще днем был совершенно доволен, нисколько не помешала ему снова проголодаться. Васе поставили тарелку густого супа, положили большой кусок хлеба и налили в жестяную кружку сладкого чая, причем сначала он старательно ел медленно, потому что за длинным столом вокруг сидели другие дети и ему почему-то совершенно не хотелось показывать, насколько он голоден. Выдержки хватило ненадолго, уже после нескольких ложек Вася перестал обращать внимание на окружающих, быстро расправился с супом, хлебом собрал со дна последние остатки и только после этого принялся за чай, который оказался настолько сладким, что дома он наверняка поморщился бы, а сейчас выпил до последней капли.

Спать его отвели в большую комнату, где вдоль стен и почти вплотную друг к другу стояло не меньше двух десятков железных кроватей. Некоторые уже были заняты, на одной спала маленькая девочка, свернувшись под одеялом почти в клубок, на соседней двое мальчишек вполголоса о чем-то разговаривали, а возле окна сидела женщина и штопала детскую рубашку. Вася выбрался из непривычно больших сандалий, лег поверх одеяла и решил, что спать пока не будет, просто немного полежит на настоящей кровати, потому что после стольких ночей на земле даже жесткий матрас казался невероятно мягким. Последнее, что он запомнил, был негромкий разговор мальчишек на соседней койке, а когда снова открыл глаза, за окнами уже сгущались сумерки и в комнате стало значительно тише.

На следующий день, уже после завтрака, когда Вася сидел на своей кровати и от нечего делать в который раз разглядывал двор за окном, в комнату вошел тот самый незнакомый командир, которого он видел сразу после прорыва. На этот раз командир пришел один, без комбата и сопровождавших его красноармейцев, отыскал Васю среди кроватей, пододвинул стоявший у стены стул и уселся напротив, положив на колени небольшую потрепанную папку. Некоторое время он молча рассматривал Васю, затем раскрыл папку, достал карандаш и, словно речь шла о самом обыкновенном разговоре, произнес

— Ну что, Василий Михайлович, придется нам с тобой еще немного поговорить.

Вася сразу насторожился и подался вперед.

— А папа где?

— С отцом твоим все в порядке, не беспокойся, — командир нашел в папке нужный лист и постучал по нему карандашом. — Мне от тебя другое нужно. Расскажешь кое-что, уточним несколько моментов, и на этом закончим.

Сначала вопросы показались Васе совершенно обычными и даже немного скучными. Командир спросил, как полностью зовут отца и мать, где они жили в Москве, когда приехали в Озерск, к кому именно ехали и где их застало утро двадцать второго июня, причем ответы почти не комментировал, только время от времени делал короткие пометки карандашом в лежавшем на коленях листке. Вася отвечал охотно, потому что ничего особенного во всем этом не видел, хотя довольно скоро начал замечать, что некоторые вещи незнакомец спрашивает уже второй раз, только теперь почему-то немного другими словами.

Потом вопросы стали страннее. Командир вдруг перескочил через несколько недель и спросил, когда они впервые переоделись в немецкую форму. Вася сначала даже не понял, о чем речь, а потом объяснил, что сам ничего немецкого не надевал. Тогда пришлось перечислять остальных, вспоминать, кто именно переодевался, где в это время был Коля, что они сделали со своей одеждой, а следом командир поинтересовался, кому вообще пришла в голову такая затея.

— Не помню, — Вася нахмурился, пытаясь восстановить тот день. — Наверное, папе. Или Артему. Мы грузовик захватили, а дальше через немцев ехать надо было, вот и решили переодеться.

Командир что-то записал и, не поднимая головы, спросил

— Грузовик кто захватил?

— Отец, Артем, Степан... Петро там был. Еще Мусин. Кравчук... — Вася запнулся и покачал головой. — Нет, Кравчука тогда уже не было. Его немцы раньше убили. Когда засада была.

Карандаш на мгновение остановился.

— А немцев много убили?

На этот раз Вася замолчал, хотя прекрасно понимал, о чем его спрашивают. Перед глазами почему-то сразу возникла темная дорога, грузовик с разбитыми фарами, немецкий водитель и лежавшие возле машины тела, и рассказывать обо всем этом незнакомому человеку вдруг совершенно расхотелось. Командир некоторое время ждал, держа карандаш над бумагой, потом поднял глаза и, заметив Васино выражение, спросил уже спокойнее

— Сколько примерно?

— Не знаю точно. Десять, наверное.

— Десять плюс-минус, — повторил командир, записывая. — Понятно. Давай дальше. Расскажи про Михайлова.

Вася пожал плечами и отвернулся к окну.

— В атаку батальон повел. Потом повесился. Зачем и почему, не знаю.

Он ожидал, что теперь командир рассердится или начнет требовать, чтобы Вася вспомнил получше, но тот только несколько секунд внимательно смотрел на него, словно пытался понять, действительно ли мальчик ничего больше не знает или просто не хочет говорить, а потом неожиданно кивнул и снова опустил глаза к бумагам.

— Ладно. Не знаешь и не знаешь. А кто был за рулем грузовика?

Вася удивленно посмотрел на него, потому что про грузовик они вроде бы уже поговорили, но ответил. Потом пришлось вспоминать, где лежал раненый Коля, кто сидел рядом с ним, кто первым заметил немецкий пост, кто ехал на мотоцикле и куда они спрятали свою одежду. Некоторые вопросы казались настолько бессмысленными, а главное, повторялись так часто, только каждый раз немного иначе, что Вася наконец не выдержал.

— А зачем вы меня все это спрашиваете? Отец же вам уже рассказывал. И Артем тоже. Наверное, еще вчера.

Командир на этот раз даже слегка усмехнулся.

— Вот поэтому тебя и спрашиваю.

— Не понял.

— И не надо, — он перелистнул несколько листов в папке, на секунду задержался на одном из них и снова посмотрел на Васю. — Дальше давай. Старшину Ермолова где потеряли?

Вася удивленно поднял брови.

— Кого?

— Старшина Степан Ермолов. Водитель майора Волошина.

Несколько секунд Вася молча смотрел на командира. Они столько времени прошли вместе, спали у одних костров, делили еду, прятались от немцев, Степан таскал его за шиворот, ругался, смеялся, рассказывал про Ростов и мать, а Вася вдруг понял, что ни разу даже не спросил его фамилию.

— Так Степан — Ермолов?

— Выходит, Ермолов, — командир снова взял карандаш. — Где потеряли?

Вася рассказал то, что слышал от Петро. Возле немецких окопов рядом что-то взорвалось, Петро отбросило в сторону, а когда он пришел в себя, Степана уже не было. Потом Петро пытался его искать, спрашивал у бойцов, но никто ничего не видел.

— Сам видел?

— Нет.

— А Ермолова перед этим?

Вася задумался.

— Видел. Когда через поле шли. Потом у окопов такая кутерьма началась... Все бежали, стреляли. Я еще за носилки держался. А потом уже не видел.

Командир кивнул, сделал еще одну пометку и вдруг посмотрел на него поверх листа.

— Вася, ты вот что запомни. Если сам чего не видел, так и говори, что не видел. Что тебе отец рассказал — говори, что отец рассказал. Что Петро — значит, Петро. Додумывать ничего не надо, даже если тебе кажется, что и так все понятно.

— Я и не додумываю.

— Вот и хорошо. На будущее тебе говорю.

Он поставил возле какой-то строчки короткую черточку, перевернул страницу и снова взялся за карандаш.

— Продолжим.

Вопросы снова перескочили к последним дням, потом почему-то вернулись к самому Озерску, и только теперь Вася начал догадываться, что командиру, похоже, вовсе не нужен связный рассказ о том, как они выбирались из окружения. Он спрашивал отдельные мелочи, возвращался к тому, о чем уже говорил раньше, иногда вдруг перескакивал на совершенно другое событие, а потом снова задавал почти тот же вопрос, словно проверял не только ответы, но и то, не изменятся ли они второй раз. Наконец незнакомец перечитал свои записи, сделал еще одну короткую пометку, захлопнул папку и сунул карандаш в нагрудный карман.

— Все. На сегодня хватит.

— И что теперь?

— Теперь отдыхай.

Вася недовольно поморщился, потому что отдыхать ему за последние сутки уже порядком надоело.

— А папа когда придет?

— С отцом все в порядке, я тебе уже говорил. Закончим здесь, и придет.

— А когда закончите?

Командир поднялся со стула, посмотрел на Васю и чуть заметно усмехнулся.

— Когда закончим, тогда и закончим. Потерпи, — командир перелистнул страницу, но писать почему-то не стал и вдруг посмотрел на Васю уже совсем иначе. — Да, вот еще что. С прошедшим тебя днем рождения, Василий Михайлович.

Вася непонимающе уставился на него.

— С каким днем рождения?

— С твоим. Когда он у тебя?

— Пятнадцатого июля.

— Вот именно. А сегодня шестнадцатое.

Вася продолжал смотреть на него, и только через несколько секунд понял, что командир не шутит. Все эти дни, леса, дороги, немцы, ночной прорыв совершенно перемешались у него в голове, и о собственном дне рождения он не вспомнил ни разу.

— Значит, к нам вы вышли аккурат вчера, — командир слегка улыбнулся. — Прямо в день твоего рождения. Четырнадцать тебе исполнилось?

— Четырнадцать, — тихо ответил Вася.

— Ну вот. Считай, лучший подарок в жизни ты вчера получил. От отца и Красной армии.

Вася хотел было возразить, что отец здесь ни при чем, они все вместе выходили, да и Артем со Степаном, Петро и еще десятки незнакомых красноармейцев тоже были там, но почему-то промолчал. Только сейчас до него окончательно дошло, что вчера, пока они ползли по мокрой траве под немецкими ракетами, бежали через поле, падали под минами и тащили Колю через окопы, ему исполнилось четырнадцать лет.

Он растерянно посмотрел на свои руки. Выходит, он действительно совсем потерял счет дням. Ему казалось, что с того утра, когда они уехали из Озерска, прошло бесконечно много времени, но теперь вдруг оказалось, что прошло всего три недели. Три недели. А ведь домой они с отцом и Колей должны были вернуться еще четырнадцатого, и если бы не война, то вчера свой день рождения он встречал бы уже в Москве, с мамой, наверняка с тортом, подарками и друзьями, а не лежал бы ночью в мокрой траве под немецкими пулями, пытаясь вместе со всеми прорваться к своим.

Вася хотел было спросить, когда его наконец отпустят и сколько вообще еще придется здесь сидеть, но командир уже захлопнул папку, сунул ее под мышку, попрощался и вышел, оставив Васю с ощущением, что взрослые обладают какой-то удивительной способностью задавать сколько угодно вопросов, причем самых странных и подробных, и при этом самим не отвечать почти ни на один.

Следующие два дня тянулись так медленно, что Вася впервые начал скучать даже по бесконечной дороге через лес. Оказалось, за последние недели он совершенно разучился ничего не делать, потому что там каждый день нужно было куда-то идти, искать еду, собирать вещи, помогать раненым, прятаться или хотя бы следить за тем, что происходит вокруг, а здесь от него не требовалось вообще ничего. Утром детей будили и кормили, потом каждый занимался чем хотел, если не мешал остальным, и Вася первое время просто лежал на кровати, разглядывая потолок, но довольно скоро это занятие ему надоело, и большую часть дня он стал проводить во дворе под огромным старым дубом, росшим почти у самого забора.

Там было прохладно даже в полуденную жару, густая листва почти не пропускала солнце, и Вася мог часами сидеть, прислонившись спиной к теплому шершавому стволу, слушая доносившиеся из открытых окон детские голоса и обычный городской шум за оградой. По улице проезжали грузовики, где-то неподалеку несколько раз в день гудел паровоз, временами над крышами проходили самолеты и тогда кто-нибудь из детей обязательно задирал голову, пытаясь разглядеть, чьи они, но потом все снова возвращалось к прежней неторопливой жизни. Иногда Вася разговаривал с другими ребятами, однако расспрашивать их особенно не хотелось, потому что почти у каждого была своя история, и очень скоро он понял, что женщина в синем берете нисколько не преувеличивала, когда говорила про детей, за которыми, возможно, уже никто не придет.

Иногда, сидя под дубом и глядя на шевелившиеся высоко над головой листья, Вася начинал думать, что все пережитое действительно осталось где-то очень далеко и, может быть, даже происходило не с ним. Озерск, дядя Кирилл, лесные дороги и болота, немцы, раненый Коля, грузовик и ночной прорыв постепенно превращались в какие-то отдельные картинки, настолько не похожие на этот тихий двор, что поверить в их реальность становилось трудно. Но стоило закрыть глаза, как перед ними снова вспыхивал ослепительно-белый свет ракеты, возникала черная спутанная проволока, лежащий в траве красноармеец или вдруг совершенно ясно вспоминалась отцовская рука, стиснувшая его предплечье среди бегущих людей, и тогда Вася торопливо открывал глаза, запрокидывал голову и долго смотрел на залитые солнцем листья, пока картинки снова не исчезали.

На третий день после обеда он, как обычно, сидел под дубом и от нечего делать ковырял носком слишком большого сандалия сухую землю, когда калитка открылась и во двор вошел отец. Сначала Вася просто смотрел на него, почему-то не двигаясь с места, словно за эти два дня успел настолько привыкнуть ждать, что теперь не сразу поверил собственным глазам.

Отец был выбрит, на нем была уже другая гимнастерка, чистая, без засохшей грязи, пятен и прорех, к которым Вася успел привыкнуть за последние недели, и вообще выглядел он настолько непривычно, почти как тот прежний отец, с которым они когда-то приехали в Озерск, что Вася несколько мгновений просто смотрел на него, не двигаясь, потом вскочил и бросился к нему.

— Папа!

Отец успел сделать всего несколько шагов, прежде чем Вася оказался рядом. Михаил Иванович крепко обнял его, несколько раз хлопнул по спине, потом отстранил от себя и внимательно осмотрел с головы до ног.

— Ну вот. А ты, я смотрю, уже совсем человеком стал.

Вася даже не улыбнулся.

— Все?

Отец понял его сразу.

— Все. Разобрались.

— И с Артемом? С Петро?

— Со всеми.

Вася помедлил, хотя следующий вопрос вертелся на языке с той самой минуты, как отец вошел во двор.

— А Степан?

Михаил Иванович ответил не сразу, и этой короткой паузы Васе оказалось достаточно.

— Пока ничего. Спрашивали в частях, проверяли списки раненых. Не нашли.

Вася опустил глаза. Значит, все осталось как было. Степан словно растворился где-то в той ночи, среди вспышек, немецких окопов, криков и взрывов, и теперь никто не мог сказать, лежит ли он где-нибудь в лесу, попал к немцам или все-таки вышел к своим в другом месте.

Отец положил ему руку на плечо.

— Не хорони раньше времени. Пока не знаем — значит, не знаем. Собирайся.

— Куда?

— Колю проведаем.

Через десять минут они уже выходили за ворота, и Вася, сам не понимая зачем, несколько раз оглянулся на оставшийся позади двухэтажный дом, старый дуб посреди двора и окна комнаты, в которой прожил всего несколько дней.

Глава 28

Госпиталь разместили в большой школе почти в центре Гомеля, и, подходя к ней рядом с отцом, Вася сначала даже не понял, что это именно госпиталь. Только возле самых ворот он заметил стоявшие вдоль забора санитарные машины, несколько носилок под навесом и людей в белых халатах, которые постоянно появлялись в дверях и снова куда-то исчезали, а когда они вошли внутрь, сразу почувствовал уже знакомый запах лекарств, карболки, мокрого белья и еще чего-то тяжелого, больничного, от которого почему-то хотелось говорить тише.

Колю они нашли на втором этаже, в бывшем школьном классе, где вместо парт теперь стояли в два ряда железные кровати. Окон было три, все распахнуты настежь, но даже это почти не спасало от июльской духоты, и раненые лежали поверх одеял, кто в одной нательной рубахе, кто с голым торсом, обмотанным бинтами, а один совсем молодой красноармеец возле окна сидел на кровати и осторожно брился, глядя в маленькое зеркальце, которое держал перед ним сосед.

Коля лежал почти у самой дальней стены и выглядел значительно лучше, чем Вася ожидал. Лицо все еще оставалось бледным, правая рука лежала поверх одеяла и была плотно прибинтована к груди, зато глаза уже не казались такими мутными, как еще несколько дней назад, и, увидев вошедших, он сразу улыбнулся.

— Ну наконец-то. Я уж решил, что вы без меня в Москву сбежали.

— Размечтался, — Вася подошел к кровати и с удовольствием оглядел брата. — Ты себя видел? Тебя еще отсюда месяц выпускать не будут.

— Уже врачом стал? Лучше штаны подтяни, умник.

Вася машинально посмотрел на свои слишком широкие серые штаны и только теперь сообразил, что так и приехал в той самой одежде, которую ему выдали в приемнике.

— Нормальные штаны.

— Конечно. Еще немного — и дорастешь.

Вася хотел ответить, но отец уже поздоровался с Колей, расспросил, как тот себя чувствует, а затем заметил проходившего по коридору врача и вышел вслед за ним, оставив братьев одних. Коля проводил его взглядом, потом осторожно устроился поудобнее и некоторое время молчал, глядя в открытое окно, за которым шелестели листья.

— Папа сказал, тебе лучше, — наконец произнес Вася. — Значит, скоро домой поедем. В Москву.

Коля ничего не ответил.

— Мама, наверное, вообще с ума сходит. Представляешь, когда мы заявимся?

Коля по-прежнему смотрел в окно, и Вася уже хотел спросить, слышит ли тот его вообще, когда брат медленно повернул голову.

— Я в Москву не поеду.

Сказал он это настолько спокойно, что Вася сначала решил, будто ослышался.

— Как это не поедешь? — от удивления Вася даже сел на краешек Колиной кровати. — С чего это?

Коля посмотрел на него, потом снова отвернулся к окну, словно разговор был о чем-то давно решенном и теперь оставалось только сообщить об этом остальным.

— А вот так. Выздоровею и останусь здесь. Запишусь в Красную армию.

Несколько секунд Вася просто смотрел на брата, пытаясь понять, шутит тот или нет, но Коля даже не улыбался.

— Ты чего, совсем? Какая еще Красная армия? У тебя плечо прострелено!

— Плечо заживет, — спокойно ответил Коля.

— А институт?

— Подождет, — Коля только фыркнул, словно сейчас это было последнее, о чем стоило беспокоиться.

— А мама?

Вот тут старший брат наконец повернул голову и посмотрел на Васю.

— Маме пока лучше ничего не говорить.

— Конечно! — Вася даже возмутился. — Она тебя сама сюда приедет и за ухо домой утащит.

Вася хотел сказать, что отец тоже вряд ли придет в восторг от такой замечательной идеи, но Коля, видимо, и без него прекрасно понимал, что будет дальше, потому что слегка поморщился и первым продолжил

— И папе пока не говори. Я сам с ним поговорю.

— Он тебе все равно скажет в Москву ехать, — уже сдаваясь, произнес Вася, слишком хорошо зная этот упрямый тон брата.

— Знаю. Мне восемнадцать лет, Вася, не девять. Что бы он ни сказал, решать все равно мне.

Вася нахмурился и уже собирался объяснить брату, что тот несет полную ерунду, когда Коля кивнул куда-то ему за спину.

— Ты вокруг посмотри.

Вася обернулся и только теперь заметил, что почти все из десятка лежавших в палате раненых были совсем молодыми, хотя еще несколько недель назад любого из них он наверняка принял бы за взрослого мужчину. У одного была туго забинтована голова, сосед Коли лежал с загипсованной ногой, чуть дальше красноармеец с перевязанной грудью читал потрепанную газету, а тот самый парень у окна уже закончил бриться и теперь, запрокинув голову, смеялся над чем-то, что говорил державший зеркальце товарищ.

— Вон тому у окна восемнадцать, как и мне, — тихо сказал Коля. — Вчера познакомились. Тому, с ногой, девятнадцать, всего на полгода меня старше. Соседу двадцать. Думаешь, они какие-то другие?

— Они красноармейцы, а ты студент.

Коля попытался приподняться, опираясь на здоровую руку, но тут же поморщился от боли и снова опустился на подушку.

— Ну да, студент. Очень полезный сейчас человек, — процедил он сквозь зубы.

— Ты врачом будешь.

— Буду. Если понадобится, потом доучусь.

Он говорил совершенно спокойно, без прежних шуток, и именно это беспокоило Васю больше всего. Если бы Коля смеялся, спорил или горячился, можно было бы решить, что ему просто надоело лежать и в голову пришла очередная глупость, но сейчас было видно, что придумал он все это не пять минут назад.

— Мы три недели от немцев уходили, — продолжил Коля уже тише. — Дядя Кирилл погиб, Володя, Кравчук, Мусин, Абдуллаев, Михайлов... А сколько еще людей мы видели убитыми, я даже не знаю. Десятки, может, сотни. И что теперь? Приеду домой, сяду за парту и буду у доски объяснять, чем атриум декструм отличается от вентрикулюс декстер?

— Ну и что? Ты же для этого учишься.

— Чушь, — Коля кивнул на соседние кровати. — Ты на них посмотри. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать лет. Такие же, как я. Они оклемаются и обратно пойдут, а я к мамке?

— Тебя вообще-то ранили.

— Их тоже. Для того и госпиталь. Только они выздоровеют и вернутся. Как мужчины.

Последние слова Васе не понравились.

— А если ты домой поедешь, значит, трус, что ли?

Коля несколько секунд молчал, глядя куда-то мимо него, потом чуть заметно покачал головой.

— Может, для тебя и не значит. А для меня значит. Я-то буду знать, почему уехал.

Вася уже собирался снова спорить, когда в дверях появился отец. Он задержался возле порога, посмотрел сначала на одного сына, потом на другого и, видимо, сразу понял, что разговор здесь шел не самый веселый, однако расспрашивать ни о чем не стал.

— Вася, нам пора. Коле отдыхать надо.

Коля ничего не сказал, только посмотрел на брата так, словно просил пока не выдавать их разговор, и Вася после короткого колебания тоже промолчал. Уже в коридоре отец рассказал, что врач Колиным состоянием доволен, воспаления нет, рана заживает нормально, но ближайшие недели ни о какой дороге речи быть не может. Плечу нужен покой, повязки еще придется менять, да и сам Коля слишком ослаб после всего пережитого, поэтому о Москве пока следовало забыть.

— Недели две примерно, может, месяц, — сказал отец, когда они спускались по широкой школьной лестнице.

— А потом домой?

Отец как-то странно посмотрел на него, словно вопрос показался ему само собой разумеющимся.

— А как же. Мать ваша мне за эту поездку такой нагоняй устроит, что немцы еще цветочками покажутся.

Вася невольно улыбнулся и уже хотел рассказать про Колино решение остаться в армии, но почему-то снова промолчал. Раз брат просил ничего не говорить, значит, пусть сам потом и объясняется с отцом.

После полутемных госпитальных коридоров солнце на улице ударило в глаза так ярко, что Вася невольно зажмурился, а когда снова открыл их, почти сразу заметил возле ворот две знакомые фигуры. Артем и Петро стояли в тени забора и о чем-то разговаривали, причем Зубов увидел их почти одновременно с Васей, улыбнулся и тут же толкнул Петро локтем.

— Я же говорил, здесь они.

— Как Коля? — сразу спросил Петро, даже не поздоровавшись.

— Лучше, — ответил отец. — Врач говорит, еще пару недель полежать придется, может, больше, зато плечо, похоже, будет работать нормально.

— Ну и слава богу, — Петро заметно повеселел. — Время пролетит, он и не заметит.

Артем кивнул, потом посмотрел на Васю.

— Есть хотите?

— Я бы поел, — признался Вася.

— Тогда пошли. Тут столовая недалеко. — Он уже повернулся к улице, но вдруг словно что-то вспомнил и снова посмотрел на Васю. — Да и повод есть. День рождения-то так и не отметили.

Идти оказалось совсем недалеко, всего несколько кварталов, но для Васи даже эта короткая прогулка была непривычной, потому что впервые за последние недели они шли по настоящему городу в полный рост, никуда особенно не торопясь, не прячась и не прислушиваясь к каждому подозрительному звуку.

Столовая занимала первый этаж небольшого углового дома, и внутри было жарко, шумно и тесно. За длинными столами сидели военные и гражданские, возле стойки выстроилась очередь, из кухни доносился стук посуды, а в воздухе так сильно пахло вареной капустой, хлебом и чем-то мясным, что Вася, еще недавно уверенный, будто совершенно не голоден, сразу почувствовал, как засосало под ложечкой. Артем велел им занимать места, сам куда-то исчез и вскоре вернулся вместе с Петро, неся поднос с четырьмя тарелками щей, хлебом и жестяными кружками.

— Прошу, товарищи, — Артем поставил на стол последнюю тарелку. — Щи. Горячие.

Щи оказались кисловатыми, картошка в них почти разварилась, а мяса Васе попался всего один маленький кусочек, но после нескольких недель лесной еды все это казалось необыкновенно вкусным, и первые несколько минут за столом вообще никто не разговаривал, слышалось только постукивание ложек о тарелки да довольное сопение Петро, который расправился со своей порцией раньше остальных и теперь хлебом собирал со дна остатки бульона.

Покончив со щами, сходили за кашей, потом взяли чай, и постепенно разговор ожил. Неизвестно почему заговорили о Гражданской, и отец вдруг вспомнил, как однажды их эскадрон подняли по тревоге среди ночи, так что несколько человек даже не успели толком одеться и выскочили к лошадям в сапогах и кальсонах, а потом было уже не до одежды, потому что почти сразу пришлось идти в атаку и гонять белых чуть ли не до самого вечера.

— И что, так весь день и воевали? — не поверил Вася.

— А что делать? — отец пожал плечами. — Война ждать не будет, пока ты штаны найдешь.

Петро фыркнул в кружку, Артем усмехнулся, а отец с совершенно серьезным видом добавил, что то ли у Бабеля, то ли у Алексея Толстого этой знаменитой операции впоследствии посвятили целую главу под названием «Голая атака».

— Да брешите же, — не выдержал Петро, уже начиная улыбаться.

— Почему сразу вру? У белых была психическая атака, а у нас голозадая. Между прочим, тоже подействовала. Как увидели нас, так сразу и побежали.

Тут уже засмеялись все, и отец тоже не выдержал, хотя еще несколько секунд пытался сохранить серьезное лицо. Вася давно не слышал, чтобы они смеялись вот так, все вместе, не вполголоса и не оглядываясь по сторонам, и вдруг поймал себя на странном ощущении, будто они снова сидят где-нибудь до войны, а последних трех недель с лесами, болотами, немцами и ночным прорывом вообще не было. За весь обед никто не вспомнил погибших, Петро ни разу не заговорил о своей семье, даже имя Степана никто не произнес, словно все четверо без всякого уговора решили хотя бы на этот час оставить мертвых и пропавших там, где они остались, и говорить только о том, над чем еще можно было смеяться.

Уже когда чай почти допили, Артем неожиданно перестал улыбаться, покрутил кружку между ладонями и посмотрел на отца.

— Я сегодня вечером уезжаю.

Отец поднял глаза.

— Куда?

— В Москву. Мне приказано прибыть... — Артем на мгновение запнулся, словно собирался сказать что-то другое, но тут же продолжил. — К месту службы. Через несколько часов эшелон отправляется.

Вася сразу перестал жевать хлеб.

— В Москву?

Артем лишь кивнул. Отец несколько секунд смотрел на него, потом перевел взгляд на сына, и Вася сразу заметил, как изменилось его лицо.

— Артем, а ты можешь Васю с собой взять?

— Для того и говорю, — Зубов кивнул. — До Москвы довезу, а там хоть до самой квартиры доставлю. Если, конечно, ваш сын опять не решит самостоятельно прогуляться по немецким тылам.

Отец впервые за весь разговор по-настоящему оживился и сразу начал расспрашивать, каким эшелоном они поедут, когда отправление и точно ли Васю пустят вместе с Артемом. Зубов отвечал спокойно, видно было, что обо всем уже подумал, и чем дольше они разговаривали, тем яснее становилось, что вопрос практически решен. Вася слушал их и понимал, что должен радоваться. Еще утром он мечтал о Москве, вспоминал маму, ванную, свою комнату, а теперь вдруг выяснялось, что уже сегодня вечером он действительно поедет домой, и от этой мысли почему-то становилось не только радостно, но и немного не по себе.

— Пап, а ты? — спросил он наконец.

Отец посмотрел на него.

— Я пока останусь. Дождусь, когда Коля сможет ехать, и первым же поездом к вам.

Вася уже хотел рассказать про Колино решение остаться в армии, но снова удержался. Если брат действительно решил спорить с отцом, пусть сам и спорит, когда сможет встать с кровати.

К вокзалу отправились все четверо. До поезда оставалось еще достаточно времени, поэтому шли не спеша, держась теневой стороны улицы, и Вася почти всю дорогу старался идти рядом с отцом. Гомель вокруг жил своей торопливой военной жизнью, навстречу попадались люди с чемоданами и узлами, по мостовой один за другим проносились грузовики, несколько раз мимо проходили красноармейцы, а где-то далеко коротко завыла сирена, на которую почти никто даже не обратил внимания. Еще час назад Вася только слушал, как отец и Артем обсуждают его отъезд, и все это казалось чем-то, что случится потом, но теперь, по мере того как они приближались к вокзалу, он постепенно начинал понимать, что действительно уезжает. Не завтра, не через несколько дней, когда Коля поправится и они все вместе отправятся домой, а сегодня, совсем скоро, причем отец останется здесь.

На вокзале было тесно и шумно, люди сидели прямо на чемоданах и узлах, женщины держали на руках спящих детей, военные пробирались сквозь толпу, откуда-то из-за станционных построек один за другим доносились паровозные гудки, а над платформами висел тяжелый угольный дым, от которого першило в горле. Артем, едва выяснив, откуда отправляется их эшелон, куда-то исчез, и вернулся минут через пятнадцать с краюхой хлеба и тремя банками тушенки, сунул все в свой вещмешок и коротко сообщил, что на дорогу хватит. Вася почти не обратил на это внимания, потому что все это время стоял рядом с отцом и почему-то старался не отходить от него дальше чем на несколько шагов, хотя прекрасно понимал, что тот никуда не денется.

Сам эшелон немного напомнил Васе поезд, на котором они с отцом и Колей всего несколько недель назад ехали в Озерск, и от этого сходства ему стало еще неуютнее. Те же вагоны, открытые окна, запах дыма, лязг сцепок и длинная платформа, только теперь никто не ехал на каникулы. В вагонах размещались раненые, военные и командированные, возле дверей стояли санитары, через окна выглядывали забинтованные головы, а вдоль состава то и дело проносили носилки, грузили ящики и какие-то мешки. Вася смотрел на все это и невольно вспоминал ту первую поездку, когда Коля всю дорогу поддевал его, отец читал газету, а впереди был Озерск, дядя Кирилл и целое лето, которое тогда казалось бесконечным.

Когда наконец объявили посадку, Артем коротко попрощался с отцом и Петро и первым поднялся в вагон, а Вася почему-то задержался возле ступенек. Отец стоял совсем рядом, и теперь, когда до отъезда оставалось всего несколько минут, оказалось, что говорить им совершенно не о чем. Все важное вроде бы уже было сказано, Коля поправлялся, отец собирался приехать следом, дома ждала мама, и все-таки Вася никак не мог заставить себя взяться за поручень и подняться в вагон.

— Маму слушай, — наконец сказал отец. — И постарайся хотя бы неделю никуда не влипнуть.

Вася усмехнулся, собираясь ответить, но отец неожиданно шагнул к нему и крепко обнял, так что на несколько секунд Вася уткнулся лицом в его гимнастерку и почувствовал знакомый запах табака, пота и мыла. Раньше отец почти никогда его так не обнимал, тем более при посторонних, и Вася немного растерялся, а когда тот отстранился, взял его за плечи и вдруг поцеловал сначала в одну щеку, потом в другую, растерялся уже окончательно.

— Пап...

— Погоди.

Отец расстегнул ремешок часов на левом запястье, снял их и несколько секунд зачем-то смотрел на циферблат, прежде чем протянуть Васе.

— Держи. С днем рождения.

Вася не сразу взял часы. Он прекрасно их знал, еще в Москве сотни раз видел на отцовской руке, потом смотрел на них в поезде, в Озерске и все эти недели в лесу, когда отец определял, сколько они идут, сколько можно отдыхать или сколько осталось до рассвета, и теперь почему-то казалось странным, что эта привычная вещь вдруг должна стать его.

— А ты?

— Обойдусь. Потом другие куплю.

Вася осторожно взял часы и надел на руку. Ремешок оказался велик, пришлось затянуть его почти до конца, но и тогда часы свободно болтались на запястье.

— Спасибо, пап.

Отец только кивнул, снова на мгновение притянул его к себе, а потом первым отступил на шаг.

— Все. Иди.

Вася поднялся на одну ступеньку, потом на вторую и уже оттуда снова оглянулся. Отец стоял там же, Петро чуть позади него, и вдруг Васе страшно захотелось спуститься обратно, сказать, что никуда он один не поедет и лучше дождется Колю вместе с ним, но где-то впереди резко свистнул паровоз, по платформе закричали, чтобы заканчивающие посадку поторапливались, и из вагона показался Артем.

— Вася. Пора.

Он сказал только это и отошел, а Вася наконец поднялся в вагон, сразу пробрался к открытому окну и снова нашел отца глазами.

Состав тронулся не сразу, несколько раз дернулся, замер, снова потянулся вперед, и только потом колеса начали медленно перестукивать на стыках, а платформа поплыла назад. Отец пошел рядом с вагоном, пока скорость позволяла, что-то сказал, но Вася из-за грохота колес не расслышал ни слова и только помахал ему рукой. Отец тоже поднял ладонь, прошел еще несколько шагов и наконец остановился, а Вася продолжал смотреть на него, высунувшись в окно, пока знакомая фигура понемногу уменьшалась, терялась среди других людей, столбов и клубов паровозного дыма.

Глава 29

Первые сутки дороги в Москву Вася почти не запомнил, настолько они оказались скучными и ничем не примечательными после всего, что случилось за последние недели. Ехали они с Артемом в обычном пассажирском вагоне, в купе вместе с двумя военными, которые, похоже, были давно знакомы и почти всю дорогу резались в дурака, тихо переговариваясь между собой, лишь изредка прерывая игру, чтобы выглянуть в окно или обменяться парой слов о какой-нибудь станции. Через какое-то время они предложили присоединиться и Артему, а тот даже не посмотрел на карты.

— Нет, спасибо. Мы пас.

Вася уже хотел сказать, что лично его вообще-то никто не спрашивал, но Зубов устроился у окна, прикрыл глаза и велел ему тоже поспать, пока есть возможность, так что спорить оказалось бессмысленно. Через несколько минут попутчики снова принялись негромко шлепать картами по столу и выяснять, кто кому что подкинул, а Вася забрался на верхнюю полку и довольно скоро перестал их слышать. Спал он почти весь вечер и всю ночь, просыпаясь только тогда, когда поезд резко тормозил, подолгу стоял на какой-нибудь станции или в вагоне начинали громко разговаривать. Один раз уже ночью Вася открыл глаза и некоторое время не мог понять, где находится, потому что за окном была темнота, вагон мерно покачивало, где-то рядом храпели, а с нижней полки доносился тихий голос Артема, о чем-то разговаривавшего с одним из военных, и только нащупав на запястье отцовские часы, Вася окончательно проснулся и вспомнил Гомель, вокзал и удаляющуюся среди дыма фигуру отца.

На следующее утро Артем где-то раздобыл кипяток, они поели хлеба с тушенкой, той самой, что он прихватил перед дорогой, а потом некоторое время просто смотрели в окно на проплывавшие мимо поля, перелески и деревни. Война чувствовалась даже здесь, хотя фронт остался далеко позади. На станциях стояли эшелоны с красноармейцами и техникой, навстречу проходили составы с ранеными, несколько раз Вася видел платформы с орудиями и укрытыми брезентом танками, а возле небольших полустанков толпились женщины с детьми, чемоданами и узлами, часами ожидавшие возможности куда-нибудь уехать.

После обеда Артем уснул, устроившись на нижней полке и натянув пилотку почти на глаза, оба их попутчика тоже куда-то ушли, и некоторое время Вася терпеливо сидел у окна, разглядывая все те же поля, деревья и небольшие станции, пока это занятие окончательно ему не надоело. Поезд шел медленно, часто останавливался, иногда минут по двадцать стоял посреди леса или чистого поля, пропуская встречные составы, и Васе уже начинало казаться, что они едут второй день, а Москва вообще не становится ближе.

В конце концов Вася тихо спустился с полки, стараясь не разбудить Артема, вышел в коридор и пошел вдоль вагона. В нескольких купе двери были открыты, где-то спали, где-то разговаривали, возле окна молодой лейтенант с перебинтованной рукой играл с соседом в шахматы, расставленные на маленьком дорожном столике, а чуть дальше две женщины делили между собой яблоко, аккуратно разрезая его ножом на одинаковые дольки.

Вася дошел почти до самого конца вагона и уже собирался поворачивать обратно, когда из последнего купе донесся чей-то голос, показавшийся настолько знакомым, что он невольно остановился. Несколько секунд Вася стоял посреди коридора, пытаясь вспомнить, где мог его слышать, потом решил, что просто показалось, потому что встретить здесь, в поезде, который второй день увозил их все дальше от Гомеля, кого-нибудь знакомого было почти невозможно, но человек в купе заговорил снова, и теперь сомнений уже не осталось.

Вася сделал несколько шагов, заглянул в открытую дверь и замер. У окна на нижней полке сидел Бронштейн, тот самый директор школы из Озерска, с которым они расстались возле какого-то неизвестного хутора и которого Вася после всего случившегося никак не ожидал увидеть здесь, среди совершенно чужих людей, едущих куда-то в сторону Москвы.

Бронштейн заметил его почти одновременно, и на несколько мгновений с его лицом произошло что-то странное. Он перестал говорить, глаза широко раскрылись, а сам директор так и застыл, глядя на Васю, словно никак не мог поверить, что перед ним действительно стоит тот самый мальчишка, которого он знал еще по Озерску. Потом выражение исчезло, Бронштейн вскочил с полки и уже через секунду оказался рядом.

— Вася? Господи, Вася! Ты-то откуда здесь взялся?

Вася и сам еще не успел прийти в себя от этой совершенно невозможной встречи, поэтому ответил не сразу.

— Из Гомеля еду.

— Из Гомеля? — Бронштейн отстранился и несколько секунд внимательно его разглядывал, словно хотел окончательно убедиться, что перед ним действительно Вася. — Один? С папой?

— Папа в Гомеле остался. С Колей.

Улыбка на лице директора на мгновение исчезла, настолько быстро, что Вася даже не был уверен, действительно ли это заметил.

— С каким Колей?

— С братом моим. Его ранили, когда мы из окружения выходили.

— А-а... Конечно. Коля, — Бронштейн снова улыбнулся, хотя теперь улыбка почему-то показалась Васе немного другой. — Пойдем отсюда, тут шумно.

Он взял Васю за руку, вывел из купе и повел дальше по коридору, к тамбуру, причем шел так быстро, что Васе приходилось почти бежать следом. Только там, где грохот колес стал еще сильнее, а через небольшие окна в дверях сплошной зеленой стеной проносился лес, Бронштейн остановился и снова повернулся к нему.

— Слава богу, что хоть вы выбрались. А остальные?

Вася вздохнул:

— Кравчук погиб, Мусин тоже. Степана во время прорыва потеряли, но папа говорит, пока рано думать плохое, может, еще вышел в другом месте.

— Господи... — Бронштейн покачал головой, но почти сразу снова положил Васе руку на плечо. — Главное, ты живой. Один из всей нашей компании здесь едешь?

Вася уже открыл рот, собираясь рассказать про Артема, который сейчас спокойно спал всего через несколько купе, но в этот момент поезд неожиданно дернулся так сильно, что он едва удержался на ногах. Почти сразу где-то впереди протяжно засвистели, из соседнего вагона донеслись торопливые голоса, а затем кто-то во весь голос закричал:

— Воздух!

Все произошло почти одновременно. Поезд резко дернулся и начал тормозить, колеса с оглушительным визгом пошли по рельсам, в коридоре сразу послышались крики и топот бегущих людей, а где-то впереди один за другим грохнули четыре тяжелых взрыва, от которых задрожали стекла и весь вагон словно качнуло в сторону. Вася машинально ухватился за поручень, а когда снова посмотрел на Бронштейна, увидел, что тот уже повернулся к наружной двери и откуда-то в его руке появился небольшой черный пистолет, короткий, плоский, почти целиком помещавшийся в ладони.

— Что это у вас? — растерянно спросил Вася.

Бронштейн обернулся, и вот теперь Вася окончательно понял, что с ним что-то не так. Исчезла улыбка, пропало только что бывшее на лице радостное удивление от встречи, и несколько мгновений директор молча смотрел на него совершенно незнакомыми холодными глазами.

— Не повезло тебе, мальчик, — произнес он и дернул наружную дверь.

В тамбур сразу ворвались горячий воздух, дым и такой грохот, что Вася невольно отшатнулся. Поезд еще двигался, но уже совсем медленно, вдоль насыпи из остановившихся впереди вагонов один за другим выпрыгивали люди, кто-то сразу бежал к лесу, пригибаясь и оглядываясь на небо, где над деревьями с тяжелым ревом разворачивались самолеты. Бронштейн свободной рукой схватил Васю за плечо и потянул к открытой двери, причем именно это движение напугало его гораздо сильнее пистолета.

Вася рванулся назад, вывернулся так резко, что ударился плечом о стенку тамбура, но удержался на ногах и, не успев даже подумать, что делает, сам бросился к открытой двери. Поезд к этому времени почти остановился, и Вася прыгнул вслед за уже выскочившими людьми, тяжело приземлился на насыпь, едва не покатился вниз, каким-то чудом удержался и сразу побежал.

Сначала он бежал вдоль вагонов вместе со всеми, потом кто-то впереди свернул с насыпи, остальные хлынули следом, и через несколько секунд Вася уже несся к видневшемуся совсем рядом лесу. Над головой ревели самолеты, за спиной кричали люди, где-то возле паровоза снова тяжело ухнуло, а потом первые ветки хлестнули его по лицу, под ногами появились корни и прошлогодняя листва, и вдруг с почти обидной ясностью Вася понял, что ничего не закончилось. Еще вчера ему казалось, что лес, бегство, выстрелы и постоянный страх навсегда остались где-то позади, а теперь все это словно только ненадолго отпустило его и снова вернулось.

Вася не оглядывался, хотя почти сразу услышал за спиной треск веток и тяжелые шаги и понял, что Бронштейн не отстал и бежит следом. От этого стало еще страшнее, Вася прибавил ходу, пригнулся под низкой веткой, перескочил через поваленный ствол, сделал еще несколько шагов, но тут носок ботинка зацепился за толстый корень, и земля словно сама бросилась ему навстречу. Он больно ударился коленом, выставил вперед руки, ободрал ладони и сразу попытался подняться, однако не успел.

Бронштейн уже стоял рядом, тяжело дыша после бега и глядя на него сверху вниз. Очки он где-то потерял, седые волосы растрепались и прилипли ко вспотевшему лбу, лицо покраснело, отчего директор школы сейчас совсем не походил на того аккуратного пожилого человека, которого Вася привык видеть в Озерске, только небольшой черный пистолет по-прежнему оставался в его правой руке.

— Ну что, щенок, добегался?

Вася оттолкнулся ладонями от земли и попятился назад, все еще надеясь каким-нибудь образом подняться и снова броситься бежать, но Бронштейн шагнул следом и поднял пистолет.

— Что вы делаете?

— Вот ты чего в болотах-то не сдох? — Бронштейн тяжело выдохнул и криво усмехнулся. — Столько хлопот из-за одного мальчишки.

Вася продолжал пятиться, отталкиваясь ладонями от земли и не сводя глаз с маленького черного пистолета, пока спина неожиданно не уперлась в толстый ствол дерева. Дальше отступать было некуда. Бронштейн остановился в нескольких шагах, тяжело перевел дыхание и медленно поднял руку.

— Эх, Вася, — произнес он почти с сожалением. — Как же тебе ужасно не повезло.

Черное отверстие ствола смотрело прямо Васе в грудь, и он почему-то не мог отвести от него глаз, хотя прекрасно понимал, что сейчас произойдет. Бронштейн поднял руку чуть выше, прицеливаясь, но выстрелить не успел.

В этот момент сбоку затрещали ветки, и прежде чем Бронштейн успел обернуться, из кустов выскочил человек, с разбега врезался в него и сбил с ног. Оба покатились по земле, рука с пистолетом резко дернулась вверх, почти сразу сухо хлопнул выстрел, и только тогда Вася узнал Артема.

Зубов не сказал ни слова, обеими руками вцепился Бронштейну в кисть с пистолетом и попытался отвернуть ее в сторону, но тот оказался неожиданно сильным, ударил Артема коленом, вывернулся, снова потянул оружие к нему, и несколько секунд они молча катались по земле, ломая траву и цепляясь друг за друга. Потом рука с пистолетом оказалась между ними, еще раз коротко хлопнул выстрел, и оба вдруг замерли.

Бронштейн вдруг обмяк и всей тяжестью навалился на Артема. Тот еще несколько секунд продолжал сжимать его руку, словно не сразу понял, что сопротивления больше нет, потом резко оттолкнул от себя, выдернул пистолет и, тяжело дыша, поднялся на одно колено. Быстро посмотрел на неподвижно лежавшего Бронштейна, затем перевел взгляд на Васю.

— Цел?

Вася только кивнул, все еще сидя возле дерева и не в силах выговорить ни слова, но Артем уже начал подниматься, когда справа неожиданно хлопнул еще один выстрел. Пуля ударила в ствол дерева совсем рядом с его головой, кора брызнула мелкими щепками, и Зубов мгновенно пригнулся, одновременно разворачиваясь на звук, вскинул пистолет и дважды выстрелил в сторону кустов.

Оттуда почти сразу донесся короткий женский крик.

— Лежать! — бросил Артем, даже не оборачиваясь на Васю, и, пригнувшись, быстро исчез между деревьями.

Несколько секунд ничего не происходило, потом дальше в лесу снова загрохотали выстрелы, сначала один, следом второй, а затем сразу несколько почти без промежутка. Вася невольно вжался спиной в дерево, пытаясь по звукам понять, что там происходит, но после последнего выстрела все неожиданно стихло, только далеко возле железной дороги по-прежнему слышались крики и глухой гул самолетов.

А потом откуда-то из-за деревьев донесся женский голос, злой, сорванный и полный такой ненависти, что Вася невольно прислушался, пытаясь разобрать слова, но не понял ни одного и только через несколько секунд сообразил, почему речь кажется ему совершенно непонятной, женщина кричала по-немецки.

Вася несколько секунд продолжал сидеть возле дерева, помня приказ Артема не двигаться с места, но любопытство оказалось сильнее, и в конце концов он осторожно поднялся и пошел туда, откуда только что доносились выстрелы и женский крик. Пройдя между деревьями совсем немного, он первым увидел Артема, стоявшего на одном колене возле лежавшей на земле девушки и крепко заломившего ей обе руки за спину. Та пыталась вырваться, зло шипела от боли и продолжала ругаться по-немецки, а на светлом платье чуть выше колена быстро расползалось большое темное пятно.

Наверное, услышав шаги, девушка повернула голову, и Вася остановился так резко, словно снова наткнулся на тот самый корень. Несколько мгновений он просто смотрел на знакомое лицо, совершенно не понимая, каким образом оно могло оказаться здесь, в нескольких шагах от мертвого Бронштейна, а потом наконец выдохнул

— Катя?

Она тоже узнала его и на мгновение замерла, перестав вырываться, но почти сразу лицо исказилось от злости.

— Гаденыш... Это все из-за тебя...

Договорить она не успела. Артем молча дернул заломленные за спину руки выше, и Катя вскрикнула, попыталась перевернуться, но он прижал ее коленом к земле и повторил уже гораздо спокойнее:

— Кто вы?

— Да пошел ты...

Артем еще сильнее завернул ей руки, отчего Катя снова вскрикнула и уткнулась щекой в траву, тяжело и часто дыша.

— Кто вы? — повторил он.

— Руки отпусти, сволочь...

Зубов ничего не ответил, только посмотрел на темное пятно, расползавшееся по платью выше колена, затем перевел взгляд на зажатый в руке пистолет Бронштейна и медленно опустил ствол к ране. Катя поняла, что он собирается сделать, дернулась всем телом, но Артем удержал ее и надавил дулом прямо туда, где ткань уже насквозь пропиталась кровью. Катя закричала так, что Вася невольно отступил на шаг.

Артем вытащил пистолет, не торопясь вытер испачканный кровью ствол о ее же платье и продолжил все тем же спокойным, почти безразличным голосом, от которого Васе почему-то стало не по себе еще сильнее, чем от Катиного крика.

— Думаешь, мы тебе легкую смерть устроим? Нет. Сейчас выстрелю в живот и оставлю здесь. До железной дороги метров пятьсот, может, доползешь, если повезет, а может, так и сдохнешь тут в собственном дерьме.

Катя перестала вырываться и несколько секунд молча смотрела на него через плечо, тяжело дыша и словно пытаясь понять, действительно ли он способен сделать то, что только что пообещал. Потом дернула уголком рта и тихо выдохнула:

— Сволочь. Чего ты хочешь?

— Кто вы? — в третий раз повторил Артем.

Катя снова замолчала, на этот раз надолго, потом закрыла глаза, несколько раз тяжело вдохнула и вдруг посмотрела на Васю.

— Ладно. Все равно Вальтер мертв.

Вася не сразу понял, о ком она говорит.

— Кто?

Катя мотнула головой в ту сторону, где остался лежать Бронштейн.

— Вон тот кусок дерьма.

Теперь она говорила устало, уже без прежней злости, словно вместе с сопротивлением вдруг исчезла и необходимость дальше что-то изображать.

— Нас перебросили через границу ночью двадцать первого. Группой командовал майор, он изображал Борисова, второго секретаря, я была его дочерью, Герхард моим мужем, а Вальтер должен был изображать старого друга Борисова.

— Бронштейн? — не удержался Вася.

Катя усмехнулась:

— Он эту фамилию ненавидел. Все ругался, что майор специально придумал ему еврейское имя, видимо, у них еще раньше какой-то конфликт был. Майор вообще любил его этим поддевать.

Вася смотрел на нее и чувствовал, как внутри становится холодно, хотя в лесу стояла такая жара, что рубаха давно прилипла к спине. Получалось, что все те люди, с которыми они столько дней шли вместе, которых считали своими и за которых переживали, на самом деле были врагами.

— А Володя? — наконец спросил он. — Он что, тоже немцем был?

Катя посмотрела на него и издевательски усмехнулась.

— Чистейший ариец, Васенька. Герхардом его звали.

Она произнесла это почти равнодушно, словно речь шла не о человеке, которого Вася видел живым, с которым столько дней шел по лесу, а потом помогал хоронить, а о какой-то давно законченной и уже совершенно неважной истории.

— Майор раньше служил в русской армии, поэтому по-русски говорил лучше всех нас и ваши порядки знал. Без него нам было бы гораздо тяжелее. Говорили, их с Вальтером еще сам барон фон Веер когда-то обучал.

— Борисова кто убил? — перебил ее Артем.

Катя поморщилась и на несколько секунд уткнулась щекой в траву.

— Герхард, наверное. Я не видела.

— Почему? — Артем наклонился над ней, держа отнятый у Бронштейна пистолет возле самого виска.

Катя покосилась на оружие, но на этот раз испуганной не выглядела, только невесело усмехнулась.

— Меня ревновал. Идиот. Решил, что у меня с майором что-то есть. Они еще до войны из-за этого сцепились, потом несколько раз ругались уже здесь, а однажды утром вашего Борисова нашли с ножом в груди. Я самого убийства не видела, но больше некому было. Вальтер, видать, знал наверняка, потом рассказывал, что пытался этого дурака Герхарда образумить, только они, похоже, тоже между собой не сошлись. Вот он его при первой же возможности и шлепнул.

Вася вспомнил то утро, неподвижно лежавшего возле дерева Борисова и плачущую, перепуганную Катю, потом выстрел в лесу сразу после встречи с немцами и Володю, которому пуля вошла в спину. Вспомнилась и ночь перед этим, когда он случайно увидел в темноте силуэт Володи, о чем-то спорившего с человеком, которого за деревьями почти не было видно, а главное, тихие разговоры отца с Артемом и их подозрения, которые тогда казались Васе совершенно непонятными, и вдруг все эти события, прежде никак не связанные между собой, начали складываться в одну понятную картину.

— А потом вы от нас ушли, — словно продолжая его мысли, произнес Артем.

— Пришлось, — Катя чуть повернула голову. — Вальтер сказал, что вы начали что-то подозревать, особенно отец его и ты. Еще немного, и стали бы задавать вопросы, на которые нам совсем не хотелось отвечать. Поэтому он решил, что дальше безопаснее идти отдельно.

— А Петя? — вдруг спросил Вася.

Катя нахмурилась, словно не сразу поняла, о ком он говорит.

— Кто?

— Петя. Ребенок, который с вами был.

Несколько секунд она смотрела на Васю, потом наконец вспомнила.

— А... мальчик.

От этого равнодушного «мальчик» Васе почему-то стало особенно мерзко. Он вспомнил Петьку, лежавшего на лавке с закрытыми глазами, Бронштейна, который тогда так уверенно объяснял, что ребенок заболел и дальше идти не сможет, и только теперь понял, что никакой случайной болезни, скорее всего, вообще не было.

— Так он не болел?

— Болел. Пришлось его немного в болоте искупать, — Катя заметила выражение лица Артема и поспешно добавила. — Это все Вальтер придумал. Сказал, что нужно как-то от вас отделаться и не вызвать подозрений. Малыш-то мне почти как родной стал...

— А сам мальчик где?

Катя на этот раз ответила не сразу, отвела глаза и несколько секунд молчала, словно именно этот вопрос оказался ей неприятен.

— Там и оставили. На хуторе.

— Вася, сними с Вальтера ремень и принеси сюда, — Артем дождался, пока тот встанет, и снова посмотрел на Катю. — Откуда вы его вообще взяли?

— Из приюта. То ли варшавского, то ли краковского, уже не помню. Для легенды нужен был ребенок, вот и подобрали подходящего.

Вася вернулся к Бронштейну, стараясь не смотреть ему в лицо, расстегнул ремень и вытянул его из брюк. Трогать мертвого было неприятно, особенно теперь, когда Вася уже знал, что никакого Бронштейна на самом деле никогда не существовало, но Артем велел, значит, зачем-то это было нужно. Когда он вернулся, Зубов уже отпустил Катю и теперь стоял в нескольких шагах, держа ее на прицеле.

— На, держи, — он протянул Васе пистолет. — Если дернется, стреляй.

Вася взял оружие обеими руками и навел на Катю, а Артем тем временем быстро стянул ей руки за спиной принесенным ремнем, затянув его так туго, что она зашипела от боли, затем достал перочинный нож, срезал длинную полосу с подола ее платья и принялся перевязывать раненую ногу. Катя несколько раз дернулась и выругалась сквозь зубы, но он не обращал внимания, пока наконец не затянул самодельную повязку и не поднялся.

— Так пока походишь.

Вася все это время не сводил с Кати глаз, и вопрос, который мучил его с того самого момента, когда она сказала про приют, все-таки оказался сильнее всего остального.

— Что вы сделали с Петей?

Катя поморщилась от боли, но все-таки попыталась улыбнуться, на мгновение показав ровные белые зубы.

— Да жив он, Васенька, жив. По крайней мере, был жив, когда мы уходили. Жалко мальчишку, конечно, мы же не звери какие-нибудь. На хуторе ему всяко лучше, там люди, накормят, присмотрят, а с нами дальше тащить его было нельзя.

Артем тем временем подобрал возле дерева Катин пистолет, потом забрал второй у Васи, несколько секунд повертел оба в руках и, разглядев один из них, удивленно поднял брови.

— ППК? Неплохо живете, — он посмотрел на Катю. — Только рискованно. Первый же нормальный обыск, и сразу вопрос, откуда у уважаемого товарища и его дочери немецкий «Вальтер».

Катя устало усмехнулась.

— Все вы умны задним числом. А до этого столько дней рядом ходили и ничего не замечали, — язвительно заметила она, но потом словно опомнилась, посмотрела на окровавленную ногу и уже совсем другим, почти умоляющим голосом добавила. — Мне врач нужен. Я там все расскажу.

Артем убрал пистолеты и присел перед ней на корточки.

— Врач будет. А пока мне расскажешь. Что дальше?

Катя связанными руками попыталась убрать упавшую на лицо прядь волос, не смогла и раздраженно мотнула головой.

— Да все как обычно. Вышли к своим, получили новые документы и новую легенду. Потом нас перебросили ближе к фронту, там и примкнули к выходившим из окружения. Кто станет проверять старика с дочерью, когда вокруг тысячи таких?

— Куда ехали?

Катя снова замолчала, и Артем несколько секунд внимательно смотрел на нее, словно ответ ему уже был не особенно нужен.

— В Москву?

Она ничего не сказала, только отвела глаза, но этого, видимо, оказалось достаточно. Артем едва заметно усмехнулся и поднялся.

— Значит, в Москву.

В этот момент где-то между деревьями послышались голоса, сначала далеко, потом совсем рядом, затрещали ветки, и кто-то несколько раз громко позвал. Артем повернулся на звук и крикнул в ответ

— Здесь!

Через несколько секунд из-за деревьев показались трое красноармейцев и командир с расстегнутым воротом гимнастерки, все запыхавшиеся, видимо, тоже бежали от поезда. Подойдя ближе, они сначала увидели сидевшую на земле Катю со связанными за спиной руками, потом лежавшего чуть дальше Бронштейна, и один из бойцов сразу снял с плеча винтовку.

— Что здесь произошло?

— Немецкая агентура, — коротко ответил Артем. — Тот пытался убить мальчика, эта стреляла в меня. Оба вооружены, пистолеты немецкие.

Командир быстро посмотрел сначала на Васю, потом на Катю и задержал взгляд на ее перевязанной ноге.

— Уверен?

Артем ничего не ответил, полез в карман гимнастерки, достал сложенную в несколько раз бумагу и протянул ему. Командир развернул ее, внимательно прочитал, потом еще раз посмотрел на Артема, сложил бумагу и вернул обратно.

— Уверен, — только после этого ответил Зубов. — Ее нужно доставить в ближайший крупный населенный пункт и передать кому следует. С охраной поможете.

Командир вытер ладонью вспотевший лоб, надел фуражку, потом посмотрел на сидевшую на земле Катю и добавил:

— Тут километрах в двадцати город. Как с эшелоном разберутся, туда вас и доставим. Там разберутся.

На том и порешили. Командир кивнул одному из красноармейцев на Катю, второму велел посмотреть убитого, после чего девушку без особых церемоний подняли с земли. Она сразу вскрикнула, попыталась опереться на раненую ногу и едва не упала, так что двое бойцов подхватили ее под руки и повели обратно к железной дороге, причем Катя всю дорогу морщилась, ругалась сквозь зубы, но больше ничего рассказывать уже не пыталась.

Эшелон задержали почти до вечера. Несколько передних вагонов оказались повреждены, возле путей работали железнодорожники, куда-то переносили раненых, вдоль состава ходили командиры, выясняя, сколько погибших и кто отстал во время налета, а Артем вскоре куда-то ушел вместе с тем самым командиром и несколько часов вообще не появлялся. Вася все это время просидел возле вагона, наблюдая за происходящим, и только когда солнце уже начало опускаться к лесу, Зубов наконец вернулся, усталый, хмурый и чем-то явно недовольный, молча забрался в вагон, сел напротив Васи и некоторое время ничего не говорил.

— Мы скоро поедем? — спросил Вася.

— Думаю, не раньше завтрашнего утра, — ответил Артем.

Так и получилось. Когда эшелон наконец снова тронулся, за окнами уже начинало светлеть, а до города, о котором говорил командир, оказалось действительно недалеко, километров двадцать, не больше. Там им пришлось сойти, Катю сразу куда-то увели под охраной, Артем тоже почти сразу исчез вместе с несколькими командирами, а Васю определили в небольшую казарму НКВД и велели ждать. На этот раз он уже даже не возмущался, только спросил, надолго ли, но никто толком ответить не смог.

Ждать пришлось два дня, которые прошли настолько спокойно, что после всего случившегося казались почти ненастоящими. Васю три раза в день кормили, спать разрешили на свободной койке, а когда один из командиров заметил, что мальчишка от скуки уже второй час разглядывает старую газету, принес ему совсем новую книжку Гайдара про Тимура и его команду. Вася прочитал ее почти целиком за один день, потом начал сначала и неожиданно поймал себя на том, что больше всего ему нравится просто лежать на кровати, переворачивать страницы и знать, что хотя бы ближайшие несколько часов никуда бежать не придется.

На третий день Артем появился в казарме так неожиданно, словно никуда и не исчезал, коротко велел Васе собираться и сообщил, что они едут дальше. Уже через два часа Вася снова сидел в вагоне, а за окном один за другим уходили назад телеграфные столбы, станции, поля и небольшие деревни, только теперь поезд действительно вез их в Москву, и больше по дороге ничего необычного не случилось.

Вася снова много спал, доедал оставшийся хлеб, подолгу смотрел в окно, иногда разговаривал с Артемом, хотя чаще они оба молчали, каждый думая о чем-то своем. О том, что произошло в лесу, они больше не говорили, и только один раз Вася все-таки задал вопрос, который не давал ему покоя.

— А Михайлов? Замполит. Его ведь тоже могли они убить?

Артем не ответил сразу, несколько секунд смотрел в окно, потом покачал головой.

— Нет. Михайлов сам.

— Откуда ты знаешь?

— Видел.

Вася хотел спросить еще что-то, но по лицу Артема понял, что не стоит. А поезд вез их вперед, и с каждым часом Москва становилась все ближе, на станциях начали попадаться знакомые названия, вокруг становилось больше поездов и людей, а однажды утром Вася увидел за окном первые столбы с протянутыми над путями электрическими проводами и почему-то именно тогда окончательно поверил, что дом теперь действительно совсем рядом.

На одной из последних станций перед Москвой поезд остановился надолго, и Вася уже привычно устроился у окна, собираясь просто смотреть на людей на платформе, когда заметил висевший на столбе репродуктор, возле которого постепенно собиралась небольшая толпа. Через несколько минут тот захрипел, что-то щелкнуло, а потом над станцией раздался знакомый голос Левитана, и люди вокруг почти сразу притихли.

Передавали очередную сводку Совинформбюро. Вася сначала слушал вполуха, глядя на проходивших мимо вагона красноармейцев и женщин с корзинами, но вдруг услышал слово «Гомель» и сразу повернул голову к репродуктору. Голос Левитана все так же спокойно и размеренно сообщал о тяжелых боях на Гомельском направлении, немецких атаках, отходах и контратаках, называл какие-то части и населенные пункты, которые для большинства стоявших на платформе людей наверняка оставались просто названиями на далекой карте.

Но только не для Васи. Где-то там оставались отец и Коля, тот самый госпиталь в бывшей школе, улицы, по которым они совсем недавно ходили вместе, столовая, где смеялись над отцовской голозадой атакой, и вокзал, на котором отец снял с руки часы и подарил их ему на день рождения. Вася машинально посмотрел на запястье, стрелки показывали без нескольких минут полдень, и в этот момент вагон слегка дернулся.

Поезд медленно тронулся, платформа поплыла назад, а голос Левитана еще некоторое время догонял их, становясь все тише и неразборчивее, пока окончательно не растворился в перестуке колес. Вася продолжал смотреть назад даже тогда, когда станция уже скрылась за поворотом, а потом отвернулся к окну, и вскоре впереди начали появляться первые московские окраины, вместе с которыми заканчивались последние в Васиной жизни летние каникулы, потому что у взрослых каникул не бывает.

КОНЕЦ